Рейчел Джойс

Операция «Перфект»

Моей матери и моему сыну Джо

Джеймс Джеймс

Моррисон Моррисон

Уэтерби Джордж Дьюпри

Очень заботился

О своей матери,

Хоть и стукнуло ему только три.

Джеймс Джеймс

Сказал своей матери:

«Не ходи ты к реке,

Что течет вдалеке,

Чтобы не утонуть одной.

Лучше ты возьми меня,

И тогда средь бела дня

Мы утонем вместе с тобой».

А.-А. Милн. Непослушание.

Боги всегда рядом, зови их – не зови.

Джеймс Хилман

Rachel Joyce

PERFECT

Copyright © Rachel Joyce, 2013.

This edition published by arrangement with Conville & Walsh Ltd. and Synopsis Literary Agency

© Тогоева И., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Дополнительные секунды

В 1972 году к суткам были прибавлены две секунды. Британия согласилась присоединиться к Общему Рынку, и лозунг «Попрошайничай, кради или бери в долг», взятый на вооружение группой «New Seekers», стал визитной карточкой Евровидения. Две же секунды прибавили, потому что год был високосный, и точное время как бы перестало совпадать с периодом обращения Земли вокруг Солнца. «New Seekers» не выиграли на песенном конкурсе Евровидения, но это не имело никакого отношения ни к периоду обращения Земли, ни к двум добавленным секундам.

А вот Байрона Хеммингса эти изменения во времени привели в ужас. В свои одиннадцать лет он обладал весьма развитым воображением и ночью лежал без сна, представляя себе, как все это произойдет. Сердечко его трепетало, как пойманная птица, а глаза неотрывно следили за стрелками часов, пытаясь засечь решающее мгновение.

– Когда же, наконец, это сделают? – спросил он у матери.

Мать стояла у нового кухонного стола и крошила яблоко, разрезав его на четвертушки. Лучи утреннего солнца, проникнув сквозь стеклянную дверь, лежали на полу ровными квадратами, в которых так приятно было стоять.

– Наверно, как-нибудь ночью, когда мы все спать будем, – предположила она.

– Когда все будут спать?! – Значит, дела обстоят еще хуже, чем он думал.

– А может, наоборот, когда все будут бодрствовать.

Байрону показалось, что мать не очень-то представляет себе важность этого события.

– Две секунды – это такая малость, – улыбнулась она. – Сядь, пожалуйста, и выпей «Санквик». – Ее ясные глаза так и сияли, на ней была тщательно отглаженная юбка, волосы только что вымыты и уложены феном.

О двух дополнительных секундах Байрон узнал от своего друга, Джеймса Лоу. Джеймс был самым умным мальчиком среди знакомых Байрона и каждый день читал газету «Таймс». Он назвал прибавку двух секунд событием «ужасно волнительным». Сперва люди высадились на Луне. Теперь они собираются изменить время. Но откуда возьмутся и как смогут существовать эти две секунды там, где их никогда не было? Как можно ко Времени прибавить что-то совершенно лишнее? Ведь это явно небезопасно. Байрон так и сказал, но Джеймс тут же с улыбкой возразил: «В том-то и заключается прогресс!»

Байрон написал четыре письма: одно члену парламента от их округа, второе в NASA, третье издателям книги рекордов Гиннесса и последнее мистеру Рою Каслу, возглавлявшему BBC. Он попросил мать поскорее отправить все четыре письма, сказав, что это очень важно.

Вскоре он получил фотографию с подписью Роя Касла и иллюстрированную брошюру о полете «Аполлона-15» и его «прилунении», но о двух дополнительных секундах в письме не говорилось ни слова.

Но всего через несколько месяцев все у них в доме переменилось. Все часы теперь показывали разное время, а ведь раньше мать Байрона всегда тщательно за ними следила и не забывала завести. Дети ложились спать, когда чувствовали себя усталыми, и ели, когда испытывали голод, и порой дни, похожие друг на друга, как близнецы, тянулись бесконечно долго. Так что если в течение этих двух, прибавленных к году, секунд случилось столько всяких ошибок – причем столь катастрофичных, что, как казалось Байрону, если эти две секунды убрать, никаких ошибок могло бы не быть вовсе, – то разве решение о двух дополнительных секундах не было ошибочным? Или даже преступным?

– Ты тут ни при чем, – говорил Байрон матери. К концу лета ее часто можно было застать на дальнем конце луга у пруда. В те дни завтрак для нее готовил сам Байрон – чаще всего это был просто завернутый в фольгу треугольный сэндвич: два ломтика хлеба и между ними кусочек сыра. А мать сидела в кресле, позванивая льдом в бокале с водой, и бездумно пересыпала в пальцах семена какой-то травы. Вдали сверкала пустошь, окутанная вуалью светящегося тумана, прозрачного, как лимонный шербет, луг был усыпан цветами. – Мам, ты меня слышишь? – Этот вопрос Байрон повторял постоянно, потому что мать явно забывала, что рядом с ней кто-то есть. – Все это случилось из-за двух добавленных секунд. Это же просто несчастный случай! Чистая случайность!

И мать, чуть приподняв подбородок, улыбалась ему и говорила:

– Ты хороший мальчик. Спасибо тебе.

Вся эта история, собственно, и произошла из-за какого-то крошечного сдвига во времени. Но эхо этого сдвига ощущалось потом долгие годы. Из двоих юных друзей, Байрона и Джеймса, лишь один сумел не сбиться с курса. И порой Байрон, глядя в темное небо над пустошью, где так явственно пульсировали звезды, что даже сама тьма казалась живой, с болью думал: как хорошо было бы снова убрать эти две лишние секунды! Он думал о том, что Время свято и неприкосновенно и эту святую неприкосновенность следует соблюдать.

Лучше бы Джеймс ничего ему не рассказывал!

Часть первая

Внутри

Глава 1

Нечто ужасное

Джеймс Лоу и Байрон Хеммингс учились в школе «Уинстон Хаус», потому что она была частной. Рядом – и гораздо ближе – была еще одна начальная школа, но она не была частной, она была для всех, и туда ходили дети из микрорайона Дигби-роуд, застроенного муниципальными домами. И эти дети, проезжая на школьном автобусе мимо учеников «Уинстон Хаус», швыряли в них апельсиновыми корками и окурками. Ученики «Уинстон Хаус» на автобусе не ездили. Родители, в основном матери, привозили их в школу на собственных автомобилях, к тому же ехать до школы им всем приходилось довольно далеко.

Будущее учеников школы «Уинстон Хаус» было тоже расписано, как по нотам. В жизни каждого из них были заранее известны и начало, и середина, и конец. На следующий год им предстояло сдавать общий вступительный экзамен[1]. Самые умные завоюют право на стипендию и в свои тринадцать лет будут жить на полном пансионе. У них будет идеально правильное произношение, они будут изучать правильные вещи и встречаться с правильными людьми. Затем последует обучение в Оксфорде или Кембридже. Родители Джеймса подумывали о колледже Сейнт-Питерс, родители Байрона – об Ориэле[2]. Далее им была уготована карьера юриста или высокооплачиваемого чиновника в Сити, или в церкви, или в вооруженных силах – в точности как у их отцов. Через какое-то время им предстояло обзавестись собственной квартирой в Лондоне и большим загородным домом, где они будут проводить уик-энды с женой и детьми.

Итак, наступил июнь 1972 года. По утрам яркая полоска зари просвечивала сквозь голубые занавески в комнате Байрона, и первые солнечные лучи скользили по аккуратно разложенным на столе вещам: годовой подписке журналов «Лук энд Лерн»[3], альбому с марками, карманному фонарику, новой книге по магии «Абракадабра» и набору по химии, полученному на Рождество, в который входила настоящая лупа. На стуле висела школьная форма Байрона, накануне тщательно выстиранная и выглаженная матерью и до странности похожая на некого плоского мальчика. Байрон проверил часы – и наручные, и будильник. Минутные стрелки двигались равномерно. Он прошел через холл, тихонько отворил дверь в комнату матери и, как всегда, присел на краешек кровати.

Она лежала совершенно неподвижно. Волосы золотым кружевом рассыпались по подушке, лицо чуть трепетало при каждом вздохе, как поверхность воды в пруду. Сквозь нежную кожу рук просвечивали тонкие сиреневые вены. У самого Байрона руки были по-детски мягкие и пухлые, как персик, а вот у Джеймса вены уже отчетливо проступали и тонкими нитями тянулись от костяшек пальцев к запястью, обещая в недалеком будущем превратиться в выпуклые извилистые «веревки», как у взрослых мужчин.

В половине седьмого будильник разорвал царившую в спальне тишину, и мать сразу открыла глаза, так и сверкнувшие синевой.

– Привет, солнышко.

– Мне как-то не по себе, – сказал Байрон.

– Господи, неужели ты снова об этих секундах? – Она взяла стакан с водой и приняла свою ежедневную таблетку.

– Может, их уже сегодня, наконец, прибавят?

– Неужели Джеймса это тоже так волнует?

– Нет, он, по-моему, и вовсе об этом позабыл.

Мать вытерла губы, и Байрон увидел, что она улыбается. На щеках у нее сразу появились две крохотные ямочки, словно кто-то пальцем нажал.

– Время у нас уже меняли, и не раз. И еще наверняка будут менять. Если эти секунды действительно добавят, об этом сразу же напишут в «Таймс». И уж в «Нэшнуайд»[4] все, конечно же, подробно расскажут.

– У меня сразу же голова болеть начинает, стоит об этом подумать, – пожаловался Байрон.

– Да ты даже не заметишь, когда это случится. Две секунды – это такой пустяк.

У Байрона от возмущения аж кровь бросилась в лицо. Он резко вскочил, потом снова сел и воскликнул:

– Вот чего никто из вас, к сожалению, не понимает! Две секунды – это на самом деле огромный отрезок времени! В них заключена разница между случившимся и не случившимся. Достаточно одного крохотного лишнего шажка – и ты рухнешь с обрыва. Нет, это очень, очень опасно! – Байрон говорил торопливо, лихорадочной скороговоркой.

Мать посмотрела на него озадаченно, такой вид у нее делался, когда она пыталась подсчитать, сколько истратила денег. Потом она сказала:

– И все-таки нам пора вставать. – И встала. И раздвинула занавески в эркере и выглянула наружу. Летний туман стекал с холмов Кренхемской пустоши и был таким густым, что казалось, вот-вот смоет и унесет с собой и сад, и холмы за ним. Мать быстро посмотрела на свои наручные часики.

– Двадцать четыре минуты седьмого, – сказала она, словно сообщая по телефону точное время. Затем сняла с крючка свой розовый халатик и пошла будить Люси.

* * *

Когда Байрон пытался представить себе мысли, которые таятся внутри материной головы, то словно видел перед собой множество выстланных шелком или бархатом ящичков с крошечными ручками, инкрустированными самоцветами, такими изящными и хрупкими, что его пухлым пальцам с ними было бы не справиться. Другие матери были совсем не такие, как она. Другие матери носили вязанные крючком кофточки и пышные юбки, а некоторые даже щеголяли в новомодных туфельках на танкетке. Отцу Байрона больше нравилось, когда жена одевается строго и официально. В изящных узких юбках, на каблучках-шпильках, с того же цвета сумочкой и вечной записной книжкой в руках, Дайана невольно выделялась среди прочих женщин, которые рядом с ней казались слишком толстыми, неуклюжими и неухоженными. Андреа Лоу, мать Джеймса, возвышалась над ней, точно какая-то темноволосая великанша. В свою записную книжку Дайана вклеивала заметки, вырезанные ножницами из иллюстрированных журналов для женщин «Отличная домохозяйка» и «В кругу семьи». Еще она записывала туда дни рождения, о которых ей следовало помнить, даты особо важных школьных событий, а также кулинарные рецепты, описания интересных образцов вязания, всевозможные советы по уходу за садом, варианты причесок и те слова, которых никогда раньше не слышала. Ее записная книжка буквально распухала от вклеенных туда различных предложений: «22 варианта новой прически, способные этим летом сделать вас еще привлекательнее». «Бумажные салфетки и полотенца в подарок за каждую покупку». «Готовьте из требухи». «Запомните: «i» в английских словах всегда предшествует «е», за исключением тех случаев, когда «е» следует сразу за «с».

– Elle est la plus belle mère[5], – говорил иногда Джеймс. И, покраснев, сразу же надолго умолкал – словно погружаясь в созерцание какой-то святыни.

Байрон надел серые фланелевые брюки и летнюю курточку. Он всегда с некоторым трудом застегивал пуговицы на рубашке, а эта рубашка оказалась еще и практически новой. Надев длинные, до колен, носки и закрепив их с помощью самодельных подвязок, он направился вниз. Деревянные панели на стенах сверкали темно-коричневым лаком, точно конские каштаны.

– Но я именно с тобой разговариваю, дорогой, – услышал он голос матери.

Она стояла у противоположной стены холла у телефонного столика и была уже полностью одета. Рядом с ней ошивалась Люси, ожидая, когда мать заплетет ей косы и завяжет банты. В воздухе сильно пахло полиролью и «Вимом»[6], и этот знакомый запах действовал ободряюще, почти как свежий воздух на улице. Когда Байрон проходил мимо, Дайана поцеловала кончики пальцев и коснулась ими его лба. Она была лишь чуточку выше него ростом.

– Нет, только я и дети, – сказала она в трубку. Окно у нее за спиной было затянуто сплошной белой пеленой тумана.

На кухне Байрон сел за стол и развернул чистую салфетку. Дайана все еще разговаривала с отцом. Отец звонил каждое утро в одно и то же время, и каждый раз ей приходилось уверять его, что она чрезвычайно внимательно прислушивается к каждому его слову.

– О, на сегодня у меня намечены самые обычные дела: дом, прополка. Надо все привести в порядок после выходных. Похоже, будет жарко.

Высвободившись из рук матери, Люси удрала на кухню, взобралась на свой высокий табурет, вытряхнула изрядную порцию овсяных хлопьев «Сахарные звезды» в мисочку с изображением кролика Питера и потянулась к синему кувшину с молоком.

– Аккуратней, Люси, – сказал Байрон, когда она с размаху плеснула молока на стол рядом со своей глиняной миской, – молоко разольешь. – Он сказал так исключительно из вежливости, поскольку молоко Люси уже пролила.

– Я сама все знаю, Байрон. И твои советы мне совершенно не требуются! – Каждое произнесенное ею слово звучало как атака маленького пикирующего бомбардировщика. Она поставила кувшин на стол – в ее ручонках он казался огромным – и отгородилась от брата пакетами с овсяными хлопьями и с мюсли. Теперь Байрону была видна только ее светловолосая макушка.

Из холла снова донесся голос Дайаны:

– Да, Сеймур. Я ее всю буквально отполировала. – Ага, догадался Байрон, теперь речь, разумеется, об их новом «Ягуаре».

– Можешь передать мне «Сахарные звезды», Люси?

– Нет. Тебе «Сахарные звезды» есть не полагается. Ты должен есть фруктовый салат и полезный для здоровья «Альпен».

– Я просто хотел прочитать, что написано на пакете. И рассмотреть картинку.

– Я сама как раз читаю!

– Но, Люси, ты же не можешь читать все сразу, – мягко возразил Байрон. – Ты и читать-то не умеешь.

– Да, дорогой, у нас все хорошо, все как полагается, – пропела в холле Дайана и засмеялась своим переливчатым смехом.

Байрону казалось, что в желудке у него застрял какой-то горячий комок. Он попытался придвинуть к себе хотя бы пакет с хлопьями, пока Люси не видит, но она сразу это заметила и, пытаясь удержать пакет, так резко взмахнула рукой, что кувшин с молоком, стоявший на краю, с грохотом полетел на пол. По недавно настеленному полу мгновенно растеклась гигантская молочная лужа, в ней поблескивали синие фарфоровые осколки. Дети в ужасе замерли, уставившись на эту лужу. Собственно, пора было кончать с завтраком, чистить зубы и отправляться в школу.

Дайана появилась на кухне почти мгновенно и, воздев руки так, словно намереваясь остановить уличное движение, приказала:

– Никому не двигаться! Вы можете пораниться!

Байрон и без того уже сидел совершенно неподвижно, у него даже шея затекла. Дайана осторожно, на цыпочках, двинулась к раковине, вытянув перед собой руки с растопыренными пальцами, по молочной луже пошли волны, молоко чавкало у нее под ногами, заливаясь в туфли.

– Это все ты, Байрон! – сказала Люси.

Дайана метнулась назад с тряпкой, шваброй, ведром, веником и совком. И, намочив тряпку в мыльной воде, принялась убирать молочное озеро. Затем, торопливо глянув на часы, веником вымела осколки на сухой участок пола, замела их в совок и ссыпала в помойное ведро. Последние, самые мелкие и тонкие, осколки ей пришлось собирать с пола руками.

– Ну вот и все! – весело сказала она. И, похоже, только теперь заметила, что изрезала себе осколками всю левую ладонь, из ранок алыми полосками проступала кровь.

– Ну вот, теперь у тебя кровь течет! – заметила Люси. Вид крови ее одновременно и пугал, и восхищал.

– Ерунда, – пропела Дайана, но кровь все продолжала течь и, стекая по запястью, капала на кухонный фартук и подол юбки. – Хорошо, всем сидеть на месте и не двигаться! – снова приказала она и выбежала из кухни.

– Мы же опоздаем! – заныла Люси.

– Мы никогда не опаздываем, – возразил Байрон. Таково было одно из правил отца. Англичанин всегда должен быть пунктуален.

Дайана действительно вернулась очень скоро – она успела переодеться в бледно-зеленое платье цвета мяты и сходного оттенка шерстяной кардиган. И руку перевязать успела, сделав ее похожей на маленькую белую лапу какого-то зверька, даже губы успела подмазать своей клубничной помадой.

– Господи, что же вы до сих пор тут сидите? – закричала она.

– Ты же сама велела нам не двигаться! – обиделась Люси.

Но материны каблучки уже весело цокали в холле, и дети бросились за ней вдогонку. Их школьные блейзеры и шапочки висели на вешалке, под ними на полу стояли вычищенные школьные туфли. Подхватив детские ранцы и сумки с физкультурной формой, Дайана скомандовала:

– За мной!

– Но мы же зубы не почистили!

Ее ответа они уже не услышали. Настежь распахнув входную дверь, она сбежала с крыльца и исчезла в пелене тумана. Байрону пришлось поспешить, чтоб не отстать.

Но мать, разумеется, никуда не делась – она стояла возле гаража, и Байрон сразу ее увидел. На фоне темной двери в тумане проступал ее легкий силуэт. Она смотрела на часы, низко склонившись над левым запястьем и придерживая его большим и указательным пальцами правой руки, казалось, время – это какая-то крошечная молекула, которую она рассматривает в микроскоп.

– Ничего, еще вполне успеваем, – сказала Дайана детям. – И если поторопимся, приедем как раз вовремя.

* * *

«Кренхем Хаус», особняк из светлого камня в георгианском стиле, под жарким летним солнцем, казалось, светился сам собой, точно выбеленные временем старые кости, а зимой он по утрам порой отливал светло-розовым. И никакой деревни рядом. Были только этот дом и сад, а за садом виднелась пустошь. Дом выглядел очень прочным, он решительно противостоял и сильным ветрам, и неспокойному небу, и холмам, грозно высившимся вдали, но Байрону почему-то всегда казалось, что их дом ужасно сожалеет о том, что его построили не где-нибудь в просторном английском парке или на берегу милого веселого ручья. Отец Байрона говорил, что главное преимущество их дома – это его уединенность, обособленность, что это действительно настоящая частная собственность. Правда, по мнению Джеймса, отцовское определение «обособленность» содержало некую недосказанность. Честно говоря, их дом и впрямь стоял настолько на отшибе, что до ближайших соседей нужно было проехать, по крайней мере, мили три. Да и от холмов Кренхемской пустоши их сад отделял широкий луг с большим прудом посредине и целая роща ясеней. Год назад этот пруд, правда, был обнесен оградой, а детям запретили возле него играть.

Колеса «Ягуара» подпрыгивали на гравиевой дорожке. Туман был такой густой, что Байрону казалось, будто его глаза закрыты низко опущенным капюшоном. В тумане растворялись цвета и очертания даже самых близких предметов. В нем исчезло все – и верхняя лужайка, и заросшие травой обочины подъездной дорожки, и шпалеры с плетистыми розами, и фруктовые деревья, и срезанные ветки буков, и огород, и садовая калитка. Автомобиль свернул налево, к вершинам холмов. Все молчали. Дайана, склонившись над рулем, напряженно всматривалась вперед.

Наверху, на пустоши, стало еще хуже. Густой туман окутал холмы миль на десять в любую сторону, так что и небо от земли было не отличить. Фары словно высверливали неглубокие дыры в плотном белом одеяле тумана. Время от времени в поле зрения вдруг возникали расплывающиеся силуэты коров или неожиданно обретала форму низко нависшая над дорогой ветка, и у Байрона каждый раз ёкало сердце, когда мать резко брала в сторону, объезжая внезапно возникшее препятствие. Как-то раз Байрон сказал Джеймсу, что на пустоши растут такие жуткие деревья, что их вполне можно принять за привидения, а Джеймс нахмурился и заявил, что это, конечно, очень поэтичное сравнение, но все же настоящих призраков там нет, это все равно что говорящая собака-сыщик в телевизоре, сказал он, она ведь тоже не настоящая. Мелькнули металлические ворота «Бесли Хилл», где живут всякие психи. Когда колеса «Ягуара» загрохотали по решетке, препятствующей выходу скота с пастбища на дорогу, Байрон, наконец, вздохнул с облегчением. Но когда они уже приближались к городу и свернули за угол, мать вдруг резко затормозила.

– Ой, нет! – вырвалось у Байрона, и он напряженно выпрямился. – Что там такое?

– Не знаю. Какая-то пробка. – Вот только пробки нам и не хватало!

Мать поднесла руку ко рту и откусила сломавшийся ноготь.

– Неужели это из-за тумана? – спросил Байрон.

– Не знаю, – снова сказала она и поставила машину на ручник.

– Мне кажется, там, в вышине, солнце уже взошло, – с надеждой сказал Байрон, – и скоро разгонит этот туман.

Улица, сколько мог видеть глаз, была забита машинами, конец огромной пробки скрывался в пелене тумана. Слева виднелся неясный силуэт сгоревшего автомобиля, словно отмечавший поворот в сторону Дигби-роуд. Они по этой дороге никогда не ездили, но Байрон вдруг заметил, что мать именно туда и поглядывает.

– Мы опоздаем! – заныла Люси.

И тут Дайана поступила совершенно неожиданно. Резким движением отпустив ручной тормоз, она рывком переключилась на первую скорость, крутанула руль и свернула налево, прямиком на Дигби-роуд. При этом она даже в зеркальце заднего вида не посмотрела, даже не дала поворотник, прежде чем совершить маневр!

Сперва дети настолько оторопели, что сидели, словно воды в рот набравши. Они проехали мимо сгоревшего автомобиля. Все стекла в нем были разбиты, колеса, дверцы и двигатель исчезли, собственно, от автомобиля остался только обугленный остов, и это было так страшно, что Байрон даже принялся напевать что-то себе под нос, чтобы успокоиться и не думать об этом.

– А папа говорил, чтобы мы никогда не ездили по этой дороге! – заявила Люси и закрыла руками лицо – спряталась.

– Тут можно здорово срезать путь, особенно если проехать прямо через двор городского совета, – сказала Дайана. – Мне здесь и раньше доводилось ездить. – И выжала газ.

Сейчас было явно не время обдумывать ее слова, но Байрону было ясно одно: несмотря на запрет отца, она и раньше ездила по этой дороге. Оказалось, что эта дорога куда хуже, чем он мог себе представить. Она вся была в выбоинах, местами и асфальта-то не осталось. Туман словно приклеился к рядам домов, выстроившихся вдоль дороги, и они то слегка приближались, едва проступая сквозь туман, то снова таяли в нем. Сточные канавы были забиты мусором – камнями, старыми сумками и пакетами, рваными одеялами, сломанными ящиками и еще чем-то непонятным. Время от времени виднелись бельевые веревки, провисшие под тяжестью вывешенных на просушку простынь и одежды, казавшейся в тумане абсолютно бесцветной.

– Я не смотрю, – сказала Люси и легла на сиденье.

А Байрон все пытался отыскать среди предметов, которые он видел на Дигби-роуд, хоть что-то, не вызывающее тревоги. Хоть что-то узнаваемое и приятное. Тревожность вообще была ему свойственна, мать не раз говорила ему, что он слишком часто испытывает безотчетную тревогу. И вдруг в тумане перед ним возникло нечто поистине прекрасное: светящееся дерево! Его широко раскинутые арки ветвей были буквально усыпаны ярко-розовыми цветами, – точно такого же оттенка, что и жевательная резинка. Байрон вспомнил, что у них в усадьбе все фруктовые деревья давным-давно отцвели, и на душе у него вдруг стало невероятно легко благодаря этому маленькому чуду, свидетелем которого он неожиданно стал. Это чудесное цветущее дерево явилось ему точно некий символ добра и красоты в тот самый момент, когда он меньше всего верил и в чудеса, и в доброту, и в красоту. Под деревом возник какой-то движущийся силуэт. Оказалось, что это ребенок, маленькая девочка, она словно быстро плыла в воздухе, и у нее, похоже, были колеса. Потом из тумана показался и ее красный велосипед.

– Который час? – спросила Люси. – Мы уже опоздали?

Байрон глянул на часы, да так и замер. Секундная стрелка явно двигалась в обратном направлении! Из горла у него вырвался какой-то невообразимый писк, и он завопил:

– Мама, они изменяют время! Прямо сейчас! Остановись! – И он, схватив мать за плечо, резко дернул ее на себя.

Он и сам толком не понял, что произошло в следующее мгновение – так быстро все произошло. Тыча пальцем в циферблат своих часов перед носом у матери, Байрон пытался объяснить ей, что секундная стрелка только что двигалась в обратную сторону, но одновременно совершенно отчетливо видел перед собой и волшебное цветущее дерево, и девочку на красном велосипеде. Все это были части единого целого, разом возникшие как бы из ниоткуда – порождения тумана и бездонных глубин Времени. «Ягуар» резко вильнул, Байрон выпустил материно плечо и сильно ударился рукой о приборную доску из красного дерева. Этот удар привел его в чувство. Мать дала по тормозам, послышался какой-то странный шелест металла, похожий на шепот, и автомобиль встал как вкопанный. А затем наступила тишина.

И в те краткие мгновения, что последовали за внезапной остановкой, Байрон все пытался отыскать глазами ту девочку на обочине дороги и не находил. И вдруг понял: случилось нечто ужасное, после чего жизнь никогда уже не будет прежней. Он понял это даже прежде, чем вновь обрел дар речи.

Неожиданно над пустошью вспыхнул ослепительно белый круг света. Байрон правильно сказал, что солнце может в любой момент пробиться сквозь туман.

Глава 2

Джим

Джим живет в кемпере на окраине нового жилого квартала. Каждый день на рассвете он пешком идет через пустошь и каждый вечер пешком возвращается обратно. Работает он в супермаркете, в только что отремонтированном тамошнем кафе. Там теперь есть и вай-фай, и возможность зарядить мобильник, только Джиму все это ни к чему. Когда полгода назад он начал там работать, его определили в секцию горячих напитков, и он без конца подавал посетителям капучино и рогалики с ежевикой и сахарной пудрой, но потом начальство сочло, что он с этой работой не справляется, и его понизили до роли протирщика столов. Если окажется, что он и с этим не справляется и все путает, тогда все. А ведь теперь даже «Бесли Хилл» больше нет.

Черное небо все в разводах легких облаков, похожих на серебристые волосы, воздух такой холодный, что стынет лицо. Земля под ногами промерзла насквозь, и ботинки Джима безжалостно сокрушают хрупкие стебельки травы. Уже виднеется вдали неоновое зарево над Кренхем-вилледж, а за спиной у Джима автомобили с зажженными фарами осторожно прокладывают себе путь через пустошь – отсюда эти вереницы автомобилей похожи на ожерелья из крошечных движущихся огоньков, красных и серебристых, протянувшиеся по холмам.

Ему было лет восемнадцать, когда его нашли там, на этом шоссе, в одних подштанниках и ботинках. Свою одежду он отдал деревьям. Он уже много дней ночевал под открытым небом, его, собственно, и застигли «на месте преступления». «Ну, здравствуй, Джим», – сказал ему врач, словно они были старыми друзьями, словно Джим был одет не хуже самого доктора – в костюм и рубашку с галстуком. «Ну, здравствуйте, доктор», – ответил Джим, чтобы показать, что с ним все в порядке, и он не хочет никому причинять беспокойства. Доктор прописал гальванотерапию, после чего Джим начал заикаться, а чуть позже у него появилось еще и неприятное покалывание в кончиках пальцев, которое до сих пор не исчезло.

Боль, она такая – уж он-то знает. Все, что с ним когда-то случилось, странным образом перепуталось у него в мозгу. И боль, испытанная им тогда, превратилась в нечто иное, куда более сложное, связанное не только с физическими муками, но и со всем тем, что произошло более сорока лет назад и мучает его до сих пор, со всем тем, что он потерял.

Джим идет по дороге, ведущей в их микрорайон. Там есть знак, приветствующий посетителей Кренхем-вилледж и призывающий их ехать осторожней. Недавно, правда, этот знак изуродовали, как и автобусную остановку, как и детские качели, теперь там написано: «Добро пожаловать в Кретин-вилледж!» Еще хорошо, что в Кренхем люди заезжают только в том случае, если у них навигатор ошибся. Джим стирает написанное, потому что это позор, когда пишут такое, но прежние буквы обратно возвращаться не хотят.

Новые дома стоят тесно, как зубы. Перед каждым – маленький садик, размером не больше парковочного места, под окнами пластиковые ящики для цветов, в которых ничего не растет. В прошлый уик-энд многие жильцы прикрепили к водосточным трубам гирлянды рождественских фонариков, и Джим останавливается, чтобы ими полюбоваться. Особенно ему нравятся те, что похожи на мерцающие снежинки. На одной крыше виднеется надувной Санта – он качается на ветру и вот-вот снесет спутниковую тарелку. Пожалуй, этот Санта совсем не похож на чудесное существо, появления которого из вашего камина вы с нетерпением ждете. Джим проходит мимо грязноватой площадки, которую местные жители называют Лугом, в центре Луга виднеется огороженная яма. Джим собирает разбросанные повсюду банки из-под пива и относит их в мусорный бак.

Вот и знакомый тупичок. Первым делом Джим смотрит на тот дом, где квартиры снимают иностранные студенты, а затем на тот, где у окна всегда сидит какой-то старик. Затем он проходит мимо ворот с надписью: «Осторожно, злая собака!», затем мимо сада, где на веревках вечно висит белье, но в окнах никогда никого не видно. Если б оттуда кто-нибудь выглянул, Джим непременно помахал бы ему рукой. Вон впереди уже сияет в лунном свете его кемпер, белый, как молоко.

Мимо на огромной скорости проносятся двое мальчишек на велосипедах, визжа от возбуждения, один, по крайней мере, хоть на сиденье сидит, а второй и вовсе закинул ноги на руль. «Эй, ос-с-сторожней!» – кричит им вслед Джим, но они его не слышат.

Как же я здесь оказался? – спрашивает себя Джим и думает: ведь когда-то нас было двое.

А ветер все дует и дует, но так и не говорит ни слова ему в ответ.

Глава 3

Талисман

Когда Джеймс впервые упомянул о добавленных секундах, сам он воспринимал их всего лишь как очередной занятный факт, не более. Байрон и Джеймс любили во время обеденного перерыва устроиться в тихом местечке под стеной часовни, где почти не слышно остальных ребят, с воплями носящихся по лужайке. Они демонстрировали друг другу новые карточки, которые вкладывают в коробки с чаем «Брук Бонд» – оба собирали серию «История авиации», – а еще Джеймс пересказывал Байрону то, что успел прочитать в газете. Информация о добавленных секундах содержалась не в передовице, пояснил он, да к тому же он очень торопился, поскольку яйцо на завтрак уже сварилось, но главное он все-таки успел выяснить, просмотрев статью, посвященную теме времени. Там говорилось, что с введением високосного года официально установленное время через какой-то срок совершенно перестало совпадать с естественным временем движения Земли, и чтобы это подкорректировать — Джеймс любил с умным видом вставить в свою речь подобные словечки, – ученым пришлось учесть многие другие вещи, например, изменения в земной коре и их воздействие на отклонение Земли от своей оси. Байрон чувствовал, как от слов Джеймса у него каменеет лицо. Сама мысль о вмешательстве в естественный ход вещей приводила его в ужас. И хотя Джеймс заявил, что все это, разумеется, очень интересно, а потом и вовсе принялся болтать о чем-то совсем из другой оперы, Байрону не давала покоя мысль об изменении времени – эта мысль все разрасталась и вскоре заняла все пространство в его душе. Время никак нельзя было трогать, именно время, казалось ему, и является тем, что соединяет все в мире и удерживает жизнь в издавна установленных рамках.

В отличие от Джеймса, Байрон был мальчиком крупным, крепким и упитанным. Вместе они смотрелись весьма забавно: Джеймс, худенький, бледный, с вечно падающей на глаза челкой и вечно что-то обдумывающий, привычно покусывая при этом губы, и Байрон, рядом со своим щуплым другом казавшийся особенно высоким и сильным. Ему часто приходилось помалкивать и ждать, когда Джеймс закончит свою очередную тираду. Иногда Байрон, сердито оттягивая мягкие складки у себя на талии, спрашивал мать, почему у Джеймса нет таких складок, почему только он, Байрон, уродился таким толстым, и она начинала убеждать его, что и у Джеймса, конечно же, есть такие складки, но Байрон понимал, что она говорит это исключительно по доброте душевной. Его тело всегда было каким-то излишне большим и часто прорывалось сквозь бесконечные пуговицы и шнурки. А отец однажды так прямо и заявил: мальчик страдает излишним весом и чересчур ленив. Мать в таких случаях всегда начинала возражать и уверяла отца, что это детская полнота, которая скоро пройдет. Даже в присутствии Байрона они говорили об этом так, словно его самого рядом нет, что было довольно-таки странно: ведь говорили-то они о том, что его на самом деле слишком много.

В те доли секунды, что последовали за столкновением, Байрон испытал странное чувство: ему показалось, что внутри не осталось ничего, кроме пустоты. Может, я ранен? – мелькнуло у него в голове. Байрон замер, ожидая, когда мать поймет, что произошло – поймет и пронзительно вскрикнет, поймет и выскочит из машины. Но мать ничего такого не сделала. Байрон надеялся, что девочка вскочит и с плачем бросится прочь от их машины и от шоссе, но этого тоже не произошло. Дайана продолжала неподвижно сидеть за рулем автомобиля, а девочка по-прежнему лежала на обочине под упавшим на нее сверху красным велосипедом и не шевелилась. Затем вдруг, словно какой-то фокусник щелкнул пальцами, все снова пришло в движение. Мать оглянулась через правое плечо и поправила зеркало, Люси спросила, почему они остановились. И только та девочка так и осталась лежать на обочине.

Включив двигатель, Дайана положила руки на руль в точности так, как учил ее муж, и задним ходом выехала на дорогу. Выровняв колеса, она включила первую скорость и осторожно тронулась с места. Байрон просто поверить не мог, что мать преспокойно уезжает, оставив девочку там, где они ее сбили. Только потом он понял: да ведь мать просто не знает, что натворила! Она этого столкновения даже не заметила! Сердце у Байрона вдруг забилось так, что у него даже дыхание перехватило.

– Давай, давай, давай! – вдруг закричал он.

Мать сосредоточенно прикусила губу и, поставив ногу на педаль газа, принялась почему-то опять поправлять зеркало заднего вида, поворачивая его то влево, то вправо…

– Скорей, поехали! – снова закричал Байрон. Господи, им нужно побыстрей уехать отсюда, пока их никто не видит!

Дайана спокойно двинулась дальше по Дигби-роуд, а Байрон все время вертел головой налево и направо или, вытягивая шею, вглядывался в заднее стекло. Он чувствовал – если не поспешить, от этого тумана вскоре ничего не останется! Наконец, они свернули на Хай-стрит и проехали мимо новой закусочной «Уимпи»[7]. Дети, живущие в микрорайоне Дигби-роуд, темной толпой выстроились на автобусной остановке. На Хай-стрит имелись еще бакалейная и мясная лавки, музыкальный магазин, штаб-квартира местной ячейки партии консерваторов и большой универмаг, где сотрудники в форме полировали витрины и разворачивали над ними полосатые маркизы. Далее следовал отель, у входа в него стоял швейцар в цилиндре и курил, наблюдая за тем, как с подъехавшего грузовичка сгружают свежие цветы. Все дышало покоем, и лишь Байрон был охвачен тревогой и по-прежнему сидел, вцепившись ногтями в сиденье: ему казалось, что вот-вот кто-нибудь выскочит им наперерез и остановит их.

И все-таки ничего подобного не произошло.

Дайана спокойно припарковала автомобиль на обсаженной деревьями улице, где всегда ставили свои машины матери одноклассников Байрона, и вытащила из багажника ранцы детей и их сумки с физкультурной формой. Помогла Байрону и Люси выбраться на тротуар и заперла машину. Люси тут же устремилась вперед. Другие матери приветливо с ними здоровались, спрашивали, как прошел уик-энд. Одна сказала что-то насчет уличных пробок, другая сосредоточенно вытирала бумажной салфеткой школьный ботинок сына. Туман быстро рассеивался. Уже и голубое небо местами проглядывало, и солнечные лучи пятнышками сверкали в листве сикомор, точно крошечные золотистые глаза. А вдали дрожала и переливалась, как море, бледная пустошь, где следы туманной дымки еще цеплялись за вершины холмов.

Байрон шел рядом с Дайаной, и ему все время казалось, что колени под ним вот-вот подломятся. Он чувствовал себя стеклянным кувшином, в который налили слишком много воды, и если он вдруг сделает резкое движение или внезапно остановится, то либо разольет воду, либо даже сам расколется. Он никак не мог понять, что происходит. Не мог понять, почему все по-прежнему спокойно идут в школу. Не мог понять, отчего жизнь вокруг продолжается, как всегда. В общем, это утро казалось самым обычным, вот только обычным-то оно как раз и не было. Время раскололось, треснуло, и теперь все стало не таким, как прежде.

На площадке для игр Байрон, как приклеенный, стоял возле матери и так внимательно прислушивался к каждому слову, что, казалось, весь обратился в слух. Но почему-то никто так и не сказал: «А мы видели ваш серебристый «Ягуар» с номером KJX 216K на Дигби-роуд!» И никто не упомянул ни о том, что на улице сбили какую-то девочку, ни о двух добавленных секундах. Байрон вместе с матерью проводил Люси в школу для девочек, и Люси выглядела настолько веселой и беззаботной, что даже забыла помахать им на прощание.

Дайана с тревогой сжала руку сына:

– Что с тобой, солнышко? Ты хорошо себя чувствуешь? – Байрон кивнул, потому что голос у него вдруг пропал. – Тебе тоже пора идти. – И он пошел, чувствуя, что мать смотрит ему вслед. Он чувствовал ее взгляд все время, пока шел через площадку для игр, и от этого идти было так трудно, что у него даже позвоночник заныл. Резинка от шапки врезалась в горло.

Необходимо было найти Джеймса. Причем немедленно. Джеймс многое в жизни понимал так, как Байрону понять было не дано. Он как бы заменял собой в душе Байрона некую логическую составляющую, которой тому недоставало. Когда мистер Ропер впервые стал рассказывать им о теории относительности, Джеймс с таким энтузиазмом кивал, словно и сам давно подозревал о существовании силы притяжения, а вот у Байрона все эти недоступные пониманию вещи лишь вызвали в голове полную неразбериху. Возможно, это было связано еще и с тем, что Джеймс всегда действовал очень осторожно. Байрон порой прямо-таки со священным ужасом смотрел, какими четкими, выверенными движениями Джеймс выравнивает, скажем, молнию на своем пенале или убирает челку с глаз. Иногда Байрон и сам предпринимал попытки стать таким. Старался ходить осторожно, никого не задевая, и аккуратно раскладывать фломастеры по цветам и оттенкам. Но очень скоро оказывалось, что у него или развязались шнурки на туфлях, или рубашка вылезла из штанов, и он тут же снова превращался в прежнего Байрона.

В часовне он опустился на колени рядом с Джеймсом, но внимание его привлечь не сумел. Он прекрасно знал, что в Бога его друг никогда не верил («Нет никаких доказательств Его существования», – говорил он), но если уж Джеймс решал принять участие в каком-то общем процессе, то всегда относился к этому – в данном случае к молитве – со всей серьезностью. Опустив голову и зажмурившись, он с такой страстью шептал слова молитвы, что прервать его казалось Байрону богохульством, и он снова попытался поговорить с Джеймсом лишь через некоторое время, уже в столовой, пристроившись за ним в очереди. Но тут к ним подошел Сэмюэл Уоткинс и стал спрашивать, что Джеймс думает о команде «Глазго Рейнджерз». Джеймс, разумеется, тут же попался на крючок. Дело в том, что всех всегда очень интересовало мнение Джеймса. Он начинал обдумывать ту или иную вещь задолго до того, как остальные успевали сообразить, что об этом, наверно, стоило бы подумать. Но к тому времени, как всем становилось ясно, что эта вещь действительно достойна внимания, Джеймс уже успевал переключиться на что-то другое. Наконец, во время спортивных игр Байрону повезло.

Джеймса он отыскал за павильоном для крикета. День разгулялся, и стало так жарко, что заставить себя двигаться можно было лишь с трудом. На небе не было ни облачка, солнце палило вовсю. Байрон уже успел поработать битой, а Джеймс, сидя на скамейке, все еще ожидал своей очереди. Он любил сосредоточиться перед игрой и предпочитал делать это в одиночестве. Байрон подсел к нему на скамью, но Джеймс в его сторону и не посмотрел. Даже не пошевелился. Длинная челка свисала ему на глаза, а светлая кожа уже успела немного обгореть, особенно там, где кончались рукава майки.

Байрон все-таки заставил себя его окликнуть и вдруг замер.

Дело в том, что Джеймс считал. Точнее, монотонным шепотом называл числа одно за другим – казалось, он зажал коленями какого-то первоклассника и хочет научить его счету. Байрон привык к тому, что его друг вечно что-то бормочет под нос, он тысячу раз это видел, но обычно Джеймс бормотал еле слышно что-то совсем непонятное, тогда как сейчас он явно считал: «Два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать два…» Над Кренхемской пустошью дрожало жаркое марево, в котором, казалось, вот-вот растворятся верхушки холмов. Байрон совсем перегрелся в своем белом костюме для крикета.

– Ты зачем это делаешь? – спросил он, делая попытку завязать разговор.

Но Джеймс аж вздрогнул от неожиданности – он явно не заметил, что рядом кто-то есть. Байрон рассмеялся, показывая, что вовсе не хотел его напугать или застать врасплох, и спросил:

– Ты что, расписание уроков повторяешь или таблицу умножения? Только зачем, ты и так ее лучше всех знаешь. Уж, во всяком случае, лучше меня. Я, наверное, безнадежен. Все время ошибаюсь, когда надо на девять умножать. Или на семь. Это для меня très difficile[8]. – Мальчики обычно пользовались французскими словами в тех случаях, когда становилось слишком скучно либо было трудновато объяснить что-то по-английски. И потом, говорить по-французски – это почти то же самое, что иметь некий тайный язык, хотя, если честно, по сути дела, любой из учеников их класса мог присоединиться к их «тайной» беседе на французском.

Джеймс пошевелил концом биты в траве у своих ног и пояснил:

– Просто проверяю, легко ли я могу удваивать числа. Так, на всякий случай. Для безопасности.

– На какой случай? – Байрон судорожно сглотнул. – Что значит «для безопасности»? – Джеймс никогда раньше так не говорил. Это было совершенно на него не похоже.

– Ну, это все равно что успеть добежать до своей спальни, пока в туалете еще не перестала шуметь вода. И сказать себе: если я этого не сделаю, все может пойти не так.

– Но где же тут логика, Джеймс!

– На самом деле все очень даже логично, Байрон. Я не оставляю места случайностям. Напряжение и так нарастает из-за этих экзаменов на стипендию. Иногда я даже начинаю искать четверной клеверный листик. А теперь еще и «счастливым» жуком обзавелся. – Джеймс вытащил из кармана что-то, неярко блеснувшее у него между пальцами. Это был искусно сделанный из потемневшей бронзы жук-бронзовик со сложенными крыльями – весьма изящная вещица размером с большой палец Байрона и в точности повторявшая облик настоящей бронзовки. Жук мог также служить брелком для ключей, поскольку к нему была приделана серебряная петелька.

– А я и не знал, что у тебя есть такой чудесный амулет, – сказал Байрон.

– Это тетя прислала. Из Африки. Я не могу позволить себе никаких дурацких ошибок перед самым экзаменом.

У Байрона вдруг как-то странно защипало в носу в районе переносицы, и он, к своему стыду, понял, что сейчас расплачется. Но тут на крикетном поле заорали: «Аут!», послышались аплодисменты, и Джеймс встал.

– Моя очередь бить, – сказал он. Спортивные игры давались ему хуже всего. Байрон старался не упоминать об этом, но прекрасно знал, что Джеймс всегда закрывает глаза, когда в его сторону летит мяч. – Мне надо идти.

– Ты видел? Сe matin[9]?

– Что я должен был видеть, Байрон?

– Те две секунды? Их ведь сегодня прибавили! В четверть девятого.

Возникла крошечная пауза, во время которой ничего не произошло, хотя Байрон ждал, что Джеймс Лоу хоть что-нибудь на это скажет, но Джеймс Лоу не сказал ни слова. Он просто очень внимательно посмотрел на сидящего Байрона, и лицо его побледнело настолько, что стало каким-то восковым, в руке он по-прежнему крепко сжимал своего жука. Солнце было прямо у него за спиной, и Байрону приходилось щуриться, чтобы разглядеть его лицо. Уши Джеймса на солнце просвечивали красным, точно вареные креветки.

– Ты уверен? – спросил, наконец, Джеймс.

– Да. Я сам видел, как секундная стрелка у меня на часах двинулась назад. А потом, когда я снова посмотрел на часы, они уже шли, как обычно. Это совершенно точно было сегодня.

– А в «Таймс» об этом ничего не писали.

– И по телевизору тоже ничего не говорили. Я вчера вечером весь выпуск новостей посмотрел, но никто об этом даже не упомянул.

Джеймс посмотрел на свои наручные часы. Часы были швейцарские, на широком кожаном ремешке, раньше эти часы принадлежали его отцу. Там было окошечко, но в нем выскакивало только сегодняшнее число, а не минуты и секунды.

– Ты уверен? Ты действительно уверен, что видел это?

– Действительно.

– Но почему же тогда… Почему решили прибавить эти секунды, никому не сообщив?

Байрон поморщился, стараясь не расплакаться:

– Не знаю. – «Жаль, – думал он, – что у меня нет такого «счастливого» жука. Жаль, что у меня нет тети, которая могла бы прислать мне из Африки такой талисман».

– Ты что? У тебя все в порядке? – вдруг спросил Джеймс.

Байрон так энергично закивал, что, казалось, даже глазные яблоки подпрыгнули у него внутри черепа. И поторопил друга:

– Depechez-vous. Les autres[10] ждут.

Джеймс тяжко вздохнул и пошел отбивать мяч. Потом побежал, высоко поднимая колени, его плечи и локти работали, точно поршни, то поднимаясь, то опускаясь. И Байрон вдруг подумал: если он будет бежать с такой скоростью, то выдохнется раньше, чем доберется до черты. На всякий случай он незаметно вытер глаза, но на него вроде бы никто не смотрел, потом несколько раз чихнул – пусть те, кто все же что-то заметил, думают, что у него сенная лихорадка или какая-то странная простуда, невесть откуда взявшаяся среди жаркого лета.

* * *

Ключи от нового «Ягуара» были вручены Дайане, когда она успешно сдала экзамены на права. Отец Байрона редко позволял себе подобные сюрпризы, а вот мать, куда более порывистая, была вполне способна на неожиданные поступки. Она могла, например, купить кому-то подарок просто потому, что ей захотелось, чтобы у человека была эта вещь, и любой подарок она всегда заворачивала в красивую бумагу и перевязывала ленточкой, даже если никакого дня рождения и не было. Ключи от «Ягуара» отец ни во что заворачивать не стал, а просто положил в коробочку под белый носовой платочек с кружевами.

– Боже, какой сюрприз! – воскликнула мать. Она, похоже, и не догадывалась, что в коробочке еще и ключи от машины. Вид у нее был страшно смущенный, и она все трогала изящный платочек, на котором была вышита первая буква ее имени «Д», увитая маленькими розовыми розочками.

Наконец Сеймур не выдержал.

– Ради бога, дорогая! – с досадой сказал он, и это прозвучало как-то не совсем правильно: в его словах, пожалуй, слышалось больше угрозы, чем нежности. Только после этого мать догадалась приподнять платочек и обнаружила под ним ключи с эмблемой «Ягуара», выдавленной на кожаном ярлычке. Она была потрясена.

– Ах, Сеймур, – без конца повторяла она, – ну разве можно… Не стоило… Я не могу…

Отец, как обычно, с достоинством кивал, но Байрону почему-то казалось, что ему страшно хочется подпрыгнуть или побегать по комнате, только строгий официальный костюм этого не позволяет. Он сказал Дайане, что теперь люди будут смотреть на нее с интересом, что все будут обращать на нее внимание. Теперь уж никто не посмеет посмотреть на Хеммингсов сверху вниз. «Да, конечно, дорогой, – подтвердила Дайана, – матери всех учеников будут мне ужасно завидовать, потому что я – самая счастливая женщина на свете». И она погладила отца по голове, а он, закрыв глаза, прислонился лбом к ее плечу, словно вдруг почувствовав себя ужасно усталым.

Потом они поцеловались, и отец невнятно пробормотал что-то вроде того, что он изголодался. Дети, решив, что он хочет есть, тут же ускользнули прочь.

Дайана оказалась права насчет других матерей. Все женщины, прямо-таки все, столпились возле ее новой машины. Они трогали приборную доску из красного дерева и кожаные сиденья, усаживались сидеть на водительское место, а Диэдри Уоткинс сразу же объявила, что отныне маленький спортивный «Купер» ее совершенно не устраивает. От этого «Ягуара» даже пахнет чем-то дорогим – как-то так выразилась мать нового ученика, недавно появившегося у них в классе. (Никто еще толком не знал, как ее зовут.) И пока женщины рассматривали машину, Дайана металась за ними следом и носовым платком стирала с полировки следы их любопытных пальцев, довольно скованно при этом улыбаясь.

Каждый уик-энд отец задавал матери одни и те же вопросы: чистят ли дети свою обувь? Полирует ли Дайана хромированную решетку? Все ли знают, что у нее есть «Ягуар»? Конечно, конечно, говорила она. Матери остальных учеников просто позеленели от зависти. А стало ли об этом известно отцам учеников? «Да, да, – снова с улыбкой заверяла его Дайана. – Они только об этом и говорят. Ты так добр ко мне, Сеймур!» И отец, пытаясь скрыть счастливую улыбку, начинал вытирать рот салфеткой.

От этих мыслей о матери и «Ягуаре» сердце Байрона вдруг с такой силой подпрыгнуло, ударив в грудную клетку, что он аж испугался. Вдруг сердце пробьет в ней дыру? И у него случится сердечный приступ? Он даже на всякий случай прижал к груди руку.

– О чем мечтаем, Хеммингс? – Мистер Ропер заставил Байрона встать и сообщил всему классу, что именно так выглядит настоящий «ignoramus», то есть полный невежда.

Но Байрону было все равно, что бы там мистер Ропер ни говорил. Он сел и попытался присутствовать на уроке, но чем бы он ни занимался – тупо смотрел в учебник или в окно, – все расплывалось у него перед глазами, теряя очертания – и слова на страницах книги, и окрестные холмы. Вновь и вновь перед глазами возникала та девочка, свернувшаяся калачиком на земле возле дверцы «Ягуара», с той стороны, где сидел он. Колеса красного велосипеда, придавившего девочку, все еще крутились в воздухе, она лежала совершенно неподвижно. Казалось, она шла-шла и вдруг решила прямо у дороги прилечь и отдохнуть. Байрон то и дело поглядывал на свои наручные часы, на безжалостное, безостановочное движение секундной стрелки, и ему казалось, что время пожирает его заживо.

Глава 4

Обязательные ритуалы

Джим отпирает дверь своего кемпера и осторожно ее приоткрывает. Чтобы войти, ему приходится нагнуться. В окно светит бледная зимняя луна, ее свет холодным полотнищем лежит на ламинированных поверхностях. В домике у Джима есть и маленькая двухконфорочная плитка, и раковина, и складной столик, и даже мягкий раскладной диванчик, на котором достаточно удобно спать. Прикрыв за собой дверь, Джим запирает ее и начинает отправлять ежедневные ритуалы.

– Здравствуй, дверь, – говорит он. – Здравствуй, водопроводный кран. – Он приветствует каждую из имеющихся у него вещей. – Здравствуй, чайник. Привет вам, складная кровать и маленький кактус. Здравствуй, полотенце с надписью «Юбилейный чай». – Поздороваться нужно обязательно с каждым предметом, ни одного не пропуская. Закончив с этим, Джим снова отпирает дверь и выходит наружу. Его дыхание белыми облачками расцветает в ночи. Из дома, где живут студенты-иностранцы, доносится музыка, а тот старик, что целыми днями просиживает у окна, наверняка уже лег спать. На западе мелькают огоньки – это на излете часа пик прокладывают по вершинам холмов путь последние автомобили. Где-то лает собака, и кто-то сердито кричит на нее, чтоб замолчала. Джим снова открывает дверь своего домика и заходит внутрь.

Этот ритуал он повторяет ровно двадцать один раз – столько, сколько следует. Он входит в кемпер. Приветствует свои вещи. Затем снова выходит. Вошел – привет, здравствуйте, – вышел. Вошел – привет, здравствуйте, – вышел. И каждый раз непременно отпирает и запирает дверь.

«Двадцать один» – число безопасности. Если этот ритуал совершать двадцать один раз, с ним, Джимом, точно ничего не случится. А вот «двадцать» – число небезопасное, как и «двадцать два». Если что-то иное случайно затешется ему в голову – какой-то образ или слово – и он собьется, все придется начинать сначала.

Никто и понятия не имеет об этой стороне жизни Джима. Если он забредает в микрорайон, то всегда выправляет скомканные банки из-под пива и подбирает всякий мусор. И всегда здоровается с мальчишками на катке: «П-привет, как дела?» – а порой даже приносит с собой ящик с инструментами и чинит, например, забитый коллектор, но никто не должен знать, через какие испытания ему приходится проходить, когда он остается один. В Кренхем-вилледж есть одна дама с собакой, которая иной раз спрашивает, где он живет и не хочет ли он как-нибудь зайти в общественный центр и поиграть с ними в бинго. Выигравшим полагаются чудесные призы, говорит она, иногда даже обед на двоих в городском пабе. Но Джим спешит извиниться и отказаться.

Покончив со входами-выходами, Джим принимается за другие дела. Теперь нужно, лежа на животе, тщательно заклеить нижний край дверной рамы и всю дверь по периметру клейкой лентой, то же самое нужно проделать и с окнами. Все это необходимо, чтобы в его домик не проникли чужие. Затем он должен хорошенько проверить кухонные шкафчики и непременно заглянуть под раскладную кровать и за занавески – все это тоже полагается делать определенное количество раз. Но иногда, даже завершив все необходимые процедуры, Джим по-прежнему не чувствует себя в безопасности и тогда вынужден начинать все сначала, причем не только заклеивание каждой щели, а именно все, начиная с запирания-отпирания двери и бесконечных выходов наружу. Пошатываясь от усталости, он двадцать один раз выходит из домика и снова входит туда, запирает дверь и снова ее отпирает, здороваясь с каждой вещью: «Здравствуй, коврик у двери, здравствуй, кран, здравствуй, дверь».

Со времен учебы в школе у Джима не было ни одного настоящего друга. Он ни разу в жизни не был с женщиной. После закрытия «Бесли Хилл» он очень хотел иметь и друга, и возлюбленную, хотел познать любовь, понять других и быть понятым ими, но если столько раз приходится входить в дом и выходить из него, столько раз здороваться с каждым неодушевленным предметом и непременно каждый вечер для безопасности заклеивать липкой лентой по периметру все, что способно открываться, то времени на прочие дела практически не остается. И потом, Джима так часто охватывает душевное волнение, что он буквально теряет дар речи. Нет, наверное, любить ему уже слишком поздно.

Он тщательно обследует все, что находится внутри его домика. Окна. Шкафчики. Каждую трещинку. Люк в горбатой крыше кемпера он тоже заклеил по периметру, и теперь у него такое ощущение, словно он находится внутри хорошо запакованной посылки. Это приносит огромное облегчение. Теперь Джим понимает, что все сделал правильно, как полагается. Сознавать это почти так же приятно, как хорошенько вымыться с головы до ног, оттереть, наконец, с себя всю грязь. Слышно, как по ту сторону Кренхемской пустоши церковные часы бьют два. У Джима часов нет. Их нет у него уже много лет.

Итак, на сон осталось четыре часа.

Глава 5

Женщина-змея

Джеймс Лоу как-то сказал Байрону, что магия как бы подшучивает над истиной. И не то чтобы она выдает ложь за правду. Нет, просто то, что люди видят, очень сильно зависит от того, что они хотят увидеть. Например, когда в цирке Билли-Ловкача женщину распиливают напополам, это же не по-настоящему, верно? Это всего лишь иллюзия, трюк, попытка заставить тебя по-другому взглянуть на истинное положение вещей.

– Не понимаю, – признался Байрон.

Джеймс аккуратно поправил челку и принялся объяснять. Он даже заточил карандаш и нарисовал схему. Ассистентка, рассказывал он, залезает в ящик, и фокусник закрывает крышку, при этом голова ассистентки торчит с одной стороны, а ноги – с другой. А затем, пока фокусник поворачивает ящик другой стороной, зрители даже не успевают заметить, как ассистентка поджимает ноги и целиком прячется в верхней половине ящика, а свои ноги быстро заменяет поддельными, которые опять же торчат наружу. Разумеется, она при этом должна быть просто невероятно гибкой, настоящей женщиной-змеей, ведь это непросто – так исхитриться поджать ноги, чтобы целиком уместиться в верхней половине ящика. Ну, а потом фокусник спокойно распилит ящик посредине.

– Понимаешь теперь? – спросил Джеймс.

– Да, и все-таки я не могу смотреть, как он ящик распиливает! Мне даже думать противно, как у нее ноги отваливаются.

Джеймс согласился с тем, что это весьма важная проблема, и предложил выход:

– А ты попробуй в этот момент поесть сахарной ваты, вдруг поможет.

Мать Байрона, разумеется, не была такой женщиной-змеей. Хотя иногда он замечал, как она, слушая свою любимую музыку, плавно покачивается в такт, словно зачарованная змея. А однажды мать даже подняла руки и как бы положила их на плечи невидимого партнера, а потом стала кружиться, словно танцуя с кем-то, и все-таки на ту ассистентку фокусника она никак не походила. И в тот день после уроков она, как всегда, стояла и ждала его вместе с Люси, и все в ней тоже было точно таким же, как и всегда. На ней был бледно-розовый плащ, тщательно подобранные туфли и сумочка в тон, к ней то и дело подходили другие матери и что-то говорили, называя какие-то даты, и она мило им улыбалась, и каждый раз доставала свою записную книжку. И никто бы никогда не догадался, что всего несколько часов назад она сбила ребенка и уехала, даже не остановившись.

– Значит, в среду у нас «кофейный утренник»? – сказала она, тщательно записывая число. – Да, разумеется, я приду.

– Что это у вас с рукой, Дайана? – спросил кто-то. Кажется, Андреа Лоу.

– Да так, ерунда.

И никаких разговоров о несчастном случае на дороге. И ни слова о добавленных секундах.

– Au revoir[11], Хеммингс, – сказал Джеймс.

– Au revoir, Лоу, – сказал Байрон.

Они подошли к «Ягуару», и Дайана, не моргнув глазом, открыла дверцы. Байрон все время внимательно следил за ней, ожидая, что она вот-вот себя выдаст, проявив хотя бы крошечный признак душевного волнения, но она была совершенно спокойна, спросила, как у него прошел день, и, как обычно, устроилась на водительском сиденье. Короче, ничто в ее поведении не свидетельствовало о том, что с ней случилось нечто экстраординарное. Когда они проезжали мимо поворота на Дигби-роуд, где торчал остов сгоревшего автомобиля, Байрона охватило прямо-таки невероятное волнение, и он опять принялся мурлыкать что-то себе под нос, чтобы успокоиться. А мать только темные очки поправила и преспокойно продолжала смотреть прямо перед собой.

– Да, погода сегодня снова чудесная, – говорила она после обеда в телефонную трубку, беседуя с отцом и, как всегда, накручивая на указательный палец телефонный шнур, так что в итоге он стал похож на связку белых колечек. – Хотя довольно жарко. Я привела в порядок розы. Постирала. Кое-что приготовила и сунула в морозилку. Судя по прогнозу, жара только усилится. – Байрону по-прежнему не терпелось спросить у матери про несчастный случай, и он был вынужден буквально затыкать себе рот, чтобы ничем не выдать своего беспокойства. В конце концов он уселся на табуретку у кухонного стола и, глядя, как мать готовит ужин, принялся размышлять о том, сколько еще времени он будет вот так сидеть и молчать, ожидая, когда она, наконец, повернется к нему и хоть что-нибудь скажет. Он подсчитывал каждую минуту, каждую секунду своего ожидания, но мать по-прежнему ничего об этом не говорила, и вдруг до него дошло: да ведь она ничего не говорит, потому что не знает, что натворила!

– Ты бы пошел лучше свежим воздухом подышал, – наконец обратила на него внимание мать. – Что-то вид у тебя больно усталый.

И Байрон, воспользовавшись этой возможностью, незаметно проскользнул в гараж и аккуратно притворил за собой дверь, но щелку все же оставил, чтобы хоть что-то видеть. Затем вытащил из кармана блейзера фонарик и принялся внимательно осматривать «Ягуар». Но никаких следов столкновения так и не обнаружил. Медленно водя лучом по поверхности автомобиля, он тщательно изучал каждый сантиметр, но нигде не было ни царапины. Провел кончиками пальцев по дверце. По капоту. По серебристому молдингу. Но пальцы не ощутили ни малейшей шероховатости. Все поверхности были на ощупь совершенно гладкими и холодными.

В гараже было темно, прохладно и пахло бензином. Байрон то и дело оглядывался через плечо, проверяя, не подглядывает ли за ним кто-нибудь. У задней стены гаража стояла прикрытая старыми простынями мебель, которую Дайане прислали из дома ее матери, когда та умерла. Однажды Байрон вместе с Джеймсом приподнял край простыни и обнаружил под ней самый обыкновенный торшер с темно-красным, украшенным бахромой абажуром, стандартный набор столиков и огромное старое кресло. Джеймс тогда сказал, что в этом кресле, возможно, кто-то умер, может быть даже именно та женщина, которая была матерью Дайаны. (Байрон никак не мог назвать ее бабушкой, потому что никогда в жизни ее не видел.)

Наконец Байрон выскользнул из гаража и испытал огромное облегчение, оставив все это там, позади. Небо по-прежнему сияло чистотой и голубизной, похожее на огромное блюдо, но было очень жарко и душно, казалось, сам воздух пахнет жарой. Люпины уже успели здорово вымахать, и каждый торчал, как цветная кочерга, кусты роз и пионов были прямо-таки усыпаны цветами. Все у них в саду было на своем месте, всюду царил идеальный порядок – просто глазу не за что зацепиться. Розовые цветы на клумбах плавно сменялись белыми, потом голубыми, более мелкие растения красиво оттенялись более крупными. Уже и на яблонях висели маленькие зеленые яблочки, похожие на игрушечные мраморные шарики, хотя всего пару недель назад ветви были буквально усыпаны бело-розовыми цветами. Байрон болезненно остро ощущал царившие в воздухе чудесные ароматы, ему казалось, он мог бы ощутить их и на ощупь, вдыхая их, он словно входил в холл и слышал любимую музыку Дайаны, еще не успев обнаружить ее самое. Эти запахи, эти цветы, этот дом – все это было, безусловно, больше и важнее того, что она натворила утром. И потом, разумеется, думал он, хоть его мать и совершила преступление, но непреднамеренно, а значит, она не виновата. Это же была чистая случайность, самый обыкновенный несчастный случай, и произошел он из-за двух добавленных секунд. Байрон вдруг с ужасом подумал: а что скажет отец, если узнает об этом? Хорошо еще, что с «Ягуаром» ничего не случилось!

– Вот вам к чаю котлетки из молодого барашка! – И Дайана подала детям крошечные котлетки в коронах из гофрированной белой бумаги.

Но Байрон не смог съесть ни кусочка. Он лишь раздробил котлету на мелкие кусочки и смешал ее с картошкой и подливой. Когда мать спросила, почему он ничего не ест, он сказал, что у него болит голова. Она, разумеется, тут же кинулась за термометром и предложила:

– Может, хотя бы свой любимый «Санквик» выпьешь? – спросила она. – Или даже его не хочешь?

А Байрон все думал: что же сталось с той девочкой? Кто ее нашел – родители или соседи? Сильно она пострадала?

– А давай я «Санквик» вместо Байрона выпью, – сказала Люси.

* * *

Байрону всегда раньше нравилось, что все предметы в доме мать называет по фабричной марке, это привносило в жизнь некую ободряющую определенность и порядок, как и те маленькие напоминания, которые она оставляла для себя на телефонном столике («Почистить «Кларки»[12] Люси»; «Купить «Тертл Вокс»[13]), – этикетка на той или иной вещи предполагала, что для нее есть одно-единственное правильное название и никаких ошибок быть не должно. Теперь же он смотрел, как мать приводит в порядок кухню, что-то напевая вполголоса, и чувствовал комок в горле, сознавая иронию этой ситуации. Он просто обязан сделать все, что в его силах, чтобы уберечь ее от опасности!

Когда мать начала мыть посуду, Байрон отправился искать Люси. Он нашел ее перед клумбой с чудесными желтофиолями. Сидя на корточках, Люси расставляла «по росту», то есть по размеру раковины, четырех садовых улиток. Самым обычным тоном Байрон спросил, как у нее дела, и она ответила, что дела у нее очень даже хорошо, вот только он встал коленями на ту черту, где написано «финиш», потому что ее улитки соревнуются в скорости. Байрон чуть отодвинулся, откашлялся и спросил:

– Ты помнишь, что случилось сегодня утром? Тебя это не напугало?

– А что случилось сегодня утром? – удивленно спросила Люси. Вокруг рта у нее все еще были усы от «Энджел Дилайт»[14].

– Ну, помнишь, как мы свернули… сама знаешь куда? – И Байрон выразительно подмигнул сестренке. Люси тут же закрыла руками лицо.

– Ой, – сказала она, – это было так неприятно!

– А ты… что-нибудь видела?

Люси поправила одну из своих улиток, стоявших у линии «старт», потому что та, похоже, стремилась сорваться с места и обогнать остальных. Потом сказала:

– Нет, Байрон, я вообще не смотрела. Я все время сидела вот так. – И, закрыв ручонками глаза, она показала, как сильно испугалась, когда они свернули на запрещенную улицу.

Ситуация была непростая; Байрон понимал, что ему придется применить все свое умение убеждать. Он смахнул с глаз челку точно так же, как это делал Джеймс, когда что-то обдумывал, и стал неторопливо объяснять Люси, что папа, естественно, ужасно огорчится, если узнает, что они поехали по Дигби-роуд. А значит, когда он приедет, лучше всего ничего ему об этом не говорить и вообще вести себя так, будто ничего не случилось и ни по какой Дигби-роуд они не ездили.

– Как будто бы я все забыла? – Губы Люси дрогнули, и Байрон испугался, что она сейчас расплачется. – Как будто бы я забыла, что нас там не было? – Она часто путалась в словах, особенно если была чем-то расстроена или устала.

В душе Байрона поднялась целая буря чувств. Он наклонился и обнял малышку. От нее пахло сахаром и гвоздикой, и в эту минуту он понял, как же сильно они теперь отличаются друг от друга: Люси так и осталась ребенком, тогда как он успел перейти на новую ступень, познав нечто значительное, из мира взрослых. От осознания столь важной вещи у него даже в животе забулькало, как в рождественское утро, только елки и подарков не было. Байрон бросил взгляд в сторону кухни – там, за окном, мать вытирала тарелки, освещенная алым сиянием заката. Он чувствовал, что достиг некой важной черты, некого определяющего момента в жизни, хотя вовсе к этому не стремился, но все же понимал, что все это – ступени, необходимые, чтобы повзрослеть, как и сдача экзамена на стипендию. И ему в любом случае придется эти важные ступени преодолеть.

– Все будет хорошо, обещаю. – И Байрон кивнул, как это делал отец, когда кивком словно подтверждал некий установленный им факт и чувствовал себя настолько правым, что даже его собственной голове приходилось с ним согласиться. – А ты просто выброси из головы все, что было сегодня утром. – Байрон наклонился и поцеловал сестренку в щеку. Это был, конечно, совсем не мужской поступок, но именно так поступила бы мать.

Люси отстранилась от него и наморщила носик. Опасаясь, что она все-таки расплачется, Байрон полез в карман за носовым платком, но она язвительным тоном сообщила:

– У тебя жутко воняет изо рта, Байрон! – И тут же улепетнула в дом. Косички так и подпрыгивали у нее на спине, когда она мчалась к двери, высоко поднимая колени. Она даже не заметила, что, убегая, наступила своими тщательно начищенными школьными туфельками прямо на своих драгоценных улиток и раздавила, по крайней мере, двух.

Вечером Байрон посмотрел по телевизору не только шестичасовые новости, но и всю программу «Нэшнуайд». Там долго рассказывали о беспорядках в Ирландии, но ни о каком несчастном случае и наезде на девочку даже не упомянули, ни слова не сказали и о двух добавленных секундах. Под конец передачи Байрон чувствовал себя уже совершенно больным – все тело у него покрылось противным липким потом.

А как на его месте поступил бы Джеймс? Впрочем, трудно представить, чтобы Андреа Лоу совершила подобную ошибку. Но если бы все же случилось нечто подобное, Джеймс, конечно, в первую очередь прибегнул бы к логике. Нарисовал бы очередную схему, все расставил бы по местам и сумел бы как-то объяснить случившееся. Байрон решил пойти в отцовский кабинет, хотя детям было строго запрещено туда ходить. Осторожно, стараясь не щелкнуть дверным замком, он открыл дверь и вошел.

За окном был виден сад, все еще залитый теплым вечерним светом, верхушки ярко-розовых люпинов – каждый, точно раскаленная кочерга, – так и светились в лучах заката. Но сама комната казалась какой-то холодной, мертвой, застывшей. Деревянный стол и рабочее кресло были отполированы, точно музейные экспонаты. Даже коробка со сливочной помадкой и графин с виски относились к тому сорту вещей, которые трогать ни в коем случае нельзя. Точно так же, как и самого отца. Если Байрон пытался его обнять – а порой ему очень этого хотелось! – то в самый последний миг его стремление словно таяло в воздухе, превращаясь в обыкновенное рукопожатие.

Присев на самый краешек отцовского кресла, чтобы нанести как можно меньше ущерба, Байрон взял листок плотной белой бумаги и отцовскую ручку и тщательно, с помощью стрелочек, изобразил схему движения «Ягуара» по Дигби-роуд. Он пометил и веревки с бельем, и то цветущее дерево. Затем, тоже с помощью стрелочек, показал, где автомобиль резко свернул влево и затормозил на обочине. То место, где они оставили девочку с красным велосипедом, он пометил кружком. Она упала совсем рядом с машиной, но так, что только он один мог ее видеть.

Нарисованную схему Байрон тщательно сложил и сунул в карман, затем положил на место ручку, а кресло протер полой рубашки, чтобы уж никаких следов не осталось, чтобы отец ни в коем случае не догадался, что Байрон осмелился нарушить запретную границу. Он уже собирался уходить, когда в голову ему пришла мысль насчет еще одного эксперимента.

Он опустился на колени, а потом прилег на ковер, прижавшись к нему верхней частью туловища, стараясь принять в точности ту же позу, в какой лежала та девочка под своим красным велосипедом – на боку, поджав к подбородку колени и крепко обхватив их руками. Если бы с ней действительно ничего не случилось, она, наверное, сразу должна была бы вскочить и поднять крик. Люси, например, мгновенно начинает орать во все горло, стоит ее случайно задеть или оцарапать. Возможно, полиция уже сейчас разыскивает его мать…

– Ты что это здесь делаешь?

Байрон, вздрогнув от неожиданности, вскочил и повернулся к двери. Дайана так и осталась стоять на пороге, словно не решаясь пройти чуть дальше. Невозможно было догадаться, сколько времени она уже там стоит.

На всякий случай Байрон несколько раз перекувырнулся на ковре, делая вид, что просто играет тут, как самый обыкновенный мальчик, пусть даже довольно большой и весьма неуклюжий. Кувыркаясь, он так спешил, что у него закружилась голова, а мышцы в руках и ногах отозвались острой болью. Мать рассмеялась, и кубики льда в стакане, который она вечно держала в руке, зазвенели, точно осколки стекла. Поскольку ужимки Байрона явно ее развеселили, он решил еще разок перекувырнуться, изображая не в меру разошедшегося младенца, а затем, стоя на коленях, посмотрел на мать и сказал:

– Может, нам завтра лучше на автобусе в школу поехать?

С кувырками он все-таки явно переусердствовал: перед глазами все плыло, а мать так и качалась из стороны в сторону.

– На автобусе? – переспросила она и снова засмеялась: – Это еще зачем?

– Ну, или на такси. Как мы обычно ездили, пока ты не научилась водить машину.

– Но в этом нет никакой необходимости. Во всяком случае, с тех пор, как ваш папа научил меня водить…

– Мне просто показалось, что для разнообразия было бы неплохо.

– У нас же есть «Ягуар», милый. – На мать его доводы не оказали никакого воздействия, сбить ее было невозможно. – Папа купил его специально для того, чтобы я могла возить вас в школу.

– Вот именно! И он такой новенький! Нам следует его поберечь и не пользоваться им постоянно. И потом, папа всегда говорит, что женщины водить машину не умеют.

Услышав это, мать расхохоталась.

– Н у, это-то уж точно неправда. Хотя твой отец, безусловно, человек очень умный. Куда умнее меня. Я-то ни разу ни одной книги до конца не дочитала.

– Неправда! Ты читаешь журналы. И книги по кулинарии.

– Да, но там полно картинок. А в умных книгах одни слова.

Они немного помолчали. Во время этой паузы мать изучала порезы у себя на руке, поворачивая ее то ладонью вверх, то ладонью вниз. И вокруг словно все исчезло, только лился из окна поток света, и в нем плясали крошечные серебристые пылинки. Только часы на камине тикали на редкость настойчиво.

– Сегодня утром нам просто пришлось немного отклониться от привычного маршрута, только и всего, – тихо сказала Дайана. Потом глянула на часы и охнула: – Боже, вам давно пора купаться и спать! – И мгновенно, точно кто-то щелкнул выключателем, она превратилась в такую знакомую, обычную маму. Так зонтик, раскрывшись, принимает свою привычную форму. Мать с улыбкой посмотрела на Байрона и предложила: – Если хочешь, можешь взбить себе самую пышную пену. Ты, кстати, уверен, что ничего в папином кабинете не трогал?

Но она так ни слова и не сказала о том, что случилось утром!

Один день недели сменялся другим, и все шло, как всегда. И никто к ним так и не явился арестовывать Дайану. И солнце каждое утро всходило, описывало по небу широкую дугу, а потом исчезало где-то за пустошью. И по небу пробегали облака, которые то щекотали длинными, словно костлявыми, пальцами отроги холмов, то вдруг, словно рассердившись, темнели и разрастались, превращаясь в тучи. А ночью всходила луна, бледная копия солнца, и ее свет разливался по холмам, отбрасывая серебристо-синие тени. Мать на всю ночь оставляла окна в спальнях открытыми, чтобы впустить как можно больше свежего воздуха, и было слышно, как на пруду кричат гуси, а где-то в темноте тявкают лисицы.

Дайана, как всегда, продолжала хлопотать по хозяйству. Она просыпалась в половине седьмого по звонку будильника. Глотала свою таблетку, запив ее водой, и вставала, то и дело поглядывая на часы, чтобы не опоздать. Надевала одну из своих старомодных узких юбок, которые так нравились отцу, и готовила Байрону очередной «здоровый завтрак». К среде она уже сняла бинт с руки, и теперь в ее внешности не осталось уже ничего, напоминавшего о том утре на Дигби-роуд. Даже Джеймс, похоже, забыл о прибавленных секундах.

И только Байрон все отлично помнил. В тот день изменилось время. В тот день его мать сбила девочку. Только она этого не заметила, а он заметил. И все это он знал совершенно точно, и эта истина не давала покоя его душе, точно заноза, застрявшая в пятке, и хотя он старался никак эту истину не тревожить, порой все же забывал проявить необходимую осторожность, и «заноза» сразу же острой болью напоминала о себе. Он пытался чем-то отвлечь себя, играл со своими солдатиками или упражнялся, делая разные фокусы, чтобы потом продемонстрировать их Джеймсу, но та утренняя сцена то и дело вставала у него перед глазами. Причем в мельчайших подробностях, словно теперь все это принадлежало только ему одному. Он вспоминал полосатое платье той девочки, ее черные косички цвета лакрицы, сбившиеся гольфы, вращающиеся колеса красного велосипеда. Нельзя что-то сделать и думать, что можешь избежать последствий сделанного. Если ты вел себя, как последний «ignoramus», мистер Ропер все равно заставит тебя в наказание написать определенное количество строчек; если ты кинешь через ограду камень в пруд, по воде непременно разойдутся круги, похожие на раскрывшиеся венчики цветов. Ничто в мире не случается само по себе. И пусть его мать ни в чем не виновата, пусть никто не знает про этот несчастный случай, эхо случившегося рано или поздно все равно их настигнет. Байрон прислушивался ко всем часам в доме, которые тикали и звонили, отмечая очередной этап своего движения сквозь время.

Он твердо знал: когда-нибудь – если не сейчас, то в будущем – кому-то обязательно придется за это заплатить.

Глава 6

Оранжевая шляпа

Джим опрыскивает столик у окна. Один раз. Второй. Потом вытирает. Один раз. Второй. У него своя собственная бутылка с антибактериальным многоцелевым аэрозолем и своя голубая тряпка.

Стоит начало декабря, небо закрыто тучами, и кажется, вот-вот пойдет снег, только он почему-то все не идет. Но, возможно, снег все-таки выпадет, и тогда получится настоящее «белое Рождество», что было бы просто замечательно. И потом, это будет первый снег за то время, что он живет в кемпере. Покупатели стрелой проносятся через автостоянку, таща огромные сумки и цепляющихся за них малышей, от холода все кажутся какими-то нахохлившимися и взъерошенными, в ледяном воздухе словно рассыпан перец, так щиплет в носу. Некоторые украсили себя шарфами и шапками с рождественскими сюжетами, у одной девочки на шапочке даже торчат оленьи рога, и из-за них шапка все время сползает набок. Вся эта суета происходит на фоне пестрых холмов Кренхемской пустоши, вершины которых устремлены в холодное серое небо. Зеленые, желтые, розовые и пурпурные пятна на склонах холмов – это папоротники, вереск, дикие орхидеи и травы, обожженные холодом и кое-где побуревшие. Вдали виднеется «Бесли Хилл», и Джим различает вокруг него разные строительные механизмы. Ходят слухи, что там будет новый микрорайон из пятнадцати роскошных пятизвездочных особняков. С тех пор как построили Кренхем-вилледж, строительство началось и по всей пустоши. Там и сям возникают новые стройплощадки, причем возникают внезапно, точно из-под земли, и они похожи на вылезшие из могил кости некогда похороненных здесь людей.

– Тебе что, делать нечего? – говорит, появляясь у Джима за спиной, мистер Мид, маленький человечек с аккуратными усиками. У мистера Мида есть свой собственный набор парковочных конусов, которыми, в случае чего, всегда можно выгородить место на стоянке.

– Я с-с-с…

Но мистер Мид не дает ему договорить. Так, собственно, делают все. Наверное, людям неприятно, когда человек так сильно заикается, что смотреть больно.

– Между прочим, Джим, у тебя шляпа набок съехала.

Действительно съехала, потому что она ему мала. И потом, разве это шляпа? Во всяком случае, это явно не серьезная шляпа. Во-первых, она оранжевая, как и его форменная футболка, фартук и носки, во-вторых, сделана из мягкого пластика, хотя и претендует называться «трилби», то есть вполне мужской шляпой. Единственный человек, который такой шляпы не носит, – это мистер Мид, потому что он управляющий. В конце концов, и от членов королевской семьи не стоит ждать, чтобы они размахивали флажками или вывешивались из окон, пусть все прочие подобным образом выражают свои патриотические чувства, завидев их.

Джим поправляет оранжевую шляпу, и мистер Мид удаляется, чтобы собственноручно обслужить какую-то посетительницу. А новая повариха, конечно, снова опаздывает.

И дело не в том, что посетителей в кафе слишком много. Несмотря на все недавние усовершенствования, за столиками только двое мужчин, застывших над своим кофе в такой неподвижности, что может показаться, будто они замерзли насмерть. Самая живая вещь здесь – это искусственная елка из фиброволокна, ее поставили на лестничной площадке, чтобы она приветствовала посетителей, которые поднимаются в кафе из супермаркета, расположенного на первом этаже, елка мигает разноцветными огоньками – зелеными, красными, синими. Поглядывая на нее, Джим брызгает на столик аэрозолем и протирает его тряпкой. Один раз. Затем второй. На такой работе подобное повторение действий вполне допустимо. Отчасти это заменяет процедуру с волшебной клейкой лентой; ничего, вечером Джим вернется в свой домик на колесах и сможет воспроизвести весь ритуал правильно, то есть проделать все строго двадцать один раз.

Чья-то тонкая рука дергает его за рукав.

– Вы пропустили мой столик, – говорит какая-то женщина. Ага, это та самая, которую только что обслуживал мистер Мид. Джим выдергивает руку из ее цепких пальцев, словно они его обожгли. Да он даже в глаза ей посмотреть не может!

На прогулке обитатели «Бесли Хилл» всегда шли рядом друг с другом и никогда друг к другу не прикасались. Если няньки кому-то и помогали одеться, то делали это неторопливо, спокойно, прекрасно понимая, что могут невольно вызвать у пациента панику.

– Вы что, не видите? – раздраженно говорит Джиму посетительница, словно он какой-то дурак, и указывает на столик в центре зала. Она выбрала тот, что стоит на одинаковом расстоянии и от окна, и от сервировочного стола у противоположной стены. На спинке стула уже висит новенькое пальто дамы, на столе возле баночек с приправами и бумажными пакетиками с сахаром стоит ее чашка кофе. Джим следует за ней, и она приподнимает свою чашку, чтобы он мог вытереть столик. Лучше бы все-таки она не стояла так близко от него! У Джима начинают дрожать руки. Женщина нетерпеливо вздыхает и говорит:

– Бог знает, что тут творится в вашем кафе! Может, на его переустройство и истрачена огромная сумма, да только все равно это дешевка. Ничего удивительного, что здесь так пусто.

Джим брызгает аэрозолем. Два раза. Потом еще раз. Вытирает. Два раза. И еще раз. Чтобы немного расслабиться, он старается полностью освободить свои мысли, как ему вечно советовали медсестры. Он представляет себе белый свет, как он плывет в нем… но тут чей-то крик резко возвращает его к реальности, сокрушая только что созданную им защиту:

– Черт бы побрал эти проклятые ступеньки! О-о-о! Чтоб вас всех!..

Нет, в таких условиях невозможно продолжать работать! Джим украдкой бросает взгляд на особу, что хватала его за рукав. Вид у нее в высшей степени оскорбленный, как, впрочем, и у мужчин, что до этого казались абсолютно замороженными. И все они смотрят на мигающую елку.

– Чтоб меня черти взяли! – говорит елка.

Интересно, думает Джим, а мистер Мид знает, что елка не только мигает, но еще и разговаривает и даже непристойно ругается? Но тут из-под елки показывается физиономия новой поварихи Айлин, она поднимается наверх с таким видом, словно ей пришлось карабкаться по голой отвесной скале.

– Вашу мать… – отчетливо произносит она.

Вспышка, вспышка, вспышка – это елка ей отвечает.

Кстати, поварихе не полагается пользоваться лестницей для посетителей. Ей следует подниматься по служебной лестнице. Этого нарушения порядка вполне достаточно, чтобы Джима начало трясти. Кроме того, своими воплями и неожиданным появлением эта грубиянка нарушила ритуал, и теперь ему придется снова пшикать аэрозолем и вытирать, пшикать и вытирать…

– Послушайте, я вовсе не намерена торчать здесь весь день! – возмущенно говорит ему посетительница. – Может, наконец отойдете от моего столика? Очень вас прошу!

Джим старается не думать об Айлин, но ощущает ее, словно приближающийся фронт непогоды. Трудно притвориться, что ее как бы не существует. Иногда он слышит, как она смеется на кухне с двумя другими молодыми девицами, и в ее смехе столько веселья и недвусмысленности, что он пробуждает в душе Джима чудовищный хаос, и ему приходится, закрыв уши руками, выжидать, когда этот хаос уляжется. Айлин – женщина высокая, ширококостная, со спутанной гривой золотисто-рыжих, «тициановских», волос, ее волосы лишь чуточку темнее дурацких шляпок, которые обязаны носить все служащие кафе, а посредине идет ослепительно белый пробор. На ней зеленое пальто цвета падуба, которое трещит по швам в тщетных попытках удержать в себе ее могучее тело.

– Ради бога! – почти кричит надоедливая посетительница. – Я всего лишь попросила вас вытереть стол. Да что с вами, в конце-то концов? Где управляющий?

Айлин хмурится, словно услышала что-то неприятное, и идет в сторону кухни. Сейчас ей придется пройти совсем близко от Джима, и он начинает все снова: пшикает и вытирает, пшикает и вытирает. Он должен освободить свои мысли…

– Скорей, скорей, поторопитесь, пожалуйста! – не унимается эта противная особа.

Несмотря на немалые размеры Айлин, походка у нее удивительно легкая и быстрая. Противная особа стоит точно у нее на пути. Господи, почему же она не отойдет в сторону? – в ужасе думает Джим. И почему Айлин идет здесь, а не поднялась на кухню по служебной лестнице? Она надвигается на эту особу, как скала, сейчас попросту сомнет ее. Джим дышит часто-часто, в ушах у него поднимается звон. Если эта особа сейчас не отойдет, если он сейчас не сделает все правильно, случится нечто ужасное…

Влево, вправо, влево, вправо. Влево, вправо. Его рука дергается так быстро, что мышцы горят огнем. Кончики пальцев покалывает от напряжения.

Айлин уже почти рядом.

– С-стол, – с трудом выговаривает он, потому что процесс вытирания явно не помогает, так что придется все-таки прибегнуть к словам, – п-привет…

– Что это вы такое говорите? – возмущается противная особа и подходит к Джиму еще ближе, чтобы получше расслышать. И Айлин, точно вода в распахнутые ворота шлюза, устремляется дальше, в сторону кухни. Опасность миновала.

Но Айлин то ли случайно задела стул, то ли не совсем случайно, но он так и подпрыгнул, когда она проходила мимо, и пальто, висевшее на спинке, соскользнуло на пол, став похожим на шелковую лужу.

– Чтоб тебя! – Айлин и не подумала остановиться.

Это катастрофа. И опасность по-прежнему угрожает Джиму.

– Извините! – восклицает противная особа так пронзительно, что это слово тут же приобретает совершенно противоположное значение. – Извините, мадам! Вы что, даже поднять мое пальто не намерены?

Но Айлин, не оборачиваясь, движется в сторону кухни.

– Немедленно поднимите мое пальто! – приказывает противная особа.

– А чего самой-то не поднять? – бросает Айлин через плечо.

У Джима сердце пускается бешеным галопом. Пальто лежит у его ног.

– Я этого так не оставлю! – угрожающим тоном заявляет противная особа. – Я сию же минуту вызову управляющего. Я на вас жалобу напишу!

– Да пожалуйста, – говорит Айлин и вдруг – о нет, только не это! – останавливается. Похоже, теперь она уже никуда не собирается уходить. Поворачивается к противной особе и смотрит на нее в упор, та тоже не отводит глаз. А Джим по-прежнему торчит между ними и все пшикает и вытирает, пшикает и вытирает, шепча при этом: «Привет, солонка! Привет, подсвечник!» Ему необходимо, чтобы все встало на свои места, чтобы все было, как прежде. Вот если бы еще это пальто каким-то чудом вновь очутилось на спинке стула! Он закрывает глаза и нащупывает в кармане свой любимый брелок с ключами. Думает о клейкой ленте и о том, что нужно сохранять спокойствие, но ничего не помогает. Этой приставучей женщине не поздоровится. И Айлин тоже не поздоровится. Не поздоровится и всем посетителям супермаркета, и мистеру Миду, и девицам на кухне, а виноват будет только он, Джим…

Джим наклоняется и поднимает пальто с пола. Скользкая ткань струится у него между пальцами, как вода. Он вешает пальто на спинку стула, но руки у него так трясутся, что пальто опять соскальзывает на пол. Приходится опять нагнуться, поднять его и снова повесить. Джим чувствует, что обе женщины внимательно наблюдают за ним– и Айлин, и эта особа с металлическим голосом. У него такое ощущение, словно с него заживо сдирают кожу. Словно он перестает быть самим собой и превращается в них, в этих женщин. Затем противная особа садится за столик и кладет ногу на ногу, говорить Джиму спасибо она явно не собирается.

У дверей кухни Айлин останавливается. Поворачивается к Джиму и одаряет его широкой улыбкой. Затем исчезает за дверью, а Джим смотрит ей вслед. Он настолько потрясен, что ему просто необходимо глотнуть свежего воздуха. Но выходить сейчас из кафе он не должен. Он должен вытереть следующий стол и на этот раз сделать все как полагается.

* * *

– Почему вы считаете, что обязаны выполнять эти ритуалы? – спросила у него как-то раз медсестра. – Что, по-вашему, может случиться, если вы этого не сделаете? – Это была очень милая молодая девушка, только что закончившая училище. Она сказала, что Джим слишком многое воспринимает как катастрофу, что ему нужно научиться бороться с собственными страхами. – И тогда вам станет ясно, что эти страхи на самом деле из себя представляют. И ваши ритуалы сразу покажутся вам бессмысленными. – Она разговаривала с Джимом очень ласково, ей явно казалось, что его страхи – что-то вроде мебели, которую в любой момент можно задвинуть в дальнюю комнату и навсегда о ней забыть. Ему бы очень хотелось, чтобы эта милая девушка оказалась права. Ей удалось добиться от врачей разрешения брать с собой Джима на железнодорожную станцию, где люди совершенно свободно приезжают и уезжают, где нет никакой возможности проверить, есть ли где-то потайные пространства и безопасные входы и выходы. – Это все существует только у вас в голове, понимаете? – убеждала она Джима, когда они вышли из автобуса и двинулись через вокзальную площадь.

Только она ошиблась. На вокзале оказалось столько людей, там царил такой хаос – носились туда-сюда поезда, на платформах кишели пассажиры, бродили хромые голуби, всюду виднелись разбитые окна и зияющие вентиляционные люки, – что все доводы медсестры оказались моментально опровергнуты, и Джим еще больше уверился в том, что в жизни куда больше случайностей, чем он думал. Если уж на то пошло, то он скорее недооценивал угрозу случайностей, как недооценивают ее и все остальные. Слишком многое на самом деле грозит нам катастрофой – вот что он понял. И понял, что должен немедленно что-то сделать. Немедленно! Джим ринулся в комнату отдыха, чтобы там – в относительном уединении – совершить все необходимые ритуалы, но в спешке чуть не налетел на огромный титан, стоявший в вокзальной чайной. Если б он его опрокинул, то нанес бы страшный ущерб посетителям, весьма в этот час многочисленным. И тут уж нервы у него не выдержали: он нажал на кнопку тревоги. Через час – когда уехали пожарные, прибывшие на вокзал в таком количестве, что по всему юго-западу случились задержки в тушении пожаров, – Джима обнаружили под скамьей, где он лежал, свернувшись калачиком. Он больше никогда не видел ту молоденькую сестричку со свежим личиком. Ее уволили, и виноват в этом был именно он, Джим!

* * *

В конце дня Джим должен отнести в уборную новый рулон голубых бумажных полотенец, и когда он берет его в кладовой, которая совсем рядом с кухней, то снова слышит голос Айлин. Она разговаривает с двумя девушками, которые отвечают за горячие блюда. Джим слышит, как она спрашивает:

– Ну, и что с этим Джимом такое? – Он потрясен тем, как просто она произносит его имя. Значит, их что-то связывает? Но ведь ясно же, что никакой связи между ними нет.

Джим замирает на месте, прижимая к животу рулон голубых бумажных полотенец. И дело вовсе не в том, что ему так уж хочется подслушать разговор, скорее уж он предпочел бы вовсе не быть здесь, и теперь ему кажется, что наилучшим выходом из создавшегося положения будет притвориться, будто его и впрямь здесь нет.

– Он в кемпере живет, – говорит одна из девушек. – Там, за новым микрорайоном.

– У него нет ни дома, ничего, – вторит ее подруга. – Просто поставил там свой прицеп, и все.

– И вообще он немного…

– Что – немного? – нетерпеливо спрашивает Айлин, потому что, похоже, никому не хочется говорить вслух, какой он, Джим.

– Сама знаешь, – говорит первая девица.

– Умственно отсталый, – говорит вторая.

– Неправда, Джим давно поправился, и его выпустили, – возражает первая девушка. Джим не сразу понимает, откуда его выпустили, но девушка продолжает: – Он действительно большую часть жизни провел в «Бесли Хилл», а когда лечебницу закрыли, ему просто некуда было идти. Его пожалеть бы надо. Он ведь и мухи не обидит. – А Джим и не догадывался, что она все это знает.

– А еще он овощи сажает, – говорит вторая девушка. – Морковку там всякую и тому подобное. И цветы. Он семена по сниженным ценам в супермаркете покупает. А иногда еще навоз и другие удобрения. Воняет жутко!

Айлин издает какие-то очень странные и очень громкие звуки, такие резкие и оглушительные, что Джим не сразу понимает, что это такое. Оказывается, это она так смеется. Но смех у нее совсем не злой, вот что больше всего его поражает. Такое ощущение, словно она смеется вместе с ним, и это очень странно: ведь он-то вовсе не смеется. Он прямо-таки прилип к стене, прижимая к сердцу рулон голубых полотенец, и сердце у него стучит так, словно вот-вот взорвется.

– Ох, чума тебя забери! – говорит Айлин. И спрашивает: – И как же эта фигня должна на голове держаться?

– Мы ее шпильками для волос прикалываем, – советует первая девушка. – Ты прямо в поля их воткни, вот она и будет держаться.

– Забери. Я это дерьмо носить не буду.

– Ну что ты, придется. Таковы правила. И волосы под сетку подбери. Сетку тоже надевать обязательно.

Джиму не удается услышать, чем закончился разговор про шляпу. Дверь на кухню вдруг захлопывается, и голоса женщин перестают быть слышны, точнее, они все еще слышны, но слов различить нельзя, их голоса превратились в некое неопределенное гудение – точно так же исчезает в неопределенности весь остальной мир, когда Джим возится со своими растениями. Он решает выждать еще немного и, когда становится достаточно безопасно, относит бумажные полотенца в уборную, затем моет и дезинфицирует раковины и унитазы. В оставшееся время Джим протирает столы и относит на кухню подносы с грязной посудой, передавая их тем самым девушкам, которые назвали его умственно отсталым. Посетители приходят и уходят, но их немного. За окнами низко нависла темная снеговая туча, такая тяжелая, что едва может сдвинуться с места.

Всю свою взрослую жизнь Джим провел в неком заведении, где его никто не любил и не заботился о нем. Год проходил за годом, и они были так похожи, что ему порой даже вспомнить не удавалось, чем один год отличался от другого. После лечения у него иногда выпадали из памяти целые дни, а время он стал воспринимать как некий набор не связанных между собой пустых промежутков. Иногда ему приходилось спрашивать у сиделки, что он сегодня ел и ходил ли на прогулку. Когда он жаловался на провалы в памяти, доктора уверяли, что это всего лишь последствия депрессии. На самом деле он обнаружил: ему было бы легче вообще обо всем забыть.

И все же это было ужасно – в последний раз, навсегда, покинуть «Бесли Хилл». И ужасно было видеть, как других обитателей лечебницы разбирают по домам родственники, как, подхватив их пальто и чемоданы, сажают их в легковые автомобили или в микроавтобусы. Некоторые пациенты плакали, а один даже попытался сбежать через пустошь. Им не хотелось возвращаться к тем, кто когда-то постарался начисто о них забыть. Им не хотелось переселяться в хостел или в приют. Когда была произведена оценка доставшегося Джиму имущества, о нем позаботились сотрудники социальной службы, а одна из них даже подыскала ему работу в супермаркете. Она оказалась приятельницей мистера Мида, с которым они вместе играли в любительском театре. В конце концов, сказала она, Джим вполне может жить в своем домике на колесах. А потом, если захочет, и мобильный телефон себе заведет, и новых друзей. Будет им звонить или посылать SMS, будет с ними встречаться.

– Но я боюсь заводить друзей, – сказал ей Джим. – Я же не такой, как все нормальные люди. И я просто не знаю, что мне делать.

Она улыбнулась, но не стала дружески касаться его плеча, а просто положила руки на стол рядом с его руками.

– Никто не знает, что значит быть нормальным, Джим. Все мы только стараемся быть такими. Порой об этом даже задумываться некогда, а порой кажется, будто ты тщетно пытаешься догнать автобус, который уже полулицы проехал. Но ты учти, Джим: еще не поздно. Тебе всего пятьдесят. Ты еще можешь начать все сначала.

* * *

В следующий раз столкнувшись с Айлин, Джим старательно отводит взгляд и пытается обойти ее стороной, но она останавливается и окликает его:

– Привет, Джим. Как дела? Смотри, осторожней. – В вытянутой руке у нее тарелка с сэндвичем для какого-то посетителя.

Ее вопросы просты и понятны, но Джим тем не менее ответить не может. Потупившись, он изучает носки своих ботинок. Они длинные и узкие. Слишком короткие брюки не закрывают лодыжек. В течение всех тех лет, что минули со времен его детства, его тело упрямо стремилось вширь и ввысь, не помещаясь в тех костюмах и на тех стульях, которые были предназначены для других тел. И теперь Джим всегда покупает ботинки и кроссовки на размер больше, чем ему нужно, опасаясь, что тело снова сыграет с ним шутку и за ночь вырастет еще на добрый дюйм.

Джим продолжает упорно смотреть на носки ботинок, словно они необычайно интересны, и думает: «Сколько еще я смогу вот так продержаться? Скоро ли Айлин это надоест и она пойдет дальше?»

– Ты от меня не шарахайся, – говорит Айлин.

Даже не глядя на нее, он хорошо знает, в какой позе она стоит перед ним – одной рукой подбоченилась, во второй держит тарелку, широко расставленные ноги попирают землю. Нет, это молчание просто невыносимо!

– Ладно, еще увидимся, – наконец говорит Айлин и уже готова уйти, но тут Джим поднимает голову. Это ужасно трудно – посмотреть ей прямо в глаза, но ему хочется, чтобы она поняла… А что поняла? Он пытается улыбнуться. У Айлин на тарелке «сезонный» сэндвич, у Джима в руках антибактериальный аэрозоль. Так что не с чего ему так уж особенно улыбаться. Ему просто нужно слегка размять мышцы лица. Просто нужно, чтобы она поняла. Хотя ему и самому по-прежнему не ясно, что именно он хочет дать ей понять. Больше всего его улыбка похожа на бессмысленное махание флажком. Или на попытку рассеять кромешную тьму светом карманного фонарика. Скорее всего, ему хочется просто сказать ей: «Вот он я. Вот она ты». Только и всего.

Айлин хмурится, глядя на него, она словно сожалеет, что причинила ему некую боль.

Придется ему, видно, поработать над своей улыбкой.

Глава 7

На волосок от опасности

– Я думаю, там был какой-то заговор, – прошептал Джеймс Лоу. Дело было в пятницу, когда они сидели в классе и слушали что-то насчет амеб и клеточного размножения.

– Заговор? – удивился Байрон.

– Да. Вот из-за этого, по-моему, никаких упоминаний о двух дополнительных секундах и не было. Нам не полагалось знать правду. Это как с той посадкой на Луну.

– А что такого с посадкой на Луну?

– Я читал, что все это было сфабриковано. И никакие космонавты туда не летали. Просто сделали в студии искусственную Луну, ее и снимали.

– Но почему мы не должны были знать о добавленных секундах? – шепотом спросил Байрон. – Я не понимаю. – И то, что сказал Джеймс про высадку на Луну, тоже казалось ему непонятным, ведь ему же из NASA прислали фотографии и самих космонавтов, и «Аполлона-15». И никакая это не подделка! У него даже голова закружилась.

Соображать в такую жару было трудно. В классе стояла невероятная духота, воздух будто застыл, превратившись в твердое вещество. Неделя уже подходила к концу, температура все повышалась. Солнце безжалостно палило с выгоревших небес. Трава на лужайке возле их дома пожухла и колола босые ноги, а плиты, которыми была вымощена терраса, к полудню становились горячими, как подогретые к обеду тарелки. Материны розы склонили головки, словно те оказались для них слишком тяжелы, листья на стеблях свернулись. Нежные лепестки маков обвисли, как тряпочки. Даже пчелам, похоже, было слишком жарко, чтобы жужжать. Расстилавшаяся за садом пустошь тонула в дымке, похожей на лоскутное одеяло, где преобладают зеленые, пурпурные и желтые тона.

– Но почему правительство не хотело, чтобы мы узнали о добавленных секундах? – снова спросил Байрон, потому что Джеймс уже рисовал какую-то очередную схему и явно забыл и о секундах, и о высадке на Луну.

Мистер Ропер, сидевший на деревянном пандусе в передней части класса, поднял голову над столом и внимательно осмотрел море детских головок, словно выбирая, кого бы съесть. Джеймс выждал, когда мистер Ропер отвернется, потом объяснил Байрону:

– Чтобы не вызвать очередного протеста. У правительства и с шахтерами хлопот хватает. Если так пойдет и дальше, у нас снова будет трехдневная рабочая неделя. Правительству лишние неприятности не нужны, вот они и ввели эти секунды незаметно, никому не сообщив.

Байрон попытался вернуться к учебнику по биологии, но изображенные там таблицы ровным счетом ничего ему не говорили – так слова могут порой полностью утратить смысл, если их без конца повторять, как он частенько делает у себя в комнате. Перед глазами у Байрона постоянно возникала та девочка с Дигби-роуд. Ее изображение словно прилипало ко всему остальному, загораживая его. Задравшееся платьишко, съехавшие гольфы, одна ступня скрывается под колесом велосипеда. Нет, молчать он определенно больше не мог.

– Джеймс, – прошептал он. – У меня серьезные проблемы.

Джеймс стер ластиком одну карандашную линию и провел новую. Он ждал. Но, поскольку Байрон больше ничего не сказал, все же спросил:

– Это случайно не имеет никакого отношения к амебе?

– Нет, – прошептал Байрон. Нет, это не имело никакого отношения к амебе, хотя сейчас они проходили как раз амебу, и Байрон был вынужден признать, что все-таки не совсем понимает, как это одна-единственная клетка может вдруг взять и раздвоиться.

– Понимаешь, это очень сложное дело. Произошла ошибка!

– Какая еще ошибка?

– Ну, это связано с теми двумя секундами…

Байрон не договорил: его больно схватила за ухо учительская рука, и, подняв глаза, он увидел нависшего над собой мистера Ропера с каким-то словарем в руках. Лицо мистера Ропера прямо-таки пламенело от гнева, глаза потемнели, дыхание стало прерывистым. В качестве наказания за болтовню на уроке и за то, что он мешал товарищу, Байрону было велено сто раз написать: «Я приложу все усилия, чтобы не быть глупее, чем меня задумал Господь».

– Я могу написать это вместо тебя, – предложил ему Джеймс после уроков. – У нас все выходные такая тишина в доме стоит. Да и делать мне нечего – только домашнее задание, и все. И потом, – он так близко наклонился к Байрону, что тот смог разглядеть миндалины у него в горле, – я уж точно ни одной ошибки не сделаю.

Байрон поблагодарил его, но сказал, что мистер Ропер сразу поймет, кто писал. Байрон, в отличие от Джеймса, вполне мог и кляксу посадить, да и буквы у него вечно кренились то в одну сторону, то в другую.

– Ты увидишь votre père[15] в эти выходные?

– Oui[16], Джеймс.

– Moi aussi[17]. А он?..

– Что?

– Ну, играет с тобой во всякие игры et choses comme ҫa?[18] Разговаривает с тобой?

– Со мной?

– Ну да, Байрон.

– Ну, он устает. Ему надо отдыхать. Расслабиться перед следующей неделей.

– Мой то же самое, – сказал Джеймс. – Наверно, pour nous[19] это будет примерно êgal[20]. – И мальчики примолкли, обдумывая свое будущее. Байрон побывал у Джеймса дома лишь однажды. Фамильный особняк Лоу представлял собой холодный новый дом, выстроенный на небольшом участке с оградой и электрическими воротами. Вместо сада там был двор, выложенный плиткой, а в доме повсюду лежали пластиковые коврики, призванные уберечь от порчи красивый кремовый ковер. Мальчики в полном молчании поели в столовой, а потом поиграли на подъездной дорожке, но игра не клеилась, да и играли они как-то нехотя, сохраняя серьезность.

После уроков Байрон и Джеймс, как всегда, разъехались в разные стороны, и оба больше не заговаривали ни о двух секундах, ни о тайне Байрона. И Байрон потом пришел к заключению, что это даже к лучшему: он опасался взваливать на плечи друга столь тяжкое бремя. Иногда у Джеймса был именно такой вид, когда он тащился следом за матерью, низко опустив худые плечи и понурив голову, словно все свои немалые знания он ухитрился запихнуть в ранец, ставший теперь поистине неподъемным.

Были у Байрона и другие соображения: теперь, когда школьная неделя позади, впереди маячит уик-энд и неизбежный приезд отца, а значит, достаточно самой маленькой ошибки, и отец сразу догадается насчет Дигби-роуд. Дома Байрон с бешено бьющимся сердцем наблюдал за матерью – как она приносит из сада и ставит в вазы свежие розы, как укладывает волосы феном, как проверяет время по телефону, чтобы убедиться, что ее наручные часики идут точно. И пока Дайана носилась из комнаты в комнату, проверяя, чистые ли полотенца в ванной, и поправляла стопку «Ридерз Дайджест» на кофейном столике, Байрон незаметно пробрался в гараж и в очередной раз самым внимательным образом осмотрел «Ягуар», светя себе фонариком, но опять никаких следов наезда не обнаружил.

Они ждали отца на станции вместе с другими встречающими – по вечерам в пятницу там всегда собиралось много народу. Было все еще слишком жарко, чтобы торчать на солнцепеке, и они спрятались в тень у ограды на дальнем конце платформы и чуть в стороне от остальных. В конце концов, думал Байрон, отец каждый день у себя в банке имеет дело с людьми, и вряд ли ему будет приятно, если, сойдя с поезда, он увидит, как мама оживленно болтает с кем-то. Ждали они довольно долго, и Дайана то и дело доставала из сумочки пудреницу и смотрелась в зеркальце, проверяя, все ли у нее на лице в порядке. Байрон тем временем учил Люси определять время, сдувая семена с головок одуванчиков, но воздух был настолько плотным и неподвижным, что даже эти легкие семена улетали не особенно далеко.

– Вот и тринадцать часиков пролетело, – пела Люси, – а теперь пятнадцать…

– Ш-ш-ш, тише вы оба, – сказала им мать. – Вон поезд подходит.

На привокзальной площади захлопали дверцы автомобилей, матери с детьми устремились на перрон. Там, где до этого висело неподвижное белое марево жары и царило почти полное безмолвие, теперь началось буйство красок, движение, смех.

Байрон хорошо помнил, как однажды они опоздали встретить отца – это случилось, когда мать еще не умела водить машину, – и приехали на такси. В такси Сеймур, разумеется, не сказал ни слова – невежливо выказывать недовольство при посторонних, – но стоило им войти в Кренхем-хаус, и тут же разразилась гроза. Неужели Дайана не понимает, как это унизительно, когда он, один-единственный из всех, остался стоять на платформе? Неужели ей это безразлично? Нет-нет, твердила она, она просто чуточку ошиблась, не рассчитала время. Но отец не унимался. Ошиблась? Она что, не умеет определять время? Неужели и этому мать не удосужилась ее научить? Байрон даже под одеяло спрятался и плотно зажал уши руками, чтобы не слышать. Но каждый раз, стоило чуть разжать руки, до него доносился плач матери и гневный рев отца, а потом, несколько позже, из их спальни послышались совсем другие звуки, куда более тихие, – казалось, отцу не хватает воздуха, и он, задыхаясь, ловит его раскрытым ртом. Вообще-то так очень часто бывало.

Поезд остановился у платформы. Люси и Байрон смотрели, как другие отцы здороваются со своими детьми. Некоторые хлопали сыновей по плечу, некоторые обнимали. Люси радостно засмеялась, увидев, как какой-то мужчина швырнул свой кейс на землю и подхватил дочку на руки.

Сеймур вышел последним. Солнце светило ему прямо в спину. Казалось, что к ним приближается некая зловещая черная тень, и они, все трое, невольно примолкли. Сеймур влажно чмокнул жену в щечку и сказал:

– Здравствуйте, дети. – Никого из них он не поцеловал.

– Здравствуй, папа.

– Здравствуй, дорогой. – Байрон заметил, как мать незаметно провела пальцами по щеке, словно стирая с нее след отцовского поцелуя.

Сеймур уселся на пассажирское сиденье и положил кейс на колени. Он всегда чрезвычайно внимательно следил за каждым действием Дайаны – как она поворачивает ключ в замке зажигания, как ставит под нужным углом спинку своего сиденья, как отпускает ручной тормоз. И она, чувствуя, что он за ней наблюдает, нервничала и то высовывала кончик языка изо рта, то прятала обратно, то закусывала нижнюю губу, то облизывала ее.

– Зеркало, сигнал, разворот, – скомандовал Сеймур, когда «Ягуар» выехал с вокзальной площади.

– Да, дорогой. – Пальцы Дайаны, лежавшие на руле, чуть дрожали, она то и дело убирала за ухо непослушную прядь.

– А теперь ты, наверно, начнешь перестраиваться в левый ряд?

Байрону казалось, что на уик-энд даже погода всегда меняется, становится холоднее. Он часто замечал, что и мать, когда отец приезжает домой, начинает нервно ощупывать вырез своего кардигана, словно ее знобит.

* * *

Но, несмотря на все опасения Байрона, визит отца прошел вроде бы гладко. Люси ни словом не обмолвилась насчет их поездки по Дигби-роуд. Мать тоже промолчала. «Ягуар» она, как обычно, поставила в гараж, не упомянув о том, что ей пришлось один раз очень резко затормозить, отчего она съехала на обочину. И о тех двух секундах речь не заходила. Отец, повесив костюм в гардероб, надел вельветовые джинсы, куртку из харрисского твида[21] и шелковый шейный платок. Это была его обычная загородная одежда. Впрочем, на нем любая одежда выглядела какой-то твердой, несгибаемой, как картон, хотя предполагалось, что домой он приезжает, чтобы расслабиться. Сперва он прочитывал у себя в кабинете газеты, затем в сопровождении матери совершал субботнюю прогулку к пруду и смотрел, как она бросает зерна уткам и гусям. Затем мать стирала привезенные им рубашки и белье и вывешивала все это на солнце. Примерно так, думал Байрон, в королевской резиденции вывешивают «Юнион Джек», извещая всех, что королева дома. Только у них во дворе ветерок шевелил не государственный флаг, а отцовские трусы и майки. И только в воскресенье за ланчем все вдруг пошло наперекосяк.

Глядя, как Дайана накладывает ему на тарелку овощи, Сеймур спросил, как у Байрона идет подготовка к экзаменам на стипендию. Смотрел он при этом только на руки жены, которая ложкой подкладывала ему картофелины одну за другой, так что Байрон даже не сразу понял, что отец обращается к нему и ждет от него ответа. Он сказал, что у него все хорошо, и перехватил улыбку матери.

– Так же хорошо, как у этого мальчика Лоу?

– Да, папа. – В столовой были открыты все окна, и все равно почему-то стояла страшная духота. Жара вливалась снаружи, похожая на густой суп.

Байрон никак не мог понять, почему отец так не любит Джеймса. Он знал, что после той истории с мостом Андреа Лоу звонила отцу и жаловалась, после чего отец и пообещал ей обнести пруд изгородью, но после этого все вроде бы успокоились. На рождественской вечеринке их с Джеймсом отцы пожали друг другу руки и сказали, что не держат друг на друга зла. И все же с тех пор Сеймур постоянно твердил, что Байрону следует завести себе других друзей, «у этого мальчика Лоу» голова забита всякими дурацкими и совершенно неосуществимыми идеями, говорил он, хоть его отец и является QC[22] и профессором университета.

Дайана сняла фартук и села за стол. Отец посолил жареную курицу и заговорил о беспорядках в Ирландии, о волнениях среди шахтеров, о том, что все происходит именно так, как они и ожидали, и мать с энтузиазмом ему поддакивала. И вдруг он спросил:

– А как поживает наш новый «Ягуар»?

У Байрона екнуло сердце. И внутри стало холодно и пусто.

– Что, прости? – переспросила Дайана, явно не ожидавшая такого вопроса.

– Матери других учеников по-прежнему обращают на нее внимание?

– Господи, да все только и мечтают, чтобы им так же повезло, как мне! Сядь, пожалуйста, прямо, Байрон.

Байрон украдкой глянул на Люси. Она так растянула губы, что казалось, рот у нее от уха до уха.

– Мне кажется, что было бы неплохо прогуляться с ней после ланча.

– Ты имеешь в виду Люси? – спросила мать.

– Я имею в виду нашу новую машину! – сказал отец. – Наш «Ягуар».

Мать слегка кашлянула, словно поперхнувшись. Совсем чуть-чуть, но отец так и вздернул голову. Положив нож и вилку, он выждал, внимательно глядя на Дайану, а потом спросил:

– В чем дело? Разве с машиной что-нибудь случилось?

Дайана взяла со стола стакан с водой. Кажется, руки у нее слегка дрожали, потому что было слышно, как звенят в стакане кубики льда.

– Нет, ничего, я просто хотела… – Но чего бы она хотела, она так и не сказала, словно передумав заканчивать фразу.

– Чего бы ты хотела, Дайана?

– Чтобы ты перестал называть «Ягуар» «она». Точно одушевленное существо.

– Что, прости?

Она улыбнулась и ласково коснулась руки отца:

– Это же машина, Сеймур. Это не женщина.

Байрон засмеялся. Ему хотелось, чтобы и отец понял: это просто шутка, ни капли для него не обидная. На самом деле Байрону хотелось не просто смеяться, ему хотелось смеяться до слез, хотелось схватиться за живот и выть от смеха. Что, учитывая потенциальную серьезность ситуации, было бы также в высшей степени разумно. Мать, вечно твердившая, что она женщина необразованная, частенько выдавала весьма неожиданные сюрпризы. Байрон, перехватив взгляд Люси, кивнул ей, приглашая сестренку присоединиться к веселью. Вероятно, оба испытывали невероятное облегчение от того, что не нужно ничего говорить, не нужно даже упоминать о той тайне, во всяком случае, Люси так захохотала, что едва усидела на стуле, и даже косички нечаянно окунула в подливку. Но, украдкой глянув на отца, Байрон увидел, что тот сидит с каменным лицом, а над верхней губой у него выступили маленькие капельки пота.

– Они что же, надо мной смеются?

– Конечно нет! – поспешно возразила мать. – В чем дело, дети? Я ничего смешного не вижу.

– Я всю неделю работаю, как каторжный, – медленно начал отец, отчетливо произнося каждое слово, словно слова были слишком сложной формы и, выходя изо рта, застревали между зубами, – и все это только ради вас. Я купил тебе «Ягуар». Больше никто своим женам таких подарков не делает. Механик в гараже просто ушам своим поверить не мог.

Чем больше он говорил, тем старше казался. А мать все кивала, все приговаривала: «Я знаю, дорогой, знаю». Байрон знал, что у его родителей огромная разница в возрасте – целых пятнадцать лет! – но в этот момент отец казался единственным родителем в комнате.

– Прошу тебя, Сеймур, – сказала Дайана, – давай обсудим это после ланча, хорошо? – И бросила выразительный взгляд в сторону детей. – Кстати, дорогой, на сладкое у нас воздушный пирог. Твой любимый, «шварцвальдский».

Отец изо всех сил старался скрыть, что ему приятно это слышать, но удовлетворенная улыбка все равно проступила у него на лице, сурово сжатые губы обмякли, но эта почти детская улыбка была словно перевернута вверх ногами, потому что уголки отцовских губ по-прежнему смотрели вниз. Слава богу, он снова взял в руки вилку и нож, и трапеза закончилась в полном молчании.

С отцом вечно так, думал Байрон. Иной раз выражение его лица вдруг становилось совсем детским, но он тут же сердитой гримасой старался прогнать прочь этого невесть откуда взявшегося ребенка. В гостиной висели две его детские фотографии в рамках. Первый снимок был сделан в саду возле их дома в Рангуне. На нем Сеймур был в матросском костюмчике и держал в руках игрушечный лук и стрелы, а за спиной у него виднелись пальмы и какие-то огромные цветы, у которых лепестки были величиной с ладонь. Но, судя по тому, как он держал свои игрушки (как бы отстранив от себя), легко было догадаться, что он с этими игрушками никогда не играет. На второй фотографии он был запечатлен вместе с родителями в момент прибытия в Англию, когда они только-только сошли с парохода. Сеймур выглядел замерзшим, испуганным и смотрел не в объектив, а себе под ноги, его матросский костюмчик был весь измят и сидел как-то криво. Даже мать Сеймура на этой фотографии не улыбалась. «Ты просто представить себе не можешь, до чего тебе повезло, – частенько повторял Байрону отец. – Мне-то за все в жизни пришлось бороться. У нас ведь не было совершенно ничего, когда мы вернулись в Англию. Ничего!»

Фотографий Дайаны в гостиной не было ни одной. И о своем детстве она никогда не рассказывала. Было просто невозможно себе представить, что и она когда-то была маленькой девочкой, а не только их мамой.

У себя в комнате Байрон снова внимательно изучил секретную схему района Дигби-роуд. Зря, думал он, Дайана вздумала комментировать привычку Сеймура называть их автомобиль «она». И зря сам он, Байрон, так расхохотался. Они явно выбрали не самый удачный день, чтобы продемонстрировать несогласие с отцом. Вспомнив то, что случилось за ланчем, Байрон почувствовал в низу живота какую-то противную холодную пустоту – примерно такое же ощущение он испытал во время коктейля, который его родители устроили на прошлое Рождество для родителей других учеников «Уинстон-хаус». Снизу, из кухни, доносились громкие голоса, но Байрон старался не прислушиваться, потому что отец уже почти кричал. Но он все равно все слышал, даже когда пытался что-то напевать себе под нос, и глаза его незаметно наполнились слезами, а линии на схеме Дигби-роуд вдруг расплылись, превратившись в пятна, и деревья за окном стали похожи на мазки зеленой краски по синему фону. Затем в доме вдруг стало так тихо, словно все в нем умерло, превратилось в прах, и Байрону стало страшно. Он на цыпочках прокрался в холл, но даже Люси нигде не было слышно.

Впрочем, мать он обнаружил на кухне, причем в полном одиночестве, и от этого испугался еще больше. Пришлось даже притвориться, будто он только что влетел в дом, прибежав откуда-то издалека.

– А где папа?

– Уехал в Лондон. У него там срочная работа.

– И «Ягуар» не осматривал?

У матери стало такое выражение лица, словно она не понимает вопроса.

– А зачем ему осматривать «Ягуар»? Он просто вызвал такси и поехал на вокзал.

– Почему же ты его не отвезла?

– Не знаю. Как-то времени не хватило. Что-то ты слишком много вопросов задаешь, мой милый!

Но больше она ничего не сказала, и Байрон испугался, что расстроил ее своими вопросами. Но вскоре мать снова повернулась к нему и подбросила в воздух целую стайку мыльных пузырей. Байрон засмеялся и стал ловить их пальцами, а она слегка подула, и один пузырь уселся ему прямо на кончик носа, точно белый бутон. Без отца дом снова казался теплым и уютным.

* * *

Та рождественская вечеринка была затеей Сеймура. Ее устроили через несколько месяцев после неприятного случая с мостом через пруд. «Пора нам кое-что им продемонстрировать, этим родителям детишек из привилегированной школы», – сказал Сеймур. Были разосланы специальные приглашения, напечатанные на белых карточках. Дайана купила огромную елку, которая даже в холле доходила до потолка, и украсила дом разноцветными бумажными цепями. Отполировала деревянные панели на стенах, напекла крошечных пирожков-волованов с разными «сюрпризиками» внутри и надела по черешенке на каждую соломинку для коктейля. Пришли все, даже Андреа Лоу с мужем, королевским адвокатом.

Это был неразговорчивый человек в бархатном пиджаке и негнущейся манишке, который всюду следовал за женой, а сама Андреа не выпускала из рук бокал с вином и канапе в бумажной салфетке.

Дайана обнесла всех напитками, и гости принялись дружно восхищаться новыми полами с подогревом, кухонным оборудованием, купальными халатами цвета авокадо в ванной, шкафами в спальне, электрическими каминами и двойными герметичными рамами на окнах. Байрону было поручено принимать и развешивать пальто.

– Новые деньги! – донеслось до него. Это сказала одна из приглашенных матерей. Сам Байрон считал, что гораздо удобнее пользоваться десятеричной системой и новыми монетками. Мимо как раз проходил Сеймур, который явно услышал слова этой женщины. Байрону казалось, что и отцу новые деньги тоже нравятся, но у того было такое выражение лица, словно он только что обнаружил некий неприятный «сюрпризик» в своем воловане с грибами. Впрочем, отец никогда не любил овощи без мяса.

А потом Диэдри Уоткинс предложила поиграть в фанты или еще в какую-нибудь светскую игру – это Байрон тоже хорошо помнил, хотя его возможности стать свидетелем самой игры были теперь ограничены удобным потайным местечком на верхней площадке лестницы. «О да, давайте поиграем!» – обрадовалась Дайана. Она вообще любила такие забавы, и, несмотря на то что отец Байрона как раз подобных вещей не одобрял, разве что мог разложить пасьянс «солитер» или решить какой-нибудь особенно сложный кроссворд, все остальные согласились, что это великолепная идея, и ему, как хозяину дома, тоже пришлось участвовать в общей игре.

Он завязал Дайане глаза – правда, Байрону показалось, что действовал он несколько грубовато, но она не жаловалась, – и сказал, что теперь пусть она его найдет. В этом весь смысл игры, сказал он. «Моя жена любит поиграть. Не правда ли, Дайана?» Иногда у Байрона возникало ощущение, что отец перебарщивает, притворяясь весельчаком. И вообще отец гораздо больше нравился ему и был гораздо понятней, когда, например, рассуждал об Общем Рынке или туннеле под Ла-Маншем. (Он был ярым противником и того и другого.) Но игра началась, и столпившиеся в гостиной веселые подвыпившие гости то и дело со смехом окликали Дайану, и та ощупью пробиралась на зов, взмахивая руками и неуверенно спотыкаясь, и пыталась поймать очередного шутника.

– Сеймур? – звала она. – Где же ты?

Она трогала щеки, волосы и плечи чужих мужчин, но мужа так и не находила.

– Ох нет, – говорила она. – Боже мой, и вы тоже не Сеймур! – И все смеялись. Даже Андреа Лоу не выдержала и улыбнулась.

Качая головой, словно она у него страшно разболелась или он просто безумно устал и все это ему надоело – трудно было сказать наверняка, – отец Байрона потихоньку ушел к себе, но никто, кроме Байрона, этого не заметил. А Дайана все продолжала искать его в гостиной. Она бродила, натыкаясь на плотную толпу, и гости начинали как бы передавать ее друг другу, как мячик или куклу, и все при этом радостно кричали и смеялись, а один раз ее толкнули, и она чуть не упала прямо на елку, но и после этого все продолжала искать своего мужа, вытянув перед собой руки с дрожащими растопыренными пальцами.

Больше подобных вечеринок родители Байрона не устраивали. Отец сразу заявил, что следующее такое сборище состоится только через его труп. Да и самому Байрону казалось, что дом у них недостаточно гостеприимный для шумных вечеринок. Но, вспоминая ту вечеринку и то ощущение дурноты и смущения, которое он испытывал тогда, глядя, как толпа гостей швыряет его мать из стороны в сторону, точно кусок плавника, Байрон снова подумал, что зря мать не промолчала, когда отец завел разговор про их новый «Ягуар».

* * *

В воскресенье вечером Байрон стащил постель на пол и положил рядом фонарик и лупу. На всякий случай. Понимая, что впереди у него немало трудностей, даже если до смерти или голодания дело и не дойдет, он хотел знать, сколько времени он сможет продержаться в непривычных условиях и на что будет способен. Сперва сброшенный на пол плед показался ему на удивление толстым и теплым, было приятно, что первое испытание он выдержал так легко. Вот только уснуть что-то никак не удавалось.

Да и жара, конечно, мешала. Байрон лег поверх одеяла и расстегнул пуговицы на пижамной куртке. Он уже начинал задремывать, когда колокола за Кренхемской пустошью прозвонили десять, и от их звона он снова проснулся. Потом мать выключила музыку в гостиной, на лестнице послышались ее легкие шаги, щелкнула дверь в спальню, и дом окутала тишина. А Байрон все вертелся с боку на бок, без конца поправляя постель и взбивая подушку, но каждый раз его мягкое тело встречалось с безжалостно твердой поверхностью пола. Тишина в доме стояла настолько оглушительная, что он не мог понять, как в такой тишине вообще можно спать. Было слышно, как на пустоши лают лисицы. Слышалось уханье сов, стрекот сверчков, а иногда и сам дом вдруг начинал глухо потрескивать и постукивать. Байрон нашарил свой фонарик и даже несколько раз включил его, водя лучом по стенам и занавескам на тот случай, если где-то тут собрались грабители, которые намерены забраться к ним в дом. Знакомые очертания предметов то выныривали из темноты, то пропадали. И как ни старался он закрыть глаза и уснуть, в голове крутились мысли только о грозящей им опасности. Кроме того, спать на полу оказалось очень жестко, и было ясно, что утром все тело у него будет в синяках.

И все же в ту ночь Байрон понял главное: чтобы спасти мать, недостаточно просто молчать о случившемся и недостаточно подвергать испытаниям самого себя. В первую очередь он должен представить себе, как на его месте поступил бы Джеймс, и прибегнуть к логике. В общем, для начала необходим был четкий план действий.

Глава 8

Выход

За окном супермаркета снеговые тучи так тяжело обвисли, что кажется странным, как это они все еще удерживаются в небе. Джим представляет себе, как эти тучи с глухим грохотом падают на пустошь и взрываются, засыпая окрестные холмы белыми хлопьями. Эта мысль вызывает у него улыбку. И почти сразу же вслед за этой мыслью приходит вторая, и Джим никак не может понять, почему вторая мысль – точно удар в солнечное сплетение, после которого он с трудом переводит дух.

Несмотря на потерянные, словно провалившиеся в небытие годы, память о давних временах все же иногда пробуждается в его душе. Прилетающие к нему воспоминания часто бывают совсем коротенькими, но даже самая крошечная деталь способна порой, точно искорка, высветить целый кусок прошлого. На такую деталь иной человек может и внимания не обратить. И все-таки даже самая незначительная мелочь способна резко изменить привычное окружение и доставить человеку столько горя, что у него все перевернется внутри.

Когда, много лет назад, его впервые выставили из «Бесли Хилл», был такой же зимний день, как сейчас. Ему было девятнадцать. На холмы сыпался легкий, как пудра, снежок, а он стоял и смотрел на этот снег из окна. Дежурная сестра принесла его чемодан и синее габардиновое пальто, и он некоторое время был вынужден сражаться с этим пальто, пытаясь натянуть его на свои раздавшиеся плечи. Когда же, наконец, удалось всунуть руки в рукава, пальто на спине натянулось и затрещало, больно врезавшись под мышками.

– Похоже, тебе нужен размер побольше, – сказала медсестра, глядя на него снизу вверх. Только теперь до него дошло, как долго он здесь пробыл. Сестра велела ему ждать в приемной, и он несколько часов просидел там один. Пальто он снял и положил на колени. В свернутом виде пальто напоминало какого-то домашнего зверька, и он все гладил его по мягкой подкладке. В приемной он не был с того дня, как его привезли в «Бесли Хилл» и провели через эту комнату, и теперь был очень смущен пребыванием здесь, потому что уже не знал, кто он такой. Пациентом он больше не был и знал, что его участь несколько лучше. Но что это означает на самом деле, он толком не понимал. Когда сестра снова заглянула в приемную, то страшно удивилась, увидев его, и спросила:

– А ты почему до сих пор здесь?

– Жду, когда меня кто-нибудь заберет.

Сестра сказала, что родители наверняка скоро за ним приедут, и предложила Джиму чашечку чая.

Ему хотелось пить, и чаю он выпил бы с удовольствием, но он задумался о родителях и не смог вымолвить ни слова. Ему было слышно, как медсестра поет на кухне, как она кипятит себе воду для чая. Это были такие естественные, спокойные звуки, и казалось, что все у нее в жизни хорошо. Он слышал даже легкое позвякиванье чайной ложечки в кружке. Он пытался на практике отыскать темы, на которые смог бы поговорить с другими людьми. Например, о рыбалке. Однажды он слышал, как врачи разговаривают о рыбалке, а в другой раз подслушал, как сестры рассказывают друг другу о танцах и свиданиях с ухажерами. Жаль, что он ничего не знает о таких вещах. Ни о рыбалке, ни о танцах, ни о свиданиях. Теперь, когда ему стало лучше, он мог бы всем этим заниматься. И рыбу ловить, и свидания назначать, и с девушками танцевать. Ведь еще не слишком поздно. У него все еще только начинается.

Свет за окном начал меркнуть. Тонкий слой снега на пустоши сверкал, как хрупкий сплав олова и свинца. Медсестра появилась снова и чуть не подпрыгнула, увидев Джима.

– Ты все еще здесь? А я думала, ты давным-давно уехал… – Потом она спросила, не холодно ли ему, а он действительно замерз, потому что в приемной стоял собачий холод, но он заверил ее, что ему вполне хорошо. – Дайка я, по крайней мере, тебе чайку приготовлю, – сказала она. – Уверена, с минуты на минуту за тобой приедут.

Он слышал, как медсестра напевает на кухне, и медленно осознавал ту простую истину, что никто за ним не приедет. И даже не собирается приезжать. Конечно же, нет. И никто не собирается учить его, как ловить рыбу или как пригласить девушку на танец. Он не мог понять, отчего так дрожит – то ли от холода, царившего в этой комнате, то ли от обрушившихся на него новых знаний. Потом он встал и тихонько выскользнул наружу через парадную дверь. Ему не хотелось обижать добрую медсестру внезапным исчезновением, и он оставил для нее на стуле свое аккуратно свернутое пальто в знак благодарности за ту чашку чая, которую она так и не успела ему принести. Какое-то время он все-таки ожидал, что кто-нибудь выбежит за ним следом, возьмет за руку и отведет обратно в дом, но никто так и не выбежал. Он дошел до конца подъездной дорожки и – поскольку ворота оказались заперты, а снова причинять беспокойство медсестре ему не хотелось – отыскал место, где можно было перебраться через ограду, и пошел в сторону пустоши просто потому, что понятия не имел, куда еще пойти. На пустоши он и провел несколько дней, будучи не в силах разобраться в обуревавших его чувствах и понимая одно: он совершенно неправильный, недоделанный, никуда не годный человек, не такой, как все, и в «Бесли Хилл» его от этих недостатков не вылечили. Впрочем, во всем он винил только себя. А потом его в одних подштанниках отыскали полицейские и отвезли прямиком в «Бесли Хилл».

– Тебе, видно, очень нравятся эти холмы, – слышит Джим своим правым ухом и резко поворачивается вправо.

Оказывается, за спиной у него стоит Айлин, и он отшатывается от нее, словно она заразная. Дурацкая оранжевая шляпа еле держится у нее на макушке и висит под таким невероятным углом, что, кажется, вот-вот слетит прочь. В руках у Айлин тарелка, на тарелке сэндвич с ветчиной.

Она широко улыбается Джиму, и от этой улыбки все ее лицо светлеет.

– Извини, я не хотела тебя пугать, – говорит она. – У меня вечно так. Даже если я совсем не хочу никого пугать, все равно пугаю. – И она смеется.

После предыдущей и весьма неудачной попытки улыбнуться ей Джим предпочел бы попробовать что-нибудь другое. Может быть, тоже засмеяться? Только не хотелось бы произвести на Айлин неправильное впечатление: вдруг она подумает, что он смеется над ней или согласен с ее утверждением, что она вечно пугает людей. А так хотелось бы засмеяться так, как это делает она – от всей души, щедрым горловым хохотом. Джим все же изображает улыбку и издает какой-то неопределенный звук.

– Что? Может, тебе стакан воды принести? – участливо спрашивает Айлин.

Джим пытается засмеяться как следует. От этих усилий у него чуть миндалины не вывихиваются. Но такой смех звучит еще хуже, и он умолкает, потупившись.

– Девочки говорили, будто ты настоящий садовник, – говорит Айлин.

Садовник. Никто никогда его так не называл. Вот всякими другими словами называли, это правда. Лягушачья пасть, псих, чудак, урод, калека, но садовником – никогда. Джим испытывает невероятное наслаждение, ему хочется радостно смеяться, но это, наверное, было бы ошибкой, и он решает вести себя с Айлин легко и непринужденно. Для начала пытается принять легкомысленную позу и засунуть руки в карманы штанов, но ему мешает фартук, руки совершенно в нем запутываются…

И тут Айлин говорит:

– Знаешь, мне однажды подарили деревце-бонсай, и я, совершив самую большую ошибку в своей жизни, этот подарок приняла. Дело-то в том, что я действительно хотела за этой крошкой ухаживать как полагается. Внимательно прочитала приложенную к нему листовку. Выбрала хорошее местечко у окна. Поливала из наперстка. Даже мини-секатор купила. А потом – догадайся, что случилось? Проклятущее деревце скукожилось и погибло буквально у меня на глазах! Подхожу я к нему как-то утром, а оно уж и листочки все на пол сбросило. И само набок завалилось. – Айлин так живо изображает крошечное умершее деревце, что Джиму опять хочется смеяться.

– Может, ты его слишком обильно поливала?

– Нет, я просто слишком сильно его любила. В том-то и дело.

Джим не совсем уверен, как ему реагировать на историю о деревце-бонсай. Он кивает, но немного рассеянно, словно находится во власти каких-то совсем других мыслей. Потом с некоторым трудом снова вытаскивает руки из карманов, и Айлин говорит:

– У тебя красивые пальцы. Пальцы художника. Я думаю, именно поэтому у тебя так хорошо получается с растениями. – Она оглядывается в сторону кафе, и Джим понимает: наверно, она ищет предлог уйти.

Ему бы хотелось сказать ей что-то еще. Хотелось бы еще немного побыть с этой женщиной, которая стоит перед ним, уверенно и широко расставив ноги. С женщиной, у которой волосы цвета пламени. Но он совсем не умеет вести непринужденную светскую беседу. Это очень просто, как-то сказала ему одна сестричка из «Бесли Хилл»: говори первое, что на ум придет, ну и о комплиментах, разумеется, не забывай, они всегда кстати.

– М-мне очень нравится т-т-твой сэндвич, – говорит Джим.

Айлин хмурится и смотрит сперва на сэндвич, потом снова на Джима.

Рот у Джима словно набит наждачной бумагой. Возможно, фраза о сэндвиче – не самое лучшее начало для светского разговора.

– Мне нравится, как ты его хрустящим картофелем украсила, – говорит он, – вот тут, сбоку.

– О!

– И еще… еще… латук очень красиво выглядит. И помидор ты з-здорово разрезала – з-з-звездочкой.

Айлин удивленно кивает с таким видом, словно раньше никакого значения этому не придавала.

– Хочешь, я и тебе такой сэндвич сделаю?

Джим отвечает, что очень хочет, и смотрит, как она несет сэндвич заказчику. Она что-то говорит этому человеку, и тот начинает хохотать чуть ли не до слез. Интересно, думает Джим, что же она ему такое сказала? Затем Айлин широким шагом удаляется к себе на кухню; ее оранжевая шляпка так и подскакивает, грозя свалиться, и Айлин сердито прихлопывает непослушный головной убор, словно надоедливую муху. Джим смотрит ей вслед и чувствует, как внутри у него словно вспыхнул и продолжает гореть маленький огонек. И ему больше не хочется вспоминать тот день, когда никто не пришел забрать его из «Бесли Хилл».

* * *

Несмотря на то что тогда его немного подлечили и, когда ему исполнился двадцать один год, снова выпустили из лечебницы, уже через полгода он опять вернулся обратно. Все эти шесть месяцев он пытался жить правильно. Пытался быть таким же, как все. Даже записался в вечернюю школу, чтобы нагнать упущенное. Даже заводил разговоры со своей квартирной хозяйкой и другими людьми, которые тоже снимали у нее жилье. Но оказалось, что ему невероятно трудно сосредоточиться. А после второго курса лечения электрошоком он, похоже, начал многое забывать. Причем не только то, что случилось в тот или иной день с утра, но и самые простые и необходимые вещи, например, собственное имя или улицу, на которой живет. Однажды ему не удалось устроиться на работу только потому, что он не смог вспомнить, на какой автобусной остановке нужно выходить. Он стал работать грузчиком на мусорных машинах, но все в их команде каждый раз начинали смеяться, видя, как старательно он выстраивает мусорные бачки «по росту». Мусорщики дразнили Джима «гомосеком» – особенно после того, как он сказал, что у него нет подружки, – но никогда не обижали его и вообще ничего плохого ему не делали, и к тому времени, как он потерял и эту работу, он уже почти чувствовал себя своим среди них. Порой, наблюдая из окна своей комнатушки за работой мусорщиков, таскавших на спине мусорные бачки, он пытался понять, из его они команды или из другой. Работая с ними, он начал понимать две важные вещи: как хорошо быть сильным и как хорошо быть членом команды. Он словно посмотрел на свою жизнь с другой стороны – так бывает, когда заглянешь в чужое окно и вдруг увидишь собственную жизнь совсем иначе.

Но работа мусорщика имела и оборотную сторону. Уже перестав работать на разгрузке мусорных бачков, Джим еще много месяцев чувствовал на своей одежде их «ароматы». Он стал каждый день ходить в прачечную, но женщина, сидевшая там за кассой, без конца курила, прикуривая одну сигарету от другой, держа в руке тлеющий окурок, она прямо от него прикуривала следующую сигарету, и через некоторое время Джим уже не мог толком сказать, чем от него пахнет – сигаретным дымом или вонью мусорных баков. Но чем бы ни пахла его одежда, ему этот запах был неприятен, и он по-прежнему без конца бегал в прачечную, потому что его вещи никогда не казались ему достаточно чистыми. И через некоторое время та женщина, что курила одну сигарету за другой, заявила: «Ты, парень, похоже, на всю голову больной». Больше он в эту прачечную, разумеется, не ходил.

Хуже всего оказалось то, что теперь Джим был вынужден ходить в грязном. В иные дни он даже не мог заставить себя одеться. В результате у него возникли новые, весьма нежелательные мысли. А если он попытался чем-то заняться, чтобы от этих мыслей избавиться, сказать им «нет» и, например, отправиться на прогулку, соседи от него шарахались. А однажды, открывая дверь, он громко поздоровался с «Бейби Беллинг»[23]. Ничего особенного он, собственно, в эти слова не вкладывал. Просто ему захотелось проявить любезность, потому что миниатюрная электроплитка выглядела уж очень одиноко. После этого он заметил, что кое-что случилось, или, точнее, ничего не случалось несколько дней, и даже дурные мысли перестали его посещать. Но потом квартирная хозяйка пронюхала, что Джим довольно долго пробыл в «Бесли Хилл», и заявила, что комнату ему больше сдавать не может.

Несколько ночей Джим провел на улице, после чего сам сдался в полицию. Он заявил, что опасен для других людей, хотя прекрасно понимал, что никогда и никому по своей воле никакого вреда не причинит. Для пущей убедительности он начал кричать, пинать ногами вещи, словно и впрямь представлял опасность для окружающих, и в итоге из полицейского участка его отправили прямиком в «Бесли Хилл». Полисмены даже сирену на машине включили, хотя к этому времени Джим уже перестал кричать и вещи не пинал, а спокойно сидел и молчал.

Когда он в третий раз вернулся в «Бесли Хилл», у него не было ни депрессии, ни приступа шизофрении, ни раздвоения личности. Это вообще не было связано с каким-либо психическим заболеванием, которому люди дают различные названия. Это была, скорее, просто привычка. Он обнаружил, что ему проще быть самим собой, считаясь душевнобольным, чем исправиться и быть как все. И, несмотря на то что теперь Джим стал постоянно отправлять некие ритуалы, здороваясь с каждым знакомым предметом, его третье возвращение в «Бесли Хилл» было словно возвращение к старой привычной одежде и к тем людям, которые его узнают и признают. Это давало ощущение безопасности.

* * *

На кухне кто-то сильно шумит. Голос женский. Затем другой голос, мужской, явно пытается женщину успокоить. После чего кухонная дверь распахивается настежь и оттуда вылетает Айлин. Ее волосы, точно языки пламени, торчат во все стороны. Никакой оранжевой шляпы у нее на голове нет, а через плечо, точно туша убитого животного, перекинуто пальто. Дверь на кухню, жалобно взвизгнув, захлопывается, а через пару секунд из-за нее появляется мистер Мид, прижимая руку к разбитому носу.

– Миссис Хилл! – кричит он, зажав нос пальцами. – Айлин! – И бросается за ней вдогонку. Айлин, не оглядываясь, с достоинством удаляется, лавируя меж столиками. Изумленные посетители, позабыв о горячих напитках, ставят свои стаканчики на стол.

– Или я, или эта гребаная шляпа! – бросает Айлин через плечо.

Мистер Мид энергично трясет головой, но нос по-прежнему придерживает рукой, словно опасаясь, что он отвалится. Покупатели, выстроившиеся в очередь за бесплатным праздничным угощением (один горячий напиток и три крошечных пирожка, оладьи и горячие сдобы за отдельную плату), смотрят на них, разинув рты.

Айлин останавливается так резко, что мистер Мид налетает на тележку с рождественскими товарами.

– Только посмотрите на нас, – говорит она, обращаясь не только к мистеру Миду, но и ко всему залу – к покупателям, к обслуживающему персоналу в дурацких оранжевых шляпах и даже к пластиковым столам и стульям. – Посмотрите, как мы живем.

Все остолбенели. Никто ничего не отвечает. Наступил миг всеобщей неподвижности, все вокруг замерло, словно кто-то повернул выключатель или просто все вдруг позабыли, что следует делать дальше. И только елка, похоже, помнит о необходимости совершать свои превращения и продолжает радостно вспыхивать зелеными, красными и синими огоньками. Затем лицо Айлин искажает какая-то странная недоверчивая гримаса, и из ее горла начинают доноситься какие-то дикие громогласные звуки, которые на самом деле не что иное, как смех. Но Джиму опять кажется, что смеется она вовсе не над этими людьми, а вместе с ними. Словно смотрит некий спектакль, в котором сама же и участвует, и он вдруг показался ей невероятно смешным.

Айлин поворачивается, невольно демонстрируя бело-серые ноги, поскольку ее юбка некрасиво задралась, зацепившись за что-то.

– Ах, чтоб тебя! – сердито фыркает она и поправляет юбку, потом, держась за перила, торопливо спускается вниз по той лестнице, что предназначена только для посетителей кафе.

Когда она исчезает, в кафе вновь воцаряется тишина. Всем ясно, что случилось нечто из ряда вон, и никто не готов сдвинуться с места, пока не поймет реальный масштаб ущерба. Раздается чей-то неуверенный шепот, но так как ничего особенного не происходит – ничто не рушится, не падает на пол, – кто-то начинает тихонько смеяться, потом чьи-то голоса вплетаются в плотную ткань тишины, и вскоре атмосфера в кафе становится прежней.

– Эта женщина уволена! – изрекает мистер Мид, хотя его заявление можно и оспорить – скорее уж Айлин уволила себя сама. – Всем немедленно вернуться к работе! – Тут мистер Мид замечает Джима и кричит: – Джим, как у тебя шляпа надета?

Джим старательно поправляет съехавший головной убор. Возможно, даже к лучшему, что он никогда больше не увидит Айлин: за этой женщиной вечно тянется целый шлейф хаоса. И все же ее слова, брошенные на прощанье, все еще звучат у него в ушах, как и ее щедрый громогласный смех. А еще Джиму хочется знать, какой сэндвич она бы приготовила для него. Положила бы она туда хрустящий картофель, салат-латук и помидор, вырезанный звездочкой? Он вспоминает, как когда-то давным-давно у них на лужайке подавали хорошенькие, разрезанные треугольничком, маленькие сэндвичи и горячий чай. Голову он вынужден держать очень прямо и почти не шевелиться – он боится, что с него слетит эта дурацкая оранжевая шляпа.

За окном начинают безмолвно кружить на ветру легкие, как пух, первые снежинки, но Джим на них даже не смотрит.

Глава 9

Пруд

Солнце уже взошло, и на фоне сияющей зари облачка с отливающими медью краями казались приклеенными к небесному своду. Тягучими каплями, словно мед, золотистый свет лился на пустошь. Шесть дней, двадцать один час и сорок пять минут минуло с того мгновения, когда произошел тот злополучный наезд. Но теперь у Байрона наконец-то имелся план.

Он решительно двинулся через сад к калитке, выходившей на луг. Мать с сестрой еще спали. Прихватив с собой необходимые инструменты и пакет «Гарибальди»[24] на тот случай, если работа пойдет тяжело, он вышел за калитку и тихонько закрыл ее на задвижку. Ночью выпала сильная роса, и крупные капли на стебельках травы выглядели как хрустальные подвески. Шлепанцы, пижама, подол махрового халата – все буквально за несколько минут промокло насквозь. Когда он на секунду остановился и оглянулся, то увидел, что следом за ним от самого дома тянется темная дорожка, оставленная его ногами в росистой траве. Отражавшийся в окнах солнечный свет пылал, точно пожар, но занавески были задернуты. Значит, мать и Люси по-прежнему спали. Было слышно, как за холмами на дворе у кого-то из фермеров лает собака.

Джеймс Лоу однажды сказал, что собака – это совсем не обязательно собака. Просто слово такое, ну, скажем, как «шляпа» или «морозилка». И вполне возможно, сказал он еще, что собака – это на самом деле шляпа.

– Но как собака может быть шляпой? – удивился Байрон и тут же представил себе отцовскую охотничью войлочную шляпу на поводке. Это его очень смутило.

– Я всего лишь хочу сказать, что «шляпа» и «собака» – только слова, которые кто-то выбрал. И если это так, есть все основания считать, что слова эти, возможно, были выбраны неправильно. К тому же, возможно, не все собаки – это настоящие собаки. Скорее всего, они сильно различаются между собой. И только потому, что всем им дали одно и то же название «собака», еще не значит, что все они на самом деле действительно являются собаками.

– Но они же все-таки не шляпы, – сказал Байрон. – И не морозилки.

– Нужно смотреть шире, а не только в рамках того, что тебе уже известно, – заявил Джеймс.

С помощью увеличительного стекла из набора по химии, карманного фонарика и серебряных щипчиков из материного маникюрного набора Байрон начал расследование. Ему удалось найти камешек в желтую полоску, паучка с большим голубым шаром, где были спрятаны будущие паучата, пучок дикого тимьяна и два белых пера, но самой важной вещи, которая была ему так нужна, он отыскать не сумел. Возможно, он просто искал не там, где нужно. Поставив ногу на нижнюю перекладину ограды, он ловко перемахнул через нее. Было немного странно оказаться на запрещенной территории после столь долгого перерыва. Он испытывал почти те же ощущения, что и в отцовском кабинете, где, как ему тогда показалось, даже у воздуха были острые режущие края. Гуси шипели и вытягивали шеи, но к нему не бежали и нападать явно не собирались. Вскоре они утратили к нему всякий интерес и принялись снова бродить по кромке воды.

Над прудом все еще виднелись остатки моста, похожие на черный блестящий позвоночник какого-то доисторического зверя. Мост тянулся от берега к маленькому островку посредине пруда. Байрону хорошо было видно и то место, где этот непрочный мост, начавшись с другой стороны островка, вдруг исчезал в воде, так и не достигнув дальнего берега. Опустившись на колени, он пополз по траве, пытаясь возобновить свое расследование с помощью фонарика и лупы, но толку не было: он никак не мог сосредоточиться. Мысли сами собой уплывали куда-то в сторону, вызывая разные воспоминания.

Идея строительства моста целиком принадлежала Джеймсу. Байрон, если честно, использовался лишь в качестве грубой физической силы. Джеймс не одну неделю носился с этой идеей, делая разнообразные чертежи. И в школе он говорил с Байроном только о строительстве моста. В тот день, когда строительство было, наконец, начато, мальчики сперва уселись рядышком на берегу, глядя на блестевшую на солнце воду и прикрывая глаза рукой: они пытались прикинуть, сколько работы им предстоит. Потом Байрон через весь луг таскал к пруду тяжелые камни и крупные ветки из ясеневой рощи на том конце луга.

– Очень хорошо, просто отлично, – приговаривал Джеймс, даже не вставая с места.

А Байрон на мелководье складывал камни один на другой, создавая опору для будущего моста, а сверху выкладывал самые толстые и прочные из принесенных ветвей. Через несколько часов над водой уже высилась некая довольно бесформенная конструкция, в которой, впрочем, угадывались очертания будущего моста.

– Может, испытаем его? – спросил Байрон.

Джеймс сверился с одним из своих чертежей и сказал:

– Сперва, пожалуй, надо проверить, способен ли он выдержать достаточно большую нагрузку. – Но Байрон возразил, что это ни к чему, подумаешь, всего-навсего мелкий пруд, и первым шагнул на мост.

Он помнил, как сердце у него ушло в пятки, когда вся эта конструкция заходила ходуном у него под ногами. Мокрые ветки были темными и скользкими, пальцам ног было не за что уцепиться. С каждым шагом он все отчетливей понимал, что непременно упадет, и чем больше он ожидал этого падения, тем оно казалось неизбежней. Ему запомнилось также, что Джеймс в эти минуты продолжал шепотом что-то высчитывать, а потом уверял Байрона, что делал это не от волнения, а просто проверяя расчеты.

Память о том дне была такой ясной, что и сейчас Байрон, казалось, видел на берегу пруда их с Джеймсом призраков. А потом вдруг началось нечто совсем неожиданное.

Чем дольше Байрон смотрел на воду, тем сильнее ему казалось, что не только отражающийся в воде мост, но и небо, точно обклеенное медными облаками, находится не над, а под поверхностью воды, в другом, подводном, мире, но тоже пронизанном солнечным светом, только преломленным и мерцающим. Мальчику, который не учится в школе «Уинстон Хаус», можно было бы, наверное, простить веру в то, что тем утром он видел два неба – одно над головой, а второе под водой. Но Байрон-то в этой школе учился. А если предположить, что и ученые могут ошибаться? Что, если они действительно что-то напутали со временем? Что, если и впрямь существуют два неба? Раньше, до того несчастного случая, Байрону казалось, что все на свете таково, каким представляется. Но теперь, глядя на этот пруд и на отраженное небо, как бы заключенное в некий светящийся круг, он вдруг подумал, что люди воспринимают вещи так, а не иначе, только потому, что им сказали, что истина такова. Значит, Джеймс прав. И эта основа не является достаточной для абсолютной веры в подобную истину.

В общем, нужно было еще столько всего обдумать, что Байрон решил пока перекусить печеньем «Гарибальди». Легкий ветерок поднимал рябь на воде, отбрасывая на траву крошечные солнечные зайчики. Заметив, что уже четверть седьмого, Байрон решительно стряхнул с махрового халата крошки и вернулся к поставленной задаче. Увеличительное стекло и фонарик, правда, никакой особой помощи ему оказать не могли, ибо солнце с каждой минутой поднималось все выше. Зато они заставляли Байрона чувствовать себя сыщиком, которому уже удалось что-то обнаружить. Впрочем, он понимал, что ни фонарик, ни лупа были бы ни к чему, если бы рядом был Джеймс.

* * *

– Господи, ты же насквозь мокрый! – воскликнула мать, когда, разбуженная звонком будильника, открыла глаза и посмотрела на Байрона. Она быстро сунула в рот свою пилюлю, запила водой и спросила: – Надеюсь, к пруду ты не подходил?

– По-моему, сегодня опять будет очень жарко, – ушел от ответа Байрон. – Скажи, мне так уж необходимо идти в школу?

Дайана притянула сына к себе и крепко обняла. А он прямо дождаться не мог той минуты, когда покажет ей то, что он обнаружил.

Она сказала:

– Очень важно получить хорошее образование. Если в твоей жизни не будет соответствующего начала, кончишь тем же, чем я.

– Но я бы и хотел быть похожим на тебя, а не кого-то другого.

– Нет, тебе это совершенно ни к чему. Такие, как я, никогда ничего не могут добиться. – Мать положила подбородок Байрону на плечо, и ему казалось, что ее голос проникает ему прямо в плоть. – И потом, твой отец хочет, чтобы у тебя было все самое лучшее. Он хочет, чтобы ты непременно добился в жизни успеха. И в этом смысле он настроен очень решительно.

В кольце материнских рук Байрон на какое-то время почувствовал себя как бы единым целым с нею, ее лицо было совсем близко от его лица. И он уже собрался показать ей свой подарок, когда она, поцеловав его в макушку, решительно отбросила одеяло и сказала:

– Сейчас налью тебе горячую ванну, солнышко. Ты же не хочешь простудиться?

Байрон так и не понял, что мать имеет в виду и почему он не должен становиться таким, как она. И почему такие, как она, «никогда ничего не могут добиться»? Она ведь наверняка даже не догадывается, что случилось с ними тогда, на Дигби-роуд. Как только мать ушла в ванную, Байрон вытащил из кармана халата листочек клевера. Листочек немного помялся и пожух, да и на самом деле никакой он был не «четверной», а самый обыкновенный «тройной», но Байрон знал: этот клеверный листочек спасет Дайану, ведь Джеймс сказал, что такой листочек приносит удачу. Байрон засунул клеверный листок поглубже под подушку – пусть лежит там и защищает мать, а ей и знать-то об этом не обязательно.

Тихонько напевая, он последовал за матерью в ванную. В холле свет из окон падал на ковер ровными квадратами, похожими на белые плиты садовой дорожки, и Байрон, перепрыгивая с одного квадрата на другой, думал о том, что сейчас мать наполняет для него ванну. Таких слов, как сегодня, он никогда раньше от нее не слышал. Иногда, правда, она говорила что-то подобное, но как-то вскользь, иногда даже роняла, что не хочет, чтобы он становился таким, как она, но так, словно это особого значения не имело, и от этого казалось, будто внутри у нее существует еще один, совсем другой, человек. Впрочем, и у отца Байрона в глубине души живет маленький мальчик, и в глубине их пруда прячется некий, совершенно иной мир.

«Зря я все-таки съел целую пачку «Гарибальди», – вдруг подумал Байрон. – Вот Джеймс никогда бы так не сделал!»

Глава 10

Посадка растений

Снег то выпадает, то снова тает, и так продолжается еще три дня. Ночью все бело. А днем только начнет таять, как снова налетит туча, пойдет мокрый снег, и земля скроется под белым покрывалом. Пелена безмолвия окутывает и как бы объединяет небо и землю, и вскоре, лишь вглядываясь в черноту ночи, Джим может заметить кружение снежных хлопьев. Небо совершенно сливается с землей.

У них в квартале под углом к бордюру стоят брошенные хозяевами машины. Из окна своего дома по-прежнему за всем наблюдает тот старик, что никогда не улыбается. А его сосед – тот, у которого во дворе злая собака, – широкой лопатой расчищает от снега дорожку, ведущую к дверям дома, хотя через несколько часов этой дорожки уже снова не будет видно. Мокрый снег липнет к голым ветвям деревьев, и кажется, будто деревья снова в цвету, пышные ветки вечнозеленых растений поникли под тяжестью снега. Иностранные студенты выбегают на улицу в дутых куртках и шерстяных шапках, в руках у них такие смешные пластмассовые штуковины, на которых можно съезжать с горки. Студенты перебираются через ограду и пытаются кататься на коньках по льду, который уже образовался на той яме, что находится в центре Луга. Стоя в сторонке, Джим наблюдает за ними – они смеются и что-то кричат друг другу, но он этих слов не понимает. Он надеется, что они там ничего не повредят. Иногда, когда никто не видит, он проверяет ящики под окнами, но и в ящиках пока никаких признаков жизни не видно.

В кафе девушки жалуются, что им нечего делать, ведь посетителей практически нет, а мистер Мид говорит, что супермаркет уже запустил рождественские скидки на продуктовые товары. Джим протирает столы, хотя за них некому садиться. Но он все равно пшикает на столешницы аэрозолем и тщательно их протирает. Когда он в сумерках возвращается домой, свежий снег мягко похрустывает у него под ногами, и пустошь спит, бледная в лунном свете. Уличные фонари и живые изгороди покрыты иголками инея.

Однажды поздно вечером Джим осторожно снимает слой снега с грядки, где притаились луковицы многолетников. Это его последний проект. Здесь никаких ритуалов не требуется. Не нужны ни клейкая лента, ни приветствия. Когда он занимается своими растениями, для него никого и ничего больше не существует – только он и земля. Он вспоминает Айлин и ее рассказ о деревце-бонсай, вспоминает, как она называла его садовником, и у него, несмотря на пронизывающий холод, становится теплей на душе. Жаль, думает он, Айлин не видит, что мне уже удалось сделать.

Еще в «Бесли Хилл» одна из медсестер заметила, что Джим чувствует себя на улице гораздо лучше, и предложила ему немного поработать в саду. Вообще-то, сказала она, очень жаль, что наш сад в таком запустении. И Джим начал потихоньку там работать, то сгребая мусор, то подрезая ветки. Стоило ему выйти в сад, и серый квадрат здания лечебницы сразу отходил куда-то далеко за спину, он забывал о зарешеченных окнах, о лимонно-желтых стенах, об отвратительных запахах жира и дезинфекции, о бесцветных лицах многочисленных пациентов. В саду Джим многому научился, наблюдая за тем, как меняются растения в зависимости от времени года, и выясняя, что необходимо каждому из них. Через несколько лет у него уже были в саду собственные клумбы и бордюры, на которых яркими пятнами светились ноготки и бархатцы, высились дельфиниумы, наперстянка и штокрозы. Кое-где он оставил островки тимьяна, шалфея, мяты и розмарина, бабочки садились на эти цветущие травы и казались диковинными цветами с пестрыми лепестками. Джим выращивал любые растения. Он вырастил даже аспарагус, не говоря уж о целых зарослях крыжовника, черной смородины и логановой ягоды[25]. Медсестры разрешили ему даже яблочные семечки там посадить, хотя «Бесли Хилл» закрыли раньше, чем он успел увидеть свои яблоньки в цвету. Иногда сестры рассказывали Джиму о своих садиках, показывали ему каталоги семян и спрашивали, что лучше выбрать. Когда его в очередной раз выпустили на свободу, один из врачей подарил ему на удачу маленький кактус в горшке. Но Джим уже через несколько месяцев вернулся обратно. Впрочем, врач сказал, что кактус он все равно может оставить себе.

Джим столько раз покидал «Бесли Хилл» и возвращался обратно, что просто потерял счет годам, прожитым в лечебнице и за ее стенами. За это время он видел так много врачей, сестер и пациентов, живших в лечебнице постоянно, что все они казались ему на одно лицо. Ему казалось, что и голоса у них одинаковые, и все они носят по очереди одно и то же пальто. Даже теперь он иногда обращает внимание на то, что кто-то из посетителей, вой дя в кафе, вдруг останавливается и начинает пристально на него смотреть, то ли потому, что откуда-то его знает, то ли потому, что он, Джим, не такой, как все. В его воспоминаниях имеются большие лакуны, порой в несколько недель, месяцев или даже лет. Джиму кажется, что вспоминать прошлое – это все равно что совершать путешествие в те места, где ты когда-то бывал, а теперь обнаружил, что там почти ничего не осталось, все унесено ветром.

Но того, самого первого, раза он забыть не может. Ему было всего шестнадцать. Он отлично помнит, как испуганно цеплялся за пассажирское кресло и отказывался выходить из машины. Помнит, как врачи и медсестры сбежали с каменного крыльца и, окружив их машину, закричали: «Спасибо, миссис Лоу. Теперь уж мы сами обо всем позаботимся». Он помнит, как отцепляли его пальцы, буквально впившиеся в край кожаного сиденья, помнит, что был уже таким большим и высоким, что санитарам пришлось силой пригнуть ему голову, вытаскивая его из машины, чтобы он не стукнулся макушкой. Он хорошо помнит сиделку, что водила его по дому и все ему там показывала, а потом отвела в спальню, где ему дали какое-то лекарство, и он потом очень долго спал. В той же комнате обитало еще пятеро мужчин, но они были такими старыми, что вполне годились ему в деды. Эти старики плакали по ночам, как дети, и звали маму, и Джим тоже плакал, только это не помогало, и мама никогда к нему не приходила.

Поработав недолго на разгрузке мусоровозов – это была первая настоящая работа Джима, – он перепробовал немало других занятий. Но ничего такого, что потребовало бы от него каких-то чрезвычайных усилий. Он косил лужайки, складывал дрова в поленницы, подметал опавшую листву, разносил рекламные листовки. Временами он снова жил в «Бесли Хилл», а в промежутках, оказавшись на свободе, снимал комнату или маленькую однокомнатную квартирку. Доводилось ему ночевать и в приютах для бездомных. Но жизнь на свободе всегда продолжалась очень недолго. Его снова лечили электрошоком от депрессии, он без конца глотал всевозможные лекарственные «коктейли», а после уколов морфина его преследовали страшные видения вроде пауков, градом сыпавшихся из электрических лампочек, или медсестер с бритвенными лезвиями вместо зубов. На четвертом десятке Джим выглядел настолько истощенным, что казалось, живот у него вот-вот провалится между сильно выступающими костями таза. Попав в отделение трудовой терапии, он научился лепить посуду из глины и рисовать, а также постиг азы резьбы по дереву и закончил курсы французского языка для начинающих. Но ничто из этого не помешало ему снова и снова срываться, как только его выпускали на свободу, иногда ему удавалось продержаться несколько месяцев, а иногда – всего несколько недель. Когда он в последний раз вернулся в «Бесли Хилл», то решил для себя, что больше никогда оттуда не уйдет. Но потом лечебницу закрыли, и все пациенты разъехались.

Снег кружевным покрывалом ложится на зеленые изгороди, на плети дикого винограда. Побелевшие ветви деревьев покачиваются, словно танцуют под звучащую в воздухе музыку, которую способны расслышать только они. Машины ползут по кромке замерзшей пустоши, и в свете их фар обледенелые склоны холмов отливают синим и блестят, как полированные.

Нет, еще слишком рано, чтобы уже появились какие-то признаки новой жизни. Холод попросту убил бы юные ростки, да и земля сейчас твердая как камень. Джим ложится на снег рядом со своими посадками и накрывает грядку руками, стараясь передать клубенькам хоть немного своего тепла. Он знает, что порой заботиться о том, что уже начинает расти где-то там, под землей, куда трудней, чем посадить что-то новое. Да и риска больше.

Глава 11

Матери и психология

– Не понимаю, – сказал Джеймс. – Почему ты считаешь, что нужно обраться в полицию?

– На всякий случай. Вдруг они не знают о тех двух секундах? – пояснил Байрон. – Вдруг ты был прав насчет заговора? Ведь могут пострадать невинные люди. Они могут оказаться в опасности. И не по своей вине.

– Но если заговор действительно существует, то полиции, скорее всего, об этом известно. Как и правительству. Нет, надо действовать по-другому. Нам нужен такой человек, которому мы можем полностью доверять.

До того несчастного случая Байрон понятия не имел, как это трудно – хранить тайну. А теперь он просто ни о чем другом и думать не мог, все его мысли крутились вокруг того, что невольно сделала его мать и что будет, если она узнает о случившемся. Он уговаривал себя не думать об этом, но для того, чтобы не думать, требовались невероятные усилия – не меньше, чем если бы он постоянно только об этом и думал. Каждый раз, начиная что-то говорить, Байрон боялся, что какие-нибудь не те слова сами собой выскользнут у него изо рта, ему приходилось постоянно следить за каждым словом, контролируя его на выходе, и это оказалось еще хуже, чем все время проверять собственные руки на предмет чистоты. Это изматывало.

– Est-ce qu’il faut parler avec quelqu’un d’autre? – спрашивал Джеймс. – Monsieur Roper peut-être?[26]

Байрон задумчиво качал головой, вроде бы соглашаясь с Джеймсом, хотя и не совсем понимал его намерения и надеялся на дополнительные разъяснения.

– В общем, это должен быть такой человек, который все поймет, – продолжал его друг. – Может быть, votre mère? Elle est très sympatique[27]. – Стоило Джеймсу заговорить о Дайане, как он сразу же пошел красными пятнами. – Она нас даже из-за той истории на пруду не ругала, а просто напоила горячим чаем с такими вкусными маленькими сэндвичами. И потом, она никогда не заставляет тебя подолгу сидеть снаружи, если ты, например, в грязи перепачкаешься.

Хотя насчет Дайаны Джеймс был абсолютно прав – она не кричала тогда, как Сеймур, и не поджимала губы, как Андреа, а уверяла всех, что падение Байрона в воду было чистой случайностью, – Байрон считал, что говорить ей о двух добавленных секундах все-таки не стоит.

– Как ты думаешь, человек может считаться виновным, если никто, даже он сам, не знает, что он совершил ошибку? – спросил он.

– А что, это тоже имеет какое-то отношение к двум дополнительным секундам?

Байрон сказал, что нет, это он просто так поинтересовался, и вытащил из кармана блейзера карточки из-под чая «Брук Бонд», чтобы сменить тему и несколько разрядить обстановку. У него теперь была уже вся серия «История авиации», даже самая первая карточка.

– Не понимаю, как кого-то могут счесть виновным, если никто об этом даже не знает, – сказал Джеймс, как зачарованный глядя на карточки. Он даже невольно потянулся к ним, но в руки не взял. – Ты можешь считаться виновным только в том случае, если совершил преступление сознательно. Например, кого-то убил.

Байрон сказал, что такая вещь, как убийство, ему и в голову не приходила. Он имел в виду просто несчастный случай.

– Какой, например, несчастный случай? Если кому-то руку на рабочем месте отрежет?

Иногда Байрону казалось, что Джеймс все-таки слишком много читает газет!

– Нет, – сказал он. – Когда человек нечаянно совершил то, чего делать вовсе не собирался.

– Я думаю, если ты извинишься за совершенную ошибку, – сказал Джеймс, – если покажешь, что действительно сожалеешь о случившемся, этого будет вполне достаточно. Я, например, именно так и поступаю.

– Ты же никогда ничего плохого или неправильного не делаешь, – напомнил ему Байрон.

– Я неправильно произношу звук [h], когда смущаюсь или очень устану[28]. А один раз я во что-то вляпался рядом со школой и нечаянно притащил это в машину на подошвах туфель, так что маме потом пришлось вытаскивать и мыть все коврики. Тогда я целый день в саду на стене просидел.

– Из-за того, что ботинки испачкал?

– Нет, просто она меня в дом не пускала. Когда она делает уборку, я всегда должен сидеть снаружи. Иногда мне кажется, что я ей вообще не нужен. – Сделав столь неожиданное признание, Джеймс надолго умолк, внимательно изучая собственные пальцы. Потом вдруг спросил: – А у тебя есть карточка с воздушным шаром братьев Монгольфье? Самая первая в серии и самая ценная?

Байрону, разумеется, это было прекрасно известно. Это была его самая любимая карточка. На ней был изображен голубой воздушный шар с золотыми фестонами. Такой карточки не было даже у Сэма Уоткинса. Но его друг выглядел сейчас таким маленьким, съежившимся и таким одиноким, что Байрон сунул ему в руки карточку с изображением воздушного шара и сказал, чтобы он оставил ее себе навсегда. А когда Джеймс стал возражать, говоря: «Нет-нет, ты не можешь ее отдать, ведь тогда у тебя уже не будет полной серии», – Байрон стал его щекотать, как бы говоря, мол, ничего страшного, если он даже этой карточки и лишится. Джеймс, который очень боялся щекотки, тут же согнулся пополам и даже взвизгнул от смеха, потому что Байрон выбирал самые уязвимые места – под мышками и под подбородком.

– Перестань, п-п-пожалуйста! – корчась, завывал Джеймс. – А то я заикой стану! – Когда Джеймс начинал смеяться, то сразу превращался в маленького ребенка.

В ту ночь Байрону опять не спалось. Точнее, сон приходил урывками, и тогда ему снилось такое, что он просыпался, насмерть перепуганный, запутавшись в мокрых от пота простынях. Утром, посмотревшись в зеркало в ванной, он с изумлением увидел в нем отражение очень крупного и очень бледного мальчик с такими жуткими «фонарями» под глазами, словно кто-то заехал ему кулаком сразу в оба глаза.

Мать, увидев его, просто в ужас пришла и, разумеется, сразу же велела ему остаться дома. Байрон стал было возражать, сказав, что у него сегодня важная контрольная, имеющая отношение к грядущим экзаменам на стипендию, но мать с улыбкой возразила, что один пропущенный день никакого значения для получения стипендии иметь не может. И прибавила, что тогда она с полным правом может не ходить «на этот дурацкий кофейный утренник».

Последнее заявление Дайаны встревожило Байрона. Если она нарушит традицию, другие матери могут что-то заподозрить. Он согласился пропустить один день, но про себя решил сделать так, чтобы мать непременно пошла пить кофе со всеми вместе.

– Я тоже хочу денек посидеть дома, – заныла Люси.

– Ты же совершенно здорова! – упрекнула ее мать.

– Байрон тоже ни капельки не болен, – возразила Люси. – У него даже сыпи никакой нет!

* * *

Раз в месяц матери одноклассников Байрона устраивали «кофейный утренник» в единственном крупном универмаге города. В городе, разумеется, были и другие кафе, но все они относились к заведениям нового типа и располагались в дальнем конце Хай-стрит, там подавали американские гамбургеры и молочные коктейли с разноцветными добавками. А в чайной комнате универмага, которая открывалась в одиннадцать, все было, как полагается: деревянные кресла с позолотой и синими вельветовыми подушками, официантки в аккуратных белых фартучках с кружевами, выпечку к чаю там подавали на тарелках с красивыми бумажными салфеточками, а к кофе приносили на выбор молоко и сливки, а также тоненькую мятную шоколадку в черной обертке.

В то утро на утренник собралось пятнадцать матерей.

– Какая все-таки здесь очаровательная атмосфера, – говорила Андреа Лоу, обмахиваясь меню. Ясные глаза Андреа были, казалось, вечно распахнуты от удивления, словно она то и дело видит перед собой некие, поражающие ее воображение, вещи. Диэдри Уоткинс, прибывшая на утренник последней, пристроилась на неудобном пуфике, который реквизировала из туалета, потому что все позолоченные кресла оказались заняты. Было жарко, и на лице Диэдри выступили капельки пота, так что ей приходилось время от времени промокать его салфеткой. – Не могу понять, почему мы не встречаемся здесь чаще в той же приятной компании? – продолжала Андреа. – Вы уверены, Диэдри, что вам достаточно удобно? Вы всех нас хорошо видите? Что это вы так низко устроились?

Диэдри ответила, что она устроилась просто замечательно, и попросила кого-нибудь передать ей сахар.

– Нет-нет, мне сахару не нужно! – воскликнула мать нового ученика. Ее муж имел какое-то отношение к организации распродаж, но не самое непосредственное. Она даже руки подняла, словно боялась поправиться, даже если просто прикоснется к сахарнице.

– А почему Байрон не в школе? Он болен? – спросила Андреа, кивнув в сторону Байрона, пристроившегося у дальнего конца стола.

– Нет, просто у него с утра голова разболелась, – сказала Дайана. – Ничего заразного. Никакой сыпи, даже железки не припухли.

– Ну и слава богу! – хором выдохнули матери. Да и кто, скажите, решился бы тащить в кафе ребенка с инфекционным заболеванием?

– Значит, ничего страшного? – спросила Андреа. – Надеюсь, это не последствия очередного несчастного случая?

Байрон судорожно сглотнул, а мать спокойно ответила, что больше никаких несчастных случаев не было, потому что теперь пруд обнесли изгородью. Но Андреа все же принялась со смехом рассказывать матери новичка, как прошлым летом Джеймс и Байрон пытались построить мост в поместье Кренхем и чуть не утонули. Под конец она заявила, что никаких дурных чувств к хозяевам пруда не испытывает.

– Но ведь в пруд тогда упал только Байрон, – негромко поправила ее Дайана. – И потом, там совсем мелко, мне по колено. А Джеймс все время оставался на берегу и даже ничуть не намок.

Зря она это сказала. Андреа Лоу принялась нервно помешивать ложечкой кофе, а потом спросила:

– Вы ведь, наверное, не хотите, чтобы Байрон и экзамен на стипендию пропустил? Я бы на вашем месте показала его какому-нибудь врачу. Мой муж знает в городе одного очень хорошего врача. Его фамилия Хауардз. Они еще в колледже вместе учились. Он просто эксперт по детям.

– Благодарю вас, Андреа, – сказала Дайана. – Я запомню. – Она потянулась за своей записной книжкой и раскрыла ее на чистой страничке.

– Вообще-то он психолог.

Это слово прозвучало, как пощечина. Байрон, не глядя, знал, что мать так и застыла с раскрытой записной книжкой в руках. Но только ему было понятно, в чем дело: Дайана не знала, как пишется слово «психолог».

– Правда, мне лично никогда его услуги не требовались… – прибавила Андреа.

«Чирк, чирк» – скребло по бумаге перо Дайаны. Она захлопнула записную книжку и небрежно сунула ее в сумочку.

– Но есть люди, которым психолог действительно необходим. У нас в городе таких полным-полно, – продолжала Андреа.

Байрон заставил себя посмотреть на нее и широко улыбнуться, ему хотелось, чтобы всем этим женщинам стало ясно, что он к числу таких людей не относится, что он абсолютно нормальный, просто голова частенько болит.

– Например, моя свекровь! – тут же вставила Диэдри. – Представляете, она пишет любовные письма этому диджею с «Радио-2»! Как там его зовут?

Андреа сказала, что понятия не имеет. Она диджеями совершенно не интересуется. Ей куда ближе Бетховен.

– Я ей все время говорю: мама, нельзя же писать ему каждый день! У нее эта штука – как она называется? – И снова матери дружно покачали головой: нет, не знаем, но на этот раз Диэдри вспомнила сама: – Шизофрения, вот! Она говорит, что он с ней по радио беседует.

– А мне нравится писать письма, – сказал Байрон. – Один раз я написал королеве. И она мне ответила. Правда, мам? Или, может, это фрейлина мне ответ написала.

Андреа долго смотрела на него изучающим взглядом, вытянув губы трубочкой, казалось, она сосет леденец от ангины. И Байрон пожалел, что упомянул о королеве, хотя в душе он очень гордился этой перепиской. Письмо, полученное от королевы, он хранил в особой жестяной коробке из-под печенья «Джейкобз» вместе с письмами из NASA и от мистера Роя Касла. Он чувствовал, что у него прямо-таки талант к написанию писем.

– Ну, вряд ли ты описывал королеве, какое у тебя нижнее белье, – со смехом сказала Диэдри, – а моя свекровь именно это и делает.

Женщины чуть не попадали с кресел от смеха, и Байрону страшно захотелось исчезнуть. У него даже уши поникли от смущения. Никакого нижнего белья у него и в мыслях не было, но теперь, после слов Диэдри, перед глазами возникла совершенно непристойная картина: все матери его одноклассников в одинаковых корсетах персикового цвета. Он прямо не знал, как отогнать от себя это видение, и вдруг почувствовал, как нежная рука Дайаны ласково сжала под столом его пальцы. Между тем Андреа продолжала вещать во весь голос: душевное расстройство – это серьезное заболевание, и таких больных необходимо срочно помещать в «Бесли Хилл», в конце концов, это самое гуманное, что можно для них сделать. Это как с гомосексуалистами, заявила Андреа. Им необходима помощь, чтобы поправиться.

После этого женщины принялись обсуждать совсем другие вещи. Рецепт куриных эскалопов. Летние Олимпийские игры. У кого до сих пор только черно-белый телевизор? Диэдри Уоткинс сказала, что каждый раз, когда она открывает крышку своего нового морозильника и наклоняется над ним, ей становится страшно: вдруг муж вздумает запихнуть ее туда головой вниз? А мать нового ученика спросила, не боится ли Андреа за своего мужа Энтони. Ведь после недавних взрывов и разгула страстей среди членов IRA профессия адвоката стала далеко не безопасной. Андреа ответила, что этих террористов, с ее точки зрения, следовало бы как следует приструнить, что все они фанатики, а ее муж, к счастью, занимается внутренними делами и преступлениями.

– Господи! – сказали женщины.

– Увы, иной раз перед ним предстают и женщины-преступницы. Иногда даже матери.

– Матери? – с недоверием переспросила Диэдри.

Сердце у Байрона свернулось, точно оладья, и рухнуло куда-то в желудок.

– Ну да, – подтвердила Андреа. – И эти матери полагают, что, раз у них есть дети, им можно безнаказанно совершать любые преступления. Но Энтони в этом отношении очень строг. Если нарушение закона имело место, кто-то должен за это ответить. Даже если преступник – женщина. Даже если она мать.

– И совершенно правильно, – сказала мать нового ученика. – Око за око.

– Иногда в суде они выкрикивают самые возмутительные оскорбления. Энтони даже не хочет при мне повторять, какие слова они произносят.

– Боже мой! – дружно пропели женщины.

Байрон просто смотреть не мог на Дайану. Он слышал, как она вместе со всеми тихонько охнула и сказала «боже мой», а потом поднесла к губам свою чашку и сделала глоток, ее розовые ноготки при этом слегка царапнули фарфоровую поверхность, а кофе еле слышно булькнул у нее в горле. Ему была совершенно очевидна ее невиновность, эта ее невиновность была прямо-таки физически ощутима, и все же при всей своей невиновности она, сама того не подозревая, совершила преступление и уже целых девять дней может считаться преступницей. Господи, до чего же ему было жаль, что все так получилось!

– Такова цена феминизма, – резюмировала Андреа. – Из-за него наша страна и летит ко всем чертям.

– Да, да, – заворковали женщины, окуная губы, точно маленькие клювы, в чашечки с кофе.

Байрон шепнул Дайане, что хорошо бы сейчас отсюда уйти, но она лишь молча покачала головой. Ее лицо было совершенно непроницаемым, глаза казались стеклянными.

– Вот что случается, – между тем продолжала Андреа, – когда женщины выходят на работу. Мы не можем стать мужчинами. Мы – женщины. И должны вести себя, как женщины. – Она особенно подчеркнула слово «женщины», сильно нажимая на слог «жен», как бы придавая этому слову дополнительное значение: жена. – Первый и основной долг замужней женщины – рожать детей. И мы не должны требовать для себя большего.

– Да, да, – загомонили женщины.

«Плюх, плюх» – это Диэдри бросила в чашку еще два куска сахара.

– Почему это не должны? – раздался вдруг чей-то тоненький голос.

– Простите? – Кофейная чашка, которую Андреа поднесла к губам, так и застыла в воздухе.

– Почему мы не должны требовать для себя большего? – снова послышался тот же тихий голосок.

Пятнадцать лиц мигом повернулись в сторону Байрона. Он покачал головой, желая сказать, что ничего не говорил и никого обидеть не хотел, и вдруг, к собственному ужасу, понял, что тихий голосок принадлежит его матери. Дайана, убрав за ухо непокорную прядь, сидела, вытянувшись в струнку, – так она обычно сидела за рулем «Ягуара», показывая мужу, что полностью сосредоточена на дороге.

– Я, например, не хочу всю жизнь сидеть дома, – продолжала она. – Мне еще очень многое хочется повидать. И когда дети подрастут, я, возможно, снова подыщу себе какую-нибудь работу.

– Вы хотите сказать, что уже когда-то работали? – спросила Андреа.

И Дайана, опустив голову, пробормотала:

– Я только хотела сказать, что это, возможно, было бы интересно.

Господи, что она делает?! Байрон смахнул с верхней губы капельки пота и поглубже забился в кресло. Больше всего ему хотелось, чтобы его мать была такой, как все. Ан нет, она заговорила о том, что хотела бы стать другой, хотя она и без того сильно выделяется среди этих женщин, она даже представить себе не может, насколько она другая. Ему хотелось встать, захлопать в ладоши или даже закричать на мать – просто чтобы отвлечь их внимание на себя.

Между тем Диэдри снова попросила передать ей сахарницу. А мать нового ученика снова демонстративно подняла руки, не желая даже прикасаться к сахарнице. Некоторые из женщин вдруг принялись сосредоточенно заправлять невидимую вылезшую нитку на рукаве кардигана.

– О, какое неожиданное заявление! – рассмеялась Андреа.

* * *

Они молча шли по Хай-стрит. Молчали оба – и Байрон, и Дайана. Солнце было похоже на какую-то слепящую дыру в небосводе, над пустошью парил канюк, готовый в любой момент камнем ринуться вниз. Воздух был такой горячий и плотный, что казалось – тебя вдавливают в землю могучим кулаком. И если в небе вдруг случайно возникало одинокое облачко, небо, казалось, успевало выпить из него всю влагу еще до того, как облачко было готово ее пролить. Интересно, думал Байрон, сколько еще простоит такая жара?

После того, что его Дайана сказала в чайной насчет возможного выхода на работу, беседа у собравшихся матерей пошла с запинками, словно все они вдруг слишком устали или разом плохо себя почувствовали. Байрон держал мать за руку и сосредоточенно смотрел под ноги, чтобы не споткнуться, попав в трещину между каменными плитами тротуара. Господи, сколько вопросов ему хотелось бы ей задать! Но она молча шла в своем лимонно-желтом платье мимо представительства партии Консерваторов, и ее пышные волосы так и сияли на солнце.

– Да они же вообще ничего не знают! – сказала вдруг она. Казалось, она смотрит строго перед собой.

– Кто не знает?

– Да эти женщины. Откуда им знать!

Байрон не вполне понимал, как ему быть со всеми этими новыми знаниями, а потому сказал:

– Когда придем домой, я, наверно, еще раз перечту письмо, которое королева прислала.

И мать ласково ему улыбнулась, словно он сказал нечто чрезвычайно умное. Ее улыбка была как нежное прикосновение.

– Прекрасная мысль, дорогой. У тебя письма всегда просто здорово получаются.

– А потом, может, попробую придумать новую медаль для «Блю Питера»[29].

– Но у них, по-моему, уже есть какая-то медаль?

– Есть. Они вручают и серебряные, и золотые медали. Но чтобы получить золотую, нужно сделать что-то выдающееся, например спасти кого-нибудь. Как ты думаешь, это реально?

Мать кивнула, но, судя по ее виду, она его уже не слушала или, по крайней мере, слушала не его. Они остановились у заднего номерного знака своей машины, и мать вдруг оглянулась через плечо и – тук-тук-тук – постучала острым носком туфли по бордюру.

– Подожди меня здесь минутку, будь умницей, – сказала она. – Мне нужно купить для уик-энда тоник и воду.

* * *

В ту ночь погода переменилась. Байрона разбудил яростный порыв ветра, настежь распахнувший окно. Занавески сразу надулись, как паруса. В небе сверкнула ветвистая молния, и в ее свете пустошь в оконной раме стала похожа на фотографию в синих тонах. Байрон лежал совершенно неподвижно и считал про себя, ожидая, когда прогремит гром. В воздухе повисли струи дождя. Капли залетали в открытое окно, и он понимал, что если не встанет и не закроет окно, то на ковре скоро будет лужа. Но он так и не встал, продолжая лежать поверх одеяла, не в силах ни уснуть, ни сдвинуться с места. Лежал и слушал шум дождя, который вовсю молотил по крыше, по деревьям, по каменным плитам террасы. Просто представить себе было невозможно, что такой дождь способен когда-нибудь кончиться.

В голове у Байрона крутились слова Андреа о женщинах-преступницах, которым не удастся уйти от наказания. Он не знал, что сделать, чтобы оградить мать от опасности. Ему казалось, что эта задача просто невыполнима для одного-единственного мальчика. Если вспомнить, как Дайана говорила про свой возможный выход на работу и как в прошлые выходные возражала, когда отец назвал их машину «она», получалось, что не только случившееся на Дигби-роуд делает Дайану отличной ото всех других матерей. В ней всегда чувствовалось нечто чистое и текучее, как родник, который невозможно удержать в закрытом сосуде. Если она узнает, что невольно совершила преступление, правда мгновенно выльется наружу, и она будет не в силах этому помешать. Байрон снова представил себе ее душу, как множество маленьких украшенных драгоценными камнями ларцов, но отчего-то – возможно из-за дождя – ему вдруг показалось, как эти ларцы по самые края заливает вода, и он громко вскрикнул.

И тут же в дверях его комнаты возник силуэт матери, казавшийся серебристым в полосе света, падавшего из гостиной.

– Что случилось, дорогой? – Он сказал, что просто испугался, и она бросилась закрывать окно. Потом поправила занавески, и они вновь повисли аккуратными синими складками.

– Тебя так легко встревожить, – улыбнулась Дайана сыну. – Хотя на самом деле жизнь никогда не бывает так плоха, как порой кажется. – И, присев на краешек его постели, она погладила Байрона по лбу и тихонько запела какую-то незнакомую песенку. Он закрыл глаза и подумал: ни за что, что бы ни случилось, нельзя рассказывать матери о происшествии на Дигби-роуд! И хуже всего, если именно она узнает об этом. Все остальные не в счет. Байрон все повторял это про себя, а ласковые пальцы матери все перебирали ему волосы, а дождь все стучал по листьям, и гром постепенно стихал, становясь ручным, и сон наконец взял над Байроном верх, управляя им, точно опытный кукловод марионеткой.

Глава 12

Еще один несчастный случай

Через пять дней после ухода Айлин из кафе Джим снова встречает ее. Снег уже начал таять. За день он постепенно сползает с ветвей деревьев, и повсюду слышится стук капели. Кое-где уже образовались проталины, и приглушенные тона земли – зеленый, коричневый, пурпурный – выглядят, пожалуй, чересчур ярко, чересчур вызывающе. Лишь холмы на пустоши по-прежнему укрыты белой шалью снегов.

Выйдя из кафе после работы, Джим идет через парковку. Улица темна. Пассажиры пригородного поезда расходятся по домам. На мокрых тротуарах оранжевые круги от уличных фонарей, у бордюра комья обледенелой грязи. Джим обходит стоянку по периметру, чтобы спокойно перейти улицу, и тут мимо него с грохотом проносится темно-бордовый «Форд»-«эскорт», к заднему стеклу которого прилеплен стикер с надписью: «А у меня есть еще и «Порше»!» Со скрежетом, испуская металлическую вонь, точно взорвавшаяся шутиха, автомобиль резко тормозит прямо на «зебре», и Джим осторожно обходит его сзади.

Нет никакой очевидной причины для того, чтобы «Форд», словно передумав, вдруг дал бы задний ход, но этот автомобиль, видно, способен на что угодно. Взревев и выплюнув очередную порцию выхлопных газов, «Форд» буквально прыгает назад и снова резко тормозит почти вплотную к Джиму, который сразу понимает, что с ним что-то случилось. Боль молнией пронзает все его тело, начинаясь где-то в большом пальце ноги и распространяясь по всей длине ноги и бедра к позвоночнику.

– Ничего себе! – громко восклицает какой-то мужчина на той стороне улицы.

Пассажирская дверца «Форда» распахивается, и вот Айлин уже рядом с Джимом. Точнее, рядом с ним ее лицо, склоненное под каким-то странным углом. Она, должно быть, успела перелезть с водительского кресла на соседнее, чтобы поскорее выскочить из машины. Ослепительно пылают торчащие во все стороны ярко-рыжие волосы Айлин. Глаза у нее округлились. Между ними лишь угол ее машины.

– Какого черта?!.. – Да, это, несомненно, она.

Джим беспомощно поднимает руки. Будь у него белый флаг, он бы и его поднял.

– Я… я… в-вы… в-в-ваша машина… – Ему много чего хочется ей сказать, но «Форд»-«эскорт» всеми своими 1105 кг веса давит ему на пальцы ноги.

Айлин смотрит на него растерянно, она явно ничего не понимает. Джим тоже смотрит на Айлин, и бог его знает почему, но перед глазами вдруг возникает совершенно неожиданный образ – гортензия древовидная, которую он как-то утром обнаружил всю в цвету, и цветы у нее были такого ярко-розового оттенка, что казались вульгарными. Джим помнит, как ему хотелось накрыть чем-нибудь цветущую гортензию, чтобы благополучно сохранить ее до весны.

Они, не шевелясь, продолжают смотреть друг на друга, и Джим все думает о той цветущей гортензии, а Айлин время от времени шепчет: «Ах ты, черт побери!» – и тут вдруг мужчина на противоположной стороне улицы начинает орать: «Стоп! Стоп! Тут наезд!»

Какое-то время значение этих слов остается для Джима непонятным, но потом в голове у него проясняется, и его охватывает паника. Нет, он никаких последствий не хочет! Все это нужно немедленно прекратить! И он кричит: «Все в порядке!» Но люди уже начали обращать на них внимание, и он машет рукой, словно Айлин мешает ему пройти, а он никак не может ее прогнать. «Уезжай! – кажется, кричит он ей. – Уезжай! Убирайся!» Он ведет себя с ней почти грубо, и Айлин, наконец, выпрямляется.

Ее пышноволосая голова исчезает в недрах автомобиля, громко хлопает дверца, и «Форд» резко берет с места, задев бордюр правым передним колесом. Затем машина скрывается за углом.

Тот человек, что поднял тревогу, бросается через улицу наперерез автомобильному потоку. Это темноволосый молодой человек в кожаной куртке, лицо у него страшно худое, прямо одни кости. Он тяжело дышит, и дыхание вырывается у него изо рта перьями тумана.

– Я записал ее номер, – говорит он Джиму. – Вы идти-то сможете?

Джим говорит, что наверняка сможет. Теперь, когда Айлин убрала заднее колесо машины с его ноги, ему вдруг стало удивительно легко. Такое ощущение, будто нога у него состоит из воздуха.

– Если хотите, я вызову полицию.

– Я…я…

– А может, лучше «Скорую помощь»?

– Н-не…

– Вот, держите. – Молодой человек вручает Джиму листок, явно вырванный из записной книжки, на котором записан номер машины и ее марка. Почерк у него совершенно детский.

Джим сворачивает бумажку и сует в карман. В голове у него полная каша, мысли разбредаются в разные стороны, тщетно пытаясь уцепиться одна за другую. На него наехали, он получил травму. Но в данный момент ему хочется одного: снять где-нибудь в укромном месте – например, в своем кемпере – ботинок и хорошенько осмотреть пальцы. И чтобы больше никто на него не наезжал, не приставал к нему и не угрожал привести толпу, потому что это-то больше всего его и пугает. Затем Джим вспоминает, что свернул листок, который дал ему молодой человек, всего один раз, а надо было два раза, а потом еще раз. В конце концов, с ним действительно произошел несчастный случай. И теперь нужно непременно совершить все необходимые ритуалы. Пусть даже здесь, на тротуаре. Но, увы, один неправильный поступок он уже совершил. И, несмотря на холод, все его тело мгновенно покрывается испариной. Джима начинает бить дрожь.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? – снова спрашивает тот молодой человек.

Джим пытается еще разок свернуть бумажку прямо внутри кармана, но она каким-то образом зацепилась за брелок с ключами. Молодой человек смотрит, как Джим возится в кармане, и вдруг говорит:

– Похоже, вам ее машина еще и бедро задела?

Ну вот, дело сделано. Бумажка свернута дважды.

– Д-да! – говорит сам себе Джим, радуясь тому, что теперь листок в безопасности.

– Значит, все-таки задела, – говорит молодой человек. – Вот дрянь!

И хотя безопасность до некоторой степени достигнута, Джим пока еще этого не чувствует, ибо дурные мысли так и толпятся у него за спиной. Он слышит их, чувствует их присутствие. Нет, необходимо немедленно совершить и все прочие ритуалы. Безопасность может быть достигнута, только если он увидит цифры «2» и «1». Он должен их отыскать. Он должен отыскать их прямо сейчас, иначе все станет гораздо хуже.

– П-п-помогите, – шепчет он, тщетно вглядываясь в номерные знаки автомобилей, проезжающих мимо.

Молодой человек оглядывается через плечо и кричит: «Эй, помогите! На помощь!» – и многие машины замедляют ход, но ни на одной из них нужных цифр не оказывается.

Если Джим поторопится, он еще может вернуться в супермаркет. Кафе, конечно, уже закрыто, но сам магазин работает. Можно зайти в отдел личной гигиены, где продаются шампуни «2 в 1». Раньше ему это помогало. Это что-то вроде пластыря, который можно использовать как клейкую ленту в случае крайней необходимости. Но стоит Джиму повернуться в сторону супермаркета, и острая боль раскаленной иглой пронзает всю его ногу до самого позвоночника. «А что, если она всю ступню напрочь отдавила?» – думает он и изо всех сил сжимает кулаки, чтобы молодой человек не заметил, как ему больно. Но ему не везет: прямо на него кто-то налетает, и этот человек сразу все замечает и кричит:

– Господи, Джим! Что случилось? – Без сетки на волосах и без дурацкой оранжевой шляпки девушка сперва кажется Джиму незнакомой, но потом он вспоминает, что она работает у них в кафе на кухне, это та самая девушка, что назвала его умственно отсталым. У нее грива ярко-розовых волос и так много маленьких сережек, что кажется, будто ее уши обиты по краю обойными гвоздиками.

– Вы знаете этого парня? – спрашивает молодой человек.

– Мы вместе работаем. Вон там, в кафе. Он столы вытирает, а я еду готовлю.

– Его сбила машина.

– Несчастный случай? – Девушка широко раскрывает глаза.

– Эта особа даже не остановилась!

Глаза у девушки чуть не вылезают из орбит:

– Наехала и сбежала? Вы шутите!

– Этот парень утверждает, что с ним все в порядке, но, по-моему, у него шок. Ему надо в больницу. Пусть рентген сделают и все такое.

Уголки губ у девушки приподнимаются в улыбке, такое ощущение, словно она попробовала на вкус нечто необычайно вкусное, чего никак не ожидала.

– Давай, Джим, мы тебя в больницу отвезем, а? – Собственно, вовсе не обязательно так близко к нему наклоняться и так старательно, нарочито медленно, произносить каждое слово, да еще и так громко, словно он глухой или действительно умственно отсталый, однако именно так она и поступает.

Джим только головой трясет, ему хочется сказать «нет».

– Я… я…

– Я его знаю. И хорошо его понимаю. Он говорит «да».

Вот так Джим и оказывается в крошечном такси, с обеих сторон стиснутый этими молодыми людьми, которым, похоже, очень приятно болтать друг с другом. Но ему не до них: он должен немедленно увидеть цифры «2» и «1», иначе этой девушке не поздоровится. И этому молодому человеку тоже. Не поздоровится и таксисту, и всем прохожим, сгорбившимся под тяжестью своих зимних одежек. Джим старается дышать как можно глубже и полностью освободить голову от мыслей, но перед ним упорно возникают картины неизбежной гибели всего мира.

– Вы посмотрите, как его, бедолагу, трясет! – сочувственно говорит девушка. И, чуть наклонившись к молодому человеку, прибавляет: – Меня, между прочим, Пола зовут.

– Классное имя! – одобряет тот.

Больница… Там будут машины «Скорой помощи», и врачи, и повсюду раненые… Все внутри Джима сжимается от боли, когда он видит, как машина сворачивает на больничную парковку, и его тут же охватывают воспоминания.

– Родители, – говорит Пола, – назвали меня в честь той певицы… ну, той, что умерла…

Молодой человек кивает, словно уж теперь-то ему все ясно, и с улыбкой смотрит на нее.

* * *

Когда пациентов забирали «на процедуры», сестры всегда напоминали им, чтоб надели что-нибудь посвободнее. Это было нетрудно. Они все равно часто надевали вещи друг друга. «Кого там сегодня поджаривают?» – этот вопрос Джим впервые услышал от кого-то из старых пациентов. Они тогда молча шли по коридору, в котором только две двери – одна на вход, другая на выход, чтобы те, кто идет «на процедуры», не встретился с теми, кто их уже прошел.

В операционной врачи ободряюще улыбались Джиму, среди них были психиатр и анестезиолог, а также медсестры. Его попросили снять шлепанцы и сесть на кровать. Голые ступни – это обязательно, пояснила медсестра, необходимо следить за движениями пальцев у него на ногах, когда разряд достигнет цели. Джим наклонился, чтобы снять шлепанцы, но его так трясло, что он чуть не упал. Ему хотелось рассмешить врачей, хотелось, чтобы они были к нему добры и не делали ему больно, и он решил пошутить насчет величины своих «лап». И все действительно засмеялись. Похоже, настроение у врачей было просто отличное, и это еще сильней напугало Джима. Сестра поставила его шлепанцы под кровать и сказала:

– Ничего, это очень быстро. Ты, Джим, главное, расслабься и не сопротивляйся. И помни, что нужно дышать глубоко, как мы тебя учили.

Сестра взяла его за одну руку, анестезиолог – за другую. Он еще успел услышать, как ему здорово повезло, что у него такие замечательные вены, а потом последовал укол в руку, и пустота потекла в него, делая бесчувственными пальцы, плечи, голову. Откуда-то издали, из больничных палат, до него донесся женский смех, в саду пронзительно орали вороны, а потом вдруг улетели и женщины, и вороны, и все звуки утратили смысл.

Очнулся он в другой комнате. Там были и другие пациенты, и все они сидели очень тихо. Только одного человека рвало в ведро. Голова Джима разбухла и гудела, словно череп вдруг стал слишком тесен для его мозгов. На тумбочках стояли кружки с чаем и жестяные коробки с печеньем «Семейное».

– Тебе надо поесть, – сказала Джиму сиделка. – Поешь – и тебе сразу станет лучше. – И протянула ему на тарелке розовую вафельку. Запах вафли был точно оскорбление. Джим также отчетливо чувствовал запах рвоты и фиалковый аромат дешевых духов, исходивший от этой женщины. Все эти запахи были такими сильными, что ему стало еще хуже. – Смотри, все остальные едят, – с укором сказала ему сиделка.

Это была правда. Все пациенты сидели рядом с сиделками, пили чай и ели печенье, и на лбу у каждого из них виднелись две красные отметины, похожие на шрамы от старых ожогов. И никто из пациентов не произносил ни слова. Джим смотрел на все это и ужасался тому, что стал свидетелем подобного унижения людей. Потом он вдруг как-то перестал это замечать и задумался: «А может, и у меня на лбу такие же отметины?» Но к тому времени, как он вспомнил, что нужно бы это проверить и посмотреть на себя в зеркало, прошло уже как минимум несколько дней. Так все и началось. Время с той поры словно обрело еще более дискретный характер, чем прежде. Воспоминания стали похожи на горстку перьев, если их подбросить вверх и смотреть, как ветер медленно, по одному, уносит их прочь. И мгновения его жизни больше не перетекали одно в другое.

* * *

Приемный покой пункта экстренной медицинской помощи переполнен настолько, что там можно только стоять. В уик-энд всегда так, говорит Пола, ее отец раньше часто попадал сюда по субботам. В приемном покое полно людей с окровавленными лицами и заплывшими глазами, а какой-то подросток, настолько бледный, что его лицо кажется пепельным, сидит, высоко задрав подбородок, и ни на что не реагирует. («Спорим, этот парнишка под завязку накачался наркотиками», – говорит Пола.) Какая-то женщина горько плачет на плече у своей спутницы. На стульях сидят те, у кого на руках и ногах жесткие повязки и самодельные шины, у некоторых руки подвязаны косынкой. Как только в приемную врывается очередная бригада «Скорой помощи» с пациентом на носилках, все старательно отворачиваются. И только Пола пристально и даже с какой-то жадностью смотрит на окровавленного человека.

Затем она объясняет сестре в регистратуре, что Джима сбила машина. Сбила и уехала. Регистраторша отвечает, что ей нужны кое-какие данные: имя пациента, его почтовый адрес, номер телефона и также адрес его GP[30].

– Эй, Джим, отвечай! – толкает его в бок Пола, потому что все ждут, а он молчит и только трясется.

– Ваше удостоверение личности, – просит регистраторша.

Но Джим почти ничего не слышит. Даже эти простые вопросы не могут пробиться сквозь груду воспоминаний, которая вдруг навалилась на него, – некоторые из этих воспоминаний столь глубоки и ужасны, что он лишь с огромным трудом удерживается на ногах. К тому же ступня ужасно разболелась, кажется, будто ее режут пополам, и эхо мучительной боли отдается у него в висках. Нет, это чересчур! Да просто невозможно – думать одновременно о стольких вещах! И Джим, вцепившись в полочку под окошком регистраторши, еле слышно бормочет: «Привет, телефон. Привет, ручка…»

Тишину вокруг разрывает звонкий голос Полы:

– Все нормально! Он сюда не один пришел, а с нами. Может, вы мой адрес запишете? – И она говорит, что все данные Джима наверняка имелись в «Бесли Хилл». – Он там много лет провел, – объясняет она, – только он совершенно безвредный, хотя… – И тут у нее на лице появляется гримаска, свидетельствующая о том, что сейчас ее уста произнесут нечто такое, за что сама она, собственно, ответственности не несет. – Хотя он иногда и разговаривает с растениями и неодушевленными предметами.

– Присядьте, – говорит регистраторша.

Когда голубая пластмассовая скамья оказывается свободной, Джим предлагает сесть Поле, но та смеется и весело говорит:

– Нет уж, это ты у нас раненый. Это ведь тебя переехали, кажется…

Такая уж у нее манера – конец каждого предложения у нее словно повисает в воздухе. Такое ощущение, будто тебя то и дело подводят к обрыву, да там и бросают, у Джима от этого даже голова начинает кружиться. Между тем пришедший с ними молодой человек, выудив из кармана мелочь, сует ее в торговый автомат, вытаскивает оттуда какую-то жестянку, открывает клапан, дернув за колечко, и предлагает пенный напиток Джиму и Поле.

– Мне не надо, – с трудом произносит Джим. Вряд ли он способен хоть что-то проглотить. Он до сих пор нигде так и не обнаружил цифры «1» и «2».

– Ох, тут просто дышать нечем! – говорит Пола. – А все стресс! Стресс черт знает что с людьми делает. Я знаю одну женщину, которая за ночь всех волос из-за стресса лишилась.

– Не может быть! – говорит молодой человек.

– А еще у меня есть знакомая, которая съела мидию и получила инфаркт. А еще одна насмерть задохнулась, когда ей в горло попала пастилка от кашля…

Вторая медсестра окликает Джима по имени и жестом показывает, чтобы он прошел в бокс. На этой сестре белый медицинский халат, такой же, как у них у всех, и на мгновение Джиму кажется, что, может быть, это просто обман, чтобы вновь подвергнуть его той «процедуре»? Пошатнувшись, он чуть не падает, и Пола говорит возмущенно:

– Ему же каталка требуется! Как он пойдет? Безобразие какое!

Медсестра объясняет, что сейчас ни одной свободной каталки нет и вообще она полагается только после того, как больному сделают рентген. Пола берет Джима за руку. Она так крепко сжимает его руку, что ему хочется закричать, но он понимает: она очень хорошо, по-доброму к нему отнеслась, и потому кричать он ни в коем случае не должен. На медсестре резиновые туфли, которые противно скрипят на зеленом линолеуме, кажется, что к подошвам прилипло что-то наполовину живое, и она его никак до конца не раздавит. Она заглядывает в свой формуляр и жестом приказывает Джиму подойти к кушетке. Он так дрожит, что Пола и молодой человек подводят его к кушетке под руки и помогают ему лечь. Когда сестра задергивает пластиковую занавеску, отделяющую бокс от остального помещения, хромированные кольца, надетые на перекладину, пронзительно взвизгивают. Пола и молодой человек отходят к изножию, с которого беспомощно свисают ноги Джима, по-прежнему обутые в ботинки. Вид у молодых людей озабоченный, однако оба полны энтузиазма. Кожаная косуха молодого человека при каждом движении отчаянно скрипит, точно сломанный пластмассовый стул.

– Я полагаю, с ним какой-то несчастный случай произошел? – говорит медсестра. И снова спрашивает у Джима, как его зовут.

На этот раз Пола не намерена пускать события на самотек. Она сама сообщает о Джиме все, что нужно.

– А меня, кстати, Даррен зовут, – сообщает молодой человек, хотя никто его об этом не спрашивал.

– Да ну? – говорит Пола.

– Правда-правда, – говорит Даррен, но таким тоном, словно его самого это удивляет.

Сестра нетерпеливо округляет глаза:

– Может быть, вернемся к несчастному случаю? Вы в полицию сообщили?

На лице у Даррена написано благоразумие. Он неторопливо описывает, как водитель, не включив сигнал, дал задний ход, и Джим перестает прислушиваться. Он думает о том, как растерянно Айлин на него посмотрела – словно это была вовсе не она, а кто-то другой, и этот другой человек, как ему кажется, словно заперт внутри первого, большого и шумного, на самом деле являясь маленькой и хрупкой его версией, очень похожей на самую последнюю в череде этих забавных русских куколок, матрешек, которые вставляются одна в другую.

– Он не хочет никого обвинять, – говорит Пола. – Между прочим, я знала женщину, которая попала в автомобильную аварию и потеряла обе ноги. Так ей пришлось на пластмассовых протезах ходить! А по ночам она их под кровать убирала…

– Да ну? – удивляется Даррен.

А медсестра просит Джима показать свою ступню, и наконец-то воцаряется ничем не прерываемая тишина.

* * *

Только в половине одиннадцатого им, наконец, разрешают покинуть пункт экстренной помощи. Рентген показал, что перелома нет, но дежурный ординатор подозревает, что у Джима порваны связки, и в качестве превентивной меры ногу Джима до колена запаковывают в голубой гипс и дают ему с собой пузырек с болеутоляющим, а также – во временное пользование – казенные костыли.

– Мне всегда так хотелось походить на костылях… – говорит Пола Даррену.

– Ей-богу, ты и с ними смотрелась бы отлично, – тут же откликается Даррен. И оба краснеют.

А медсестра говорит, что Джиму здорово повезло, и голос ее звучит немного смущенно, когда она объясняет, что только благодаря невероятной величине его ступней и огромным размерам башмаков ущерб оказался минимальным. Она дает Джиму листовку, в которой описано, как ухаживать за гипсовой повязкой, и талон на повторное посещение врача через две недели. Когда она спрашивает, смог бы Джим узнать водителя той машины в лицо, Джим начинает так сильно заикаться, пытаясь произнести слово «н-н-нет», что она перестает его мучить и, поправив прическу, советует Поле и Даррену все-таки отвести Джима в полицию, когда у него пройдет шок. Даже если он не хочет никого преследовать в судебном порядке, говорит она, существует служба защиты жертв дорожно-транспортных происшествий, а по «телефону доверия» можно получить консультацию психолога. Теперь не то что раньше, убеждает их медсестра, когда слово «психолог» считалось чуть ли не ругательным, теперь существуют самые разные способы помочь человеку, оказавшемуся в такой ситуации.

Пола и Даррен настаивают на том, чтобы взять такси и отвезти Джима домой. Деньги у него они взять категорически отказываются. Пола рассказывает Даррену обо всех несчастных случаях, которым она была свидетельницей, включая настоящую кучу-малу из столкнувшихся на шоссе автомобилей, заодно она сообщает, что одной ее приятельнице сожгли ухо щипцами для завивки волос. Джим настолько устал, что не в силах думать ни о чем, кроме сна. Он прямо-таки мечтает поскорее добраться до своей складной кровати, он словно видит ее перед собой вместе с одеялами и подушкой, словно слышит скрип ее пружин.

Возле дорожного знака, приветствующего осторожных водителей и поставленного напротив Луга и горок для любителей роликов и скейтборда, Джим просит его высадить.

– А где же твой кемпер? – спрашивает Пола, вглядываясь в ряды тесно стоящих домов. Вся Кренхем-вилледж, кажется, безостановочно мигает разноцветными рождественскими огоньками, вызывающими мимолетную резь в глазах и боль в висках. Джим указывает на тупичок и говорит, что живет там, в самом конце, где дорога кончается и начинается пустошь. Видно, как за его домиком на колесах дрожат и раскачиваются под сильным ветром черные ветви деревьев.

– Мы могли бы тебя проводить, – говорит Пола. – Могли бы хоть чайник тебе поставить.

– Тебе ведь, наверно, помощь понадобится, – подхватывает Даррен.

Но Джим благодарит их, отклоняя все их великодушные предложения. Никто никогда не бывал внутри его жилища. Это самая сокровенная часть его самого – та, которую никто не должен видеть. При этой мысли он испытывает острую боль, точно между ним и остальным миром возникла очередная, свежая, преграда.

– Ты уверен, что сам справишься? – не отстает Даррен.

Джим кивает, потому что не может заставить свои губы повиноваться. Он машет водителю такси, всем своим видом показывая, что у него все в порядке и он всем доволен.

За микрорайоном расстилается пустошь, темная, бескрайняя. Бесчисленные слои земли и травы стали со временем фундаментом для камней. Убывающая луна висит над пустошью и домами, и тысячи миллионов звезд посылают тонкие лучики своего света сквозь годы. Стоит земле сейчас потянуться, раскрыть свои объятья и поглотить эти дома, дороги, уличные столбы и огни, и даже памяти о людях не останется. Останется только эта тьма, спящие холмы и древнее небо.

Такси разворачивается и едет назад мимо Луга, в темноте видны его задние красные огоньки. Потом автомобиль заворачивает за угол и мгновенно исчезает. Джим остается один. Он стоит и смотрит в раскинувшуюся перед ним ночную тьму.

Глава 13

Ошибка

Тайна выплыла наружу исключительно по ошибке. Собственно, тайна сама себя выдала, вырвалась на волю, как собака, которая без разрешения забегает в чужой сад, а ты даже перехватить ее не успеваешь. Вот только никакой собаки у них, разумеется, не было, потому что у отца была аллергия на шерсть домашних животных, и он сразу начинал чихать.

Мать заглянула к Байрону перед сном, чтобы еще раз измерить ему температуру. Люси уже спала, и Байрон уже давно ждал, когда мать к нему зайдет, но тут позвонил отец. Байрону не было слышно, что мать ему говорит, – она говорила очень тихо и медленно и ни разу не засмеялась своим переливчатым смехом, – а когда она вошла к нему в комнату, то сперва минутку постояла, опустив голову, словно никак не могла понять, где же она оказалась, похоже, она даже самого Байрона не сразу заметила. Вот тогда он и решил сказать, что у него болит живот, – это было примерно то же самое, что напомнить Дайане, что он ее сын.

Внимательно посмотрев на столбик ртути в термометре, она вздохнула и сказала, что не может понять, в чем дело.

– Вроде бы никаких определенных симптомов у тебя нет… – задумчиво сказала она.

– Да я отлично себя чувствовал, пока не случилось это! – Слова сами слетели у него с языка. Байрон только потом понял, что именно только что сказал, от ужаса он даже руку к губам прижал, и мать, разумеется, тут же спросила:

– Что ты имеешь в виду? – Она тщательно протерла термометр кусочком ткани и вложила его в изящный серебряный футляр. – Ты сказал, что отлично себя чувствовал, пока что-то не случилось. Что же именно? – Склонив голову набок, она ждала ответа.

Но Байрон молчал, изучая ногти на руках. Он надеялся, что, если и дальше будет молчать, если сделает вид, будто его тут и нет, разговор затихнет сам собой. Возможно, мать просто утратит интерес к данной теме и заговорит о чем-то другом, и тогда ему удастся воспользоваться совсем другими словами.

– Да так, ничего, – пробормотал он. Но перед глазами у него снова встала та же картина: валяющийся на обочине красный велосипед и девочка под ним.

Мать наклонилась и поцеловала его в лоб. От нее чудесно пахло цветами, и ее мягкие волосы так приятно щекотали Байрону лоб, что он не выдержал.

– Ей вообще не следовало выезжать на дорогу! – выпалил он. Эта фраза тоже слетела с языка сама собой и с такой скоростью, что казалась горячей и влажной на ощупь.

Мать рассмеялась:

– О чем это ты?

– Ты в этом совершенно не виновата!

– Не виновата? В чем это я не виновата? – И она снова засмеялась. Во всяком случае, усмехнулась.

– Ты ничего плохого не сделала! Ты же просто не заметила! Там стоял такой туман! А тут еще эти две лишние секунды… Тебя совершенно не в чем винить!

– Не в чем винить? Но за что?

– За ту девочку. Маленькую такую, с Дигби-роуд.

Мать наморщила лоб, пытаясь вспомнить:

– Какую девочку? Не понимаю, о ком ты говоришь.

Байрону показалось, что твердая земля под ним расступилась, исчезла, и он снова идет по хлипкому мосту из веток и камней, а темная вода так и вскипает у него под ногами. И он стал продолжать этот разговор только потому, что чувствовал: никакой возможности вернуться назад уже нет. Терзая уголок простыни, он описал матери все, что видел в то утро: как девочка вылетела из распахнутой калитки на красном велосипеде, как потом, когда они с ней столкнулись и машина остановилась, он снова увидел ее под своим окошком, и она лежала на обочине и не двигалась. Оказалось, что в распоряжении у него крайне малый запас слов, и ему приходилось все время повторять одно и то же: Дигби-роуд, туман, две лишних секунды, ты не виновата. Затем, поскольку мать ничего не говорила и лишь слушала его, прижав пальцы к губам, он сказал:

– А потом я попросил тебя поскорей ехать дальше, потому что не хотел, чтобы ты испугалась.

– Нет, – вдруг сказала она. Это было сказано негромко, и это был совсем не тот ответ, которого ожидал Байрон. – Нет. Это не может быть правдой.

– Но я же сам все видел! Я видел, как все случилось!

– Случилось? Да ничего там не случилось! – Голос матери звучал все громче. – И ни на какую девочку я не наезжала. Я очень осторожно вожу машину. Я вообще очень осторожная. И машину я вожу в точности так, как меня учил твой отец. Если бы там действительно была какая-то девочка, я бы это заметила. Я бы ее увидела. Я бы остановила машину. – Говоря это, она все время смотрела в пол. Казалось, будто она читает эти слова в рисунке ковра. – Я бы непременно вышла из машины!

У Байрона закружилась голова. Он старался дышать как можно чаще, но вдохи получались поверхностные и больше напоминали всхлипы, от которых болезненно содрогались горло и грудь. Господи, он столько раз обдумывал этот разговор! Точнее, обдумывал то, как сделать, чтобы этого разговора никогда не было, и вот сейчас наконец этот разговор начат, но все отчего-то сразу пошло наперекосяк. Это было просто невыносимо! Невыносимо трудно было выложить матери всю правду и обнаружить, что она ничего этого и слышать не желает! Байрону хотелось упасть на пол и ни о чем больше не думать. И ничего больше не чувствовать.

– Что с тобой? – услышал он ласковый голос матери. – Что происходит, солнышко?

Но ему больше нечего было ей сказать – все слова уже были истрачены, и тут комната вдруг стала быстро-быстро вращаться вокруг собственной оси, стены куда-то уплывали, пол опасно кренился под ногами, и Байрон сказал:

– Извини. Меня, кажется, сейчас вырвет.

Но его не вырвало. Хотя он, низко склонившись над унитазом и вцепившись в его края, изо всех сил напрягал мышцы живота и шеи. Тело его содрогалось в конвульсиях, но рвоты он так и не вызвал. Когда мать постучала в дверь и спросила, можно ли ей войти и не принести ли ему чего-нибудь, он смог ответить, что ничего не нужно и с ним все в порядке. Он все никак не мог понять, почему она ему не поверила. Затем он включил воду, а сам сел на пол и стал ждать, когда мать уйдет. Наконец в коридоре, потом и на лестнице послышался стук ее каблучков – какой-то странно замедленный, словно она никуда не спешила, а просто плыла по воздуху в глубокой задумчивости, – и Байрон отпер дверь туалета и побыстрее вернулся к себе.

В тот вечер ему особенно не хватало Джеймса. И дело даже не в том, что ему хотелось рассказать другу нечто особенное, просто он постоянно думал о Джеймсе и о том, как они тогда строили мост на пруду. Если бы Джеймс знал про тот несчастный случай, он бы наверняка придумал какой-нибудь выход, ведь тогда-то он сразу догадался насчет силы притяжения и малой грузоподъемности моста.

Байрон хорошо помнил свои ощущения, когда свалился с этого моста в пруд, но лучше всего он помнил краткий миг перед тем, как, потеряв равновесие, шлепнулся в холодную воду. Он испытал тогда настоящий шок. А потом ноги у него сразу засосало в толстый слой придонного ила, и хотя он знал, что пруд мелкий, все равно страшно испугался, что утонет, и стал бить по воде руками. Ноги засасывало все сильней, вода заливалась в уши, в рот, в нос. «Миссис Хеммингс! Миссис Хеммингс!» – кричал на берегу Джеймс. Сам он, похоже, оказался не в состоянии что-либо сделать. Только метался по берегу и хлопал руками, точно наседка крыльями. Наконец Байрон увидел, что к нему на помощь бежит мать. Она бежала так быстро, раскинув руки, что казалось, вот-вот споткнется и упадет. Она с разбегу влетела в воду, даже не сняв туфли, и тут же его вытащила. А потом повела мальчиков в дом, обнимая обоих за плечи, и, хотя Джеймс-то был совершенно сухой, закутала обоих в махровые полотенца. «Это я виноват, я!» – все повторял Джеймс, и тогда Дайана остановилась, взяла его за плечи и сказала, что ни в чем он не виноват, а наоборот – это он спас Байрона и может этим гордиться. Когда они пришли домой, она первым делом приготовила им крепкий сладкий чай с сэндвичами и все это принесла на лужайку, на солнышко, и Джеймс сказал, стуча зубами: «Какая же у тебя добрая мама! Какая же она добрая!»

Накрывшись простыней, Байрон развернул схему, которую нарисовал у отца в кабинете, и, светя себе фонариком, принялся ее изучать. Ведя пальцем по нарисованным им стрелкам, он добрался до красной отметины – того места, где «Ягуар» внезапно затормозил и остановился, – и сердце у него снова тревожно забилось. Он понимал, что совершенно прав насчет случившегося. В конце концов, он же видел все собственными глазами. Снизу, из кухни, доносилось хлопанье дверцы холодильника – это мать то открывала его, то закрывала, потом послышался знакомый звон кубиков льда, которые она вытряхнула из формы на сушилку, а чуть позже – звуки музыки. На этот раз мать поставила на проигрыватель такую печальную пластинку, что Байрон подумал: уж не плачет ли она? Он снова вспомнил ту девочку с Дигби-роуд, пытаясь понять, как же такая беда могла случиться с его матерью? Больше всего ему хотелось спуститься вниз и подойти к ней, но он не мог даже пошевелиться. Байрон говорил себе: «Еще минутку, и я встану и спущусь вниз», но проходила одна «минутка», потом еще и еще, а он по-прежнему лежал, затаившись, в своей постели. Рассказав Дайане о том, что она натворила, он чувствовал, что и сам стал соучастником преступления, что и он сам виноват в злополучном столкновении с велосипедом. Если бы он сумел промолчать, может быть, всей этой истории удалось бы как-то раствориться в глубинах времени, перейти в категорию небытия. Возможно, она так и осталась бы не совсем реальной.

Позже, когда Дайана тихонько приоткрыла дверь, впустив яркий луч света, от которого у Байрона сразу заболела голова, и шепотом спросила: «Байрон, ты что, до сих пор не спишь?» – он затаился, крепко зажмурившись, стараясь не шевелиться и дышать глубоко, как спящий. Он слышал, как мать, мягко ступая, прошуршала по ковру, вдохнул ее чудесный запах, потом дверь снова приоткрылась, мигнул свет, и в комнате стало темно.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она на следующее утро, очередное утро пятницы. Байрон чистил зубы в ванной и не заметил, как мать подошла и встала у него за спиной. Когда она коснулась его плеча своими легкими пальцами, он даже вздрогнул от неожиданности. Мать рассмеялась. Волосы золотистым облачком окутывали ее лицо, кожа была нежной, как мороженое.

– Ты не пришел сегодня утром, как всегда, чтобы дождаться звонка моего будильника. Мне тебя не хватало.

– Я проспал. – Он не мог заставить себя обернуться и посмотреть прямо на нее. И теперь друг с другом разговаривали их отражения в зеркале – отражение сына с отражением матери.

Она улыбнулась:

– Но это же хорошо, что ты так крепко спал.

– Да, хорошо, – сказал он. – А ты?

– Что я?

– Спала?

– Ну да, – сказала она. – Я спала хорошо. Спасибо.

Возникла маленькая пауза. Байрон чувствовал, что они оба ищут какие-то приемлемые слова – примерно так Дайана обычно выбирала одежду перед приездом отца: надевала что-то, потом со вздохом снимала и надевала что-то другое, потом третье. Потом они услышали, как Люси громко требует, чтобы ей принесли школьную форму, и дружно рассмеялись. Они смеялись так долго и так старательно, словно с большим облегчением обнаружили, что, когда смеешься, можно ничего не говорить.

– Ты что-то бледный, – сказала мать, когда смех иссяк.

– Ты не пойдешь в полицию?

– В полицию? Зачем мне идти в полицию?

– Из-за той девочки с Дигби-роуд.

Мать покачала головой с таким видом, словно не понимала, зачем ему понадобилось снова напоминать ей об этом.

– Мы же с тобой все обсудили вчера вечером. Никакой девочки не было. Ты ошибся.

– Но я-то ее видел! – заорал Байрон. – Я же как раз с той стороны сидел и все видел с самого начала! То есть сперва я заметил, как прибавили эти секунды, а уже потом девочку. А ты никак ее заметить не могла, во-первых, потому что вела машину и сидела с другой стороны, а во-вторых, туман был ужасно густой!

Мать прижала обе руки ко лбу, а потом с такой силой провела ими по волосам, оттягивая их назад, словно они мешали ей видеть. Немного помолчав, она медленно проговорила:

– Байрон, я ведь находилась в машине рядом с тобой. И ничего страшного не произошло. Я точно знаю. Ничего там, на Дигби-роуд, не случилось, Байрон.

Он ждал, что она, может быть, прибавит что-то еще, но она просто смотрела на него и не говорила ни слова. И единственным, что их теперь объединяло, были эти, только что сказанные ею слова, они метались у Байрона над головой, хлопая крыльями, как птицы, и гулким эхом отдавались у него в ушах, и хотя ни он, ни мать ничего не говорили, слова эти как бы обрели свой собственный голос. Ничего страшного не произошло. Ничего там, на Дигби-роуд, не случилось, Байрон.

Да нет, случилось! Он твердо это знал.

* * *

Наступил уик-энд. Как всегда, приехал отец, и у Байрона не было ни малейшей возможности еще раз поговорить с матерью о происшествии на Дигби-роуд. Ему только раз удалось застать ее в одиночестве – когда отец проверял у себя в кабинете счета, полученные за месяц. Мать как-то беспомощно металась по гостиной и то брала какую-то вещь в руки, то, даже не взглянув на нее, ставила обратно. Когда отец появился в дверях и сказал, что у него есть к ней кое-какие вопросы, ее руки невольно взлетели к горлу, а глаза испуганно расширились. Одна квитанция осталась незаполненной, сказал отец.

– Незаполненной? – переспросила Дайана, словно не понимая, что означает это слово.

И это уже не в первый раз, сказал отец. Он спокойно стоял на месте, а она опять начала хватать, переставлять и поправлять разные предметы, и без того стоявшие ровно. Потом она снова испуганно поднесла пальцы к губам и пролепетала, что просто представить себе не может, каким образом оставила квитанцию незаполненной. И пообещала впредь быть более аккуратной, а отец сказал:

– Я бы хотел, чтобы ты никогда больше этого не делала.

– Я же сказала, что просто ошиблась, Сеймур!

– Я имею в виду твои ногти. Я бы хотел, чтобы ты, наконец, перестала их грызть.

– Ох, дорогой, ты так много хотел бы, чтобы я не делала! – Она рассмеялась и отправилась в сад – возиться с цветами. И снова отец уехал в воскресенье рано утром.

Когда с того злополучного дня пошла уже третья неделя, Байрон стал таскаться за матерью следом как тень. Смотрел, как она моет в раковине посуду или окапывает свои любимые розы. Розовые кусты были теперь так густо усыпаны цветами, что и веток почти не было видно, огромные бледно-розовые цветы казались как будто слегка растрепанными, а если зайти в беседку, создавалось впечатление, что над тобой звездное небо – так густо она была увита цветущими розами. По ночам Байрону было слышно, как Дайана внизу включает проигрыватель и ставит свои любимые пластинки. Но все его мысли по-прежнему крутились только вокруг Дигби-роуд. Он до сих пор поверить не мог, что вот так вот взял и все ей рассказал. Впервые между ними что-то стояло, словно та ограда, что теперь отделяла пруд от остального луга, а все из-за того, что мать отнеслась к случившемуся совершенно иначе, чем он. Байрон был уверен, что прав, и понимал, что его правота как бы подразумевает виновность матери, и, что самое ужасное, именно он невольно ее обвиняет.

Ему очень хотелось рассказать обо всем Джеймсу. Во вторник во время ланча он был уже почти готов это сделать и начал с вопроса:

– Скажи, у тебя есть какие-нибудь тайны?

От неожиданности Джеймс подцепил вилкой и проглотил слишком большой кусок мясной запеканки, но ответил совершенно спокойно:

– Да, Байрон, конечно. – На всякий случай он тут же огляделся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли их кто-то из мальчиков. Но никто не подслушивал. А все потому, что Уоткинс притащил с собой новый резиновый мячик, который умел пукать, и все развлекались тем, что клали мячик на скамейку, шлепались на него сверху и дружно ржали. – А что? У тебя есть какая-то тайна? – Джеймс с неожиданным оживлением посмотрел на Байрона, ожидая его ответа, и даже про свою запеканку забыл.

– Ну, я не совсем уверен… – Байрон чувствовал в крови прилив адреналина – он словно собирался спрыгнуть с какой-то очень высокой стены. Джеймс явно решил прийти ему на помощь.

– Я, например, – сказал он, – иногда я открываю материну баночку «Понд» и пользуюсь ее кремом.

По мнению Байрона, это была никакая не тайна, но Джеймс явно еще не закончил, он продолжал говорить медленно и решительно, и Байрон догадался, что это еще далеко не все.

– Правда, беру совсем чуть-чуть. Когда она не видит. И теперь у меня не будет морщин. – И Джеймс вновь принялся за свою мясную запеканку, запивая ее водой. Поскольку он ничего больше не прибавил и почему-то вдруг решил посолить запеканку, Байрон догадался, что все уже сказано.

– Что-то не понимаю, зачем ты это делаешь, Джеймс. У тебя ведь нет морщин.

– А нет их, Байрон, потому что я пользуюсь кремом «Понд».

И это был еще один пример того, что Джеймс все и всегда планирует заранее.

* * *

Байрон решил как-то компенсировать свой рассказ о невольно совершенном Дайаной преступлении. Когда они вернулись из школы, он пришел в прачечную, где мать разбирала грязную одежду и закладывала ее в стиральную машину, и заявил, что ошибся.

– Да-да, я просто ошибся, – твердил он, – и ничего такого на Дигби-роуд не случилось.

– Может, хватит уже об этом? – оборвала его мать, и это было очень странно, потому что он заговорил об этом впервые за целых пять дней.

Байрон, покачиваясь, старался устоять на одной ноге, поставив вторую сверху, – если он будет занимать на полу как можно меньше места, казалось ему, то и матери будет причинять не так много беспокойства.

– Понимаешь, никаких свидетелей там ведь не было, – сказал он. – Улик тоже никаких. И машина совершенно не повреждена.

– Передай, пожалуйста, крахмал.

– Если бы мы действительно сбили ту девочку, на «Ягуаре» наверняка осталась бы хоть какая-нибудь вмятина. – Он подал матери крахмал, и она щедро посыпала им белое белье. – А там ни одной вмятинки! Я проверял. Если честно, даже несколько раз проверял.

– Ты опять?

– И никто нас на Дигби-роуд не видел.

– У нас свободная страна, Байрон. Мы можем ездить, где захотим.

Ему очень хотелось сказать ей: вообще-то папа считает, что мы не должны ездить по Дигби-роуд, а еще папа считает, что у нас давно следовало бы вернуть смертную казнь через повешение, хотя, по-моему, ни то ни другое не является свидетельством какой-то особенной свободы. Только это была бы слишком длинная фраза, и Байрон чувствовал, что сейчас не время ее произносить. Мать тем временем запихнула белье в стиральную машину, с силой захлопнула дверцу, и Байрон снова принялся уверять ее, что он, скорее всего, ошибся, но она, не слушая его, двинулась на кухню.

Однако в тот же день он понял: мать все-таки думает о том, что он сказал ей тогда, несмотря на все ее протесты. Несколько раз он замечал, как она с озабоченным видом, держа в руке стакан, смотрит в окно, ничего не замечая вокруг. А когда отец, как всегда, позвонил, чтобы проверить, возьмет ли она трубку и все ли у них так, как должно быть, Байрон услышал, как она говорит: «Извини, а в чем, собственно, дело? – И потом, когда отец, видимо, повторил свой вопрос, она даже голос повысила: – Дорогой, а что, по-твоему, может у нас случиться? Я же никогда ни с кем не вижусь. Никто толком и не знает, где я живу». – И она завершила фразу своим переливчатым смехом, но на этот раз смех ее звучал так, словно она вовсе не находит сказанное таким уж смешным.

Интересно, думал Байрон, она что, забыла ту рождественскую вечеринку? Столь очевидный факт? В конце концов, в Кренхем-хаус тогда пригласили целую кучу гостей, так что все матери его одноклассников прекрасно знают, где живет Дайана. И он решил отнести эту забывчивость на счет прочих свидетельств ее тревожного состояния.

– Извини меня, пожалуйста, извини меня, Сеймур! – торопливо сказала мать в телефонную трубку, потом положила ее на рычаг, да так и застыла на месте, не в силах сделать ни шагу.

Байрон в очередной раз попытался ее ободрить и объяснил, что днем он действительно сказал ей неправду и она действительно сбила ту девочку и уехала, однако все это произошло не по ее вине. Все это чистая случайность, заявил он.

– Как ты сказал? – переспросила мать, словно не понимая, на каком языке он говорит. Затем покачала головой и попросила его не болтаться под ногами, потому что у нее дел полно. Но Байрон не унимался.

– Понимаешь, – сказал он, – это же было неправильное время! Все случилось в те две добавленные секунды. Они были лишние. Их вообще не должно было быть. И не было бы, если бы они не остановили часы, чтобы эти две секунды прибавить. Так что никто тебя ни в чем обвинить не может, потому что ты ни в чем и не виновата. И потом, возможно, имел место заговор, вроде как с президентом Кеннеди или с высадкой на Луну. – Ему казалось, что эти высказанные Джеймсом предположения придадут его словам дополнительный вес, хотя и сам толком не понимал, о чем говорит.

Впрочем, на мать его слова, похоже, никакого впечатления не произвели.

– Что за глупости! Конечно же, люди высаживались на Луну. И время, разумеется, никто не останавливал. Собственно, суть времени именно в том, что оно никогда не останавливается, всегда движется только вперед.

Байрон попытался объяснить, что, возможно, на время нельзя так уж полагаться, но мать больше ничего не желала слушать. Пока дети перекусывали и пили чай, она листала страницы одного из своих журналов, но почему-то делала это так быстро, что вряд ли успевала хоть что-то прочесть. Она выкупала детей, но забыла принести «классную пену». А когда Люси попросила ее, как делала это каждый вечер, почитать ей «разными смешными голосами», мать вздохнула и спросила: может, с нее хватит и одного голоса?

Большую часть ночи Байрон пролежал без сна, пытаясь придумать, как помочь матери, и на следующее утро чувствовал себя совершенно разбитым. Он попросту еле ползал, собираясь в школу. Как всегда, позвонил отец, и мать, как всегда, заверила его, что никто к ним в гости не приходил.

– К нам даже молочник не заглядывал! – рассмеялась она и быстро прибавила: – Нет, дорогой, я не грублю. – Потом выслушала его ответ, ковыряя ковер носком туфельки, и воскликнула: – Ну что ты, дорогой, разумеется, мне не все равно! Конечно, дорогой, мы все очень хотим тебя видеть. – И снова, положив трубку на рычаг, она долго смотрела на нее, не двигаясь с места.

Байрон проводил Люси в класс, потом немного проводил мать. Дайана все вздыхала, но ничего не говорила. Только вздыхала и вздыхала, и было совершенно очевидно: она упорно думает о том, что причиняет ей боль, а значит, скорее всего, о происшествии на Дигби-роуд.

– Никто же ничего не знает, – сказал он ей.

– Что, прости?

– Тебя бы давно уже арестовали, если что. Но никто же не пришел тебя арестовывать. И в «Таймс» ни о каком несчастном случае на Дигби-роуд не упоминали. И в программе «Нешнуайд» тоже ни слова не было.

Дайана воздела руки кверху, точно сдаваясь, и нетерпеливо вздохнула:

– Когда же ты, наконец, это прекратишь? Или вообще никогда? – Впрочем, сказала она это, обращаясь скорее к тротуару, а не к сыну. И вдруг быстро пошла прочь, так что Байрону пришлось бежать за ней вприпрыжку, чтобы не отстать.

Возле машины мать бросила сумочку на тротуар и сказала, тыча пальцем в серебряную полоску молдинга:

– Смотри, тут нет никаких следов, потому что никакого несчастного случая на Дигби-роуд не было. Ты просто что-то неправильно понял. Тебе все это привиделось.

Задрав юбку как можно выше, она встала на колени прямо на тротуар и начала последовательно указывать на капот, бампер, дверцы, переднюю часть корпуса. К ним уже приближались другие матери, возвращавшиеся к своим машинам, но Дайана на них не смотрела и ни с кем не здоровалась, она смотрела только на Байрона, словно все эти женщины не имели для нее ни малейшего значения. «Ты видишь? Видишь?» – все повторяла она, и ему пришлось самому улыбаться матерям одноклассников и всячески показывать, что ничего особенного не произошло, это потребовало таких усилий, что у него начало сводить скулы. Больше всего ему хотелось поскорее забраться в машину и там спрятаться.

Байрон наклонился к матери:

– Может, лучше заняться этим дома?

– Нет, – сказала она. – С меня хватит! Ты же никак не можешь остановиться. Я в сад – ты за мной. Я иду стирать – ты стоишь рядом и талдычишь одно и то же. Я хочу, чтобы ты понял: все нормально. – Она провела пальцами по краске, показывая, что там нет ни царапинки. И это было правдой – поверхность «Ягуара» так и сверкала под ярким утренним солнцем. На ее фоне ногти матери выглядели как перламутровая внутренность раковинок. – Смотри: тут нет ни царапинки! Все гладко. Ты видишь? – Она наклонилась и, вытянув шею, заглянула под молдинг. – Ты видишь? Видишь, милый?

Байрон чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Теперь он понимал. Понимал, что, должно быть, действительно ошибся, что никакого несчастного случая не было, что он кругом не прав, хоть и видел все собственными глазами. Стыд затопил его жаркой волной. А Дайана вдруг негромко охнула и, отпрянув от машины, закрыла лицо руками.

– В чем дело? – встревожился Байрон.

Она попыталась встать, но слишком узкая юбка не позволяла сразу выпрямить ноги. И пальцы она опять крепко прижала к губам, словно пытаясь удержать нечто, рвущееся наружу.

Байрон внимательно осмотрел машину, но ничего не заметил. Он помог матери встать, и она тут же повернулась к «Ягуару» спиной, словно не могла больше на него смотреть. Лицо ее совсем побелело, в глазах стоял ужас. Байрон просто не знал, что делать. А вдруг она заболела?

Он опустился на колени и, опираясь на пальцы, которые тут же утонули в крупном песке на обочине, хорошенько вгляделся в то место на корпусе, куда только что смотрела мать. От машины пахло разогретым маслом и бензином. Ничего особенного Байрон так и не видел и уже готов был рассмеяться и сказать матери, что тревожиться больше не стоит, когда заметил улику. Улику! Сердце сразу забилось так сильно, словно кто-то нетерпеливый забарабанил в дверь, требуя его выпустить. И, похоже, нетерпеливый был не один, и все они барабанили кулаками по его внутренностям, так что ему пришлось наклониться еще ниже, к самому колесу. Он неотрывно смотрел на колпак.

– Быстро полезай в машину, – прошептала мать. – Быстрей!

Да, улика была там, на колпаке. Крошечная вмятинка чуть выше выгравированной эмблемы «Ягуара». Совсем ерундовая. Ее легко было принять за простую шероховатость на металле, за заусеницу или просто комок грязи. И как это он мог ее пропустить? Около вмятинки виднелись следы красной краски. А ведь у девочки был красный велосипед!

Глава 14

Печаль Джима

Крохотный клочок облачка, мчащегося по небу, вдребезги разбивает фарфоровую тарелку луны. Ветки вечнозеленых растений гремят, как пластмассовые. Надвигается ливень. Джим осторожно пробирается к своему домику на колесах. Он не узнает звука собственных шагов. Слышит только стук костылей по тротуару да шарканье закованной в гипс ноги, которую ему на каждом шагу приходится медленно подтягивать. В кармане у него тяжеленький флакон с болеутоляющими таблетками. А ступни своей он больше не чувствует – это уже и не ступня вовсе, а какой-то кирпич. Голубой кирпич.

Занавески на окнах задернуты, чтобы в дом не заглядывала тьма, чтобы не видеть эту мрачную пустошь и таких отщепенцев, как он, Джим.

Сегодня вечером произошло кое-что важное. Не просто несчастный случай. Случившееся словно взрезало пространство, отделявшее прошлое от настоящего. И Джиму жаль, что сейчас он не в «Бесли Хилл», не в знакомой постели, не среди других пациентов, которые вечно напяливают чужие пижамы. Ему сейчас очень хотелось, чтобы еду всегда приносили в одно и то же время, чтобы сестры заботились о нем и давали ему лекарства. Но больше всего ему хотелось напрочь освободить голову от всяких мыслей и уснуть.

Но он знает, что ничего этого уже не будет. Обрывки воспоминаний проносятся у него в голове, они обрушиваются на него, как удары. Где-то там, за микрорайоном Кренхем-вилледж, за пустошью, находятся потерянные годы, потерянные люди и все остальное. Он вспоминает смущенный взгляд Айлин, вспоминает мальчика, который когда-то был его другом. Вспоминает мост над прудом и те две секунды, с которых все и началось.

Боль в ступне – ничто по сравнению с другой, внутренней, болью. С той раной, что глубоко в душе. Прошлое не вернуть и ничем не искупить. Ошибки, которые ты совершил когда-то, навсегда остаются с тобой.

Теперь он всю ночь будет совершать свои ритуалы. И даже если ему покажется, что уже достаточно, он будет продолжать и завтра, причем весь процесс нужно начать с самого начала. И послезавтра. И послепослезавтра, и на следующий день… Джим вытаскивает из кармана ключ, и на мгновение бронзовый брелок вспыхивает отраженным светом.

И тут начинается настоящий грозовой ливень. Дождь молотит по тротуарам Кренхем-вилледж, по мусорным бакам, по шиферным крышам домов и по его домику на колесах. Джим медленно продвигается к дому. «Все, что угодно, – думает он, – все, что угодно, было бы лучше того, что ждет меня впереди».

Глава 15

Сожжение прошлого

– Это была ужасная ошибка.

Когда Байрон, наконец, рассказал все Джеймсу, лицо друга моментально утратило даже те жалкие краски, которые на нем еще были. Он очень внимательно выслушал историю, как девочка ринулась к дороге в тот самый момент, когда были прибавлены секунды, и брови его так сурово сдвинулись на переносице, что между ними образовалась глубокая морщина, будто прорезанная ножом. А когда Байрон дошел до того, как он пытался сохранить тайну и как ему это не удалось, Джеймс принялся так терзать свою непослушную челку, что в итоге завязал ее в петлю. Потом он долго сидел, уронив голову на руки, и Байрону даже показалось, что зря он, наверное, попросил друга о помощи.

– Но скажи, Байрон, что вам понадобилось на Дигби-роуд? – спросил, наконец, Джеймс. – Разве твоя мама не знает, что там опасно? Там однажды человеку колени прострелили. Там в некоторых домах даже туалета нет!

– Вряд ли в тот момент мама об этом думала. И потом, она сказала, что и раньше там бывала.

– Просто не понимаю, как такое могло случиться! Она ведь очень осторожно водит машину. Я не раз за ней наблюдал. Кое-кто из матерей водит просто отвратительно. Миссис Уоткинс, например. Честно говоря, она за рулем просто опасна. Но твоя мама водит совсем не так. Кстати, как она себя чувствует?

– Молчит. Почти ни слова не говорит. А вчера дважды вымыла машину. Если отец узнает, будут большие неприятности. Я просто не знаю, чего ждать в ближайшие выходные.

– Но ведь она не виновата! Это просто несчастный случай, и все произошло исключительно из-за двух добавленных секунд.

Да, им еще очень повезло, сказал Байрон, что Джеймсу тогда удалось прочесть о дополнительных секундах. И вообще он страшно рад, что Джеймс с ним заодно.

– Ты уверен, что видел эту девчонку? – спросил Джеймс.

– Еще бы!

– Вообще-то лучше сказать «уверен». Это будет точнее.

– Я уверен, Джеймс.

– А твоя мать ее точно не видела?

– Точно. Я совершенно уверен.

– Итак, мы, разумеется, не хотим, чтобы ее посадили в тюрьму.

(Хотя Байрон и в этом был совершенно уверен, у него вдруг так сдавило горло, что слова не шли с языка.)

– Если бы та девочка погибла, – продолжал Джеймс, – мы бы уже узнали об этом. Сообщение о несчастном случае наверняка напечатали бы в моей газете. Так что ее смерть исключается. Но даже если бы она просто попала в больницу, я бы и об это наверняка уже знал. Моя мать, правда, «Таймс» не читает, но ей всегда о таких вещах известно, потому что она часто беседует с волонтерами от партии Консерваторов в их местном офисе. И вот еще, что очень важно: хотя твоя мама и уехала с места происшествия, она не знала, что совершила наезд.

– Только она, по-моему, совершенно не умеет врать. И все равно всегда под конец все расскажет. Просто не сумеет с собой совладать.

– Значит, нам с тобой придется хорошенько подумать, что тут можно сделать. – Джеймс вытащил из кармана блейзера своего «счастливого» медного жука, крепко стиснул его в кулаке, закрыл глаза и стал что-то нашептывать. Байрон терпеливо ждал, понимая, что у друга зародилась некая идея. Затем Джеймс медленно сказал, что действовать следует по науке, стараясь быть в высшей степени точными и логичными. – Чтобы спасти твою маму, для начала необходим четкий план действий.

Байрону очень хотелось его обнять, хотя ученикам школы «Уинстон Хаус» подобная чувствительность была не к лицу. Теперь он был уверен: все будет хорошо, раз в дело вмешался его дорогой друг.

– Почему у тебя такое странное выражение лица? – спросил Джеймс.

– Просто я тебе улыбаюсь, – сказал Байрон.

* * *

Как оказалось, Байрону вовсе не стоило так беспокоиться по поводу приезда отца. Весь уик-энд мать провела в постели с сильнейшей головной болью. Она спускалась вниз, только чтобы приготовить еду и сунуть в стиральную машину отцовское белье. Она так плохо себя чувствовала, что даже не ела с ними вместе и в столовой не появлялась. «Ягуар» все это время спокойно стоял в гараже, а Сеймур сидел у себя в кабинете. Байрон и Люси тихо играли в саду.

В понедельник, когда мать повезла их в школу, Байрону пришлось дважды ей напомнить, что нужно посмотреть в боковое зеркало и держаться крайней левой полосы. Прежде чем они выехали из дома, она несколько раз переодевалась. Казалось, она узнала о себе нечто новое и теперь пытается понять, кто же она такая и как выглядит в зеркале. Она также надела темные очки, хотя небо в то утро было сплошь затянуто облаками. И в школу они ехали другой дорогой, через холмы, чтобы не проезжать мимо того поворота на Дигби-роуд. Байрон объяснил Люси, что новая дорога гораздо красивее. И вообще, маме нравится пустошь.

– Зато мне совсем не нравится, – возразила Люси. – Там и смотреть-то не на что.

Выработанный Джеймсом план оказался весьма пространным. Он трудился над ним все выходные. План включал тщательную проверку газет на предмет каких-либо сообщений о происшествии на Дигби-роуд и любых других ДТП, которые могли быть связаны с двумя добавленными секундами. Правда, никаких таких сообщений Джеймс не обнаружил. Он также составил список отличительных особенностей Дайаны на тот случай, если они понадобятся для справки, копию списка он передал Байрону. Список был написан его четким почерком, и каждый пункт был обозначен по-французски и начинался с новой строки:

Numero un: Несчастный случай произошел не по ее вине.

Numero deux: ДХ – хорошая мать.

Numero trois: ДХ не выглядит и не думает, как преступница.

Numero quatre: Когда сын ДХ, Байрон, начал учиться в школе, она из всех родителей была ЕДИНСТВЕННОЙ, кто заходил к нам в класс.

Numero cinq: ДХ имеет водительские права, вовремя и полностью платит налоги.

Numero six: Когда друга сына ДХ (Джеймс Лоу, эсквайр) ужалила оса, ДХ унесла осу на другой конец сада, но из гуманных соображений убивать насекомое не стала.

Numero sept: ДХ очень красивая. (Этот пункт был вычеркнут.)

– А что мы будем делать с имеющейся уликой? – спросил Байрон.

Но Джеймс и об этом подумал: они накопят денег и заменят колпак; к сожалению, денег у них пока недостаточно, так что Байрону придется скрыть улику с помощью серебряной краски «Эрфикс»[31]. У Джеймса, по его словам, скопился большой запас такой краски.

– Родители всегда дарят мне на Рождество разные модели, а у меня от этих клея и краски голова болит, – сказал Джеймс и вытащил из кармана блейзера маленькую баночку с краской и специальную кисточку. Он показал Байрону, как следует осторожно макать кончик кисточки в краску, убирая излишки о краешек банки, и легкими мазками наносить краску на нужную поверхность, но ни в коем случае не торопиться, не нажимать и не тереть. Джеймс сказал, что с удовольствием сделал бы все сам, но не видит возможности просто так «взять и заявиться» в Кренхем-хаус. – Только ты должен сделать это, когда никто не видит, – предупредил он Байрона.

Байрон, в свою очередь, вытащил из кармана составленную им схему микрорайона Дигби-роуд, и Джеймс одобрительно кивнул. Но когда Байрон спросил, не пора ли им все-таки обратиться в полицию, Джеймс так широко раскрыл глаза, что Байрону пришлось обернуться и посмотреть, не стоит ли кто-нибудь у него за спиной. А Джеймс яростно прошипел:

– Да ты что! Мы ни в коем случае не должны вмешивать сюда полицию! Иначе получится, что мы предадим твою маму, а это совершенно недопустимо. Вспомни, ведь это она спасла нас там, на пруду! Тебя она вытащила из воды, а меня убедила, что я ни в чем не виноват. И была так добра к нам! Кстати, на будущее нам потребуется особый секретный код для обсуждения этого дела, а также особое название для всей операции. Il faut que le mot est quelque chose au sujet de ta mêre[32]. Чтобы сразу все было понятно.

– Только, пожалуйста, пусть это будет не французское слово, – сказал Байрон.

И Джеймс выбрал: операция «Перфект»[33].

* * *

На следующий день Джеймс нашел прекрасный предлог, чтобы пройти мимо «Ягуара» и осмотреть его. Остановившись там, где был припаркован автомобиль, он сделал вид, что завязывает шнурок, и даже встал коленями на тротуар. Затем он доложил Байрону, что у него все отлично получилось, и сказал, что ничего заметить действительно невозможно, если не знать, куда именно смотреть.

На этой неделе случались дни, когда Дайана, казалось, совсем забывала о случившемся на Дигби-роуд. Она играла с детьми в «Змеи и Лестницы», пекла им «волшебное» печенье, но время от времени на нее все же находило – то забудет бросить кубик во время игры, то не заметит, что начала сыпать в миску муку, то вдруг возьмет и куда-то уйдет. А потом, буквально через несколько минут, притащит ведро с мыльной водой и начнет тщательно мыть машину, окатывая ее полными ведрами холодной воды. Она по-прежнему полировала «Ягуар» замшей, совершая неторопливые круговые движения, как того требовал Сеймур. Но когда дело доходило до того колпака на колесе, она останавливалась и то отходила от автомобиля, то приближалась к нему, чуть откинув голову назад и вытянув перед собой руку с замшей. Со стороны могло показаться, что она просто не в силах прикоснуться к этому колесу.

С другими матерями на школьной игровой площадке Дайана практически не разговаривала. Например, в четверг одна из них спросила, как она поживает, а Дайана в ответ просто пожала плечами и тут же отвернулась. Байрону было ясно, что мать изо всех сил старается скрыть от всех свои чувства, но та женщина, похоже, ничего не поняла и заявила:

– Пари держу, вы беспокоитесь о своем новом «Ягуаре». Я бы, например, до смерти боялась садиться за руль такой машины. – Этой даме очень хотелось быть вежливой.

Но лицо Дайаны вдруг как-то сразу осунулось, и она сказала:

– Глаза бы мои на него не глядели! – Байрон лишь однажды видел у нее на лице похожее выражение – она тогда получила известие о смерти матери. Столь резкий ответ явно очень удивил ту женщину, но она из вежливости все же попыталась рассмеяться и сделать вид, будто ничего особенного не произошло, однако сама Дайана резко развернулась и пошла прочь. Байрон понимал, что мать вовсе не хотела быть нелюбезной. Он прекрасно видел, что она с трудом сдерживает слезы. Эта сцена настолько его потрясла и встревожила, что вместо того, чтобы броситься следом за матерью, он остался возле той женщины и принялся развлекать ее светской болтовней, ожидая, что мать вот-вот вернется. При этом он несколько раз упомянул о погоде и заметил, что «Ягуар» у них в отличном рабочем состоянии. С ним никогда ничего плохого не случается, прибавил он, потому что его мать – водитель невероятно аккуратный и осторожный, и у них никогда не было ни одной аварии… Ох, как жаль, что он не сумел вовремя придержать язык!

– Боже мой! – сказала та женщина, озираясь, но Дайаны нигде не было видно. В итоге эта мамаша, натянуто улыбнувшись Байрону, сказала, что ей чрезвычайно приятно с ним беседовать, но ей пора, потому что у нее еще куча дел.

* * *

В ту ночь Байрона разбудило какое-то странное потрескивание. Он подошел к окну и увидел окутанный ночной темнотой сад, в дальнем углу которого, рядом с аккуратной калиткой из штакетника, мерцало оранжевое пламя. Он накинул махровый халат, сунул в карман фонарик и поспешил в спальню Дайаны, но там никого не было. Он заглянул в ванную и в комнату Люси. Матери не было нигде. Начиная тревожиться, Байрон спустился вниз, но в гостиной даже ни один светильник не горел. Поспешно сунув ноги в уличные башмаки, он вышел из дома, стремясь во что бы то ни стало найти мать.

На пустоши, на вершинах холмов, еще играли последние отблески заката, но внизу все уже было окутано тьмой, в которой, правда, еще можно было разглядеть неясные светлые пятна – пасущихся овец, больше похожих отсюда на россыпь валунов. Цветы в саду стояли высокие и неподвижные, в густых вечерних сумерках энотеры сияли, точно желтые фонари. Байрон прошел через верхнюю лужайку мимо беседки, увитой цветущими розами, мимо фруктовых деревьев, мимо огорода. Он все время двигался на яркий оранжевый свет костра и все более отчетливо слышал его потрескивание. Яблоки еще не созрели, но в воздухе уже чувствовался их чудесный аромат, как обещание хорошего урожая. Розовый месяц висел совсем низко и был такой тонкий, что больше походил на улыбку, гнездившуюся между щек пустоши.

Байрона совсем не удивило, когда у костра он обнаружил мать. Она грела у огня руки. Вообще-то она часто жгла костры. Но его удивило, что на этот раз она прихватила с собой стакан с каким-то питьем и сигарету. Он никогда раньше не видел, чтобы она курила. Хотя по тому, как она подносила сигарету к губам и с наслаждением затягивалась, можно было предположить, что это занятие ей нравится. Ее лицо как бы все сейчас состояло из четко вырезанных темных теней, но волосы и кожа так и сияли в свете костра. Она нагнулась и что-то достала из сумки, стоявшей у ее ног. Затем вроде бы минутку помедлила, сильно затягиваясь сигаретой и прихлебывая свое питье, а потом бросила эту вещь в огонь. Пламя ненадолго притухло под тяжестью упавшего предмета, потом вспыхнуло с новой силой, выбросив вверх длинный язык.

А мать снова поднесла стакан к губам. Она пила умело, и казалось, что стакан сам хочет, чтобы она поскорее его опустошила, а не наоборот. Докурив, она швырнула окурок на землю и затоптала его острым носком туфельки, словно уничтожая следы некой ошибки.

– Что это ты тут делаешь? – спросил Байрон.

Она резко обернулась. Вид у нее был испуганный.

– Это всего лишь я. – Байрон засмеялся и посветил себе в лицо фонариком, показывая, что вовсе не хотел ее напугать. Сильный свет фонарика ослепил его. Внезапно все вокруг словно исчезло в некой синей дыре, прожженной конусом яркого света, на мгновение исчезла и мать, и Байрону пришлось не сводить с нее глаз, чтобы не чувствовать себя полностью ослепшим. – Я просто никак не мог уснуть. – Он сказал это только для того, чтобы она не подумала, будто он за ней шпионит. Ослепительная синяя дыра начинала постепенно меркнуть.

– И часто ты выходишь из дома, когда не можешь уснуть? – спросила Дайана.

– Не очень.

Она печально улыбнулась, и он почувствовал, что, если бы ответил иначе, если бы сказал «да, часто, я сюда все время прихожу», она бы еще что-нибудь ему сказала, и благодаря этому их разговор пошел бы по совсем иному руслу и мог бы как-то объяснить происходящее в саду.

А мать тем временем вытащила из сумки очередной предмет, больше всего похожий на остроносую туфельку с каблуком-шпилькой. Туфлю она тоже кинула в огонь. В воздух с треском взлетели искры, и огненные пальцы мгновенно обхватили добычу.

– Ты что, сжигаешь свою одежду? – с тревогой спросил Байрон. Он не был уверен, что сумеет объяснить Джеймсу такой поворот событий.

Мать не ответила, похоже, она просто не сумела найти ответа.

– Это вещи, которые были на тебе тогда? – спросил он.

– Все они уже давно вышли из моды. Я их никогда не любила.

– А папе они нравились. Это же он их тебе купил.

Она пожала плечами и отпила еще глоток из своего стакана.

– Да, купил, ну и что? – сказала она. – Теперь все равно слишком поздно. – И, приподняв сумку, она раскрыла ее над огнем. Сумка была похожа на чей-то рот, раскрытый в зевке. Из нее змеями выползли два чулка, вторая туфелька на шпильке и кардиган из овечьей шерсти. И снова пламя радостно взметнулось вверх, а Байрон стоял и смотрел, как эти вещи чернеют, обугливаются и превращаются в прах. Ночная тьма словно таяла в жарком пламени костра. – Я не знаю, что мне теперь делать, – вдруг сказала мать.

И Байрону показалось, что она разговаривает не с ним, а с кем-то еще. Он молча смотрел на нее, страшась того, что может случиться дальше.

Но мать больше ничего не сказала. Только вдруг ужасно задрожала, сгорбилась и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. Она дрожала все сильнее, ее тело словно сотрясали какие-то конвульсии, оно словно говорило: «Нет, нет, нет!», и теперь дрожала, казалось, даже ее одежда. Скинув с себя теплый махровый халат, Байрон осторожно накинул его матери на плечи. Он и сам не понимал, почему это так, но отчего-то вдруг почувствовал себя выше и сильнее, чем она, словно за то время, что они стояли у костра, успел стать совсем взрослым. Мать поймала его руки и крепко их сжала.

– Тебе надо поспать, милый, – сказала она. – Завтра ведь в школу.

Когда они шли обратно через луг и сад, прямоугольный профиль их дома был четко виден на более темном, почти черном фоне холмов. Окна дома сияли отраженным светом, точно стеклянная бижутерия. Они миновали пруд, где чего-то ждали гуси, смутно видимые во тьме у кромки воды. Мать споткнулась на своих каблуках, и нога у нее подвернулась в лодыжке так, словно там сломался какой-то крючок, но Байрон успел протянуть руку и поддержать ее.

Он думал о своем друге. И о его жуке-талисмане. И о том, какой замечательный план составил Джеймс. Он думал, как собрать денег на покупку колпака для «Ягуара». Отныне они вместе, он и Джеймс, будут защищать Дайану, как сейчас защищает ее от холода купальный халат, который он набросил ей на плечи. И Байрон сказал матери: «Все будет хорошо. Тебе ничего не нужно бояться», – и повел ее в дом, а потом проводил по лестнице наверх, в спальню.

Когда наутро Байрон пошел проверить, что осталось от сожженной одежды, то нашел там только маленькую кучку золы.

Часть вторая

Снаружи

Глава 1

Отличная идея

– По-моему, нужно что-то делать, – сказал Байрон.

Дайана глянула на него – она крошила яблоко за кухонным столом, – но не нашла, что ответить. Потом допила содержимое очередного стакана, поставила его в ряд с другими, уже опустошенными, и снова посмотрела на сына. Казалось, она смотрит на него откуда-то издалека, словно была настолько погружена в собственные мысли, что никак не может теперь отыскать обратный путь в реальный мир. Затем она слегка улыбнулась и снова принялась резать яблоки.

Уже начался июль. С того происшествия на Дигби-роуд прошло двадцать девять дней, а с того момента, как они обнаружили на колпаке вещественное доказательство в виде вмятины и красной краски, – двенадцать. Теперь на кухне царил полный беспорядок, все поверхности были заставлены стопками грязных тарелок и чашек. Если Люси требовалась ложка, Байрону приходилось сперва отыскивать ее в груде грязной посуды, а потом тщательно мыть. В прачечной стоял такой противный затхлый запах, что он все время закрывал туда дверь. Дайана больше не ставила машину на знакомой улице, обсаженной тенистыми деревьями, где парковали свои автомобили матери всех остальных учеников. Она оставляла «Ягуар» там, где его не смог бы заметить никто из знакомых, и оставшуюся часть пути до школы они шли пешком. Мыски давно не чищенных школьных туфель Люси были ободраны. Байрон где-то потерял очередную пуговицу от школьной рубашки. Аккуратные кардиганы все чаще теперь сползали у матери с плеч. Казалось, будто все вещи начинают забывать, какими они были раньше.

Когда Байрон рассказал Джеймсу о том, что происходит у них в доме, тот заявил, что необходимо немедленно выработать новый план действий.

– Но какой? – спросил Байрон.

– Пока не знаю. Я думаю, – сказал Джеймс.

Следовало принять во внимание также и то, как Дайана вела себя все выходные. Она, похоже, совсем перестала правильно воспринимать окружающую действительность. Например, она до такой степени боялась опоздать к приезду Сеймура, что в итоге они проторчали на перроне почти целый час. И все это время она без конца подкрашивала губы, так что в конце концов рот ее стал каким-то совсем чужим. Байрон попытался развлечь Люси игрой в «I-Spy»[34], но только ее расстроил, она так и не сумела догадаться, какое слово начинается на «с». («Сы-ыр», – наконец прорыдала она. И все еще плакала, когда подошел поезд.) Встретив отца, мать метнулась к машине, нервно говоря на ходу о вещах, абсолютно друг с другом не связанных: о жаре, о том, как у Сеймура прошла неделя, о чем-то вкусном на ужин. Она могла бы с тем же успехом крикнуть: «Колпак, колпак, посмотри, какая на этом колпаке вмятина!» На обратном пути она то и дело останавливала машину.

Дома тоже было не лучше. За обедом в субботу Байрон попытался несколько снизить напряжение, спросив у отца, как он относится к Европейскому Экономическому Сообществу, но отец только утер губы и спросил, нет ли соли. И попросил подать ему соль.

– Соль? – переспросила мать.

– Да, – сказал он. – Соль.

– И что соль?

– Ты что, не слышала? О чем ты все время думаешь, Дайана?

– Ни о чем. И я все слышала, Сеймур. Ты сказал что-то про соль.

– Я сказал, что не чувствую в этой еде соли. Обед попросту недосолен.

– А я чувствую в этой еде только соль. – Она оттолкнула тарелку и заявила: – Нет, я решительно не могу больше это есть!

Байрону показалось, что эти слова означают что-то совсем другое, не имеющее ни малейшего отношения ни к соли, ни к недосоленной или пересоленной еде. Он и потом постоянно прислушивался, пытаясь понять, как поведут себя родители, но они все время сидели в разных комнатах. И если отец куда-то входил, мать тут же стремилась оттуда выбежать. А в воскресенье с самого утра Сеймур снова уехал в Лондон.

– Похоже, она ужасно встревожена, – пришел к заключению Джеймс.

– А мы-то что можем сделать?

– А мы должны ей помочь. Надо доказать ей, что никаких оснований для беспокойства у нее нет.

– Но они есть! – возразил Байрон. – У нее же и правда куча оснований для беспокойства!

– Следует придерживаться фактов. – Джеймс вытащил из внутреннего кармана блейзера сложенный вчетверо листок и развернул: в эти выходные он явно составил еще один список.

– Операция «Перфект», – прочел он вслух. – Первое: мы не считаем, что та девочка получила серьезные повреждения. Второе: из полиции никто не приезжал и арестовывать твою маму никто не собирался. Третье: в этом несчастном случае она совершенно не виновата, а виноваты две дополнительных секунды. Четвертое… – И тут он вдруг замолчал.

– Ну, и что четвертое? – не выдержал Байрон.

– Четвертое – это то, что мы должны сделать прямо сейчас, – сказал Джеймс. И подробно разъяснил свой новый план.

* * *

В утреннем свете на стеклянных дверях были отчетливо видны все мазки и грязные пятна, казалось, солнце нарочно демонстрирует их, предпочитая больше не заглядывать к ним в дом. Пыль тайком собиралась по углам в клубки, и солнце высвечивало эти неприятные маленькие секреты, а также грязные следы на полу, цепочкой тянувшиеся из сада через французское окно, которые оставила Люси.

– Мама, ты меня слышишь? – переспросил Байрон. – Надо что-то предпринять. По поводу того случая на Дигби-роуд. – Сердце тяжело стучало у него в груди.

«Тук-тук-тук» – стучал материн нож, продолжая мелко нарезать яблоки. Байрону казалось, что она недостаточно осторожна и вот-вот попадет себе по пальцам.

– Надо сделать вот что, – продолжал он, – мы должны поехать туда и объяснить, что это был просто несчастный случай и мы ни в чем не виноваты.

Нож перестал стучать. Мать подняла голову и уставилась на него.

– Ты что, шутишь? – Глаза у нее были полны слез, но она даже не пыталась их остановить, они просто лились по щекам и капали на пол. – Как я могу поехать туда сейчас? Это же месяц назад случилось! Что я скажу этим людям? И потом, если твой отец узнает… – Она так и не сумела закончить фразу и заменила ее другой: – Нет, я никак не могу снова туда поехать.

У Байрона было такое ощущение, словно он, сам того не желая, мучает мать. Он просто смотреть на нее не мог. Но все же старательно повторял слова, которые сказал ему Джеймс:

– Но ведь я тоже с тобой поеду. Мать этой девочки сразу увидит, какая ты добрая. Она поймет, что ты тоже мать и что ты ни в чем не виновата. А колпак на «Ягуаре» мы потом заменим, и с этой историей будет покончено.

Но Дайана продолжала сидеть, уронив голову на руки и закрывая лицо растопыренными пальцами, словно голова ее вдруг стала такой тяжелой, что она даже приподнять ее не может. Затем она вдруг встрепенулась, точно разбуженная некой новой мыслью, метнулась к кухонному столу и решительно поставила перед Байроном фруктовый салат.

– Ну конечно! – почти закричала она. – Господи, что же я столько времени-то тянула? Конечно же, я должна вернуться туда! – Она сорвала с крючка кухонный фартук, надела его и завязала сзади на талии.

– Вообще-то можно немного и подождать, – неуверенно сказал Байрон. – Вовсе не обязательно ехать прямо сегодня.

Но мать его, похоже, не услышала. Чмокнув его в макушку, она побежала наверх будить Люси.

* * *

У Байрона не было ни малейшей возможности оповестить Джеймса. Он тщетно вглядывался в лица прохожих, сидя на переднем сиденье рядом с матерью и понимая, что все бесполезно: она ведь и возле школы больше не паркуется. Нет, Джеймса он, конечно, увидеть не сумеет. Небо в то утро почему-то было настолько плоским, что казалось выглаженным утюгом. Солнечный свет дробился в листве деревьев; дальние вершины Кренхемской пустоши таяли в сиреневой дымке. Когда Дайана вела Люси к школе, как повелось теперь, последние несколько улиц они шли пешком, кто-то из матерей громко поздоровался с ней, но она ничего не ответила и продолжала идти очень быстро, крепко обхватив себя руками, словно пытаясь сохранить собственную целостность. Только теперь до Байрона дошло, как на самом деле ему страшно и как не хочется снова ехать на Дигби-роуд. И потом, он совершенно не представлял, что именно они скажут этим людям, когда приедут. Так далеко в разработке плана Джеймс продвинуться не успел. Все вдруг пошло гораздо быстрее, чем они рассчитывали.

Когда мать снова открыла дверцу автомобиля и села рядом, Байрон даже вздрогнул. В ее глазах появилась какая-то жесткость, и они стали совсем светлыми, почти цвета олова.

– Я должна все сделать сама, – сказала она.

– А я как же?

– Но это нехорошо, неправильно – брать тебя с собой… туда. И очень плохо, что ты снова пропускаешь школу.

Байрон судорожно пытался угадать, что в данный момент сказал бы Джеймс. Плохо было уже то, что разработанный Джеймсом план осуществляется без него, а ведь он ясно дал Байрону понять, что туда вместе с Дайаной пойдут они оба, чтобы все как следует записать и запомнить. И Байрон решительно заявил матери:

– Ты не можешь ехать туда одна. Ты и места-то не найдешь. Мне обязательно нужно с тобой поехать.

– Солнышко мое, ведь эти люди будут сердиться. А ты еще совсем ребенок. Тебе это будет слишком тяжело.

– Ничего. Я хочу поехать с тобой. Мне будет куда хуже, если я с тобой не поеду. Да я вообще изведусь! И потом, я уверен, все будет хорошо, когда они увидят, что мы пришли вместе. Я абсолютно в этом не сомневаюсь.

В общем, Байрон и Дайана договорились. Хотя дома оба старались не смотреть друг на друга и перебрасывались лишь короткими фразами о самых незначительных вещах. Дигби-роуд словно уже поселился у них, устроился, точно диван посреди гостиной, и теперь приходилось осторожно обходить его стороной.

– Мне надо переодеться перед отъездом, – наконец сказала Дайана.

– Ты и так хорошо выглядишь.

– Нет. Нужно выбрать правильную одежду.

Байрон вместе с матерью поднялся наверх и внимательно осмотрел себя в ее зеркале. Жаль, что на нем школьная форма. Вот у Джеймса есть черная пиджачная пара, как у взрослых, и его мать требует, чтобы он ходил в этом костюме в церковь, хотя поверить в Бога Джеймсу так и не удалось. Между тем Дайана, стоя перед зеркалом и прикладывая к себе одно платье за другим, неторопливо и очень тщательно выбирала, что надеть. И в конце концов выбрала платье-тунику персикового цвета. Это платье отлично на ней сидело и было одним из самых любимых платьев отца. Оно как-то особенно нежно подчеркивало благородную бледность рук Дайаны и хрупкость ее ключиц. Иногда мать надевала это платье к обеду в те дни, когда отец бывал дома, и тогда он сводил ее вниз по лестнице, обнимая за талию так крепко, что она казалась продолжением его руки.

– А шляпу ты разве не наденешь? – спросил Байрон.

– Шляпу? Это еще зачем?

– Чтобы показать, что повод достаточно серьезный.

Мать задумчиво покусала губу. Она стояла, крепко обхватив себя руками, и было похоже, что ей холодно, – во всяком случае, в глаза бросалась гусиная кожа. Наверно, стоило бы надеть еще и кардиган. Поразмыслив, она подтащила к гардеробу красивое, обитое тканью кресло и, встав на сиденье, стала рыться в стопках коробок на верхней полке. На пол, плавно кружась, посыпались шляпы, а также какое-то странное перо и рваная сетка для волос. Теперь у их ног валялась целая россыпь головных уборов – береты, шляпка-таблетка, несколько шляп с жесткой тульей и широкими полями, русская ушанка из соболя, белый шелковый тюрбан, а также удивительный, украшенный драгоценными камнями головной убор с настоящими перьями.

– О господи! – воскликнула Дайана, спрыгивая на пол и принимаясь рыться в этой груде. Она отбрасывала одну шляпку за другой, но в конце концов выбрала несколько наиболее подходящих, присела за туалетный столик и стала их примерять. Но ни одна ей не нравилась, и все они тоже полетели на пол в общую кучу. Волосы Дайаны, наэлектризовавшиеся от примерок, поднимались в стороны, как будто на ветру, и Байрону казалось, что она смотрит на него в окно с улицы, прижавшись лицом к стеклу.

– Нет, по-моему, все-таки не стоит надевать шляпу, – наконец решила она и просто попудрила носик, а потом, крепко сжав губы, подкрасила их ярко-красной помадой. От этого ее бледное лицо словно сразу померкло, и Байрона охватила такая печаль, что пришлось срочно высморкаться.

– Может, мне надеть что-нибудь из папиных вещей? – предложил он.

– Я бы не стала ничего у него трогать, – сказала мать, едва шевеля губами, чтобы не размазать помаду. – Он сразу заметит, что ты брал его вещи.

– Но я-то хотел что-нибудь совсем маленькое, типа галстука. Он бы и не узнал ничего.

И Байрон приоткрыл дверцы гардероба, принадлежавшего Сеймуру. Пиджаки и рубашки аккуратно висели в ряд на деревянных плечиках и были странным образом похожи на безголовые версии отца. Он вытащил шелковый галстук и отцовскую охотничью шляпу и сразу захлопнул дверцы: ему казалось, еще немного – и эти пиджаки и рубашки сердито на него закричат. Галстук сливового цвета он просто обмотал вокруг шеи, а шляпу не надел, а держал в руках, зная, что в доме неприлично быть в шляпе. А Джеймс к тому же назвал бы это дурной приметой.

– Вот, – сказал он, – я выбрал.

Мать оглянулась, но посмотрела не на него, а просто окинула взглядом комнату и спросила:

– Ты уверен, что тебе стоит так идти? – Но обращалась она не к Байрону, а к обитому тканью креслу, или к занавескам из такого же английского ситца в «индийском» стиле, или к такому же пестрому покрывалу.

Байрон судорожно сглотнул. В горле у него так громко булькнуло, что отдалось по всей спальне.

– Ничего, мам, скоро все будет позади. И мы с тобой весело отправимся домой.

Она улыбнулась, словно ничего не могло быть проще, и они отправились.

* * *

Дайана вела машину в высшей степени осторожно. Руки ее лежали на руле, как на циферблате часов – точно на «десяти» и на «двух», как велел отец. В бескрайнем небе над пустошью ослепительно, точно прожектор, сияло солнце. Коровы на склонах холмов стояли неподвижно, будто суда на якоре, окутанные тучами черных мух, они отгоняли насекомых, махая хвостами, но с места не сходили, казалось, они ждут, когда и насекомые, и эта ужасная жара уйдут сами. Трава совсем выгорела и стала под цвет соломы. Байрону очень хотелось сказать матери что-нибудь ободряющее, но он не мог придумать, с чего начать, и чем дольше он молчал, тем трудней становилось нарушить окутавшую их плотную пелену молчания. Была и еще одна маленькая неприятность: каждый раз, когда машина совершала какой-либо маневр, поворачивая вправо или влево, отцовская шляпа тут же съезжала ему на нос. Казалось, шляпа живет какой-то своей, самостоятельной жизнью.

– Ты как? – спросила мать. – Лучше бы ты снял с себя эту штуку, ты и так уже красный как рак.

Она припарковалась в конце Дигби-роуд, неподалеку от остова сгоревшей машины. А когда спросила, сможет ли Байрон вспомнить тот дом, он вытащил из кармана схему, развернул ее и ткнул пальцем в нужное место.

– Ясно, – сказала Дайана, но на схему толком и не взглянула. Теперь, когда она решилась, уже ничто не могло ее остановить. Она лишь снова попросила сына: – Может быть, радость моя, ты все-таки снимешь эту шляпу?

При солнечном свете микрорайон выглядел еще хуже, чем в тумане. А поскольку им пришлось еще и немного пройтись пешком, это оказалось совсем уж неприятно. Материны тонкие каблучки все время попадали в выбоины, так что она то и дело спотыкалась, но продолжала идти, высоко подняв голову и громко цокая своими шпильками по тротуару. Байрону очень хотелось, чтобы она не так громко стучала каблуками, потому что люди уже начали останавливаться и глазеть на них. Например, какая-то женщина в комбинезоне, вышедшая из дома с целой корзиной стираного белья, чтобы его развесить, так и застыла, уставившись на них. Байрон весь взмок от жары и волнения, волосы мокрыми сосульками прилипли ко лбу, цокот каблучков по тротуару казался ему оглушительным, точно удары молота, и он снова подумал: хорошо бы она шла немного потише. Женщина в комбинезоне по-прежнему не сводила с них глаз. Какие-то парни, сидевшие в ряд на каменной ограде, присвистнули. От волнения у Байрона подгибались колени, дышать становилось все труднее. Да уж, микрорайон оказался куда хуже, чем ему запомнилось в то утро! Солнце палило безжалостно, разогревая стены каменных домов настолько, что на них трескалась краска. На многих из баллончика были написаны лозунги типа «Пошли вон, свиньи!» или «IRA – сборище подонков!». Стоило ему осмелиться и посмотреть по сторонам, как его охватывал страх, и он говорил себе, что больше смотреть не будет, но все-таки смотрел. В ушах у него звучали слова Джеймса, мол, на Дигби-роуд «грязи по колено», а потом он вдруг вспомнил, как мать вскользь заметила, что ей и раньше доводилось здесь ездить, и его снова стал мучить вопрос, зачем ей это понадобилось.

– Мне кажется, мы почти дошли? – спросила Дайана.

– Да. Там будет такое цветущее дерево и сразу за ним калитка.

Но, увидев это дерево, Байрон испытал настоящее потрясение, так оно изменилось за четыре недели, что прошли с тех пор, как они впервые свернули на Дигби-роуд. Казалось, это чудесное дерево изнасиловали – обломали его раскидистые ветви, а цветы разбросали по тротуару. Его, пожалуй, и деревом-то теперь назвать было трудно: от него остался лишь изуродованный голый ствол, практически лишенный ветвей. Все здесь словно дышало неким злом. Мать чуть помедлила у нужной калитки и снова спросила, точно ли им сюда. Сумочку она обеими руками прижимала к себе, и Байрон вдруг подумал, что она выглядит как маленькая девочка.

Мать подняла щеколду, калитка скрипнула и отворилась. Байрон про себя быстро произнес молитву.

– Это ее? – Дайана указала на красный велосипед, прислоненный к мусорному баку возле дома. Байрон кивнул.

Дайана двинулась к двери, Байрон не отставал от нее ни на шаг. Садик был крохотный, он вполне поместился бы на любой клумбе Кренхем-хаус, но через него к крыльцу вела аккуратная чистенькая дорожка, по обе стороны выложенная камнями, между которыми проросли какие-то жалкие цветочки. Окна верхнего этажа были занавешены. Впрочем, и внизу тоже.

Может быть, Джеймс ошибается, думал Байрон, может, та девочка все-таки умерла? А родители отправились ее хоронить? Или просто пошли навестить могилку? Теперь он понимал, до чего безумной была затея поехать на Дигби-роуд. Он с тоской вспоминал свою чудесную комнату с синими шторами. И пол в холле, выложенный белой плиткой. И новые двойные рамы в высоких французских окнах.

– По-моему, дома никого нет, – сказал он. – Ну что, поехали обратно?

Но Дайана, с некоторым трудом сняв тесные перчатки, решительно постучалась. Байрон снова украдкой глянул на красный велосипед. Никаких повреждений на нем заметно не было. Мать еще раз постучалась, на этот раз более настойчиво. Поскольку ответа так и не последовало, она слегка попятилась – острые каблучки ее туфель проваливались в утоптанную землю – и сказала, указывая на верхнее окно:

– Мне кажется, там кто-то есть. – Она еще немного отступила и крикнула: – Здравствуйте! Есть кто-нибудь дома?

Окно наверху распахнулось, и оттуда выглянул какой-то мужчина. Представить его себе целиком было довольно трудно, но Байрону показалось, что, кроме куртки, на нем больше ничего нет.

– Чего надо? – весьма нелюбезно спросил он.

Мать помолчала, но потом, слегка прищелкнув языком, вежливо извинилась:

– Простите, что я вас потревожила. Нельзя ли мне с вами переговорить?

Байрон отыскал материны пальцы и крепко их сжал. У него перед глазами возник некий тревожный образ, который он никак не мог отогнать, как ни старался. Ему казалось, что мать приподнимается над землей, легкая как перышко или облачко, и улетает прочь.

* * *

Наконец дверь отворилась, и тот мужчина, стоя на пороге, молча уставился на Дайану и Байрона. Казалось, он заполняет собою весь дверной проем. По дороге он явно успел причесаться и надеть рубашку, но воротник рубашки был забрызган кровью – пятнышки были мелкие, с помидорное зернышко, – и на ней явно отсутствовало несколько пуговиц. И Байрон подумал, что его отец никогда бы не надел рубашку, на которой не хватает пуговиц, а мать никогда бы не забыла пришить к рубашке оторвавшиеся. Лицо у мужчины было серое, одутловатое, все в жирных складках, на подбородке темнела тень отросшей щетины. И он по-прежнему стоял в дверях, закрывая проход.

– Если вы что продать хотите, – заявил он, – так можете прямо сразу убираться восвояси.

Дайану подобные подозрения явно задели, и она поспешила негромко возразить:

– Нет-нет, мы здесь по личному вопросу.

И Байрон с достоинством кивнул, как бы подтверждая, что вопрос действительно очень личный.

– Это касается вашей дочери, – сказала Дайана.

– Джини? – Глаза мужчины блеснули. – С ней все в порядке?

Дайана глянула через плечо. У калитки уже собралась небольшая толпа: та женщина в комбинезоне, что развешивала белье, парни, что сидели на каменной ограде, и еще несколько человек. Все они с каменным выражением лица наблюдали за происходящим.

– Мне было бы проще все объяснить вам за закрытыми дверями, – сказала Дайана.

Мужчина чуть посторонился, пропустил их в дом и закрыл дверь. Внутри так сильно пахло сыростью и чем-то затхлым, что Байрон старался дышать ртом, чтобы не чувствовать этих ароматов. Обои на стенах были совсем не такими, как у них дома – в полоску или в мелкий цветочек, – а старые, пожелтевшие, с крупным цветочным орнаментом, и наводили на мысли о дряхлых старухах. У потолка обои совсем отклеились, а кое-где и оборвались.

– Эй, Беверли! – окликнул кого-то мужчина.

И тоненький голос ответил откуда-то сверху:

– Ну, чего тебе, Уолт?

– У нас гости, Бев.

– Какие еще гости?

– Тут пришли поговорить насчет Джини. – И, повернувшись к Дайане, он тихо спросил: – С ней ведь ничего плохого не случилось? Я понимаю, от нее, конечно, одни неприятности, но, в общем, девочка-то она хорошая.

Дайана молчала, она явно не могла вымолвить ни слова в ответ.

– Ладно, подождем Беверли, – сказал Уолт и провел их в комнату по левую руку от входной двери.

– Вы уж извините, что я вас так встретил, – сказал он. – Но уж больно часто сюда всякие женщины являются, которые торгуют косметикой. А моя жена ужас как всю эту дребедень любит. – Дайана с понимающим видом кивнула. Байрон тоже кивнул, хотя он-то как раз ничего не понял.

После полумрака узкой прихожей маленькая гостиная показалась ему на удивление чистенькой и светлой. На подоконнике стояла целая коллекция фарфоровых безделушек вроде котят в корзинке или медвежат-коала на ветках. Пол был накрыт ковром с цветочным орнаментом, а стены оклеены обоями «под дерево». Телевизора не было, и осталось пустое место, где телевизор явно когда-то стоял. Над этим местом застыли в полете три пластмассовых утки. Слева стоял проигрыватель в деревянном корпусе и набор сорокапяток в бумажных конвертах. Байрон улыбнулся, увидев на кофейном столике знакомые журналы для женщин, все это – и журналы, и смешные фигурки на подоконнике, и летящие пластмассовые утки, и абажур с гофрированной оборкой – вызвало в его душе прилив какой-то ошеломительной доброжелательности, направленной не столько на эти предметы, сколько на их хозяев. На диване из искусственной кожи были рассажены в ряд мягкие игрушки в шляпах и майках с надписью «Я тебя люблю!» или «Поцелуй меня!».

– Пожалуйста, садитесь, – сказал Уолт. Он казался слишком большим для этой комнаты.

Байрон осторожно пристроился возле мягких игрушек, стараясь не придавить им лапки и не сбить набок шляпки и прочие аксессуары. Дайана присела на другой конец дивана рядом с каким-то великанским животным, то ли медведем, то ли динозавром, ростом ей почти по плечо. Уолт остался стоять у камина. Все молчали, старательно изучая завитушки на коричневатом ковре, словно в жизни не видели ничего более интересного.

Наконец дверь в гостиную распахнулась, и все сразу повернулись в ту сторону. Вошедшая женщина была такой же стройной, как Дайана, лицо ее обрамляли короткие черные волосы, а одета она была в футболку и довольно бесформенную коричневую юбку. На ногах красовались босоножки на пробковой подошве.

– В чем дело, Уолт? – раздраженно спросила она и, заметив гостей, как-то странно дернулась, словно от удара током.

– Вот, говорят, пришли по какому-то личному делу, Беверли.

Беверли руками заправила волосы за уши, и теперь они вытарчивали по бокам, точно крылышки черного дрозда. Кожа у нее была какая-то бледная, почти бесцветная, черты лица заостренные. Она переводила взгляд с мужа на гостей и обратно.

– Но это точно не судебные приставы?

Нет-нет, хором ответили ей все трое, ничего общего с судебными приставами.

– Ты предложил им что-нибудь выпить, Уолт?

Уолт только плечами пожал, а Дайана тут же заверила Беверли, что пить они совершенно не хотят.

– Они насчет Джини пришли, – сказал Уолт.

Беверли подтащила к себе пластмассовый стул и уселась напротив Дайаны. Ее быстрые зеленые глаза словно обшаривали красивую гостью с головы до ног, сама она при этом казалась Байрону какой-то голодной – с худыми руками, бледной кожей, поджатыми губами и острыми скулами. Можно было подумать, что она питается исключительно жалкими объедками.

– Ну? – нетерпеливо сказала она.

Но Дайана продолжала сидеть молча и совершенно неподвижно, плотно сдвинув колени и аккуратно составив ноги в изящных розовых туфельках.

– Какие симпатичные медвежата у вашей дочки. Мне они очень нравятся, – сказал Байрон, стараясь быть любезным и говорить «взрослым» тоном, как Джеймс.

– Это медведи Беверли, – сказал Уолт. – И все эти фарфоровые безделушки тоже. Она их коллекционирует. Правда ведь, Беверли?

– Да, коллекционирую! – с вызовом подтвердила Беверли, не сводя глаз с Дайаны.

Вообще-то в доме совершенно не ощущалось никаких следов присутствия маленькой девочки, если не считать ее фотографии на камине. Джини, мрачно прищурившись, смотрела прямо в объектив. Байрон подумал, что этот снимок совсем не похож на школьную фотографию Люси, которую вспышка фотоаппарата явно застала врасплох. У этой же девочки на фотографии был такой вид, словно кто-то велел ей улыбнуться, «потому что сейчас вылетит птичка», но она все же предпочла не улыбаться. У нее были такие же, как у Беверли, мелкие и остренькие черты, и выглядела она такой же напряженной.

– А еще Беверли хочет собрать полную коллекцию этих черных уродцев, которые прилагаются к товарам фирмы «Робертсон»[35], – сказал Уолт. – Весь оркестр. Уж больно ей нравятся их крошечные инструменты и все прочее.

– Моя мама тоже любит всякие безделушки, – сказал Байрон.

– Только эти, от «Робертсон», уж больно дорогие, – прибавил Уолт.

Байрон снова украдкой посмотрел на Дайану. Она сидела, так крепко обхватив себя руками, словно только заглянула за край утеса и теперь боялась упасть в пропасть.

– Слушайте сюда, – сказал Уолт, явно намереваясь перейти к делу. – Джини ведь ничего плохого не сделала, так?

Только теперь Дайана наконец-то соизволила открыть рот и каким-то ломким голосом начала рассказывать о том, что случилось на Дигби-роуд. Байрон слушал так внимательно, что от напряжения во рту у него совершенно пересохло. На мать он старался не смотреть. Вместо этого он наблюдал за Беверли и за тем, как Беверли следит за каждым словом и каждым движением его матери. Особенно ее завораживал блеск перстней, украшавших руки Дайаны.

А Дайана рассказывала, как четыре недели назад они поехали этой дорогой, чтобы немного срезать путь, и она слегка потеряла контроль над автомобилем, это случилось как раз в тот момент, когда на обочину выехала их дочь на велосипеде. Она плакала, сморкалась в платочек и все повторяла: «Мне так жаль! Простите меня». Когда она умолкла, воцарилось такое долгое молчание, что она, чтобы успокоиться, взяла в руки лежавшую рядом голубую мягкую игрушку, положила ее к себе на колени и вцепилась в нее.

– Вы что же, хотите сказать, будто сбили нашу Джини на своем автомобиле? – первым нарушил затянувшуюся паузу Уолт. От удивления он сильно наморщил лоб и щеки. – Вы поэтому сюда заявились?

Голубая зверушка у Дайаны в руках вдруг так задрожала, словно была живая и обладала весьма расшатанной нервной системой.

– Мне, конечно, следовало сразу остановиться. Сама не пойму, почему я этого не сделала. И почему даже из машины не вышла. А ваша дочь… с ней все в порядке?

Кровь так и грохотала у Байрона в ушах.

Уолт вопросительно уставился на Беверли. А она – на него.

– Это, должно быть, ошибка, – пробормотал Уолт. – Вы уверены, что там была наша Джини?

Байрон встал, еще раз внимательно рассмотрел фотографию Джини и сказал, что он совершенно уверен. И прибавил, чувствуя себя единственным и главным свидетелем, что видел все собственными глазами. К тому же имеется одна улика, продолжал он, потому что никто по-прежнему не говорил ни слова, все только смотрели на него во все глаза, и это было все равно что стоять под жарким светом софитов. Байрон объяснил, что они обнаружили вмятинку на колпаке колеса, и сказал, что это неопровержимая улика. Именно так выразился бы Джеймс.

Но Уолт по-прежнему выглядел смущенным.

– Это, конечно, очень мило, что вы решили к нам приехать, – сказал он, – только наша Джини совершенно здорова. И ни разу ни о каком столкновении с машиной даже не упоминала. И ни о каком несчастном случае тоже не говорила. Правда ведь, Беверли?

Беверли пожала плечами с таким видом, словно не особенно в этом уверена.

– И она так же шустро бегает, как и всегда, – продолжал Уолт. – Я иной раз просто поспеть за ней не могу. Ведь правда не могу, мать?

– Не можешь, Уолт.

Дайана, видимо, испытала такое облегчение от слов Уолта, что не удержалась и громко вскрикнула. А Байрону захотелось каждую из этих мягких игрушек погладить по головке. Теперь ему просто не терпелось поскорее рассказать все Джеймсу. Дайана говорила о том, как сильно она беспокоилась, как много дней не могла спать, а Байрон заодно напомнил, что так сильно она волновалась еще и из страха перед тем, что все узнает отец. Это было, конечно, личное, но все слышали его слова.

– А я-то решил, что вы этими мазилками торгуете! – улыбнулся Уолт, и все засмеялись.

И тут вдруг раздался такой резкий возглас, что казалось, будто воздух в комнате вспороли ножницами. Все повернулись к Беверли. Она сидела, сердито наморщив лоб, словно ее кто-то стукнул, и шарила своими зелеными глазами по ковру. Уолт хотел взять ее за руку, но она резко его оттолкнула и возмущенно завопила:

– Да о чем вы тут толкуете? Ведь она тогда и впрямь поранилась. У нее на коленке ссадина была.

Байрон повернулся к Дайане, Дайана повернулась к Уолту. Тот сидел с поникшим видом.

– Это, должно быть, как раз недели четыре назад и случилось, – продолжала Беверли. – Теперь-то я вспомнила. Похоже, как раз в тот самый день. Четыре недели – срок, конечно, большой, но я помню, что у нее все гольфы были в крови. Хоть ранка и неглубокая была. Помнишь, Уолт, мне еще ей новые гольфы пришлось искать? И пластырь?

Уолт совсем повесил голову: ему явно никак не удавалось это вспомнить.

– Да что ему подобные мелочи! – махнула рукой Беверли и сказала, обращаясь к Дайане, словно они уже стали подружками: – Сами небось знаете, каковы мужчины! – Она улыбнулась, и Байрону бросилось в глаза, какие у нее острые зубы.

– А что, она действительно сильно поранилась? – напряженно-спокойным тоном спросила Дайана. – Это была серьезная травма?

– Да нет, ерунда. Пустяк. Просто ссадина на коленке. – И Беверли, приподняв подол юбки, показала, где именно у Джини были ссадина. Коленка у нее была белая и маленькая, больше похожая на локоть, чем на коленку, и Дайана не сводила с этой коленки глаз. – Не понадобилось ни швы накладывать, ни еще что. И потом, вы правильно сказали: это была чистая случайность.

В дверях они остановились и стали прощаться, обмениваясь рукопожатиями. Уолт все кивал Дайане и все повторял: «Да вы не волнуйтесь», – а она все благодарила его и говорила, как она счастлива, что все в порядке, и все спрашивала, не был ли поврежден велосипед, не был ли он подарком, а Уолт уверял, что об этом ей даже и думать не стоит.

– Всего хорошего! – крикнула им с крыльца Беверли, махая на прощание рукой. – До свидания! – Впервые за время их визита она выглядела вполне счастливой.

* * *

Когда они ехали с Дигби-роуд домой, Байрон был до такой степени возбужден, что мать даже окна в машине полностью открыла, чтобы их лица овевал ветерок.

– По-моему, все прошло просто блестяще! – воскликнул Байрон.

– Ты так думаешь? – неуверенно спросила мать. Вид у нее был встревоженный.

– Мне показалось, что они очень милые люди. Они бы, наверное, даже папе понравились. Видимо, и на Дигби-роуд есть вполне достойные добрые люди.

– Но у той девочки была ободрана коленка. И ее матери пришлось выбросить испачканные кровью гольфы.

– Но они же прекрасно поняли, что это был просто несчастный случай. И с девочкой все в порядке. А это самое главное.

Мимо прогрохотал грузовик, вызвав такой порыв ветра, что волосы Дайаны взметнулись и упали ей на лицо, точно пышная пена. Она задумчиво побарабанила пальцами по рулю и сказала:

– Я ей не понравилась.

– Да понравилась ты ей! И потом, она читает те же журналы, что и ты. Я сам видел. А уж отцу девочки ты совершенно точно понравилась. Он все время улыбался.

Мать вдруг так резко затормозила, что Байрон испугался: уж не вляпались ли они в очередное дорожно-транспортное происшествие? Дайана так неожиданно свернула и остановилась у бордюрного камня, что ехавший сзади автомобиль сердито бибикнул, поскольку она забыла подать соответствующий сигнал. Но когда она повернулась к Байрону, он увидел, что она смеется. Похоже, она не обратила ни малейшего внимания на ехавшую следом машину, и сердитый сигнал водителя ее попросту рассмешил.

– Я знаю, что мы сейчас сделаем. – И, дождавшись перерыва в сплошном потоке машин, Дайана развернулась и поехала обратно, в сторону города.

* * *

«Ягуар» они оставили на парковке возле большого универсального магазина. Дайана была необычайно возбуждена – такой Байрон не видел ее с тех пор, как они обнаружили ту улику. Было бы чудесно, говорила она на бегу, если бы им удалось раздобыть для Беверли полный состав игрушечного джаз-оркестра «голливогов» от «Робертсон». Когда швейцар распахнул перед Дайаной стеклянные двери, сразу стали слышны возбужденные голоса посетителей и звуки электрического пианино: музыкант в смокинге демонстрировал новую модель «вурлитцера»[36], показывая, как одним нажатием кнопки можно создавать различные аккомпанементы с помощью ударных и струнных инструментов или, скажем, переложить мелодию в ритме самбы. Это новая эра музыки, говорил он, и кто-то крикнул: «Ага, только не по такой цене!» Покупатели засмеялись.

Байрон шепотом объяснял матери, что им пришлось бы съесть жуткое количество джема и мармелада, чтобы собрать весь оркестр «голливогов», а это может вызвать ненужные подозрения у отца. Взамен он предложил ей просто купить какую-нибудь хорошую мягкую игрушку.

Магазин сиял огнями, отражавшимися от натертого пола, сквозь широкие окна-витрины, выходившие на улицу, лился солнечный свет, посверкивали ювелирные изделия и флаконы с духами. Женщины толпились у прилавков, пробуя духи и подбирая цвет помады. Но покупали очень немногие. Мать Байрона переходила от одного прилавка к другому, постукивая каблучками по мраморному полу, порой она задумчиво барабанила ногтями по той или иной приглянувшейся вещи. Байрон чувствовал, что, если бы не Джеймс, ему никогда больше не захотелось бы ходить в школу. Попав сюда, он словно споткнулся обо что-то запретное, чудесно и сладко пахнущее, вроде картинок в книге «1001 ночь», где были изображены женщины в тончайших одеяниях, едва прикрывавших их нежную плоть. Да, ему очень хотелось, чтобы всегда было вот так – все тревоги позади, а они вдвоем с Дайаной покупают подарки, чтобы жить на свете стало совсем хорошо. В отделе подарков они выбрали синего бархатного барашка в полосатом жилете, к его передним ножкам были пришиты маленькие цимбалы. Барашка им вручили в красивой коробке, перевязанной блестящей синей лентой.

– Тебе не кажется, что и Джини следует что-нибудь купить? – спросила мать.

Байрон предложил «клакеры» с пистонами. «Клакеры» всем нравятся, сказал он. И мать уже полетела к лифту, намереваясь подняться в отдел игрушек, когда он был вынужден остановить ее и объяснить, что «клакеры» – это довольно опасно, и один мальчик чуть глаз себе таким пистоном не выбил. Собственно, об этом ему рассказывал Джеймс.

– Ну, такая игрушка нам, конечно, ни к чему, – согласилась мать. – Тем более у этой девочки, похоже, довольно бурный темперамент. – При этих словах они оба даже чуть-чуть улыбнулись.

– И «прыгунчика» тоже не нужно, – сказал Байрон. – Она до такого может допрыгаться!

Теперь они уже по-настоящему рассмеялись. Они выбрали еще одного барашка – на этот раз с маленькой гитарой. У гитары были даже настоящие струны. Но, когда они стояли в очереди в кассу, Дайане пришла в голову новая идея. Она окликнула одну из продавщиц и, слегка задыхаясь, словно с трудом сдерживая смех, спросила:

– А красные велосипеды у вас есть?

Она уже вытащила свою чековую книжку и держала ее в руках.

* * *

После магазина мать предложила Байрону перекусить. Время ланча еще не наступило, но есть и впрямь очень хотелось. Дайана выбрала отель в центре города, где Байрон никогда раньше не бывал. Столы там были застелены жесткими белоснежными скатертями, а пол так блестел, что казался ледяным. В воздухе висели клубы дыма и негромкий гул голосов, приборы негромко позвякивали по фарфоровым тарелкам. Официанты двигались совершенно бесшумно, раскладывая ложки, вилки и ножи и на всякий случай протирая абсолютно чистые стаканы. Многие столики пустовали.

– Столик на двоих? – спросил официант, выскальзывая из-за пальмы, росшей в горшке. Темные бачки у него на щеках были похожи на ползущих наискосок шерстяных гусениц, под воротником розовато-лиловой рубашки с гофрированным жабо красовался жесткий галстук-бабочка. Байрон подумал, что когда-нибудь он тоже непременно купит себе такую вот цветную рубашку. Интересно, подумал он, а банкиры могут постоянно носить такие бачки? Или им это только по выходным разрешается?

Немногочисленные посетители, подняв глаза над чашечками с кофе, смотрели на проходящих мимо Дайану и Байрона. Дайана явно производила впечатление на многих: ее тонюсенькие каблучки легко постукивали, персиковое платье-туника нежно льнуло к телу, обрисовывая красивую линию груди. Невозможно было не обратить внимание и на густое облако ее чудесных золотистых волос. Дайана двигалась плавно, как волна, и казалось, что после нее на зеркальном полу остается легкая рябь. С одной стороны, Байрону хотелось, чтобы эти люди перестали, наконец, пялить глаза на его мать, с другой – ему было это приятно, и он надеялся, что они никогда не перестанут на нее смотреть. Но сама Дайана шла так спокойно, словно ничего не замечала вокруг. Наверное, все эти люди думают, что она какая-то кинозвезда, думал Байрон. Во всяком случае, сам он именно так и подумал бы, если бы, конечно, видел ее впервые, а не был с нею давно знаком.

– Правда, здесь симпатично? – сказала Дайана сыну, когда официант абсолютно бесшумно подвинул ей стул и так же бесшумно удалился.

Байрон заткнул негнущуюся салфетку за воротник, потому что именно так поступил джентльмен за соседним столиком. Волосы у джентльмена были намазаны гелем и так старательно зачесаны назад, что выглядели как пластмассовая шапочка, и Байрон подумал, что надо непременно спросить у матери, нельзя ли и ему купить какое-нибудь такое средство, чтобы приглаживать волосы.

– Сегодня в школе нет занятий, сынок? – спросил официант.

– Мы с ним занимались покупками, – не моргнув глазом, ответила Дайана. Она заглянула в меню, задумчиво постучала по губам кончиком пальца и спросила: – Ну, чего бы ты хотел, Байрон? Сегодня можешь заказывать все, что угодно. Сегодня у нас праздник. – Когда мать улыбалась, Байрону казалось, что внутри у нее загорается огонек.

Он сказал, что с удовольствием съел бы томатный суп-пюре, но, с другой стороны, и коктейль из креветок ему тоже хочется, вот он и не может решить, что выбрать. Как ни удивительно, но мать заказала и то и другое, и, услышав ее заказ, джентльмен за соседним столиком заговорщицки подмигнул Байрону.

– А вам что принести, мадам? – спросил официант.

– О, мне ничего не нужно.

Байрон не понял, почему тот джентльмен ему подмигнул, но на всякий случай подмигнул в ответ.

– Ничего? – удивился официант. – Совсем ничего для такой очаровательной дамы, как вы?

– Только воды, пожалуйста. Со льдом.

– Может быть, бокал шампанского?

Дайана рассмеялась:

– Шампанское с утра пораньше!

– Ой, мама, ты должна выпить шампанского! – вмешался Байрон. Он все время невольно поглядывал на того джентльмена и видел, что тот теперь вроде бы улыбается. – Ведь сегодня совершенно особенный день!

Пока они ждали заказ, Дайана крутила кольца на своих пальцах, и Байрон вспомнил, как Беверли смотрела на эти кольца – словно на глаз определяла размер.

– Когда-то я была знакома с одним человеком, который не признавал никаких напитков, кроме шампанского, – сказала мать. – По-моему, он пил его даже за завтраком. Он бы наверняка понравился тебе, Байрон. Он мог сделать так, что из уха у тебя вдруг появлялись пуговицы. Он вообще был очень забавный. А потом однажды… взял и исчез.

– Исчез? Куда исчез?

– Не знаю. Я никогда больше его не видела. Он утверждал, что пузырьки шампанского делают его счастливым. – Она улыбнулась, но улыбка получилась какой-то странной – одновременно и грустной и отчаянной. Она еще никогда так не разговаривала с Байроном. – Хотелось бы мне знать, что с ним случилось.

– Он что, на Дигби-роуд жил? Ты потому туда и ездила?

– Нет-нет, – сказала она, – он жил совсем в другом месте. – Дайана сделала какое-то быстрое движение рукой, словно вдруг обнаружила на скатерти россыпь хлебных крошек и попыталась их стряхнуть. – Я рассказываю о том, что было много лет назад, Байрон. До того, как я познакомилась с твоим отцом. Сядь прямо. А вот и наше шампанское.

Пальцы матери обвили ножку высокого тонкого бокала. Она осторожно поднесла бокал к губам, и Байрон стал смотреть, как крошечные пузырьки точно липнут изнутри к стенкам бокала, ему казалось, что он слышит, как пузырьки с легким треском лопаются, когда светло-желтая, как сливочное масло, жидкость проскальзывает к матери в рот. Она сделала крошечный глоток и улыбнулась.

– Ну вот, за все то, что прошло и больше не вернется! – громко сказала она.

Официант рассмеялся, рассмеялся и тот джентльмен с «пластмассовыми» волосами. Байрон не понимал, что все это означает – и мужчины, которые глаз от его матери отвести не могут, и ее взволнованный румянец, и неожиданный тост «за все то, что прошло». Она никогда раньше не рассказывала ему о людях, которые способны взять и исчезнуть, да могут еще и пуговицы у тебя из уха доставать, никогда раньше она не упоминала о тех временах, когда еще даже не была знакома с его отцом.

– Надеюсь, что и суп скоро принесут, – сказал Байрон и тоже засмеялся, но вовсе не потому, что рука официанта находилась в опасной близости от руки его матери, и не потому, что джентльмен за соседним столиком все время пялил на нее глаза, нет, он просто был рад тому, что сейчас ему принесут томатный суп и коктейль из креветок, хотя время ланча еще не наступило. Он словно выпрыгнул из обычного времени и увидел мир под совершенно иным углом. И, в отличие от тех двух прибавленных секунд, это произошло по решению его матери. И никаким несчастным случаем отнюдь не было.

* * *

В тот же день подарки были доставлены на Дигби-роуд. Дайана также позвонила в гараж и выяснила насчет нового колпака для «Ягуара». И потом, разговаривая по телефону с отцом, она «как прежде» смеялась своим переливчатым смехом. В общем, получалось, что, если мыслить логически, для всего на свете найдется решение.

Когда Байрон наутро заглянул к матери, ее стакан, стоявший на столике у кровати, был пуст, а крышечка от бутылочки с пилюлями была открыта. Сама мать крепко спала. Она не пошевелилась, даже когда будильник прозвонил до конца и умолк. Вечером она явно забыла задернуть шторы, и комната была залита ярким утренним светом, за окном над пустошью легкой паутиной висел туман. Все вокруг казалось таким спокойным и мирным и пребывало в таком ладу с собой, что Байрону стало стыдно, что приходится все-таки будить мать.

Глава 2

Ангелы

Иногда, когда утихает ветер, с той стороны пустоши доносится музыка. А Джим стоит у дверей своего домика на колесах, слушает и ждет, глядя, как последний отблеск золотистого заката тает над вершинами западных холмов. Он не знает, что это за музыка и кто ее исполняет. Звуки печальные, слов песни разобрать невозможно. Просто кто-то там, вдали, громко включает музыку, чтобы скрасить свое одиночество, он и понятия не имеет, что здесь есть Джим, который слушает музыку с ним вместе. Мы не одиноки, думает он, но не успевает эта мысль прийти ему в голову, как он понимает, что этой мыслью ему не с кем поделиться. Он закрывает дверь кемпера, вытаскивает ключи и клейкую ленту. Затем тщательно совершает все необходимые ритуалы и ложится спать.

Он не знает, в чем тут дело – то ли это из-за полученной им травмы, то ли из-за постоянного напряжения, которое он испытывает на работе, – но после того несчастного случая уставать он стал гораздо сильнее и быстрее. И опять стал сильно заикаться, да и руки снова стали болеть. В кафе работы прибавилось. Менеджер по работе с персоналом, кабинет которого находится в главном офисе, решил, что в горячее время перед Рождеством общую атмосферу в магазине следует сделать более праздничной. Продажи в последнее время сильно упали и из-за плохой погоды, да и из-за кризиса, так что нужно непременно что-то сделать дополнительно, одной елки, вспыхивающей разными огоньками, явно недостаточно. Поэтому был приглашен молодежный ансамбль духовых инструментов, которому вменялось в обязанность исполнять рождественские гимны у входа в магазин. Затем директор магазина – особа, которой совершенно не свойственны ни душевная теплота, ни творческие находки, – вдруг разродилась новой идеей. Каждую неделю где-нибудь в магазине будут прятать мягкую игрушку-снеговика, и тот счастливчик из покупателей, которому удастся ее найти, получит в награду рождественскую корзину с лакомствами. Кроме того, весь персонал снабдили яркими бейджиками с надписью: «Привет! Меня зовут так-то. Поздравляю с Рождеством!» Пола выкрасила ногти ярким лаком красного и зеленого цвета, а сверху наклеила еще и сверкающие узоры. Ее подружка Мойра вставила в уши сережки в виде северных оленей. Свой яркий бейджик Мойра носит на левой груди с таким вызовом, что кажется, он во весь голос кричит, как ее зовут, а вот Джим свой носит, будто стесняясь, будто всем своим существом просит прощения за эту излишнюю информацию.

В супермаркете все уже, естественно, знают о случившемся с ним несчастье. Мистер Мид сразу предложил ему взять бюллетень, но Джим убедил его, что вполне может продолжать работать, и заявил, что ему даже костыли не нужны. («Можно тогда я попробую с ними походить?» – спросила Пола.) На ноге у Джима красуется нечто вроде специального носка из пластика, которым его снабдили в больнице и который призван предохранять гипсовую повязку. Если он будет двигаться неторопливо, если будет только столы вытирать, то никому никаких неудобств не причинит, обещает Джим мистеру Миду.

Больше всего Джима страшит перспектива днем и ночью сидеть в одиночестве у себя в кемпере. После больницы он понял: ему не выжить. И с отправлением ритуалов дела с каждым днем будут идти все хуже и хуже. Но он прекрасно понимает, что уж об этом-то он точно никому рассказать не может.

– В департаменте охраны труда нас за это по головке не погладят, – говорит мистер Мид. – Тамошним чиновникам не понравится, что ты работаешь в кафе со сломанной ногой.

– Но он же не виноват, – встревает в разговор Пола, – что эта придурочная, не посмотрев, ни с того ни сего дает задний ход, наезжает на человека и преспокойно линяет!

Джиму ужасно неприятно, что Поле стало известно, какую роль в том несчастном случае сыграла Айлин. Сам-то он никому рассказывать об этом не собирался, с него хватило и того, что теперь приходится ходить с гипсом на ноге. Но когда Даррен стал описывать наехавшую на Джима машину и припомнил ее номер, Пола сразу сказала, чья это машина, «потому что у нее фотографическая память». На самом деле она сказала, что память у нее «фотогеничная», но все поняли, что она имела в виду. С тех пор как они все вместе съездили в больницу, Пола постоянно ходит с настоящим «ожерельем» из синяков на шее – следами страстных поцелуев Даррена, – похожих на пурпурные и зеленые самоцветы. Джим часто видит, что Даррен поджидает Полу на парковке после работы. Если он замечает Джима, то всегда приветливо машет рукой.

Теперь истина выплыла на свет, и все пришли к заключению, что от такой особы, как Айлин, лучше держаться подальше. И все без конца вспоминают, как отвратительно она вела себя в тот день, когда, хлопнув дверью, ушла из кафе, вспоминают и ее постоянные опоздания, и ее невоздержанность на язык. За то недолгое время, что Айлин проработала здесь поваром, на нее было подано, по крайней мере, три жалобы. Пола, например, считает, что такие люди, как Джим, слишком добры. Но сам Джим прекрасно понимает: проблема вовсе не в этом. Проблема в том, что людям просто необходимы такие, как Айлин, – чтобы чувствовать себя не такими уж плохими по сравнению с теми, кто еще хуже.

– Ты должен сообщить в полицию о том, что она сделала, – каждый день уговаривает Пола. – Она же совершила наезд и скрылась с места преступления! Она же могла тебя убить!

А мистер Мид добавляет, что такие, как Айлин, представляют собой опасность для общества и им вообще не следует выдавать водительские права.

– Ты должен подать на нее в суд, – говорит Мойра, встряхивая сережками в виде оленей, которые все время путаются у нее в волосах, и Поле приходится их высвобождать. – Теперь там и защиту свидетелей обеспечивают, все такое. Тебя даже могут временно поместить в специальную квартиру, которая постоянно находится под охраной, и обеспечить документами на другое имя.

Нет, это уже слишком! Джим не выдерживает и снова начинает твердить, что это всего лишь несчастный случай. Он хлюпает носом, и девушки приносят ему рулон туалетной бумаги, чтобы он хорошенько высморкался.

Дело в том, что и само отношение к нему изменилось. Нет, девушки из кафе не стали его больше любить или считать менее странным, но то, что с ним случилось, словно лишний раз подчеркнуло хрупкость бытия. Раз такое могло случиться с Джимом, значит, может случиться и с каждым из них, решили сотрудники кафе, а поскольку Джим со всеми своими странностями – тоже часть их маленького сообщества, они должны его защищать, как самих себя. Мистер Мид, например, теперь часто подвозит Джима на работу, подхватывая его возле дорожного знака, приветствующего осторожных водителей, прибывающих в Кренхем-вилледж. И каждый раз заводит с ним разговор, навстречу какому ужасному миру встают каждое утро нынешние дети. Джим, естественно, тут же отворачивается и, прижавшись носом к стеклу, смотрит в окно на этот «ужасный мир». А иногда и вовсе притворяется спящим, но не потому, что ему надоели эти разговоры, просто он чувствует необходимость помолчать и успокоиться.

– Ты должен противостоять своим обидчикам, – внушает ему Пола, – иначе ты никогда не поправишься. Слышал, что сказала медсестра? Ты стал жертвой преступной жестокости. И если ты не будешь этой жестокости противостоять, если не будешь идти по жизни с высоко поднятой головой, тебе никогда с твоим недугом не справиться.

– Но моя с-с-ступня уже почти н-не болит. Я н-н-не хочу п-п-п…

– Господи, о чем я с тобой говорю? Я говорю о душевной травме! Я знала одного человека, который точно так же отказывался противодействовать своему обидчику. «Нет-нет, – говорил он, – я прекрасно себя чувствую, все это давно в прошлом». И догадайся, что с ним дальше случилось?

Джим признается, что понятия не имеет, хотя на самом деле он догадывается, что сейчас Пола станет рассказывать о том, что этому несчастному была нанесена поистине неисцелимая душевная рана.

– Все закончилось тем, что он сам пырнул человека ножом! Прямо в супермаркете. Просто потому, что тот влез без очереди, – говорит Пола.

– Кто п-пырнул? Обид?..

– Нет, жертва! В итоге он сам стал совершать необоснованные действия. – И Пола снова заговорила о душевной травме: – В результате душевной травмы он из жертвы сам превратился в обидчика. Такое порой случается.

– Не п-п-понимаю, – говорит Джим. – Ты знала…

– Н у, я не очень-то близко знала этого типа, – перебивает его Пола. – Но была хорошо знакома с человеком, который знал то ли его самого, то ли его приятеля. – Она нетерпеливо встряхивает головой, словно Джим нарочно делает вид, что он такой тупой. – Впрочем, это совершенно не важно. А важно то, что надо научиться оказывать сопротивление обидчикам. Если ты этому не научишься, тебе никогда твой недуг не преодолеть! Именно поэтому мы все и стремимся как-то тебе помочь.

* * *

Визит состоится в среду после работы. Пола уже обо всем договорилась, и теперь они с Дарреном просто должны проводить туда Джима. Они помогают ему сесть в автобус и выйти из него, и от этого он чувствует себя дряхлым стариком. В автобусе они сидят перед ним, тесно прижавшись друг к другу, и Джим видит, как Даррен, приподняв розовый локон Полы, что-то шепчет ей на ушко. В результате у Джима возникает такое чувство, словно о нем совсем позабыли и бросили его.

Но на заключительном отрезке пути Пола и Даррен идут с ним рядом – она по одну сторону, он по другую. Звезд на небе нет, оно закрыто плотными облаками, имеющими какой-то неприятный, сернисто-оранжевый оттенок. Они выходят на пешеходную Хай-стрит, минуют магазин «Фунт», парк развлечений, лавку электротоваров, которая уже закрыта, кафе «Американский цыпленок» и кафе «Макс». Витрины ярко освещены, а некоторые еще и украшены разноцветными лампочками и посыпаны белыми хлопьями искусственного снега. Молодая женщина по случаю Рождества собирает деньги на лечение больных раком и трясет своей коробкой-копилкой перед каждым прохожим. Но когда она видит Джима, что-то в его облике, видимо, вызывает в ней беспокойство, она перестает греметь своей копилкой и отворачивается к витрине, делая вид, что с интересом ее рассматривает, хотя это довольно плохо у нее получается, потому что как раз эта витрина пуста, в ней выставлено объявление «Сдается в аренду», и на подоконнике виднеется лишь несколько дохлых мух и какие-то случайные, кем-то забытые мелочи.

– У моей матери был рак молочной железы, – говорит Пола. – Мне только восемнадцать исполнилось, когда она умерла. – Услышав это, Даррен на мгновение останавливается и накидывает ей на плечи свою куртку.

В самом конце Хай-стрит они сворачивают на какую-то длинную улицу, сплошь застроенную непрерывными рядами небольших стандартных домов. Даррен говорит, что они почти пришли. На обочине такими же длинными рядами выстроились автомобили и кемперы. В некоторых домах надстроены мезонины или сделаны крытые веранды на крыше, у многих застеклены крылечки, но стекла в них матовые, будто покрытые морозными узорами. На всех домах торчат телевизионные антенны, а на многих даже спутниковые «тарелки». Джим на ходу заглядывает в окна, считает рождественские елки и очень хочет непременно насчитать двадцать одну.

– Тебе нужно будет просто поговорить с этой женщиной, – доносится до него голос Полы. – Рассказать, как ты себя чувствуешь. Не бойся, она тебя не укусит.

И Джим понимает, что сбился со счета, теперь ему больше всего хочется вернуться назад и снова пересчитать елки. Если бы он все-таки смог насчитать двадцать одну, сразу почувствовал бы себя гораздо бодрее, уверенней и куда более защищенным. Он поворачивает назад, но Пола тут же его останавливает:

– Ты куда это собрался?

– Мне н-не нужен н-никакой д-д-доктор…

– Она не доктор, а человек, который способен тебе помочь. Она очень хорошо умеет помогать людям.

Даррен вытаскивает из кармана бумажку с адресом и говорит: это здесь. Он открывает калитку, ведущую в сад, и, чуть отступив, пропускает вперед Джима и Полу.

Ветер со скрипом качает нижние черные ветви трех или четырех слишком близко посаженных друг к другу яблонь. Даррен идет впереди, а Пола и Джим гуськом следуют за ним по темной тропинке. Возле двери Даррен останавливается и говорит:

– Похоже, это частный дом, а я-то думал, что она – профессиональный психиатр.

– Она и есть профессиональный психиатр, – кивает Пола. – Просто она – приятельница одной моей приятельницы, потому и согласилась на первый раз проконсультировать Джима бесплатно. На самом деле она просто потрясающая! И занимается самыми разными вещами, включая исцеление от всяких фобий. Между прочим, она даже вечеринки устраивает. Подготовка у нее всесторонняя.

Женщина-психиатр, согласившаяся проконсультировать Джима, оказывается дамой весьма плотного сложения с густыми седыми волосами и стрижкой «каре», волосы со лба она убирает «лентой Алисы»[37]. На ней удобные изящные туфли, узкие эластичные брюки, свободная блуза и пестрый шарф оптимистичных тонов. В ее присутствии Пола и Даррен начинают вести себя, как дети в присутствии строгого учителя: Пола смущенно накручивает на палец розовый локон, а Даррен что-то бормочет, не поднимая глаз.

– Кто из вас ко мне? – строго спрашивает седая дама, обводя глазами всех троих.

Пола и Даррен тут же указывают на Джима, и он тоже опускает голову.

Дама предлагает Поле и Даррену пока посидеть на кухне, но Даррен говорит, что лучше они на улице подождут.

В доме пахнет чистотой и чем-то стерильным, вроде лимонного дезинфектанта, в узкой прихожей так темно, что Джим практически на ощупь пробирается следом за хозяйкой. Она указывает ему на открытую дверь слева и просит войти первым. Он оказывается в маленькой комнате, аккуратно прибранной и ярко освещенной, там нет ни стульев, ни картин на стенах, а только огромный книжный шкаф, на верху которого сидит гипсовый Будда.

– Садитесь, пожалуйста, – говорит Джиму психиатр и, слегка отставив одну ногу, мгновенно плюхается задом на пол – звук такой, словно кабина лифта рухнула вниз. Оказывается, шлепнулась она не на пол, а на подушку с фасолью и затычкой из полистерена.

– Вам помочь? – спрашивает она, поднимая на него глаза.

Джим тоже пытается осторожно сесть на такую же подушку, лежащую напротив седой дамы, но у него возникают сложности с ногами. Если он попробует скрестить ноги, как это сделала она, то, скорее всего, никогда больше не сможет ходить. Вытянув перед собой загипсованную ногу, он сгибает здоровую ногу в колене и пробует присесть на ней, но это ему не удается: нога подгибается, и он тоже с грохотом плюхается на пол, угодив, к счастью, прямо на подушку с фасолью. Теперь руки и ноги у него нелепо торчат в разные стороны, и он совсем не уверен, что впоследствии ему удастся снова подняться.

– Чем я могу помочь вам, Джим? – спрашивает психиатр.

Поскольку стул ему найти так и не удалось, он просто не знает, что на этот вопрос ответить. Он замечает, что на женщине зеленые носки. Но не ярко-зеленые, какие надела бы Айлин, а вполне приличные, приглушенных тонов.

– Ваши коллеги говорят, что вы стали жертвой жестокого преступления и, насколько я поняла, не хотите выдвигать против вашего обидчика никаких обвинений. Вот об этом, по-моему, и стоит поговорить.

– Это была п-п-просто с-с-с…

– Случайностей не бывает. Все случается по некой причине, и причина эта глубоко внутри нас. И нам с вами, Джим, сегодня нужно вытащить эту причину наружу. Я понимаю, вас это немного пугает, но я здесь именно для того, чтобы вам помочь. Я хочу, чтобы вы поняли: вы не одиноки. И эту трудную задачу мы с вами будем решать вместе. – Она слегка улыбается и, прищурившись, сообщает: – А у вас хорошая аура. Вы это знаете?

Джим признается, что про свою ауру ничего не знает. Но в данный момент его куда больше беспокоит здоровая нога – она совершенно затекла, и теперь ее колет, точно иголками.

– Почему вы заикаетесь?

Джим мгновенно краснеет, чувствуя, что жар заливает ему не только лицо, но и спину, плечи, руки. Женщина-психиатр терпеливо ждет ответа, но он не может ответить, в тишине слышится лишь ее слегка затрудненное дыхание.

– Насколько мне подсказывает опыт, – говорит она, – люди всегда начинают заикаться по какой-то причине. Какие чувства мешают вам говорить об этом? О чем вы не можете заставить себя рассказать?

Есть множество вещей, о которых Джим ни с кем говорить не может. Несмотря на то что в «Бесли Хилл» ему всячески старались помочь. Предлагали различные упражнения, помогающие сосредоточиться и пробудить мыслительную активность, давали всевозможные подсказки, помогавшие выговаривать разные слова. Он много раз пытался разговаривать перед зеркалом с собственным отражением. И старался воспринимать каждую фразу зрительно. И откашливаться пытался, чувствуя, что застрял на каком-то слове. Но ничего не помогало. Лечение электрошоком вряд ли могло вызвать подобные последствия – на этом сошлись все врачи. И Джим понимал, что они, должно быть, правы, они ведь профессионалы. Однако через какое-то время после последней «процедуры» его рот словно забыл, как артикулировать слова.

Впрочем, сейчас не время для воспоминаний. До него снова доносится голос женщины-психиатра. Она указывает на себя, сжимает кулаки и делает вид, что собирается его избить. Правда, получается у нее плоховато.

– Представьте себе, – говорит она, – что я и есть ваш обидчик. Что бы вы хотели мне сказать? Не бойтесь, говорите. Стыдиться тут нечего. Я спокойно выслушаю все, что угодно.

Но больше всего Джиму хочется сказать, что это был просто несчастный случай. А еще ему бы хотелось сказать: «Послушай меня, Айлин…»

– Джим, я женщина. И в своей работе опираюсь прежде всего на собственную интуицию. Вот я смотрю на вас и понимаю: это ведь был не просто несчастный случай, тут все гораздо сложнее.

Он медленно кивает. Лгать он не в состоянии.

– А почему вам так кажется? Почему вы считаете, что это слишком сложный вопрос?

Джим пытается сказать, что и сам толком этого не понимает.

И женщина-психиатр объявляет, что случай действительно сложный, ей трудно разобраться, и Джим должен ей помочь.

– Ваша обидчица наехала вам на ногу. Но задерживаться не стала. Мало того, насколько я знаю, вы даже крикнули ей, чтобы она поскорей уезжала. Вы не хотели, чтобы она вам помогла? Я права?

Джим пытается сказать «да», но даже это слово никак не выговаривается.

– Итак, почему же вы хотели, чтобы она поскорей уехала? Почему выбрали роль жертвы? Вы могли бы, например, накричать на нее, заставить ее понять, что она причинила вам сильную боль. Что случилось, Джим? Почему вы не сумели ей этого сказать?

Тишина звенит, как стекло. Мысли Джима улетают в далекое прошлое, и это все равно что рывком отворить двери и увидеть то, что давным-давно благополучно хранилось под семью замками. У него перехватывает горло. Сердце бешено колотится. Он старается ни о чем не думать и тщетно пытается прогнать воспоминания, чтобы голова стала совершенно пустой. Он слышит, как за окном смеются Пола и Даррен. Слышит негромкий свист ветра. И украдкой сжимает в кармане заветный брелок для ключей, надеясь, что тот ему поможет.

Психиатр ласково ему улыбается и говорит:

– Извините. Пожалуй, мы слишком поторопились.

Она перестает задавать Джиму вопросы и просит его вообразить, что он – письмо. Что он хотел сказать своим содержанием? Потом она просит его представить себе, что он – стрела. В какую цель он хотел бы попасть? Затем он должен вообразить себя каким-нибудь сосудом, деревом с корнями, резиновым мячиком. Она предлагает Джиму такое множество версий собственного превращения, что все эти предметы начинают в итоге скакать и прыгать у него перед глазами, и он чувствует, что невероятно устал. Зато эта женщина, похоже, страшно довольна и с энтузиазмом говорит:

– Все это необходимо вытащить наружу! Сейчас не стоит чего бы то ни было бояться.

– Привет, книжный шкаф! – шепчет Джим. – Будда, привет!

– Подумайте обо всем, что вы так долго таили в себе, Джим. Пора все это выпустить на свободу. – Она делает какой-то странный судорожный вдох, словно ее укололи, и быстро выдыхает. – Вы должны стать хозяином собственного прошлого и отпустить его.

Такое ощущение, будто тебе вцепились в губы, в уши, в глаза и тянут в разные стороны, стремясь вывернуть наружу твое нутро, думает Джим. Тот несчастный случай и посещение больницы – сущая ерунда в сравнении с этим. Он просто представить себе не может, как ему удастся снова собрать себя воедино, снова стать целым.

– Вы не должны постоянно чувствовать себя жертвой, Джим, – говорит ему женщина-консультант. – Вы вполне можете быть игроком. – Она встряхивается и потягивается, словно только что проснулась. И улыбается ему. – Ну что ж, пора заканчивать. Первое знакомство прошло удачно.

Она рывком отрывается от своей подушки, встает и, прищурившись, смотрит на него сверху вниз. Он опускает лицо, чтобы она не увидела, в каком он состоянии.

– Вам следует прийти для занятий поддерживающим чтением, – говорит она. – Знаете ли вы, что ангелов можно просить обо всем, даже о самых простых вещах? Например, чтобы они помогли вам найти место для парковки? Они ни одну просьбу не считают незначительной.

Джим пытается объяснить, что со стороны ангелов это, конечно, очень мило, но место для парковки у него уже есть. Кроме того, говорит он, у него проблемы с коробкой передач, да и сам по себе его домик на колесах никуда не поедет. Ему его подарили, продолжает он свой рассказ, несколько лет назад, подарила одна женщина, у которой он работал и которой этот кемпер был ни к чему. А работа его состояла в том, что он колол дрова и складывал их в поленницу, а также освобождал ее дом от скопившихся там пустых бутылок из-под шерри. Словам горячо у Джима в груди, они прямо-таки кипят и выскакивают у него изо рта еще совсем горячими, а потому, возможно, в некоторых предложениях отсутствуют глаголы. Самое трудное – это описывать словами то, что возникает в данный момент перед его мысленным взором. Особенно картины, связанные с его прошлым. С тем самым прошлым, которое он, по словам этой женщины, должен отпустить.

Она довольно кивает и говорит, что ничего особенного в виду не имела и парковку упомянула просто для примера.

Затем спрашивает, доволен ли Джим тем, как прошло занятие, и он клятвенно заверяет ее, что страшно доволен. Если ему кажется, что она делает не то, что ему нужно, говорит она, он имеет полное право высказать любые претензии. Джим спешит заверить, что нет ни малейших претензий. В таком случае, говорит она, ему, может быть, хочется отослать свой отзыв на ее страничку в Интернете? Джим объясняет, что компьютера у него нет. Психиатр роется в записной книжке, выуживает оттуда какой-то формуляр и просит оказать ей любезность: оценить ее услуги определенным количеством очков из десяти возможных, а затем отослать ей формуляр в конверте с обратным адресом.

– А теперь вам пора домой, – говорит она.

И тут Джим признается, что никак не может этого сделать.

Она понимающе улыбается и пытается его успокоить:

– Все ясно. Вам кажется, будто вы не способны наладить контакт с другими людьми. Вам кажется, что без меня это невозможно. Но у вас все будет хорошо, Джим. Я даю вам разрешение на это.

Джим объясняет, что на самом деле он просто не может встать. Он утратил чувствительность в обеих ногах. Приходится звать Полу и Дарена. Они с огромным трудом поднимают его с пола за обе руки и ставят на ноги. Наконец-то выпрямившись во весь рост, он сверху вниз смотрит на Полу, на Даррена, на женщину-психиатра, но несмотря на то, что он на несколько дюймов выше любого из них, он чувствует себя каким-то маленьким и болезненно жалким.

– Да, мы с Джимом отлично поработали, – говорит им на прощание дама-консультант. – И, по-моему, он уже готов отпустить свое прошлое. И теперь сможет начать свою жизнь с чистого листа.

* * *

Стая чаек то взмывает, то резко устремляется вниз, проносясь над черным профилем пустоши. Эти птицы выглядят такими сверкающими и хрупкими, что их можно принять за клочки белой бумаги. Джим не рассказывает Поле и Даррену о разговоре про ангелов-наставников и местах для парковки. И ничего не говорит о том, какие вопросы задавала ему психиатр. Он настолько потрясен, что с трудом может вспомнить, как переставлять ноги при ходьбе. Несколько раз он спотыкается и чуть не падает, так что Даррену приходится его подхватывать.

– Ну-ну, Джимбо, держись, – говорит Пола. – Это был великий день, но уж больно долгий.

Они бредут пешком до Хай-стрит мимо темных домов с застекленными крылечками и переделанными под мансарды чердаками.

– А раньше здесь была настоящая свалка, – говорит Пола. – Во всяком случае, людям здесь жить было совершенно невозможно, особенно в некоторых местах.

И Джим вдруг понимает, что они находятся в микрорайоне Дигби-роуд.

Глава 3

Два шва

– Дело не в том, что я обижен, Байрон, – говорил Джеймс каким-то тонким, совсем детским голоском. – Я просто удивлен вашей неожиданной поездкой туда. По-моему, мы планировали, что я тоже с вами поеду.

– Да, но события стали развиваться гораздо быстрее, чем ты предполагал.

Джеймс на слова Байрона никак не отреагировал. Спокойно допил молоко, досуха вытер горлышко бутылки и признался:

– А знаешь, я ведь там уже бывал.

– Ты? На Дигби-роуд?

– Да. Там есть один врач, меня к нему мать возила, когда у меня завелись вши. Это частный врач. Мама не хотела, чтобы все знали.

И Байрон подумал, что в жизни Джеймса Лоу еще остались, оказывается, такие вещи, которые способны вызвать его, Байрона, удивление.

– Мне будет трудно помочь тебе спасти Дайану, – снова заговорил Джеймс, – если я не смогу полностью ориентироваться в сложившейся ситуации. Я бы, например, предпочел сам услышать весь разговор на Дигби-роуд и занести в свой блокнот наблюдения, которые касаются операции «Перфект».

– Я и не знал, что у тебя есть какой-то особый блокнот.

– Есть. А также множество составленных мною схем. И в ресторан я бы с вами тоже не отказался пойти. Коктейль из креветок – мое любимое блюдо. А что, Дайана правда разрешила тебе съесть томатный суп перед самым ланчем? И правда купила для той девчонки красный «Чоппер»[38]?

– Да, – подтвердил Байрон, и глаза Джеймса от восхищения округлились и стали похожи на две блестящие голубые пуговицы.

– Другой такой, как она, просто нет! – сказал он. – Tout va bien[39].

И это действительно было так. Поездка на Дигби-роуд, а также второй визит туда с вручением столь щедрых подарков заставили их жизнь войти в прежнее русло. Мать Байрона вновь стала такой, как прежде, и вернулась ко всем своим прежним обязанностям, с которыми всегда так хорошо справлялась. И ей опять стали свойственны все те крошечные отличия, которые так выделяли ее среди прочих матерей, как бы поднимая на некий пьедестал. Она вновь наполнила вазы срезанными цветами, выполола траву между плитами на дорожках, пришила все оторванные и болтающиеся пуговицы и заштопала все дырки на детской одежде. А когда на выходные приехал отец, она больше не кашляла за столом и не комкала нервно салфетку, а когда он спросил, как ведет себя «Ягуар», ответила:

– Прекрасно! Она просто замечательная, эта машина! – И улыбнулась своей безупречной улыбкой.

* * *

В начале второй недели июля матери учеников того класса, где учился Байрон, решили в последний раз перед долгими летними каникулами устроить «кофейный утренник», и Байрону пришлось тоже присутствовать на этой встрече, потому что потом им матерью предстоял визит к стоматологу. «Нам никак нельзя опоздать, – объяснила Дайана, – так что мы тут с краешку примостимся». Мать нового ученика тут же спросила, неужели ее не тревожит экзамен на стипендию, ведь Байрон так часто пропускает уроки. («Да как же ее все-таки зовут, эту женщину?» – услышал Байрон тихий, но раздраженный голос Андреа.) Остальные мирно беседовали, делясь своими планами на каникулы. Диэдри зарезервировала двухнедельную поездку за границу. Мать нового ученика собиралась поехать к своей невестке в Танбридж Уэллс[40]. Когда дамы стали расспрашивать Дайану, та сказала, что никаких особых планов у нее нет, муж собирается провести очередной отпуск с коллегами в Шотландии, а она, скорее всего, все лето пробудет дома с детьми. И правда, дома гораздо лучше, чем в каких-то поездках, поддержала ее Андреа Лоу. Не нужно беспокоиться о таких неприятных мелочах, как обеззараживающие таблетки для воды и укусы неведомых насекомых. Потом кто-то заговорил о возможности сэкономить, и Андреа, как бы между прочим, сообщила, что ей страшно повезло: она сумела дешево купить потрясающий новый кожаный диван, шоколадно-коричневый, оттенка «ниггер».

Дайана вдруг потянулась за своей сумочкой и встала, слегка оттолкнув стул. Байрон уже решил, что они сейчас уйдут, хоть и не понял, почему именно сейчас, ведь до встречи с дантистом было еще добрых полчаса. Но тут его мать приметила кого-то в дальнем конце чайной комнаты и помахала рукой в знак приветствия. Байрон ломал голову, пытаясь угадать, кто бы это мог быть, и лишь когда эта женщина бросилась к ним со всех ног, ловко огибая столы и стулья, до него дошло, что это Беверли.

На ней были широкие черные брюки, блузка-марлевка и пурпурная шляпа с широкими полями.

– Ох, простите, я, кажется, вам помешала! – воскликнула Беверли, по очереди оглядывая собравшихся. Шляпу свою она сняла и теперь вертела ее в руках, точно руль от машины, не зная, куда ее деть. – Видите ли, я ищу отдел мягких игрушек, но все время попадаю куда-то не туда. Я здесь целый век не была. – Глаза Беверли так и бегали по лицам женщин, от волнения она торопилась, то и дело запиналась и пропускала слова.

Дайана улыбнулась и громко сказала:

– Прошу вас, познакомьтесь: это Беверли.

– Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, – затрещала Беверли, так энергично махая рукой, словно протирала невидимое окно. Дамы в ответ натянуто улыбались, казалось, улыбки застревают у них между зубами, причиняя нестерпимую боль.

– Но я действительно вам не помешала? – спросила Беверли, обращаясь к Дайане.

– Нет-нет, что вы, – ответила Андреа таким тоном, в котором явственно читалось «Да-да, конечно же, ты нам помешала!».

– Байрон, предложи Беверли свой стул, – сказала Дайана.

– Ох нет, прошу вас, не надо, я сейчас ухожу.

Но Дайана продолжала настаивать, и Байрон подтащил тяжелый позолоченный стул поближе к матери. Андреа, освобождая место, немного подвинула свой, а Байрон встал за материной спиной и прислонился к ее плечу. Он чувствовал, что со стороны Дайаны это большая ошибка – предложить Беверли посидеть с ними. И еще одна большая ошибка – намерение представить эту особу матерям учеников «Уинстон Хаус». Байрон не сомневался, что Джеймс полностью разделил бы его мнение.

Тем не менее Беверли все-таки уселась на его стул и сидела, напряженно выпрямившись и не касаясь позвоночником спинки, и по-прежнему не знала, куда деть свою дурацкую шляпу. Сперва она пристроила ее на колени, потом повесила на спинку стула, но шляпа тут же соскользнула на пол, и Беверли решила там ее и оставить.

– Да, кстати, – сказала она, словно отвечая на чей-то вопрос, хотя никто никаких вопросов ей не задавал и не проявлял ни малейших намерений это сделать, – Джини просто в восторге от того барашка, которого вы ей подарили. – Она по-прежнему обращалась только к Дайане. – Она все время с ним играет. Но знаете что?

Дайана чуть качнула головой:

– Нет, Беверли, не знаю.

– У него гитара сломалась! Я говорила ей, чтоб была осторожней. Это же коллекционная вещь, говорила я. И она так расстроилась! Гитара сломалась буквально у нее в руках. Вот так – хлоп, и все. – И, схватив пластмассовую ложечку Андреа, Беверли одним движением сломала ее пополам.

Байрон остолбенел. Он боялся, что если шевельнет хоть одним мускулом, то уже не удержится и попросту вытолкает эту Беверли вон. Ему хотелось прикрикнуть на нее, чтобы она хоть про подаренный велосипед не упоминала. Ему хотелось и на всех этих матерей прикрикнуть – пусть бы себе продолжали пить свой кофе. Но они продолжали смотреть на Беверли с каменными, до отвращения любезными улыбками.

– Я по пакету догадалась, что вы его здесь купили, вот и пообещала ей: «Если ты будешь хорошей девочкой, Джини, и перестанешь ныть, мама купит тебе другого такого барашка». Ах, как приятно, что я здесь на вас наткнулась! – Беверли окинула цепким взглядом остальных матерей и спросила: – А вы здесь часто бываете?

Женщины закивали: да, часто. – Постоянно, – сказала Андреа Лоу. Беверли кивнула.

– Не хотите ли выпить чаю или кофе? – спросила Дайана, протягивая Беверли меню в кожаной обложке.

– А чего-нибудь покрепче здесь не подают? – Беверли явно хотела пошутить, но никто не засмеялся, даже не улыбнулся, никто не сказал: «Нет, не подают, как насчет кофе?», и Беверли так жутко покраснела, что ее лицо стало почти багровым.

– Нет-нет, спасибо, я уже ухожу, – сказала она, но почему-то не встала и не ушла, а вдруг спросила: – Полагаю, у всех вас тоже есть дети, как и у Дайаны?

Матери дружно потянулись к своим чашкам и негромко прожурчали в ответ что-то вроде «да, есть» и «один» или «двое».

– И я полагаю, все они учатся в школе «Уинстон Хаус»? – Она явно старалась быть дружелюбной.

Да, разумеется, сказали матери, словно больше и учиться-то было негде.

– Это очень хорошая школа, – продолжала Беверли, – если, конечно, можешь себе ее позволить. Прямо-таки расчудесная школа. – И она снова огляделась, словно вбирая в себя глазами тонкие хрустальные бокалы, официанток в аккуратной черно-белой форме, крахмальные скатерти. – Жаль, правда, что в этом магазине не выдают марки «Грин Шилд»[41], – сказала она. – Если б выдавали, я бы только сюда и ходила.

Она засмеялась, но каким-то неприятным, дерзким смехом, по которому можно было догадаться, что она отнюдь не считает смешным ни себя, ни то положение, в котором оказалась. Дайана тоже рассмеялась, но у нее смех был искренним, обращенным к остальным и как бы говорившим: «Ну разве она не прелесть?»

– Но не всегда можно получить то, чего хочется, – прибавила Беверли.

Андреа наклонилась к Диэдри и, прикрывая рот ладошкой, спросила тихонько (хотя Байрон все равно отлично ее слышал, а значит, наверняка слышала и Беверли):

– Она что, из «Хауса»? Наверное, из обслуги?

Повисла неловкая пауза. Беверли так прикусила нижнюю губу, что та побелела, но глаза ее пылали огнем.

– Беверли – мой друг, – нарушила тишину мать Байрона.

Ее слова словно вдохнули в Беверли жизнь. К великому облегчению Байрона, она вспорхнула со стула, но, похоже, совершенно забыла о своей шляпе и тут же на нее наступила. Мать нового ученика хмыкнула, подавляя смешок, но Беверли ничуть не смутилась. Она как ни в чем не бывало подняла шляпу, напялила ее на голову и даже прихлопнула для надежности. Увы, шляпа совершенно лишилась прежней изящной небрежности, широкие поля безнадежно обвисли. Андреа, переглянувшись с матерью нового ученика, усмехнулась, а следом за ней ехидно заулыбалась и Диэдри.

– Ну, всем до свидания, – пропела Беверли. – Очень приятно было познакомиться.

Ответили ей лишь некоторые.

– До свидания, рада была снова вас повидать, – сказала Дайана, пожимая Беверли руку.

Беверли уже собиралась повернуться и уйти, но тут, словно что-то вдруг вспомнив, сказала:

– Между прочим, у нас хорошие новости: Джини идет на поправку.

Женщины сразу встрепенулись и снова уставились на нее – так они могли бы смотреть на прохудившуюся водопроводную трубу, понимая, что с ней явно нужно что-то сделать, но только с помощью платного работника, а не своими руками.

– Да! Джини – это моя дочка. Она первый год в школе. Не в «Уинстон Хаус», конечно, а в нашей, местной. Она немного пострадала в результате одного несчастного случая. Ее машина сбила. А водитель даже не подумал остановиться. Но я ничего против этих людей не имею – они ведь все-таки потом к нам приехали. Да и у Джини ничего сломано не было. А это самое главное. С ней, в общем, ничего страшного не случилось, только кожа была сильно рассечена, так что пришлось даже накладывать швы. Правда, всего два. Да, два. Только и всего.

Байрон почти физически ощущал, какую неловкость теперь испытывают сидевшие за столом женщины. Они ерзали на стульях, украдкой переглядывались, то и дело посматривали на часы. Сам же Байрон просто ушам не верил. Он даже решил, что, наверное, заболел, а значит, все это ему просто послышалось. Он украдкой глянул на Дайану и был вынужден тут же отвести взгляд – лицо матери в эту минуту было настолько опустошенным, словно и внутри у нее ничего не осталось. Господи, подумал Байрон, когда же эта Беверли, наконец, заткнется? Но слова так сыпались у нее изо рта:

– Она еще немного прихрамывает, но дело уже идет на поправку. И с каждым днем ей становится все лучше и лучше. Я ей все время твержу: «Будь осторожна!» Только она не слушается. В пять лет все, конечно, по-другому воспринимается. Если бы со мной такое случилось, я бы точно лежала пластом, а может, и в инвалидном кресле каталась. Но вы же знаете, что такое малыши, их же не остановишь! – Беверли быстро посмотрела на часы и удивилась: – Ой, времени-то сколько? – На запястье у нее болтались дешевые часики «Таймекс» на потертом матерчатом ремешке. – Мне давно пора. Надеюсь, Дайана, мы скоро увидимся, правда? – И она с таким вызовом прошествовала через весь ресторан, что чуть не столкнулась с официанткой, вынырнувшей ей навстречу с полным подносом.

– Вот это персонаж! – вырвалось у Андреа. – И где вы только ухитрились с ней познакомиться, Дайана?

Впервые за это время Байрон повернулся к матери лицом. Она сидела, так напряженно выпрямившись, словно испытывала некую сильнейшую внутреннюю боль и боялась хотя бы слегка пошевелиться.

– На Дигби-роуд, – тихо ответила она.

Байрон никак не ожидал, что она вот так, запросто, это выдаст. Вид у нее был такой, словно она вот-вот все расскажет и во всем признается. За столом вновь воцарилось молчание, и Байрон понимал, что все это необходимо немедленно прекратить, а потому принялся жалобно ныть, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой:

– Зуб, мама! Ужасно болит! Просто сил нет терпеть!

Дайана поспешно схватила сумочку, встала и решительно сказала:

– Идем, Байрон. Расплатимся у выхода. И, между прочим, Андреа, – казалось, она вновь сошла с той тропы, на которой ей следовало находиться, и решила идти своим путем, – не стоит говорить, что у вас диван цвета «ниггер».

– Но, дорогая, это же просто выражение такое. Я никого не хотела обидеть.

– И тем не менее обидели. Это звучит весьма оскорбительно. Следует осторожнее выбирать выражения.

И, крепко сжав руку Байрона, Дайана буквально поволокла его прочь, оглушительно цокая каблучками по мраморному полу. Оглянувшись, Байрон успел заметить на лице Андреа отчетливую тень угрозы, остальные просто сидели, разинув рты, и были явно шокированы случившимся. «Зря я отдал этой Беверли свой стул, – думал Байрон. – Зря Дайана не смолчала насчет слова «ниггер». Если уж ей хотелось разозлить кого-то из матерей, то в лице Андреа она, похоже, выбрала наихудшего, самого опасного врага».

* * *

Они обыскали весь отдел подарков, но Беверли нигде не было.

– Может, она сразу домой поехала? – предположил Байрон, но мать упорно продолжала поиски. Она поднялась в отдел игрушек, заглянула в дамский туалет и остановилась лишь тогда, когда и ей стало ясно, что Беверли уехала. С тяжким вздохом она проговорила:

– Два шва! Два шва, Байрон! – и показала ему два пальца, словно забыв, что он давно умеет считать. – Целых два! Нам нужно туда вернуться.

– В чайную комнату? – переспросил он, думая, что это далеко не самая лучшая идея.

– На Дигби-роуд. – Господи, это было куда хуже!

– Но зачем?

– Нужно проверить, все ли в порядке у этой бедной малышки. И сделать это следует немедленно.

Байрон попытался отвлечь мать: сперва он сказал, что ему нужно в уборную, потом стал вытряхивать камешек, якобы попавший ему в туфлю, затем сказал, что они уже опаздывают к стоматологу, – все без толку. О назначенном визите к стоматологу Дайана, казалось, напрочь забыла. На Дигби-роуд они, естественно, прибыли с подарками: коробка с «пазлом» для Джини, бутылка дорогого шотландского виски «Беллз» для Уолта и два новых барашка в голубых костюмчиках для Беверли, у одного был какой-то деревянный духовой инструмент, у другого – струнный. На этот раз Дайана поставила «Ягуар» прямо перед домом, и проходивший мимо молодой человек тут же предложил его помыть, хотя ни ведра, ни тряпки при нем не было.

Но мать Байрона лишь нервно крикнула в ответ: «Нет-нет, спасибо!» – и полетела дальше, словно не касаясь земли. Дробно стуча каблучками, она пробежала по садовой дорожке и забарабанила в дверь, забыв даже надеть перчатки.

Когда на пороге появилась Беверли, Байрон был просто потрясен ее видом. Лицо у нее было красное, отекшее, а глаза казались совсем маленькими из-за опухших век. Она то и дело сморкалась, сжимая в руке носовой платок, и извинялась за свое состояние. Она объяснила, что это просто сенная лихорадка, обычное дело летом, но черные потеки под глазами, которые она явно терла, и покрасневший нос явно свидетельствовали о том, что она плакала.

– Мне вообще не следовало к вам подходить, – сказала она. – Мне даже здороваться с вами не следовало. Вы, должно быть, меня полной идиоткой считаете.

Мать Байрона протянула ей очередной пакет с подарками и спросила, дома ли Джини. Сказала, что хотела бы с ней поздороваться. Ей так жаль, что девочке пришлось накладывать швы. Если бы она только знала…

Беверли прервала ее, взявшись за обе ручки пакета, она раздвинула их, заглянула внутрь, и глаза ее расширились от изумления.

– Вы слишком щедры! Совершенно ни к чему покупать такие дорогие вещи!

А когда Дайана прибавила, что вложила в пакет еще и записку с номером своего телефона, Байрон удивился не меньше чем Беверли. Он и не знал, что она это сделала. Это решение она приняла, не сказав ему ни слова, и теперь он пытался понять, когда и как она успела написать и сунуть в пакет записку.

– Но почему вы мне сразу об этом не сказали? – говорила между тем Дайана. – Когда я в прошлый раз приезжала? Почему не сказали, что девочке наложили два шва?

– Просто не хотела вас расстраивать. Вы показались мне такой милой. Вы совсем не такая, как те, другие женщины.

– Но я чувствую себя страшно виноватой, – сказала Дайана.

– Нога у Джини разболелась уже после того, как вы от нас уехали. Вот я и повела ее к врачу, а он наложил швы. Он очень хорошо с ней обращался. Она даже не плакала, когда ей ногу зашивали.

– Это прекрасно. Я рада, что все обошлось. – Байрон видел, что мать совершенно измучена и мечтает об одном: поскорее отсюда уйти.

– Зато…

– Что?

– Зато вы снова к нам приехали.

– Да, это верно, – прошептала Дайана.

– Но это не потому, что я так ужасно себя вела? – торопливо спросила Беверли.

– Нет-нет, конечно же, нет, – столь же торопливо откликнулась Дайана.

Беверли улыбнулась, и Дайана снова принялась извиняться и говорить, что, если она может сделать что-то еще, пусть Беверли просто позвонит.

– У вас теперь есть мой номер телефона, так что непременно звоните. В любое время.

Удивительно, но ответ Беверли прозвучал как-то странно – она то ли засмеялась, то ли вскрикнула, и Байрон не сразу понял, что означает сей возглас, пока не проследил за ней взглядом: от острых глаз Беверли не укрылось то, что происходило на обочине дороги, где стоял их «Ягуар».

– Вам бы лучше поспешить, – усмехнулась она, – пока этот сорванец к вам в машину не забрался.

Дайана с Байроном вышли из дома, сели в автомобиль и поехали прочь. И за всю дорогу не сказали друг другу ни единого слова.

Глава 4

Дед Мороз

Идея с костюмом принадлежит мистеру Миду. Он заказал его по Интернету. Джим осторожно извлекает бархатный костюм из пластикового пакета. К костюму прилагаются белая борода, пластиковый ремень и мешок.

– Неужели вы это серьезно? – удивляется Пола.

Но мистер Мид говорит: да, совершенно серьезно. В департаменте здравоохранения уже заинтересовались тем, что случилось с Джимом, и, если он хочет сохранить за собой прежнее место, ему все придется делать сидя.

– Так почему бы им не выдать Джиму инвалидное кресло? – спрашивает Пола.

Мистер Мид говорит, что в департаменте не допустят, чтобы уборщик передвигался в инвалидном кресле: во-первых, им это всю отчетность испортит, а во-вторых, что будет, если Джим случайно наедет на покупателя?

– Это же кафе, – говорит Пола. – Здесь гонок не устраивают.

Мистер Мид откашливается. Щеки у него уже цвета подогретого вина.

– Короче, если Джим хочет остаться, ему придется надеть этот костюм и сидеть спокойно. И чтобы я больше никаких разговоров на эту тему не слышал.

Но с костюмом возникают некоторые осложнения. Несмотря на то что миссис Мид заказала роскошный костюм размера X–L, брюки Джиму даже до лодыжек не достают, а отделанные искусственным мехом рукава заканчиваются где-то чуть ниже локтя. Кроме того, непонятно, куда деть голубую гипсовую повязку у него на ноге и как быть с тем, что в широченном кафтане размера Х – L худощавый Джим похож на скелет?

Когда Джим, сильно припадая на больную ногу, выбирается из служебной раздевалки, все остолбенело смотрят на него, словно он неожиданно ввалился сюда, проломив собой потолок.

– Но он же выглядит просто ужасно! – говорит Пола. – Такое ощущение, будто он год не ел.

– Да, в таком виде он всех посетителей распугает, – вторит ей Даррен. Он весь день проторчал в кафе. Пола приносит ему горячие напитки, когда мистер Мид не видит. – А детишек и вовсе до слез доведет.

Пола решает сбегать вниз, в магазин, и вскоре возвращается с высокими сапогами и длинными белыми перчатками. Заодно она прихватила из отдела «Все для дома» несколько квадратных подушек, которые подкладывает Джиму под кафтан и привязывает веселенькой лентой, на него она старается при этом не смотреть.

– Может, еще мишурой его украсить? – предлагает Даррен. – На шапку пристроить или еще куда?

Пола приносит мишуру и старательно украшает ею шапку Джима, слегка напевая при этом.

– Теперь такое ощущение, словно у него нимб вокруг головы, – говорит Даррен.

* * *

В итоге Джим усажен на нижней площадке лестницы, неподалеку от молодежного оркестра духовых инструментов. Кресло, на котором он сидит, увито сверкающим пластмассовым плющом. Его загипсованную ногу загородили ведерком для сбора пожертвований. Джиму поручено раздавать покупателям листовки, рекламирующие всевозможные рождественские подарки по сниженным ценам, которые предлагаются в отделе «Все для дома». Например, пылесосы для сбора опавшей листвы «для ваших мужчин» и ножные массажеры «для ваших женщин». Мистер Мид, Пола и Даррен, скрестив руки на груди, стоят и смотрят, как у Джима получается. Наконец Пола выносит вердикт, что он выглядит очень даже мило. Но тут из автоматических дверей появляется генеральный менеджер и говорит:

– Только позаботьтесь о том, чтобы он рта не раскрывал. – Мистер Мид обещает, что Джим будет молчать как рыба.

– Если я только замечу, что покупатели пугаются его вида, он будет немедленно уволен, ясно вам? – говорит генеральный менеджер. Это угловатая женщина в черном брючном костюме. Ее волосы так туго стянуты в «конский хвост», что даже кожа на лице приподнята к вискам. Говоря об увольнении, она быстро проводит пальцем по шее, словно перерезая себе горло.

Все трое с готовностью кивают и уходят к себе, наверх. Только Джим остается на лестничной площадке. Он сидит совершенно неподвижно.

* * *

Каждое Рождество в «Бесли Хилл» устраивали елку. Сестры обычно ставили ее в телевизионной комнате у окна, а вокруг расставляли стулья, чтобы всем пациентам было видно. К ним даже гости на Рождество приходили – детишки из местной школы. Они приносили подарки и пели рождественские гимны. Обитателям «Бесли Хилл» не разрешалось даже прикасаться к детям и уж тем более пугать их. Впрочем, и сами дети вели себя тише воды ниже травы – стояли кучкой в своих школьных формах, крепко держась за руки и тараща испуганные глазенки. После их выступления сестры вручали пациентам подарки и говорили, что нужно сказать «спасибо», но дети, думая, что сестры обращаются к ним, сами кричали «спасибо». Один раз Джиму в подарок досталась банка с консервированным ананасом, нарезанным кусочками. «Вот это повезло!» – воскликнула медсестра и сказала детям, что Джим просто обожает фрукты, и он подтвердил, что, мол, да, обожает, только у него это плохо получилось, потому что слова никак не хотели выходить изо рта, и медсестре пришлось самой их произнести. Когда детям сказали, что пора уходить, они тут же бросились к выходу, толкаясь и отпихивая друг друга, словно дверь была для них слишком узкой, и пространство под елкой вдруг сразу настолько опустело, что казалось ограбленным. Некоторые из пациентов даже заплакали.

Джим смотрел из окна на верхнем этаже, как дети садятся в автобус. Заметив, что трое мальчишек обернулись, он помахал им рукой и поднял банку с кусочками ананаса, чтобы они смогли вспомнить, кто он такой, и чтобы показать, как он доволен полученным подарком. Но мальчишки сделали ему какой-то знак с помощью двух пальцев и крикнули: «Псих!» А потом состроили испуганные гримасы, словно их жарили на сковородке, и шмыгнули в автобус.

* * *

Молодежный оркестр духовых инструментов, как выяснилось, способен исполнять лишь некое подобие попурри из трех песен: «Jingle Bells», «Away in a Manger» и «She’ll Be Coming Around The Mountain»[42]. Последнюю песню они явно любят больше всего, и прыщавый молодой ударник каждый раз после припева орет «Йе-ха!». Джим замечает, что в дверь решительно входит какая-то высокая женщина в зеленом пальто, потом вдруг останавливается, резко оборачивается к нему и говорит:

– Черт побери! В кого это ты превратился?

Джим хочет уже предложить ей листовку, но тут в ужасе понимает, кто перед ним, и едва не теряет сознание, понимая, как ужасно выглядит в этом дурацком кафтане из красного бархата с кошмарной искусственной опушкой.

Айлин расстегивает большие зеленые пуговицы на своем пальто, и оно тут же распахивается, открывая взгляду пурпурную юбку, собравшуюся на животе в поперечные складки.

– Ну, как дела, Джим? Все еще трудишься здесь?

Он пытается с энтузиазмом кивнуть, словно трудиться здесь – это именно то, о чем он мечтает больше всего на свете. Проходящий мимо покупатель бросает деньги в ведерко, за которым Джим старательно прячет свою огромную ногу в голубом гипсе.

– Я так и думала, что сумею найти тебя здесь, – говорит Айлин.

– Найти меня?

– Ну да. Я хотела перед тобой извиниться. За тот случай на прошлой неделе.

Джим весь дрожит, он просто смотреть на нее не может.

– Я ведь тебя тогда не заметила. Черт его знает, откуда ты там появился. Хорошо еще, что я тебя не сбила.

Джим пытается сделать вид, что ему холодно, что он настолько замерз, что даже слышать стал плохо.

– Б-р-р! – говорит он, потирая руки, но выглядит, скорее, как человек, который делает вид, будто моет руки невидимым мылом.

– Ты вообще-то как себя чувствуешь? – спрашивает Айлин.

На его счастье, музыканты принимаются довольно живо исполнять вариации на тему «I Wish It Could Be Christmas Every Day»[43], так что можно не отвечать, Айлин все равно ничего не услышит. Этот номер у них явно не отрепетирован, и половина музыкантов играет в одном темпе, а половина – в другом. Да и нот многие толком не выучили, так что порой получается полная какофония. У себя в кабинете, в глубине супермаркета, генеральный менеджер, услышав это, подходит к окну и пытается понять, что происходит на нижнем этаже. Она поправляет микрофон и что-то говорит в него. Джим быстро проводит рукой по шее, точно полоснув себя по горлу ножом, только белая борода немного мешает.

– Н-не могу говорить, – поясняет он.

– Ничего удивительного, – говорит Айлин. – У тебя же вся голова этой поганой мишурой обмотана. – Она бросает взгляд в сторону кабинета генерального менеджера, подтягивает поближе тележку на колесиках и уходит. Джим с восхищением смотрит, как ловко она управляется с этой тележкой. Его умиляет, когда она останавливается возле пятнистой пойнсеттии в горшке и внимательно ее изучает. Но тут Айлин вдруг резко поворачивается и корчит страшную рожу какому-то маленькому мальчонке, так что тот аж подпрыгивает от неожиданности, а потом заливается смехом.

На обратном пути Айлин роняет что-то в ведерко Джима. Это одна из его листовок, на ней Айлин поперек текста крупными печатными буквами написала: ЖДУ ТЕБЯ НА ПАРКОВКЕ ПОСЛЕ РАБОТЫ!!!

Эти буквы словно кричат у него в голове. Он изучает щедро поставленные восклицательные знаки и думает, что бы они могли значить. А что, если эта записка – всего лишь шутка?

Глава 5

Полуденный визит

Джеймса очень встревожило известие о двух швах на коленке Джини.

– Нехорошо, – качая головой, сказал он. – Это бросает тень на твою мать.

– Но ведь это случилось не по ее вине!

– Все равно, – возразил Джеймс. – Раз есть реальные свидетельства того, что ею нанесен физический ущерб, дело значительно усложняется. А что, если эта Беверли обратится в полицию?

– Она этого не сделает! Ей моя мама очень нравится. Она сказала, что Дайана – единственный человек, который был к ней по-настоящему добр.

– Но теперь тебе придется смотреть в оба.

– Вообще-то, мы вовсе не собирались снова встречаться с Беверли.

– Да? – Джеймс задумался, как всегда накручивая челку на палец. – В таком случае нам придется устроить еще одно свидание с нею.

* * *

На следующее утро Байрон с матерью, покормив уток, неторопливо брели через луг. Люси еще спала. Дайана перелезла через ограду пруда, чтобы собрать яйца, и теперь у каждого из них было в руках по яйцу, они бережно несли их, стараясь не споткнуться в густой траве. Солнце еще только всходило, и в его низких неярких лучах роса по всему лугу сверкала серебром, хотя земля из-за жары уже успела покрыться твердой потрескавшейся коркой. Из травы на Байрона и Дайану круглыми глазами смотрели ромашки, белыми стайками собравшиеся у подножия холмов, от деревьев к западу тянулись черные тени. В воздухе пахло свежестью и какой-то травой, кажется мятой.

Они немного поболтали – обсудили летние каникулы, которых оба ждали с нетерпением, – и мать предложила Байрону пригласить к ним на чай кого-нибудь из его приятелей.

– По-моему, просто стыд, что Джеймс к нам больше не приходит, – сказала она. – Он, должно быть, уже целый год у нас не был.

– Понимаешь, сейчас все очень заняты. Готовятся к экзамену на стипендию. Сейчас ведь сплошные контрольные. – Байрону не хотелось упоминать о том, что после истории с мостом Джеймсу больше не разрешают у них бывать.

– Друзья – это очень важно. Когда они есть, есть и на кого равняться, и о ком заботиться. У меня когда-то было много друзей, а теперь вот ни одного не осталось.

– Остались! С тобой матери всех наших ребят дружат.

Дайана помолчала, потом все же сказала «ну да», но таким равнодушным тоном, словно в глубине души мнения сына отнюдь не разделяла. Солнце поднималось все выше, отбрасывая яркие полосы света на холмы, которые так и вспыхивали пурпурными, розовыми, зелеными оттенками, – казалось, что эту веселую картинку цветными карандашами нарисовала Люси.

– Но если у меня и не осталось настоящих друзей, то я сама в этом и виновата, – сказала вдруг мать, и дальше они долго шли в полном молчании.

Слова матери очень опечалили Байрона. У него было такое чувство, словно он потерял нечто важное, но даже не заметил, где и когда эту вещь обронил. Он думал о том, как настойчиво Джеймс требовал непременно устроить еще одну встречу Дайаны с Беверли. И о том, что Джеймс однажды рассказывал о магии – когда уверял, что человека можно легко заставить чему-то поверить, показав ему только часть правды и спрятав все остальное. Сердце у него вдруг сильно забилось, и он сказал:

– А может, Беверли могла бы стать тебе другом?

Мать бросила на него непонимающий взгляд. Она, похоже, совсем забыла, кто такая Беверли. И рассмеялась, когда Байрон пояснил, что это «та самая дама с Дигби-роуд».

– Ох нет, вряд ли!

– Но почему? Ты же ей нравишься.

– Потому что все не так просто, Байрон. Недостаточно просто нравиться.

– И все-таки я не понимаю. Почему же для нас с Джеймсом этого достаточно?

Дайана остановилась, сорвала стебель дикого овса и с силой провела ногтем по стеблю, собрав в пучок незрелые семена, похожие на перышки. «Петушок или курочка?» – спросила она, но о том, как заводить друзей, больше разговаривать не захотела. Никогда еще она не казалась Байрону такой одинокой. Чтобы отвлечь мать от грустных мыслей, он показал ей редкую пирамидальную орхидею, потом красную бабочку-адмирала, но она целиком ушла в себя. Даже не посмотрела ни на цветок, ни на бабочку.

Именно тогда Байрон впервые понял, до чего же она несчастна. И причиной этого было отнюдь не происшествие на Дигби-роуд и даже не два шва на коленке Джини. Ее печаль была вызвана иной, куда более глубокой причиной, имевшей отношение к неким взрослым проблемам. Байрон знал, что у взрослых иногда бывает причина, чтобы чувствовать себя несчастными, особенно в ситуации, когда у них нет никакого выбора. Например, когда кто-то умирает. В таких случаях просто неизбежны боль и горечь утраты. Дайана на похороны матери не ездила, но очень плакала, узнав о ее смерти. Байрон помнил, как она стояла тогда, закрыв лицо руками и сотрясаясь от рыданий, а отец говорил: «Ну, хватит, Дайана, перестань», – и она вдруг уронила руки и посмотрела на него. И сколько же в ее взгляде было неизбывной боли! Глаза у нее были совершенно красные, воспаленные веки опухли, а из носа текло так, что Байрону даже стало немного не по себе, словно он вдруг увидел мать совсем без одежды.

В общем, тогда он понял, что такое потерять близкого человека, например кого-то из родителей. Но это было несчастье естественное, как естественным было и то, что мать так убивается. Но сейчас он обнаружил, что Дайане, оказывается, свойственно грустить и чувствовать себя несчастной точно так же, как ему самому, когда что-то, чему даже и названия нет, складывается в жизни неправильно. Раньше ему такие сравнения и в голову не приходили.

Ситуацию требовалось как можно скорее исправить, и для этого существовал вполне очевидный способ. Вернувшись к себе, Байрон вытащил список «характерных черт Д.Х.», составленный Джеймсом Лоу. Старательно копируя почерк Джеймса, который был не только значительно аккуратнее его собственного, но и, безусловно, куда лучше, чем почерк Дайаны, Байрон принялся писать письмо. Буквы «у» и «з» он украшал внизу красивыми петлями, как у Джеймса, но в начале письма представился, как «Дайана Хеммингс, та самая, что была за рулем «Ягуара» злополучным июньским утром». Байрон выразил надежду, что «не поставит дорогую Беверли в неудобное положение», если та примет приглашение на чай и прибудет к ним, в Кренхем-хаус. На всякий случай он еще раз сообщил Беверли номер их телефона и адрес, а также вложил в конверт две новенькие монетки из своей копилки. «Надеюсь, на оплату автобусных билетов этого хватит», – прибавил он, потом вычеркнул детское слово «хватит» и заменил его более солидным «будет достаточно». Под письмом он, разумеется, поставил подпись своей матери, а в постскриптуме добавил: «Надеюсь, погода будет к нам милосердна». Ему это замечание показалась весьма уместным и разумным, по его представлениям, именно подобное внимание к деталям и делало его ловким составителем писем. Далее он попросил Беверли уничтожить это письмо сразу после прочтения. «Ведь это наше личное дело, – написал он, – вот пусть все и останется строго между нами».

Адрес он, разумеется, знал. Да и как он мог его позабыть! Он попросил у матери марку, сказав, что хочет отправить нарисованную им новую эмблему для передачи «Блю Питер», и в тот же день отправил письмо.

Конечно, это был обман, но Байрон, прекрасно все понимая, считал, что по сравнению с многими другими подобными вещами это ложь во спасение и зла никому причинить не может. Кроме того, представления Байрона о правде и лжи сильно изменились после несчастного случая на Дигби-роуд. Иной раз, думал он теперь, довольно трудно, почти невозможно определить грань, где кончается правда и начинается ложь: они как бы перетекают друг в друга, переходя из одной ипостаси в другую. Но, отправив письмо, Байрон совершенно утратил покой. Получит ли Беверли его письмо? Несколько раз он спрашивал у матери, сколько времени идет письмо и когда в первый и во второй раз разносят почту. Ночью он почти не сомкнул глаз, а потом в школе весь день посматривал на часы, выжидая, когда стрелки сдвинутся с места. Он так нервничал, что не смог поделиться своей тайной даже с Джеймсом. Телефонный звонок раздался на следующий день ближе к вечеру.

– Кренхем 0612, – сказала мать, присаживаясь за телефонный столик со стеклянной столешницей.

Всего разговора Байрону, к сожалению, услышать не удалось: голос матери звучал как-то слишком тихо и настороженно.

– Простите, вы, собственно, кто? – спросила она, но уже через минуту радостно воскликнула: – Да-да, конечно! Это было бы просто чудесно! – Она даже слегка засмеялась, но исключительно из вежливости.

Положив трубку, Дайана еще некоторое время в глубокой задумчивости постояла возле телефона.

– Тебе что-то интересное сказали? – спросил Байрон, как ни в чем не бывало спрыгивая с лестницы и следуя за матерью на кухню.

– Завтра к нам в гости придет Беверли. К чаю.

Байрон просто не знал, что на это ответить. Больше всего ему хотелось рассмеяться, но тогда он выдал бы себя и свою тайну, так что пришлось удовольствоваться некими иными звуками, больше похожими на кашель. Теперь он прямо дождаться не мог, когда, наконец, увидится с Джеймсом и все ему расскажет.

– Байрон, это ты ей письмо написал?

– Я?! – Жар так и бросился ему в лицо.

– Просто Беверли упомянула о неком приглашении…

– Может, она так решила, когда мы ей подарки притащили? Ты еще ей свой телефон дала, помнишь? И сказала, что она может звонить в любое время.

Мать, похоже, была вполне удовлетворена таким объяснением. Надев кухонный фартук, она принялась доставать из буфета муку, яйца и сахар.

– Ты прав, – сказала она. – Я веду себя глупо. Нет ничего плохого в том, что мы пригласили ее к чаю.

* * *

Джеймс, однако, отнюдь не был уверен, что это так уж хорошо, чем сильно смутил Байрона. Джеймс, правда, признал, что Байрон поступил весьма разумно, написав Беверли, и теперь вторая запланированная встреча с ней все же состоится, но был недоволен, что она пройдет не на нейтральной территории, а у Байрона дома.

– Если бы ты организовал встречу где-нибудь в городе, я тоже мог бы туда подъехать и как бы случайно с вами встретиться. Сделал бы вид, что бродил где-то поблизости, а потом увидел вас и решил подойти и поздороваться.

– Но ты и сюда завтра вполне можешь прийти и выпить вместе с нами чаю.

– Увы, это невозможно. Есть некие обстоятельства, над которыми я, к сожалению, не властен, – холодно ответил Джеймс и на всякий случай хорошенько проинструктировал Байрона, что и как ему делать. Он сказал, что Байрон прежде всего должен все тщательно записывать, и спросил, есть ли у него чистый блокнот. Поскольку Байрон ответил отрицательно, Джеймс тут же вытащил из ранца чистую тетрадь в линейку, аккуратным движением отвинтил колпачок авторучки и написал на обложке: «Операция «Перфект». В эту тетрадь он велел Байрону записывать свои наблюдения и разговоры, происходившие между Дайаной и Беверли, особенно важно, сказал он, записывать любое слово, касающееся травмы Джини, впрочем, даже самые мелкие, кажущиеся незначительными, подробности тоже следует непременно фиксировать. Он потребовал, чтобы Байрон был максимально аккуратен и внимателен и непременно помечал число и точное время, когда была сделана та или иная запись.

– Кстати, у тебя дома случайно нет невидимых чернил? Ведь записи следует делать втайне от всех.

Байрон сказал, что таких чернил у него нет. Он, правда, собирал обертки от жевательной резинки «Базука», чтобы сделать мишень, которая видна только в рентгеновских лучах, но таких оберток требовалось как-то уж очень много, а жвачку ему покупать не разрешали. Джеймс сказал, что это совершенно не то, и пообещал за каникулы непременно составить тайный шифр и прислать его Байрону. Затем он снова повторил, что его порядком тревожат швы у Джини на коленке, и велел Байрону как можно подробнее выяснить все про эти швы. Но Байрону стало казаться, что вся эта история не столько тревожит Джеймса, сколько вызывает у него жгучее любопытство. На прощание Джеймс аккуратным почерком написал на задней странице обложки свой номер телефона, хотя Байрон и так его отлично знал, и велел немедленно звонить, если события примут неожиданный оборот. И вообще, сказал он, связь между ними ни в коем случае не должна прерываться в течение всего лета.

Когда Дайана приехала забирать их после школы, Байрон сразу заметил, что она нервничает. Ученики шестого класса пели и подбрасывали в воздух шапки, радуясь окончанию средней школы, матери их фотографировали, а кое-кто уже устанавливал складные столики для пикника по случаю окончания учебного года. Но Дайана поспешила вернуться в машину и, едва они приехали домой, тут же принялась метаться по комнатам. Она достала чистые салфетки и приготовила сэндвичи, которые тщательно накрыла полиэтиленовой пленкой, а потом вдруг заявила, что, пожалуй, еще разок быстренько помоет «Ягуар», прежде чем загнать его в гараж. Правда, эта идея так и осталась неосуществленной, потому что все оставшееся время Дайана занималась тем, что выравнивала расставленные стулья и без конца бегала к зеркалу, проверяя, хорошо ли она выглядит. Забытый «Ягуар» так и остался стоять на подъездной дорожке.

* * *

Гости опоздали примерно на полчаса. Опоздание Беверли объяснила тем, что они вышли из автобуса не на той остановке, и пришлось идти пешком по нижним полям. Когда она появилась на пороге их дома, Байрону показалось, что ее стоящие дыбом волосы больше всего похожи на засохшую глину (наверное, она слишком сильно обрызгала их лаком). На ней было яркое короткое платье с набивным рисунком в виде крупных тропических цветов, а на веки она наложила столько бирюзовых теней, что глаза ее выглядели точно два больших светящихся диска. И вообще вся верхняя часть ее лица, выглядывавшего из-под полей пурпурной шляпы, казалась чересчур тяжелой по сравнению с остреньким подбородком.

– Как любезно с вашей стороны, что вы нас пригласили! – с порога восхитилась Беверли. – Мы весь день страшно волновались. Даже ни о чем другом говорить не могли. – Затем она извинилась за состояние своих колготок – они были все в дорожках и затяжках – и снова принялась благодарить Дайану, которая «тратит на них свое драгоценное время». Потом пообещала, что долго они не засидятся. В общем, Байрону показалось, что Беверли нервничает не меньше чем мать.

За руку Беверли цеплялась девочка чуть младше Люси, одетая в клетчатое хлопчатобумажное платьице, – по-видимому, это была школьная форма, жидкие черные волосики были распущены и свисали чуть не до пояса. Правая коленка девочки была залеплена большим куском матерчатого пластыря, видимо, прикрывавшего те самые швы. Пластырь был шириной сантиметров десять. Увидев его, Дайана невольно вздрогнула.

– Ты, должно быть, Джини? – спросила она, наклоняясь к девочке. – Боюсь только, с моей дочкой тебе сегодня поиграть не получится: ее дома нет.

Джини тут же юркнула за спину своей матери. Она вообще показалась Байрону какой-то чересчур юркой и скользкой.

– Ты за коленку-то не бойся, – как-то чересчур громко и весело сказала ей Беверли. Казалось, ей хочется, чтобы и на той стороне пустоши те, кто за ними сейчас наблюдает, непременно ее услышали. – Ничего страшного с ней уже не случится. И потом, тут совершенно безопасно.

Дайана, услышав это, так стиснула пальцы, что Байрон испугался, как бы она их и вовсе не вывернула.

– Надеюсь, ей не слишком далеко пришлось идти с больной ногой? Может быть, стоит сделать перевязку? – спросила Дайана.

Но Беверли заверила ее, что пластырь совсем свежий, да и в последние дни Джини, можно сказать, почти совсем не хромала.

– Ты ведь гораздо лучше себя чувствуешь, верно? – спросила она у дочери.

В знак согласия Джини как-то непонятно задвигала челюстями – казалось, она жует огромную ириску и никак не может открыть рот, потому что у нее залипли зубы.

Дайана предложила всем присесть на террасе на новых шезлонгах и сказала, что принесет туда чай и напитки, а после чая покажет гостям сад. Но Беверли спросила, нельзя ли им устроиться в доме, потому что от солнца у Джини часто болит голова. Байрону казалось, что она никак не может заставить свои глаза смотреть спокойно и прямо перед собой. Ее взгляд так и метался по комнате, разговаривая с Дайаной. Она смотрела куда-то поверх ее головы, обшаривая глазами холл и гостиную и как бы впитывая в себя полированные панели на стенах, красивые вазы с цветами, обои в георгианском стиле и занавески с принтом из прихотливых, несколько театральных завитков.

– Какой у вас милый дом, – сказала она точно таким же тоном, каким Люси могла бы, например, сказать «какая вкусная начинка у этого пирога» или «какие вкусные пирожные».

– Проходите в гостиную, садитесь – пригласила гостей Дайана. – Сейчас принесу чай.

– Симпатично, – снова сказала Беверли. – Идем, Джини.

– Я называю эту комнату гостиной, но для нее это, пожалуй, слишком громкое название, настоящая гостиная должна быть раза в два побольше. – Каблучки Дайаны – «цок-цок-цок» – звонко постукивали по полу, а Беверли шлепала за ней в своих босоножках – «плюх-плюх-плюх». – Только мой муж называет эту комнату гостиной, – продолжала Дайана, – но он-то здесь практически не живет, а приезжает только на выходные. Он работает в Сити, в банке. Короче, я и сама не знаю, почему мы называем эту комнату гостиной. Моя мать, например, назвала бы ее салоном, но Сеймур мою мать никогда не любил. – Дайана явно говорила слишком много, и Байрону казалось, что одно предложение у нее зачастую никак не связано с другим. – Да я и сама тут, если честно, никак не привыкну.

А Беверли предпочитала помалкивать. Она просто внимательно слушала и не менее внимательно поглядывала по сторонам. Когда же Дайана предложила ей на выбор чай, кофе или «что-нибудь покрепче», она твердо сказала, что будет пить то же, что и сама Дайана.

– Но вы же у нас в гостях!

И тогда Беверли, смущенно пожав плечами, призналась, что не отказалась бы от «снежка»[44] или какой-нибудь «шипучки» вроде шерри с колой.

– «Снежок»? – Байрон видел, что мать несколько озадачена. – Боюсь, у нас ничего нет, чтобы его приготовить. И сладкой газировки мы тоже не держим. Мой муж любит джин-тоник, и к выходным я всегда запасаюсь бутылкой «Гордона»[45] и «Швепсом». Впрочем, у мужа в кабинете есть виски. Хотите, принесу? – Затем она принесла Беверли новые колготки взамен ее старых, порванных. – Надеюсь, вы не против «Прити Полли»[46]?

Беверли сказала, что колготки «Прити Полли» ей прекрасно подойдут, и выразила желание выпить стаканчик сквоша.

– Байрон, отложи, пожалуйста, свою тетрадь и позаботься о шляпке Беверли, – сказала сыну Дайана.

Дверь в гостиную она открывала как-то чересчур осторожно, словно опасаясь, что оттуда на нее кто-то выскочит, и, едва они вошли, тут же спросила:

– Ой, а где же ваша дочка?

И действительно, за столь короткое время, которое они потратили на путь из холла в гостиную, Джини ухитрилась куда-то исчезнуть.

Беверли ринулась назад, к входной двери, затем понеслась по лестнице наверх, все время выкрикивая имя дочери. Она металась среди отделанных деревянными панелями стен, кружила возле стеклянного телефонного столика, разглядывала каждую гравюру с изображением старинных кораблей из коллекции Сеймура, словно Джини неведомым образом сумела раствориться в том невидимом веществе, которое составляло суть их дома, и теперь в любой момент могла возникнуть перед ними прямо из воздуха. Вид у Беверли был довольно растерянный.

Впрочем, сами поиски шли довольно спокойно. Женщины, правда, все время окликали Джини, но по-настоящему девочку искала только Дайана. Сперва она металась из одной комнаты в другую, затем, охваченная беспокойством, выбежала в сад и стала звать Джини там. Поскольку малышка не отзывалась, Дайана сказала, что сбегает к пруду, и попросила Байрона принести полотенца. А Беверли все твердила, как ей неудобно, что она доставляет им столько беспокойства, и все повторяла, что когда-нибудь этот ребенок просто в могилу ее сведет.

Но Дайана, сбросив с ног туфли, уже мчалась через луг к пруду.

– Да она же через ограду перелезть не сможет! – кричал на бегу Байрон, с трудом поспевая за матерью. – У нее же колено больное, ты что, забыла? – Пышные волосы Дайаны летели за ней, точно золотистый вымпел.

Разумеется, никакой Джини они на пруду не обнаружили.

– Наверно, где-нибудь в доме спряталась, – задыхаясь от быстрого бега, сказала Дайана, когда они возвращались через сад.

Влетев в холл, Байрон первым делом увидел Беверли – она внимательно изучала ярлычок на материном пальто.

– Так, «Егер»[47], – проходя мимо, услышал он ее шепот. – Неплохо!

Неожиданное появление Байрона, должно быть, испугало ее, потому что она царапнула его сердитым взглядом, а потом постаралась смягчить злобное выражение лица улыбкой.

Поиски продолжились внизу. Беверли открывала двери в каждую комнату, заходила туда и тщательно все осматривала. Но Байрон решил все же во второй раз проверить спальни наверху и сразу заметил, что дверь в комнату Люси чуть-чуть приоткрыта. И точно, Джини оказалась именно там! Она преспокойно спала на кровати, свернувшись клубком, похожая на тряпичную куклу. Значит, все то время – по крайней мере, полчаса, – что они искали ее в саду, на лугу и у пруда, она просто крепко спала, укрывшись одеялом и не слыша их криков. Обеими руками она крепко обнимала подушку, на локтях у нее Байрон заметил две большие болячки, похожие на раздавленные вишни.

– Все в порядке! – крикнул Байрон женщинам. – Успокойтесь! Я ее нашел.

И тут же дрожащими пальцами набрал номер Джеймса с того аппарата, что стоял на материном стеклянном столике. Поскольку он не спросил разрешения, говорить приходилось шепотом. «Простите, кто это?» – услышал он голос Андреа и лишь с третьей попытки сумел, наконец, объяснить ей, кто он такой. Потом еще пришлось добрых две минуты ждать, пока она разыщет Джеймса. Когда Байрон рассказал, как все искали Джини, а он обнаружил ее спящей в кровати Люси, Джеймс спросил:

– Она все еще там, в кровати?

– Наверняка.

– Тогда тебе придется немедленно вернуться наверх и, пока она спит, тщательно осмотреть все ее болячки. Bonne chance[48], Байрон. Пока что у тебя все очень хорошо получается. Только обязательно нарисуй схему.

Байрон на цыпочках вернулся в комнату Люси и очень осторожно приподнял уголок простыни. Джини так громко сопела носом, словно у нее был насморк. Чувствуя, как сильно у него бьется сердце, Байрон время от времени даже затаивал дыхание, опасаясь разбудить девочку. Пластырь, похоже, был намертво приклеен к ее коленке. Из-под одеяла торчали ноги Джини, довольно-таки грязные после ходьбы пешком по пыльной дороге. Байрон опасливо притронулся к ее коленке. Никаких следов крови на пластыре видно не было, он вообще выглядел совершенно новым.

Байрон как раз пытался подсунуть ноготь под краешек пластыря, чтобы его отлепить, когда Джини вдруг проснулась и уставилась на него темными, широко раскрытыми глазами. От испуга и неожиданности Байрон резко отпрянул назад и налетел на кукольный домик Люси. Джини это невероятно рассмешило, она так смеялась, что даже икать начала, содрогаясь всем телом. Зубы у нее были мелкие, и некоторые из-за кариеса были похожи на треснувшие коричневые бусины. «Хочешь, я тебя вниз отнесу?» – предложил Байрон. Она кивнула и молча протянула к нему руки. Он поднял ее и был потрясен тем, какой она оказалась легонькой. Почти невесомой. Под хлопчатобумажным школьным платьицем отчетливо прощупывались ребра и худенькие лопатки. К заклеенному пластырем колену девочки Байрон старался не прикасаться, а она, обнимая его за шею, на всякий случай выставила ногу вперед, чтобы он случайно ее не задел.

Испытанное Беверли беспокойство, похоже, вызвало острый приступ голода. Теперь она сидела в гостиной и один за другим уплетала сэндвичи с огурцом, без конца о чем-то болтая с Дайаной. Когда Байрон принес туда Джини, Беверли лишь нетерпеливо кивнула и продолжила засыпать хозяйку дома вопросами. Где Дайана купила такую мебель? Какие тарелки предпочитает – фарфоровые или пластмассовые? У какого парикмахера стрижется? Какой марки у нее проигрыватель? Довольна ли она качеством звука? Знает ли она, что далеко не все электроприборы производятся в Англии? Дайана вежливо улыбалась, а на последний вопрос ответила: нет, этого она не знала. И Беверли тут же заявила, что будущее за импортом. Особенно теперь, когда наша экономика в таком упадке.

Она высказала свое мнение о качестве занавесок Дайаны. О ее коврах. О ее электрокамине.

– Дом у вас просто очаровательный, – вещала она, указывая зажатым в руке сэндвичем на новые стеклянные светильники Дайаны, – но я бы здесь жить не смогла. Я бы все время боялась, что ко мне кто-нибудь вломится. У вас тут столько хорошеньких вещичек! И потом, я девушка абсолютно городская.

Дайана улыбнулась и сказала, что тоже когда-то была абсолютно городской девушкой.

– Но мой муж любит деревенский воздух. – Она взяла стакан и слегка поболтала в нем кубики льда. – И потом, на случай каких-либо непредвиденных обстоятельств у него есть дробовик. Он его под кроватью держит.

Беверли, похоже, встревожилась:

– Он что, в кого-нибудь стреляет?

– Нет. На самом деле он это ружье просто так в доме держит. Хотя у него есть и твидовая охотничья куртка, и охотничья шляпа, и он каждый год ездит в августе с друзьями в Шотландию пострелять, хотя прямо-таки ненавидит эти поездки, потому что его вечно кусают комары. Он им, похоже, чем-то нравится.

Женщины немного помолчали. Беверли понемножку отщипывала корочку от очередного сэндвича, а Дайана изучала содержимое своего стакана.

– Он у вас что – слегка чокнутый? – сказала вдруг Беверли, и Дайана неожиданно громко расхохоталась в ответ. Потом глянула на Байрона и, закрыв лицо руками, пробормотала:

– Ох, не надо бы мне смеяться! – Но остановиться не могла и все смеялась.

– Как это – не надо смеяться? Смеяться всем необходимо, – сказала Беверли и призналась: – А все-таки, если б ко мне грабитель залез, я бы, скорее всего, чем-нибудь по башке его треснула! Ну там деревянной колотушкой или еще чем-нибудь в этом роде.

– Ох, как смешно вы все это говорите! – сказала Дайана, вытирая глаза.

А Байрон взял свою тетрадку и записал в ней, что у его отца, оказывается, есть дробовик, а у Беверли, возможно, имеется деревянная колотушка, которой можно стукнуть по башке. Вообще-то в данный момент Байрон и сам с удовольствием бы съел хоть один из приготовленных Дайаной вкусных сэндвичей. Она всегда делала их крошечными, не длиннее большого пальца, и вырезала треугольничком. Но Беверли, похоже, считала, что угощение предназначено исключительно для нее, и попросту поставила тарелку с сэндвичами к себе на колени. Не успев доесть один сэндвич, она тут же принималась за следующий. Она продолжала поглощать сэндвичи, даже когда Джини потянула ее за руку и стала проситься домой. Байрон, как и велел ему Джеймс, нарисовал схему расположения пластыря на колене девочки и отметил точное время, когда он это колено рассматривал. Но, начав записывать разговор женщин, он как-то смутился. Ему казалось, что для первой встречи это не совсем правильный разговор. А уж для начала новой дружбы он и вовсе грешил чрезмерной мрачностью, хотя Байрон и был вынужден признать: никогда раньше он не видел, чтобы мать так весело смеялась, особенно ее развеселило то, что Беверли назвала Сеймура «чокнутым». Впрочем, эту часть разговора Байрон записывать не стал.

Он записал так: «Беверли три раза сказала, что ДХ повезло. А в 5.15 она сказала: «Жаль, что я не сумела повернуть свою жизнь так, как это сделали вы».

А еще Беверли сказала Дайане: «Впредь вы должны очень высоко себя ставить, если хотите, чтобы у вас и дальше все шло так же хорошо». Но к этому времени у Байрона совсем устала рука, и он ничего записывать не стал, а просто нарисовал план комнаты.

Между тем Беверли попросила принести пепельницу и вытащила из кармана пачку сигарет. Когда Дайана поставила возле нее маленькую, покрытую лаком глиняную пепельницу, Беверли перевернула ее, изучила шероховатое донышко и сказала:

– Похоже, иностранная. Интересно…

Дайана объяснила, что эта пепельница когда-то принадлежала родителям ее мужа. Он вырос в Бирме, сказала она, и они все жили там, пока не начались волнения[49]. Беверли пробурчала что-то сквозь зубы насчет славного прошлого Империи, но Дайана, похоже, ее не слушала – она пыталась отыскать свою изящную позолоченную зажигалку, потом, наконец, высекла огонь, и Беверли, с наслаждением затянувшись, сказала с улыбкой:

– А вот кем был мой папаша, вам ни за что не догадаться! – И, прежде чем Дайана успела что-то ответить, она выпустила изо рта кольцо дыма, рассмеялась и воскликнула: – Викарием! Представляете, я – дочь викария! И при этом в свои двадцать три года сижу в полной заднице! Ну да, в муниципалитет-то мы с Уолтом сходили, но настоящей свадьбы у нас не было.

Когда Беверли и Джини собрались уходить, Дайана предложила их подвезти, но Беверли это предложение отвергла и, пока они шли к дверям, непрерывно благодарила за чай и вкусные сэндвичи. И только когда Дайана спросила: «Но как же вы все-таки доберетесь, ведь у Джини ножка болит?» – Джини, словно споткнувшись, принялась старательно хромать, приволакивая ногу, словно та вдруг стала деревянной.

Беверли остановилась и, вертя в руках свою шляпу, снова сказала, что они преспокойно доберутся на автобусе. Дайана и так уже сделала для них более чем достаточно, сказала она, и ей, Беверли, вовсе не хочется отнимать у нее драгоценное время по пустякам. А когда Дайана сказала, что время у нее никакое не драгоценное, поскольку у детей каникулы и она просто не знает, чем ей теперь себя занять, Беверли хмыкнула, словно пытаясь подавить смех, – очень похоже хмыкал порой и отец Байрона – и спросила: нельзя ли им в таком случае еще разок встретиться на следующей неделе? Затем она снова поблагодарила Дайану за чай и за колготки «Притти Полли» и сказала, что выстирает их и в понедельник непременно вернет Дайане.

– До свидания, до свидания! – кричала им вслед Дайана, стоя на крыльце и махая рукой.

Потом она вернулась в дом, а Байрон еще немного постоял на крыльце. Дело в том, что ему показалось – хотя он и не был полностью в этом уверен, – что, проходя мимо «Ягуара», Беверли чуть задержалась и внимательно осмотрела капот, дверцы и колеса машины, и вид у нее был такой, словно она увидела что-то интересное и теперь старательно это запоминает.

* * *

Весь вечер Дайана пребывала в хорошем настроении. Байрон помогал ей мыть тарелки и стаканы, а она все говорила, как весело ей было сегодня. Все прошло гораздо лучше, чем она ожидала.

– Знаешь, – сказала она Байрону, – когда-то я была знакома с одной женщиной, которая умела танцевать фламенко. У нее и платье особое было, и все остальное. Вот бы тебе на нее посмотреть! Это было самое восхитительное зрелище на свете! Она вот так поднимала руки и вот так притопывала ногами… – И Дайана, поставив аркой руки над головой, несколько раз звонко притопнула каблучками. Байрон никогда еще не видел, чтобы она танцевала такие танцы.

– А как ты с этой женщиной познакомилась?

– О, это было очень давно, – сказала она, тут же опустила руки и снова взялась за кухонное полотенце. – В далеком прошлом. И сама не знаю, почему она мне вдруг вспомнилась.

Дайана составила в стопку вытертые тарелки, убрала их в буфет и захлопнула дверцу с таким щелчком, что Байрону показалось, будто вместе с посудой она и ту себя, танцующую, тоже в буфете заперла. Интересно, подумал он, может, ее нынешнее – прекрасное! – настроение как-то связано с визитом Беверли? Похоже, теперь, когда он во все посвятил Джеймса, все начинает оборачиваться к лучшему.

И тут с газетами в руках, нужными, чтобы разжечь в саду костер, на кухню снова вошла Дайана и растерянно спросила:

– Ты случайно не видел мою зажигалку? Ума не приложу, куда она делась?

Глава 6

Свидание

Автомобиль Айлин припаркован точно под знаком «Стоянка запрещена». Собственно, здесь даже останавливаться не разрешается, так что Джим понимает, что это ее машина, лишь оказавшись за дверями служебного входа. Его, разумеется, тут же охватывает паника – она иголочками колет шею и ползет по спине вниз, к коленям, которые сразу становятся ватными. Джим уже собирается дать обратный ход, но дверь с громким щелчком захлопывается у него за спиной.

Теперь остается только притвориться, что это не он, а, скажем, такой человек, у которого никакого гипса на ноге нет. Айлин смотрит прямо на него и радостно улыбается: она уже узнала его и машет ему рукой. Нет, придется прибегнуть к иной тактике – сделать вид, что он ее не узнал, принял за кого-то другого, совершенно ему не знакомого.

Джим осторожно вглядывается в темноту, он смотрит на что угодно, только не на Айлин. Оставленные на улице тележки для продуктов, ближайшая автобусная остановка, автомат для оплаты парковки – все это страшно его интересует, он изучает эти предметы так внимательно, что вроде бы ничего другого не замечает и явно намерен потратить на это ближайшие несколько часов. Он даже чтото напевает себе под нос, чтобы его увлеченно-рассеянный вид казался еще более естественным. Однако, якобы изучая все эти абсолютно неодушевленные предметы, он на самом деле видит только Айлин. Ее образ довлеет над его способностью воспринимать окружающее. Она как бы заполняет собой все вокруг. Он видит только ее зеленое пальто, пламенеющие волосы, сияющую улыбку. У него такое ощущение, словно она уже с ним разговаривает.

Наконец Джим отыскивает на тротуаре какое-то «страшно интересное» пятно и даже наклоняется пониже, стремясь хорошенько его рассмотреть. Но и этого ему мало, и он устраивает настоящее шоу, заметив не менее «интересное» пятно в нескольких шагах от первого. Если он сумеет продолжать в том же духе, то, следуя за чередой «интересных» пятен, доберется в итоге и до противоположного края парковки.

Вот он уже поравнялся с ее машиной, но, даже не глядя на нее, он отчетливо, всей левой половиной головы, чувствует, что она не просто его заметила, а внимательно за ним наблюдает. Она сейчас совсем близко от него, и от этого ощущения у него кружится голова. И вдруг, когда он чувствует себя уже почти в безопасности, асфальтированная площадка кончается, и очередное «интересное» пятно приходится искать уже на земле. От неожиданности Джим поднимает голову и тут же встречается взглядом с Айлин.

Она распахивает дверцу автомобиля, и Джим шарахается в сторону, опасаясь, что она предложит ему занять пассажирское сиденье с нею рядом.

– Ты что-то потерял, Джим?

– Ой, привет, Айлин! – нарочито удивляется он. – А я и не заметил, что ты в машине сидишь.

Он и сам не знает, зачем это сказал. Ведь теперь совершенно ясно, что он ее узнал. Джим делает жалкую попытку метнуться назад, к дверям супермаркета, но понимает, что с такой ногой ему, увы, далеко не уйти. Кстати, Айлин это тоже прекрасно понимает. Она вообще все успела заметить – и гипс у него на ноге, и этот дурацкий носок из голубого полиэтилена, надетый сверху.

– Джим! – в ужасе восклицает она. – Что это с тобой такое?

– Н-н-ни… – Даже этого он выговорить не в состоянии. Не в состоянии вытолкнуть из себя хотя бы это, совсем маленькое, слово «ничего». Айлин ждет. Стоит и смотрит на него. А он тщетно пытается поймать нужное слово, должным образом сложив губы. Губы и подбородок у него трясутся, он чувствует себя полной развалиной. Нет, ни одного звука ему не удержать! Его рот просто не в состоянии нормально их произносить!

– Как же ты домой-то отсюда добираешься? – спрашивает Айлин. Похоже, она так и не догадалась, что плачевное состояние его ноги связано с ней и ее «Фордом». – Хочешь, подвезу?

– Мистер… м-м-м… М-мид.

Айлин молча кивает. Джим тоже умолкает. Пауза затягивается, превращаясь в нечто более весомое, почти ощутимое физически, и Айлин, не выдержав, спрашивает:

– Может, тебе еще как помочь? Например, поискать вместе с тобой то, что ты тут так старательно ищешь? – В ярком свете прожекторов, освещающих парковку, ее глаза кажутся совершенно синими, как гиацинты. Просто невероятно, до чего они синие! Как же он раньше-то этого не замечал?

– Да, – говорит он. Только это неправильное слово. На самом деле он хотел сказать «нет». «Нет, не надо мне помогать». Он резко отводит взгляд, стараясь больше не смотреть в синеву ее глаз. Потом снова опускает глаза в землю. На землю смотреть всегда гораздо безопасней.

Но тут его взор упирается в ноги Айлин. Какие же у нее маленькие ножки! Просто на удивление! И обуты в хорошенькие лакированные ботиночки, коричневые, со шнуровкой и квадратными носами. В свете фонаря ботиночки так и сверкают. А шнурки аккуратно завязаны на бантик, похожий на распустившийся цветок.

– Это что-то большое? – доносится до Джима ее голос.

Он никак не может взять в толк, о чем она спрашивает. И не может оторваться от ее маленьких ступней. Он думает только о них. Их форма столь безупречна, что у него щемит сердце.

– Что, прости?

– Ну, та вещь, которую мы ищем, она большая?

– О нет, совсем небольшая, – говорит он. – Совсем маленькая. – Это первые слова, с которыми он справляется достаточно легко, потому что голова его все еще занята мыслями о крошечных ступнях Айлин и ее коричневых ботиночках. Он должен немедленно перестать смотреть на ее ноги. Он должен поднять глаза и посмотреть на нее.

Айлин широко и бесхитростно ему улыбается. Оказывается, и зубы у нее столь же прекрасны, сколь прекрасны ее ступни.

Этот новый образ Айлин вызывает в душе Джима такую сильную тревогу, что он пытается переключить внимание на какую-нибудь другую часть ее тела. На чтонибудь нейтральное. И лучше в верхней части ее туловища. И уже через мгновение он с ужасом понимает, что «нейтральная» точка, на которую он уставился, – это ее левая грудь. Точнее, очертания ее левой груди, вздымающейся, точно твердый округлый холм, под туго натянутой зеленой тканью пальто.

– Джим, у тебя действительно все в порядке? – с беспокойством спрашивает Айлин.

И тут Джим, испытывая невероятное облегчение, видит, что прямо к ним направляется одетый в костюм мужчина средних лет с продуктовой тележкой, доверху нагруженной покупками, он идет к своей машине и одновременно разговаривает по мобильнику. Мужчина проходит прямо между Джимом и Айлин, и они поспешно расступаются, словно их застигли за каким-то непристойным занятием.

– Прошу прощения, – говорит мужчина. Он говорит это им обоим, словно они единое целое, и от его слов у Джима начинает возбужденно биться сердце.

Такое ощущение, что этот человек никогда от них не отойдет – его тележка еле едет, поскольку на ней целая гора всякой всячины, явно закупленной к Рождеству: несколько бутылок вина, продукты, деликатесы, а сверху еще и букет лилий в обертке из целлофана. Но мужчина о своих покупках не слишком заботится, и тележка то и дело попадает колесиками в щели между плитами, которыми вымощена парковка. В итоге купленный им явно кому-то в подарок букет при очередном сотрясении падает с тележки и приземляется прямо под ноги Джиму, а мужчина, ничего не замечая, идет дальше.

При виде лилий у Джима чуть сердце из груди не выскакивает. Цветы с заостренными лепестками так и сияют восковой белизной в темноте. Вдохнув их аромат, Джим не может понять, что с ним: он и ужасно счастлив, и ужасно опечален. Да-да, и то и другое. Такое порой случается в жизни, и тогда это кажется знамением, посланным свыше или из другой жизни, из другого контекста, в котором какие-то мгновения прошлого и настоящего могут соединиться и приобрести некий дополнительный смысл. Джим видит церковь, где полно белых лилий, и это видение приходит откуда-то из очень далекого прошлого, а еще он видит дорогое шелковое пальто, которое Айлин всего несколько дней назад нарочно сбросила со спинки стула. И эти не связанные между собой воспоминания как бы соединены и заново окрашены сиянием этих лилий, что лежат сейчас у его ног. Джим, не задумываясь, наклоняется, поднимает цветы и отдает их мужчине, хотя ему очень хотелось бы подарить этот букет Айлин.

Когда незнакомец уходит, между Джимом и Айлин возникает какая-то новая пустота, которая представляется Джиму настолько живой, что могла бы, казалось, обладать собственным голосом.

– Ненавижу цветы! – произносит наконец Айлин. – То есть, когда они растут в земле, я их очень даже люблю. Но совершенно не понимаю, зачем люди дарят друг другу срезанные цветы? Ведь ясно же, что они умирают. Дарили бы лучше что-нибудь полезное. Ручку там или еще что.

Джим старательно кивает, притворяясь из вежливости, что ему интересно. На самом деле ему не особенно интересно. Он просто не знает, куда смотреть. На губы? Или на волосы? Или прямо в глаза? А интересно, думает он, какие ручки ей больше нравятся, шариковые или гелевые?

И тут Айлин, растерянно пожав плечами, говорит:

– Вообще-то мне ни цветов не дарят, ни ручек, если уж честно.

– Нет? – вырывается у него, и хотя ему впервые удается сразу произнести это слово, оказывается, что сказать он хотел совсем не то.

– Тебе не кажется, что я слишком много болтаю? – говорит Айлин.

– Да. – Господи, снова он произнес неправильное слово!

– Ну, так ты уверен, что не хочешь, чтобы я тебя подвезла? А то по дороге мы могли бы заехать куда-нибудь и пропустить по стаканчику.

– Спасибо, – говорит он. И тут до него наконец доходит, что она ему предлагает. Она ведь приглашает его посидеть и выпить вместе!

Впрочем, может быть, он ее неправильно понял? Может, она сказала что-то совсем другое? Например, «мне до смерти выпить хочется»? Но она молчит – теперь, похоже, ее очередь, потупившись, изучать тротуар. А может, она тоже что-нибудь потеряла? – думает Джим и вспоминает, что он-то ничего не терял, просто притворялся. Теперь они стоят совсем близко, почти касаясь друг друга, но сохраняя дистанцию, и оба ищут что-то глазами на земле, вот только существует ли она, та вещь, которую они ищут?

– А твоя большая? – спрашивает он.

– Моя – что?

– Н у, ты ведь, похоже, тоже что-то потеряла?

– О! – говорит она и краснеет. – Да, конечно. Только та вещь, которую я потеряла, совсем маленькая. Просто крошечная. Нам ее никогда не найти.

– А все-таки это стыдно.

– Что, извини? – И перед Джимом вдруг возникает совсем другая Айлин – такая, которая, как и сам он, не знает, куда ей смотреть. Ему всюду мерещатся ее голубые глаза. Эти глаза целуют его в губы. В волосы. И даже в пиджак.

– Стыдно что-то терять.

– О да! – говорит она. – Вечно со мной такая ерунда приключается.

Джим не понимает, действительно ли те слова, которыми они сейчас пользуются, обозначают то, что и предназначены обозначать, или они все же имеют совсем иной смысл? Ведь, в конце концов, они говорят ни о чем. И все-таки эти слова, эти пустые слова, почти утратившие свое реальное значение, – это все, что у них сейчас есть в распоряжении. Жаль, думает Джим, что нет словарей, целиком состоящих из таких слов!

– Нет, правда, – продолжает Айлин, – я все время что-то теряю. Кошелек. Ключи. Но знаешь, какое выражение я попросту ненавижу?

– Нет. – Он улыбается только потому, что улыбается она, хотя на самом деле ему пока совсем не смешно. Но, может быть, будет смешно.

– Когда говорят: «И где только ты могла это посеять?» – И Айлин начинает смеяться. Смех словно прорывается у нее изнутри, заставляя плечи трястись, а глаза – слезиться. Она вытирает слезы пальцем и говорит: – Нет, чтоб меня черти съели! Правда ведь, дурацкий вопрос? – Джим замечает, что на пальце у нее никакого обручального кольца нет. – Хотя, если честно, мне и очень крупные вещи тоже терять доводилось.

– Правда? – говорит Джим. Он уже ни о чем не может думать – только о том, что у нее нет обручального кольца.

– Нет, я вовсе не имею в виду всякую ерунду вроде машин или крупных денежных сумм. – Джим слушает ее, отчетливо понимая, что должен вовсю работать головой, чтобы угнаться за ней и не потерять нить ее рассуждений. Машины или крупные суммы отнюдь не кажутся ему такой уж ерундой. Немного помолчав, Айлин вдруг говорит: – Если честно, я порой просто не знаю, как мне жить дальше. Понимаешь, что я хочу сказать?

Он говорит: да, понимает.

– Иной раз я просто с постели утром встать не могу. Не могу ни с кем разговаривать. Не могу заставить себя даже зубы почистить. Надеюсь, тебе не противно, что я говорю такие вещи?

– Нет.

– Знаешь, ведь это очень тонкая грань. Та, что отделяет тех, кто внутри «Бесли Хилл», от тех, кто снаружи.

И Айлин снова смеется, и снова Джим не понимает, так ли уж ей действительно весело. И снова они начинают вместе разглядывать тротуар.

– Значит, мы вполне можем продолжать их искать? – говорит Айлин. – Что бы это ни было – то, что мы с тобой ищем, да, Джим? – И все то время, что они вместе ходят туда-сюда по парковке, Джим ощущает ее рядом с собой, эту огромную, даже какую-то квадратную, женщину. «Интересно, – думает он, – пересекаются ли наши взгляды, когда мы оба смотрим на землю? Пересекаются ли они, точно лучи, падающие из двух разных точек в одну, объединяющую?» Эта мысль столь неожиданна и остра, что сердце Джима пускается бешеным галопом. Его огромные ножищи и ее маленькие ножки ступают рядом по замерзшим, покрытым инеем плитам парковки, которые сверкают, точно их посыпали рождественскими блестками. Никогда еще тротуарная плитка не казалась Джиму столь прекрасной.

Внезапно их безмолвное единение прерывает крик – к ним во весь опор летит Пола, за которой едва поспевает Даррен.

– Просто глазам своим не верю! Да как ты только посмела сюда явиться? – орет Пола. – Мало тебе неприятностей? Мало ты бед людям причинила?

Айлин всем телом поворачивается к ней. Она стоит, твердая как скала, в своем зеленом пальто цвета падуба.

– Сперва ты ему ногу переехала, – продолжает орать Пола, – а теперь зачем-то его выслеживаешь! Он из-за тебя и так уже к психотерапевту ходит!

У Айлин буквально отваливается нижняя челюсть. Джим прямо-таки слышит клацанье ее зубов. Но его удивляет даже не это, а то, что она не ругается, а молча, не мигая, смотрит на него в упор, словно он только что сменил обличье или какие-то части его тела поменялись местами.

– Что ты такое говоришь? Как это я ему ногу переехала? – медленно переспрашивает она. – И что значит «ходит к психотерапевту»?

– Да, ходит! А все потому, что ты на него наехала! И его пришлось в больницу везти! Как тебе только не стыдно! Таких, как ты, просто за руль пускать нельзя!

Айлин ничего не отвечает. Она по-прежнему стоит неподвижно, медленно осознавая сказанное Полой. Она не только не отбрехивается, как обычно, но и почти не мигает. Так бывает, когда смотришь поединок чемпиона по боксу с кем-то и ждешь, что противники вот-вот сойдутся и будет нанесен последний сокрушительный удар, и вдруг становится ясно, что они ничего подобного делать вовсе не собираются. И ты словно видишь совсем другую ипостась этого чемпиона по боксу, его хрупкую и вполне человеческую сущность, ему, такому, куда больше хочется оказаться дома или, может быть, сидеть рядом с тобой в кресле и смотреть телевизор, и ты, поняв это, сразу испытываешь какую-то неловкость.

– Он ведь может и заявление в полицию подать! – надрывается Пола. – Тогда тебя сразу за решетку сунут, там таким самое место!

Айлин смущенно смотрит на Джима, и в ее по-детски растерянном взгляде столько нежности и доброты, что он не в силах на него ответить. Больше всего ему хочется исчезнуть и оказаться в своем домике на колесах. Но прежде, чем он успевает сделать хоть шаг, Айлин вдруг шарахается от него, от Полы, от Даррена и, словно спасаясь бегством, бросается к своей машине, даже не крикнув «до свидания». Резко включает зажигание, и машина дергается, но не двигается с места.

– Тормоз убрать забыла, – говорит Даррен.

А Айлин, словно услышав его, перестает терзать машину, снимается с тормоза и аккуратно выезжает с покрытой инеем стоянки. Луна еще не полная, но светит ярко, на фоне темного неба ее светящийся полукруг кажется окруженным желтовато-зеленым нимбом. А пустошь так и переливается в лунном свете и будто что-то тихонько шепчет.

Нет, Айлин не подвезет его домой. И никуда они не зайдут, чтобы выпить. Джим вспоминает, какой тихой она была, когда говорила ему о своих утратах. Он вспоминает, как она молча слушала вопли Полы и смотрела на него. Она тогда казалась совершенно беззащитной. И это было все равно что встретить Айлин в какой-то совершенно непривычной, легкой, летней одежде.

Интересно, думает Джим, а что, если она действительно потеряла здесь, на тротуаре, какую-то вещь? И понимает: если это так, то ему хотелось бы вечно искать эту вещь вместе с нею.

Глава 7

Дружба

– Ты должен что-нибудь сделать, чтобы эта Беверли поняла: ты знаешь, кто украл зажигалку Дайаны, – сказал Джеймс во время очередного телефонного разговора.

– Но я же этого не знаю, – возразил Байрон. – И вообще, неужели эта зажигалка так уж важна?

– Естественно! Ее исчезновение свидетельствует о том, какого сорта эта особа. А потому ты непременно должен сделать именно так, как я говорю. Это называется «спровоцировать преступника». Если она ничего не крала, она и не поймет, на что ты намекаешь, и тогда ты сможешь сразу перевести разговор на что-нибудь другое. Или в крайнем случае воскликнуть: «Ой, я, должно быть, ошибся!» Но если она действительно ее стащила, это сразу станет понятно. В общем, так или иначе, а правду мы непременно узнаем. – И Джеймс продиктовал Байрону список «признаков виновности» в алфавитном порядке. В том числе покраснение лица, нервные движения рук и нежелание смотреть собеседнику в глаза.

– Но она и так постоянно все это делает, – заметил Байрон.

На это Джеймс ничего не ответил, но еще раз сказал, что очень рад состоявшейся встрече Дайаны и Беверли. Байрону, прибавил он также, следует всячески поощрять их дальнейшие встречи, ибо только таким образом удастся выяснить, что там на самом деле у Джини с коленом. Под конец он сообщил, что дома у них в этот уик-энд было на редкость тихо и спокойно, поскольку его родители были приглашены на ланч с сыром и вином в «Ротари-клаб»[50].

* * *

На следующей неделе Беверли приезжала в Кренхем-хаус каждый день, и дети, вернувшись из школы, частенько обнаруживали ее на кухне: она сидела за столом и листала журналы Дайаны. Байрон по-прежнему подозревал, что именно она стащила материну зажигалку, но не мог не заметить, что эта новая дружба сделала Дайану почти счастливой. Она без конца повторяла, что визиты Беверли никому не повредят, и когда Байрон спросил, что она хочет этим сказать, она лишь пожала плечами, словно сбрасывая с них кардиган, и пояснила: это такая мелочь, что ни ему, ни Люси не стоит говорить об этом отцу.

Правда, Байрон так и не понял, с чего бы отцу быть против подобной дружбы. Он слышал, как обе женщины смеются, устроившись на террасе в пластиковых шезлонгах или в комнате, если шел дождь. Их дружба действительно как-то слишком быстро окрепла, да и возникла она при весьма необычных обстоятельствах и в весьма необычном месте, и все же Байрон не понимал, что плохого в том, что кто-то счастлив. Он даже гордился тем, какую роль они с Джеймсом сыграли в сближении Дайаны и Беверли. Иногда он подбирался к ним совсем близко со своей тетрадкой, подаренной ему Джеймсом, но женщины, поглощенные разговором, его, похоже, даже не замечали. Во всяком случае, Дайана и глаз на него ни разу не подняла. Беверли без конца говорила ей, какая она добрая, какая красивая, как сильно отличается от матерей других учеников привилегированной школы «Уинстон Хаус». И Байрон искренне считал, что все это чистая правда. Ему казалось совершенно естественным, что Беверли так быстро стала для его матери задушевной подругой. Иногда он осторожно спрашивал, как там Джини, но Беверли больше ее с собой не приводила. Уолт сам прекрасно за ней присмотрит, говорила она. Колено у нее почти зажило, и те два шва скоро снимут. Так что все в итоге обернулось к лучшему. И она нежно улыбнулась матери Байрона.

А Дайана просто не знала, как угодить дорогой гостье, – она предлагала ей различные напитки, выслушивала ее бесконечные истории, без конца носила из кухни тарелки с заранее приготовленными и удивительно вкусными канапе, а после ухода Беверли тщательно пылесосила и проветривала комнаты, взбивала подушки на диване, вытряхивала пепельницы, полные окурков, и выбрасывала бутылки из-под «Адвоката», который теперь начала регулярно покупать. В последнее время она постоянно была так занята, что у нее не хватало времени, чтобы вспомнить о необходимости сменить колпак на колесе «Ягуара». Складывалось ощущение, что каждый раз, как к ней приходит Беверли, она старается как можно скорее уничтожить все свидетельства ее визита и напрочь забывает о других, куда более важных вещах. Впрочем, Байрон находил, что подобные хлопоты его матери только на пользу.

Когда по утрам, как всегда, звонил отец, Дайана уверяла его, что никто к ним, разумеется, в гости не приходил, и она, конечно же, слушает его очень внимательно. И во время обычного вечернего разговора с ним по телефону она говорила, что день прошел нормально. В общем, каникулы начались очень хорошо.

Поскольку в школу Джеймс и Байрон теперь не ходили, им приходилось писать друг другу письма и без конца болтать по телефону. Дайана относилась к этому спокойно и никаких вопросов не задавала. Она прекрасно знала, что они дружат. Кроме того, она знала, что Байрон любит писать письма. Теперь он каждое утро сидел на крыльце и с нетерпением ждал почтальона. Получив письмо от Джеймса, он тут же бросался к себе и несколько раз перечитывал письмо, а потом прятал его в ту же коробку из-под печенья «Джейкобз», где хранились письма от королевы и Роя Касла. В остальное время Байрон был занят тем, что заполнял страницу за страницей в тетради, посвященной операции «Перфект». Один раз он написал, что женщины принимались весело смеяться целых тридцать два раза, а потом его мать еще и сигареты из сумочки вытащила. «Мама воспользовалась спичками! – зачитывал он позднее по телефону Джеймсу. – Но ведь папа не любит, когда женщины курят». (КОГДА ТЫ НАКОНЕЦ СОБЕРЕШЬСЯ НАМЕКНУТЬ НАСЧЕТ ЗАЖИГАЛКИ? – прошипел в трубку Джеймс.) В следующий раз Байрон заметил, что мать подала к чаю дорогое печенье «Парти Рингз», и «Беверли сама все съела, никому ни одного печеньица не оставила. Фрукты она не ест. Чай она не пьет. Зато вчера выпила весь наш «Санквик», и у нас с Люси ничего не осталось к завтраку». И снова Джеймс повторил: «Ты до сих пор не поднял вопрос о пропавшей зажигалке!»

Байрону было ясно, что его мать очень нравится Беверли. Беверли все время что-то рассказывала, расспрашивала о матерях других детей, которые учатся в «Уинстон Хаус». Кстати сказать, Беверли была о них весьма нелицеприятного мнения, проявив в этом вопросе изрядную проницательность, хотя, надо отметить, ее первая встреча с ними в чайной комнате была не из легких. Дайана что-то терпеливо объясняла насчет правых политических взглядов Андреа или «очень непростого» брака Диэдри, и Беверли внимательно ее слушала, но смотрела на нее с такой улыбкой, словно Дайана ведет себя, как героиня какого-то фильма или книги. А когда Дайана по привычке начинала накручивать на палец прядь волос, Беверли тоже хваталась за свои густые черные патлы. Как-то раз она рассказала Дайане, что ненавидела школу, где училась весьма посредственно, и в итоге завалила все экзамены. Однажды отец Беверли, придя домой, застал ее с мальчиком и выбросил этого мальчика прямо в окно. А когда ей исполнилось шестнадцать, она убежала из дома, понадеявшись, что сумеет устроиться на работу в один бар, но у нее ничего не вышло. Еще Беверли очень часто говорила о мужчинах и о том, что «мужчины всегда стараются тебя унизить» или попросту подводят.

– Но Уолт, по-моему, очень милый, – сказала Дайана.

– Ох уж этот Уолт! – сказала Беверли, с сомнением округляя глаза. – И потом, куда мне до тебя, Дайана. Ты такая красавица!

Мать Байрона тут же принялась ее хвалить и осыпать комплиментами. Она уверяла, что у Беверли очень красивые и густые черные волосы, высокие скулы, выразительное лицо, но Беверли только смеялась, словно говоря: обе они прекрасно понимают, что все это неправда.

– Я должна смириться с тем, что выше головы мне не прыгнуть, и должна довольствоваться тем, что есть, – говорила она. – Впрочем, когда-нибудь, возможно… Ты еще увидишь, Ди, когда-нибудь я пробьюсь и сумею далеко пойти!

Больше всего в такие минуты Байрону хотелось, чтобы Беверли перестала сокращать имя его матери – это «Ди» словно пополам ее разрезало!

Если Дайана и Беверли не загорали на террасе и не сидели в гостиной, занятые бесконечными разговорами, они поднимались наверх, в спальню Дайаны, и Байрону было весьма трудно найти хоть какой-то предлог, чтобы и туда за ними последовать. Иногда ему всерьез казалось, что Беверли нарочно предлагает его матери подняться наверх, потому что попросту хочет от него избавиться. В таких случаях он был вынужден сидеть под дверью или притворяться, что ему понадобилось что-то сказать матери. Беверли обычно садилась перед зеркалом за туалетный столик, а Дайана принималась завивать ей волосы или делать маникюр. Однажды она решительно удалила с глаз Беверли всю черную обводку и нанесла на веки золотисто-зеленые тени, так что в итоге Беверли стала выглядеть как настоящая королева.

– Да ты прямо профессионал! – восхитилась Беверли, не сводя глаз со своего отражения. Дайана спокойно вытерла кисти и сказала, что уже давно хотела попробовать эти цвета, и прибавила, что ярко-красный совсем Беверли не к лицу, это не ее цвет. А потом спросила, как ей помада нежно-розового оттенка. И тут Беверли сказала: «Я, наверное, выглядела тогда просто ужасно, да? В тот день, когда нечаянно попала на ваш утренник в универмаге? Ничего удивительного, что эти женщины надо мной насмехались».

Дайана покачала головой и сказала, что никто и не думал над ней насмехаться. Но Беверли так остро на нее глянула, словно нож в масло воткнула, и заявила:

– Нет, они надо мной насмехались, Дайана! Я для них грязь, дешевка. Разве можно забыть, когда тебя ниже плинтуса опускают?

К середине недели стало ясно, что Беверли очень не нравится сестре Байрона, Люси. Похоже, что и Беверли испытывала к девочке аналогичные чувства. Она все время твердила Байрону и Люси, как им повезло, что они растут в таком большом и чудесном доме, как они должны это ценить. Джини, говорила она, все на свете бы отдала, чтобы жить в таком доме. Люси на ее слова практически никак не реагировала, она молча стояла рядом с матерью и хмурилась.

– Ты должна следить за собой, – заметив это, предупредила ее Беверли. – Ветер переменится, а твое лицо навсегда таким надутым останется. – Иногда Байрон забывал, что Беверли – сама мать, что у нее тоже есть дочь. (И как-то раз Байрон услышал, как Люси спрашивает у Дайаны во время купанья: «Мое лицо ведь не останется таким надутым, правда?» И та ответила: «Ну что ты, детка, Беверли просто пошутила».)

А однажды Байрон подслушал, как Беверли упрекает Дайану в излишней доброте и мягкости. Она говорила, что зря Дайана позволяет детям бегать вокруг нее кругами, что ее, Беверли, очень удивляет полное отсутствие в доме прислуги или помощников. Например, садовника или повара. В общем, кого-то в этом роде. И тут в воздухе буквально молнии засверкали, поскольку Беверли сказала:

– Или, скажем, шофера. Ведь несчастные случаи, знаешь ли, происходят именно потому, что некоторые люди слишком много на себя берут и слишком многое делают сами.

* * *

Однажды, сидя в гостиной, женщины завели разговор о работе.

– Мне всегда хотелось служить в компании «Эйвон», – сказала Беверли, – и носить такой красный чемоданчик с разными кисточками, тюбиками и флакончиками. И носить, как все сотрудницы фирмы, эту миленькую красную униформу. К сожалению, все упирается в мои руки. Это из-за них я никогда не смогу там работать.

– У тебя очень хорошенькие ручки, Беверли, – сказала Дайана. Честно говоря, Байрону так вовсе не казалось, но подобная похвала была совершенно в духе его матери. Она всегда видела в людях только хорошее. Даже если ничего хорошего в них не было.

– Совершенно неважно, как они выглядят! – несколько нетерпеливо сказала Беверли. – Дело в том, что у меня артрит. Я иной раз даже пальцами пошевелить не могу, такая боль. А иногда пальцы так скрючит, что они вообще не разгибаются. Смотри! – Она вытянула перед собой руки с растопыренными пальцами, и Байрон тоже невольно на них взглянул. Ее пальцы были похожи на жуткие загнутые когти, и теперь он вполне мог понять, почему она не хочет, чтобы другие это видели. – Вот ты, Дайана, запросто могла бы стать сотрудницей фирмы «Эйвон». И красный костюмчик тебе очень даже пошел бы. Ты и менеджером смогла бы стать, если б захотела. Из тебя, кстати, получился бы идеальный менеджер!

Дайана пожала плечами и улыбнулась:

– Я не могу работать.

– Не можешь? А что с тобой такое?

– Да нет, со мной все в порядке, дело не в этом. Все дело в Сеймуре. Он считает, что женщина должна сидеть дома и заниматься детьми. Я ведь работала до того, как познакомилась с ним, но теперь это совершенно невозможно.

– И где же ты работала?

– А! – отмахнулась Дайана и, усмехнувшись, взяла свой стакан.

Беверли надулась, всем своим видом показывая: уж ей-то ни один мужчина не посмел бы указывать, можно ей работать или нет. Впрочем, выражение лица у нее было довольно странное, во всяком случае, Байрон не мог понять, чего в ее взгляде больше – сочувствия к его матери, возмущения его отцом или же презрения к ним обоим. Похоже, сочувствовать Беверли была способна только самой себе. Байрон даже попытался запечатлеть выражение ее лица, чтобы потом продемонстрировать рисунок Джеймсу, но рисовал он всегда неважно, и Беверли получилась похожей на какого-то зверька. Пришлось даже пририсовать ей уши и усы – он решил сказать Джеймсу, что просто наблюдал за бродячей кошкой.

Во время их очередного разговора по телефону Джеймс согласился с мнением Беверли, что Дайана вполне могла бы стать сотрудницей фирмы «Эйвон», если б захотела, конечно. Он спросил, не было ли разговоров про швы, и Байрон сказал, что нет. Он по-прежнему все старательно записывал и помечал точную дату и время разговора, а также место, где этот разговор происходил. Он сказал Джеймсу, что это немного напоминает лабораторную работу по истории, и Джеймс тут же заметил:

– Только в истории далеко не все правда. Стоит как следует подумать, и сразу начинает казаться, что это просто чьи-то россказни.

Байрон возразил: уж если что-то напечатано в учебнике по истории, то это наверняка правда. Но Джеймс с ним снова не согласился и сказал:

– А что, если те, кто написал этот учебник, попросту не представляли себе всей полноты картины? А если вообще наврали?

– Зачем же им врать?

– Чтобы историю было проще понять. Чтобы казалось, будто одно естественным образом приводит к другому.

– Ты хочешь сказать, что история – это что-то вроде той дамы в цирке, у которой якобы ноги отпиливают?

Это вызвало у Джеймса такой приступ хохота, что Байрон даже испугался: еще телефон уронит. На всякий случай он стал шепотом повторять имя Джеймса, пока тот не успокоился и в очередной раз не спросил, поднимал ли Байрон тему пропавшей зажигалки. Байрону пришлось признаться, что он все время хочет это сделать, только не знает, как начать. Джеймс слегка вздохнул, давая понять, что сейчас даст в высшей степени разумный совет, и спросил:

– Ручка есть? Тогда пиши. – И продиктовал слова, которыми Байрону и следовало воспользоваться при первой же возможности.

* * *

В пятницу такая возможность наконец-то представилась. Женщины загорали, лежа в шезлонгах. На столик рядом Дайана поставила напитки, блюдо с маленькими сосисками для коктейля и кусочками мягкого сыра на ломтиках сельдерея. Все закуски были снабжены палочками. Дайана была в голубом купальнике, а Беверли раздеваться не стала, только рукава закатала да подол платья подвернула, подставив солнцу незагорелую плоть, такую белую, что она, казалось, светится на солнце.

– Как бы мне хотелось попутешествовать! – говорила Дайана. – Столько всего хочется повидать! Побывать, например, в пустыне. Как-то раз я видела фильм про пустыню. Но хотелось бы собственной кожей почувствовать ее палящий жар, испытать настоящую, смертельную жажду.

– Ну, жара и у нас в Англии бывает, – возразила Беверли и даже рукой прихлопнула, словно припечатывая свои слова. – Зачем же в пустыню ехать?

– Чтобы все было другим. И потом, я имела в виду настоящую жару. Палящую. От которой на коже вздуваются пузыри.

– Тогда можно поехать в Испанию, – сказала Беверли. – Уж ты-то могла бы себе это позволить. Одна моя знакомая ездила в Испанию и вернулась с таким потрясающим загаром! Только перед поездкой придется разные таблетки принимать, потому что питьевая вода там очень плохая, да и туалетов нормальных нет, просто дырки в полу. Зато моя подруга привезла оттуда игрушечного ослика. В такой испанской шляпе. Как же она называется? Ну, такая, испанская?

Дайана улыбнулась, но ответа на этот вопрос она явно не знала.

– Ну, еще такое смешное название… – все пыталась вспомнить Беверли.

– Вы имеете в виду сомбреро? – вежливо подсказал Байрон, но Беверли сделала вид, что не слышит, и как ни в чем не бывало продолжала говорить о своем:

– …размером почти с ребенка. Ослик, конечно, не шляпа. Она его в гостиной поставила. Мне бы тоже ужасно хотелось иметь такого ослика в сомбреро!

Байрон заметил, что мать задумчиво прикусила губу, а глаза у нее так и сверкают, и сразу понял, о чем она думает: хочет непременно отыскать для Беверли такого ослика.

– И потом, в пустыню муж тебе все равно поехать не позволит, – рассуждала Беверли. – Он, я думаю, и в Испанию тебя не отпустит. Ты и сама прекрасно знаешь, что он на это скажет. – Беверли напыжилась, пригнула подбородок к груди и села очень прямо, точно спина у нее не сгибается. Получилось не очень похоже на Сеймура – но, в конце концов, она же с ним никогда не встречалась, – однако чем-то напоминало его манеру держаться. – Я не желаю иметь дело с какими-то «макаронниками»![51] – густым басом проревела Беверли. – И еду их в рот не возьму!

«Да, пожалуй, именно так и сказал бы отец», – подумал Байрон.

Дайана улыбнулась:

– Ты просто ужасна.

– А ты мне нравишься.

– Что, прости?

– Н у, это из телевизора. Ты что, телевизор не смотришь?

– Смотрю иногда новости по BBC-1.

– Господи! Ты у нас такая шикарная, что самых простых вещей не понимаешь, Ди. – Беверли засмеялась, но в этом смехе словно таилось нечто острое, опасное, точно такой же острый «гвоздь» чувствовался в ее словах, когда во время их первого визита на Дигби-роуд она с улыбкой уверяла Уолта, что он просто забыл о травме, полученной Джини.

– Я совсем не шикарная, – тихо сказала Дайана. – Не стоит судить о людях по их внешности. И пожалуйста, не называй меня Ди. Так меня называла мать, и мне это неприятно.

Беверли округлила глаза.

– О-о-о! – пропела она. – Надо же, я ее, оказывается, обидела! – Она помолчала, явно взвешивая про себя, стоит ли высказывать вслух то, что давно уже у нее на уме. Потом рассмеялась, словно решила отбросить всякую сдержанность: – Да нет, ты очень шикарная. Настолько шикарная, что и не подумала остановиться и посмотреть, как там моя девочка! Ты была уверена, что можешь преспокойно взять и уехать, а потом целый месяц не появляться!

Дайана резко выпрямилась. На мгновение Байрону даже показалось, что уступать Беверли мать не намерена. Как, впрочем, и Беверли ей. Дайана довольно долго смотрела Беверли прямо в глаза, давая ей понять, что отлично поняла истинный смысл сказанных ею слов. А Беверли смотрела на нее так, словно ей ничуть не жаль, что она эти слова сказала. В воздухе запахло грозой. И вдруг Байрон увидел, как его мать опустила голову. У него возникло ощущение, словно ее ударили, сбили с ног, швырнули на пол… хотя никто, разумеется, не бил ее и не швырял на пол, она по-прежнему сидела на солнышке рядом с Беверли, и Беверли продолжала молча смотреть на нее, словно гипнотизируя своим непрощающим взглядом.

И Байрон поспешил вмешаться.

– Мам, интересно все-таки, куда подевалась твоя зажигалка? – спросил он, хотя о зажигалке вовсе и не думал. Ему просто хотелось, чтобы Беверли перестала так смотреть на его мать и оставила ее в покое.

– Извини, ты это о чем? – спросила Дайана.

– Хочешь, я ее поищу? Ну, твою зажигалку? Или ты ее уже нашла?

– Но ведь мы сейчас не курим, – сказала Беверли. Байрон просто смотреть на нее не мог. – Зачем нам зажигалка?

Только теперь, подняв тему зажигалки, Байрон понял, что Джеймс не сумел предвидеть, как поведут себя остальные участники разговора. Так что ему пришлось продолжать его по своему усмотрению и надеяться на удачу.

– Просто я этой зажигалки уже целую неделю нигде не видел, – сказал он.

– Наверное, куда-нибудь завалилась. – Дайана с рассеянным видом пожала плечами. – Может, за спинку кресла или за диван.

– Но я весь дом обшарил! Нигде нет. А что, если… – Он запнулся и сказал специально для Беверли: – А что, если ее кто-то украл?

– Украл? – удивленно переспросила Дайана.

– Ну, скажем, по ошибке положил к себе в сумочку?

Повисла долгая пауза. Байрон чувствовал, как сильно печет голову полуденное солнце.

Наконец Беверли медленно проговорила:

– Он что, на меня намекает? – Даже не глядя на нее, Байрон знал: она сверлит его взглядом.

– Ну, разумеется, нет! – всполошилась Дайана. Потом вскочила и принялась расправлять махровое полотенце, которым был накрыт ее шезлонг, хотя на мягком голубом полотенце не было ни складочки. – Байрон, ступай в дом и приготовь для Беверли еще кувшин «Санквик». – Но Байрон никак не мог сдвинуться с места. Сандалии его словно приросли к полу террасы.

– Я бы никогда ничего у тебя не украла, Дайана, – тихо сказала Беверли. – И я совершенно не понимаю, почему он это сказал.

А Дайана все повторяла:

– Я знаю, знаю, знаю! Он не хотел, не хотел, не хотел!

– Может быть, мне лучше уйти?

– Конечно же нет! Ни в коем случае!

– Меня еще никогда в воровстве не обвиняли!

– Он совсем не это имел в виду. И потом, это такой пустяк. Подумаешь, какая-то грошовая зажигалка!

– То, что я живу на Дигби-роуд, еще не значит, что я у других вещи краду! Кстати, у меня и сумочки-то при себе не было, когда ты свою зажигалку потеряла. Сумочку я тогда в холле оставила.

А Дайана все металась по террасе и то убирала чашки на поднос, то снова расставляла на столике, потом вдруг начала поправлять стоявшие на террасе пластмассовые стулья и выдергивать проросшие между плитами пола травинки. В общем, если кто и демонстрировал признаки виновности, так это она.

– Я просто ошибся, ошибся, – жалким голосом повторял Байрон, но было уже слишком поздно.

– Ладно, я пока в «комнату для девочек» отлучусь, – сказала Беверли, хватая свою шляпу.

Когда она ушла, мать тут же повернулась к Байрону. От пережитого потрясения все лицо у нее пошло пятнами. Она молчала. Она явно не находила слов и лишь сокрушенно качала головой, глядя на сына, словно не понимая, в кого же он теперь превратился.

Глаза Байрона наполнились слезами, очертания террасы задрожали, стали расплывчатыми, фруктовые деревья и цветы в саду вдруг словно выбросили новые побеги и ветви, совершенно изменив форму. Даже пустошь как бы слилась с небом и растворилась в нем. Как раз в этот момент в проеме французского окна возникла Беверли, она смеялась и радостно кричала:

– Вот! Я ее нашла! – И она высоко подняла зажигалку, держа ее двумя пальцами. Золоченая зажигалка так и сверкала в солнечных лучах. – Ты была права: она действительно завалилась за спинку дивана.

Беверли вышла на террасу, демонстративно пройдя между Байроном и Дайаной, и схватила со столика тюбик с кремом для загара. Затем выдавила немного крема на ладонь и предложила намазать Дайане плечи и спину. И сразу же начала говорить о чем-то другом – как Дайане повезло с фигурой и тому подобное, – но ни о зажигалке, ни о несчастном случае с Джини больше разговора не заводила.

– Какая у тебя чудесная нежная кожа! – ворковала она. – Но тебе нужно быть осторожней с солнцем. Ты легко можешь обгореть. Если я когда-нибудь поеду в Испанию, непременно привезу тебе одну из этих смешных испанских шляп, огромных таких. Как там они называются?

На этот раз Байрон ничего ей подсказывать не стал.

* * *

Этот уик-энд прошел неудачно. Отец пребывал в каком-то странном настроении. Он то и дело открывал шкафы и буфеты, рылся в бумагах, а когда Дайана спросила, не потерял ли он что-нибудь, он гневно сверкнул глазами и сказал: ей прекрасно известно, что именно он ищет.

– Ничего мне не известно, – слегка запинаясь, пролепетала она. – Даже не догадываюсь.

Отец сказал что-то насчет «подарочков», и сердце Байрона испуганно затрепетало.

– Какие «подарочки» ты имеешь в виду?

– В чековой книжке несколько пустых корешков. Ты что, опять подарочки покупала?

Дайана рассмеялась, но смех ее показался Байрону каким-то надломленным. Ах да, сказала она, совсем забыла тебе сказать. И ее руки, точно испуганные птицы, тут же взметнулись к губам. Она объяснила, что они с Байроном покупали подарки Люси, у которой скоро день рождения. Они просто попросили пока оставить все эти вещи в магазине. Должно быть, сказала Дайана, выбирая подарки, она была излишне возбуждена и нечаянно испортила пару чеков, вот и получились лишние корешки. А потом просто забыла взять новую чековую книжку.

Тут Дайана вспомнила, что ей даже в минуты волнения не полагается грызть ногти, и заставила себя стиснуть руки. Сеймур смотрел на нее так, словно видел впервые. А она пообещала ему впредь быть более осторожной в обращении с чековой книжкой.

– Значит, более осторожной? – переспросил он.

– Господи, ты же отлично понимаешь, что я имею в виду! – воскликнула она.

Но он сказал, что не понимает и даже не догадывается.

Тогда Дайана напомнила ему, что дети все слышат, и он кивнул в знак согласия, и она тоже ему кивнула, и они разошлись в разные стороны.

Байрон считал, что ничего страшного не может случиться, пока Дайана будет в саду, а отец – у себя в кабинете. Они с Люси устроились в гостиной и стали играть в разные настольные игры. Байрон даже позволил сестренке несколько раз выиграть, потому что ему нравилось видеть ее счастливой.

Но уже с утра в воскресенье обстановка в доме изменилась к худшему.

Выглянув из кабинета, отец поманил Байрона к себе и сказал, что хотел бы после ланча поговорить с ним «как мужчина с мужчиной», при этом изо рта у него исходил какой-то неприятный кислый запах. Байрон просто пришел в ужас, решив, что отец обнаружил поврежденный колпак. За ланчем он с трудом заставил себя съесть свою порцию жаркого. Впрочем, аппетита, похоже, не было не только у него. Мать вообще едва притронулась к еде, а отец то и дело откашливался. Одна Люси съела все и попросила положить ей еще картошки с подливкой.

Разговор «как мужчина с мужчиной» отец начал с предложения съесть помадку. Сперва Байрон решил, что Сеймур снова его испытывает, и сказал, что совсем не голоден. Но когда отец снял с коробки крышку и миролюбиво предложил: «Давай, налегай! Одна конфетка аппетита не испортит!» – Байрон подумал, что нехорошо отказываться от угощения, и взял помадку. Потом отец стал его расспрашивать, как у него идет подготовка к экзамену и каковы его годовые оценки и какие у Джеймса Лоу. Байрон невнятно пробормотал, что у него все хорошо – он боялся говорить, чтобы случайно не брызнуть сладкой слюной, потому что еще не успел проглотить разжеванную помадку. Сеймур взял графин с виски, вынул пробку, налил себе немного в стакан, помолчал и спросил, глядя на виски в стакане так, словно этот вопрос был написан на донышке:

– Мне бы хотелось узнать, что все-таки творится у нас дома?

Байрон ответил, что ничего у них не творится и все просто отлично. И зачем-то прибавил, что мама водит машину очень осторожно. После этого возникла такая долгая пауза, воцарилась такая тишина, похожая на темный бездонный омут, что он очень пожалел, что это сказал. Лучше б он вообще ничего не говорил! Лучше бы проглотил эти слова вместе с помадкой!

– А что, мама очень занята? – спросил отец, и Байрон заметил, что отцовская шея над воротником рубашки вдруг густо покрылась красными пятнами, такими темными, что казалось, будто это просто игра теней.

– Занята? – удивленно переспросил Байрон.

– Ну, делами по дому?

– Да, дел по дому у нее хватает! – Байрон никак не мог понять, отчего глаза у отца покрыты сетью красных жилок и слезятся. Просто смотреть больно.

– А с друзьями она часто видится?

– Да нет у нее никаких друзей!

– Как нет? И никто к ней в гости не приезжает?

Сердце у Байрона бешено забилось, но он твердо сказал:

– Нет.

Он ждал следующего вопроса, но его не последовало. Отец снова вопросительно посмотрел на свой стакан и промолчал. Несколько минут не было слышно ничего, кроме ровного тиканья часов. Байрон никогда прежде так нагло не врал отцу. «А что, если он способен видеть меня насквозь?» – эта мысль не давала ему покоя. Но Сеймур подобной проницательностью явно не обладал. Он все пытался что-то прочесть на дне своего стакана, но о правде не догадывался. И Байрон вдруг понял, что совершенно не боится отца. В конце концов, они оба мужчины. Они вместе. Они заодно. И еще совсем не поздно попросить отца о помощи. Еще не поздно признаться насчет вмятины на колпаке. В конце концов, действуя самостоятельно, Байрон один раз уже попал впросак со своими намеками насчет зажигалки, явно украденной Беверли.

Рука Сеймура вдруг дрогнула, и виски, подпрыгнув в стакане, выплеснулось через край прямо на отцовские бумаги.

– Пойми, твоя мать – очень красивая женщина…

– Да, папа, и что?

– Ничего удивительного, что людям хочется у нее бывать.

– Знаешь, папа, недавно кое-что произошло. Изменения во времени…

– И ничего страшного, если на нее какой-то другой мужчина посмотрит. В конце концов, мне повезло. Да, повезло: ведь она все-таки выбрала меня.

Отец так смотрел на Байрона своими больными глазами, что тот был вынужден притвориться, что помадка застряла у него в зубах.

– Ты что-то сказал? – спросил Сеймур.

Байрон сказал, что нет.

– Ну и ладно. А хорошо иногда поговорить по душам, верно? Как мужчина с мужчиной?

И Байрон согласился, что очень даже хорошо.

Сеймур налил себе еще виски и поднес стакан к губам. Золотистый напиток в хрустальном стакане отбрасывал на стены солнечные зайчики. Одним глотком опустошив стакан, Сеймур вытер губы и сказал:

– А вот мой отец никогда ничего такого не делал. Я хочу сказать, никогда не разговаривал со мной, как мужчина с мужчиной. И потом, мои родители довольно рано умерли, еще до того, как я познакомился с твоей матерью. – Слова, выходя у него изо рта, словно цеплялись друг за друга, так что их было довольно трудно разобрать, но Сеймур все говорил и говорил – словно, спотыкаясь, пробирался сквозь чащу. – Однажды, когда мне было лет шесть, отец взял меня на озеро. И швырнул прямо в воду. «Захочешь жить – выплывешь» – так он сказал. А мне было так страшно! Я боялся, что там крокодилы. Я до сих пор воду не люблю.

Байрон вспомнил, какое лицо было у отца, когда он узнал о происшествии на пруду. Пока он слушал по телефону возмущенные жалобы Андреа Лоу, его лицо постепенно приобретало какой-то землистый оттенок и в итоге стало совершенно застывшим, мертвым. Тогда Байрон всерьез опасался, что ему не миновать порки. А Сеймур, словно прочитав его мысли, вдруг сказал:

– Знаешь, я тогда, возможно, несколько переборщил. Ну, насчет вашего моста через пруд. Но и ты должен понять: мне с моим отцом тоже было ох как непросто. Тяжелый он был человек, мой отец. И мне нелегко с ним пришлось. – Казалось, ему не хватает слов.

Уже уходя и тихо закрывая за собой дверь, Байрон снова услышал, как звякнула пробка графина, и отец крикнул ему вслед:

– Так ты мне расскажешь? Если у твоей матери появится новый друг?

Байрон пообещал, что непременно расскажет, и поскорее захлопнул дверь.

Глава 8

Объятия

Все утро Джим, облаченный в костюм Деда Мороза, сидит в своем кресле и ждет, что снова придет Айлин, но она не приходит. Порой память начинает играть с ним шутки, и он ясно видит ее перед собой – мощную фигуру в зеленом пальто, быстро приближающуюся к нему со стороны автостоянки. Джим невольно попадает в силки собственных фантазий, и теперь ему кажется, что она не просто рядом – он даже воображает разговор с ней. Собственно, этот вымышленный разговор очень похож на те, которые Джим невольно слышит у дверей супермаркета. Единственное, чем реальные разговоры отличаются от того, который он мысленно ведет с Айлин, это концовка: воображаемый разговор всегда кончается приглашением Айлин выпить вместе, и он, разумеется, это приглашение принимает.

Среди бесчисленных пальто, что мелькают мимо него, не видно ни одного цвета падуба. И женщины, одетые в пальто, никогда не производят столько шума, как Айлин. Эти женщины изящны, аккуратны и все на одно лицо. Только теперь, глядя на всех этих не-Айлин, Джим понимает, до чего же сама Айлин настоящая. Однако, даже позволяя себе воображать, что она рядом, он вынужден признать: рядом с ним ее все-таки нет. И от этого его тоска становится вдвое сильнее.

Он мог бы показать ей, каким чудесным светом залита пустошь в лунную ночь. Мог бы показать красоту раннего утра. И промелькнувшего в воздухе крапивника, легкого и быстрого, как мысль. Там, на пустоши, есть одна яблоня, на которой до сих пор висит несколько яблок, эти яблоки на облетевших ветвях похожи на замерзшие елочные шарики – их он тоже очень хотел бы показать Айлин. А еще он хотел бы показать ей зимние закаты, когда подбрюшье темных тяжелых туч окрашено ярко-розовым, и последние отблески красного заката играли бы тогда на ее щеках, губах, волосах…

Нет, он ей никогда не понравится. Разве он может показаться ей привлекательным? Остановившись перед зеркалом в мужском туалете, Джим вглядывается в свое отражение и видит копну седеющих волос, глубоко сидящие глаза и покрытое морщинами лицо. Он пытается изобразить улыбку, но становится еще хуже. Нет, для него пора любви давно миновала. Правда, когда-то давно ему делали соответствующие предложения, только это ни к чему не привело. Он помнит, как одна сиделка говорила, что у него красивые губы. Тогда он был молод, да и сама она была молоденькая. Случалось, что и некоторые пациентки «Бесли Хилл» на него поглядывали. Они смотрели, как он работает в саду, и приветливо махали ему рукой. Да и в краткие периоды его жизни за пределами «Бесли Хилл» случались какие-то знакомства. Например, та женщина, которая наняла его убрать листья в саду, весьма презентабельная дама средних лет, несколько раз приглашала его поужинать вместе с ней пирогом с крольчатиной. Тогда Джиму было тридцать с небольшим. И эта женщина ему нравилась. Только принять ее приглашение было все равно что притвориться блестящей новенькой чашкой, зная, что на самом деле на стенке у тебя длинная тонкая трещина. Кроме того, вряд ли имело смысл с кем-то сближаться, потому что к этому времени в жизни Джима уже появились ритуалы. И потом, он прекрасно знал, что случается с теми, кого он любит. И что бывает, когда он во что-то вмешивается.

Во время обеденного перерыва, сняв костюм Деда Мороза и переодевшись в обычную форму служащего супермаркета, Джим направляется в отдел, торгующий канцелярскими принадлежностями, и внимательно изучает весь ассортимент ручек и фломастеров. Там полно всевозможных ручек разных цветов – шариковые, гелевые, перьевые и самые современные, выпендрежные. Есть даже специальная ручка для правки текста. Глядя на все эти блестящие и очень полезные предметы, он полностью разделяет точку зрения Айлин. Действительно, зачем дарить человеку то, что вот-вот умрет? Джим выбирает несколько ручек и расплачивается. Он старается ничем не привлекать внимания продавщицы, но та, увидев его оранжевую шляпу и майку, догадывается, что он работает в кафе, и спрашивает, как идут дела наверху. У них тут, в отделе, все тихо, говорит она. Цены падают, покупателей мало. Да и кто поедет в такую даль через пустошь, даже если этот супермаркет недавно отремонтировали и перестроили? Хорошо еще, говорит продавщица, если всех нас на будущий год не уволят.

Но Джим ее почти не слушает. Он вспоминает, каким аккуратным бантиком были завязаны шнурки на ботиночках Айлин, и внутри у него все трепещет от волнения.

– Зачем тебе ее адрес и телефон? – удивляется Пола, когда он спрашивает, не знает ли она, где живет Айлин или хотя бы номер ее телефона.

И Джим с самым беспечным видом говорит, что просто так.

– Надеюсь, ты все-таки сообщишь в полицию о том, что она натворила! – говорит маленькая Мойра, которая, как и Пола, работает на кухне, и пишет для Джима на бумажке адрес Айлин и ее номер телефона.

А Пола замечает, что ей все время приходят эсэмэски от разных юридических фирм, почти все эти фирмы сейчас здорово снизили расценки за услуги.

– Вот что ты должен сделать! – тут же говорит Джиму Мойра. – Ты должен обратиться в одну из этих фирм, и пусть они возбудят дело против этой особы.

– Одна моя знакомая, – говорит Пола, – как-то до крови расшибла голову в мебельном магазине. Так она получила от них бесплатно диван-кровать и талоны на питание. Целый год скандинавскими фрикадельками питалась.

– Вам что, делать нечего? – грозно окликает их мистер Мид из своего кабинета.

В последнее время мистер Мид постоянно на взводе. Дело в том, что руководство, изучив показатели продаж, под конец года разослало по электронной почте срочное письмо, в котором – в связи с резким падением показателей – всех менеджеров убедительно просили взять в субботу выходной и посетить ближайший «Центр профессионального мастерства», дабы повысить квалификацию. Там с помощью профессиональных актеров их будут учить «эффективному использованию рабочего места» и «умению создать настоящую рабочую команду». Им будут показывать все на конкретных примерах, а также проводить с ними «ролевые упражнения».

– Неужели они не понимают, что в последнюю неделю перед Рождеством у нас дел по горло? – возмущается мистер Мид. – С какой стати снимать всех с работы и посылать куда-то на целый день? Мы и так с ног сбиваемся!

Джим, Пола и Мойра невольно окидывают взглядом кафе. Там пусто, за столиком сидит только один посетитель. Это Даррен.

– Эй, всем привет! – радостно кричит Даррен. И на всякий случай поднимает вверх оба больших пальца – вдруг они забыли, кто он такой.

* * *

А в понедельник полной неожиданностью для всех оказывается резкое повышение настроения у мистера Мида. После посещения «Центра профессионального мастерства» он исполнен энтузиазма и у каждого – и у покупателей, и у сотрудников – спрашивает, как дела, а в ответ на «все отлично» или «так себе», радостно сообщает: «Вот и хорошо! Вы все прекрасные работники! Я вами очень доволен!» Самое главное, говорит он, это вовремя похвалить человека. Вся сила похвалы именно в этом – в своевременности. Таковы новые веяния.

– Похоже, боится, что его, того и гляди, уволят, – говорит Пола Мойре.

И мистер Мид, услышав ее слова, от души смеется, словно Пола сказала что-то ужасно смешное.

Причина того, почему дела в кафе идут плоховато, говорит мистер Мид, кроется в недостаточном доверии. Сотрудники кафе не верят в собственные силы. Потому и кафе не выглядит успешным. Пола слушает его, скрестив на груди руки и вызывающе отставив бедро, потом спрашивает:

– Так, может, выбросить наши оранжевые шапки на помойку? А Джиму, наконец, перестать рядиться в этот идиотский костюм?

– Нет-нет, – кричит мистер Мид, – дело совсем не в этом! – Он добродушно смеется и поясняет: – Оранжевые головные уборы как раз очень даже «работают». Они придают сотрудникам ощущение единства. А костюм Деда Мороза, который сейчас носит Джим, являет собой замечательный символ доброжелательности. Неплохо было бы обзавестись и еще чем-то подобным.

– Нужно, чтобы еще больше народу напялило оранжевые шляпы? – с сомнением спрашивает Пола.

– Нет, нужно больше joie de vivre[52], – говорит мистер Мид.

– Чего-чего? – переспрашивает Мойра.

– Вы, например, могли бы предлагать посетителям бесплатно дегустировать напитки и закуски, – предлагает Даррен, который все время забывает, что он не сотрудник, а посетитель.

– Нет, это, пожалуй, вызовет недовольство в Управлении, – мрачнеет мистер Мид. Но совершенно ясно, что в рукаве у него спрятано альтернативное предложение, и он говорит: – Знаете, что мы будем делать? Вся наша команда будет обниматься!

– Обниматься? – каким-то странным тоном переспрашивает Пола.

Мистер Мид настолько возбужден, что, как мальчишка, от нетерпения переступает ногами. Широко раскинув руки в стороны, он манит к себе своих немногочисленных сотрудников. Пола подходит первой, но за ней неотступно следует Даррен. Мойра, встряхнув волосами, тоже делает несколько крошечных шажков. Джим, прихрамывая, топчется на месте – ощущение такое, словно он пытается брести по пояс в воде.

– Ближе! Ближе! – смеется мистер Мид. – Я вас не укушу!

Мойра и Пола, волоча ноги, неуверенно подходят еще ближе. А Джим думает: «Может, никто и не заметит, если я возьму и исчезну? Но не мгновенно, а постепенно, потихоньку пятясь назад?»

Мистер Мид еще шире раскидывает руки и кладет их девушкам на плечи. Те стоят, застыв, как деревянные истуканы.

– Тесней, тесней жмитесь друг к другу! – кричит мистер Мид. – Ну же, давайте! Джим, не стесняйся! – Он делает те же мелкие манящие движения кистями рук, какими помогает покупательницам парковать их неуклюжие «Рэнджроверы».

– А Даррен? – говорит Пола.

– А что Даррен? – удивляется мистер Мид.

– Он что, тоже должен с нами обниматься?

Мистер Мид смотрит на своих сотрудников. Пола вот-вот взорвется и начнет ругаться, Мойра хмурится, как грозовая туча, а Джим медленно, но неотвратимо пятится назад. На лице мистер Мида появляется выражение, предполагающее некий компромисс.

– Конечно! – кричит он. – Ты тоже обнимайся с нами, Даррен!

Даррен тут же с готовностью бросается вперед и одной рукой обнимает Полу за талию, но вторая его рука, та, что ближе к мистеру Миду, бессильно повисает в воздухе – кажется, что она вообще никому не принадлежит.

– Эй, освободите местечко для Джима! – говорит мистер Мид.

Пола протягивает к Джиму руку, и он понимает: выбора нет. Ему вдруг становится жарко, кровь бросается ему в лицо, подобная близость с другими людьми вызывает у него что-то сродни клаустрофобии. Он думает, не закричать ли ему. Левая рука Полы лежит на его правом плече, удобно устроившись там, словно птичка в гнезде. А по левому плечу его одобрительно похлопывает правая рука мистера Мида.

– Тесней, тесней, тесней! – поет мистер Мид, от которого исходит невыносимый запах средства для укладки волос. Для «аромата, прозрачного, как летнее утро», этот запах на редкость неприятен. – Ближе, ближе!

Группа молча сближается, шаркая ногами, их подошвы неохотно скребут по линолеуму, делая крошечные шажки. Они уже так близко, что их лица начинают расплываться у Джима перед глазами. Интимность этого действа его настолько ошеломила, что ему кажется, будто эти люди всасывают его в себя, как пылесос. И потом, он чувствует себя крайне неуютно, возвышаясь над остальными, как каланча.

– Ну же, Джим, обними меня! – кричит ему мистер Мид.

Джим поднимает руку и кладет ее мистеру Миду на плечо. И руку ему от запястья до плеча тут же сводит дикой болью.

– Ну, разве это не замечательно? – спрашивает мистер Мид.

Никто ему не отвечает.

– Конечно, на конференции нас было больше, человек двадцать, – говорит мистер Мид. – Старшие менеджеры и другие сотрудники. Да и актеры там были, разумеется профессиональные. Так что все получалось немного не так.

– Мы что, еще не закончили? – спрашивает Пола.

Мистер Мид снова смеется:

– Закончили? Нет, это только начало. Самая первая стадия. И вот чего я сейчас хочу от вас, моя дорогая команда: каждый должен подумать о том, кто с ним рядом.

– То есть я должна подумать о Даррене? – спрашивает Пола.

– Да, и о Джиме тоже, – говорит мистер Мид. – Думайте позитивно. Думайте о том, что вам бы хотелось сказать о них что-нибудь действительно приятное.

Все озадачены и молчат.

– А если мы не сумеем? – говорит Мойра, не снимая своей руки с плеча мистера Мида.

Менеджер не знает, что ей ответить. Он закрывает глаза, губы его шевелятся, словно во рту у него роятся некие слова, готовые вот-вот вырваться на свободу. Джим тоже закрывает глаза, но тогда комната начинает так опасно раскачиваться, что ему приходится снова их открыть. Даррен весь сморщился, и лицо у него стало похоже на измятую бумажонку.

– Я уже подумала, – сообщает Пола.

– Значит, теперь можно разойтись? – с надеждой спрашивает Мойра.

– Нет-нет! Мы должны произнести это вслух.

– Произнести то, о чем мы подумали? – Мойра явно потрясена.

Но мистер Мид радостно смеется, словно им предстоит нечто невероятно веселое.

– Ладно, я начну первым, чтобы вам было с кого брать пример, – говорит он и поворачивается к Поле: – Пола, я тобой восхищаюсь. Ты очень сильная девушка. Когда я впервые с тобой беседовал, принимая тебя на работу, у меня возникли определенные опасения. А все потому, что в носу у тебя было кольцо, а уши все в этих «гвоздиках». Меня очень беспокоило, как к этому могут отнестись в департаменте. Но ты научила меня тому, что подобные предрассудки следует отбросить.

От этих похвал лицо Полы становится таким же розовым, как и ее волосы, а мистер Мид как ни в чем не бывало продолжает:

– А ты, Джим, никогда не опаздываешь. Ты очень надежный работник. Тебе, Мойра, всегда удается привнести в свою работу элемент творчества, и я надеюсь, что сыпь у твоей матери скоро пройдет. Ну, а тебя, Даррен, я даже полюбил.

– Вот это здорово! – негромко говорит Пола. – У меня была одна знакомая, так она взяла и написала всем своим друзьям, что она их любит, и догадайтесь, что с ней на следующий день случилось?

– Не знаю, – говорит Даррен. Он единственный, у кого глаза все еще закрыты.

– У нее случился инфаркт!

– Вернемся к нашему тренингу, – говорит мистер Мид. – Кто хочет высказаться?

Возникает неловкая пауза, вид у всех четверых совершенно отсутствующий. Мойра просто глаз не может оторвать от пряди своих волос. Пола надувает щеки, хотя никакой жвачки у нее во рту нет и никакого пузыря она выдуть не может. Джим беззвучно шевелит губами. Мистер Мид вздыхает; он несколько разочарован, но духом пока не пал.

– Ну что же вы, моя верная команда? – смеется он. – Пусть теперь кто-то из вас позитивно выскажется о своем ближнем.

Чей-то голос неуверенно нарушает тишину:

– Джим, ты хороший, добрый человек. И аккуратный – когда ты брызгаешь аэрозолем на столики, то никогда ни одного не пропускаешь. А вы, мистер Мид, хоть и пытаетесь внедрить в жизнь некие завиральные идеи, но, похоже, искренне хотите сделать наш мир лучше, и машина ваша мне очень нравится. А у тебя, Мойра, просто прелестная грудь…

– Спасибо, Даррен, – пытается остановить его мистер Мид, но Даррен явно не намерен завершать свою речь:

– Теперь о тебе, Пола. Ах, Пола, я люблю смотреть, как ты покусываешь свои пальцы, когда о чем-то задумаешься! Я люблю твою медовую кожу – особенно нежные местечки у тебя за ушами. А когда ты начинаешь говорить, мне хочется просто так сидеть и смотреть на тебя, хоть всю жизнь. И у тебя всегда очень симпатичные юбочки. А глаза блестящие – как орехи, которыми елку украшают.

Некоторое время все молчат. Но это совсем другое молчание, не такое, как вначале. Это некое детское молчание, когда от изумления, вызванного чудом, не хватает слов. Это молчание по сути своей противоположно рассудительности.

– Хорошо, что здесь нет этой негодяйки Айлин! – Пола неожиданно прерывает всеобщее молчание и сердито заявляет: – Уж я бы кое-что с удовольствием ей высказала! – И все дружно смеются.

– Ну, Джим, – говорит мистер Мид, – теперь твоя очередь!

Но Джим словно оцепенел. Он не может думать ни о чем, кроме женщины, у которой огненные волосы, самая маленькая ножка в мире и слишком тесное пальто, которое, несмотря на все ее усилия, никак не удается заставить сидеть как следует. Истина наваливается на него внезапно и неотвратимо, как колесо автомобиля во время того несчастного случая. Значит, та женщина-психиатр была все-таки права. Он должен очиститься. Должен овладеть собственным прошлым, стать его хозяином, что бы это ни значило. И единственный человек, который способен правильно его воспринять вместе со всем тем хаосом, что существует в его душе, это Айлин. Именно она – его последний и единственный шанс. Эта мысль столь отчетлива, что просто кричит у него в голове…

– Извините! – раздается чей-то голос от двери.

Обнявшиеся сотрудники, похожие в этот момент на многоголовую тварь, украшенную нелепыми оранжевыми шляпами, мгновенно рассыпаются в разные стороны. А посетительница, стоя в дверях сервировочной, смотрит на них с выражением страха на лице и робко спрашивает:

– Скажите, еще не поздно заказать особый праздничный сэндвич?

Глава 9

Ошибка

Шла вторая неделя летних каникул, и каждый день Беверли торчала у них с утра до вечера. Иногда Байрон, уже ложась спать, все еще слышал, как женщины оживленно беседуют на террасе. Их голоса повисали в вечернем воздухе, точно густой сладкий аромат маттиол и душистого табака. «Ты права, права», – подпевала мать Байрона, когда Беверли делилась с ней очередным впечатлением или рассказывала какую-то историю. Однажды утром он раздернул на своем окне занавески и тут же увидел Беверли, которая загорала в шезлонге в своей пурпурной шляпе и со стаканом в руке. И понять, что она там не ночевала, можно было лишь благодаря присутствию Джини да новой паре пластиковых босоножек, на этот раз белых. Джини зачем-то влезла на столик и стояла на нем во весь рост. Никаких швов у нее на коленке видно не было. И пластырем ей ногу больше не заклеивали. И все-таки Байрон решил, что лучше никаких дел с этой Джини не иметь.

А Люси и вовсе категорически отказалась играть с Джини, заявив, что от нее плохо пахнет. Кроме того, Джини уже успела поотрывать головы у всех кукол Люси. Байрон, правда, попытался вставить головы обратно, но это оказалось чересчур сложно: ему никак не удавалось снова зацепить за петельку внутри пустотелой кукольной шеи пластмассовый крючок, представлявший собой как бы верхнюю часть позвоночника. В итоге он попросту сложил расчлененных кукол в обувную коробку с крышкой. Ему было неприятно смотреть на их улыбающиеся лица, лишенные тел.

Между тем он не забывал вести в тайной тетради записи своих наблюдений и описывал там каждую встречу Дайаны и Беверли. Джеймс прислал ему тайный шифр, основанный на перестановке букв, и новые кодовые имена для Беверли и Дайаны («Миссис Х» и «миссис У»), но шифр оказался для Байрона сложноват, и он постоянно делал ошибки.

Женщины часто слушали музыку. Они переносили проигрыватель на кухонный стол, открывали двери на террасу и там танцевали. Отцовские пластинки Беверли находила весьма скучными («Господи, в каком веке он родился?» – спрашивала она), так что притащила целую коробку своих. Теперь они слушали «Carpenters and Bread». Но самыми любимыми у Беверли были два «сингла» – Гарри Нильсона и Донни Осмонда. Стоя у окна в гостиной, Байрон смотрел, как они танцуют. Движения Беверли были резкими, она часто встряхивала головой в такт музыке, а Дайана скользила по террасе плавно, словно подхваченная течением реки. Иногда Дайана показывала Беверли то или иное танцевальное па, и они тогда двигались рядом. Дайана держалась очень прямо, высоко подняв голову и изящно округлив руки, а Беверли, опустив голову, все время смотрела на ноги своей учительницы, пыталаясь повторить ее движения, и, хотя они были одного роста, казалось, что Дайана значительно выше. Байрон слышал, как однажды мать предложила Беверли научить ее «всему, что знает сама», но, когда Беверли спросила, чему именно, Дайана смешалась и сказала, что все это ерунда. Если звучала песенка Гилберта О’Салливана «Puppy Love»[53], Беверли нежно прижималась к Дайане, и они танцевали медленно, еле переставляя ноги и кружа на одном месте, а потом Беверли, взяв в руки стакан со спиртным и лукаво поглядывая на подругу из-под полей своей бесформенной шляпы, говорила:

– Ну и повезло же тебе, Дайана! Такой красавицей родилась!

Беверли утверждала, что ключ к будущему человека в его имени, что имя – это как бы некий билет к успеху. Как может девушка чего-то добиться, если ее зовут Беверли? Вот если бы у нее было такое классное имя, как Дайана, или Байрон, или Сеймур, все в ее жизни тогда было бы иначе.

На той неделе Беверли начала понемногу брать у Дайаны одежду – просто поносить. Сначала это были мелочи: скажем, пара тонких шелковых перчаток, чтобы защитить руки от солнца. Затем вещи покрупнее. Однажды, например, Беверли нечаянно облила себе весь живот очередным желтым напитком из банки. Дайана, разумеется, тут же бросилась к себе и принесла ей чистую блузку и юбку-карандаш. Беверли надела все это и попросила заодно одолжить ей туфли на каблуках – ведь к такой юбке пластиковые сандалии никак не годились. В общем, во всем этом она отправилась домой, но на следующий день и не подумала возвращать позаимствованные у Дайаны вещи, о чем Байрон, естественно, сделал соответствующую запись в тетрадке.

– Те вещи, что ты мне дала, страшно устарели, – заявила Беверли. – По-моему, тебе следовало бы обзавестись чем-то более модным.

«Честно говоря, – писал Байрон, – мне кажется, что все это она попросту украла. И теперь я совершенно уверен: мамина зажигалка все время лежала у нее в сумочке».

Идея «поехать на шопинг» принадлежала Беверли. Дайана повезла их всех в город и припарковалась у большого универмага. Женщины примеряли понравившиеся платья, Джини шныряла между ними, а Люси стояла в сторонке и хмурилась. На обратном пути они остановились у винного магазина, где продавали алкогольные напитки на вынос, чтобы купить еще «Адвокат» для Беверли и вишневую колу для детей. Когда Люси заявила, что им не разрешается пить сладкие шипучие напитки, потому что от них портятся зубы, Беверли от души расхохоталась и сказала: «Ты сначала доживи до тех лет, когда зубы портиться начинают». Потом обе женщины красовались на террасе в новых платьях, которые почему-то назывались «кафтан», и Байрон подумал, что они точно две противоположные стороны одного целого: одна светловолосая, стройная, изящная, а вторая черноволосая, какая-то недокормленная и в то же время куда более хваткая.

После ланча он принес им лимонад и совершенно случайно услышал обрывок их разговора, хотя при его появлении они сразу же замолчали. Было совершенно ясно, что они говорят о каких-то важных вещах, потому что сидели они буквально голова к голове, и казалось, что светлые волосы Дайаны растут прямо из пробора на черноволосой голове Беверли. Беверли красила лаком ногти Дайаны, и обе были так увлечены этим занятием и своим разговором, что на Байрона даже не посмотрели. Он на цыпочках подошел к ним по мягкому ковру, аккуратно снял с подноса стаканы и поставил их на подставки. И как раз в этот момент до него донеслись слова матери: «Разумеется, я не была по-настоящему в него влюблена! Мне это просто казалось».

Байрон вышел из комнаты так же тихо, как и вошел. Он просто представить себе не мог, кого имела в виду его мать, но отчетливо понимал, что не хочет больше слышать об этом ни слова. Однако он так и не смог заставить себя отойти от дверей хоть на шаг. Услышав, как Джини с диким хохотом пронеслась по саду, он быстро пригнулся и, встав на колени, прижался к стене гостиной, выходившей в холл. Играть с Джини ему совсем не хотелось. Теперь, когда ее нога практически зажила, она особенно полюбила прятаться в кустах и выбегать оттуда, пугая его, когда он меньше всего этого ожидает. Ему эта забава казалась совершенно отвратительной! Прижавшись одним глазом к щели между дверью и дверной рамой, Байрон видел обеих женщин, освещенных падавшим на них лучом солнца и словно заключенных в некую светящуюся раковину. Он вытащил свою тетрадку, но, раскрывая ее, невольно зашуршал обложкой, и Дайана тут же вскинула голову:

– Кажется, там кто-то есть.

– Да брось ты, – сказала Беверли, – никого там нет, продолжай, пожалуйста. – И ласково накрыла своей рукой руку Дайаны. Байрону очень хотелось, чтобы она поскорее убрала свою руку. Он и сам не понимал, почему ему так этого хочется, но чем дольше рука Беверли соприкасалась с рукой его матери, тем сильней и невыносимей становилось это желание.

Дайана снова заговорила. Голос ее звучал мягко, негромко, и Байрон улавливал лишь некоторые, порой не связанные между собой предложения или даже отдельные слова, которые сперва показались ему и вовсе не имеющими никакого смысла. Пришлось прижаться к щели ухом. Слышно стало лучше. Мать говорила: «…один старый друг. Мы случайно столкнулись… У меня и в мыслях не было ничего плохого. Но однажды… Вот с этого все и началось».

Карандаш Байрона так и застыл, уткнувшись в бумагу. Он и сам не знал, записывает ли он что-нибудь. Он снова прижался глазом к узкой щелке и увидел, что мать уже успела пересесть в свое любимое кресло и что-то пьет из стакана большими глотками. Потом, отставив пустой стакан, она прошептала: «Какое же это облегчение – вот так все высказать!» – и Беверли согласилась: да, конечно, это большое облегчение, и сказала, чтобы Дайана дала ей свою вторую руку, потому что ногти нужно все-таки докрасить. Затем она заговорила о том, как, должно быть, Дайане одиноко в Кренхем-хаусе, а Дайана, неотрывно глядя на свою руку, лежащую в руке Беверли, кивала и соглашалась: да, ей бывает очень одиноко. Так одиноко, что порой это почти невозможно вынести.

– Но с тем человеком, о котором я все время думаю, я познакомилась до того, как мы сюда переехали, – сказала она. – На самом деле это произошло почти сразу после нашей с Сеймуром свадьбы.

Брови Беверли удивленно взметнулись вверх, да так и остались. И все же она спокойно обмакнула кисточку в лак и опять занялась ногтями Дайаны. Байрон вряд ли сумел бы правильно выразить словами обуревавшие его чувства, но ему все время казалось, будто Беверли просто вытаскивает из Дайаны некие потаенные слова, вынуждает ее говорить, причем именно тем, что сама помалкивает.

– Сеймур все узнал. Он умный человек и видит меня насквозь. Если я пытаюсь солгать, просто потому что мне нужно купить маленький подарочек или еще что-то секретное, он тут же налетает на меня, как коршун. Хотя в то время я совсем не воспринимала свои отношения с Тедом, как обман.

– Его звали Тед?

– Я считала его просто одним из своих молодых приятелей.

– Ну, если Тед – всего лишь один из твоих молодых приятелей, я не вижу в этом никакой проблемы.

– Да? – И Дайана хмыкнула, давая Беверли понять, что проблема есть, и весьма значительная, даже если Беверли и не в силах это понять. – После той истории Сеймур как раз и купил этот дом. Он сказал, что деревенский воздух пойдет мне на пользу. Я действительно всем ему обязана. И тебе придется это запомнить.

Покончив с ногтями Дайаны, Беверли протянула ей сигарету и щелкнула возвращенной зажигалкой, предупредив, что руками лучше ничего не брать и вообще вести себя осторожно, иначе она попортит лак. Дайана сделала несколько глубоких затяжек, выпуская дым над головой Беверли, похожий на чьи-то вытянутые в воздухе прозрачные пальцы, которые вскоре исчезли.

– Я необходима Сеймуру, понимаешь? – тихо сказала Дайана. – Мне порой просто страшно, до какой степени я ему необходима!

Байрон боялся пошевелиться. Ему никогда и в голову не приходило, что его мать могла любить кого-то другого, а не только отца, что у нее, возможно, был когда-то некий молодой человек по имени Тед. Голова у Байрона стала горячей, перед глазами все плыло, ему казалось, что он мечется среди всех тех вещей, какие ему вдруг вспомнились, переворачивает их, точно камни, пытаясь увидеть, что у них с другой стороны, понять их смысл. Он вспомнил, как мать однажды заговорила о каком-то человеке, очень любившем шампанское, вспомнил ее непонятные, необъяснимые визиты на Дигби-роуд. Неужели она к нему туда ездила? Затем Дайана снова заговорила, и Байрон, стиснув вспотевшие руки, заставил себя сосредоточиться и слушать.

– Когда я познакомилась с Сеймуром, я всем уже была сыта по горло. Мне осточертели мужчины, которые сперва клянутся тебе в любви, а потом исчезают. У нас в театре таких было полно. Надоели мне и те, что вечно поджидали нас у служебного входа, писали нам письма, приглашали в рестораны. У всех этих мужчин были жены. У всех были семьи, и они никогда бы… – Дайана так и оставила фразу незаконченной, словно боялась ее закончить или не была уверена, как это сделать правильно. – А Сеймур был настойчив. И придерживался весьма традиционных взглядов. Мне это нравилось. Он приносил мне розы. Водил меня в кино, если я днем бывала свободна. Не прошло и двух месяцев, как мы поженились. У нас была очень скромная свадьба, но Сеймур и не хотел никакой шумихи. К тому же мои друзья были людьми не того сорта – таких на свадьбу не приглашают. Да нам и не хотелось, чтобы мое прошлое пришло в наш общий дом вместе со мной.

Беверли как-то странно булькнула, словно подавившись своим желтым напитком, и пробурчала:

– Ладно, хватит об этом. Лучше выпей еще и расскажи, чем ты все-таки занималась.

Но Дайана больше ничего рассказывать не стала. Она с силой загасила недокуренную сигарету о донышко пепельницы и тут же закурила вторую. Потом вдруг рассмеялась, но на этот раз каким-то неприятным, жестким смехом – казалось, она смотрит на себя в зеркало и ей очень не нравится отражение того человека, которого она там видит, – и опять с силой затянулась сигаретой, выпустив кольцо голубого дыма.

– Скажем так: тут я во всем была похожа на собственную мать, – только и сказала она.

* * *

Байрон впервые не сумел сделать никаких записей. Даже Джеймсу позвонить не смог. Говорить ему не хотелось. И не хотелось иметь ничего общего со значением слов и вещей, не хотелось ничего понимать. Он все бегал и бегал через лужайку, пытаясь выбросить из головы всякие мысли, но, когда Джини со смехом крикнула, чтобы он ее подождал, побежал еще быстрее, чтобы удрать от нее. Он продолжал бежать, даже когда дыхание стало совсем затрудненным, в горле саднило, а ноги начали подгибаться от усталости. Тогда он заполз куда-то под яблони, под кусты малины, и у него даже голова закружилась, так силен был аромат яблок, так красны ягоды малины, так остры ее колючки. Там он просидел очень долго. Он слышал, как его зовет мать, но не откликнулся и даже не пошевелился. Ему не хотелось ничего знать ни об этом Теде, ни об отце, ни о той работе, которую мать даже назвать не могла, и теперь, когда он обо всем этом узнал, ему больше всего хотелось выбросить все это из головы, но он не мог придумать, как перестать знать. Ах, если бы Джеймс не просил его все записывать! Байрон прятался в зарослях малины до тех пор, пока не увидел, что Беверли с Джини потащились на автобус, время от времени останавливаясь на подъездной дорожке и махая Дайане. За руку свою дочь Беверли никогда не брала, она шла одна, пряча лицо под пурпурной шляпой, а Джини описывала вокруг нее широкие круги. Байрон видел, как Беверли один раз остановилась и что-то крикнула ей, но не расслышал, что именно. В закатных лучах их дом казался ослепительно белым, за ним, точно врезаясь в небо, виднелись острые вершины холмов.

* * *

Наутро первым делом позвонил Джеймс, страшно возбужденный тем, какую замечательную папку с материалами по операции «Перфект» он готовит. Он, например, переделал нарисованную Байроном схему микрорайона Дигби-роуд, потому что масштаб оказался недостаточно точен. И все время, пока Джеймс говорил, Байрон чувствовал себя так, словно стоит по ту сторону закрытого окна и видит друга, но поговорить с ним не может.

– Ну, что у вас случилось вчера? – спросил Джеймс. – Ты все записал?

Байрон сказал, что ничего у них вчера не случилось.

– У тебя что, насморк или горло болит? – поинтересовался Джеймс.

Байрон шмыгнул носом и сказал, что у него серьезные проблемы.

* * *

На выходные пошел дождь. Он прибил к земле душистый табак, дельфиниумы и шток-розы. Родители Байрона сидели в разных комнатах и смотрели в окно. Иногда, правда, они все же встречались на «нейтральной территории» и что-то даже мимоходом говорили друг другу, но тот, к кому были обращены слова, казалось, слушал сказанное лишь вполуха. Затем Сеймур заявил, что в доме пахнет как-то необычно – такой странный запах, сладковатый какой-то. Мать предположила, что это, должно быть, ее новые духи. Но отец не унимался: почему в таком случае духами пахнет у него в кабинете? И куда делась та хорошенькая штучка, которую он обычно использует как пресс-папье? К тому же, раз уж речь зашла об исчезнувших предметах, откуда в чековой книжке еще один корешок от чека?

Дайана одним глотком опустошила стакан, словно там было какое-то горькое лекарство, и сказала, что, должно быть, просто переложила куда-то эту «хорошенькую штучку», когда вытирала пыль, и потом непременно ее поищет. Потом она принялась подавать обед, но выглядела какой-то страшно усталой.

– Что это на тебе такое? – спросил отец.

– Это? – удивленно переспросила Дайана, словно только что на ней было нечто совершенно другое – нарядное платье для коктейля или костюм-двойка от «Егеря». – О, это называется «кафтан».

– Но так одеваются хиппи!

– Ну что ты, дорогой, это очень модно.

– Но ты же выглядишь как хиппи. Или как какая-то феминистка.

– Еще овощей? – И мать положила на каждую тарелку по три оранжевых морковки в лужице золотистого масла. Голос отца с грохотом бульдозера разрушил царившую за столом тишину:

– Сними это!

– Что, прости?

– Немедленно ступай наверх и сними эту дрянь!

Байрон опустил глаза в тарелку. Он хотел, чтобы можно было спокойно есть, чтобы казалось, будто дома у них все хорошо, но мать как-то странно, судорожно, сглатывала, а отец смотрел на нее и сопел, как медведь. Когда вокруг творится такое, трудно есть морковь, тушенную в масле.

– А у Беверли тоже есть кафтан, – вмешалась Люси. – Точно такой же.

Отец побледнел. На какое-то время лицо его вдруг стало растерянным, как у маленького мальчика. Казалось, он не знает, что ему делать дальше.

– Беверли? Кто такая Беверли?

– Мамина подруга, – тихонько пояснила Люси.

– Это мама кого-то из учеников «Уинстон Хаус»?

– Что ты, папа! Джини в «Уинстон Хаус» не учится! Они на Дигби-роуд живут. Джини хотела взять мои «прыгунчики», а я ей не дала, потому что она сама очень опасная. И у нее такие черные штучки на зубах здесь, здесь и здесь. – Люси открыла рот и показала. Но во рту у нее было довольно много морковки, и затруднительно было понять, куда именно она показывает.

Отец повернулся к Байрону. Байрон даже глаз не поднял – он и так знал, о чем хочет спросить отец.

– Эта женщина действительно сюда приходит? К маме в гости? Может, она и еще кого-то с собой приводит? – Голос отца Байрон едва слышал, так гулко стучала у него в висках кровь.

– Оставь детей в покое! – Дайана со звоном швырнула на стол вилку и оттолкнула свою тарелку. – Ради бога, Сеймур! Неужели имеет смысл поднимать такой шум из-за того, что я надела какой-то говенный кафтан? После обеда я переоденусь.

Она никогда раньше не употребляла бранных слов. Отец даже есть перестал. Потом отодвинул свой стул, встал, подошел к Дайане и остановился возле нее. Он выглядел как огромная черная колонна рядом с маленьким разноцветным фонтаном. Байрон видел, что пальцы Сеймура буквально впились в спинку стула. К Дайане он при этом не прикоснулся, но все равно казалось, будто он ее не просто касается, а старается причинить ей боль, может быть, щиплет или щекочет. Дети так и замерли. А Сеймур, продолжая судорожно сжимать пальцами спинку стула Дайаны, тихо проговорил:

– Ты больше никогда не будешь носить это платье. И больше никогда не будешь встречаться с этой женщиной. – Дайана издавала какие-то слабые звуки, шурша скатертью, словно птичка, бьющаяся в оконное стекло.

Затем столь же внезапно Сеймур повернулся и вышел из комнаты. Дайана похлопала тыльной стороной ладоней по шее и по щекам, словно возвращая на свое место вены, кожу, мышцы. Байрону хотелось сказать матери, что ему очень нравится ее новое платье, но она сразу велела им с Люси бежать в сад и поиграть там.

Вечером Байрон тщетно пытался читать журнал «Смотри и учись». Перед глазами у него все время стоял отец, вцепившийся в спинку материного стула. Так много всего произошло в последнее время, и впервые он не знал, можно ли хоть чем-то поделиться с Джеймсом. Наконец Байрону удалось забыться легким сном, и снились ему какие-то странные люди – головы у них были слишком велики для крошечных тел, а голоса, тихие, но настойчивые, были похожи на крики без слов.

Очнувшись от сна, Байрон понял, что голоса принадлежат родителям. Он встал, вышел из комнаты на лестничную площадку, и голоса сразу стали слышны громче. Он чуть приоткрыл дверь их спальни, посмотрел в щелку и замер, будучи не в силах поверить своим глазам. В темноте виднелся обнаженный торс отца, казавшийся почти голубым, и под ним – силуэт матери. Отец совершал какие-то мощные телодвижения, словно зарываясь куда-то все глубже и глубже, а рука матери беспомощно молотила по подушке. Байрон осторожно, даже не щелкнув ручкой, закрыл дверь и пошел прочь.

Он осознал, что вышел из дома и находится на улице, когда увидел над собой бледную луну среди облаков. Ему показалось, что сейчас между ним и пустошью не осталось никакого промежуточного пространства. Ночь украла все детали переднего плана, и пустошь словно начиналась прямо у ног Байрона. Он прошел через сад и открыл калитку, ведущую на луг. Ему хотелось швырнуть чем-нибудь в эту блеклую луну, камнем, например, и он швырнул, точно прицелившись, но камни один за другим падали на землю, так и не долетая до луны. Они словно отскакивали от этой тьмы, не в силах ее пробить. Конечно же, Джеймс был прав насчет того, что посадка «Аполлона» на Луну – это фикция. Разве может человек преодолеть такое расстояние? Разве можно было так глупо поверить сообщениям NASA и присланным фотографиям? Байрон перелез через ограду и двинулся к пруду.

На берегу он отыскал камень и уселся на него. Воздух был полон звуков жизни – пощелкиванья, царапанья, шуршания чьих-то тихих шагов. Байрон был в полной растерянности, он просто не знал, что ему теперь думать. Он больше не понимал, хорошая у него мать или плохая, хороший отец или плохой, хорошая Беверли или плохая. Он больше не мог с уверенностью сказать, что Беверли украла материну зажигалку, хорошенькое пресс-папье из отцовского кабинета и одежду Дайаны. Может быть, у всего этого есть какое-то иное объяснение? Ночь текла как-то ужасно медленно, и Байрон все посматривал на горизонт, надеясь, что на востоке вот-вот появится тоненькая полоска зари, но она никак не появлялась, и ночь никак не кончалась, в итоге Байрону пришлось встать и снова тащиться к дому.

А что, если мама, вдруг подумал он, заметила его отсутствие и теперь ждет и волнуется? Но нет – единственным звуком, который нарушал царившую в доме тишину, был бой часов у отца в кабинете. У них дома время вообще становилось каким-то совсем иным, оно словно расширялось, становилось больше, чем даже эта всепоглощающая тишина. Но на самом деле это было совсем не так. Все это было искусственным. И Байрон написал Джеймсу короткое письмо: «Нога у Джини совсем зажила. Tout va bien. Искренне твой, Байрон Хеммингс». «Вот и конец нашей операции «Перфект», – думал он. – Вот и конец очень многому в моей жизни».

После выходных Байрон больше ни разу не видел материного кафтана. Возможно, кафтан тоже нашел свой конец в пламени костра, как и то зеленоватое платье цвета мяты, как и тот шерстяной кардиган, как и те нарядные туфельки, но он ни о чем не спрашивал. Он убрал подальше карманный фонарик, лупу, карточки от чая «Брук Бонд» и годичную подборку своего любимого журнала. Ему казалось, все эти вещи принадлежат не ему, а кому-то другому. И, похоже, не один он так сильно переменился. После этого злополучного уик-энда Дайана тоже очень изменилась, стала куда более сдержанной и осторожной. Она, правда, по-прежнему выносила на террасу пластмассовые шезлонги, ожидая прихода Беверли, но улыбалась ей гораздо реже и проигрыватель на кухню больше не выносила. И выпить Беверли больше не предлагала.

– Если я мешаю, ты только скажи, – заметила однажды Беверли.

– Ну что ты! Конечно же, ты мне ничуть не мешаешь.

– Я понимаю, ты, наверное, предпочла бы общаться с теми женщинами, у которых дети учатся в «Уинстон Хаус».

– Я ни с кем из них не общаюсь.

– А может, ты и танцевать с кем-то другим предпочла бы?

– Мне далеко не всегда хочется танцевать, – сказала Дайана.

На это Беверли только рассмеялась и так закатила глаза, словно услышала нечто совсем иное.

* * *

Второго августа Люси исполнилось шесть лет. Байрона разбудил веселый голос матери и ее чудесный цветочный запах, щекотавший ноздри. Она шепнула ему, что кое-что придумала, только это сюрприз. Это наверняка будет самый счастливый день в их жизни, только пусть они побыстрее одеваются. Когда они втроем спускались вниз, мать все время смеялась и никак не могла остановиться. На ней было красное летнее платье цвета полевых маков, и она несла большую сумку с пляжными полотенцами и всем необходимым для пикника.

Ехали они довольно долго, несколько часов, но мать почти всю дорогу что-то тихо напевала себе под нос, и Байрон, глядя на нее с заднего сиденья «Ягуара», не уставал восхищаться ее пышными волнистыми волосами, нежной кожей, перламутровыми ногтями. Руки Дайаны лежали на руле именно там, где этого требовал отец, но впервые за долгое время она, похоже, вела машину совершенно спокойно и ничуть не казалась испуганной. Когда Люси понадобилось в туалет, мать остановилась у маленького придорожного кафе и предложила детям заодно съесть по мороженому. А когда официант спросил, чем украсить мороженое, шоколадной крошкой или фруктовым сиропом, мать ответила, что и тем и другим.

– Какие у вас славные детишки, – сказал официант. А она рассмеялась и ответила: да, очень славные.

Они устроились за металлическим столиком на солнышке – Дайана не хотела, чтобы дети тащили мороженое в автомобиль, – и, пока они ели, она, закрыв глаза, с наслаждением подставляла лицо теплым солнечным лучам. Но стоило Люси прошептать: «А мама спит!» – как Дайана открыла один глаз, засмеялась и сказала: «Я вовсе не сплю и все отлично слышу». На ярком солнце лоб и ключицы у нее быстро порозовели, но не ровно, а как бы пятнами, похожими на отпечатки пальцев.

Когда они прибыли на пляж, солнце уже палило вовсю. Семейные пары устроили себе некое подобие домиков из щитков, защищающих от ветра, и шезлонгов. Море переливалось серебром, и Байрон не мог оторвать от него глаз. Солнечный свет, падая на бегущие волны, вспыхивал миллионами искр. Дети скинули сандалии и бегали босиком, песок уже так нагрелся, что казался горячим. Дайана учила их строить замки из песка и вместе с ними закапывала ноги в горячий песок. После мороженого на коже у детей остались сладкие потеки, и песок противно прилипал к ним, и она ласково смахивала песок ладонью. Потом они пошли на пирс, и Дайана показала им автоматы, где в щель нужно было опускать пенни, стойки, где продавали сахарную вату, и загончик, где можно было покататься на электрических автомобильчиках, старательно увиливая друг от друга. Она также купила каждому по длинной конфете-сосульке «рок»[54].

В Павильоне кривых зеркал Дайана, как ребенок, бросалась от одного зеркала к другому и, смеясь, требовала: «Посмотрите-ка на меня!» В тот день счастье так и парило над ее головой, точно сладкое облако, которое, казалось, можно было попробовать на вкус и даже съесть. Байрон и Люси так и льнули к ней с обеих сторон и крепко держали ее за руки, вместе с нею любуясь отражением в зеркалах, где все трое становились то коротышками, то толстяками, то длинными и тощими, как жердь. Дети вспотели и раскраснелись от жары, их одежда была вся измята и перепачкана, волосы растрепаны. Из всех троих по-прежнему хорошо выглядела одна Дайана, очень красивая в своем летнем платье цвета красных полевых маков, и ее пышные светлые волосы лежали все так же замечательно.

В итоге она усадила детей на скамейку, велела им посидеть спокойно и съесть приготовленные ею сэндвичи. Пока они ели, она неторопливо прогулялась на самый край пирса, остановилась там и стала смотреть в морскую даль, заслоняя глаза от солнца рукой. Когда какой-то проходивший мимо джентльмен остановился и поздоровался с нею, она рассмеялась: «Ах, отстаньте. У меня дети».

На дальнем конце пирса стоял театр, на дверях которого висели объявления: «В партере мест нет», «На балконе мест нет». Дайана, послюнив краешек носового платка, протерла перепачканные мордашки детей, а потом толкнула стеклянную дверь и, войдя вместе с ними в вестибюль, приложила палец к губам, призывая хранить молчание.

В вестибюле никого не было, но из-за бархатного занавеса доносились смех и аплодисменты. Дайана спросила у женщины в униформе, сидевшей в кассе, остались ли еще свободные места, и кассирша сказала, что есть свободная ложа, если цена их устроит. Доставая из кошелька деньги и отсчитывая нужную сумму, Дайана сказала этой незнакомой женщине, что «уже сто лет не ходила на шоу», потом спросила, слышала ли билетерша о таких аттракционах, как «Белая Супремо», «Памела, женщина с бородой» или группа танцовщиц «Девушки Салли», но та лишь покачала головой и сказала: «Да у нас тут и свои такие имеются», и снова Дайана рассмеялась, взяла детей за руки, и они пошли в зал. Какой-то молодой человек в форменной фуражке и с фонариком провел их сперва по темной лестнице, а затем по длинному темному коридору. Под конец Дайана попросила у него две программки и вручила их Байрону и Люси.

Едва они вошли в ложу, как раздался оглушительный взрыв смеха. Прямо перед ними была ярко освещенная сцена, похожая на желтый колодец. Сперва Байрон никак не мог понять, что говорят эти люди на сцене и над чем, собственно, смеются зрители, потому что только смотрел во все глаза и почти ничего не слышал. Он даже подумал, что все смеются над ними из-за того, что они опоздали, но потом, уже устроившись в бархатном кресле, понял, что зрители указывают пальцами на человека на сцене и буквально надрывают животы от смеха, восхищаясь его проделками.

Этот человек жонглировал фарфоровыми тарелками. Он успевал пробежать между ними, пока они находились в воздухе, крутясь на штырьках, и были похожи на какие-то невероятные цветы на стебельках. Тарелки вращались как бы сами собой, поблескивая в лучах яркого света, но стоило какой-то из них слегка закачаться, словно она собирается упасть и разбиться, и жонглер, сделав вид, что в самый последний момент вспомнил о ней, снова ее запускал. Байрон заметил, что мать смотрит на жонглера, прикрыв лицо растопыренными пальцами, казалось, она от него прячется. Сцена была украшена задником с нарисованной террасой и луной над озером. Художнику удалось очень здорово изобразить лунную дорожку, сверкающую на воде и уходящую за линию горизонта. Наконец жонглер завершил выступление. Он так низко поклонился публике, словно внезапно переломился в талии, и стал посылать во все стороны воздушные поцелуи. Байрон был совершенно уверен, что один из этих поцелуев определенно имел целью его мать.

Когда занавес снова подняли, оказалось, что озеро с лунной дорожкой уже исчезло, а вместо него появился песчаный пляж с пальмами, с которого прямо на сцену сошли живые женщины в юбках из травы и с цветами в волосах. Какой-то мужчина запел о солнце, а женщины принялись танцевать вокруг него, держа в руках ананасы и кувшины с вином. Они все танцевали и танцевали, но так ни разу и не остановились, чтобы перекусить. Затем женщины и певец исчезли за занавесом, а пейзаж на заднике сцены снова переменился.

Он менялся и еще несколько раз с каждым новым выступлением. Вышел еще один фокусник, который нарочно делал разные смешные ошибки, затем выступал скрипач в блестящем костюме, после которого снова танцевали женщины, на этот раз все в блестках и перьях. Байрон никогда в жизни не видел ничего подобного, даже в цирке. Дайана громко хлопала артистам после каждого номера, а затем совершенно затихала, словно опасаясь, что, если слишком сильно вздохнет, все это волшебство сразу же исчезнет. Потом на сцену вышел какой-то человек в смокинге и заиграл на органе, а группа женщин в белых платьях стала очень красиво танцевать у него за спиной, и Байрон заметил, что у матери на щеках блестят слезы. Она заулыбалась лишь во время последнего номера – это снова был фокусник или, может, клоун в красной феске и каком-то странном костюме, который был ему явно велик. Глядя на этого человека, мать вдруг начала смеяться и никак не могла перестать. «Ой, какой он смешной!» – все вскрикивала она, даже за живот схватилась, так сильно смеялась. Близился вечер, когда они вышли из театра и по пирсу двинулись прочь от моря. Люси так устала, что мать взяла ее на руки, пронесла через турникет и потом так и несла до самой машины.

А Байрон все оглядывался назад, на море, постепенно бледневшее у них за спиной, пока не превратилось в узкую серебристую полоску на горизонте. Люси мгновенно заснула. Мать тихо вела машину и уже не напевала, но один раз подняла глаза и, перехватив в зеркальце заднего вида взгляд Байрона, улыбнулась и сказала: «Правда, чудесный был денек?»

«Да, – сказал Байрон, – действительно чудесный». Дайана вообще отлично умела устраивать всякие сюрпризы.

Но оказалось, что дома их ждет еще один сюрприз, но отнюдь не придуманный Дайаной. Во всяком случае, даже если она и имела к этому какое-то отношение, то получилось это непреднамеренно. Когда они ввалились в дом, потные, слегка обгоревшие, чувствуя, как покалывает кожу от долгого пребывания на солнце, и мечтая о душе, то сразу увидели, что на террасе за домом, устроившись в шезлонгах, их ждут Беверли и Джини. Джини спала, но Беверли, увидев, как они входят на кухню, тут же вскочила и принялась с рассерженным видом тыкать пальцем в свои наручные часы. Дайана открыла дверь на террасу, закрепила ее, плотно прижав к стене, и спокойно спросила: а что, собственно, случилось? От этого вопроса Беверли пришла просто в ярость и заявила, что их с Джини опустили ниже плинтуса. Как это Дайана могла забыть об их визите?

– Но я как-то не думала, что визиты будут каждодневными, – сказала Дайана и спокойно объяснила, что они всего лишь ездили на побережье, чтобы посмотреть шоу, но от ее объяснений стало только хуже. Беверли слушала ее, раскрыв рот от изумления, словно никак не могла поверить тому, что слышит.

– Там играл замечательный органист! – решил поучаствовать в разговоре Байрон и даже хотел принести программу и показать Беверли этого органиста, но она лишь резко помотала головой и так поджала губы, словно держала в них целый пучок булавок.

– Беверли, право, не стоит так расстраиваться, – уговаривала ее Дайана.

– А может, я бы тоже хотела на море поехать! Может, и я бы хотела шоу посмотреть! Мы с Джини здесь чуть с голоду не померли. Весь день коту под хвост! Да еще и артрит мой разыгрался. Между прочим, я просто обожаю орган! Это мой любимый музыкальный инструмент.

Дайана тут же ринулась на кухню, принесла Беверли один из ее любимых желтых напитков и принялась резать хлеб для сэндвичей, но Беверли на нее не смотрела, а все рылась в своей сумочке, вытаскивая оттуда все подряд – кошелек, ежедневник, носовой платок – и снова засовывая вещи обратно. Казалось, она никак не может найти то, что ищет.

– Я же говорила тебе, что именно так и будет, – приговаривала она, и вид у нее был такой, словно она вот-вот расплачется. – Я же говорила, что скоро тебе надоем.

Джини сползла с шезлонга и проскользнула в кухонную дверь.

– Но ты мне совсем не надоела, Беверли.

– Ты считаешь, что можно пригласить меня к чаю, а потом об этом забыть и попросту уехать из дома? – Больше ей сказать ничего не удалось – она совсем расплакалась и захлюпала носом.

Дайана сунула ей носовой платок. Потом коснулась ее руки. Потом крепко ее обняла.

– Пожалуйста, Беверли, не плачь. Конечно же, ты – мой друг, но ведь не могу же я все время быть только с тобой. У меня еще и дети есть…

Услышав это, Беверли вырвалась из ее объятий и даже руку подняла, словно собираясь ее ударить, но тут из кухни раздался какой-то невообразимый визг и смех, и в дверях возникла Джини, радостно подскакивавшая на «прыгунчиках» Люси. Стремясь перебраться через порог, она слишком высоко подскочила, зацепилась за него, ее перебросило через резиновые поручни, и она с грохотом рухнула прямо на каменные плиты террасы. Она лежала совершенно неподвижно, одна нога вывернута наружу, руки крепко прижаты к вискам.

Беверли с диким криком ринулась к ней.

– Ну же, ну! – заверещала она. – Довольно, вставай! – Ее вопли звучали отнюдь не успокаивающе. Она грубо тряхнула дочь, словно та притворялась, что спит. Потом потянула ее за обе руки. – Ну же, вставай! Ты идти-то можешь? У тебя что, швы разошлись?

– Ну, швов-то у нее никаких нет, – сказала Дайана, но Байрон заметил, что и она напугана случившимся. – И зачем только она эту дурацкую штуковину схватила, если у нее нога так болит?

Ох, зря она это сказала, подумал Байрон, хотя это чистая правда. Беверли тут же подхватила дочку на руки и, спотыкаясь, двинулась через кухню к входным дверям. Дайана с ее сумочкой бросилась вдогонку, но Беверли неслась вперед, словно забыла, как останавливаться.

– Мне очень жаль, правда! – причитала мать Байрона. – Я не хотела тебя обидеть.

Но Беверли кричала в ответ:

– Поздно, Дайана, поздно!

– Давай я хотя бы вас отвезу! Давай я тебе помогу! – Дайана пустила в ход все свои покорно-умоляющие «сеймурские» интонации, и на какое-то мгновение Байрону даже показалось, что где-то рядом с ними стоит отец.

Беверли вдруг остановилась и резко повернулась к Дайане. Ее лицо приобрело какой-то красно-коричневый оттенок. Джини лежала у нее на руках, легкая и безвольная, как тряпка, но пальцы Беверли при этом были судорожно вытянуты, словно ей больно и она не может их сомкнуть, чтобы поудобней взять ребенка. Никакой крови на ногах у Джини Байрон не заметил, та коленка тоже была совершенно чистая, он очень внимательно ее осмотрел. Но девочка была бледна, и глаза у нее были как-то странно полуоткрыты, на это он сразу обратил внимание.

– Ты что, думаешь, я сюда хожу ради твоей благотворительности? – сказала Беверли, точно плюнула. – Да я ничем не хуже тебя, Дайана! И учти: моя мать была женой викария, а не какой-то дешевой актрисулькой. Нет, мы поедем на автобусе!

Дайана споткнулась, словно налетев на какое-то препятствие. Байрон видел, что она с трудом заставляет себя шевелить губами, но все же беспомощно лепечет что-то насчет машины и автобусной остановки.

И тут, к удивлению Байрона, Беверли громко расхохоталась и воскликнула:

– Да зачем мне это надо? Чтобы посмотреть, как ты на своей машине виляешь туда-сюда? Ты из-за своего драгоценного «Ягуара» так нервничаешь, что с тобой и ездить-то опасно. Да тебе и права-то выдавать не следовало!

И она решительно двинулась к подъездной дорожке, по-прежнему неся на руках Джини. Дайана, стоя на крыльце, молча смотрела ей вслед, потом закрыла лицо руками, пробормотала: «Ох, не к добру это», – и пошла на кухню.

Байрону было слышно, как она моет посуду и вытряхивает песок из пляжных полотенец. Он все стоял на крыльце, глядя, как профиль Беверли все уменьшается, становится все бледнее в вечернем свете. Наконец она совсем исчезла где-то в стороне шоссе, и теперь перед глазами у Байрона были только сад, пустошь и синее, как эмаль, летнее небо над холмами.

* * *

Джеймс проявил куда больший интерес к тому, что они смотрели шоу на побережье, чем к истории с Беверли. Возможно, он был просто немного разочарован столь внезапным завершением операции «Перфект», а потому все свое внимание перенес на устроенный Дайаной сюрприз – поездку на море и поход в театр. Он дотошно расспрашивал Байрона о каждом номере, о том, как были одеты актеры, долго ли продолжалось выступление каждого и что именно он делал. Джеймс также попросил подробно описать все сценические задники, оркестровую яму и занавес, скрывавший сцену после каждого номера. А уж история про органиста и танцовщиц в белом привела его просто в экстаз. «Неужели твоя мама действительно плакала?» – шепотом спросил он.

Целых четыре дня от обитателей Дигби-роуд не было ни слуху ни духу. И все эти дни Дайана с детьми почти не разговаривала и все время проводила в саду, подрезая отцветшие розы или собирая стручки созревшего сладкого горошка. Без Беверли время словно опять стало каким-то растянутым. Люси и Байрон старались играть поближе к матери, они даже перекусывали, сидя под яблонями. Байрон научил сестренку делать «духи» из раздавленных цветочных лепестков. На уик-энд, когда снова приехал отец, Дайана надела одну из своих узких юбок-карандашей, а волосы тщательно уложила феном. Отец говорил исключительно о своей неизменной поездке в Шотландию, а мать составляла список того, что ему потребуется в этой поездке. Затем они съели пирог, испеченный в честь дня рождения Люси, и рано утром в воскресенье отец уехал.

А в полдень позвонила Беверли. Разговор был коротким, Дайана вообще почти ничего не говорила, но, когда она отошла от телефона, лицо у нее было белым как полотно. Она прямо-таки рухнула на кухонную табуретку, закрыла лицо руками и долгое время ничего не могла объяснить встревоженному Байрону.

«События разворачиваются самым кошмарным образом, – тем же вечером писал он Джеймсу. – Оказывается, теперь эта девочка, Джини, СОВСЕМ НЕ МОЖЕТ ХОДИТЬ! Ответь, пожалуйста, немедленно. Ситуация ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНАЯ. ОПЕРАЦИЯ «ПЕРФЕКТ» НЕ ЗАКОНЧЕНА. Это самый что ни на есть ЭКСТРЕННЫЙ СЛУЧАЙ».

Глава 10

Пустошь

Джим звонит Айлин из телефонной будки и объясняет, что ее номер ему дала одна девушка на кухне. Не могут ли они увидеться после работы, спрашивает он. Случай поистине экстренный. Он обещает, что не отнимет у нее много времени, просто ему необходимо сообщить ей нечто очень важное. Слышно плоховато. Сперва Айлин, похоже, попросту не понимает, кто ей звонит и зачем, и говорит, что если это страховой агент или торговец кухонным оборудованием, то он может сразу идти куда подальше.

– Айлин, эт-то я, – заикаясь, говорит Джим.

– Это ты, Джим? – переспрашивает она и так радостно смеется, словно он сказал ей что-то очень приятное.

Джим снова спрашивает, не может ли она с ним встретиться, и она отвечает, что готова приехать в любое время, когда ему удобно. Ей тоже необходимо с ним увидеться, говорит она.

Остаток дня Джим пребывает в страхе. Он то и дело забывает улыбаться посетителям. Забывает даже вручать им листовки. Может, снова позвонить Айлин и отменить встречу? – думает он. Сказать, например, что у него есть еще кое-какие дела, о которых он совсем позабыл? К тому же он до сих пор толком не знает, о чем хочет с ней поговорить. А уяснить это совершенно необходимо, потому что к тому времени, как она приедет, он и вовсе не будет знать, с чего начать разговор. Да и сможет ли он выразить словами все то, что у него на душе? А там столько разных картин и воспоминаний – всего того, что промелькнет и исчезнет, прежде чем отыщутся нужные слова. За все годы, что он провел в «Бесли Хилл», несмотря на подбадривания сиделок, соцработников и врачей, Джим так никогда не нашел возможности ни с кем по-настоящему объясниться. Его прошлое похоже на звуки, что долетают с холмов и как бы состоят из воздуха. Разве можно выразить такое с помощью слов?

Во время последних групповых занятий в «Бесли Хилл» женщина-соцработник пообещала пациентам, что это начало новой жизни, а не конец старой. И заодно со смехом сообщила, что кое-кто из обслуживающего персонала уже лишился работы, и судя по тому, что она все продолжала смеяться, было ясно, что и она сама из их числа. Она сказала, что наступает новый, незнакомый период в жизни каждого из них, а потому она просит всех хорошенько подумать, кем бы им хотелось стать в этой новой жизни. Кто-то сказал – Шерил Коул, кто-то заплакал, а кто-то заявил, что хочет стать космонавтом, и тут все засмеялись. А после занятий эта женщина сообщила Джиму, что мистер Мид согласился взять его на работу на испытательный срок, и объяснила, что это такое. Она сказала, что он наверняка справится, она в этом уверена. Джим хотел объяснить ей, что больше всего он хотел бы стать кому-то другом, только она его уже не слушала: разговаривала с кем-то по мобильному и одновременно копалась в своих бумагах.

* * *

Это Айлин предложила поехать на пустошь. Почувствовав его беспокойство, она сказала, что им будет проще побеседовать где-нибудь на открытом пространстве. И потом, прибавила она, ей всегда казалось, что разговаривать легче в темноте.

Она ведет машину ровно, на скорости сорок миль в час. Джим сидит рядом с ней на пассажирском сиденье, крепко стиснув лежащие на коленях руки. Ремень безопасности застегнут так туго, что врезается ему в шею. Он едва может дышать.

Они едут в сторону пустоши по новому шоссе мимо шеренги продуктовых ларьков, мимо стройплощадки, где вскоре будет большой торговый центр, мимо залитых светом рекламных щитов, обещающих 1430 парковочных мест, двадцать закусочных и самые лучшие товары в самом замечательном трехуровневом магазине, где можно будет без спешки и суеты сделать любые покупки. Айлин замечает, что так и от пустоши скоро ничего не останется. Джим не отвечает. Он вспоминает, как однажды стоял у ограждения, за которым сносили их дом, и смотрел, как целая армия бульдозеров, подъемных кранов, экскаваторов крушит несколько кирпичных и каменных стен. Смотрел и не верил своим глазам: как же быстро пали эти старые стены!

Когда они доезжают до знакомой решетки, отгораживающей пастбище от дороги, начинается подъем, и машину с обеих сторон окутывает тьма. Свет виден лишь в окнах домов, перчинками рассыпанных по склонам холмов, а впереди только ночь. Когда Айлин останавливает машину и спрашивает, не лучше ли им побеседовать прямо в машине, Джим говорит, что предпочел бы немного прогуляться. Он уже больше недели не был на пустоши и тосковал по ней так, как, должно быть, другие тоскуют по своей семье.

– Ладно, можно и прогуляться, если ты хочешь, – соглашается Айлин.

Если не считать налетающего порывами ветра, здесь так тихо, что это вызывает оторопь. Некоторое время они молчат и просто медленно идут вперед, с трудом сопротивляясь ветру, который то и дело яростно их атакует и так свирепо свистит и шумит в высокой траве, что кажется, будто вокруг бушует море. Небо над головой точно обрызгано мелкими крапинками звезд, похожих на тлеющие угольки, но луны что-то не видно. На западе над вершинами холмов виднеется яркая оранжевая полоска. Это свет уличных фонарей, но отсюда кажется, что где-то там, далеко, пожар. И Джим думает: вот так порой и попадаешь впросак. Смотришь на вещь и не знаешь, что стоит лишь изменить угол зрения, и она обретет совсем иной облик и смысл. Истина порой неточна и даже ошибочна, вспоминает он вдруг. И тут же, тряхнув головой, гонит от себя эти мысли и воспоминания о том, кто это сказал.

– Замерз? – спрашивает Айлин.

– Немножко.

– Хочешь опереться на мою руку?

– Нет, спасибо, я не устал.

– И нога не болит?

– Нет, не болит, Айлин.

– Ты уверен, что тебе можно столько ходить?

Джим действительно старается идти маленькими шажками – на всякий случай. Он настолько взбудоражен, что ему трудно сглотнуть. Он старается дышать так, как учили его в «Бесли Хилл»: выдыхая воздух понемножку, крошечными порциями, и стараясь полностью освободить голову от любых мыслей. А также зрительно представлять себе цифры «2» и «1». У него даже мелькает мысль, что неплохо было бы вновь ощутить то «падение в никуда» – это ощущение возникало у него после укола обезболивающим перед «процедурой», хотя в «Бесли Хилл» давно уже перестали применять к пациентам подобные «процедуры».

Похоже, не только у Джима проблемы с дыханием. У Айлин оно тоже какое-то неестественное, слишком быстрое и хриплое, она словно с трудом выталкивает воздух из легких. Они довольно долго идут молча, потом она все же спрашивает, зачем Джим ей звонил и о каких непредвиденных обстоятельствах шла речь. Но он лишь качает головой.

Какая-то ночная птица, подталкиваемая ветром, летит так быстро и неровно, что кажется, будто это какой-то оторвавшийся сгусток тьмы, которым пустошь играет, точно футбольным мячом.

– Если тебе не хочется разговаривать, Джим, ничего страшного, не беспокойся: я сама буду говорить. И тогда попробуй-ка меня остановить. Так что можешь молчать сколько угодно, я это запросто выдержу. – Она смеется, потом спрашивает: – А почему ты на мои звонки не отвечал? Я столько раз звонила в супермаркет и просила передать тебе, чтобы ты непременно перезвонил. Разве тебе ничего не передавали?

И он снова молча качает головой. Айлин, сильно волнуясь, спрашивает:

– Так, значит, это моих рук дело? – Она останавливается, указывает на загипсованную ногу Джима и вопросительно, не моргая, смотрит ему прямо в глаза.

Джим пытается сказать, что это был просто несчастный случай, но не может выговорить даже первый слог.

– Вот дерьмо, черт меня побери! – Видно, что Айлин страшно расстроена.

– Пожалуйста, не надо так огорчаться! – неожиданно легко произносит Джим.

– Но почему ж ты мне сразу не сказал? Кстати, если хочешь, можешь запросто подать на меня в суд. Люди только и делают, что судятся друг с другом. Дети судятся со своими распроклятыми родителями и наоборот. Хотя особенно много ты с меня не возьмешь – разве что эту машину да вонючий телик.

Джим не совсем понимает, шутит она или говорит серьезно. Он пытается вернуться к тому, что хотел бы сам сказать ей. Но чем больше она говорит, тем трудней ему вспомнить, что именно он хотел ей сказать.

– Ты мог бы, по крайней мере, на меня в полицию заявить. Почему же ты ничего такого не сделал?

Она смотрит на него и ждет ответа, она просто глаз с него не сводит, а он то открывает, то закрывает рот, пытаясь что-то сказать, но выходят лишь какие-то негромкие, успокаивающие звуки, но даже в этих невнятных звуках сквозит такое напряжение, что их больно слышать.

– Тебе не обязательно объяснять мне все это прямо сейчас, – говорит Айлин. – Сейчас мы можем и о чем-нибудь другом поговорить.

Ветер дует с такой силой, что задирает ветви деревья, точно подол платья. Джим рассказывает Айлин о деревьях, говорит, как какое из них называется. Айлин, подняв воротник, прячет уши от ветра, так что Джиму порой приходится кричать.

– Это ясень. Видишь, какая у него серебристая кора? А шишечки черные. Ясень всегда можно отличить от других деревьев – у него концы молодых побегов только вверх смотрят. Иногда старые шишки в таком количестве свисают с веток, что становятся похожи на бусы. – Джим наклоняет ветку и показывает Айлин молодые побеги и старые почерневшие шишечки. Сейчас он почти совсем не заикается.

Когда он смотрит на Айлин, ее улыбка сразу становится шире, но на щеках над приподнятыми в улыбке уголками рта расплываются два красных нервных пятна, ярких, как сок клубники. Она радостно смеется, словно Джим только что вручил ей подарок, и говорит:

– Представляешь, я ведь совсем ничего о деревьях не знала! – Она смущенно умолкает и лишь иногда украдкой посматривает на Джима, и ее нервный румянец разгорается все ярче. Лишь когда они снова возвращаются к машине и усаживаются, Айлин говорит: – Слушай, Джим, ведь ты же в полном порядке! Зачем же тебя так долго в «Бесли Хилл» держали?

И тут Джима начинает бить такая дрожь, что он бы, наверное, упал, если б не сидел. Это тот самый вопрос, ответ на который он и сам больше всего хотел бы получить. И в этом ответе было бы заключено все, что Айлин нужно знать о нем. Он видит себя совсем молодым, в гневе выкрикивающим что-то констеблю и в бессильном бешенстве лупящим кулаком по стене. А потом видит себя не в своей одежде, а в чем-то с чужого плеча. И окно, забранное решеткой. А за окном – пустошь. И над пустошью – небо…

– Я совершил ошибку, – говорит он.

– Мы все совершаем ошибки.

Но Джим уверенно продолжает:

– Нас было двое. Много лет назад. Мы всегда были вместе – я и мой друг. Но потом что-то случилось. Что-то ужасное. По моей вине. Да, все это случилось по моей вине… – продолжать он не в силах.

Когда Айлин понимает, что это, видимо, все, что больше Джим ничего сказать не сможет, она обхватывает себя руками, протяжно вздыхает и говорит сочувственно:

– Мне очень жаль, что у тебя с другом так вышло. Ты теперь-то с ним видишься?

– Нет.

– А в «Бесли Хилл» он тебя навещал?

– Нет.

Как трудно говорить об этом! Как трудно выковыривать из души эти кусочки правды! И Джим вынужден умолкнуть, поскольку больше не понимает даже, где небо, а где земля. Он помнит, как страстно мечтал получить хоть одно письмецо, как он ждал и надеялся, что ему напишут хоть одно письмо. Иногда обитатели «Бесли Хилл» получали на Рождество поздравительные открытки, а кое-кого и с днем рождения поздравляли. Но Джим никогда ничего не получал. Айлин замечает, как он помрачнел, и ласково касается его рукава. Она смеется – это смех душевный, нежный, ласковый, она словно хочет сказать ему: присоединяйся, не все в жизни так плохо!

– Не расстраивайся, – говорит она. – Смотри на вещи проще. Если ты будешь так расстраиваться, снова в больницу попадешь. И снова я буду в этом виновата.

Но ее увещевания бесполезны. Перед глазами у Джима все плывет. Он даже толком не понимает, о чем в данную минуту думает – то ли о том, что ему сказала Айлин, то ли о «Бесли Хилл», то ли о каком-то далеком прошлом. И он говорит ей:

– Это был просто несчастный случай. И я тебя прощаю. Мы должны прощать друг друга.

Во всяком случае, он хочет это сказать, но слова словно прилипают к нёбу и к языку, а наружу вырываются лишь отдельные звуки, не способные подняться до высот настоящей, разумной речи.

– О’кей, Джим. Все нормально, дорогой. Давай-ка я отвезу тебя обратно.

Он надеется, что она его поняла, и в душе молит об этом Бога.

Глава 11

Электрический орган для Беверли

– Ситуация мне ясна, Байрон, но поддаваться панике не следует. Мы с тобой должны мыслить логически, – слегка задыхаясь, говорил ему Джеймс по телефону. Он перезвонил сразу, как только прочел посланное Байроном письмо. – Надо как можно быстрее составить список фактов и выработать план действий.

Перечислить факты было, собственно, достаточно просто. Вот уже пять дней Джини не может ходить – с тех пор, как они ездили на побережье, празднуя день рождения Люси. По словам Беверли, девочка даже ступить на эту ногу не может. Сперва Уолт пытался подбодрить ее сладостями, а сама Беверли только плакала. Затем они отвезли ее в больницу. Уолт умолял врачей помочь. Беверли кричала на нерадивых сестер. Только это ничего не изменило. Никаких видимых признаков какой-либо травмы не было, однако ребенок, похоже, стал хромым. Когда Джини все же пыталась встать, она либо просто падала, либо пронзительно кричала от боли. А теперь она и вовсе наотрез отказалась двигаться. Ей наложили жесткую повязку от лодыжки до верхнего бедренного сустава. И Беверли говорила, что в иные дни девочка отказывается даже руки поднять, чтобы самостоятельно поесть.

Если первой реакцией Дайаны было скорее изумление, то вскоре она развила прямо-таки бешеную активность. В понедельник утром она запихнула детей в машину и поехала на Дигби-роуд. Она припарковалась рядом с домом Беверли и бегом бросилась через сад с целой сумкой журналов и комиксов, купленных по дороге. Впервые Байрону показалось, что Дайана выглядит куда более хрупкой и маленькой, чем Беверли. Она нервно кусала ногти и совершенно не могла спокойно устоять на месте, а Беверли стояла, как скала, и, сложив руки на груди, смотрела на нее. Дайана предложила обратиться к хорошему специалисту-психологу и уже достала свою записную книжку, но стоило Беверли услышать слово «психолог», как она взорвалась:

– Ты что, думаешь, мы все это нарочно подстроили? – орала она. – Ты нас придурками считаешь, только потому, что мы на Дигби-роуд живем! Нам настоящая помощь нужна!

Потом, несколько успокоившись, Беверли сказала, что ей было бы легче перемещать Джини по дому, если бы у нее была хоть какая-нибудь каталка, потому что с руками у нее проблема. Дайана тут же помчалась домой и привезла детский складной стул на колесиках, когда-то принадлежавший Люси. И снова Байрон и Люси, сидя в машине, смотрели, как их мать учит Беверли раскладывать стульчик, а потом дает честное слово, что будет возить их с Джини повсюду, куда им понадобится. На все эти обещания Беверли только пожимала плечами и говорила, что люди и так всегда охотно ей помогают, увидев, что у нее ребенок болен. И в автобус подсаживают, и в магазине без очереди пропускают. В общем, Беверли очень старалась держаться с достоинством и на посулы Дайаны не клевала.

А Дайана нервничала и весь вечер рылась в медицинских книжках, которые притащила из библиотеки. На следующее утро Беверли позвонила и сообщила новость: врачи надели на ногу Джини какой-то жесткий «панцирь» на застежках.

Когда Байрон перечислил все эти факты, Джеймс отреагировал одной-единственной фразой:

– Ситуация действительно очень серьезная.

– Да знаю я! – сердито прошипел Байрон, слушая, как мать наверху нервно ходит по комнате. Она, похоже, никак не могла успокоиться после звонка Беверли, он даже не стал спрашивать, можно ли ему воспользоваться телефоном, не желая ее тревожить.

Джеймс огорченно вздохнул:

– Жаль, что я сам не могу осмотреть ногу этой Джини и убедиться, насколько правдивы их новые заявления о развитии ее болезни.

* * *

Остаток недели Джини и ее мать провели в Кренхем-хаусе. Джини сидела на одеяле, расстеленном в тени фруктовых деревьев, получив в свое полное распоряжение все раскраски Люси и всех ее кукол. Байрон просто не мог на это спокойно смотреть. Каждый раз, поняв, что ему неизбежно придется пройти мимо Джини, он начинал старательно выбирать кружной путь. Люси завязала себе коленку носовым платком и заявила, что хочет получить назад хотя бы свой стульчик на колесиках, потому что он ей самой нужен. Она даже заплакала.

– Будем говорить начистоту, Дайана, – вещала Беверли, сидя на террасе. – Ты своей машиной нанесла ущерб моей дочерни, а потом просто взяла и уехала. И целый месяц даже себе не желала признаться в том, что натворила. В результате моя дочь не может ходить. Она теперь хромая, это ты понимаешь? Вот к чему все это привело. – Впервые Беверли угрожала Дайане, хотя и теперь еще старалась скрыть свои угрозы. Она обвиняла Дайану, но так мягко, без крика, почти с изумлением, и так растерянно перебирала пуговицы на блузке, так что это звучало скорее как извинение. – Возможно, придется все-таки подключить к этому делу полицию. И взять адвоката. Ты же сама должна понимать.

– Адвоката? – переспросила Дайана, и голос ее прозвучал как-то чересчур пронзительно.

– Я, конечно, не хотела бы доводить дело до крайности. Все-таки ты моя лучшая подруга! Однако мне придется хорошенько подумать. И постараться быть практичной. Я просто вынуждена!

– Конечно, конечно, – тут же мужественно поддержала ее Дайана.

– Ты моя лучшая подруга, но Джини – моя дочь! И ты на моем месте сделала бы то же самое. Ты тоже мать. И для тебя твои дети тоже на первом месте.

– Но неужели так обязательно вмешивать в это дело полицию? И адвокатов?

– Я все думаю о твоем Сеймуре. Когда ты ему об этом расскажешь, он, возможно, захочет сделать все, как полагается.

Байрон видел, что мать колеблется: она явно была не уверена, что стоит высказывать вслух то, что вертится у нее в голове.

– Честно говоря, я не думаю, что стоит что-то рассказывать Сеймуру, – сказала она.

* * *

Рабские попытки Дайаны избежать признания в содеянном привели к тому, что она в последнее время стала поистине безупречной – более подтянутой и стройной, дом стала вести аккуратней, а все дела делать быстрее. На кухне она теперь делала влажную уборку столько раз, сколько раз дети туда заходили, даже если они забегали всего на минутку, чтобы выпить стакан «Санквик». Однако подобная безупречность даром не дается. Постоянное напряжение вскоре начало сказываться, и теперь Дайана часто не слышала того, что ей говорят, или же слышала что-то совсем не то. А еще она начала оставлять себе записки. Эти записки на страничках, вырванных из записной книжки, появлялись повсюду – на кухонном столе, в ванной, под ночником в спальне. И это были не просто списки срочных дел, или продуктов, которые нужно купить, или людей, которым нужно непременно позвонить, теперь туда попадали вещи «фундаментальные», те, которые все делают почти машинально. Так, среди напоминаний типа «купить жидкий крем для лица» или «пришить синюю пуговицу к кардигану Люси» попадались и такие: «приготовить обед», «почистить зубы».

И по какой-то причине каждый день – даже если Дайана правильно воспринимала все сказанное и, как прежде, готовила детям «здоровый завтрак», а также стирала и гладила их одежду, – стоило им сесть в машину, непременно наступал такой момент, когда всем ее правильным поступкам наступал конец. Она вообще была уверена, что с того дня, когда она сбила ребенка и не остановила машину, и началась ее неправильная жизнь. И теперь, что бы она ни делала, стремясь искупить вину, этого никогда не будет достаточно, потому своим поступком она как бы привела в движение Беверли, у которой была совсем иная траектория движения. Так что свои действия обе женщины совершали в разное время и в разных местах.

– Я ничего не понимаю! – как-то раз призналась Байрону мать. При этом она смотрела в пол так внимательно, словно надеялась найти там ключ к этой загадке. – Тогда они сказали, что у нее всего лишь ерундовая ссадина на коленке, – помнишь, когда мы в самый первый раз ездили на Дигби-роуд? Отчего же она вдруг утратила способность ходить? Разве так может быть?

– Не знаю, – сказал Байрон. – Может, у нее с головой что-то не так?

– Все у нее с головой нормально! – почти закричала Дайана, и ее голубые глаза вспыхнули каким-то безумным светом. – Она ходить не может! Врачи без конца обследуют девочку, но никто ей ничем не может помочь. Господи, как бы я хотела, чтобы все это оказалось просто ее выдумкой! Но нет, она не выдумывает, Байрон, она хромая! И я просто не знаю, что мне делать!

Иногда Байрон приносил матери с луга маленькие подарочки – какое-нибудь красивое перышко или камешек, – надеясь, что это заставит ее хотя бы улыбнуться. Принесенные вещи он оставлял в таких местах, где Дайана могла неожиданно на них наткнуться, а потом проверял, обнаружила ли она приготовленный сюрприз. И эти подарочки действительно порой куда-то исчезали, а потом он находил их у нее, скажем, в кармане пальто, и понимал, что принес ей капельку счастья. Но при этом никто из них не говорил друг другу ни слова.

* * *

Последняя соломинка сломалась в конце второй недели августа. День был дождливый, и Беверли была раздражена. Она сидела у французского окна, растирая свои больные пальцы, и вздыхала, глядя на затянутую грязным занавесом дождя террасу и верхнюю лужайку. Похоже, руки у нее действительно очень болели. Она уже разок наорала на Люси, когда та вырвала у Джини куклу.

– Знаешь, Дайана, мне понадобятся кое-какие вещи, – вдруг сказала она. – Особенно теперь, когда Джини хромая.

Лицо у Дайаны сразу стало растерянным, она судорожно вздохнула, и Беверли это заметила.

– А что это ты, собственно, так напряглась? С моей стороны это самое обычное проявление практичности, – заявила она.

Дайана молча кивнула. Она стояла, выпрямившись и высоко подняв грудь. Байрон сразу заметил, что она почти не дышит.

– Ну, и о каких вещах ты подумываешь? – спокойно спросила она.

Беверли порылась в своей сумочке и вытащила список. Глянув матери через плечо, Байрон был поражен: примерно такой список мог бы составить и Джеймс, только почерк у Беверли был чуть более мелким и не таким разборчивым, да и листок она не слишком аккуратно вырвала из дешевой записной книжки, где на обложке было написано: «Любовь – это…» Список состоял из невероятного количества всяких мелочей, туда входили и таблетки от головной боли, и чай в пакетиках, и запасной резиновый коврик – видимо, на всякий случай.

– Но, разумеется, те вещи, о которых я стала подумывать теперь, гораздо практичней, – сказала Беверли.

– Например? – спросила Дайана.

Беверли скользнула взглядом по кухне:

– Во-первых, это те, что облегчают жизнь. Например, твоя морозилка…

– Ты хочешь забрать мою морозилку?

– Зачем мне твоя морозилка, Дайана? Она тебе самой нужна. Но я бы хотела такую же. Сейчас все покупают себе морозилки. К тому же теперь, когда столько возни с Джини, мне приходится экономить время и силы. В конце концов, силы мне нужны, чтобы помогать ей буквально во всем. Она ведь даже одеться сама толком не может. А у меня артрит, и ты прекрасно знаешь, что в иные дни я и пальцами-то с трудом могу пошевелить. – И она тут же вытянула перед собой руки, словно желая напомнить Дайане, какие ужасные страдания она испытывает, и, поскольку Дайана уставилась на ее руки, буквально открыв от удивления рот, Байрон подумал: а может, Беверли права, что напоминает его матери о своем недуге? Однако он все же спросил:

– Но я все-таки не понимаю, чем морозилка может помочь Джини?

– Ну, я, например, могла бы попросить автомобиль, только уж это-то твой отец скорее может заметить. – Беверли улыбалась, но в ее голосе отчетливо чувствовалась угроза, и Байрону показалось, что он разговаривает одновременно с двумя женщинами – одна добрая, а вторая, стоящая у нее за спиной, злая.

– Автомобиль? – переспросила Дайана. – Не понимаю. Ты хочешь автомобиль?

– Нет-нет, автомобиль мне не нужен. Я же не умею водить. Просто Уолт как-то обмолвился, что неплохо было бы иметь автомобиль. Но – на днях я и соседке своей то же самое сказала – нет ничего плохого в том, чтобы просто ездить на автобусе. В конце концов, сотни калек на автобусе ездят.

– Но ведь сейчас я вас вожу. – Байрон видел, что Дайана опять говорит очень осторожно и неуверенно, словно тот язык, на котором они разговаривают с Беверли, для нее не родной. – И мне это совсем не трудно.

– Но это трудно Джини. Стоит ей сесть в твою машину, как она сразу все вспоминает, а потом ей ночью снятся кошмары. Собственно, в основном из-за этих кошмаров я так устаю и чувствую себя совершенно измученной. А вот чего бы я действительно хотела… – Она не договорила. – Нет, не скажу, не могу сказать!

– Может быть, все-таки попробуешь? – тихо предложила Дайана.

– Чего мне действительно хочется, так это иметь свой орган!

Байрон судорожно сглотнул: он представил себе, что Беверли держит в руках какой-то окровавленный орган, например сердце. Словно прочитав его мысли, она с улыбкой пояснила:

– ОргАн, а не Орган. В любом доме нужна музыка.

Возникла пауза. На этот раз первой ее нарушила Дайана:

– Значит, не морозилку? – спросила она.

– Нет.

– И не автомобиль?

– Нет-нет.

– Ты хочешь именно орган?

– Да, «Вурлитцер». Как тот, который вы слушали, когда без меня ездили на побережье. Как раз такой сейчас выставлен в витрине универмага.

Дайана явно растерялась и с трудом подбирала слова:

– Но… как же я… То есть какие-то мелочи мне вполне по силам, но… – Она вдруг умолкла; выглядела она совершенно растерянной. – Что я скажу Сеймуру? И потом, разве ты умеешь играть на органе? Я не знала.

– Я и не умею на нем играть, – сказала Беверли, – но чувствую, что легко научилась бы и даже пристрастилась бы к этому. Мне главное на учебу настроиться. А что касается Сеймура, то, полагаю, тебе вновь придется применить тот же трюк с оторванными корешками. Ведь раньше это вполне срабатывало. У тебя ведь богатый опыт, верно, Ди?

* * *

Орган доставили на Дигби-роуд сразу после выходных. Дайана отправилась прямиком в указанный магазин и оплатила покупку чеком. Если верить Беверли, половина обитателей Дигби-роуд собрались посмотреть, как четверо носильщиков снимают орган с грузовика и пытаются пронести его через калитку, а потом по узенькой садовой дорожке. Беверли сказала, что большинство ее соседей никогда не видели, как товары доставляют на дом, а уж электрооргана фирмы «Вурлитцер» им видеть и подавно не доводилось. Калитку в итоге пришлось снять с петель, и, по словам Беверли, самое удивительное – что калитка даже не скрипнула, когда рабочие ставили ее на место.

Орган установили в гостиной, напротив новых вращающихся, как в пивной, дверей, ведущих на кухню. К органу прилагался специальный табурет с двойным сиденьем и подушкой в кожаном чехле, сиденье можно было поднимать и опускать, а под ним имелся удобный ящик для хранения нот. Едва Беверли воткнула вилку в розетку, как орган сам собой замурлыкал, и над клавиатурой взметнулся вихрь зеленых и красных огней.

В последующие несколько дней визиты Беверли в Кренхем-хаус совершенно прекратились, и Байрон заметил, что Дайана снова начала волноваться. Она дважды ездила на Дигби-роуд, но только проехала мимо дома Беверли, ни парковать машину, ни заходить к ней она не стала. По ее словам, там не было ни малейших признаков жизни, даже белье на веревке не висело. Но уже в четверг Беверли снова позвонила им из автомата и сообщила, что нога у Джини совсем разболелась, поэтому они так долго и не приезжали. Байрон в эту минуту сидел у ног матери и слышал каждое слово.

– Джини так ужасно страдала, бедняжка, что я даже на минутку не могла из дома выйти, – говорила Беверли. – Но есть и хорошие новости.

– Вот как? – Дайана плотнее прижала трубку к уху, и Байрон заметил, как она скрестила пальцы, отгоняя нечистую силу.

– Мой орган! – сказала Беверли. Ее голос был несколько искажен связью, и Дайана переспросила:

– Что, прости?

– Мой «Вурлитцер». Я просто пристрастилась к нему! Я в музыке – как рыба в воде.

– О, это действительно чудесная новость. – У Дайаны в глазах стояли слезы, но говорила она спокойно, с улыбкой в голосе.

– Да! Уолт прямо поверить не может! Я не отлипаю от клавиатуры, играю буквально днем и ночью. Уже успела выучить наизусть пять пьес! Уолт говорит, что я самородок.

И Беверли пообещала, что непременно на днях к ним заскочит.

* * *

План устроить выступление Беверли перед публикой возник в тот же вечер, идея целиком и полностью принадлежала Джеймсу. Он так и сказал: весь план целиком и полностью возник в его мозгу сразу же, как только он узнал о покупке органа. И он отлично представляет себе этот концерт – с начала и до конца. И он заговорил так громко и так быстро, что Байрон даже немного отодвинул от уха телефонную трубку, чтобы не оглохнуть. Концерт, сказал Джеймс, следует устроить в доме у Дайаны, и Беверли – в точности как тот органист из театра на пирсе – исполнит на новом органе несколько вещей. Билеты на концерт они будут продавать, и собранные деньги пойдут на лечение Джини. Кроме того, следует устроить буфет с закусками и пригласить матерей тех ребят, что учатся в «Уинстон Хаус». Джеймс, разумеется, тоже придет вместе с Андреа, а заодно наконец-то получит возможность осмотреть травмированную ногу Джини. Дайана произнесет небольшую речь, представит Беверли гостям и поблагодарит мальчиков за помощь.

– Вряд ли из этого что-нибудь выйдет, – вздохнул Байрон. – Этот орган такой тяжеленный! Его и с места на место передвинуть трудно, а тут его еще и перевозить придется и нанимать для этого грузчиков. И потом, – сказал Байрон, – в прошлый раз матери наших одноклассников не очень-то хорошо обошлись с Беверли.

Но Джеймс был исполнен рвения. Он тут же перебил Байрона и, захлебываясь от энтузиазма, заговорил снова. Он сам напишет для Дайаны речь. На самом деле он ее уже написал. Буфет можно устроить на террасе, наверняка каждая из матерей что-нибудь принесет. Кухня будет служить сценой. Байрон станет открывать и закрывать занавес, а Джеймс – рассаживать гостей. Наверное, можно будет позволить Люси раздавать программу выступления. А все записи в течение концерта Джеймс берет на себя. Он говорил и говорил без передышки, не давая Байрону вставить ни словечка.

– Но моя мама не сможет одна устроить буфет! – пытался возражать Байрон. – И Беверли не под силу дать целый концерт. Она только-только играть научилась.

Но Джеймс его не слушал и все твердил, что это самая лучшая его идея. Просто гениальная! Гениальная идея Джеймса Лоу. И Байрон должен немедленно поделиться этой идеей с Беверли, как только она к ним приедет.

– Ты, главное, верь мне, – сказал Джеймс на прощание.

Глава 12

Духи и дезодорант

Встретиться в городе Джиму предложила сама Айлин. Вчера после прогулки по пустоши она подвезла его и на прощание сказала, что можно было бы еще разок встретиться и куда-нибудь сходить. Например, неподалеку от магазина «Фунт» есть очень приличный паб. «Если, конечно, ты сам хочешь, – прибавила она. – Или, может, ты занят?»

Он сказал, что очень хочет и совсем не занят.

* * *

Итак, закончив смену, Джим направляется прямиком в город. Поскольку еще слишком рано, он заходит в магазин «Фунт» и изучает ассортимент шоколадных конфет, на которые по случаю Рождества объявлена скидка. Затем переходит к полке с дезодорантами и вдруг решает, что неплохо было бы и ему приятно пахнуть. Впрочем, он никак не может решить, какой из дезодорантов лучше. В конце концов выбирает тот, что украшен изображением зеленого льва.

Интересно, думает он, а как может пахнуть зеленый лев?

Продавщица говорит, что она посчитает ему все вместе, и в итоге в руках у него оказывается пакет, где лежат и шоколадные конфеты, и дезодорант.

Последний – явная ошибка. Это Джиму становится ясно, когда он пробует дезодорант на себе, поджидая Айлин. Он приподнимает рубашку – он видел, что именно так делают другие мужчины, не пациенты «Бесли Хилл», а мистер Мид и Даррен, – и, направив баллончик в сторону подмышки, чувствует леденящие брызги. Теперь-то он знает, как пахнут зеленые львы! Жаль, думает он, что не выбрал что-нибудь другое, например баллончик с изображением горы. Да, конечно, надо было выбрать тот!

Поскольку времени у него по-прежнему полно, он, прихрамывая, ходит туда-сюда по улице, рассчитывая, что от ходьбы противный запах исчезнет или хотя бы немного выветрится. Но, увы, запах преследует его, как тень, причем на редкость вонючая. Стоит ему остановиться, и этот запах буквально обволакивает его. Джим пытается увеличить скорость. Локти его при этом ходят вверх-вниз, как поршни, и люди шарахаются от него в разные стороны, уступая дорогу.

Но стоит ему остановиться, чтобы немного передохнуть, и запах становится еще противней. Джим начинает думать, уж не отправиться ли ему домой, чтобы там быстренько вымыться и переодеться, но тогда он наверняка опоздает на свидание с Айлин. И он снова принимается ходить взад-вперед по улице. К несчастью, запах и не думает ослабевать, он плотным облаком окутывает Джима, точно мощный зверь с клыкастой пастью и толстыми тяжелыми лапами. Запах крадется за ним, преследует его, как настоящий зеленый лев. Джим пытается убежать от него, но «лев» не отстает и мчится за ним огромными прыжками. «Эй! – кричит «лев». – Эй! Погоди!» Значит, думает Джим, он еще и разговаривать умеет!

Лишь глянув мельком в витрину магазина и увидев на бегу собственное отражение, Джим понимает, что обширная и весьма плотная масса, что так упорно гонится за ним, это на самом деле Айлин. Он тормозит так внезапно, что Айлин налетает на него и прямо-таки впечатывается ему в грудь. На мгновение его охватывает желание обнять ее и крепко прижать к себе. Но тут он вспоминает, что хоть она и не «зеленый лев», но от него-то самого по-прежнему несет этим проклятым дезодорантом, и он резко отшатывается назад.

– Черт! Я что, на ногу тебе наступила?! – Такое ощущение, будто речь Айлин состоит из одних восклицательных знаков. И тут она улавливает исходящий от Джима «аромат», глубоко вдыхает и издает какой-то слабый писк, словно вот-вот лишится чувств. – Ого! – восклицает она. – Ничего себе!

Да, зря он согласился снова с ней встретиться! Это явно было ошибкой. Хорошо бы прямо сейчас оказаться в своем домике на колесах! Джим быстро сует Айлин пакет с шоколадками и только потом вспоминает, что и кошмарный дезодорант тоже там. Он торопливо говорит, что был очень рад ее повидать, но сейчас, к сожалению, он вынужден спешно уйти. Айлин слушает его с очевидным смущением, и от этого у него возникает ощущение, словно с него снимают кожу слой за слоем, обнажая сокровенное нутро, – нечто подобное он, впрочем, довольно часто чувствует при соприкосновении с внешним миром.

– Да, разумеется… Это ведь я во всем виновата, не так ли? – вдруг говорит Айлин. Она чуть не плачет от отвращения к себе. – Это от меня так ужасно пахнет! Вот уж, черт подери, не повезло!

– Н-н-не… – пытается выговорить Джим, но слово выходить не хочет, прячется.

– Я прямо в магазине решила эти духи попробовать. Я слишком рано приехала, и мне просто нечем было заняться. На флаконе было написано «Горный аромат», ну я и подумала, что тебе это, наверно, понравится. Вот и побрызгала себе на запястья и на шею, причем хорошенько побрызгала. И теперь от меня пахнет, как от самой вонючей мойщицы сортиров! – Айлин тряхнула пакетом. – Спасибо тебе большое за шоколад! Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я немедленно его тебе вернула? Чтобы ты мог подарить его кому-нибудь другому?

Джим молча трясет головой, чтобы показать, что уж этого-то он ни в коем случае не хочет.

– Т-ты… п-п-пахнешь… чудесно, – наконец ухитряется выговорить он, хотя теперь, оказавшись совсем близко от нее, он чувствует, как от кошмарного запаха у него перехватывает дыхание. Причем совершенно непонятно, что хуже – его дезодорант или ее духи, возможно, оба чудовищных запаха успели смешаться и создали такое «амбре», что оно кажется токсичным. В общем, результат просто убийственный. У Джима даже глаза начинают слезиться.

– Так, может, ты по-прежнему не прочь выпить пивка? – немного невпопад спрашивает Айлин, и он, столь же неуклюжим образом, дает ей понять, что очень даже не прочь.

Они идут в паб, и следом за ними шлейфом тянутся два жутких запаха, духов и дезодоранта, столь же пагубные, как празднование Рождества в обществе давно ненавидимых родственников.

Конечно, не считая того, что у Джима никакой родни нет вообще.

* * *

Тем для разговоров у них очень много. Они говорят о любви Джима к растениям, о садоводстве, о том новом, что произошло в кафе, где работает Джим, и он описывает Айлин тот тренинг с объятиями. Айлин хохочет во весь голос, и он, слыша ее искренний смех, тоже видит смешную сторону этой истории и больше не испытывает страха. Он думает о том, как сильно ему хотелось бы иметь все это в своей жизни – ее смех, ее восприятие мира, которое так отличается от его собственного. Может, именно это, думает он, люди ищут в своих друзьях и партнерах? Ту часть человеческого «я», которой недостает им самим? Потом Айлин рассказывает ему о своей жизни, о том, что снова ищет работу, а пока неполный день работает в магазине благотворительного общества на Хай-стрит. Она снова пытается расспросить его о жизни в «Бесли Хилл», но, почувствовав, что ответить он толком не в состоянии, перестает задавать такие вопросы. У Джима есть целый список интересных тем, которые вполне можно обсудить, если беседа вдруг начнет увядать, но он вдруг понимает, что этим списком очень трудно воспользоваться, если человек, которого ты хочешь заинтересовать, сидит прямо напротив тебя. Надо было предусмотреть это заранее, упрекает он себя. А интересно, думает он, это у нас свидание или просто дружеская встреча?

– Итак, – говорит Айлин. И вопросительно барабанит пальцами по столу.

Джим поспешно говорит:

– Пожалуйста, если можешь, опиши мне свой дом. – И прибавляет: – У тебя есть собака? – Потом, помолчав, спрашивает: – А какое твое любимое блюдо? – И еще: – А кем тебе хотелось бы стать?

Такое ощущение, словно на этот раз им командуют его собственные уста, заставляя его говорить без конца, невзирая ни на что, заботясь лишь о том, чтобы не прекратился этот, столь важный для него, разговор.

Когда после их дружеской встречи, которую вполне можно было бы считать и свиданием, Джим возвращается в свой домик на колесах и открывает дверь, он вдруг понимает, что они зря потратили целый вечер, болтая о каких-то несущественных вещах. Он вспоминает, как Айлин сказала, что любит мороз, а снег не любит. Мороз, сказала она, как бы выделяет каждую вещь из общей массы, а снег все смешивает, все приглушает. И потом, прибавила она, в мороз автобусы никогда не задерживаются.

Отныне Джиму всегда будет нравиться мороз.

Это, конечно, мелочь – то, что Айлин предпочитает мороз снегопаду, но ведь большое, как догадывается Джим, складывается именно из мелочей. И потом, великие вещи в реальной жизни никогда великими не кажутся. Они просто происходят, причем в самые обыкновенные, самые тихие моменты – неожиданный телефонный звонок, долгожданное письмо случаются, когда мы об этом даже не думаем, такие вещи не имеют разгадки и не предупреждают о своем появлении – именно поэтому они порой и сбивают нас с ног. Иногда может потребоваться целая жизнь, много-много лет, чтобы понять и принять несовместимость вещей – то, что малое может находиться рядом с большим, и оба они при этом являются частями одного целого.

Через несколько часов после свидания с Айлин, когда Джим уже заклеивает дверь кемпера по периметру клейкой лентой, у него перед глазами всплывает еще одно воспоминание. Они сидели в машине, и Джим уже собрался вылезать, когда Айлин вдруг сказала: «Ты меня чуть раньше кое о чем спрашивал. Насчет того, кто я такая. А я не ответила. В общем… если тебе все еще интересно, дело обстоит так…» И рассказала ему о своей квартире на окраине города и о том, что собаки у нее нет, хотя ей очень хотелось бы ее завести. Потом немного рассказала о своих родителях. Они поженились в семидесятые годы, когда ее отец служил в армии, а мать была девушкой весьма светской. Однако их брак развалился, когда Айлин исполнилось тринадцать. В последние годы она много путешествует и далеко не всегда по каким-то приятным местам – просто вдруг почувствовала, что ей стало трудно жить на одном месте. Закончив рассказ, она умолкла, а потом вдруг посмотрела на него, и он с удивлением заметил у нее на глазах слезы. Впрочем, возможно, ему это просто показалось. «Я в своей жизни столько всяких дел понаделала, – вдруг снова заговорила Айлин. – Ты просто представить себе не можешь, сколько я дерьма нахлебалась. Но кем бы другие меня ни считали – сама я, во всяком случае, хотела бы считаться человеком приличным. Это, собственно, единственное, что имеет для меня значение».

Джим растягивает полоску клейкой ленты над верхним краем двери и отрезает ее ножницами, чтобы было точно по размеру. Затем точно так же заклеивает дверь с боков. На этот раз он очень быстро со всем управляется и к тому времени, как городские часы бьют одиннадцать, уже лежит на своей раскладной кровати.

Глава 13

Охота за гусиным яйцом и потеря времени

Со своей идеей насчет концерта Джеймс оказался прав. Стоило Байрону заговорить об этом, как у Беверли загорелись глаза.

– Устроить маленький буфе-ет? – пропела она. – И выступить перед всеми этими женщинами?

– Я что-то не совсем понимаю тебя, Байрон. Какой концерт ты имеешь в виду? – устало спросила Дайана.

Байрон снова повторил все слово в слово, излагая идею Джеймса, что нужно пригласить всех матерей к ним в Кренхем-хаус, изготовить билеты и программки для сбора денег в пользу Джини и устроить маленький буфет с закусками и напитками. Он показал, как они с Джеймсом закрепят французское окно, ведущее на террасу, повесят там занавес, а на террасе полукругом расставят стулья для зрителей. Стулья можно принести из столовой и из кухни. Он чувствовал, что все это время Беверли просто глаз с него не сводит. Она то и дело кивала и бормотала «угу-ммм», словно подхватывая конец каждого сказанного им предложения. Мать слушала Байрона молча. И лишь когда он закончил, покачала головой. Но тут вскочила Беверли и, задыхаясь от волнения, выпалила:

– Ой, я же, наверное, не смогу… или смогу? Как думаешь, Ди, я смогу?

И у выбора у Дайаны не осталось: ей пришлось убеждать Беверли, что она, конечно же, сможет.

– Мне, правда, понадобится какой-нибудь костюм и еще кое-какие ноты надо купить, но, по-моему, Байрон прав. И Джини это очень поможет.

– Чем же ей это поможет? – прошептала Дайана. – Не понимаю. У нее ведь нога болит. – Но Беверли уже подхватила свою сумочку, стульчик на колесиках и одеяло, брошенное в холле. Она сказала, что теперь ей надо поскорее добраться до дома и немедленно начать упражняться.

* * *

В тот уик-энд Сеймур вообще не приехал. Ему нужно было закончить какую-то работу до того, как он поедет охотиться в Шотландию. Разговаривая с ним по телефону, Дайана пожаловалась, что скучает, и пообещала выстирать и подготовить к отпуску всю его загородную одежду. Но при этом она как бы все время теряла нить разговора, словно думала совсем о другом.

В воскресенье, проснувшись довольно рано, Байрон, как всегда, отправился к матери в спальню, но ее там не оказалось. Он заглянул на кухню, в ванную, в комнату Люси и в гостиную, но матери не было нигде. Впрочем, он быстро догадался, где ее следует искать.

Она действительно сидела на берегу пруда, поджав ноги и едва видимая в густой траве, обеими руками она крепко сжимала свой обычный стакан с питьем. Вода в пруду казалась очень темной и какой-то застывшей, в ней плавали мягкие зеленые пятнышки ряски. Несмотря на середину августа и затянувшуюся жару, живые изгороди все еще пенились белыми и розовыми цветами шиповника, лепестки которого были похожи на маленькие розовые сердечки. Байрон приближался к матери осторожно, стараясь не напугать. Подошел и молча опустился на корточки рядом.

Она на него даже не взглянула, хотя, похоже, поняла, что он тут, потому что тихонько пояснила:

– Жду, когда гусыня яйцо отложит. В таком деле главное – терпение.

Над пустошью начинали собираться тучи, похожие на гранитные скалы и грозившие сильным дождем.

– Может, лучше пойти домой и позавтракать? – предложил Байрон. – Да и Беверли, наверно, скоро придет.

Но Дайана словно не слышала. Она не сводила глаз с пруда. Лишь через некоторое время она сказала:

– Вряд ли она сегодня придет. Ей упражняться нужно. А гусыня, похоже, очень скоро со своими делами разделается. Она с самого рассвета на гнезде сидит. Понимаешь, если это яйцо не заберу я, так его заберут вороны.

И рукой с зажатым в ней стаканом Дайана указала на ограду. Она была права: вороны сидели по всей ограде, окружавшей пруд со всех сторон, на фоне серой пустоши они казались очень гладкими и черными, как бархат.

– Они похожи на палачей. Ждут, когда наступит финал. – Дайана рассмеялась.

– А мне так совсем не кажется, – возразил Байрон.

Гусыня взъерошила коричневато-белое оперение, но осталась сидеть совершенно неподвижно в своем гнезде из веток – шея несколько напряжена, голубые глаза, обведенные, как и клюв, оранжевыми кругами, изредка моргают. Из ясеневой рощицы на том краю луга донеслось негромкое карканье и хлопанье крыльев – вороны были повсюду! И тоже ждали появления яйца. Понятно, почему Дайане так хочется его спасти. Гусак был неподалеку – что-то клевал у кромки воды.

Дайана сделала большой глоток из своего стакана и вдруг спросила:

– Как ты думаешь, Джини сможет снова ходить?

– Конечно, сможет! А ты что, сомневаешься?

– Я просто не могу понять, когда все это кончится. Ведь уже больше десяти недель прошло! Хотя мне кажется, что десять лет. Впрочем, Беверли счастлива. Это ты здорово придумал насчет концерта. – И Дайана снова уставилась на гусыню.

И Байрону вдруг показалось, что за эти летние каникулы его мать стала совсем другим человеком. Во всяком случае, она перестала быть для него только матерью, которая только и делает, что напоминает: почисти зубы, вымой за ушами. Дайана стала больше похожа на какую-нибудь свою подругу или сестру – будь у нее, конечно, сестра или хоть одна подруга, – в общем, на того, кто отлично понимает: человеку не всегда приятно, когда ему все время напоминают, что нужно почистить зубы и вымыть за ушами, а потому порой вполне может сделать вид, что никто ничего не заметил, даже если человек совсем не умывался. «Иметь такую мать – это же просто подарок судьбы, – думал Байрон. – Мне здорово повезло». И все же он испытывал странную тревогу. Его не покидало ощущение незащищенности, казалось, словно вдруг рухнула какая-то стена, спасавшая от любого ветра и имевшая самое непосредственное отношение к существующему в мире порядку вещей. А это означало, что порой ему самому хотелось спросить, помнит ли Дайана, что ей нужно почистить зубы или вымыть за ушами.

Поднялся легкий ветерок, раздувая пышные «штаны» гусака и делая их похожими на мягкие белые оборки. Байрон почувствовал на лице первые капли дождя.

– Я вот все думала… – начала мать и вдруг умолкла, словно у нее не было сил продолжать.

– Да? И о чем же ты думала? – спросил Байрон.

– О том, что ты однажды сказал. Насчет времени.

– По-моему, сейчас хлынет ливень.

– Ты говорил, что не следует играть со временем. Говорил, что это не наше дело. И ты был прав. Мы играем с огнем, когда вмешиваемся в дела богов.

– Что-то не помню, чтобы я богов упоминал, – сказал Байрон, но мать, похоже, думала о чем-то своем.

– Кто сказал, что время реально, потому что у нас есть часы, чтобы его измерять? Кто знает, все ли с одинаковой скоростью движется вперед? Может быть, все как раз движется назад или в сторону. Ты, по-моему, тоже нечто подобное говорил.

– О господи! – удивился Байрон. – Неужели я действительно мог такое сказать? – Дождь уже вовсю бороздил поверхность пруда, но был какой-то на удивление тихий и теплый и пахнул травой.

– Или, может, мы способны взять все в свои руки? Мы же можем управлять часами, передвигая стрелки. А значит, можем заставить часы делать то, что хочется нам.

Байрон как-то не к месту хохотнул, и этот грубоватый смех, к его неудовольствию, напомнил ему об отце.

– Не думаю.

– Я, собственно, хочу спросить: почему мы должны быть рабами какого-то набора правил? Да, мы встаем в половине седьмого. И приезжаем в школу к девяти. И ланч у нас обязательно в час дня. Но почему?

– Потому что, если мы не будем так поступать, возникнет хаос. И в одно и то же время одни будут идти на работу, другие есть ланч, а третьи ложиться спать. И никто не сможет понять, что правильно, а что нет.

Дайана даже губу слегка прикусила, обдумывая слова сына. Потом сказала:

– Мне начинает казаться, что хаос недооценен.

И, расстегнув застежку на браслете наручных часов, она слегка встряхнула кистью, чтобы они соскользнули с запястья в ладонь. А потом, прежде чем Байрон успел ее остановить, подняла руку и швырнула часы в пруд. Сверкнув в воздухе серебром, часики с легким плеском пробили темную гладь воды и исчезли, взметнув маленький венчик брызг. Гусак неодобрительно посмотрел в сторону людей, но гусыня даже не пошевелилась.

– Ну вот, – засмеялась Дайана. – Прощай, время!

– Хорошо бы папа об этом не узнал, – с тревогой сказал Байрон. – Это ведь его подарок. Дорогие, наверно, были часики.

– Ну что ж, дело сделано, – тихо промолвила Дайана в свой стакан, словно тот, с кем она разговаривала, лежал там, на дне.

И тут оба заметили, что гусыня, нарушив неподвижность, привстала, вытянула шею и стала поднимать и опускать крылья – так и сам Байрон порой расправлял затекшие плечи и кисти рук. А в том месте, где только что не было ничего, кроме белых перьев, появился мягкий розовый кончик мускулистого клапана, который сокращался, точно подмигивая им, а потом снова исчез.

Дайана тут же выпрямилась, глубоко вздохнула и сказала:

– Оно выходит.

Вороны тоже это поняли. Они десятками стали срываться с веток ясеней и кружить над ними, их распростертые крылья были похожи на пальцы в перчатках.

И вот показалось гусиное яйцо – маленький белый глазок, поблескивавший в центре розового клапана. Потом яйцо на мгновение исчезло и снова появилось, но теперь белый «глазок» был уже размером с шарик для пинг-понга и такой же блестящий. Байрон с матерью молча смотрели, как гусыня, приподняв хвостовые перья, тужилась и содрогалась, а потом буквально выстрелила яйцом на мягкую подстилку гнезда. Яйцо было поистине безупречной формы. Дайана медленно встала, взяла палку и с ее помощью согнала гусыню с гнезда. Гусыня шипела, разинув клюв, но потом все же побрела прочь. Она, похоже, была слишком измучена, чтобы вступать в схватку с людьми.

– Бери скорей! – крикнул Байрон матери, потому что гусак, услышав возмущенное шипение гусыни, уже двинулся к ним, да и вороны, прыгая по земле, сжимали вокруг них свое кольцо. Дайана нагнулась, подняла яйцо и передала его Байрону. Яйцо было такое теплое и тяжелое, словно он держал в руках живого младенца, и для этого ему, конечно же, нужны были обе руки. Гусыня, все еще шипя, медленно удалялась от них по берегу пруда. Ее нижние перья были в грязи – она перепачкала их, когда выталкивала из себя яйцо и приседала, касаясь брюхом земли.

– Господи, я чувствую себя совершеннейшей негодяйкой! – сказала Дайана. – Она хочет, чтобы мы вернули ей яйцо. Она страшно горюет.

– Если бы ты это яйцо не взяла, его бы сцапали вороны, – поспешил успокоить мать Байрон. – Ты только посмотри, какое оно чудесное! Ты была совершенно права, заставив нас дожидаться его появления на свет. – От дождя на поверхности пруда вздувались пузыри, капли мелкими бусинками повисли на волосах Дайаны. Листья и травы шуршали, склоняясь под мягкой тяжестью льющейся с небес влаги. – Давай теперь поскорей вернемся домой, под крышу. – И они пошли к дому.

По дороге Дайана один раз так споткнулась, что Байрон едва успел ее поддержать, чтобы она не упала. Она несла гусиное яйцо, как некий драгоценный подарок, и не сводила с него глаз даже на ходу. Подходя к саду, она снова поскользнулась, и Байрон ее подхватил. А потом взял у нее пустой стакан и яйцо и держал их, пока она открывала калитку.

На ясенях, оставшихся позади, оглушительно орали вороны, их отчаянные вопли вспарывали тишину дождливого утра, и Байрон подумал: зря мама сказала, что они похожи на палачей и ждут конца.

– Только не урони! – услышал он голос матери и пообещал, что будет очень осторожен.

Но в итоге это яйцо так ни для чего и не пригодилось. Мать положила его на тарелку, которую поставила на подоконник, и к окну тут же слетелись вороны. Хлопая крыльями, они пытались удержаться на ближних ветках, которые оказались слишком тонкими для их веса. Байрон выбегал наружу и хлопал в ладоши, пытаясь их прогнать. «Кыш, кыш!» – кричал он. Но стоило ему повернуться к ним спиной, и они тут же снова плавно спускались с небес и, выжидая, рассаживались на верхних ветвях деревьев.

Точно так же, думал Байрон, ведут себя время и печаль. Только и ждут, когда человека можно застать врасплох. И сколько ни маши на них руками, сколько ни кричи, они все равно прекрасно знают, что сильнее тебя, и в конце концов возьмут над тобой верх.

* * *

Приехав, чтобы забрать одежду для отдыха и карабин, Сеймур пробыл дома всего несколько часов и почти все это время молчал. («Это потому, что он нервничает», – объяснила детям Дайана.) Он что-то проверял, бродя из комнаты в комнату, и даже пролистал зачем-то ежедневник Дайаны. Затем спросил, почему лужайка перед домом так сильно заросла, и Дайана ответила, что возникли некоторые сложности с газонокосилкой, и это, возможно, было правдой – Байрону становилось все трудней определить, что происходит на самом деле, а что является плодом ее воображения. Отец заметил, что внешний вид усадьбы всегда следует должным образом поддерживать и подобное запустение никуда не годится. Дайана извинилась и пообещала, что к его возвращению все будет в полном порядке.

– Желаю тебе хорошо отдохнуть, – сказала она ему на прощание. – Позвони, когда появится возможность. – В ответ отец спросил, положила ли она ему крем от загара и спрей от комаров, и она, хлопнув себя по лбу рукой, сказала, что совершенно позабыла об этом. Байрон заметил, что, целуя отца, она даже не коснулась губами его кожи, а просто поцеловала воздух.

* * *

После отъезда Сеймура планы по организации концерта обрели большую конкретность. Беверли упражнялась каждый день, в ее репертуаре было уже шесть пьес. Джеймс с энтузиазмом сообщил Байрону, что включил в список помощников и свою мать. По всей видимости, именно Андреа обзвонила остальных матерей, призывая их принять участие в благотворительном концерте и принести для буфета собственноручно приготовленные закуски. Джеймс сказал также, что он сделал билеты, которые будут продаваться у входа вместе с программой концерта. Он даже придумал, как лучше рассадить слушателей, а теперь в очередной раз переписывал речь, которую готовил для Дайаны. В общем, он звонил Байрону каждый вечер.

И совершенно не желал слушать грустных замечаний Байрона, которым и впрямь порой овладевала грусть, и он начинал сомневаться: «А ты уверен, что это действительно хорошая идея?» Или вдруг сообщал: «Знаешь, моя мама иногда бывает очень печальной». Или даже спрашивал: «А если Беверли возьмет и расскажет всем, что сделала моя мама?» В таких случаях Джеймс моментально переводил разговор на другую тему. «Самое главное, – говорил он, – что теперь я, наконец, смогу увидеть реальные последствия этого несчастного случая своими глазами».

Глава 14

Свидания

Джим и Айлин встречаются каждый вечер. После работы он сворачивает свой костюм Деда Мороза, засовывает его в пластиковый чехол и спускается по служебной лестнице прямо на парковку, где его ждет Айлин. Они едут в город и занимаются тем же, чем каждый день занимаются и все остальные. Ходят в кино, пьют пиво или, если на небе нет туч, отправляются на прогулку по пустоши. Однажды, заглянув в маленький итальянский ресторанчик, они решают поужинать и заказывают пасту. За ужином Айлин расспрашивает Джима, как у него прошел день, и он рассказывает, что мистер Мид предложил Даррену работу. А еще он рассказывает, как один малыш вручил ему, Деду Морозу, список того, что хотел бы получить на Рождество, и Айлин смеется и вздыхает, словно все это ей очень интересно. Затем Джим расспрашивает ее о том, как она провела день, что творится у нее в квартире, нашла ли она новую работу. Но к девяти он всегда возвращается домой.

Высаживая его в конце тупичка, Айлин говорит:

– Я бы с удовольствием выпила чаю, если, конечно, ты меня приглашаешь. – Но Джим не очень понимает, почему она так говорит: ведь он вовсе ее не приглашал. – Ладно, пока! – машет ему рукой Айлин, и он, закрывая дверцу, просит:

– Ты все-таки езди осторожней. – Она смеется и обещает ездить очень осторожно.

И хотя после этих свиданий Джим ведет себя не так, как все остальные нормальные люди – он несколько раз входит и выходит из дома, каждый раз говоря: «Привет, Маленький Кактус», по-прежнему оклеивает дверь и окна по периметру липкой лентой, – но теперь свои ритуалы он совершает почти машинально. Гораздо большее беспокойство вызывает у него то, к чему он переходит после ритуалов: мысли об Айлин. У него просто сердце из груди готово выскочить, когда он ее себе представляет. Он смеется, вспоминая ее шутки, хотя свидание давным-давно закончилось. Он почти чувствует ее запах. Почти слышит ее голос. У него такое ощущение, словно он как бы перерос свои ритуалы, и теперь они всего лишь часть его самого, как, скажем, нога или рука – словом, любая неотъемлемая его часть, хотя и не весь он целиком. Возможно, когда-нибудь ритуалы вообще перестанут быть ему нужны.

Однажды, когда Джим направляется в туалет, путь ему преграждает Пола. Она всего лишь спрашивает, как у него дела, но он боится посмотреть ей в глаза. Он заверяет ее, что дела у него идут хорошо, а она говорит, что и выглядит он вроде бы неплохо. Она хвалит его новую прическу, и он объясняет, что всего лишь расчесал волосы на косой пробор слева направо. Он видел, что так делает Даррен. Может, именно поэтому Поле его прическа и нравится?

– Мне тут одна мысль в голову пришла, – говорит Пола. И рассказывает Джиму, что она, скорее, человек интуиции. Во всяком случае, точно не эрудит. На самом деле она произносит «эралдайт»[55], но Джим догадывается, что она имеет в виду. – Понимаешь, у Даррена есть тетка. Она очень милая. Тебе она бы точно понравилась. У нее отдельная квартира. И мы подумали, что неплохо бы тебе с ней познакомиться, выпить немного.

– Выпить с вашей тетей?

– Мы бы с Дарреном тоже с тобой пошли.

Джим, до боли стиснув пальцы, пытается объяснить, что с удовольствием пошел бы к тете и выпил бы вместе с Полой и Дарреном, но у него сегодня свидание. Пола ошалело смотрит на него. Сразу видно, что это заявление произвело на нее сильное впечатление. Джим торопливо поясняет, что свидание у него с Айлин. Он ничего не может с собой поделать, ему давно уже хочется хоть кому-нибудь рассказать об этом. Но у Полы такой вид, словно он ее ударил.

– С Айлин? С той женщиной, которая на тебя наехала?

– Это же просто несчастный случай, – смеется Джим, но Поле не смешно. Она даже не улыбается. Пожав плечами, она поворачивается, чтобы уйти. Потом наклоняется, подбирает брошенную кем-то жестянку и, прицелившись, ловко швыряет ее в мусорный бачок.

– Надеюсь, ты понимаешь, ЧТО делаешь! – говорит она и уходит.

Глава 15

Концерт

День для концерта выдался чудесный. Дождь ночью молотил вовсю, но к рассвету, когда Байрон проснулся, от дождя не осталось и следа. Небо сияло голубизной, а над пустошью разливался какой-то лимонный свет. Луг так и пестрел цветами – лиловым чертополохом, розовой и белой кашкой, ярким клевером, желтыми пучками подмаренника. Верхняя лужайка, в последнее время сильно заросшая, была усыпана ромашками. Розы расползлись во все стороны, выбросив свои колючие побеги даже на дорожку.

Байрон снова подумал, что Джеймс оказался прав насчет концерта. Это действительно была хорошая идея.

Он встал, но мать еще спала, и он решил, что разумнее всего дать ей хорошенько выспаться. Не очень хорошо представляя себя, с чего полагается начинать уборку дома, Байрон огляделся и понял, что до прихода гостей сделать хоть что-то в этом направлении совершенно необходимо. Не зная, куда девать такую кучу грязных кухонных полотенец и немытых тарелок, он решил попросту сунуть их в кухонный шкаф, где их, скорее всего, никто не заметит. Затем принес швабру, ведро с водой и протер пол на кухне, вот только никак не мог понять, почему там сразу же образовалась такая огромная лужа. Байрон попытался вспомнить, как в таких случаях обычно действовала его мать, но единственное, что он помнил отчетливо, это тот день, когда они сбили Джини. В тот день Люси нечаянно разбила кувшин с молоком, и мать бросилась вытирать разлившееся молоко и собирать осколки, а потом этими осколками порезала себе руку. Пожалуй, тогда, на пруду, Дайана была права. Байрону теперь и самому казалось, что с того утра в начале июня, когда все это началось, прошло гораздо больше времени, чем на самом деле.

Разумеется, возникли значительные трудности с доставкой органа. Фургон застрял на одной из узких крутых улочек, ведущих к их дому, и водителю пришлось вернуться в город и позвонить из телефонной будки, чтобы прислали помощь.

– Мне нужно с твоей матерью поговорить, – сказал он Байрону.

Байрон ответил, что ему неудобно сейчас ее беспокоить.

– Но меня-то вы небось побеспокоили, черт побери! – рявкнул водитель.

В итоге четверо грузчиков занесли орган с задней стороны дома и впихнули его через французское окно на кухню. Лица у них побагровели от натуги и покрылись крупными каплями пота. Байрон не знал, должен ли он что-нибудь им дать, и единственное, что пришло ему в голову, это угостить их фруктами. Они спросили, знает ли он алфавит, и он сказал, что знает, но, когда они спросили, какая буква идет после «с», он смутился, спутался и сказал, что «р». Он заметил, как удивленно грузчики озирались у них на кухне, но не понял, то ли это потому, что там полный порядок, то ли как раз наоборот.

– Слушай, Люси, как ты думаешь, наша кухня выглядит нормально? – спросил он у сестры, когда ему удалось отыскать в груде грязной посуды ее миску с кроликом Питером и вымыть ее.

Ответить Люси не успела, потому что в этот момент Байрон заметил, в каком она виде: волосы спутанные, на ногах носки разного цвета, карман на платье оторвался, и там зияет огромная дыра.

– Люси, ты когда в последний раз мылась?

– Не знаю. Мне уже давно никто водички не напускал.

Похоже, организационных вопросов оставалось еще чересчур много. Ни в одном из ящиков на кухне не нашлось даже ложки овсянки, так что Байрон сделал для Люси «сахарный» бутерброд. Потом хорошенько закрепил створки французского окна, притащил на террасу стулья из гостиной и табуретки из кухни и расставил их полукругом перед «сценой». Орган поместился как раз за французским окном в арке солнечного света. Люси выскользнула из-за стола и, коснувшись пальцами сверкающей деревянной крышки, прошептала:

– Я бы тоже хотела на органе играть!

Байрон схватил ее в охапку, отнес наверх и долго отмывал туалетным мылом «Пиерз», одновременно пытаясь выяснить, имеет ли сестренка какое-либо представление о шитье, потому что у него, похоже, нет ни одной рубашки, где все пуговицы были бы на месте.

* * *

Когда у них в доме, наконец, появилась Андреа в сопровождении некого высокого молодого человека в костюме, Байрону на мгновение показалось, что теперь все пойдет наперекосяк, потому что Андреа все-таки решила оставить Джеймса дома.

– Эй, привет! – окликнул его кто-то довольно противным скрипучим голосом.

Байрон обернулся. Он был потрясен: с конца учебного года прошло каких-то полтора месяца, а Джеймс успел уже настолько перемениться, что стал совершенно другим человеком. Во-первых, он был теперь значительно выше ростом. Во-вторых, куда-то совершенно исчезли его мягкие золотистые волосы, а вместо свисавшей чуть ли не до кончика носа челки бледный лоб украшало множество прыщей, над которыми торчал короткий ежик волос какого-то невнятного, мышиного цвета. Мало того, над верхней губой у Джеймса виднелись крошечные, точно кисточкой нарисованные усики! Мальчики обменялись рукопожатием, и Байрон даже отошел на несколько шагов, рассматривая своего старого друга, потому что ему казалось, что перед ним человек, которого он видит впервые в жизни.

– Ну что, у тебя все готово? – спросил Джеймс, машинально отбрасывая со лба несуществующую челку. Обнаружив, что челки нет, он растерянно потер лоб.

– Да, по-моему, все готово, – кивнул Байрон.

– Но где же твоя мама? – удивленно спросила Андреа и несколько раз с удивлением обвела глазами дом, словно его облик каждую минуту полностью менялся.

Байрон объяснил, что Дайана поехала за той дамой, которая будет выступать, и за ее дочерью. Он не стал упоминать о том, что, поскольку у нее больше нет часов, она теперь вечно повсюду опаздывает.

– Какая трагедия! Бедная девочка, – прошептала Андреа. – Джеймс мне все рассказал.

К удивлению Байрона, прибыли все, кто был приглашен. Мало того, все еще и принарядились, как для особого случая. Мать нового ученика уложила волосы феном в красивую пышную прическу, а Диэдри Уоткинс даже пошла на то, чтобы сделать «перманент», и теперь все время трогала пальцами крутые завитки, словно опасаясь, что они могут взять и отвалиться.

– Ах, какая прическа – отлично смотрелась бы в эпоху Карла I[56], – заметила Андреа.

Возникла неловкая пауза, никто не знал, как реагировать на это замечание. Андреа тут же схватила Диэдри за руку и принялась уверять, что просто пошутила и вовсе не хотела ее обидеть. После чего обе сделали вид, что смеются от души, и Андреа сказала:

– Вы, право, не должны держать на меня зла!

Все женщины пришли с подарками – всевозможными закусками и домашним печеньем в пластмассовых коробочках. Они выкладывали на стол салат из капусты и салат оливье, жареные почки с пряностями и сырное печенье, фаршированный виноград и оливки, грибы и сливы. Многие достали из сумок фляжки со спиртным, которое тут же стали разливать по стаканам и передавать друг другу. Наконец, под возбужденное гудение голосов еда была распакована и расставлена на садовом столике. Все были согласны с тем, что это просто чудесная идея – устроить подобную встречу и концерт, как это мило и великодушно со стороны Дайаны. Женщины разговаривали друг с другом так, словно не виделись несколько лет. Они говорили о летних каникулах, о детях, о том, что им не хватает привычных дел и привычного образа жизни. Расспрашивали друг друга об «ужасной травме», которую получила Джини, и при этом ловко открывали тугие пластмассовые крышки на принесенных коробочках с закусками и расставляли пластиковые тарелки. Они и Байрона расспрашивали об этой «бедняжке, у которой штифты в ноге». Это просто ужасно, твердили они, что ребенок так пострадал из-за какой-то ерундовой нелепой случайности. Никто из них, похоже, не знал о роли Дайаны в этой «случайности». Никто не упоминал Дигби-роуд, но это, как догадывался Байрон, лишь вопрос времени, и они, конечно же, все в итоге узнают. Его прямо-таки снедало беспокойство, он даже двигался с трудом.

Когда Дайана, наконец, подъехала к дому вместе с Беверли и Джини, Байрон первым захлопал в ладоши. Собственно, он не знал, как ему еще выразить свою радость. Беверли в темных очках сидела вместе с дочерью на заднем сиденье. Она была в новом черном платье-макси, на груди у нее пайетками был вышит кролик, который при ходьбе слегка подпрыгивал. «Я ужасно волнуюсь!» – все повторяла она. Затем она вынула из машины Джини и усадила ее на стульчик-каталку. Женщины дружно расступились, и она повезла девочку к дому. Байрон спросил у Джини, как ее нога, и девочка молча кивнула, как бы говоря, что все по-прежнему.

– Возможно, она никогда больше не будет нормально ходить, – сказала Беверли, и некоторые женщины стали шепотом выражать ей сочувствие и предлагать помощь. – А у меня, как назло, руки ужасно болят. Хотя, конечно, моя боль – ничто по сравнению с ее страданиями. Но больше всего меня, разумеется, беспокоит будущее моей бедной девочки. Когда я думаю, сколько всего ей, бедняжке, потребуется уже в самое ближайшее время…

Байрон ожидал, что Беверли будет нервничать, что она будет робеть в присутствии этих женщин, памятуя тот «кофейный утренник», когда они буквально заткнули ей рот своими насмешками, однако он ошибся: Беверли была в своей стихии. Она с каждой из матерей поздоровалась за руку, каждой сказала, как это чудесно, что ей удалось снова всех их увидеть. Она постаралась сразу запомнить имя каждой и потом называла ее только по имени.

– Андреа, как мило. Диэдри, какое чудесное имя. Простите, – сказала она матери новичка, – я не расслышала, как вас зовут…

А вот Дайана явно чувствовала себя не в своей тарелке. Только сейчас, снова увидев ее в окружении всех этих женщин, Байрон понял, до какой степени она стала иной, как сильно выделяется среди них. Голубое хлопчатобумажное платье болталось на ней, словно было с чужого плеча, ее чудесные волосы какими-то безжизненными и безвольными прядями свисали вдоль лица, лишенного, казалось, всяких красок. Она, похоже, забыла, что должна что-то говорить. Одна из приглашенных дам упомянула Олимпийские игры, другая тут же подхватила тему и сказала, что Ольга Корбут – «просто прелесть!» – но Дайана по-прежнему молчала, только губу слегка прикусила. Затем Джеймс, спасая положение, громко объявил, что хочет для начала экспромтом сказать несколько слов, но Беверли решительно этому воспротивилась и стала настаивать, что вступительную речь должна непременно произнести хозяйка дома.

– О нет, пожалуйста, нет, – прошептала Дайана. – Я не могу!

Она даже попыталась, спрятавшись за спины других женщин, присесть где-то в уголке, но все тут же обернулись к ней, прося ее выступить.

– Ну, скажите нам хотя бы несколько слов, – пропела Андреа.

Джеймс тут же подбежал к Дайане и сунул ей написанную им заранее речь.

– О господи! – вздохнула она и вышла вперед.

Но продолжала молчать. Просто смотрела на листок с речью, и он дрожал у нее в руках.

– Дорогие друзья! Матери и дети! Добрый день, – начала она, наконец, и снова умолкла.

Речь содержала намеки на благотворительность, какие-то рассуждения о музыке, какие-то слова о будущем, но, что бы ни пыталась сказать или, точнее, прочесть Дайана, расслышать ее можно было лишь с огромным трудом. Кроме того, она то и дело останавливалась посреди фразы и начинала сначала. Было видно, что она страшно нервничает – она щипала себя за запястье, наматывала на палец прядь волос и, в общем, даже написанное толком прочесть не могла. Не в силах дольше это выносить, Байрон первым начал аплодировать. К нему, по счастью, присоединилась Люси, которая до этого была страшно занята: устроившись за обеденным столом на своем высоком стульчике, она показывала Джини язык и корчила страшные рожи. Но, услышав аплодисменты Байрона, Люси явно решила, что концерт окончен, и, спрыгнув на пол, закричала: «Ура! Ура! А теперь уже можно всем выпить чаю?» Это было просто унизительно, и не в последнюю очередь потому, что волосы Люси после того, как Байрон их вымыл, превратились в нечто невообразимое: повисли какими-то слипшимися прядями, похожими на жеваные ленты. Но, по крайней мере, ее появление сломало лед, и женщины перестали пялиться на Дайану.

Итак, первым шокирующим событием этого дня стало поведение матери Байрона, которая явно была не в себе. Вторым – куда менее шокирующим, скорее поразительным, – стало то, что Беверли действительно оказалась способна что-то сыграть на органе. А если ей и не хватало природного дарования, то она более чем успешно компенсировала это броской подачей. Когда измученная Дайана отползла, наконец, к какому-то дальнему стулу и приготовилась смотреть и слушать, Беверли еще немного выждала, выслушала ободряющие аплодисменты и лишь после этого с большим достоинством проследовала к центру импровизированной сцены, держа под мышкой ноты и изящным движением приподнимая подол своего длинного платья. Усевшись перед органом, она закрыла глаза, подняла руки над клавиатурой и заиграла. Пальцы Беверли бегали по клавишам, и цветные огоньки плясали на корпусе электрооргана, точно стайка светлячков. Женщины выпрямили спины и напряженно застыли, время от времени одобрительно кивая и переглядываясь. Беверли исполнила какую-то классическую пьесу, затем саундтрек к популярному фильму, затем маленькую пьеску Баха и попурри из произведений Карпентера[57]. После исполнения каждой вещи Байрон плотно задергивал занавес, давая Беверли возможность успокоиться, собраться с мыслями и приготовить очередные ноты. Джеймс в это время разносил тарелочки с угощением. Женщины громко болтали и даже смеялись. Сперва Байрон просто ждал в сторонке, пока Беверли подготовится к следующему выходу. Он старательно притворялся, что его там и вовсе нет, потому что она явно нервничала. Как только он поднимал занавес, Беверли глубоко вздыхала, приглаживала волосы и шептала себе под нос что-то ободряющее. Но постепенно она стала чувствовать себя более уверенно, да и аплодисменты после каждого нового номера становились все более громкими и бурными. Теперь она, похоже, чувствовала себя в этой аудитории почти своей или, по крайней мере, занимающей в ней некое особое и весьма значимое место. Когда Байрон в шестой раз задернул занавес, она с улыбкой глянула на него и спросила, не приготовит ли он ей кувшин «Санквика». А когда он приготовил и налил ей полный стакан, она с восхищением сказала:

– Какие же они милые, все эти женщины!

Байрон посмотрел в щелку между занавесками и увидел, что Джеймс угощает Джини печеньем «Пати Ринг». Джини сидела в самом центре в первом ряду, ее нога была плотно упакована в кожаный футляр, и Джеймс очень внимательно поглядывал на эту ногу.

– Я готова, Байрон. Это будет моя последняя вещь, – окликнула его Беверли.

Он раздвинул занавес и призвал аудиторию к тишине.

Беверли подождала, пока все умолкнут, а потом, вместо того чтобы заиграть, вдруг повернулась лицом к слушателям: она явно намеревалась что-то сказать.

Начала она с благодарности всем присутствующим. Сказала, что их поддержка имела для нее огромное значение. Голос у нее был такой тонкий и пронзительный, что Байрону пришлось впиться ногтями в ладони, чтобы не закричать. Это было тяжелое лето, сказала Беверли, и, если бы не доброе отношение Ди, ей вряд ли удалось бы выжить.

– Ди все время была рядом со мной. Она ни перед чем не останавливалась, чтобы помочь мне. А ведь, должна признаться, бывали времена, когда я… – Тут голос Беверли дрогнул, и она лишь с трудом заставила себя мужественно улыбнуться. – Но сейчас не время печалиться. Сегодня у меня такое счастливое событие, и последнюю вещь, которую я сейчас исполню, я посвящаю Ди. Это наше с ней любимое произведение Донни Осмонда. Не знаю, знаком ли кто-нибудь из вас с его творчеством?

– А вы не староваты для Донни? – крикнула мать новичка. – Как насчет Уэйна?

Но Беверли ответила ей:

– О нет, Ди нравятся те, что помоложе. Не правда ли, Ди?

Байрону показалось, что женщины уже успели хорошенько угоститься тем, что принесли с собой во фляжках, потому что ответ Беверли вызвал дружный смех.

– Итак, это для тебя, Ди, – сказала Беверли, – кого бы на самом деле ты ни предпочитала. – И, подняв руки над клавиатурой, она предложила собравшимся подпевать, если захочется. А потом вдруг обратилась к Дайане: – Почему бы тебе, Ди, не выйти и не станцевать для нас?

Байрон в ужасе увидел, как побелела, словно от боли, его мать, казалось, в нее попали камнем.

– Нет-нет, я не могу. Не могу…

Беверли, так и не начав играть, повернулась к аудитории и обменялась с женщинами понимающими взглядами.

– Вот так она всегда скромничает, но это только с виду. Я-то видела, как здорово она танцует, так что вам придется поверить мне на слово. Ди – самая прекрасная танцовщица на свете. Она прямо-таки рождена для танца. Разве я не права, Ди? Она способна любого мужчину чуть ли не до обморока довести.

– Прошу тебя, не надо… – шептала Дайана, но Беверли не унималась. Она встала, подошла к Дайане и помогла ей встать. А потом первой захлопала в ладоши. Но Дайана, должно быть, все-таки опиралась о плечо Беверли и покачнулась, стоило той убрать руки. Потом сделала маленький шажок вперед, и Беверли со смехом воскликнула:

– Ну вот! Молодец, Ди! Только, может, лучше поставить этот стакан на столик?

Женщины засмеялись, но Дайана ставить стакан на столик отказалась.

Байрону стало совсем тошно: мать в эту минуту была похожа на какое-то дикое животное, посаженное на цепь, которое вытащили на всеобщее обозрение и радостно тычут в него палками. «Как же такое могло случиться? – думал он. – Я не должен был этого допускать!» Даже когда Беверли повела Дайану на «сцену», та все еще пыталась сопротивляться и уверяла, что совершенно не умеет танцевать, но теперь уже и зрительницы закусили удила и принялись настаивать. Дайана споткнулась, пробираясь между стульями, и чуть не упала. Байрон попытался привлечь внимание Джеймса, отчаянно махая руками, мотая головой и шепча одними губами: «Прекрати это! Пожалуйста, прекрати!» – но Джеймс, похоже, ничего вокруг не замечал и смотрел только на Дайану, лицо его при этом стало таким красным, что казалось, вот-вот вспыхнет. Он замер, как изваяние, глядя на нее, можно было подумать, что он никогда в жизни не видел ничего столь прекрасного. Он с явным нетерпением ждал, когда Дайана начнет танцевать.

Дайана остановилась в центре террасы. В этом голубом платье она казалась на удивление бледной и маленькой. Во всяком случае, она занимала как-то слишком мало места. Свой стакан она по-прежнему держала в руке, а вот туфли надеть явно забыла. Беверли спокойно сидела у нее за спиной, положив руки на клавиши органа; ее черные волосы были уложены в пышную прическу. Байрон просто смотреть на нее не мог. Наконец она заиграла.

Пожалуй, это была лучшее из всего, что подготовила Беверли. Она сыграла шумное вступление, затем взяла какой-то очень печальный аккорд, и Байрону на мгновение показалось, что она и вовсе перестала играть, но тут она вдруг заиграла припев, причем с таким энтузиазмом, что кое-кто из женщин сразу начал ей подпевать. А Дайану носило по сцене туда-сюда, точно щепку по течению реки. Она изящно поднимала руки и даже слегка шевелила пальцами, но попрежнему время от времени неуверенно спотыкалась, и было трудно сказать, где тут танец, а где случайные движения. Все мы словно подглядываем за чем-то настолько личным, настолько внутренним, думал Байрон, что на это и смотреть не следовало бы, потому что это все равно что заглядывать человеку прямо в душу. Он видел сейчас только ужасающую хрупкость Дайаны, и это было совершенно невыносимо, он совсем измучился, ожидая, когда смолкнет музыка. Однако, когда Беверли, наконец, перестала играть, у матери Байрона все же хватило силы воли, чтобы сперва сдержанно поклониться публике, а потом повернуться к Беверли и, подняв руки, поаплодировать ей. Беверли встала, сделала реверанс и, подбежав к Дайане, стиснула ее в объятиях.

Ни о несчастном случае, ни о Дигби-роуд никто и не вспомнил. Беверли, крепко обнимая Дайану, кланялась сама и заставляла ее тоже кланяться, она словно делила свой успех с подругой, но больше всего это было похоже на представление чревовещателя-кукловода со своей послушной марионеткой.

Затем Дайана извинилась и сказала, что ей необходимо сходить на кухню и налить себе стакан воды, ей очень хочется пить. Услышав ее слова, Андреа тут же вызвалась сама сходить на кухню и принести ей воды. Но уже через несколько минут Андреа вернулась и, добродушно смеясь, сказала:

– Ну, Дайана, никогда в жизни я так не смеялась! Ей-богу, впервые в жизни, открыв кухонный буфет, я обнаружила там грязные носки!

Байрон с трудом сдерживался, глядя на все это. Беверли принялась оживленно болтать с гостями, а Дайана потихоньку отошла в сторонку и села, сложив руки на коленях. Кое-кто участливо спросил, не принести ли ей чего-нибудь и хорошо ли она себя чувствует, но она не отвечала, вид у нее был такой, словно она не понимает даже этих простых вопросов. Наконец, мальчики начали таскать стулья обратно в столовую, и Байрон, воспользовавшись случаем, спросил у Джеймса, что он думает теперь, собственными глазами увидев травму, полученную Джини, но Джеймс, казалось, его не слышал. Он был способен говорить только о том, как успешно прошел придуманный им концерт. А еще он сказал, что и предположить не мог, как здорово Дайана умеет танцевать.

Тем временем Беверли, устроившись на террасе рядом с Джини и со всех сторон окруженная женщинами, излагала свои взгляды на политику, на состояние экономики, на возможность забастовок. Она спросила, что ее собеседницы думают о Маргарет Тэтчер, и одни прижали пальцы к губам, а другие заорали: «Работает на публику!» И тут Беверли покачала головой и пророчески заявила: «Попомните мои слова: за этой женщиной будущее!» Байрон никогда не видел ее столь уверенной в себе, столь оживленной. Она рассказывала и о своем отце, викарии, и о том, что выросла «в чудесном домике приходского священника», который на самом деле был очень похож на Кренхем-хаус, просто она это как-то не сразу поняла. Дамы обменивались телефонными номерами и приглашали друг друга в гости. А когда одна из них – кажется, это была как раз мать новичка – предложила Беверли подвезти ее и помочь с Джини и ее креслом на колесиках, Беверли с восторгом приняла это предложение и сказала, что это было бы чудесно, если, конечно, не жалко тратить на нее столько времени.

– С руками у меня просто беда. Это же просто чудо, что я могу играть! Мои руки просто отвратительно себя ведут. Но вы только посмотрите на бедняжку Ди: она же совершенно вымоталась, возясь со мной.

И тут все стали снова говорить, как это замечательно, что Дайана устроила этот концерт, на котором Беверли выступила столь успешно. «До свиданья, Ди, до свиданья!» – пели они, собирая пустые пластиковые коробочки и направляясь к своим машинам. Как только они разъехались, Дайана налила себе полный стакан воды и отбыла наверх. Когда через полчаса Байрон заглянул к ней, она уже крепко спала.

А у него самого в тот вечер забот хватало. Он уложил Люси, запер дверь и задумался. Столько всего нужно скрыть от отца: колпак «Ягуара», огромную сумму, истраченную на покупку органа для Беверли, травму Джини, а теперь еще и это сборище у них дома. Он просто представить себе не мог, как со всем этим быть.

* * *

В первый раз телефон зазвонил еще в девять вечера, но мать так и не сумела проснуться. Утром телефон зазвонил снова, и Байрон снял трубку, будучи почти уверен, что услышит голос отца. Но это оказался Джеймс.

– Это я, – проговорил он, задыхаясь, словно после долгого бега.

Байрон поздоровался и спросил, как у него дела, но Джеймс, словно не слыша его, тут же потребовал:

– Немедленно иди и принеси свою тетрадь с записями.

– Зачем? Что случилось?

– Нечто совершенно непредвиденное.

У Байрона тряслись руки, когда он перелистывал страницы, пытаясь понять, чего все-таки хочет от него Джеймс. Было в его голосе нечто такое, что пробудило в душе Байрона леденящий страх. Несколько раз он пролистывал нужную страницу, и приходилось возвращаться к началу.

– Скорей, скорей! – торопил Джеймс.

– Я не понимаю… что я, собственно, должен найти?

– Схему! Ту самую, где показано положение пластыря у Джини на ноге. Нашел?

– Почти. – Байрон, наконец, открыл нужную страницу.

– Опиши, что ты видишь.

– Рисунок не очень хороший…

– Неважно. Просто прочти свои записи и опиши, что видишь на схеме.

Байрон медленно прочел свои записи: на Джини было голубое летнее платье с короткими рукавчиками, гольфы съехали, потому что на них совершенно растянулись резинки, черные, как у матери, волосы были заплетены в две косы…

– Правда, на рисунке косы не очень хорошо вышли, – сказал Байрон. – Больше на какие-то загогулины похоже…

Джеймс резко оборвал его:

– Переходи к местонахождению пластыря!

– Пластырь был у нее на правом колене. Такой большой, квадратный. Его я очень тщательно зарисовал. – И тут в трубке вдруг воцарилось такое молчание, словно Джеймс растворился в воздухе. У Байрона по спине поползли мурашки, ему сразу стало холодно и страшно. – В чем дело, Джеймс? Что случилось?

– Это не та нога, Байрон! Не та, которую вы тогда повредили! Сейчас у нее шина наложена на левую ногу. Не на правую, а на левую!

Глава 16

Слова, как собаки

– Поднимите, пожалуйста, ногу, – говорит медсестра и заверяет Джима, что больно совсем не будет. Айлин стоит рядом. Сестра ножницами разрезает гипсовую повязку и высвобождает ногу из плена. Нога, как ни странно, выглядит на удивление чистой и аккуратной, кожа на ступне совсем мягкая. А вот на лодыжке и чуть выше кожа сухая и бледная. На пальцах еще сохранились следы зеленки. Ногти тоже побледнели, утратив розоватый оттенок.

Приходит врач и внимательно осматривает ступню Джима. Он говорит, что связки не повреждены. Айлин задает врачу разные практические вопросы – нужно ли Джиму принимать обезболивающее, какие упражнения ему следует делать, чтобы нога окончательно пришла в норму, и так далее. Для него все это ново – и то, что кто-то искренне о нем заботится, и то, что он не может не смотреть на Айлин. Затем она отпускает какую-то шутку насчет собственного здоровья, и все смеются, включая врача. Джиму никогда и в голову не приходило, что врачи любят шутки. Голубые глаза Айлин искрятся от смеха, зубы сверкают, даже ее пышные волосы, похоже, весело подпрыгивают. И Джим вдруг понимает: «А ведь я, пожалуй, уже почти влюбился в нее!» И это такое счастье, такое замечательное ощущение, что и он тоже смеется. И ему не нужно даже задумываться о том, почему он это делает.

Под конец медсестра заменяет гипсовую повязку у Джима на ноге на обычную, а сверху надевает мягкий пластиковый чехол, вроде носка, чтобы защитить не до конца зажившую ступню. «Ну вот, теперь твоя нога почти как новая», – говорит она.

* * *

Джим приглашает Айлин в паб, чтобы это отпраздновать. Без гипса нога кажется ему сделанной из пустоты – он ее совсем не ощущает и вынужден то и дело останавливаться и проверять, на месте ли она. Когда он расплачивается за напитки, ему очень хочется сказать бармену, что он здесь с Айлин, что она согласилась пойти с ним выпить пива, что они теперь каждый вечер так делают. Ему хочется спросить у этого бармена, если ли у него жена и что значит влюбиться. Один из посетителей бара кормит свою собаку хрустящим картофелем. Собака сидит рядом с ним на стуле, и на шее у нее пестрый шарфик. А может, думает Джим, этот человек влюблен в свою собаку? Теперь он прекрасно понимает, что существует множество разновидностей любви.

Он передает Айлин ее кружку и спрашивает:

– Хочешь хрустящей картошки?

– Да, спасибо.

Комната кружится у него перед глазами. Он вспоминает кого-то, и этот кто-то немного похож на собаку, Джим уже почти успевает поймать нужное слово, перед ним уже возникло соответствующее воспоминание, некая картинка, но… внезапно картинка исчезает, и перед глазами всплывает нечто совсем иное. Он так этим обескуражен, что снова чувствует головокружение. И вдруг перестает понимать, что означают слова. Он не находит в них никакого смысла. Мало того, ему кажется, что слова как бы разрезают вещи пополам, стоит ему подумать о них. Так, может, спрашивая у Айлин: «Хочешь еще картошечки?» – на самом деле он говорит что-то вроде: «Я тебя люблю»? И она, говоря ему в ответ обыкновенное «спасибо», имеет в виду нечто иное, что должно звучать примерно как «да, Джим, я тебя тоже люблю»?

Ему кажется, что даже ковер под ногами расползается в разные стороны. Нет ничего, что на самом деле было бы именно тем, чем кажется с первого взгляда. Один человек может предложить другому хрустящей картошки, как бы говоря этим: «Я тебя люблю», но, с другой стороны, можно сказать: «Я тебя люблю», на самом деле имея в виду всего лишь то, что тебе хочется хрустящей картошки.

Язык у Джима во рту становится неповоротливым, а сам рот словно шерстью забит.

– Налить тебе водички? – спрашивает Айлин. – Вид у тебя какой-то странный.

– Нет, все в порядке.

– А почему ты вдруг так побледнел? Прямо позеленел. Может, нам лучше уйти отсюда?

– А ты уже хочешь уйти?

– Да нет, я просто о тебе беспокоюсь. Я-то себя отлично чувствую.

– Ну и я отлично, – говорит Джим.

Они молча пьют пиво. Он не понимает, как они вообще здесь оказались, в этом пабе. Секунду назад ему казалось, что они без слов объясняются друг другу в любви, но теперь, похоже, каждый предпочитает быть сам по себе. Джим поражен тем, как все-таки осторожно следует обращаться со словами, и спешит исправить ситуацию.

– Помнишь, – говорит он, – ты однажды сказала мне кое-что. Насчет потерь и утрат?

– Ах вот ты о чем! – И, немного помолчав, Айлин кивает: – Да, помню.

– Ты расскажешь, что именно ты потеряла?

– Ну, – пожимает плечами Айлин, – даже не знаю, с чего начать. Начну с мужей.

По крайней мере, они снова вернулись к обмену словами, хотя Джим понятия не имеет, о чем она говорит.

– У меня было два мужа, – говорит Айлин, скрестив на груди руки. – Первый то ли продавал телевизоры, то ли чем-то торговал по телевизору. Мы с ним прожили тринадцать лет, а потом однажды он кому-то позвонил, они некоторое время болтали о всякой ерунде, потом он продал этой женщине квартиру на паях, и вот тут-то, как оказалось, и была собака зарыта. Они сбежали в Коста-дель-Соль. А я после этого долго жила одна. Мне не хотелось снова страдать, снова испытывать боль. Затем, несколько лет назад, я сдалась. Вышла замуж. Этот муж сбежал через полгода. По всей видимости, жить со мной действительно невозможно. Я скриплю зубами по ночам. Я храплю. Он попробовал перебраться в соседнюю комнату, но тут выяснилось, что я еще и хожу во сне.

– Какой стыд!

– Что я во сне хожу?

– Что он тебя из-за такой ерунды бросил!

– С’est la vie[58]. Теперь о моей дочери.

Когда Айлин произносит слово «дочь», лицо ее будто сжимается и застывает – такое впечатление, будто кто-то положил ей на голову что-то тяжелое и приказал не двигаться. Поскольку Джим ни о чем ее не спрашивает и вообще не говорит ни слова, она смотрит на него и спрашивает, слышал ли он, что она только что сказала. И он говорит, что прекрасно все слышал, и кладет свою руку на стол рядом с ее рукой – именно так сделала тогда та милая женщина, социальный работник, объясняя ему, как быть таким, как все, и как заводить друзей.

– Однажды Ри просто взяла и ушла из дома. Ей было всего семнадцать. Я купила ей на день рождения браслетик – знаешь, такой серебряный, со всякими амулетиками. Она сказала, что только сходит в магазин на углу и сразу вернется. А перед этим мы с ней повздорили по очень глупому поводу. Из-за мытья посуды. В общем, домой она так и не вернулась. – Айлин берет кружку и медленно пьет пиво, потом столь же неторопливо вытирает губы.

Джим ничего не понимает. Ему совершенно непонятно, как соединить те картинки, что сложились у него в голове после рассказа Айлин – о ее дочери, походе в магазин на углу и серебряном браслете с амулетами, – с тем, что ее дочь так и не вернулась назад. Айлин осторожно придвигает подставку вместе с пивной кружкой к самому краю стола и старательно выравнивает по этому краю одну из сторон подставки, она все двигает и двигает эту подставку, все поправляет ее, одновременно продолжая говорить. Она говорит Джиму, что с того дня своей дочери больше не видела. Что она очень долго ее искала, но найти так и не сумела. Иногда на нее находит, говорит она, и среди ночи ей вдруг становится ясно, где Ри, тогда она садится в машину и едет туда. Но оказывается, что она в очередной раз ошиблась. Она никогда ее не находит. Айлин берет в руки картонную подставку, которую так старательно выравнивала вдоль края стола, и рвет ее на мелкие кусочки.

– Единственное, чего я хочу, Джим – это знать, что ей ничто не угрожает, что она в безопасности. Вот только никогда я этого, видно, не узнаю.

Пальцы Айлин впились в край стола. Она говорит: «Извини, но я сейчас, кажется, заплачу». Он спрашивает, может, ей что-нибудь принести – стакан воды или что-нибудь покрепче? Но ни того, ни другого ей не нужно. Она просто хочет, чтобы он с нею посидел.

Сперва ему невыносимо трудно смотреть на нее. Он слышит те короткие резкие вздохи, что предшествуют рыданиям, и ему хочется вскочить и убежать. Он видел плачущих людей в «Бесли Хилл». Иногда они просто бросались на пол, точно дети, и приходилось их обходить. Но совсем другое дело – быть свидетелем того, как Айлин борется с тяжкой душевной болью. Джим вертится на стуле, пытаясь высмотреть бармена или того человека с собакой, но оба куда-то исчезли. Ему бы очень хотелось что-нибудь дать ей, но у него ничего нет, нет даже бумажного носового платка. Он может только сидеть с нею рядом. Айлин по-прежнему крепко держится руками за стол, а ноги широко расставила, словно готовясь к еще более тяжким ударам. Из глаз у нее ручьем льются слезы, стекая по щекам, но она даже не пытается их вытереть, она просто сидит, терпит свою боль и ждет, когда эта боль хоть немного ослабеет. И, глядя на Айлин, Джим чувствует, что и у него щиплет глаза, хотя с тех пор, как он в последний раз плакал, прошло уже очень много лет.

Когда слезы иссякают, Айлин вытирает мокрое лицо и с улыбкой говорит:

– Хочешь, покажу тебе ее фотографию?

И она вдруг становится страшно деловитой, копаясь в своей сумке-торбочке. Выуживает оттуда и выкладывает на стол кожаный кошелек, ключи от машины, ключи от дома, щетку для волос…

– Вот! – Пальцы у нее дрожат, когда она раскрывает потертый вкладыш из голубого пластика. Внутри за прозрачным окошечком виднеется проездной на автобус. Проездной давным-давно устарел, но на поблекшей фотографии еще можно рассмотреть веснушчатое лицо, белую кожу, оленьи глаза и гриву густых рыжих волос. Эта девушка – безусловно, часть самой Айлин, но ее хрупкая, юная часть. Та часть, о существовании которой Джим порой догадывался, но никогда не видел. – Видишь, какая? Чтоб меня черти взяли!

Айлин пытается взять его за руку, но на это он пока не способен. И сам он взять ее за руку тоже пока не может. И она кладет свою руку на прежнее место, а потом спрашивает:

– Итак, что случилось с твоим другом? С тем, о котором ты мне говорил? И что такого ты сделал, Джим? Что такого ужасного ты мог сделать?

Он открывает рот, но не может выговорить ни слова.

– Можешь не торопиться, времени у меня сколько хочешь, – говорит Айлин. – Я подожду.

Глава 17

Аутсайдеры

Теперь, когда подозрения Джеймса насчет ноги Джини подтвердились, он не давал Байрону покоя, то и дело спрашивая, когда тот намерен вывести Беверли на чистую воду. Он даже сценарий для этого написал и все пытался выяснить, почему Байрон не хочет попросту расстегнуть этот дурацкий футляр, пока Джини спит. «Ты вообще-то хочешь свою мать спасти?» – вопрошал Джеймс и продолжал без конца названивать Байрону.

А Дайана теперь словно пребывала в ином измерении. В эти последние дни каникул – после того, как она выбросила свои часики, и после этого ужасного концерта, устроенного по настоянию Джеймса, – она, похоже, решила окончательно отказаться от времени. И от этого сама стала казаться какой-то менее прочной, менее реальной. Она, например, могла очень долго совсем ничего не делать. Байрон попытался объяснить матери, что у Джини шины наложены на здоровую ногу, что исходно у нее была травмирована другая нога – если она действительно была травмирована! – но Дайана лишь укоризненно смотрела на него, словно этим взглядом хотела сказать, что ее сын – существо совершенно бессердечное, и твердила одно: «Но ведь она по-прежнему не может ходить!»

У Байрона было ощущение, что они сидят в маленькой лодочке, которая незаметно оторвалась от причала, а никто этого даже и не заметил. Во всем доме часы либо стояли, либо показывали самое разное время – какое бог на душу положит. Заглянув на кухню, Байрон видел, что часы там показывают, скажем, десять минут восьмого, и почти сразу в гостиной обнаруживал, что на самом деле уже половина двенадцатого. Они ложились спать, когда небо становилось темным, и ели, когда мать об этом вспоминала. Представление о том, что у трапез есть определенный распорядок – завтрак, ланч и в пять часов обязательно чай, – Дайана, похоже, совершенно утратила. Во всяком случае, подобные представления о порядке более не казались ей существенными. Каждое утро на полу в холле появлялись пересекающиеся серебристые следы, оставленные проползшими улитками. По углам мягкими облаками клубилась паутина, на подоконниках осел слой пыли и садовой земли. Пустошь постепенно, шаг за шагом, проникала в дом.

– Это непременно должно было случиться, – сказала как-то Дайана. – Такова моя судьба.

– И какова же твоя судьба?

В ответ она просто пожала плечами, словно это была тайна, которую Байрон по малости лет понять еще не мог.

– Тот несчастный случай просто ждал меня, – вздохнула она.

– Но, мама, это же просто случайность! – напомнил ей Байрон. – Просто ошибка.

Она усмехнулась тихонько – словно выдохнула. Потом сказала:

– Значит, именно к этой случайности я и шла всю жизнь с самого начала. Я столько лет потратила зря, пыталась все наладить как следует… но все эти годы ровным счетом ничего не значили. Можно бежать и бежать сколько угодно, от богов все равно не убежишь.

«Кто же они на самом деле такие, эти боги?» – хотелось спросить Байрону. Ведь мать никогда, насколько он помнил, религиозностью не отличалась. Он никогда не видел, чтобы она ходила в церковь, никогда не видел, чтобы она молилась. Однако она все чаще заговаривала об этих богах. А по вечерам стала зажигать маленькие свечки, которые ставила на подоконник. Он заметил также, что мать, случайно обронив грубое слово, поднимает голову и смотрит куда-то в пустоту над головой, словно прося у кого-то прощения.

– Как ни странно, но это принесло мне даже некоторое облегчение, – сказала она Байрону, когда они, сильно проголодавшись, зашли поесть в новую закусочную «Уимпи». Люси рисовала каких-то мумий в розовых платьях и потихоньку складывала в пепельницу кусочки огурца. К счастью, то, о чем говорили Дайана с Байроном, она пропускала мимо ушей.

– Что принесло тебе облегчение? – спросил Байрон.

– Да тот несчастный случай. Я столько лет боялась, что вот-вот все рухнет. И вот, наконец, этот страх исчез.

– Только, по-моему, все же не стоит говорить так, будто все кончено.

Дайана, зажав губами соломинку, пила свою воду со льдом и, лишь когда стакан опустел, сказала:

– Мы не знаем, что нам делать со своей печалью. Вот в чем проблема. Мы бы и хотели от нее избавиться, да не можем.

Усилия, которые Дайана тратила на то, чтобы оставаться такой женщиной, какой она так долго старалась быть, вызывали у нее чрезмерное напряжение. Остатки сил отнимали у нее разговоры с Сеймуром и Беверли. И когда их не было рядом, она казалась Байрону какой-то бестелесной, почти прозрачной. Таким беззащитным становится одуванчик, когда с него сдуешь семена и смотришь, как они разлетаются в разные стороны. Вот и Дайана потихоньку становилась столь же обнаженной, лишенной защитной оболочки; собственно, такой она и была на самом деле.

* * *

Сразу же после того разговора в закусочной «Уимпи» Дайана вытащила из гаража мебель своей матери. Увидев, как она тащит ее через лужайку и сад в сторону луга, Байрон решил, что она собирается ее сжечь, как сожгла в тот раз и свою одежду. И очень удивился, когда несколько часов спустя обнаружил мать на берегу пруда, уютно устроившуюся в кресле возле маленького столика, на котором лежали ее журналы. Она даже поставила рядом с креслом торшер с бахромчатым абажуром, хотя включить его, конечно, было некуда. В общем, получилась настоящая гостиная, где ковром служили полевые цветы, а стенами – ясени, полукругом стоявшие поодаль, их трепещущая листва и яркие ягоды бузины заменяли обои. Потолком же было безоблачное небо.

Заметив Байрона, Дайана помахала ему рукой и крикнула:

– Иди сюда!

Он подошел, глядя, как она расставляет на столике разноцветные стаканы и кувшин с чем-то похожим на лимонад. Она даже зубочистки с маленькими бумажными зонтиками с собой прихватила и теперь втыкала их в сэндвичи с огурцом. В общем, все было, как в прежние времена, если не считать того, что пикник мать устроила на лугу у пруда. – Если хочешь, присоединяйся, – весело предложила она и указала на низенький, обитый тканью пуфик, который горестно всхлипнул, когда Байрон на него плюхнулся.

– А что, Беверли и Джини сегодня не придут? – спросил он.

Дайана встала и внимательно огляделась. Казалось, она изучает растущие поблизости деревья.

– Сегодня, я думаю, нет. – Она снова уселась в кресло и откинула голову на спинку, а руки с растопыренными пальцами вытянула на подлокотниках так, словно только что накрасила ногти и теперь их нужно подсушить. – В этом кресле обычно сидела моя мать. Это было ее любимое кресло. Иногда она даже петь начинала. Она прекрасно пела, и голос у нее был чудесный.

Байрон с трудом сглотнул застрявший в горле комок. Никогда раньше Дайана не говорила с ним о своей матери. А ему так хотелось узнать хоть что-то из ее прошлого. И он осторожно спросил, очень надеясь, что его вопрос не заставит Дайану снова надолго умолкнуть.

– А твоя мама тоже любила вот так, не в доме устроиться?

Дайана засмеялась:

– Нет. Она всегда сидела дома. Долгие годы. И никогда никуда не ходила.

– Она что, была нездорова? – Байрон не был до конца уверен, что хотел спросить именно это, но чувствовал, что должен задать этот вопрос.

– Она была очень несчастна. Если ты это хотел узнать. Но такую цену всегда приходится платить.

– За что ее приходится платить?

Мать быстро на него посмотрела и снова окинула взглядом полукруг деревьев. Их ветви колыхал легкий ветерок, и листья шуршали, точно бегущая вода. Небо над головой было поистине первозданной голубизны.

– Такую цену приходится платить за ошибку, – сказала Дайана. – Око за око. Зуб за зуб. От судьбы не уйдешь. И так далее.

– Не понимаю. Почему око за око? Что за ошибку она совершила?

Мать закрыла глаза. Казалось, еще немного, и она соскользнет в сон.

– Я ее ошибка, – тихо сказала она и замерла. И так долго оставалась совершенно неподвижной, что Байрон был вынужден слегка ее подтолкнуть, чтобы проверить, не умерла ли она.

Ему хотелось задать матери множество вопросов. Ему хотелось понять, почему ее мать, его бабушка, всю жизнь просидела дома и что имела в виду Дайана, когда назвала себя ее ошибкой. Но она уже принялась что-то мурлыкать себе под нос – так, чтобы слышала только она и больше никто, – и выглядела теперь такой мирной и спокойной, что у Байрона не хватило духу беспокоить ее своими вопросами. Он съел несколько ее очаровательных миниатюрных сэндвичей и налил себе лимонада, который оказался настолько сладким, что у него заныли зубы.

У подножия холмов все еще виднелись островки красных маков, и казалось, будто земля кровоточит. Байрону совсем не хотелось так думать о маках, но теперь, когда он уже успел так о них подумать, воспринимать их как-то иначе не получалось.

– Я могла бы прямо здесь и спать. – Он удивился, услышав голос матери.

– По-моему, ты тут и спала только что.

– Нет, я могла бы принести сюда кровать, одеяло и спать под звездным небом.

– Ну, это не совсем безопасно, – сказал Байрон. – Вдруг до тебя лисы доберутся? Или змеи?

Дайана засмеялась:

– О, вряд ли они мной заинтересуются! Я им не нужна. – Она взяла один из своих сэндвичей и осторожно оторвала от хлеба корочку, подцепив ее большим и указательным пальцами. – Дело в том, что я вряд ли отношусь к числу, так сказать, домашних существ. Скорее уж птица вольная. И стены родного дома – не моя стихия. Возможно, как раз в этом вся моя беда.

Байрон смотрел на луг, покрытый колышущимися травами, среди которых мелькали розовые цветы лихниса, вика, копья желтого подмаренника, скабиозы и резные лепестки фиолетовой луговой герани. Под голубыми небесами пруд казался темно-зеленым и густым, как суп, из-за бархатистых плетей водорослей. Он заметил, что мать воткнула себе в волосы маленький розовый цветок, и перед ним вдруг возник иной ее образ – в облачении из луговых цветов. Но образ этот отнюдь не был пугающим. Он был прекрасен.

– И все-таки, – сказал он, – по-моему, не стоит рассказывать папе, если он позвонит, что тебе хочется спать не дома, а на лугу, под звездами.

– Да, возможно, ты прав. – Мать кивнула и вдруг, к его большому удивлению, подмигнула – словно они только что вместе задумали какую-то шутку или хранят какую-то тайну, известную только им двоим, вот только он понятия не имел, что это за тайна.

– В юности я спрашивала мать, – пропела Дайана на мотив известной песенки, немного перевирая слова, – кем же мне придется стать? Стану я знаменитой? Иль буду богата?..

Байрон незаметно встал с пуфика и потихоньку побрел назад, к дому. На каждом шагу из травы во все стороны так и разлетались кузнечики, треща, как шутихи. Через некоторое время он остановился и оглянулся: мать по-прежнему была там, у пруда. Над головой у нее кружилось облачко летних мушек.

Придя на кухню, Байрон достал из холодильника молоко, налил его в стаканы и предложил Люси остатки печенья. Он по-прежнему думал о матери – как она сидит там, снаружи, и, может быть, спит или поет, мурлычет свои песенки и понемногу дремлет, и от этих мыслей ему вдруг захотелось плакать. Он и сам не понимал почему: ведь Дайана вовсе не выглядела несчастной. Интересно, думал он, а что, если она и впрямь решится проспать всю ночь у пруда? Тогда, наверно, стоит хоть одеяло ей отнести? И подушку?

Но внутреннее чутье подсказывало Байрону, что мать права: к «домашним существам» ее и впрямь никак нельзя причислить. Теперь, представляя себе ее внутренний мир, он больше уже не видел тех крошечных украшенных самоцветами ящичков, составлявших, как ему раньше казалось, ее суть, они бесследно исчезли, да и сама она уже находилась как бы вне пределов этого дома или хотя бы своего автомобиля. У Байрона было такое ощущение, словно он уже потерял ее, даже не заметив, как она ушла. Он чувствовал, что Дайана является частью чего-то такого, чего он не знает и не понимает, и вытащить ее оттуда, отделить от этого неведомого совершенно невозможно. Да, наверное, она правильно поступает, не пытаясь превратиться в «домашнее существо». Права и в том, что именно из-за попыток превратиться в такое существо и начались все ее беды. Люди сами пытаются сделать себя ручными, пытаются приучить себя жить внутри, за стенами и закрытыми окнами своего дома, они старательно подыскивают всякие украшения, безделушки, надеясь сделать стены и окна родными, своими собственными, тогда как им, возможно, как раз нужно было бы освободиться от этих пут, вырваться на волю. И Байрон снова спросил себя: разве такой человек, как Дайана, может называть себя ошибкой?

– А где мамочка? – спросила Люси.

– Она там, за домом, малыш. Ей захотелось немного прогуляться.

Снова зазвонил телефон, но кто бы это ни был, Джеймс или отец, у Байрона сейчас не было сил разговаривать ни с тем, ни с другим. Вместо этого он устроил с Люси игру в догонялки, стараясь ее развеселить, и в итоге загнал ее наверх, потом он напустил ей полную ванну воды и нашел ее любимую пену, дававшую огромное количество пузырьков. После купания он закутал сестренку в большое махровое полотенце и досуха вытер, как это сделала бы мать, и даже между пальчиками ног у нее протер.

– Ты меня щекочешь, – сказала Люси, но не засмеялась. Вид у нее был печальный.

– Не грусти, мама скоро вернется, – утешил ее Байрон.

– Она раньше всегда нам чай готовила, и читала всякие истории, и всегда была такой хорошенькой. А теперь она еще и пахнет!

– Чем это она пахнет? – удивился Байрон. Он что-то не замечал, чтобы от матери плохо пахло.

– Тухлой брюссельской капустой!

Он засмеялся:

– А ты и не знаешь, как пахнет тухлая брюссельская капуста.

– А вот и знаю! Она пахнет, как мама.

– Ну, а я не знаю, чем пахнет эта твоя капуста, – сказал Байрон. – И потом, наша мама и капусту-то эту сто лет не ела. Сейчас же лето.

Люси свернулась калачиком у него под боком, подогнула под себя ноги, как козленок, и снова печально заговорила:

– Раньше наша мама была, как все настоящие мамы. И всегда водила нас за ручку, и всякие приятные вещи нам говорила…

– Ничего, она скоро вернется, – снова сказал Байрон и предложил: – А хочешь, я тебе какую-нибудь хорошую историю почитаю?

– А ты будешь всякими смешными голосами говорить?

– Конечно! Я постараюсь говорить самыми смешными голосами на свете!

Читая, он все время держал Люси за руку. Ее ручонка была такой маленькой и теплой в его ладони.

– Мамочка поет, – сказала она, открывая один глаз и тут же снова его закрывая.

И Байрон напел ей ту песенку, которую его мать пела там, на лугу, хотя толком не знал ни слов, ни мелодии. Он чувствовал, что, становясь как бы эхом ее голоса, бросает ей, сидящей в кресле среди цветов и трав, некую спасительную веревку. Люси совсем притихла, уткнувшись головой в подушку. За окном гасли последние лучи заката. По небу стаями неслись облака, отливающие золотом, точно консервированные персики.

Когда Байрон снова подошел к пруду, то нашел мать на прежнем месте. Она сидела в кресле, свернувшись калачиком. Он поднял ее и повел в дом, медленно, дюйм за дюймом, преодолевая долгий путь через луг, через сад и все время приговаривая тихим голосом, в точности как когда убаюкивал Люси. Он чувствовал, что сейчас с матерью нужно вести себя очень осторожно. Она покорно поднялась вместе с ним по лестнице, вошла в свою комнату и тут же скользнула в постель. Она так и легла на одеяло прямо в туфлях и в юбке, но Байрон решил, что сегодня это никакого значения не имеет.

– Ну вот, теперь спи, дорогая, – прошептал он, хотя уговаривать ее не было никакой необходимости: она и без того уже крепко спала.

Глава 18

Прощай, Айлин

Весь день Джим ждал свидания с ней. После неудачного эксперимента с дезодорантом он стал избегать любых запахов, но хорошенько вымыл голову и тщательно причесался. Когда его засекла Пола, тоже вышедшая после работы на автостоянку – он в этот момент как раз любовался собственным отражением в автомобильном стекле и поправлял прическу, – то, естественно, тут же спросила: «Что, Джим, к кому-то в гости собрался?» А Даррен показал Джиму два больших пальца и так выразительно подмигнул и ухмыльнулся, что эта улыбка вышла больше похожей на гримасу боли. Впрочем, они и не думали над ним смеяться, наоборот, всячески давали понять, что он такой же, как и они сами. Джим тоже подмигнул в ответ и поднял оба больших пальца.

– У меня свидание с Айлин, – сообщил он им. – Я и подарок для нее приготовил.

Пола удивленно округлила глаза, но, как ни странно, ни кричать, ни сердиться не стала.

– Бывает, – только и сказала она.

– Это ты молодец, приятель! – засмеялся Даррен.

* * *

На тротуарах не протолкнуться, все заняты последними предрождественскими приготовлениями и покупками, в некоторых магазинах уже начата распродажа. Например, в витрине кондитерского магазина молоденькая продавщица складывает пирамиду из пасхальных яиц, и Джим смотрит, как она это делает. Ему нравится, что самые маленькие она помещает на самый верх получившейся пирамиды, а внизу пристраивает пять желтеньких пушистых цыплят. Джиму эта девушка кажется немного похожей на него самого. Так, может, он и не такой уж странный, в конце концов?

Ручки, приготовленные в подарок Айлин, надежно спрятаны в карман пиджака. Мойра помогла Джиму завернуть их в рождественскую оберточную бумагу и перевязала маленький сверток блестящей металлической ленточкой. В отдельном пакете у Джима продукты для рождественского обеда и дополнительный запас липкой ленты. Было бы, конечно, хорошо не брать на свидание продукты и липкую ленту. Всегда лучше думать только о чем-то одном. Но Джим понимает: умение думать о нескольких проблемах одновременно тоже совершенно необходимо для того, чтобы считать себя таким, как все, ибо все нормальные люди вечно вынуждены держать в голове множество вещей сразу, даже если эти вещи не имеют друг к другу абсолютно никакого отношения.

* * *

Паб накануне Рождества битком набит выпивохами, причем некоторые тут явно с самого утра. На них бумажные короны и шапки Деда Мороза. Они то и дело кричат, стремясь, чтобы их слышали все. Стойка бара украшена мерцающими рождественскими огоньками, и на ней стоят блюда с крошечными бесплатными пирожками, завернутыми в серебристую фольгу. Кто-то из группы мужчин, пришедших сюда прямо с работы в деловых костюмах, спрашивает у барменши, есть ли у них «Côtes du Rhone»[59] в бутылках, а барменша в ответ спрашивает у него, красное это вино или белое, и говорит, что у них имеется только один сорт вина. Пробираясь сквозь толпу, Джим несет к своему столику поднос с двумя кружками, только вот пальцы у него сегодня почему-то очень болят, и к тому времени, как он достигает цели, весь поднос оказывается залит пивом. Пиво льется и на ковер, и Джим чувствует, как под ногами у него хлюпает целая лужа.

– Я… сейчас принесу еще, – поспешно говорит он.

Айлин смеется и говорит: – Ничего страшного, забудь к чертям собачьим. – Потом берет кружки и просто вытирает им донышко. На ней все то же зеленое зимнее пальто, которое она решила украсить брошью из разноцветного стекла. Кроме того, Джиму все кажется, что лицо у нее сегодня какое-то странное. Он догадывается, что все дело в яркой помаде и в том, что она сотворила со своими волосами. Сегодня они выглядят совершенно прямыми и облепляют ее лицо, словно мокрые. Заметив, куда он смотрит, Айлин поднимает руки и ладонями прижимает свои «новые» волосы к щекам. Может, она просто как-то не так их расчесала? – думает Джим.

Айлин спрашивает его о планах на Рождество. В ответ он достает из пакета и показывает ей «индюшатину высшего сорта», а также «полностью готовые к употреблению» картофель, брюссельскую капусту и пудинг «на одну персону», который достаточно просто разогреть в микроволновке.

– Похоже, ты запасся всем необходимым, – одобряет Айлин.

Джим объясняет, что это далеко не так. Во-первых, у него нет микроволновки.

– И потом я никогда еще не готовил рождественский обед, – говорит он.

На то, чтобы произнести последнюю фразу, у него уходит очень много времени. Отчасти, потому что он нервничает, а отчасти, потому что приходится кричать. Услышав, как Джим борется со словами, три молодые женщины, сидящие за соседним столиком у Айлин за спиной, дружно поворачиваются и начинают на него смотреть. Все это очень странно, потому что, во-первых, эти дамы явно забыли одеться. На них, собственно, почти ничего нет, кроме белья или чего-то такого, что когда-то использовалось как белье: крошечные лямочки-топики на завязках открывают взору их мягкую белую плоть, украшенную чернильными кольцами татуировки. Скорее уж самому Джиму следовало бы удивленно пялить на них глаза.

– По правде говоря, – признается Айлин, – лично я Рождество ненавижу. Почему-то все убеждены, что на Рождество непременно нужно веселиться. Каждому хочется счастья, принесенного в красивом пакете. – Ее лицо здорово раскраснелось от духоты. – А вот я однажды на Рождество целый день провалялась в постели, и это был один из лучших праздников в моей жизни. А в другой раз я на Рождество уехала к морю. Мне почему-то втемяшилось в голову, что там может оказаться Ри. Я остановилась в крошечном отеле «B&B»[60].

– Но это же чудесно, – говорит Джим.

– Ничего чудесного! Там в соседнем номере кто-то как раз умер от передозировки. Оказалось, он специально на Рождество уехал из дома, чтобы покончить с собой. Понимаешь, что я хочу сказать? Полная чушь – это ваше Рождество! Для тысяч людей все это полная чушь! Мы с хозяйкой гостиницы потом несколько часов после него там убирали.

Джим объясняет, что это будет его первое Рождество в домике на колесах, а потому он все-таки ждет его с нетерпением. Айлин, отхлебнув пива, пожимает плечами и говорит, что, мол, всякое в жизни бывает.

– Знаешь, я тут подумала… – говорит она и внезапно умолкает. И все крутит на подставке свою кружку с пивом.

– О чем же ты п-п-подумала? – громко спрашивает Джим, и те молодые женщины за соседним столиком, снова услышав его заикание, переглядываются и прячут гадкую ухмылку, великодушно прикрывая рот рукой.

– Но в ответ на мое предложение ты всегда можешь сказать «нет», – поспешно говорит Айлин.

– Н-не д-думаю, что к-кто-нибудь с-с-способен с-с-сказать т-тебе н-нет, Ай-ай-ай… Айлин. – Словам требуется целая вечность, чтобы выкарабкаться у него изо рта. Он словно выбрасывает из себя некий бессмысленный набор согласных и гласных звуков. Но Айлин его не перебивает. Она смотрит на него и ждет с таким видом, словно ей больше нечего делать, кроме как слушать невнятное бормотание Джима, и от этого почему-то глупые слова становятся еще и труднопроизносимыми. Он и сам не понимает, отчего так волнуется. Это уже совсем не смешно. Однако, когда Джим все-таки ухитряется добраться до конца, Айлин откидывает назад голову и смеется так, что можно подумать, будто он рассказал ей какую-то шутку, по-настоящему смешную, вроде тех, которые зачитывали медсестры в «Бесли Хилл», вытащив бумажки с ними из разорвавшихся рождественских хлопушек. Джим смотрит на шею Айлин, от смеха собравшуюся сливочными складками. Даже те молодые женщины за соседним столиком, глядя на нее, невольно начинают улыбаться.

Айлин делает большой глоток пива, вытирает губы тыльной стороной руки и говорит:

– Ф-фу, ну ты меня прямо смутил своими словами! – Она машинально приглаживает свои распрямленные волосы, привычным жестом запуская в них растопыренные пальцы, но, как только она кладет руки на колени, одна из закрепленных лаком прядок отскакивает в сторону, точно раскрывшийся оранжевый клапан. – Ах, черт, до чего же, оказывается, трудно с ними справляться! – сердится Айлин.

Девицы у нее за спиной, заметив чрезвычайную самостоятельность ее волос, подталкивают друг друга.

– С чем т-т-трудно с-с-справляться?

Девицы веселятся, повторяя за ним «т-т-т», «с-с-с», им это явно кажется очень смешным, и они громко ржут.

– Я уезжаю, – говорит Айлин.

Джим пытается сделать глоток пива, но рука дергается, и пиво выплескивается ему на ляжку.

– Ты меня слышишь? – говорит Айлин. – Я уезжаю.

– Уезжаешь? – И лишь повторив это слово, он понимает, что оно означает: Айлин здесь не будет, он останется, а она будет отсутствовать. – П-п-п-п…? – Джим в отчаянии, он уже чувствует себя настолько одиноким, что никак не может справиться с этим словом, вытолкнуть его из себя, никак не может спросить, почему она уезжает. Наконец, он прикрывает рот рукой, показывая этим, что сдается.

– Да, на Новый год я уезжаю. Еще не знаю куда, но уезжаю… Хочу опять попутешествовать. – Теперь уже Айлин говорит с трудом, медленно выталкивая из себя слова, хотя она-то совсем не заикается. – Дело в том, Джим, дело в том… Черт меня побери! Ну почему это так трудно? В общем, я хочу, чтобы ты поехал со мной.

– Я?

– Я понимаю, я тот еще подарок. Да еще и переехала тебя, а это далеко не лучшее начало для близких отношений. Но мы оба с тобой немало пережили, правда, Джим? Мы оба немало пережили, однако по-прежнему держимся, а это самое главное. Так почему бы и нет? Пока мы еще что-то можем. Почему бы нам не уехать куда-нибудь, почему бы не позволить себе еще одну попытку? Ведь мы можем помочь друг другу и все начать сначала.

Джим до такой степени ошеломлен, что вынужден отвести глаза и повторить про себя все сказанное Айлин. Значит, она хочет уехать куда-нибудь с ним вместе? Какой-то бизнесмен, сидящий у стойки бара, внимательно смотрит на них. Он из той группы мужчин в деловых костюмах, которые интересовались вином «Cotes du Rhone». Перехватив взгляд Джима, этот человек что-то тихо говорит своим приятелям, встает и идет прямиком к Джиму и Айлин. Он указывает на Джима и произносит почти беззвучно, одними губами: «Я тебя узнал».

– О! – восклицает Айлин, заметив присутствие незнакомца, и смущенно, совсем как девчонка, улыбается. Джиму просто невыносимо смотреть, как она тушуется при виде этого бизнесмена в дорогом костюме. А тот как ни в чем не бывало продолжает, обращаясь к Джиму:

– Привет! Как ты поживаешь? Я приехал сюда повидаться кое с кем из приятелей. Рождество все-таки! – говорит бизнесмен. У него громкий уверенный голос выпускника школы «Уинстон Хаус», закончившего затем колледж, а затем по проторенной отцом дорожке получившего престижную работу в Сити. На Айлин он, похоже, вообще никакого внимания не обращает. – Но, оказывается, в нашем старом доме я способен пробыть не более пяти минут.

Не дожидаясь, когда он скажет еще что-то, Джим неловко поднимается из-за стола и хватает со стула свою куртку. Вот только рукав за что-то зацепился, так что приходится дернуть посильнее, и стул с грохотом падает на пол.

– Что случилось? – спрашивает Айлин. – Ты куда это собрался?

Разве он может начать все сначала и быть с Айлин? А как же его ритуалы? Айлин говорит, что она не подарок. Что она храпит. Что она ходит во сне. Но к такому-то он привык. Он столько лет спал в одной комнате с людьми, которые все это делали. А вот она действительно не имеет никакого представления о том, что он из себя представляет. Не знает, что он совершил в прошлом, не знает, что он должен делать постоянно, чтобы искупить содеянное. Она говорит, что ей нужна помощь Джима. Но ведь она же понятия не имеет… Достаточно посмотреть на тех девиц за соседним столиком – как они на него смотрят, как жадно ждут, чтобы он, жалкий заика, попытался еще что-нибудь сказать о своих чувствах. Ждут, чтобы снова над ним посмеяться.

В глаза Айлин он не смотрит, он видит только ее пуговицы и ее непослушные рыжие волосы. Несмотря на все усилия, они уже успели вздыбиться и пышным облаком разлетаются в разные стороны от убийственно-белого пробора. Джим очень хочет сказать, что любит ее, и говорит:

– До свидания.

Айлин сразу меняется в лице, ее лицо теперь кажется усталым, осунувшимся. Она с негромким стоном опускает голову, и тому бизнесмену, похоже, становится неловко.

– Извините, ребята, – смущенно говорит он. – Извините, что помешал. – И пятится назад.

Джим никак не может надеть свою куртку, он даже на плечи ее накинуть не может, запутавшись в рукавах и яростно проталкиваясь к дверям. Он то и дело налетает на других посетителей паба, и те орут ему вслед: «Ты что, на пожар?» – или: «Эй, куда прешься?» – или: «Осторожней, урод! Ты мне пиво разлил!» – но он не останавливается и все проталкивается сквозь толпу мужчин в игрушечных коронах и девиц в нижнем белье. И лишь пробежав половину улицы, он понимает, что в руках у него ничего нет. Подарок, приготовленный для Айлин, так и лежит у него в кармане, а пакет с рождественским обедом остался под столом в пабе.

Нет, теперь слишком поздно за ним возвращаться!

Глава 19

Джини и бабочка

Было слишком поздно поворачивать назад. Лето словно приобрело некую власть над ними, и Байрон не знал, как долго оно еще будет терзать их этой изнуряющей жарой, неестественно долгими днями, чувством вины за то, что совершила его мать, бесконечной историей с ногой Джини и визитами Беверли.

Джини сидела на шерстяном коврике под яблоней, вытянув перед собой обе ноги – одна была в жестком футляре с застежками, вторая в белом носке и сандалии. Джини играла с куклами Люси, точнее, продолжала их расчленять, складывая туловища в одну кучу, а головы – в другую, в ее полном распоряжении были также все раскраски Люси и ее карандаши. Перед ней стоял поднос с румяными яблоками, стаканом «Санквика» и печеньем на тарелочке. Каждый раз, проходя мимо нее, Байрон слышал, как она что-то тихонько напевает. Из дома доносились звуки электрооргана – это Беверли разучивала новую пьесу. Байрон знал, что мать спокойно сидит у пруда в своем любимом кресле. Эта ночь у них снова выдалась нелегкая. Байрон много раз просыпался и каждый раз слышал, что мать внизу по-прежнему не спит и слушает свои пластинки. Похоже, и в эту ночь, и в предыдущую тоже она даже не ложилась. Люси засела в доме, наотрез отказавшись выходить из своей комнаты.

Бледно-желтая бабочка приземлилась рядом с ногой Байрона, и он попытался до нее дотянуться, но бабочка, разумеется, тут же вспорхнула и перелетела на белый колокольчик, где и устроилась, чуть трепеща крылышками. Байрон шепотом сказал бабочке, чтобы она не пугалась, и она вроде бы его поняла, потому совершенно успокоилась и сидела неподвижно, даже когда Байрон протянул к ней палец. Но потом снова вспорхнула и перелетела на лютик. Некоторое время он следовал за бабочкой, переходя от цветка к цветку, но тут вдруг Беверли взяла такой оглушительный басовый аккорд, что бабочка испуганно взметнулась ввысь, похожая на маленький желтый листок на ветру. Некоторое время Байрон пытался следить за ней взглядом, щурясь на ярком солнце, но вскоре бабочка превратилась в еле заметную точку, а потом и совсем исчезла. Точно очнувшись от забытья, Байрон посмотрел себе под ноги и увидел, что стоит на краешке одеяла, постеленного для Джини.

Он поспешно извинился, но девочка лишь молча глянула на него круглыми перепуганными глазами.

Тогда Байрон опустился рядом с ней на колени, чтобы показать, что наступил на ее одеяло случайно, не имея никаких дурных намерений. Он не оставался наедине с Джини с тех пор, как тогда, в самый первый раз, отыскал ее спящей в кроватке Люси. И теперь просто не знал, что ей сказать. Он смотрел на этот ужасный жесткий футляр из потрепанной кожи, в который была упрятана ее нога, на все эти ремешки и пряжки. Впечатление все это производило действительно страшноватое. Джини негромко шмыгнула носом, и Байрон увидел, что она плачет. Он спросил, не хочет ли она, чтобы он показал ей кукольный спектакль, и она молча кивнула.

Байрон надел на головы кукол шляпы, а тела облачил в платья. Потом сказал: какой стыд, что все эти куклы переломаны. И снова Джини кивнула в знак согласия.

– Хочешь, я их починю? – спросил Байрон.

На это она по-прежнему не ответила ни слова и даже не кивнула, но все же робко улыбнулась.

Байрон выбрал одну из голов и подходящее к ней тело и попытался соединить. Сперва у него ничего не получалось, но потом неожиданно голова со щелчком встала на место, и кукла стала целой.

– Ну вот, – сказал он. – Одну починили.

Он, конечно, сказал это «мы» просто так, ведь Джини совсем ему не помогала, но отчего-то эти слова заставили ее приободриться и еще раз улыбнуться, – похоже, она решила, что и сама смогла бы починить эту куклу, будь обстоятельства несколько иными. Байрон отдал девочке починенную куклу, и она стала осторожно рассматривать ее ручки и ножки. Затем нежно погладила ее по волосам.

– Ой, а с этими бедными девочками что случилось? – воскликнул Байрон и вытащил еще одну голову и какое-то туловище, покрытое странными шершавыми пятнами.

Джини слегка вскрикнула и пригнулась. Это было такое нервное и резкое движение, что Байрон аж подскочил от неожиданности. «Наверное, – подумал он, – она боится, что я ее ударю».

– Не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю, – мягко сказал он. – И никогда не сделаю тебе больно, Джини.

Она неуверенно улыбнулась. – Он спросил:

– Может, у этих кукол корь?

Она кивнула.

– О, тогда все ясно, – сказал он. – Бедные девочки!

Она снова кивнула.

– А как ты думаешь, им нравится болеть корью?

Она медленно, не сводя с него глаз, помотала головой.

– Так, может, они хотели бы выздороветь?

Когда она в очередной раз утвердительно кивнула, у Байрона так сильно забилось сердце, что он даже в пальцах почувствовал пульсацию крови, но дышал по-прежнему спокойно, медленно. Какой позор, сказал он, что эти девочки заразились корью, и Джини кивнула – мол, да, позор.

– А тебе не кажется, что им потребуется помощь, чтобы поправиться? – тихо спросил он.

Джини никак на этот вопрос не ответила. Только все смотрела на Байрона широко раскрытыми глазами, в которых плескалась тревога.

Он взял красный фломастер и нарисовал у себя на руке три пятнышка. Свои действия он никак не комментировал – отчасти потому, что и сам понятия не имел, зачем это делает, а отчасти потому, что чувствовал: им с Джини лучше делать нечто такое, что никаких слов не требует. Джини замерла, неотрывно следя за тем, как он рисует пятнышки у себя на запястье; от прикосновений фломастера на его коже одна за другой появлялись ярко-красные отметины, похожие на ягоды.

– Хочешь тоже попробовать? – спросил он, дал ей фломастер и протянул свою пухлую руку.

Джини взяла его руку своими тонкими пальчиками, и он почувствовал, что руки у нее холодные как лед. Она осторожно нарисовала у него на руке один кружок и раскрасила его, потом нарисовала еще один. Она едва касалась его кожи фломастером и рисовала медленно и очень аккуратно.

– Если хочешь, можешь и на ноге у меня пятнышки нарисовать, – предложил ей Байрон.

Она кивнула и нарисовала несколько пятнышек у него на коленке, потом на бедре, потом на голени. Теплый ветерок шуршал у них над головой в листве яблони.

– А хочешь, мы и у тебя такие пятнышки нарисуем? – спросил Байрон.

Джини опасливо глянула в сторону дома, откуда по-прежнему доносились звуки электрооргана. В присутствии матери она всегда выглядела какой-то смущенной или печальной – трудно было сказать, какой именно. Когда девочка покачала головой – нет, нет! – Байрон стал ее уговаривать.

– Никто не будет на тебя сердиться, – сказал он. – И потом, я сразу же помогу тебе их смыть. – Он показал ей свои покрытые красными пятнами руки и ноги. – Смотри, у меня «корь»! – засмеялся он. – И ты тоже можешь «заболеть корью», как я.

И Джини протянула ему свою холодную как лед ручонку. Байрон осторожно нарисовал четыре маленьких пятнышка у нее на косточках пальцев. Он отчего-то очень боялся причинить ей боль. Когда он закончил, Джини поднесла руку близко к глазам, любуясь его работой, и он спросил:

– Ну что, нравится?

Она кивнула.

– Хочешь, еще нарисую?

Она долго смотрела на него каким-то странным, вопросительным взглядом, потом молча указала на свои ноги.

– На какой ноге нарисовать? – спросил Байрон. – На этой?

Она помотала головой и ткнула пальцем в жесткий ортопедический футляр с пряжками. Байрон оглянулся на дом, потом посмотрел в сторону пруда. Беверли разучивала новую пьесу, она то и дело останавливалась и начинала сначала, потому что у нее никак не получалось, как надо. Дайаны и вовсе нигде не было видно.

Руки у Байрона ужасно дрожали, когда он принялся расстегивать застежки на кожаном футляре. Потом его, наконец, удалось снять, и оказалось, что кожа на ноге у Джини очень белая и нежная; от нее исходил легкий солоноватый запах, но неприятным он не был. Байрону совсем не хотелось ее расстраивать, и он промолчал, хотя пластыря там никакого не обнаружил, да и никаких шрамов на обоих коленах тоже не было.

– Бедное, бедное колено, – сказал он.

Она кивнула.

– Бедная Джини.

Он нарисовал у нее на коленке одно красное пятнышко. Такое бледное и маленькое, что оно было больше похоже на крошечный синячок. Она даже не вздрогнула, по-прежнему очень внимательно наблюдая за действиями Байрона.

– Хочешь еще одно?

Джини указала на свою лодыжку, потом на голень, потом на ляжку, и Байрон нарисовал ей еще шесть пятнышек. И каждый раз, стоило ему начать рисовать, Джини вытягивала шею и внимательно за ним следила. Их головы почти соприкасались. Он видел, что она не лжет насчет своих ног, а просто ждет, когда они будут готовы снова начать двигаться.

– Теперь мы с тобой одинаковые, – сказал он.

В луче солнечного света проплыл желтый листок и опустился на одеяло, и Байрон увидел, что это не листок, а все та же бабочка с желтыми крылышками. Он не был уверен, может ли это быть неким знаком или даже знамением, но вторичное появление желтокрылой бабочки было похоже на соединение двух мгновений, которые без этого попросту разнесло бы в разные стороны. Беверли явно добралась до конца пьесы и завершила ее громким крещендо и победоносными аккордами. Байрону даже показалось, что это мать окликнула его от пруда. Он чувствовал, что наступает некий поворотный пункт в их жизни, и если он сейчас этим мгновением не воспользуется, если не поймает эту бабочку, судьба пролетит мимо него, как тогда улетела бабочка.

– Она цветок ищет, – шепотом сказал он Джини и вытянул перед собой руки с растопыренными, точно пять лепестков, пальцами. Джини сделала то же самое. – Она думает, что наши красные пятнышки – это цветочки.

Он осторожно накрыл бабочку рукой и заключил ее в ладонь, чувствуя, как щекочут кожу ее крылышки, бледные, как бумага. Затем он передал бабочку Джини и велел ей сидеть и не двигаться. Бабочка спокойно сидела у нее на раскрытой ладони, словно понимая, что тоже должна застыть и не шевелиться. Похоже, она совершенно не боялась, даже крылышками не трепыхала. А Джини, кажется, даже дышать перестала.

– Джини! – окликнула ее Беверли с террасы.

– Байрон! – окликнула его мать, уже идущая к ним через сад.

Бабочка осторожно сдвинулась и застыла у Джини на кончиках пальцев.

– Ох нет! – прошептал Байрон. – Она может упасть! Что же нам делать, Джини?

И девочка по-прежнему молча начала медленно-медленно приподнимать колени, словно стремясь сделать для бабочки цветочный мостик. Бабочка поползла по ее пальцам и перебралась на поднятые колени. Джини плотнее сдвинула их. С двух сторон слышались крики бегущих к ним женщин, а Байрон все шептал: «Выше, Джини, еще выше, милая!» Бабочка прошлась вверх-вниз по ее маленьким белым высоко поднятым коленкам, и Джини, наконец, радостно засмеялась.

Часть третья

Бесли Хилл

Глава 1

Танец дождя

Новолуние в начале сентября принесло перемену погоды. Жара несколько спала. Было все еще очень тепло, но солнце уже так не палило, а по утрам и вовсе стало свежо, и влажные туманы белой пеленой оседали на оконных стеклах. Листья клематиса уже начали буреть у черешков, и крупные ромашки почти отцвели, и утреннее солнце украдкой выглядывало из-за зеленых изгородей, словно у него не хватало сил, чтобы подняться в зенит.

С новолунием несколько изменилось и настроение матери Байрона. Теперь она снова казалась почти счастливой. Она все еще продолжала время от времени посылать Беверли маленькие подарочки и звонить ей, чтобы узнать, как поживает Джини, но сама на Дигби-роуд больше не ездила, и Беверли к ним в гости больше не приходила. Джеймс молча выслушал рассказ о «внезапном» выздоровлении Джини, а потом сообщил Байрону, что последние выходные лета они проведут на взморье. Байрон с энтузиазмом предположил, что тогда и ему, возможно, удастся посмотреть то замечательное шоу, но Джеймс несколько неуклюже, однако в весьма высокомерной манере заявил, что их поездка «будет носить совсем иной характер».

А вот реакция Беверли на то, что ее дочь «снова может ходить», была совершенно восторженной. Она тут же заявила: это же просто чудо, что ее девочка взяла и выздоровела, когда даже все врачи от нее отступились! И от всей души поблагодарила Байрона. Она без конца извинялась за причиненное их семье беспокойство и все повторяла, что совершенно утратила контроль над собой в связи со столь плачевным положением дел. Она убеждала Дайану, что больше всего стремилась стать ей другом, но уж никак не хотела причинять ей столько страданий. Все люди совершают ошибки, со слезами оправдывалась она. Она же не могла догадаться, что хромоту Джини просто выдумала, вообразила себе. Беверли пообещала непременно вернуть назад все мягкие игрушки, креслице на колесиках, а также платье-кафтан и прочую одежду, позаимствованную у Дайаны. В общем, слез она пролила немало, но Дайана успокоила ее, сказав, что лето было вообще какое-то очень странное, не исключено, что просто невыносимая жара так подействовала на всех. Она, Дайана, во всяком случае, испытывает огромное облегчение, потому что теперь все это позади, и в душе ее совершенно нет места ни для сожалений, ни для обвинений, ни для попыток разобраться в чужих намерениях. В последний раз Беверли позвонила, чтобы сообщить, что Уолт официально сделал ей предложение, и теперь они подумывают о том, чтобы переехать на север и стать настоящей респектабельной семьей. Еще она поделилась с Дайаной планами насчет организации небольшого бизнеса – торговли импортными товарами. Сказала, что следует как можно быстрее использовать подвернувшуюся им возможность, и рассчитывала на удачу, ее пугала только угроза возможных забастовок, которые способны загубить все дело. Напоследок Беверли пообещала непременно в скором будущем забрать свой электроорган, но по какой-то причине так этого и не сделала.

Между тем Дайана вновь вытащила из шкафа свои юбки-карандаши, которые в свое время сунула комком куда-то в обувной отсек, и тщательно их отгладила, хотя они, если честно, стали ей немного широковаты в талии. Зато к ней вернулась ее прежняя, четкая походка, теперь она снова двигалась легко и изящно, постукивая остренькими каблучками дорогих туфель. Она перестала часами сидеть у пруда и отказалась от мысли спать под звездами. Она вытащила свою старую записную книжку и снова стала печь печенье в виде бабочек с бисквитными крылышками. Байрон помог матери перетащить старую мебель от пруда обратно в гараж, и они снова накрыли ее от пыли старыми простынями. Дайана вновь завела все часы в доме, стала тщательно делать уборку, мыть посуду, стирать и вообще поддерживала повсюду полный порядок. Когда отец впервые после отпуска навестил их, она старалась ничем его не раздражать. Она выстирала его грязную одежду и белье, а во время обеда они говорили только о погоде и о том, как славно он провел время в Шотландии. Люси то и дело принималась барабанить китайскими палочками для еды по клавишам «своего» электрооргана, и хотя Сеймур несколько раз повторил, что для такой маленькой девочки это было излишне экстравагантным подарком, Дайана успокоила его, сказав, что больше ни у кого из учеников «Уинстон Хаус» такого «Вурлитцера» нет. В итоге он все-таки сдался, но с несколько обескураженной улыбкой.

В школе возобновились занятия. Теперь, когда Джини больше не считалась хромой, Джеймс крайне редко говорил с Байроном о том, что случилось летом, и о том, как они планировали спасти Дайану. Раза два он, правда, упомянул об этой «операции», но весьма пренебрежительно, как о детской забаве. Он и папку с надписью «Операция «Перфект» отдал Байрону. И больше не говорил с ним ни о магии, ни о волшебстве, даже о картинках из серии «История воздухоплавания» больше не спрашивал. «Возможно, – думал Байрон, – он окончательно во мне разочаровался». Впрочем, наверняка сказать было трудно.

Надо отметить, не один Джеймс так сильно переменился и стал более замкнутым. Этот учебный год был особенно труден из-за предстоящих экзаменов на стипендию, и упорная работа заставила мальчиков повзрослеть. Некоторые за лето выросли на несколько дюймов. У многих голоса то срывались на писк, то гудели басом, а лица покрылись россыпью прыщей. И тела у них стали пахнуть по-новому, двигаться по-новому и расти какими-то неровными скачками то в одну, то в другую сторону – все это и смущало их, и радовало. Иной раз казалось, будто у них в отдельных частях тела внезапно включили отопление, и эти части сразу как-то ожили, а до этого они и не подозревали, что все это у них имеется. А у Сэмюэла Уоткинса даже усы выросли.

Как-то в середине сентября Байрон с матерью сидели возле дома, глядя в чистое вечернее небо, усыпанное звездами. Он показывал ей те семь звезд, что составляют Большую Медведицу, а она внимательно его слушала, задрав кверху голову и держа на коленях свой неизменный стакан с ледяной водой. Потом Байрон показал ей созвездия Орла, Лебедя и Козерога, и она продолжала с интересом его слушать, кивая и глядя на небо. А потом вдруг обернулась, посмотрела прямо ему в глаза и сказала:

– Они ведь с нами играют, правда?

– Кто?

– Боги. Мы считаем, что все уже поняли, ведь мы же изобрели разные науки, вот только ключа к пониманию самого главного у нас по-прежнему нет. Очень может быть, умные люди – это вовсе не те, кто считает себя умным. Скорее, умные – это те, кто понимает: мы еще ничего толком не знаем.

Байрон затруднился с ответом, и Дайана, чувствуя его неуверенность, взяла его за руку и переплела свои пальцы с пальцами сына.

– Впрочем, ты-то у меня умный. Действительно умный. И станешь хорошим человеком. А это и есть самое главное.

Она указала на раскинувшуюся у них над головой широкую вуаль, словно сотканную из прозрачного звездного света, и попросила:

– А теперь расскажи об этом.

И он рассказал ей о Млечном Пути. Вдруг темное небо пересекла падающая звезда, взявшаяся словно ниоткуда. Казалось, кто-то невидимый раскрутил ее и запустил в межзвездное пространство.

– Ты видела?! – Байрон так резко схватил мать за руку, что она чуть не расплескала свое питье.

– Что? Что? – Было ясно, что падающую звезду она заметить не успела. Но когда Байрон объяснил ей, в чем дело, она так и замерла в ожидании. – Я уверена: я непременно увижу еще одну! – сказала она. – Я просто нутром это чую. – Он начал над ней смеяться, но она подняла руку, призывая его к молчанию. – Нет, молчи, больше ничего не говори, чтобы я не отвлекалась и не смотрела на тебя. Я должна сосредоточиться и смотреть только на небо. – Она вся подобралась и так смешно застыла в ожидании, что стала похожа на Люси.

Когда же ей все-таки действительно удалось увидеть падающую звезду, она вскочила, глядя широко раскрытыми глазами в ночную тьму и возбужденно тыча куда-то туда пальцем.

– Смотри! Смотри! – все повторяла она. – Ты видел? Видел?

– Удивительно красиво! – сказал Байрон.

На самом деле это был самолет. Байрон хорошо разглядел даже тянувшийся за ним газовый след, пронизанный лунным светом и казавшийся строчкой, сделанной серебряной нитью на темной ткани небес. Он все ждал, что мать сама об этом догадается, но она так ничего и не поняла. Она, смеясь, сжала его руку и сказала: «А ведь я загадала желание о тебе, Байрон! Теперь все будет хорошо. Ведь мне все-таки удалось увидеть эту счастливую звезду!» И ему ничего не оставалось, кроме как кивнуть и отвести глаза. Как она, его мать, может быть настолько наивной? – думал он. Или даже глупой? Он шел следом за ней к дому и, когда она поскользнулась в своих туфельках, поспешно подал ей руку, помогая удержаться на ногах.

– Я совсем разучилась ходить на каблуках! – засмеялась Дайана.

Похоже, у нее здорово поднялось настроение из-за того, что ей все-таки удалось увидеть «падающую звезду». Весь следующий день, пока дети были в школе, она с удовольствием работала в саду, окапывая розы, а когда солнце стало склоняться к закату, Байрон помог ей сгрести в кучу первые опавшие листья и погрузить их в тачку, чтобы потом сжечь. Кроме того, они собрали яблоки-падалицу и хорошенько полили цветочные клумбы возле дома – саду давно был нужен хороший дождь. Потом они немного поболтали, вспомнили, что скоро Хэллоуин, и Дайана сказала, что прочла забавную статью о том, как американцы вырезают из тыкв разные смешные рожи. «Хорошо бы и нам что-нибудь такое сделать», – сказала она. Они еще немного постояли в саду, глядя, как пылают в закатных лучах над пустошью края пышных облаков, похожих на розовую сахарную вату. «Какой чудесный был день! – воскликнула Дайана. – Как жаль, что люди так редко смотрят на небо!»

Так, может, дело в том, что нужно просто верить: вещи таковы, какими ты хочешь их видеть? – подумал Байрон. Может, только это и требуется? Если он чему и научился за это лето, так это тому, что в той или иной вещи порой заключена не одна, а много разных вещей, и некоторые из них противоречат друг другу. А еще он понял, что не все имеет свой ярлык. А если что-то его и имеет, нужно быть готовым время от времени пересматривать правильность этого ярлыка и рядом с ним наклеивать новый. Истина может быть истиной, но и это не всегда именно так. Скорее, истина способна более или менее соответствовать реальности, и это, наверное, самое большее, на что человек может надеяться.

Когда Байрон с Дайаной вернулись в дом, как раз пора было пить чай, но тут она вдруг вспомнила, что забыла в саду свой кардиган. Крикнув, что только сбегает за ним и сразу вернется, она исчезла за дверью.

Байрон и Люси сели играть, но через некоторое время поняли, что придется зажечь свет, потому что в комнате вдруг стало темно. Закончив игру, Байрон решил приготовить сэндвичи, потому что Люси захотела есть. Сэндвичи он нарезал треугольниками, как это делала мать. Потом снова выглянул в окно, потому что свет снаружи стал каким-то зловеще зеленым, и сказал Люси, что сперва принесет кое-что из сада, а потом они поиграют в «Змеи и лестницы».

– Ты ходи первая, – предложил он ей, доставая игру, – только считай аккуратно. А я к своему ходу вернусь. – Когда он открыл входную дверь и вышел на крыльцо, его просто потряс вид грозового неба.

Над пустошью грязным пятном нависли тучи. Явно надвигалась гроза. Байрон окликнул мать, но она не отвечала, и он бросился в сад, надеясь, что найдет ее в розарии или на какой-нибудь из рабаток с многолетниками. Но и в саду ее не оказалось. Внезапный порыв ветра качнул ветви деревьев, и тучи, словно по сигналу, ринулись вперед, вершины холмов на мгновение осветила серебристая вспышка и тут же погасла. Затрепетала, зашумела листва. Байрон еще раз быстро пробежался по саду и бросился к дому. Когда он подбегал к гаражу, на землю упали первые капли, куда более крупные, чем можно было предположить. Со стороны пустоши стремительно надвигался ливень, уже нависший над холмами тяжелым занавесом. Вряд ли Дайана осталась у пруда, подумал Байрон и нырнул в гараж, чтобы спрятаться от дождя. Буквально нескольких секунд хватило, чтоб он вымок до нитки. Дождевая вода стекала по волосам, попадая за воротник, и он от холода поднял плечи, сгорбился и сунул руки под мышки.

Капли дождя стучали по крыше гаража, точно горошки перца в банке, у дальней стены по-прежнему стояла бабушкина мебель, накрытая простынями, но Дайаны здесь не было. А что, если она сидит в «Ягуаре»? Залезла туда да и уснула случайно прямо на сиденье? Но дверцы машины были заперты, и внутри никого не было. Наверное, она уже вернулась в дом, решил Байрон, и сейчас она преспокойно сушит волосы феном и разговаривает с Люси. Он быстро захлопнул дверь гаража и бросился домой.

Люси ждала его на пороге.

– Где ты был, Байрон? Я ждала, ждала! Ты почему так долго? – Вид у нее был испуганный, и, увидев ее, Байрон понял, до какой степени сам напуган. Дождь заливал под дверь, до середины холла на полу была лужа, но, лишь обернувшись, Байрон заметил, что сам оставляет за собой лужи, вода текла с него ручьем.

– А мама где? – спросил он у сестры.

– Я думала, она с тобой.

Байрон принялся восстанавливать в памяти самые последние события, пытаясь понять, сколько времени прошло с тех пор, как Дайана выбежала из дома. Нагнувшись, чтобы снять мокрые туфли, он обнаружил, что они совершенно раскисли от воды. Не сумев справиться с мокрыми шнурками, он был вынужден стащить туфли так, не расшнуровывая. Разувшись, он принялся обыскивать дом. Начал он это неторопливо, осторожно, но потом стал все быстрее метаться из комнаты в комнату, настежь распахивая двери. Занавески на открытых окнах надулись, как паруса, а за окнами беспомощно мотались под ветром ветви деревьев. Байрон закрыл окна на задвижку, и ливень гневно замолотил по стеклам, загрохотал по крыше. По всему дому было слышно, как ветер то распахивает двери, то с силой их захлопывает.

– Где наша мамочка? Что это ты делаешь, Байрон? – спрашивала Люси. Она таскалась за ним следом, как тень.

Байрон проверил, нет ли матери в постели, в ванной, в кабинете отца, на кухне. Увы, нигде не было даже намека на то, что она здесь побывала.

– Почему мы носимся по всему дому, как сумасшедшие? – хлюпая носом, спросила перепуганная Люси.

Все же было нормально, твердил про себя Байрон, все было совершенно нормально. И снова бросился к входной двери. От волнения и безостановочного бега по комнатам в груди жгло, как огнем. Он схватил с вешалки зонт и непромокаемый плащ Дайаны и сказал сестре:

– Все нормально, Люс. Ты посиди, а я сбегаю и через минуту приведу маму домой.

– Но мне холодно! Принеси мне мой пледик, Байрон. – Люси прижалась к нему и так крепко обхватила его руками, что он с трудом высвободился.

Когда он отвел Люси в гостиную и принес ей плед, его вдруг поразила ужасная мысль: что он здесь делает? Зачем возится с каким-то пледом? Он же должен быть там! Зачем он вообще вернулся в дом?

– Ты просто сиди здесь и жди, – велел он Люси, усаживая ее в кресло. Он уже повернулся, чтобы бежать туда, но услышал, как плачет его маленькая сестренка, и вернулся, чтобы ее поцеловать. – Сиди спокойно и жди, – повторил он. А потом вдруг бросил все на ковер – плащ, зонт, одеяло – и выбежал из дома.

Ему казалось, что вся эта возня в доме заняла не более нескольких минут, но теперь снаружи стало гораздо темнее, и черный капюшон туч опустился еще ниже, совсем скрыв чело небес. Струи дождя падали совершенно отвесно, они вонзались в земле, как пики, безжалостно молотили по листьям деревьев, прибивали к земле траву. Ливень с такой силой барабанил по крыше и окнам, словно задумал дурное, из водосточных желобов на террасу потоком хлестала вода. Шум вокруг стоял оглушительный.

Байрон на бегу звал мать, но шум дождя был так силен, что почти совсем заглушал его голос. Он все никак не мог добежать до садовой калитки, ведущей на луг. Пруд за пеленой дождя разглядеть было невозможно. Горбясь под холодными струями, Байрон распахнул калитку из штакетника и, даже не пытаясь ее закрыть, поспешил к пруду, вот только бежать теперь совершенно не получалось. Ноги скользили и расползались в разные стороны, чтобы как-то удержать равновесие, он широко раскинул руки, но даже голову толком поднять не мог. Земля, похоже, успела насквозь пропитаться водой. Луг превратился в болото, на каждом шагу вода так и чавкала в траве, а брызги летели прямо в лицо.

Наконец завиднелся пруд. Зрелище было такое, что Байрону стало не по себе. Он просто собственным глазам не верил. Яростно отмахиваясь от дождевых струй, он пытался рассмотреть, что же там происходит, и громко звал: «Мама! Мамочка!» – но она его не слышала.

Да, Дайана действительно была на пруду. Мокрая настолько, что создавалось впечатление, будто вся – волосы, одежда, кожа – блестит и светится. Однако стояла она не на берегу и не на торфянистом островке, возвышавшемся посредине пруда, а странным образом балансировала на поверхности воды где-то между берегом и этим островком. Байрон смотрел на нее и не мог понять, как такое возможно. Он даже несколько раз протер глаза, чтобы удостовериться, что глаза его не обманывают. Да, она была там! С неизменным стаканом в руке она стояла в некой срединной точке пруда, абсолютно не связанной с землей. Вокруг была только вода, и она медленно шла по поверхности воды, изящно балансируя руками и чуть покачиваясь, словно исполняла какой-то танец. Но в целом равновесие она держала прекрасно и все шла вперед сквозь тяжелые серебристые струи дождя – спина прямая, подбородок высоко поднят, руки широко разведены в стороны.

– Сюда! – закричал Байрон. – Иди сюда! – Сам он находился пока в самой высокой части луга.

Дайана, похоже, его услышала. Она остановилась и помахала ему рукой. У Байрона от ужаса перехватило дыхание – ему показалось, что она сейчас упадет. Но она не упала. А осталась стоять на поверхности воды, застыв в прежней, изящной позе.

Потом она что-то крикнула, но слов он не разобрал, и она подняла руку – но не ту, в которой держала стакан, а другую, – и он увидел, что в руке она сжимает что-то белое и тяжелое. Это было гусиное яйцо. И Дайана радостно засмеялась, довольная, что сумела первой его забрать.

Отыскав мать, Байрон испытал какое-то странное, почти болезненное, облегчение. Он уже не понимал, что там течет у него по лицу – дождь или слезы, – только вот дышать стало трудно, и он вытащил из кармана носовой платок, чтобы высморкаться. Платок был настолько мокрым, что он с трудом его развернул, тем не менее он все-таки закрыл им лицо, не желая, чтобы мать заметила, что он плачет. Потом Байрон снова свернул платок, сунул его в карман, и в тот самый момент, когда он снова посмотрел на мать, ее словно что-то ударило под коленки. У него на секунду даже мелькнула мысль, что она делает это нарочно, чтобы его рассмешить. Но тут ее тело внезапно дернулось и словно провалилось в глубокую яму, руки взметнулись вверх, а стакан и яйцо разлетелись в разные стороны, вращаясь на лету. Какое-то странное движение, похожее на огромную зарождающуюся волну, прошло по поверхности пруда, и эта волна захлестнула верхнюю часть туловища Дайаны, пробежала по ее плечам.

Она еще успела что-то крикнуть Байрону, а потом, словно сложившись пополам, исчезла под водой.

Байрон еще немного постоял в оцепенении, ожидая, что она вот-вот снова вынырнет на поверхность. Он не мог сдвинуться с места. У него было ощущение, что время сошло с колеи или вообще замерло, остановилось. Но Дайана так больше и не появилась, лишь дождь по-прежнему безжалостно барабанил по поверхности пруда, и Байрон все-таки понемногу начал продвигаться к воде – сперва очень медленно, затем все быстрее и быстрее, чувствуя, что подходить к страшному пруду ему совершенно не хочется. Но все же он шел, оскальзываясь в жидкой грязи, с трудом находя опору для ног, то и дело падая ничком и все более отчетливо понимая: когда он доберется до цели, смотреть на это все равно не сможет.

* * *

На следующее утро мягкие перья тумана, похожие на дым, поднялись над холмами, и казалось, что там повсюду горят маленькие костры. В воздухе еще слышался стук капель и шелест мокрой листвы, но дождя уже не было, осталось лишь воспоминание о нем. Бледная ущербная луна висела в небе, точно призрак встающего солнца, в воздухе парили огромные стаи каких-то мошек, а может, это были просто семена трав. Во всяком случае, начало дня было действительно прекрасным.

Байрон спустился по лугу в низину, где чудовищное количество воды, излившейся с небес и из недр земли, превратило пруд в обширное озеро, сверкавшее, точно серебряное блюдо. Он перелез через ограду и уселся у самого края этого озера, глядя на отражавшееся в воде небо, и ему казалось, что там вход в какой-то иной мир, где властвует некая иная истина, имеющая цвет зари или коралла и как бы перевернутая вверх ногами. Отец Байрона уже приехал домой и в данный момент беседовал у себя в кабинете с полицейскими, Андреа Лоу кипятила на кухне воду, чтобы приготовить посетителям чай.

Байрон смотрел, как стая чаек летит на восток, то взмывая ввысь, то опускаясь к самой земле – казалось, чайки хотят дочиста протереть небо своими крыльями.

Глава 2

Ритуалы

Туча, словно гора, вздымается на фоне ночного неба, она такая плотная и мощная, что кажется, там, у ее подножия, проходит вторая линия горизонта. Джим мельком поглядывает на эту тучу из открытой двери кемпера. Церковные часы за холмом бьют девять. Но уже совершенно темно. Наверное, сейчас девять вечера. К нему вновь вернулась потребность совершать ритуалы, но теперь все стало гораздо хуже: он никак не может их завершить и остановиться.

Видимо, это конец. И спасения нет. Теперь Джим круглые сутки безостановочно отправляет ритуалы, понимая, что никакого значения они не имеют, и все же прекратить это он не в состоянии. У него такое ощущение, словно он попал в тесную клетку и прижимается лицом к ее прутьям. Он прекрасно знает, что ритуалы ему не помогут, что они никогда ему не помогали и на его жизнь никакого воздействия не оказывали, и все же вынужден непрерывно их совершать. Он не спал и не ел с того самого вечера, когда позорно сбежал от Айлин.

Стоит Джиму вспомнить об этом, и он в ужасе захлопывает дверь и забивается в самый дальний угол домика. Айлин была его единственной надеждой. И в тот раз именно она просила его о помощи. Как же он мог оставить ее в беде? Как он мог бросить ее и попросту сбежать?

Рождество наступило и прошло. Дни превратились в ночи, да Джим, собственно, утратил счет дням и ночам, он и сейчас понятия не имеет, сколько дней прошло с того вечера в пабе. Может, два, или три, или больше – нет, он не в силах вспомнить. Он слышал, как по крыше молотил дождь, как завывал ветер, замечал, что в его кемпер проникают солнечные лучи, но понимал, что светит солнце, лишь когда его лучи исчезали. Сейчас снаружи темно, и, увидев в окне собственное отражение, он вздрагивает от страха: ему кажется, что кто-то подкрался к его домику и сквозь стекло заглядывает внутрь. Причем этот кто-то явно желает причинить ему зло. Потом Джим догадывается, что это его собственное лицо, плоское и бледное, маячит в черном квадрате окна. Небритая щетина колет подбородок. Под глазами залегли глубокие черные тени. Зрачки расширены, а глаза испуганно вытаращены. Встреть он такого типа на улице, он постарался бы обойти его как можно дальше. Или притворился бы, что вовсе его не заметил.

Как же он до такого дошел? Когда впервые – много лет назад – он начал совершать ритуалы, они были совсем коротенькие. И были его друзьями. Он мог сказать, например: «Привет, пижама!» – и относился к этому, как к какой-то маленькой тайне, которую они хранят вместе со всей постелью. Ритуалы тогда представляли собой какое-нибудь очень простое действие, помогающее сохранять статус-кво. Даже когда Джим понял, что вынужден здороваться с каждой вещью каждый раз, входя в домик, это все равно отнимало лишь несколько минут. А потом он мог заниматься чем угодно. Если же где-то в публичном месте его охватывала легкая паника или он вдруг чего-то пугался, он и там запросто мог сказать «привет» любой вещи, а потом сделать вид, что это просто шутка. «Привет, чашка чая!» – говорил он и вполне способен был сразу же рассмеяться, и люди тоже начинали улыбаться, думая, что этому веселому человеку просто очень хочется чаю, никому и в голову не приходило, что он ведет себя как-то странно. А необходимые для ритуала слова всегда можно было скрыть за легким покашливанием.

Но со временем ритуалы изменились. И Джимом овладело новое беспокойство. Все началось с того, что в голове у него стали роиться какие-то неправильные мысли и слова. Он понял: если хочешь, чтобы все было в порядке, чтобы тебе не грозила никакая опасность, нельзя надеяться, что это произойдет только потому, что ты сказал чему-то «привет», а затем занялся другими делами. Ради безопасности нужно хорошенько потрудиться, иначе она не будет достаточно прочной. И это только логично.

Джим не сумел бы с уверенностью сказать, как именно он пришел к числу «21». Оно, похоже, предстало перед ним в виде некого правила, а потом так и застряло у него в памяти. Был в его жизни такой период, когда его страшно пугало, если стрелки на часах застывали, не добравшись до цифры «2» или «1». В таких случаях ему приходилось отправлять ритуалы до тех пор, пока часы не начинали показывать нужное время. Самое лучшее – это когда часы показывали две минуты второго или одну минуту третьего. Иногда он даже будильник на это время ставил, чтобы можно было проснуться и посмотреть на часы.

Привет, мыло. Привет, выключатель. Привет, пакетики с чаем.

Он думал, что исцелился. Думал, что может стать таким же, как все. Но, видно, та женщина, социальный работник, ошибалась, как ошибалась и другая женщина – психиатр. Все это для него слишком поздно.

Теперь он один на один со своими ритуалами.

Глава 3

Конец

Узнав о смерти Дайаны, Джеймс надолго перестал ходить в школу. Ее похороны состоялись в начале октября в понедельник. В тот день, когда произошел несчастный случай на Дигби-роуд, тоже был понедельник, с тех пор прошло всего каких-то четыре месяца, но в этот небольшой отрезок времени уместилось столько событий, что само время, похоже, опять претерпело некие изменения. Оно как бы перестало быть «формой последовательной смены явлений и состояний материи», то есть больше не развивалось в линейной последовательности, переходя от одного мгновения жизни к другому. Оно вообще утратило всякую регулярность, а с нею и всякий смысл. И превратилось в какую-то непонятную дыру с неровными и острыми краями, в которую падало без разбора все на свете, меняя при этом свою форму.

Октябрьское небо над пустошью казалось мягким от пышных облаков, похожих на диковинные цветы, меж облаков пробивался порой солнечный луч, конусом падавший на землю, или мелькала в стремительном полете птица. Такое небо наверняка понравилось бы Дайане, и Байрон, глядя на это небо, испытывал острую душевную боль, потому что легко мог представить себе, как она подзывает его и говорит: посмотри, красота какая. Иногда ему казалось, что он предлагает ей поистине идеальную возможность вернуться, а она все не возвращается, и от этого еще острее, еще больнее ощущал ее отсутствие. Нет, думал он, она, конечно же, скоро вернется, только нужно отыскать для нее правильный побудительный мотив.

И он продолжал искать. В конце концов, пальто Дайаны по-прежнему висело на вешалке. А у входа по-прежнему стояли ее туфли. Она столь внезапно исчезла из его жизни, что ему не хватало доказательств, чтобы убедиться, что это окончательное исчезновение. Он каждое утро ждал ее возле пруда. Он даже ухитрился снова перетащить через ограду ее любимое старое кресло. Он сидел в этом кресле там, где любила сидеть она, у самой кромки воды, и ему казалось, что подушки кресла хранят форму ее тела и ее запах. Он никак не мог уразуметь, каким образом за те несколько мгновений, которые нужны, чтобы всего лишь высморкаться, может прерваться нечто столь драгоценное и важное, как жизнь его матери.

На похоронах присутствовали матери всех его одноклассников, а также большая часть отцов. Был и кое-кто из мальчиков, а вот девочек на похороны не пустили. Женщины красиво убрали церковь белыми лилиями и аронником, а для поминок приготовили йоркскую ветчину. Угощение должно было быть обильным. На организацию похорон и поминок было потрачено столько сил, что эта пышная церемония больше напоминала свадьбу, разве что не было фотографа и все гости с головы до ног были в черном. Из напитков подавать собирались только чай и апельсиновый сок, но Андреа Лоу на всякий случай прицепила к поясу фляжку с бренди. Вряд ли всем удастся безболезненно пережить столь печальное утро, многим, возможно, понадобится помощь.

А все пристрастие к выпивке – эти слова Байрон в тот день слышал не раз. Все говорили о том, что в последнее время бедняжка Дайана редко бывала трезвой. Никто впрямую не упоминал о выступлении Беверли, но многим явно запомнилось, как в тот день вела себя Дайана. Но все говорили: ах, какая ужасная трагедия! Подумать только, молодая женщина, мать двоих детей, жена такого замечательного человека, как Сеймур! А когда были получены результаты вскрытия, общественность испытала новый шок: у Дайаны в желудке была только вода и остатки яблока. Впрочем, в крови у нее были обнаружены антидепрессанты. Ее легкие раздулись от воды и одиночества, равно как и печень, селезенка и мочевой пузырь. Даже мельчайшие поры в ее костях были заполнены водой. Но ни малейших следов алкоголя обнаружено не было.

– Ну да, я, например, только один раз видел, как мама пила вино, – рассказывал Байрон полицейскому, пришедшему, чтобы опросить членов семьи погибшей. – Это было в ресторане, ей принесли бокал шампанского. Правда, она тогда всего несколько глотков отпила, а остальное оставила. По-настоящему она любила только воду. И все время пила ее со льдом. Я не знаю, надо ли вам это записывать, но тогда в ресторане я ел томатный суп. А еще мама разрешила мне заказать коктейль из креветок, хотя до ланча было еще далеко.

Собственно, лишь в тот единственный раз Байрон смог так много сказать о матери, с момента ее гибели он почти все время молчал. И когда он умолк, в комнате еще долго стояла напряженная тишина; казалось, будто даже воздух замер в ожидании, надеясь, что он продолжит рассказ. Байрон еще успел заметить выжидающие взгляды взрослых, устремленные на него, раскрытую записную книжку полицейского, и вдруг пропасть, в которой исчезла его мать, разверзлась прямо у него под ногами. И он зарыдал, и плакал долго и отчаянно, и никак не мог остановиться. Отец нервно откашлялся. Полицейский велел Андреа Лоу «сделать хоть что-нибудь». Она сделала то, что сочла наилучшим, – принесла печенье и стала угощать присутствующих. Это действительно несчастный случай, сказал полицейский, обращаясь к Андреа, и даже голос не понизил, словно полагая, что все убитые горем родственники погибшей разом оглохли. Да, повторил он, обыкновенный несчастный случай, хоть и ужасный.

Допросили частного врача с Дигби-роуд, и тот подтвердил, что в течение нескольких лет снабжал миссис Дайану Хеммингс триптизолом. Он сказал, что у этой дамы была на редкость ранимая душа. Она обратилась к нему, поняв, что не в силах приспособиться к новому окружению. Врач сказал, что очень огорчен случившимся, и выразил соболезнования семье покойной.

Находились, разумеется, и другие объяснения гибели Дайаны, и самым распространенным было самоубийство. То есть многие считали, что она попросту утопилась. Как же иначе объяснить, что у нее в карманах обнаружили камни? Одни серые, другие голубые, а некоторые еще и ленточкой перевязанные. Все эти истории Байрон, разумеется, подслушал, понимая, что говорят о его матери, – об этом легко было догадаться по взглядам, которые на него бросали. При его приближении люди сразу замолкали и начинали снимать с рукава воображаемую пылинку. Только ведь никого из этих людей там не было! Они и понятия не имели, что на самом деле там происходило. Они же ничего не видели, а он собственными глазами видел, что случилось в тот вечер на пруду, когда вдруг померк дневной свет и начался ливень. Она шла по воде. Шла и слегка покачивалась, словно в такт некой звучавшей в воздухе музыке, а потом вдруг вскинула руки вверх и упала. И вернулась в свою стихию – но не в землю, а в воду.

Городская церковь была буквально забита людьми. Те, что пришли на отпевание последними, были вынуждены стоять. Несмотря на довольно теплое осеннее солнце, многие надели зимние пальто, перчатки и шляпы. В воздухе чем-то сильно пахло, и этот запах был столь мощным и сладким, что Байрон никак не мог определить, чего в нем больше – радости или печали. Он сидел впереди рядом с Андреа Лоу и видел, как посматривают на него остальные прихожане. Они расступались, когда он проходил мимо, и приглушенными голосами говорили, что горюют с ним вместе. И по тому, как, смущенно потупившись, они это говорили, Байрон понимал, что эта тяжкая утрата как бы придала ему веса и значимости, и, как ни странно, испытывал гордость. Джеймс сидел, опустив голову, чуть дальше рядом со своим отцом, и хотя Байрон несколько раз оборачивался к нему и даже улыбался, чтобы показать, как мужественно он встречает выпавшее на его долю испытание, Джеймс даже головы ни разу не поднял и ни разу на Байрона не посмотрел. Мальчики не виделись с того рокового дня.

Когда появились те, кто должен был нести гроб, многие из собравшихся не выдержали. Беверли и вовсе захлебнулась рыданиями, и Уолту пришлось вывести ее из церкви, обняв за плечи. Они, нелепо пошатываясь и прихрамывая, побрели по приделу, похожие на краба со сломанным панцирем, и по дороге сбили вазон с прекрасными белыми лилиями, которые, падая, осыпали их черные траурные одежды желтой пыльцой. Оплакивающие стояли неподвижно, глядя на покойницу в гробу, и тихо пели псалмы, но пение не могло заглушить воплей Беверли, которая, выйдя на осеннее солнышко, зарыдала в голос. «Может, и мне следует зарыдать? – думал Байрон. – Ведь умерла, в конце концов, моя мать, а не мать Беверли? Может, мне даже станет чуточку легче, если я тоже устрою такой отвратительный шум?» Но тут взгляд Байрона упал на отца. Сеймур стоял очень прямо, застыв, как изваяние, у гроба жены, и Байрон тоже невольно выпрямил спину. Он слышал собственный голос, громче всех звучавший в общем хоре, и ему казалось, что он показывает всем остальным путь, ведет их за собой.

* * *

Солнце уже зашло, когда в Кренхем-хаусе начались поминки. Беверли и Уолт, извинившись, уехали домой. Прием получился как раз такой, какой понравился бы Дайане, вот только ее самой на этом приеме и не было. Ее опустили в землю, в такую глубокую могилу, что у Байрона даже голова закружилась, когда он туда заглянул. Потом могилу забросали землей и завалили розами, которые «покойница просто обожала» – словно теперь ей не все равно, думал Байрон, – и поспешили прочь.

– Ты должен поесть, Байрон, – сказала Андреа Лоу. Мать новичка принесла ему кусок фруктового пирога и салфетку. Пирога Байрону совсем не хотелось, ему вдруг показалось, что он вряд ли когда-нибудь снова захочет есть, у него было ощущение, что внутри у него ничего не осталось, и теперь там царит пустота, но все-таки он счел невежливым отказаться от принесенного пирога и в один присест, почти не дыша, проглотил его, попросту запихнув в рот сразу весь кусок. А когда мать новичка спросила: «Ну что, теперь лучше?» – он, опять же из вежливости, сказал «да». И даже спросил, нельзя ли ему еще кусочек.

– Бедные, бедные дети! – зарыдала Диэдри. Она все время цеплялась за Андреа и дрожала, точно куст на ветру.

– Для Джеймса это был страшный удар, – горестно прошептала Андреа. – Особенно тяжело пришлось по ночам. И мы с мужем решили… – Она украдкой бросила на Байрона такой взгляд, что он сразу понял: ему следует оттуда убраться. – Мы решили, что пора предпринять определенные шаги… – Байрон поставил на стол пустую тарелку из-под пирога и ускользнул прочь.

Джеймса он нашел у пруда. По приказу Сеймура пруд осушили. Местный фермер забрал к себе гусей – и уток, кажется, тоже. Впрочем, утки, возможно, просто улетели. Байрон в очередной раз удивился, каким мелким, каким незначительным стал этот пруд без воды и птиц. Зеленые заросли крапивы, мяты и морковника, наступая на него, вдруг словно замерли, остановившись у границы, где раньше начиналась вода, но за этой границей теперь блестела на солнце не вода, а черная грязь, монолитность которой нарушалась оставшимися на бывшем дне толстыми ветками и камнями. То были остатки моста, который Байрон и Джеймс когда-то так старательно строили. Торфяной островок, некогда находившийся в центре пруда, выглядел всего лишь жалким холмиком. Было трудно, почти невозможно понять, как Дайана могла потерять равновесие и утонуть в столь ничтожном водоеме.

Джеймс, должно быть, просто перелез через ограду и съехал по глинистому откосу вниз, на дно пруда, его «церковные» брюки были в ужасающем состоянии. Он стоял в самом центре бывшего водоема и тянул на себя одну из самых длинных ветвей, вцепившись в нее обеими руками и рыча от усилий. Но толстая ветка не поддавалась, ее засосало глубоко в ил, и Джеймсу никак не удавалось ее сдвинуть. Его выходные туфли и рукава «взрослого» пиджака были буквально облеплены жидкой грязью. Над головой у него висело целое облако слепней.

– Что ты делаешь? – крикнул Байрон.

Джеймс даже не взглянул на него и продолжал тянуть, хотя из этого ровным счетом ничего не выходило.

Байрон перелез через ограду, осторожно спустился по берегу и остановился на самом краю пруда: ему не хотелось доканывать туфли, в которых он хоронил мать. Он снова окликнул Джеймса, и на этот раз тот оглянулся и, на какое-то время перестав тянуть ветку, попытался прикрыть лицо согнутой в локте рукой. Только все равно было видно, что он плакал. Лицо у него было таким красным и опухшим, словно его кто-то здорово избил.

– Тебе с этой веткой не справиться, она слишком большая! – крикнул Байрон.

Из груди Джеймса вырвался какой-то скрежет, словно ему не под силу стало терпеть ту боль, что скопилась в его душе, и он понемногу выпускал ее наружу.

– Зачем она это сделала? Зачем? – горестно вопрошал он. – Я все время думаю только о том… – И он, не договорив, снова со стоном схватился за конец толстой ветки, но руки у него были настолько перепачканы илом, что все время соскальзывали, и два раза он чуть окончательно не утопил конец ветки в жидкой грязи.

Байрон совершенно не понимал, почему он все время повторяет это «зачем».

– Но она совершенно не собиралась падать в воду, – сказал он. – Это чистая случайность. – Услышав эти слова, Джеймс так зарыдал, что у него даже слюни стали разлетаться изо рта во все стороны.

– Зачем… зачем… зачем она пыталась перейти пруд по мосту? – завывал он.

– Она несла гусиное яйцо. Она не хотела, чтобы яйцо досталось воронам. Она просто поскользнулась.

Джеймс яростно помотал головой. Так яростно, что у него все тело затряслось и задергалось, и он чуть не потерял равновесие, но тяжеленную ветку все же из рук не выпустил.

– Нет, это все из-за меня!

– Из-за тебя? – удивился Байрон. – Ты-то тут при чем?

– Разве она не знала, что наш мост опасен?

И перед глазами Байрона снова возникла мать. Она махала ему рукой с середины пруда и показывала спасенное гусиное яйцо. Конечно же, она шла вовсе не по воде! Конечно! Несмотря на то что солнце пригревало довольно сильно, у Байрона по всему телу побежали мурашки.

– Я должен был проверить грузоподъемность моста! – сквозь рыдания выкрикивал Джеймс. – Я сказал тебе, что непременно ей помогу, но я все делал неправильно! Даже моя идея насчет концерта оказалась никуда не годной. Как и все то, что исходило от меня! Это я, я во всем виноват!

– Да нет, ты вовсе не виноват! Все случилось из-за двух добавленных секунд. Именно с них все и началось.

Но, к ужасу Байрона, после этих слов Джеймс взвыл с новой силой. Ему никогда еще не доводилось видеть своего умного и сдержанного друга в таком состоянии – таким отчаявшимся, таким яростным, почти обезумевшим от горя. Джеймс по-прежнему дергал за конец той толстой ветки, но рывки были настолько жалкими и неэффективными, что казался он почти побежденным.

– Зачем только ты меня слушал, Байрон? Я же во всем ошибался! Неужели ты до сих пор этого не понял? Я даже насчет тех двух секунд и то ошибся!

– Что ты хочешь этим сказать? – Байрон не понял почему, но ему вдруг стало ужасно трудно дышать, он никак не мог набрать в легкие достаточно воздуха. – Но ты же прочел об этом в своей газете!

– После того, как твоя мама… – Закончить фразу Джеймс не сумел и предпринял вторую попытку: – После того, как она… – Нет, все равно у него ничего не получалось, и он, собрав последние силы, снова дернул за конец ветки, обрушивая на нее весь свой гнев, все отчаяние. – После… В общем, я провел дополнительное расследование и выяснил, что никаких двух секунд в июне не прибавляли. Одну секунду прибавили в начале года, а вторую прибавят в конце. – И он снова разрыдался, страшно оскалившись, и выкрикнул: – Тебе тогда просто померещилось, что эти секунды прибавили!

Байрону показалось, что его со всей силы ударили под дых, он даже за живот схватился. И даже, кажется, пошатнулся. Перед глазами у него точно в свете молнии мелькнула его собственная рука, которой он возбужденно размахивал у матери перед носом, пытаясь объяснить, что собственными глазами видел, как секундная стрелка на его наручных часах сдвинулась на две секунды назад. Именно в это мгновение их машина и вильнула влево[61].

И тут оба услышали, что воздух в саду и на лужайке буквально звенит от криков. Фигуры в черном рыскали по всему саду, все звали Джеймса. А Байрона никто не звал. И, услышав эти крики, он впервые понял, что в его отношениях с Джеймсом произошел некий сдвиг, что-то сломалось в них, и починить поломку уже невозможно.

Он тихо сказал:

– Тебя же мать ищет. Бросил бы ты эту ветку и шел к ней.

Джеймс послушался. Но опустил ветку в грязь так бережно, словно это было чье-то тело. Потом с силой вытер лицо рукавом и двинулся к берегу, где стоял и ждал его Байрон. Байрон протянул ему свой носовой платок, но Джеймс платок не взял и, стараясь не поднимать глаз, сказал:

– Больше мы с тобой видеться не будем. У меня со здоровьем неважно. Даже школу придется сменить. – Он гулко сглотнул.

– А как же колледж?

– Приходится думать о моем будущем, – сказал Джеймс, но Байрону все сильней казалось, что это говорит кто-то другой. – А этот колледж – далеко не самое лучшее для меня место.

Байрон хотел задать ему еще несколько вопросов, но вдруг почувствовал, что в левый карман скользнула, слегка оттянув его, какая-то тяжелая вещь.

– Это тебе, – сказал Джеймс.

И, сунув руку в карман, Байрон ощутил под пальцами что-то гладкое и увесистое, но времени, чтобы посмотреть, у него не хватило, потому что Джеймс вдруг бросился бежать. На берег, ставший после осушения пруда довольно высоким, он вскарабкался почти на четвереньках, цепляясь руками за длинную траву. Иногда трава обрывалась, и он чуть не падал навзничь, но продолжал упорно карабкаться вверх. Потом чуть ли не кубарем перевалился через ограду и помчался через луг к дому.

Байрон смотрел ему вслед. Перепачканный глиной и илом пиджак Джеймса съехал у него с плеча, казалось, трава цепляется ему за ноги, пытаясь его разуть, и он несколько раз он споткнулся и чуть не упал. Джеймс убегал от Байрона все дальше и дальше и, наконец, нырнул в калитку. Возле дома стояла группа взрослых, и Андреа тут же бросилась сыну навстречу, схватила его за плечи и отвела в сторонку. Мистер Лоу уже завел машину, и Андреа сунула Джеймса на заднее сиденье, с силой захлопнув дверцу, словно опасалась, что с ним случится очередная истерика.

Байрон понимал, что друг его покидает, и, пытаясь остановить то, что столь неумолимо на них надвигалось, стремглав взлетел вверх по склону и перемахнул через ограду. Похоже, при этом он сильно ударился головой, а может, и в крапиву угодил, потому что вдруг почувствовал, что ноги нестерпимо зудят, а в висках бьется острая боль. Он мчался, путаясь в густой траве, прямо через луг, рассчитывая перехватить машину мистера Лоу, неторопливо движущуюся по дорожке. «Джеймс! Джеймс!» – задыхаясь, кричал он, и от каждого крика в груди у него жгло так, словно там была кровавая рана. Но Байрон и не думал останавливаться. Настежь распахнув калитку, он стрелой пролетел через сад, срезая углы, и выбежал на гравиевую дорожку. Мелкие камешки больно били по ногам. Время от времени Байрон налетал на нижние ветви буков, росших вдоль дорожки и еще покрытых листвой, голова у него кружилась все сильнее. Машина родителей Джеймса уже почти выехала на шоссе. «Джеймс! Джеймс!» – кричал Байрон, он еще мог различить на заднем сиденье силуэт своего друга и рядом с ним – крупную фигуру Андреа Лоу. Но даже если они его и услышали, ход автомобиль так и не замедлил. А Джеймс так и не оглянулся. Потом автомобиль свернул с подъездной дорожки и вскоре исчез.

И в это мгновение, когда его чувства достигли точки кипения, когда отчаяние могло, казалось, поглотить его целиком, утопить его в себе, как в болоте, Байрон вдруг понял, что больше совсем ничего не чувствует и внутри у него абсолютно пусто.

Глава 4

Спасение

Хотя погода стоит неестественно теплая для этого времени года, Джим на пустошь не ходит. Он и на работу не ходит. Он даже до телефонной будки дойти не может, чтобы позвонить и объясниться с мистером Мидом. Он справедливо полагает, что с работы его, скорее всего, уволят, но у него нет сил, чтобы испытывать по этому поводу какие-то чувства, тем более что-то предпринимать. Он даже посадки свои больше не проверяет. Сутки напролет он проводит в своем домике на колесах, совершая ритуалы, поскольку они теперь никогда не кончаются.

Иногда, мельком глянув в окно, Джим видит, что жизнь продолжается без него. Это все равно что махать рукой вслед давно ушедшему поезду. Жители Кренхем-вилледж выходят на улицу с подарками, полученными на Рождество. Дети хвастаются новыми меховыми сапожками и велосипедами, а их отцы – пылесосами для уборки листвы. Один из знакомых Джиму иностранных студентов получил в подарок санки, и вся их компания, несмотря на полное отсутствие снега, отправляется на горку, надев теплые шапки и дутые куртки. Человек, у которого во дворе живет злая собака, повесил себе на ворота новый знак, предупреждающий злоумышленников, что у него есть не только злая собака, но еще и телекамеры повсюду. Джиму даже приходит вдруг в голову, что злая собака могла и умереть, но потом он вспоминает, что за все это время ни разу вообще никакой собаки не видел, ни злой, ни доброй, так что, возможно, старое предупреждение было самым настоящим обманом. Вот и знакомый старик опять торчит у окошка. Да еще и бейсболку на себя напялил.

Значит, вот как нужно вести себя, чтобы быть таким, как все. Чтобы со всеми уживаться. И это действительно совсем нетрудно, но Джим этого сделать не может.

Весь его домик изнутри крест-накрест заклеен скотчем. В запасе у него остался всего один рулон, и он не знает, что будет делать, когда лента закончится. Впрочем, он догадывается – и эта догадка приходит ему в голову, точно медленное озарение, – что его самого тоже надолго не хватит; вряд ли он намного переживет последний рулон клейкой ленты. Он давно уже ничего не ел и совсем не спал. Так что он приканчивает все вокруг, в том числе и себя.

Джим ложится на кровать. Над ним люк в крыше кемпера, крест-накрест заклеенный клейкой лентой. Голова у него кружится, в висках стучит кровь, пальцы жжет. Он вспоминает врачей из «Бесли Хилл» и всех тех людей, которые пытались ему помочь – мистера Мида, Полу, Айлин. Он вспоминает своих родителей. С чего же все это началось? С тех двух секунд? С моста через пруд? Или это было в нем с самого начала? Точнее, с того момента, когда его родители решили, что их сына непременно должно ждать золотое будущее?

Джим чувствует, как дрожит все его тело, как сотрясается домик на колесах, как бьется сердце, точно хочет выскочить из груди, как дрожат стекла в окнах – все вокруг начинает разваливаться. «Джим, Джим!» – кричат ему вещи, но он уже превратился в ничто. Он – это всего лишь «привет, привет». Он – всего лишь полоски скотча…

– Джим! Джим!

Но он все глубже погружается в сон, в свет, в ничто. А вокруг все стучит – двери, окна, стены. Весь его домик глухо стучит, словно живое бьющееся сердце. И в тот самый миг, когда Джим чувствует, что почти совсем превратился в ничто, люк в крыше его домика слетает с петель, приподнятый с помощью какого-то рычага, и в лицо ему ударяет поток холодного воздуха. В отверстии люка виднеется небо и чье-то лицо, наверняка женское, да, скорее всего, это женщина, это должна быть женщина. Но лицо все же оказывается мужским, хотя и очень испуганным, и следом за ним в люк просовываются мужская рука, затем мужское плечо, и мужской голос зовет:

– Джим, Джим! Вставай, дружище! Мы пришли!

Глава 5

Спасение

Отец Байрона нанял женщину средних лет присматривать за детьми. Ее звали миссис Сассекс. Она носила твидовые юбки и плотные колготки, а на лице у нее красовались два волосатых родимых пятна, похожие на пауков. Она сказала детям, что ее муж – человек военный, а потому сейчас его здесь нет.

– Это значит, что он умер, как мамочка? – спросила Люси.

Нет, это значит, что он получил назначение за границу, пояснила миссис Сассекс.

Сеймуру она сказала, чтобы, приезжая домой на выходные, он брал от вокзала такси, раз сам не хочет водить машину. На выходные миссис Сассекс обычно отправлялась к сестре, но перед уходом ставила в холодильник кастрюлю с супом, запеканку с овощами и пирожки, а также оставляла на кухне подробную инструкцию, что и как разогревать. Иногда Байрону казалось, что она вполне могла бы взять к своей сестре и их с Люси, но она не приглашала. Отец весь уик-энд проводил у себя в кабинете, потому что у него скапливалось слишком много работы, которую нужно было «подогнать». Иногда, поднимаясь наверх после такого объема работы, он падал на лестнице. Иногда он пытался завести разговор с детьми, но слова, вылетавшие у него изо рта, пахли чем-то кислым, противным. И Байрон постоянно чувствовал – хотя сам Сеймур никогда об этом не говорил, – что отец во всем винит Дайану.

Но больше всего Байрона удивляло и потрясало то, что всего через несколько недель после смерти матери его отец как бы тоже умер. Правда, умер совсем не так, как Дайана. Это была другая смерть: смерть заживо, смерть, когда не хоронят. И то, что отец умер, оставаясь как бы живым, мучило Байрона и приводило его в ужас, хотя и совершенно иначе, чем смерть матери и ее исчезновение из его жизни. Особенно тяжело было быть свидетелем постепенного умирания отца, постоянно видеть, до какой степени Сеймур изменился. После того как Дайана от него ускользнула, Сеймур перестал быть таким человеком, каким его всегда представлял себе Байрон, – который стоит как бы в стороне от семьи, от детей, но всегда рядом с Дайаной, точно скала возвышаясь у нее за спиной, заставляя ее делать то, что он считает нужным: а теперь, Дайана, перестраивайся в левый ряд, пожалуйста, Дайана, надень какую-нибудь приличную юбку. Похоронив жену, Сеймур, казалось, полностью утратил душевное равновесие. Иногда он за целый день не произносил ни слова. А иногда бушевал – вихрем носился по дому, кричал, словно надеясь вспышкой гнева заставить Дайану вернуться назад.

Однажды Байрон случайно услышал, как отец говорит, что просто не знает, как быть с детьми. Достаточно на них взглянуть, и он сразу видит перед собой Дайану.

Но это же совершенно естественно, отвечали ему.

Нет, ничего «естественного» в этом не было.

А жизнь между тем продолжалась, словно гибель Дайаны никоим образом ее не затронула. Дети снова ходили в школу. Надевали по утрам школьную форму. Брали с собой ранцы. Но теперь на игровой площадке матери одноклассников Байрона собирались уже вокруг миссис Сассекс. Они приглашали ее выпить кофе и расспрашивали, как идут дела в семье. Миссис Сассекс вела себя сдержанно. Лишь однажды она сказала, что была удивлена атмосферой, царившей у них в доме, она показалась ей слишком неприветливой и холодной для маленьких детей. Этому дому не хватает счастья, сказала она. И женщины понимающе переглянулись, словно говоря, что уж им-то повезло гораздо больше.

Без Джеймса и Дайаны Байрон чувствовал себя никому не нужным, почти изгоем. Несколько недель он с нетерпением ждал от Джеймса письма с адресом его новой школы, но так ничего и не получил. Однажды он даже попытался ему позвонить, но, едва услышав голос, Андреа тут же повесила трубку. На уроках в школе он сидел, уткнувшись в свою тетрадь, но при этом забывал записывать то, что говорит учитель. И на переменах тоже предпочитал одиночество. Как-то раз он услышал, как кто-то из учителей назвал обстоятельства его, Байрона, жизни «весьма сложными» и прибавил: вряд ли от этого мальчика следует теперь многого ожидать.

Однако было бы неправдой сказать, что Байрона так уж сильно терзала тревога. Насчет его способности тревожиться по любому поводу Дайана оказалась совершенно неправа, как, впрочем, неправа она оказалась и во многом другом. Однако он, пожалуй, действительно слишком много думал о ней. Иногда он представлял себе, как она лежит там, в земле, в своем гробу, а вокруг тьма, но думать об этом было совершенно невыносимо, и он старался прогнать эти мысли и представить себе мать такой, какой она была при жизни. Он любил вспоминать, как чудесно светились ее голубые глаза, какой приятный у нее был голос, с какой изящной небрежностью она накидывала на плечи кардиган. Но, вспоминая об этом, он начинал еще больше тосковать. В итоге он уговорил себя как можно чаще думать о душе Дайаны, а не о том, какая она была при жизни, не о ее живом теле, запертом теперь под землей. Но справиться со своими мыслями удавалось далеко не всегда, и порой среди ночи он просыпался в горячем поту, тщетно пытаясь оттолкнуть от себя страшный образ Дайаны, пытающейся снова к нему вернуться, бьющейся в гробу, царапающей крышку и пронзительно зовущей его, Байрона, на помощь.

Он никому об этих видениях не рассказывал, как никому не смог бы признаться в том, что именно он положил начало той череде событий, которые привели Дайану к смерти.

«Ягуар» все это время стоял в гараже, а потом однажды, уже в конце октября, приехал эвакуатор и увез его. На месте «Ягуара» появился маленький «Форд». Миновал октябрь. Последние листья, за полетом которых так любила наблюдать Дайана, срывались с ветвей, кружили в воздухе и собирались под ногами в скользкий ковер. Ночи стали длиннее, пошли проливные дожди. Дули сильные ветры, сметавшие со своего пути ворон, пытавшихся сопротивляться непогоде. Однажды за ночь вылилось столько дождя, что пруд, осушенный по приказанию Сеймура, начал снова заполняться водой, и его опять пришлось осушать. Живые изгороди оголились, почернели, с них капала вода, зеленым оставался один ломонос. Люси похоронила всех своих сломанных кукол.

В ноябре налетели холодные ветры, над пустошью повисли плотные тяжелые тучи, казалось, они укрыли землю не хуже, чем кровля из нескольких слоев шифера. Вернулись туманы, порой они весь день напролет висели над домом. Зима была на носу; однажды буря, предвестница зимы, сломала и повалила один из старых ясеней, ветки и обломки ствола еще долго валялись по всему саду, и никто их не убирал. В декабре пришли первые метели. Ученики шестого класса школы «Уинстон Хаус» каждый день упорно готовились к экзаменам. Некоторым даже наняли частных репетиторов. Пустошь постепенно меняла цвет – сперва стала пурпурной, затем оранжевой, а затем бурой.

Время все лечит, говорила миссис Сассекс. Она уверяла Байрона, что со временем острота утраты ослабнет. Но в том-то и дело, что ему совсем не хотелось расставаться с ощущением утраты – единственным, что у него осталось от матери. Если время залечит и эту рану, все станет так, словно Дайаны никогда и не было на свете.

Однажды Байрон беседовал на кухне с миссис Сассекс об испарениях, и вдруг она бросила нож, которым что-то резала, и вскрикнула: «Ой, Байрон!» Оказалось, она поранила себе палец.

Собственно, присутствие Байрона не имело никакого отношения к тому, что она порезалась. Да она его и не обвиняла. Преспокойно заклеила порез пластырем и продолжила чистить картошку, но в связи с этим случаем у Байрона возникли новые мысли. Он гнал их, но они все лезли и лезли в голову. Донимали его даже во сне. Он представлял, как мать в своем гробу под землей пронзительно кричит и зовет его. Вспоминал, как миссис Сассекс промывала порезанный палец под краном, а вода становилась красной от крови. Из-за этих мыслей в нем крепла уверенность: следующей будет Люси, и травма, которую получит его маленькая сестренка, тоже будет на его совести, как и тот несчастный случай на Дигби-роуд, как и порез на пальце у миссис Сассекс.

Сперва Байрон скрывал свои страхи. Иногда попросту старался выйти из комнаты, если Люси туда входила, а если не мог выйти – если все, скажем, сидели за обеденным столом, – принимался что-то мурлыкать себе под нос, стараясь ни о чем не думать. Он стал на ночь приставлять лестницу к окну Люси, чтобы, если что-то случится, она легко могла бы выбраться наружу и спастись. Но однажды утром он забыл вовремя убрать лестницу, и Люси, проснувшись и выглянув в окно, увидела ее, испугалась, с криком выбежала в холл, поскользнулась и упала. Ей пришлось наложить на лбу, прямо над левым глазом, три шва, и это лишь подтвердило серьезность опасений Байрона. Он был прав, считая себя невольной причиной всяких увечий.

Затем ему стало казаться, что он представляет опасность и для многих других: для одноклассников и их матерей, для миссис Сассекс и даже для людей, совершенно ему незнакомых, тех, кого он видит из окна автобуса, сидя позади миссис Сассекс и Люси. Байрон опасался, что невольно, возможно, уже нанес кому-то ущерб. Может, стоит ему подумать о чем-то ужасном, о том, что он может причинить кому-то боль или вред, и это сбывается? Может быть, он действительно на такое способен – а иначе откуда у него вообще такие мысли? Иногда Байрон сам наносил себе незначительные увечья, дабы показать людям, что он нездоров, например, мог нарочно порезаться или разбить себе нос до крови, но на его «склонность к членовредительству», похоже, никто не обращал внимания. И ему становилось стыдно. Он натягивал рукава рубашки до середины кисти, скрывая очередной порез на руке и понимая, что должен сделать нечто совсем иное, чтобы прогнать от себя подобные мысли.

Когда на школьной площадке стало известно, откуда у Люси на лбу три шва, Диэдри Уоткинс позвонила Андреа Лоу, и та предложила миссис Сассекс свозить Байрона к доктору, «потрясающему парню», хорошему знакомому Андреа. На это миссис Сассекс ответила, что мальчику нужно только одно: чтобы его хоть иногда покрепче обняли и приласкали. И тогда Диэдри Уоткинс позвонила Сеймуру. А через два дня миссис Сассекс отказалась от места.

У Байрона сохранилось очень мало воспоминаний о визите к психиатру. Но вовсе не потому, что там ему дали какое-то лекарство или как-то его обидели. Все было совсем не так. Просто, чтобы не бояться, он тихонько напевал что-то себе под нос, но, поскольку психиатр повысил голос, был вынужден запеть уже громче. И тогда психиатр попросил его лечь и спросил, нет ли у него каких-либо неестественных мыслей.

– Я сам неестественный, – сказал Байрон. – Я вызываю несчастные случаи.

Психиатр сказал, что напишет родителям Байрона. После этих слов Байрон прямо-таки замер и больше не сказал ни слова, так что психиатр был вынужден объявить конец сеанса.

А через два дня отец позвал Байрона и сообщил, что сейчас он поедет в город, чтобы там с него сняли мерку для нового костюма.

– Зачем мне новый костюм, папа? – удивился Байрон, но отец не ответил и, пошатываясь, вышел из комнаты.

В магазин с Байроном поехала Диэдри Уоткинс. Там его тщательно обмерили, поскольку купить нужно было немало: новые рубашки и пуловеры, два галстука, носки, туфли домашние и уличные и так далее. Он всегда был крупным мальчиком, сказала продавцу Диэдри. Потом она спросила, не найдется ли у них заодно приличного чемодана. А также потребовала полный набор спортивной одежды для школьника и несколько пижам. Но теперь уже Байрон не спрашивал, зачем все это нужно.

У кассовой стойки продавец выписал чек, пожал Байрону руку и пожелал ему успехов в новой школе.

– Бординг[62] – это класс! – сказал продавец. – Освоишься, и все будет в порядке.

Байрона отослали в какую-то школу на севере. У него сложилось впечатление, что отец просто не знал, как с ним поступить, а сам он даже не пытался сопротивляться. Точнее, просто решил смириться с судьбой. Друзей в новой школе он не заводил, потому что боялся им навредить, и вообще старался держаться особняком. Он вел себя так незаметно, что иной раз люди вздрагивали от неожиданности, обнаружив, что он, оказывается, в комнате. Из-за стремления быть незаметным и других странных привычек его стали высмеивать. Потом избили. Однажды ночью Байрон проснулся и почувствовал, что его куда-то несут, вокруг было много людей, слышался смех, его крепко держали бесчисленные, как ему показалось, руки, но он и не думал сопротивляться, просто лежал неподвижно, удивляясь, что почти не чувствует боли. Да, боль, в том числе и душевную, он теперь чувствовал крайне редко и порой не мог даже понять, почему так несчастен. Но знал, что очень несчастен, что ему плохо. Иногда он вспоминал мать, или Джеймса, или то лето 1972 года, но думать об этом времени было все равно что, проснувшись, пытаться вспомнить свой сон по каким-то жалким, не имеющим смысла обрывкам. Лучше было вообще ни о чем не думать. Каникулы Байрон провел в Кренхем-хаусе в обществе Люси и разных нянек, без конца сменявших друг друга. Отец приезжал редко. А Люси теперь предпочитала общаться не с Байроном, а со своими друзьями. Потом он вернулся в школу и вскоре провалился на экзаменах. Его письменные работы были признаны убогими. Никому, похоже, не было дела до того, какой он на самом деле – умный или глупый.

Через четыре года Байрон из этой школы сбежал. Пользуясь ночными поездами и ночными рейсами автобусов, он вернулся на Кренхемскую пустошь. Дом, разумеется, оказался заперт, так что войти он не смог. В итоге Байрон сам отправился в полицейский участок и сказал, что сдается властям. Полицейские были в растерянности: мальчик ничего плохого не сделал, хоть и утверждал, что вполне может сделать, и все повторял, что способен вызывать несчастные случаи. И плакал. И умолял позволить ему остаться в участке. Байрон был в таком отчаянии, что у полицейских не хватило духу отослать его обратно в школу. Они позвонили Сеймуру и попросили забрать сына. Но Сеймур так и не приехал. Вместо него приехала Андреа Лоу.

Через несколько месяцев Байрону сообщили о самоубийстве отца. К этому времени все уже настолько переменилось, что в душе у него совсем не осталось места для каких бы то ни было чувств. На всякий случай его все-таки пичкали какими-то седативными средствами – и до, и после того, как сообщили о том, что совершил отец. Что-то такое об отцовском карабине и о том, какая это ужасная трагедия. Естественно, приносили «самые искренние соболезнования», но он уже столько раз слышал подобные слова, что они превратились для него в ничего не значащий набор звуков. Когда же его спросили, не хочет ли он присутствовать на похоронах, он ответил «нет». Впрочем, он не забыл спросить, знает ли его сестра о смерти отца, но в ответ услышал: она ведь учится в Бординг-скул, разве он не помнит? Нет, сказал он, не помню, я вообще мало что помню. И тут он увидел муху, обыкновенную дохлую муху, черную, лежавшую кверху лапками на подоконнике. И его вдруг всего затрясло.

Ничего страшного, сказали ему. Все будет хорошо, сказали ему. И спросили: может ли он вести себя спокойно и не двигаться? Может ли он перестать плакать и снять с себя шлепанцы? И он пообещал, что все сделает. После этого в руку ему вонзилась игла, и все исчезло, а когда он очнулся, то вокруг все разговаривали только о том, какое печенье дадут к чаю.

Глава 6

Встреча

Джим вынужден все время смотреть на свои кроссовки. Он никак не может понять, увеличились у него ступни или остались такими же. Все-таки раньше ноги чувствовали себя внутри кроссовок как-то иначе. Приходится пошевелить пальцами и приподняться на пятках, чтобы иметь возможность восхититься тем, как хорошо его ноги стоят рядышком, точно пара старых друзей. Джим очень рад, что они друг у друга есть, что они снова вместе. Только странно, что он ходит ровно, не хромая, странно быть таким, как все. Может, он все-таки не такой уж неправильный, в конце концов? Может, иной раз даже полезно чего-то лишиться, чтобы понять, как правильно все было устроено прежде?

Джим понимает: своим спасением он обязан Поле и Даррену. Обеспокоенные тем, что он давно не появляется на работе, они сели на автобус и доехали до Кренхем-вилледж. Отыскав его кемпер, они долго стучались и в дверь, и в окна, и решили уже, что Джим куда-нибудь уехал – может быть, в отпуск. Но когда они уже «потащились обратно», как рассказывала потом Пола, их вдруг посетило совсем иное подозрение. «Мы даже испугались: вдруг ты умер или еще что?» В общем, они вернулись, Даррен влез на крышу и вскрыл люк. Увидев, в каком состоянии Джим, они хотели сразу же вызывать «неотложку», но его била такая дрожь, что для начала они решили напоить его чаем. А затем с огромным трудом отодрали клейкую ленту с окон, дверей и всевозможных шкафчиков. Притащили ему целую кучу теплых одеял и продуктов. Опорожнили биотуалет. И внушили Джиму, что теперь он в полной безопасности.

День клонится к вечеру, сегодня канун Нового года. Джим теперь просто поверить не может, что чуть не сдался. Во всяком случае, внутренне он был к этому совершенно готов. Но сейчас он уже по другую сторону этой опасной черты – он вернулся на работу и опять носит оранжевую шляпу, оранжевый фартук и оранжевые носки, теперь он отлично понимает, как глупо, как неправильно было бы сдаться. А ведь он уже, можно сказать, чувствовал себя побежденным. Но вдруг произошло нечто непредвиденное, и он продолжает жить.

Крупные бусины дождевых капель скатываются по темным оконным стеклам. Кафе пора закрывать. Мистер Мид и другие работники заботливо накрывают пленкой нераспроданную выпечку. В зале осталось всего несколько посетителей, но и те спешат допить свои горячие напитки, надеть пальто и разойтись по домам.

Пола весь день обсуждала наряд, который выбрала для праздничной вечеринки в спортивном клубе, на которую ее пригласил Даррен. Сам Даррен тоже немало времени провел в уборной – что-то такое делал со своими волосами, пытаясь заставить их выглядеть так, словно он ничего с ними не делал и даже не причесывался. В пять тридцать мистер Мид переоденется в черный смокинг, взятый напрокат в «Мосс Брос»[63], и встретится внизу со своей женой. Они приглашены на торжественный обед, где будут танцы, а в полночь – фейерверк. Оказывается, что и у Мойры свидание – с одним из молодых музыкантов, которые играют у них в супермаркете; а потом она вместе со всеми ребятами из оркестра поедет куда-то на минибусе, где они всю ночь будут играть. Короче, после закрытия кафе всем будет куда пойти, кроме Джима; он вернется в свой кемпер к своим ритуалам.

– Пошел бы лучше вместе с нами, – говорит ему Пола, убирая со стола пустые тарелки и стаканы из-под колы. Джим тут же вытаскивает свой аэрозоль и тряпку и начинает протирать столешницу. – Тебе бы это было только на пользу. Вдруг бы там с кем-нибудь познакомился?

Джим благодарит ее, но идти с ними отказывается. С тех пор как Пола и Даррен отыскали его, практически полуживого, он все время вынужден убеждать Полу, что совершенно счастлив. Даже когда ему страшно или грустно – а иногда ему и впрямь бывает и страшно, и грустно, – он вынужден широко улыбаться и показывать два поднятых вверх больших пальца.

– Между прочим, она опять звонила! – сообщает Пола.

И Джим поспешно говорит, что не нужно пересказывать ему разговор с Айлин. Но Пола настаивает: Айлин уже три раза звонила!

– Я думал, ты ей сказала… – Фраза застревает у него в глотке. – По-моему, т-ты говорила, что от нее… от нее… одно б-б-б…

– Беспокойство? – перебивает его Пола. Поскольку в кафе остался всего один посетитель, она ставит поднос на столик, вытаскивает из кармана голубой парик и натягивает его на себя, мгновенно превращаясь в русалку. – Так ведь это хорошее беспокойство, Джим! И потом, самое главное, ты ей нравишься!

– Но это н-ни… н-ни к чему, совсем н-ни к чему. – Джим так смущен и словами Полы, и собственными чувствами, которые буквально обуревают его после этих слов, что не сразу, к своему ужасу, замечает, что брызнул аэрозолем не на стол, а на последнего посетителя, который все еще сидит в кафе. Тот даже кофе свой не допил. И сидит совершенно неподвижно.

– Кушайте, кушайте, – говорит этому странному посетителю Пола. – А я пока переоденусь. – И уходит.

– Извините, можно вас на минутку?

Этот вопрос – как бы часть атмосферы, что обычно царит в кафе. Так что Джим на него почти не реагирует, воспринимая его, как часть общего звукового фона, который создает молодежный оркестр, в данный момент заканчивающий наигрывать свой весьма, надо сказать, ограниченный набор новогодних произведений. Этот стандартный вопрос сродни вспышкам разноцветных лампочек на искусственной елке. Он может иметь отношение только к другим людям, живущим иной, чем Джим, жизнью, и он преспокойно продолжает протирать столы. Посетитель откашливается и снова задает тот же вопрос, но на этот раз более громко и настойчиво:

– Простите, что отрываю от работы, но все же можно вас на минутку?

Джим смотрит на незнакомца и с ужасом понимает, что тот обращается именно к нему. Ну да, он и смотрит прямо на него! У Джима такое ощущение, словно в кафе кто-то щелкнул выключателем, и свет тут же погас, и все перестало работать и двигаться. Он молча указывает на запястье, как бы желая сказать, что у него нет времени. Но у него и часов-то нет, даже следа от ремешка для часов не осталось.

– Еще раз прошу меня простить, – говорит незнакомец, допивая кофе и промокая губы праздничной бумажной салфеткой. Джим продолжает прыскать и вытирать.

Незнакомец одет в тщательно отглаженную одежду типа «casual»: коричневые брюки, рубашка в клетку, куртка из водоотталкивающей ткани. Он выглядит несколько усталым, как человек, которому пора подумать об отдыхе. Все в нем – и одежда, и негустая шевелюра – какого-то неопределенного серовато-коричневого оттенка, руки у него нежные и бледные, и легко можно догадаться, что большую часть жизни он провел в помещении и физической работой никогда не занимался. Рядом с кофейной чашкой лежат его аккуратно сложенные автомобильные перчатки. Может, он врач? Во всяком случае, вряд ли он когда-либо был пациентом, думает Джим. От него исходит запах чистоты. И этот запах кажется Джиму смутно знакомым, вызывающим некие воспоминания.

Незнакомец встает, резко оттолкнув стул, и, кажется, хочет уйти, но почему-то медлит и вдруг спрашивает шепотом:

– Байрон, это ты? – Его голос с годами стал более хриплым, и согласные он произносит уже не так четко, но ошибиться невозможно. – Я Джеймс Лоу. Хотя вряд ли ты меня помнишь. – Он протягивает Джиму руку. Ладонью вверх, как приглашение. Годы куда-то исчезают.

Джиму вдруг хочется потерять свою руку, пусть лучше ее у него не будет, но Джеймс ждет, и в его неподвижно застывшей руке столько доброты, столько терпения, что Джим не может просто взять и отойти. И тоже протягивает руку. Кладет свои дрожащие пальцы в ладонь Джеймса, такую чистую, теплую и мягкую, как подтаявшая восковая свеча.

Это не рукопожатие. Ни тот ни другой никаких рук не пожимает. Это сцепление рук. Это сплетение пальцев. Впервые за сорок лет левая ладонь Джима прижата к правой ладони Джеймса Лоу. Их пальцы скользят друг другу навстречу, смыкаются, сплетаются…

– Дорогой мой старый дружище, – с нежностью говорит Джеймс. И поскольку Джим вдруг начинает трясти головой и моргать, Джеймс убирает руку и протягивает ему свою бумажную салфетку с новогодним рисунком. – Ты прости меня, – говорит он, но не совсем понятно, за что он просит прощения: за то, что слишком крепко сжал руку Джима, или за то, что предложил ему использованную салфетку, или за то, что назвал «старый дружище».

Джим сморкается в салфетку, старательно делая вид, что у него насморк. А Джеймс между тем аккуратно расправляет свою куртку и застегивает молнию до самого горла. Пока Джим вытирает нос салфеткой, Джеймс поясняет:

– Мы тут с женой мимо ехали – домой возвращались. И мне захотелось показать ей пустошь, места, где мы с тобой выросли. Сейчас жена где-то в магазине застряла – что-то ей там понадобилось купить в последнюю минуту. А потом мы сразу поедем к себе в Кембридж. К нам на Новый год ее сестра приедет. – В облике Джеймса есть что-то детское, и молния, застегнутая под самое горло, это подчеркивает. Возможно, он и сам это понимает, потому что, опустив глаза, хмурится и аккуратно расстегивает молнию до середины.

Воспринять нужно слишком многое. То, что Джеймс Лоу превратился в невысокого человека лет пятидесяти с хвостиком, шевелюра у которого уже изрядно поредела. То, что он оказался здесь, в кафе супермаркета. То, что у него есть в Кембридже дом и жена. То, что сестра этой жены приедет к ним на Новый год. То, что у него плотная водонепроницаемая куртка на молнии.

– Маргарет велела мне выпить пока кофе. Она говорит, что я только путаюсь под ногами. Боюсь, я все-таки недостаточно практичен. Даже после стольких лет… – После рукопожатия Джеймс, похоже, никак не может посмотреть Джиму прямо в глаза. – Маргарет – это моя жена, – поясняет он. И прибавляет: – Я ее второй муж.

Не в силах выговорить ни слова, Джим кивает.

– Я испытал такое потрясение! – говорит Джеймс. – Настоящий шок! Было просто ужасно обнаружить, что Кренхем-хаус исчез и сад тоже. Я, собственно, не собирался ехать в ту сторону, но навигатор, должно быть, ошибся. Когда я увидел, в каком состоянии ваша усадьба, я даже не сразу понял, куда попал. Потом вспомнил, что ходили какие-то разговоры о новой деревне. Но я почему-то был уверен, что старый дом сохранят. Даже представить себе не мог, что его сровняют с землей.

Джим слушает его, согласно кивая, можно подумать, что его не бьет дрожь, он не схватился за свой баллончик с аэрозолем, как за последнюю соломинку, и никакой дурацкой рыжей шляпы у него на голове нет. Время от времени Джеймс делает паузу между фразами, давая Джиму возможность тоже высказаться, но тот способен выдавить из себя только невнятное «угу» да вздохнуть.

– Знаешь, Байрон, – говорит Джеймс, – я и понятия не имел, какой огромный микрорайон там отгрохали. Да еще и назвали «Кренхем-вилледж»! Неужели застройщики так и вышли сухими из воды? Просто поверить невозможно! А как тебе, должно быть, тяжело было видеть, как уничтожают ваш старый дом и сад. Это наверняка было для тебя ужасным ударом.

Нет, не было. Но ему каждый раз больно, когда Джеймс произносит его старое имя. Байрон, Байрон. Джим уже сорок лет не слышал этого имени. Но именно та легкость, с которой Джеймс называет его этим именем, действует на него особенно сильно. Имя словно вспарывает бесчисленные одежки, которые Джим носил долгие годы, и помогает ему надеть нечто давно забытое, вроде синего габардинового плаща, который, как он считал, ему больше не годится. Но Джим – который на самом деле вовсе не Джим, а Байрон, просто он слишком долго пробыл в шкуре Джима, человека без корней и прошлого, – по-прежнему не в состоянии вымолвить ни слова. И Джеймс, чувствуя это, продолжает:

– Впрочем, возможно, ты даже готов был со всем этим расстаться? И даже хотел, чтобы это место сровняли с землей? В конце концов, в жизни не всегда выходит так, как нам бы хотелось. Вот и на Луну после 1972 года никто больше не летал. А ведь тогда они там даже в гольф играли! Собрали там столько образцов! А потом все заглохло… – Джеймс Лоу умолкает. Лицо у него хмурое, сосредоточенное, он словно прокручивает в памяти свои последние слова и говорит: – Гольф меня, собственно, совершенно не интересует. Просто, по-моему, стыдно, что им пришлось на Луне играть в гольф.

– Да. – Наконец-то. Хоть одно словечко!

– Но я вполне могу быть сентиментальным и в отношении Луны, и в отношении Кренхем-хаус. Честно говоря, я ведь с тех пор там ни разу и не был. За все годы – ни разу!

Джим открывает и закрывает рот, пытаясь нащупать и ухватить нужные слова, но они ему не даются.

– Они… п-продали…

– Дом?

Джим кивает. Джеймса, похоже, ничуть не смущает, не огорчает и даже не удивляет то, что Джим так сильно заикается.

– Те, кому вы доверили управление усадьбой?

– Да.

– Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль, Байрон.

– У нас н-не… н-не осталось денег. С-совсем. Мой отец все п-пустил… п-пустил все на с-с-самотек.

– Да, об этом я тоже слышал. Как все это ужасно! А что случилось с твоей сестрой Люси? Чем она занимается?

– В Лондоне.

– Она живет в Лондоне?

– З-замуж в-в-вышла. З-за какого-то б-банкира.

– А дети у нее есть?

– Мы с ней п-потеряли… с-связь.

Джеймс печально кивает, словно все понимает, словно считает, что эта пропасть, возникшая между братом и сестрой, была в сложившихся обстоятельствах абсолютно неизбежна, но, как бы то ни было, это весьма печально. А потому он тут же меняет тему и спрашивает, общается ли Байрон с кем-нибудь из их старой школьной компании.

– Знаешь, мы с женой как-то пошли на фуршет, устроенный для выпускников школы «Уинстон Хаус», и я видел Уоткинса. Ты его помнишь?

Джим говорит, что помнит. Очевидно, после Оксфорда Уоткинс стал служить в Сити. Он женат на очень милой француженке, говорит Джеймс и прибавляет, что вообще-то сам он на подобные приемы ходит редко, это больше по части его жены Маргарет.

– Ну, а как ты-то здесь оказался, Байрон?

Джим объясняет, что он здесь работает, столы протирает. Но Джеймс вовсе не выглядит удивленным. Наоборот, он с энтузиазмом кивает, словно узнал некую потрясающую новость, а потом говорит:

– А я уже на пенсии. Я рано на пенсию вышел. Решил, что ни к чему все эти тщетные попытки угнаться за современной технологией. И потом, занятия временем требуют точности. Тут никак нельзя допускать даже мельчайших ошибок.

Джим чувствует, что ноги у него стали как ватные, такое ощущение, словно его ударили чем-то тупым под коленки. Он чувствует, что ему необходимо сесть, перед глазами все плывет и кружится, но садиться нельзя: он же на работе!

– Т-ты занимаешься временем?

– Я в итоге стал ученым-атомщиком. Но моя жена всегда говорила, что главная моя работа – налаживать часы. – Джеймс Лоу улыбается, но, судя по этой улыбке, ничего смешного он сказать не хотел. Улыбка, пожалуй, несколько кривовата. – Слишком сложно было объяснять ей, чем я занимаюсь на самом деле. Она считала, что люди всегда выглядят либо чересчур усталыми, либо чересчур занятыми. Хотя ты-то, конечно, меня бы понял. У тебя-то ума всегда хватало.

И Джеймс Лоу начинает говорит об атомах цезия и о минус двадцать четвертой степени. В его речи мелькают упоминания о Гринвичской обсерватории, о фазах Луны, о гравитации, о колебаниях Земли. Джим слушает. Он слышит слова, но его разум не регистрирует их, как нечто, имеющее смысл. Скорее, эти слова воспринимаются им как некий негромкий шум, полностью заглушаемый звуками бури, что бушует в его душе. Да и правильно ли он расслышал слова Джеймса? Действительно ли Джеймс сказал, что ума-то у него всегда хватало? Возможно, задумавшись, Джим слишком сильно выпучил глаза или некрасиво раскрыл рот, но Джеймс вдруг умолкает.

– Ну, рад был повидать тебя, Байрон, – говорит он, помолчав. – Я ведь как раз о тебе думал – и тут вдруг ты появляешься! Знаешь, чем старше я становлюсь, тем охотнее соглашаюсь с тем, что жизнь – очень странная штука. В ней столько сюрпризов и неожиданностей.

Все то время, пока Джеймс говорил, Джиму казалось, что вокруг никакого кафе нет. Были только они двое и некое столкновение прошлого и настоящего, совершенно сбившее его с толку. Но постепенно он начинает вновь слышать звон посуды из сервировочной, гул кофейного автомата, затем поднимает глаза и видит, что на него в упор смотрит Пола. Пола поворачивается к мистеру Миду и что-то шепчет ему на ухо, и мистер Мид, забыв о делах, тоже во все глаза смотрит на Джима и Джеймса.

Джеймс, впрочем, ничего этого не замечает. Он снова поглощен своей молнией. Застегнув ее и поправив замок, он говорит:

– Мне нужно кое-что сказать тебе, Байрон.

Джим выражает полную готовность его выслушать и одновременно видит, что мистер Мид наливает две чашки кофе и ставит их на поднос. Голос Джеймса и действия мистера Мида сливаются в некую общую сцену – голос звучит как саундтрек, но не от этого, а совсем от другого фильма.

– Но это очень трудно, – говорит Джеймс.

Мистер Мид берет в руки пластмассовый поднос и направляется прямо к ним. Теперь Джим должен найти способ извиниться и немедленно исчезнуть. Но мистер Мид уже совсем близко, кофейные чашки нервно дребезжат на фарфоровых блюдцах.

– Прости меня, Байрон, – говорит Джеймс.

Мистер Мид останавливается у их столика с подносом в руках и говорит:

– Прости меня, Джим.

Джим перестает понимать, что происходит. Очевидно, это какая-то очередная случайность, которая, похоже, лишена вообще всякого смысла. Мистер Мид ставит поднос на край стола и говорит, обращаясь к горячему кофе и сладким пирожкам на тарелочке:

– Прошу вас, угощайтесь! Это за счет заведения. Пожалуйста, джентльмены, садитесь. Вам побрызгать?

– Что, простите? – Джеймс Лоу страшно удивлен этим вопросом.

– Вам на капучино побрызгать?

Оба старых друга тут же говорят: да, пожалуйста, это очень приятно, когда на пенку «брызгают» шоколадной пудрой. Мистер Мид берет в руки небольшую емкость и от души посыпает шоколадом содержимое обеих чашек. Рядом с чашками он выкладывает столовые приборы и свежие салфетки, а сосуды с приправами переставляет на середину стола.

– Bon appetit[64], – говорит он. И прибавляет: – Угощайтесь на здоровье. – Потом прибавляет еще: – Gesundheit[65]. – Наконец, он разворачивается и устремляется в сторону кухни, но, отойдя на безопасное расстояние, сбавляет скорость и с неожиданным достоинством приказывает: – Даррен! Шляпу!

Джим и Джеймс Лоу некоторое время смотрят, как завороженные, на предложенные им «за счет заведения» кофе и пирожки, словно никогда в жизни не видели такого богатства. Джеймс подвигает Джиму стул. Джим, в свою очередь, подает Джеймсу чашку и свежую бумажную салфетку, а также предлагает тот из двух пирожков, что немного побольше. Оба усаживаются и некоторое время молчат, занятые едой.

Джеймс разрезает свой пирожок на четыре части и по одной аккуратно кладет в рот. Челюсти жуют, зубы кусают, языки с наслаждением облизывают губы – такое ощущение, словно обоим хочется подобрать до последней крошечки ту доброту, что заключена в этом немудреном угощении, предложенном от всей души. Они выглядят такими незначительными, такими неприметными, эти двое немолодых мужчин, один высокий, второй маленький, один в нелепой оранжевой шляпе, второй в наглухо застегнутой водонепроницаемой куртке. Но чувствуется, что каждый из двух старых друзей чего-то ждет, словно знает: у второго есть ответ на вопрос, который задать ему самому не под силу. У обоих к тому же не хватает слов, чтобы задать этот вопрос вслух. И лишь когда они покончили с кофе и пирожками, Джеймс Лоу первым предпринимает попытку.

– Я хотел сказать… – почти шепотом начинает он и принимается складывать свою салфетку пополам, потом еще раз, потом еще и еще, в итоге салфетка превращается в крошечный квадратик. – Я хотел сказать, что в моей жизни есть одно лето, которое я никогда не забывал и не забуду. Мы тогда были еще совсем детьми…

Джим пытается допить кофе, но у него так дрожат руки, что он вынужден прекратить эти попытки.

А Джеймс одной рукой опирается на стол, а вторую, чтобы как-то сдержать эмоции, подносит к глазам, словно заслоняя их от настоящего, словно не желая видеть перед собой ничего, кроме прошлого.

– В то лето много всего случилось. Такого, чего ни ты, ни я толком еще не понимали. И эти ужасные события переменили всю нашу жизнь. – Лицо его мрачнеет, глаза затуманиваются, и Джим знает, что Джеймс сейчас думает о Дайане, потому что и сам тоже думает о ней, и ее образ сразу заслоняет все остальное. Джим видит ее легкие волосы, золотистой волной обрамляющие лицо, нежную, бледную, как вода, кожу, изящный силуэт и этот ее танец на поверхности пруда…

– То, что мы ее потеряли… – говорит Джеймс, и губы его словно схватывает морозом. Он надолго умолкает, и Джим тоже не говорит ни слова. Затем Джеймсу удается справиться с собой и вновь заставить губы шевелиться. – Эта утрата всегда в моем сердце.

– Да, – говорит Джим и зачем-то берет в руки антибактериальный аэрозоль, но почти сразу понимает, что это сейчас ни к чему, и ставит баллончик на пол.

– Я пытался рассказать Маргарет… о ней. О твоей матери. Но есть такие вещи, о которых словами не расскажешь.

Джим то ли кивает, то ли мотает головой.

– Она была как… – Джеймс снова внезапно умолкает, и Джим отчетливо видит перед собой того мальчика из их далекого детства, которому всегда было свойственно, задумавшись, вот так замирать в напряженной неподвижности. Сейчас Джиму кажется это настолько очевидным, что совершенно непонятно, почему он с самого начала этого не заметил. – Знаешь, – говорит вдруг Джеймс, – я никогда особенно не любил читать. И только на пенсии по-настоящему открыл для себя книги. Мне очень нравится Блейк. Надеюсь, ты не станешь возражать, если я скажу, что… твоя мать была как поэма.

Джим кивает. Да, верно. Как поэма.

Но Джеймсу явно тяжело продолжать разговор о ней. Он покашливает, потирает руки, а потом вдруг вскидывает подбородок в точности тем же движением, что и Дайана, и спрашивает:

– А ты, Байрон, чем занимаешься в свободное время? Тоже читаешь?

– Я сажаю растения.

Джеймс улыбается, словно говоря: да, разумеется, ты и должен сажать растения.

– Ты – настоящий сын своей матери! – И улыбка у него на лице вдруг сменяется выражением такого горя, такой неизбывной печали, что Джим спрашивает, что с ним такое. И Джеймс с трудом отвечает: – У меня бессонница. Я нездоров. Я давно должен был попросить у тебя прощения, Байрон. Я должен был сделать это еще много лет назад.

Джеймс жмурит глаза, но слезы все равно так и текут у него из глаз. Он сидит, положив на ламинированную столешницу крепко сжатые кулаки, и Джиму очень хочется взять его за руку, но ему мешает стоящий между ними пластмассовый поднос, не говоря уж о том, что между ними стоят еще и эти минувшие сорок лет. К тому же его душу и мысли сковало какое-то странное оцепенение, и ему трудно вспомнить даже, как поднять собственную руку.

– Когда я услышал, что с тобой случилось… когда я узнал о «Бесли Хилл»… и о том, что ты потерял отца… в общем, обо всех тех ужасных вещах, которые последовали за… мне, честное слово, было очень плохо. И я все пытался тебе написать. Много раз пытался. И съездить к тебе хотел. И не мог. Мой лучший друг, для которого я ровным счетом ничего не сделал!

Джим беспомощно оглядывается и замечает, что мистер Мид, Даррен и Пола собрались в сервировочной и смотрят на них. Увидев, что Джим это заметил, они, смутившись, делают вид, будто чем-то заняты, но Джима не обманешь: ведь посетителей в кафе нет, так что в сервировочной можно только переставлять с места на место тарелки с печеньем. Пола делает Джиму какие-то знаки – и губами, и пальцами, она повторяет это дважды, но он смотрит на нее. Потом, поняв, что она одними губами спрашивает: «У вас все нормально?» – Джим один раз утвердительно кивает.

– Байрон, прости меня, – говорит Джеймс. – Я всю жизнь об этом сожалел и мучился. Если б только… Боже мой, если б только я тогда промолчал! Если б не рассказывал тебе об этих добавленных секундах!

Джим чувствует, как слова Джеймса проникают прямо в него. Они проскальзывают под его оранжевую униформу и пробираются глубоко в его тело. А Джеймс, отряхнув с рукавов куртки крошки пирога, берет со стола свои автомобильные перчатки, расстегивает кнопки, надевает перчатки на руки…

– Нет! – говорит Джим. И почти сразу прибавляет: – Это не твоя вина. – Он торопливо сует руку в карман, роется там и вытаскивает брелок с ключами. Джеймс Лоу смущенно смотрит, как мучается Джим, пытаясь расстегнуть кольцо брелка. Пальцы у него так ужасно дрожат, что вряд ли ему удастся это сделать. Но он все же поддевает, наконец, колечко брелка ногтем, брелок раскрывается, и на ладони у него оказывается бронзовый жук.

Джеймс замер и во все глаза смотрит на жука. Джим тоже уставился на бронзовый амулет. Такое ощущение, будто оба видят его впервые. Гладкие сложенные крылья. Неглубокие, сделанные резцом, отметины на тораксе. Плоская головка.

– Возьми его. Он твой, – говорит Джим и протягивает жука Джеймсу. Душа его разрывается – он и хочет вернуть жука Джеймсу, и, одновременно, отчаянно не хочет с ним расставаться: как же он придет домой и жука там не будет? Джим прекрасно понимает, что, если жука в кемпере не окажется, всему придет конец, все его усилия пойдут прахом. Однако он понимает и то, что жука нужно обязательно вернуть прежнему хозяину.

Но Джеймс Лоу ничего об этих его мыслях не знает и не понимает, каково сейчас Джиму. Он благодарно кивает, говорит «спасибо» и, осторожно взяв жука, крутит его в пальцах, не в силах поверить, что ему только что вернули.

– Боже мой, – бормочет он, а сам все улыбается, улыбается, словно Байрон только что вернул ему некую, давным-давно потерянную и очень важную часть души, часть его внутреннего устройства. Немного помолчав и взяв себя в руки, он говорит: – Между прочим, и у меня тоже кое-что есть.

Теперь приходит его черед дрожащими руками рыться во внутреннем кармане куртки, уставившись в потолок и чуть приоткрыв рот в надежде, что пальцы сами все отыщут. Наконец Джеймс извлекает из-за пазухи кожаный, очень потертый бумажник, открывает его и, порывшись в бесконечных кармашках и отделениях, вытаскивает что-то и кладет Джиму на ладонь.

Это немного помятая карточка от чая «Брук Бонд» с изображением воздушного шара братьев Монгольфье. Самая первая из серии «История воздухоплавания».

Трудно сказать, как именно произошло то, что увидели в следующий момент мистер Мид, Пола и Даррен. Стоя в сервировочной, они видят: Джим и Джеймс сперва молча сидят за столом и, не отрываясь, смотрят на вернувшиеся к ним через столько лет драгоценности, а потом Джеймс вдруг резко встает, выпрямляет ноги и словно ломается пополам. Джим едва успевает вскочить и подхватить его. И они замирают, крепко обняв друг друга. Так они, эти двое уже немолодых мужчин, и стоят несколько минут, крепко обнявшись, обретя друг друга после стольких лет разлуки, и оба не в силах разомкнуть объятия, ибо понимают, что стоит это сделать, и они снова будут вести себя так, словно ничего и не было.

– Как же это здорово, – говорит Джеймс Джиму в самое ухо, – что я снова тебя нашел! Как это замечательно!

И Джим, который на самом деле вовсе и не Джим, а Байрон, шепчет:

– Да, здорово.

– Tout va bien[66], – храбро заявляет Джеймс. Точнее, произносит эти слова одними губами. И старые друзья размыкают объятия.

На прощание они пожимают друг другу руки, и на этот раз – в отличие от первого рукопожатия, в отличие от объятий, – достаточно официально. Джеймс Лоу достает из того же бумажника свою старую служебную визитку, указывает на номер мобильного телефона и говорит, что номер у него прежний.

– Если когда-нибудь будешь в Кембридже, непременно заходи, – приглашает он. Джим кивает и говорит, что, разумеется, зайдет, прекрасно зная: никогда и никуда он с Кренхемской пустоши не уедет, он всегда будет здесь, и его мать тоже всегда будет здесь, а отныне здесь будет и его прошлое, которое он наконец сумел вернуть, и теперь оно навсегда останется с ним. А Джеймс Лоу поворачивается и осторожно уходит из жизни Джима – и делает это столь же ненавязчиво и скромно, как только что в нее вошел.

– Это выглядело впечатляюще, – замечает Пола. – Ты как, нормально? – А Даррен спрашивает, не хочет ли Джим хлебнуть чего-нибудь этакого, покрепче. Но Джим просить их извинить его – ему необходимо хотя бы минутку побыть на свежем воздухе.

Кто-то тянет его за локоть, и, глянув вниз, он обнаруживает мистера Мида. Красный, как малина, мистер Мид спрашивает, не будет ли Джиму удобней, если бы он, если бы… нет, мистер Мид настолько смущен, что никак не может этого выговорить! Но он все же договаривает: не будет ли Джиму удобней, если он снимет с себя эту оранжевую шляпу?

Глава 7

Имя

Перемена имени вовсе не входила в планы Байрона. Ему это даже в голову никогда не приходило. Он полагал, что если уж ты получил какое-то имя, то оно и означает, кто ты такой на самом деле, так что никуда тебе от своего имени не деться. Его новое имя – Джим – получилось абсолютно случайно, так же случайно, как произошла гибель Дайаны, так же случайно, как он угодил в «Бесли Хилл», так же случайно, как то, что сегодня облака над пустошью движутся в одну сторону, а завтра – в другую. Все перечисленное носило мимолетный характер и возникало сиюминутно, без каких бы то ни было предупреждений. И только потом он оглядывался назад и пытался объяснить случившееся словами, то, что с ним случалось, порождало некое новое, текучее, движение вещей и событий, и ему хотелось понять, в какой особый контекст это можно поместить.

Когда в тот раз отец не смог забрать Байрона из полицейского участка, вместо него приехала Андреа Лоу. Она объяснила, что Сеймур позвонил ей из Лондона и попросил помочь. Байрон сидел неподвижно и слушал, как констебль рассказывает ей, что им пришлось посадить бедного парнишку в камеру, потому что они просто не знали, как еще с ним поступить. Он прошел три сотни миль в пижаме, школьном блейзере и туфлях на босу ногу и, судя по его виду, несколько дней ничего не ел. Байрон слушал, слушал, потом попытался прилечь, но его длинные ноги свисали с койки, а колючее одеяло было таким коротким, что он не мог толком укрыться.

Андреа стала что-то торопливо говорить о трудностях, которые выпали на долю его семьи. Говорила она быстро, резким голосом и, как показалось Байрону, была немного напугана. Мать мальчика умерла, рассказывала Андреа, а его отец – как бы это помягче выразиться – со своими обязанностями не справляется и ни с кем на контакт не идет. Больше никого из родственников у мальчика нет, есть, правда, младшая сестренка, но она учится довольно далеко отсюда в частной школе-интернате. Проблема в том, сказала Андреа, что и с самим этим мальчиком сплошные проблемы. От него вечно одни неприятности.

Байрон никак не мог понять, почему она так о нем говорит.

В ответ полицейский заявил, что оставить мальчика в камере они никак не могут, ведь все его «преступление» состоит в том, что он сбежал из школы.

– Не могли бы вы, – спросил полицейский у Андреа, – взять его к себе хотя бы на одну ночь?

Но она тут же сказала: ни в коем случае! Она просто не сможет чувствовать себя в безопасности, оставшись в одном доме с молодым человеком, у которого такая биография!

– Но ведь ему всего шестнадцать. И с психикой у него, по-моему, все в порядке, – возразил констебль. – Сам он, правда, утверждает, что опасен для окружающих, но достаточно на него взглянуть, как сразу ясно, что он и мухи не обидит. Господи, ему ведь даже переодеться не во что, так в этой пижаме и ходит!

Андреа снова заговорила, но так тихо, что Байрон старался почти не дышать, чтобы ее расслышать, он даже пошевелиться боялся, и в итоге у него затекло все тело. Андреа говорила торопливо, словно ей хотелось поскорее избавиться от скопившихся у нее во рту слов. Разве полиции не известно, вопрошала она, что Байрона отослали из дома, потому что от него одни неприятности? Доказательств этому предостаточно, и факты просто вопиющие. Например, он стоял, ничего не предпринимая, и смотрел, как тонет его мать. А потом, на поминках, с удовольствием ел пирог! «Сладкий пирог!» – возмущенно повторила Андреа. Если этого недостаточно, есть и другие доказательства. По вине этого мальчика его маленькая сестренка получила чуть ли не смертельную травму. Подобные склонности отмечались у него с самого детства. Еще в очень раннем возрасте он затеял опасную игру на пруду и чуть не убил ее сына, так что в конце концов ей пришлось забрать своего Джеймса из этой школы.

Рот Байрона сам собой открылся в безмолвном крике. Это было уже чересчур – он просто не мог больше слушать подобное вранье. Ведь больше всего на свете он хотел помочь Дайане! И уж точно никогда в жизни не причинил бы Джеймсу никакого вреда. А когда он приставил лестницу к окошку Люси, то всего лишь пытался ее спасти. У него даже возникло ощущение, что Андреа и констебль говорят не о нем, а о каком-то другом мальчике, который им, Байроном, только притворяется. С другой стороны, это вроде бы все-таки он. Так, может, Андреа все-таки права? Может, именно он во всем и виноват? И в той истории с мостом, и в том, что Люси поскользнулась и разбила себе лоб? Может, он, сам того не сознавая, всегда хотел причинить им зло, хотя другая часть его души никогда бы ничего подобного не захотела? Может, в нем живут два разных мальчика? Один, совершавший всякие ужасные вещи, и второй, пытавшийся этому помешать? Байрона затрясло. Он вскочил и пнул ногой убогую койку, потом пнул стоявшее под ней жестяное ведро, и оно со звоном покатилось по полу, вызвав у него приступ головокружения, а потом с грохотом ударилось об стену. Байрон поднял ведро и снова швырнул об стену, снова поднял – и бил им об стену до тех пор, пока на стенке у искореженного ведра не появились выбоины, похожие на острые зубы, а само оно не начало буквально разваливаться на куски. Тогда он отшвырнул ведро и стал биться об стену головой – ему хотелось перестать слышать, перестать чувствовать, хотелось ощутить боль, как нечто реальное, и эту стену, как нечто прочное, настоящее, это было все равно что сердито накричать на самого себя, потому что кричать на кого-то, вести себя грубо по отношению к другим Байрон не мог и не хотел. И он все бился головой о стену, чувствуя, какая она холодная и твердая, и понимая, что это полнейшее безумие, но, возможно, именно поэтому и не мог остановиться. Потом он услышал крики за дверью своей камеры и догадался, что все, видимо, пошло как-то не так, как хотелось бы ему, и теперь никак не желало складываться в некую понятную для него картину.

– Ладно, ладно, сынок, уймись, – говорил ему констебль, но он все не унимался, и констебль влепил ему пощечину. Андреа пронзительно вскрикнула.

Констебль пояснил, что ударил мальчишку не просто так, а чтобы привести его в чувство. И прибавил, что ему и самому от этого не по себе. Андреа стояла в дверях, молча наблюдая за происходящим, и лицо у нее было белое как мел. А констебль, обхватив голову руками, все повторял: «Нет, это уж слишком!» Казалось, ему и самому трудно поверить в то, что происходит.

– Я являюсь причиной несчастных случаев… – прошептал Байрон. «Вы слышите?» – взвизгнула Андреа. – …и поэтому меня нужно отправить в «Бесли Хилл». Я сам хочу туда поехать. В «Бесли Хилл».

– Вы слышите, что он говорит? – снова завопила Андреа. – Он сам хочет туда поехать! Он просит, чтобы его туда отвезли! Ему нужна наша помощь!

Был сделан еще один телефонный звонок, и Андреа пошла за машиной. Она сейчас и сама была явно не в себе. Проявив изрядную храбрость, она весьма решительным тоном заявила полицейскому, что является близким другом этой несчастной семьи и сама обо всем позаботится. Она, впрочем, не позволила Байрону сесть на переднее сиденье с собой рядом, а когда он спросил, куда они едут, даже ответом ему не удостоила. Он попытался зайти с другого конца и спросил, как дела у Джеймса в новой школе, но Андреа на его вопросы по-прежнему не отвечала. Ему очень хотелось сказать ей, что она не права насчет той давней истории с мостом, что идея построить мост целиком принадлежала Джеймсу, а вовсе не ему, но оказалось, что произнести эти слова он не в силах. Куда проще было сидеть, впившись себе ногтями в ладони, и ничего не говорить.

Машина Андреа подпрыгнула – они миновали изгородь, отделявшую пастбище от дороги, – и пустошь окружила их со всех сторон. Глядя на эти дикие бесконечные холмы, Байрон никак не мог понять, зачем он оказался в машине Андреа, зачем убежал из школы, зачем пошел в полицию, зачем бился головой об стену. Возможно, он просто пытался сказать этим людям, что остался совсем один, что ему одному со своим горем не справиться, что он очень несчастен. А ведь он так легко мог бы вновь стать почти прежним Байроном! Если бы Андреа остановила машину, если бы они смогли еще на мгновение задержаться, остановить ход событий… Ведь еще не слишком поздно, еще вполне можно повернуть назад, и он станет прежним… Но машина уже влетела на подъездную дорожку, и навстречу им сбегали с крыльца какие-то люди.

– Спасибо, миссис Лоу, – говорили они.

Андреа выскочила из машины и бросилась к входу в дом, повторяя:

– Только поскорей уберите его из моей машины!

Эти люди действовали так быстро, что у Байрона не хватило времени ни о чем подумать. Они распахнули дверцы автомобиля и накинулись на него всем скопом, словно он мог в любой момент взорваться. Пытаясь удержаться, он одной рукой вцепился в сиденье, а другой – в ремень безопасности. Но его схватили за ноги и за руки и потянули из машины, а он все кричал: «Нет, нет, пожалуйста, не надо!» И тогда прибежали еще какие-то люди и стали набрасывать на него куртки и одеяла, приговаривая: «Осторожней, не ударьте его головой». Они спрашивали друг у друга, удастся ли им найти его вены, закатывали ему рукава и что-то делали с ним, и Байрон сам не мог понять, плачет он или не издает ни звука.

– Сколько ему лет? – крикнул кто-то.

– Шестнадцать! – крикнула в ответ Андреа Лоу. – Ему шестнадцать.

И Байрону показалось, что она плачет, впрочем, возможно, плакал кто-то другой.

Потом все голоса смешались, слились в один общий гул, и Байрон вдруг совершенно перестал чувствовать собственную голову, словно ее у него и не было вовсе. Он, правда, понимал, что его несут к этому зданию и над ним небо, какое-то странное, словно его растянули и порвали. А потом он оказался в комнате, где вдоль стен стояло множество стульев, и дальше наступило беспамятство.

* * *

В тот первый день в «Бесли Хилл» Байрон оказался совершенно не в состоянии двигаться. Он спал, просыпался, вспоминал, где находится, а вспомнив, испытывал такую душевную боль, что старался как можно скорее вновь погрузиться в сон. На второй день он показался персоналу куда более спокойным, и одна из сиделок предложила ему немного прогуляться, если он хочет, конечно.

Это была маленькая аккуратная женщина с короткой стрижкой «каре». Волосы у нее были мягкие, золотистые, возможно, именно поэтому Байрон сразу почувствовал, что она добрая. Она показала ему комнату, где он теперь будет спать, ванную и уборную. Затем через окно показала ему сад и с сожалением заметила: просто стыд и позор, что такое чудесное место заросло сорняками! Откуда-то время от времени доносились голоса, крики и даже смех, но в основном вокруг стояла тишина. Такая глубокая, что Байрон вполне готов был поверить, что они здесь отрезаны от всего остального мира. Он, правда, не знал, как к этому относиться – радоваться или печалиться. После всех этих уколов, с помощью которых пытались успокоить, усмирить возбужденную нервную систему Байрона, все его эмоции, не успев развиться, как бы останавливались в некой определенной точке. Он, собственно, даже не мог толком их испытать. Это было все равно что видеть перед глазами страшную черную печаль, но при этом испытывать ощущения, которые совершенно этой печали не соответствуют и даже окрашены в некий иной цвет, возможно пурпурный, и ощущения эти легки, как та птичка, которая никогда не садится на землю. Сиделка отперла дверь и показала Байрону комнату, где можно смотреть телевизор, а когда он спросил, почему телевизор спрятан за стеклянными дверцами, она только улыбнулась и сказала, чтобы он не волновался и ничего не боялся. Здесь, в «Бесли Хилл», сказала она, он в полной безопасности.

– И мы непременно о тебе позаботимся, – прибавила она. Лицо у нее было розовое, и она так сильно его напудрила, что оно казалось посыпанным сахарной пудрой. Байрону она вообще чем-то напоминала сахарную мышку, и, подумав об этом, он понял, что просто очень хочет есть. Он был так голоден, словно внутри у него образовалась огромная черная дыра.

Сиделка сказала, что ее зовут Сандра.

– А тебя как зовут? – спросила она.

Байрон уже хотел ей ответить, но вдруг его что-то остановило. Ему показалось, будто он видит перед собой какую-то дверь, вроде той стеклянной, за которой был телевизор, хотя только что на этом месте вроде бы не было ничего, кроме стены.

И он вдруг подумал: «Во что превратилась моя жизнь! Сколько же ошибок я совершил!» Этих ошибок было так много, что у него от стыда помутилось в голове. И, сознавая все это, сознавая, что впереди его ждут одиночество и вечная печаль, он решил, что у него нет ни малейшей возможности остаться тем, кем он был раньше. Даже думать об этом было невыносимо. А значит, единственный способ продолжать жить – это стать кем-то другим.

Сиделка улыбнулась:

– Что ты так разволновался? Я всего лишь спросила, как тебя зовут.

Байрон сунул руку в карман, нащупал «счастливого» жука и, закрыв глаза, стал думать о самом умном человеке, какого знал в жизни. О своем друге, отсутствие которого было сейчас для него равносильно утрате какой-то части самого себя, о друге, которого он не просто любил, а обожал, не меньше чем мать.

– Меня зовут Джеймс, – сказал он и почувствовал это имя у себя на устах, точно нежную кровоточащую плоть.

– Джеймс? – удивленно переспросила сиделка.

Байрон оглянулся через плечо, ожидая, что сейчас кто-нибудь выскочит и объявит всем: этого молодого человека зовут вовсе не Джеймс, а Байрон, и он не просто неудачник, а ходячая неприятность, тридцать три несчастья. Но никто не выскочил. И Байрон утвердительно кивнул: да, его имя действительно Джеймс.

– У меня племянника так зовут, – сказала сиделка. – Джеймс. Очень хорошее имя! Но, представляешь, моему племяннику оно не нравится. И он всех заставляет называть его Джим. – Отчего-то Байрону показалось, что это имя звучит смешно, почти как джем, и он засмеялся. Сиделка тоже засмеялась. И сразу возникло ощущение, словно у них есть что-то общее, словно они вместе хранят какую-то тайну, во всяком случае, Байрону стало легче.

И он вспомнил, как улыбалась Дайана в тот день, когда они покупали подарки, чтобы отвезти их на Дигби-роуд, вспомнил, как она врала всем, что должна вести Байрона к зубному врачу. Он вспоминал, какими разными голосами она умела говорить: звонким и переливчатым по телефону с Сеймуром, нежным и добрым с ними, детьми. Он вспоминал, как она смеялась, болтая с Беверли, и как она могла мгновенно превратиться в какое-то другое существо, мгновенно изменить свои очертания, как меняет их лужица воды на крыльце, оставшаяся после дождя. Может, это и впрямь так легко? Может, достаточно взять себе новое имя и сам станешь новым, совершенно другим? В конце концов, Джеймс ведь говорил, что можно назвать собаку шляпой и, сделав это, обнаружить, что именно этого тебе все время и не хватало для полного понимания, кто настоящая собака, а кто шляпа.

– Да, – чуть смелее сказал Байрон, – теперь я тоже буду Джим. – И новое имя уже не казалось ему такой уж ложью, когда они сократили его до Джима. Наоборот, у него возникло ощущение, будто настоящий Джеймс, его друг, сейчас здесь, рядом с ним, в «Бесли Хилл». И страх сразу куда-то исчез. Ему даже есть почти расхотелось.

Сиделка снова улыбнулась и предложила:

– Давай-ка, Джим, мы с тобой оденемся поудобнее. Разве тебе не хочется снять ремень и туфли?

Как раз в этот момент мимо них проходила небольшая группа людей в пижамах. Они брели по коридору очень медленно и выглядели такими усталыми, что Байрону захотелось помахать им рукой, чтобы подбодрить. У каждого на лбу виднелись две глубокие, точно выбитые зубилом, отметины, красные, как полевые маки.

– Видишь, – сказала сиделка, – как много здесь других джентльменов, и все они, находясь в доме, ходят в шлепанцах.

За окнами виднелась пустошь, она так резко уходила ввысь, словно хотела коснуться неба. Над холмами висели тяжелые облака, из которых вполне мог и снег пойти. Байрон вспомнил, как у них дома солнечные лучи, просачиваясь сквозь занавески, ложились на пол светлыми теплыми квадратами, такими большими, что в них можно было стоять, и, когда он вставал в такой квадрат, ему казалось, будто он и сам светится.

Байрон вздохнул, присел на корточки и стал расшнуровывать туфли.

Глава 8

Другой конец

Где-то там, над холмами пустоши, висит марево моросящего дождя. Даже в темноте Джим чувствует приближение весны, ощущает ее легкое дыхание. Из земли уже пробиваются первые ростки, словно свернутые в трубочку, такие юные, тоненькие, хрупкие. Джим знает, где проклюнулся желтый чистотел, а где непонятные зеленые лоскутки вскоре превратятся в побеги крапивы и морковника. В центре города он уже и цветущую вишню видел, и бледные сережки на деревьях, и крупные набухшие почки. Земля снова меняет свое обличье.

Джим думает о Джеймсе Лоу, о Дайане, о своей сестре Люси, с которой больше не видится, об отце, на похороны которого он даже не поехал, настолько это не имело для него значения. Он думает о минувших годах, заполненных бесконечным заклеиванием щелей клейкой лентой, бесконечными входами-выходами из дома и бесконечными «п-привет то», «п-привет это». Он видит свое прошлое так ясно, что у него перехватывает дыхание, способность видеть прошлое причиняет ему острую боль. Нет, никогда он не будет чувствовать себя в безопасности! И сколько бы раз в день он ни отправлял свои ритуалы, он никогда не сможет себя защитить, потому что с ним уже случилось то, чего он больше всего на свете боялся. Это случилось в тот день, когда он, глянув на наручные часы, увидел, как секундная стрелка сдвинулась на два деления назад. Это случилось в тот день, когда его мать решила прогуляться по водам пруда, а потом растворилась в дождевых струях. Так что самого плохого с ним уже не случится. Оно уже случилось. И не отпускает его уже больше сорока лет.

И все-таки ему еще нужно очень многое понять. Джим стоит совершенно неподвижно, время от времени делая короткий неглубокий вдох, словно кто-то щиплет его изнутри и он безмолвно вскрикивает. Он, например, просто не может себе представить, как ему теперь появиться в кафе, как возобновить прежнюю жизнь. Сдвиг между прошлым и настоящим в данный момент представляется ему столь огромным, словно его высадили на необитаемый остров или, скорее, на странную квадратную льдину, и он видит, как вокруг него плавают другие льдины – куски, обрывки его жизни, – но не в силах собрать их воедино. Иной раз, думает он, легче просто пережить совершенные тобой ошибки, чем взять откуда-то столько сил, энергии и воображения, чтобы все эти ошибки сразу исправить.

И перед глазами у него возникает мать – в то мгновение, когда она бросает в пруд свои часики. Он думает, сколько же лет, дней, минут и секунд миновало с той поры. Их, конечно, можно сосчитать, но их количество ничего не значит.

Джеймс Лоу прав. Их встреча была предопределена. Она из разряда тех вещей, которых требуют законы Вселенной. И все же для того, чтобы один человек помог другому, чтобы один крошечный акт доброты повлек за собой еще один такой же, слишком многое должно идти хорошо, слишком многие вещи должны встать на свое место. Больше сорока лет прошло с тех пор, как они в последний раз виделись, но даже столь длительная разлука не разрушила их дружбу полностью, не сделала их чужими друг другу. Да, у Джеймса Лоу была хорошая работа, у него есть жена, дом и деньги в банке, а у Байрона было много разных мест работы, одно хуже другого, и он никогда не был женат, и собственного дома у него нет. Но оба они хранили в душе надежду, что однажды желанный миг наступит, что они снова встретятся. И они ждали. И Джим хранил «счастливого» жука, а Джеймс – картинку с воздушным шаром братьев Монгольфье. На глаза у Джима наворачиваются слезы, и у звезд вдруг появляются острые лучи, насквозь пронзающие небосклон. И Джим плачет навзрыд, как ребенок, оплакивая былые утраты, страдания, боль, бессмысленно потраченные годы, неправильные, несправедливые повороты судьбы, свои бесконечные ошибки, разлуку с другом. И радуется прощению.

Шумно хлопая крыльями, взмывает в воздух стая скворцов, затем, рассредоточившись, вытягивается в широкую черную полосу. Джим бредет через пустошь все дальше, дальше, в самую глубь ночи.

Ты – Байрон, говорят ему ветер, трава и земля. И сам он время от времени тоже пытается сказать себе: «Я – Байрон. Байрон Хеммингс».

В нем больше не живут два разных человека – один из прошлого, второй из настоящего. И его жизнь – это уже не две совершенно разные, будто надломленные, истории. Он стал единым целым.

Эпилог

Вычитание Времени

Сегодня первое утро Нового года. Воздух чист. Огромные облака медленно проплывают в небе, заслоняя звезды. Земля покрыта белыми иголками инея, каждая травинка так и сверкает в лунном свете. Еще слишком рано, и все вокруг скрывает густая тьма, но ветер шевелит сухие листья и длинные плети плюща, и они, тихо шурша, высказывают свои нежнейшие новогодние пожелания. Слышно, как за холмами церковный колокол звонит шесть.

Байрон сидит возле своего кемпера. На нем куртка и шерстяная шапка. Он уже сходил проверить посаженные им растения, разгреб прикрывавшее их одеяло из опавших, слежавшихся за зиму листьев, а потом снова прикрыл им проклевывающиеся ростки. Айлин все еще спит на раздвижной кровати, ее пышные волосы разметались по подушке. Встав первым, Байрон осторожно укрыл ее и заботливо подоткнул одеяло. Айлин скрипнула зубами, но не проснулась. Она так и легла в постель полностью одетая, и Байрон в очередной раз восхитился ее крошечной ножкой в аккуратном ботиночке, ее зеленое, цвета омелы, пальто, висящее на двери, тоже вызвало его восхищение. Его подарок – пакетик с шариковыми ручками – лежал в кармане ее пальто. Заметив, что Айлин, снимая пальто, не до конца вывернула рукав, Байрон остановился. Осторожно взял рукав за обшлаг, словно там находится ее рука, и с нежностью его расправил, а потом погладил.

И вдруг поймал себя на том, что думает, не следует ли повторить это действие двадцать один раз, и нервно стиснул пальцами рукав пальто. Айлин что-то пробормотала во сне – с его точки зрения, это звучало, как «лакричник всех сортов», хотя она, разумеется, ни о каком лакричнике и не думала, – и Байрон сразу пришел в себя. Оставив в покое рукав, он вышел из домика и тихонько прикрыл за собой дверь.

И вчера вечером тоже далеко не все необходимые ритуалы удалось совершить. Сперва они поехали к Айлин, выпили у нее чаю, а затем отправились гулять на пустошь, пешком поднялись на самый высокий холм, посмотрели оттуда на фейерверки и пошли дальше, до Кренхем-вилледж, а откуда уже рукой было подать до Луга и домика Байрона. Они шли и шли, ни словом не обмолвившись о том, что будут делать дальше. Ноги словно сами их несли. И, только оказавшись в знакомом тупичке, Байрон понял, что происходит, и весь задрожал.

– Что с тобой? – встревожилась Айлин. – Вообще-то я могу и домой поехать.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы произнести: он хочет, чтобы она осталась.

– А может, все-таки лучше все делать постепенно, сперва один шаг, потом второй? – спросила она.

Он уже рассказал ей и о своем настоящем имени, и об истории с Джеймсом. И о Дайане он ей уже успел рассказать, и о несчастном случае на Дигби-роуд, и о Кренхем-хаус, и о том, как их дом продали девелоперам, а потом у него на глазах бульдозеры сровняли его с землей. Он также поведал Айлин о различных «процедурах», которым его подвергали в «Бесли Хилл», где он провел столько лет, а потом, хотя и с огромным трудом, объяснил, что чувствует себя в безопасности только в том случае, если ему удается полностью совершить все необходимые ритуалы. Ему очень нелегко было рассказать обо всех этих вещах. Предложения застревали у него в глотке, словно куски стекла. Повествование отняло несколько часов, и все это время Айлин слушала его очень внимательно и терпеливо ждала, когда он выговорит то, что хочет; она не двигалась и даже головой не качала – просто слушала, широко раскрыв свои голубые глаза. Она не говорила: нет, это невозможно, просто поверить не могу. Или: я устала и хочу прилечь. Ничего подобного она не сказала. Единственное, мимоходом обронила, что ей нравится Кембридж, и она бы с удовольствием съездила туда как-нибудь. И Байрон показал ей ту карточку от чая «Брук Бонд».

И вот теперь он выносит из кемпера свой складной столик и два складных стула и ставит на стол горячий чайник, молоко, сахар, кружки и пакет сливочного печенья с драченой. Второй стул, напротив своего, он приготовил для Айлин, и ему кажется, что этот стул – как открытый вопрос.

Стул словно смотрит на него, и Байрон поправляет кружку, поставленную для Айлин, чтобы ручка кружки смотрела точно в ее сторону, когда она сядет на этот стул.

Если сядет.

Байрон снова поправляет кружку, и теперь ручка смотрит прямо на него.

Он слегка поворачивает ее и ставит в некое среднее, уклончиво-вопросительное положение.

И говорит: «Привет, чашка Айлин».

Когда он произносит ее имя, когда чувствует во рту вкус этого имени, у него возникает ощущение, словно он слегка прикасается к ней самой или к какой-то ее вещи, вроде мягкого обшлага ее зеленого пальто. Он вспоминает, как они ночью лежали рядом и одежда их слегка поскрипывала. Он вспоминает обволакивающий аромат ее кожи. Вспоминает, как она дышала в такт его дыханию. И думает: лягут ли они когда-нибудь вместе спать совершенно обнаженными? Но эта мысль пока что слишком велика для него, и ему приходится ее прогнать, размахивая печеньем. Голова у него кружится.

Дело в том, что этой ночью он вообще не спал. Был уже пятый час, когда до него окончательно дошло, что Айлин остается ночевать. Он объяснил ей, что не успел сказать «привет, чайное полотенце», «привет, матрас» и так далее, а она только пожала плечами и сказала, чтобы он занимался своими делами и не обращал на нее внимания. «Ты делай, что тебе нужно, а я просто подожду», – сказала она. Но после того, как Байрон раз десять отпер и запер дверь, каждый раз подскакивая от потрясения при виде крупной фигуры Айлин, застывшей возле его походной плитки, он вдруг услышал:

– А почему ты мне ничего такого не говоришь?

– Что, прости? – Он даже вздрогнул от неожиданности.

– Ты ни разу не сказал: «Привет, Айлин».

– Но ты же не часть моего домика!

– Я могла бы ею стать, – возразила она.

– И ты… не неодушевленный предмет.

– Слушай, я же не требую, чтобы ты непременно это сказал. Я просто говорю, что мне это было бы приятно.

И после этого Байрон совсем впал в уныние. Он разложил кровать, вытащил одеяла и подушки и очень надеялся, что сможет закончить ритуалы, когда Айлин уснет. Она легла и спросила, не хочет ли и он прилечь с нею рядом. Байрон довольно непринужденно присел на самый краешек возле ее колен, потом осторожно оторвал от пола ступни и с легким вздохом лег с нею рядом, сделав вид, будто и не заметил этого. Айлин тут же уютно устроилась, положив голову ему на плечо, и через несколько минут крепко уснула.

Он чувствовал, как тесно прижалась к нему Айлин, и жмурился от страха, ожидая, что произойдет нечто ужасное. Без клейкой ленты его домик казался ему до ужаса уязвимым – если кто и лег спать без одежды, думал он, так это его маленький кемпер, – однако ничего страшного ночью не случилось. Во сне Айлин не ходила. Она, правда, немножко похрапела, но Байрон готов был скорее руку себе отрубить, чем потревожить ее сон.

Сидя возле кемпера за столиком, он съедает второе печенье с драченой. Есть хочется ужасно, и одного жалкого печеньица, чтобы утолить такой голод, явно недостаточно.

Наконец из домика появляется Айлин и присоединяется к нему. Одна щека у нее красная и вся в складочках от подушки. Свое зеленое пальто она надела крайне небрежно – пуговицы застегнуты неправильно, вкривь и вкось, ткань перекручена на талии. Пышные разлохмаченные волосы вздымаются у нее за плечами, точно два гигантских крыла. Айлин садится на свой стул напротив Байрона и молчит, но смотрит в ту же сторону, что и он, – куда-то вдаль. Потом спокойно берет кружку, словно это действительно ее кружка, и наливает себе чаю. И берет печенье с драченой.

– Вкусное, – говорит она.

Вот и все.

Уже занимается заря. На востоке золотистая трещина прорезает ночное небо над самым горизонтом. А листья плюща все о чем-то шуршат, шуршат, и людям нет ни малейшей необходимости прибегать к словам. Айлин вдруг вскакивает и, обхватив себя руками, начинает топать ногами.

– Хочешь уйти? – спрашивает Байрон, стараясь заставить себя говорить так, словно сам он ничего против ее ухода не имеет.

– Просто придется принести одеяло, раз уж тебе так нравится сидеть здесь.

На пороге домика она вдруг оборачивается. Ее рука лежит на ручке двери так спокойно, словно она уже много раз в этот дом заходила и будет делать это сотни и сотни раз.

И тут Байрон говорит:

– Знаешь, Айлин, мне бы хотелось кое-что тебе показать.

– Хорошо, дорогой, только дай мне еще две секунды, – говорит она и исчезает внутри кемпера.

* * *

Джим-Байрон ведет Айлин на Луг. Луна все еще видна, но небо уже принадлежит заре, и белый круг луны становится матовым, теряя свой ночной блеск. Под ногами хрустит покрытая инеем трава, стебельки таинственно мерцают, словно покрытые сахарной глазурью. Джим помнит, как Айлин сказала, что больше любит мороз, чем снег, и рад, что день выдался морозный. Они идут, не держась за руки, но время от времени их плечи или бедра словно находят друг друга. И после этого ни он, ни она не отскакивают в разные стороны.

Они останавливаются у первого домика в знакомом тупичке, и Джим говорит:

– Смотри. – Он старается не смеяться, но на душе у него весело, сердце так и подпрыгивает от радости и возбуждения.

Он указывает Айлин на тот дом, где живут иностранные студенты. Там все еще спят, ящик с пустыми бутылками и жестянками из-под пива выставлен на коврик у дверей вместе с несколькими парами кроссовок. Айлин выглядит смущенной.

– Что-то не пойму, – говорит она. – На что смотреть-то?

– Смотри сюда. – Он указывает пальцем.

– Все равно ничего не вижу!

Джим подводит ее еще ближе к окну на первом этаже. Впрочем, из-за окна не доносится ни единого звука. Осторожно сунув руки в пластмассовый ящик для цветов, висящий под окном, Джим раздвигает слой опавших листьев, и Айлин наклоняется посмотреть, что там такое. И видит два еще не распустившихся лиловых крокуса.

– Цветы?

Джим кивает и, приложив к губам палец, шепчет:

– Это я сделал.

– Зачем? – спрашивает она слегка смущенно.

– Не знаю. Может быть, отчасти для тебя.

– Для меня?

– Может быть.

– Но ведь тогда ты и знаком со мной не был.

– Ну, не знаю я, не знаю! – смеется он.

И Айлин берет его за руку. Его руке хорошо в ее ладони, теплой, как перчатка. И сам этот жест ничуть его не пугает. Он даже не вздрагивает.

– Может, я зря подарил тебе шариковые ручки? – спрашивает он. – Может, тебе перьевые больше нравятся?

– Нет, – отвечает она. – Мне нравятся эти.

Джим ведет ее к следующему цветочному ящику, который почти полностью скрыт сушащимся на веревке бельем, которое, похоже, вообще никогда оттуда не снимают. Они подныривают под закаменевшие кухонные полотенца и подкрадываются к окну. И в этом доме не заметно никаких признаков жизни – все еще спят. В цветочном ящике под слоем замерзших листьев проклевываются два хрупких зеленых стебля, еще слишком юных и слабых для того, чтобы на них что-то расцвело, но от них уже исходит отчетливый чистый запах, напоминающий сосновый.

– Это тоже твоих рук дело? – спрашивает Айлин. Джим подтверждает: да, и это тоже.

И Айлин, наконец, понимает все. Перед ней словно вдруг открывается вся картина целиком. Она видит перед собой не только эти два домика с пластмассовыми ящиками для цветов. Прикрыв глаза рукой, словно от слишком яркого солнца, она смотрит вдаль и видит перед собой весь белый от инея тупичок, где все дома похожи друг на друга, как близнецы. И в каждом из них под покровом замерзших листьев в жалком ящике под окном проклевываются из земли юные ростки – вестники новой жизни.

– Когда же… – наконец спрашивает Айлин, – когда… ты все это успел?

– Пока все спали.

Она внимательно смотрит на Джима-Байрона. На мгновение он даже слегка пугается: вдруг у него что-то в зубах застряло? Например, шпинат? Правда, никакого шпината он с утра не ел…

– Что ж, тебе это пошло на пользу, – говорит Айлин.

Взявшись за руки, они пересекают грязноватый участок, который здешние жители именуют Лугом, и направляются прямо к его центру, где виднеется какая-то огороженная яма. На этот раз Байрону ничего не нужно говорить и ни на что указывать. Похоже, Айлин и сама уже догадалась, что сейчас увидит. Опавшие листья, которые он разгреб несколько раньше, уже успели покрыться инеем и поблескивающими грудами лежат вокруг ямы.

А за оградой, обрамленный грудами листьев, виднеется расчищенный кусочек земли, который так и сияет многоцветьем. Там и крошечные крокусы, и акониты, и подснежники, и голубая «Вифлеемская Звезда». Правда, еще не все растения зацвели. На некоторых бутоны еще зеленые, плотные, нераспустившиеся.

– Здесь погибла моя мать.

– Да, я поняла. – Айлин утирает глаза.

– Здесь ничего не может расти. Вода все время возвращается. Не очень много. Но достаточно, чтобы яма всегда была заполнена водой. Вода ведь не всегда ведет себя так, как от нее хотят люди.

– Да, не всегда, – кивает Айлин.

– Возможно, это самое главное, что нам, людям, надо понять в отношении воды. Она приходит и уходит, когда захочет.

Айлин вытаскивает из-за обшлага бумажный носовой платок и громогласно сморкается.

Байрон говорит:

– Вот я и стал носить сюда землю. Навоз. Сажать луковицы. И каждую ночь проверял, все ли с ними в порядке.

– Да, – шепчет она. – Да.

Айлин высвобождает свою руку, подходит к ограде и смотрит вниз, на озерцо из расцветших среди зимы цветов, это цветочное озерцо раскинулось там, где некогда был настоящий пруд. Джим-Байрон смотрит на нее, и ему кажется, будто в нем, в самой глубине его души, что-то пробуждается от сна. Он снова видит, как Дайана балансирует на поверхности воды. Снова чувствует жар того лета 1972 года, когда мать полюбила спать «под звездами», а в воздухе разливался пьянящий сладкий аромат маттиол и душистого табака. Он находит в своей памяти все – любимую мебель матери, привезенную от бабушки: торшер с оборками, все эти столики, купленные по случаю, старое кресло, обитое вощеным ситцем. Все это он видит перед собой так ясно, что ему становится тяжело вспоминать дальше, ведь с тех пор прошло уже больше сорока лет.

Джеймс Лоу был прав. История – вещь очень неточная. Байрон боится пошевелиться, боится моргнуть, чтобы не спугнуть, не потерять то, что сейчас дарят ему память и глаза.

Но оно никуда не исчезает. Он видит все это вокруг себя. Слева нет больше одинаковых домиков – «доступного жилья» с двумя спальнями и одинаковыми тарелками спутниковых антенн, похожими на шляпы. Вместо них он видит дом в георгианском стиле, прочный, квадратный в основании, одиноко высящийся на фоне пустоши. Рядом с детскими качелями – кусты роз, посаженные его матерью. А вот и терраса, сделанная в виде патио. Байрон слышит танцевальную музыку, которую так часто слушала Дайана. Видит скамейку, на которой они сидели жаркой сентябрьской ночью, глядя на падающие звезды.

Айлин оборачивается. Внезапно в дрожащем от мороза воздухе возникает облачко летних мух, которые начинают кружиться вокруг рыжеволосой головы, словно крошечные огоньки. Она отмахивается от них рукой. Байрон улыбается – и сразу все исчезает: мать, дом и даже летние мухи. Вот только что все это было здесь, только что все это принадлежало ему, а теперь ничего больше нет. Исчезло.

Солнце медленно встает над горизонтом, точно старинный воздушный шар, наполненный гелием, и по небу разливается свет зари. Облака пылают, и кажется, пылает даже сама земля. Пустошь, деревья вокруг бывшего пруда, покрытая инеем трава, дома – все объято пламенем зари, все словно решило обрести тот же оттенок, что и волосы Айлин. Уже и машины снуют по дороге. И местные жители выходят на прогулку со своими собаками, громко поздравляя друг друга с Новым годом. Люди останавливаются, чтобы полюбоваться восходом солнца, фантастическими башнями шафрановых облаков и бледным призраком луны. Кто-то замечает цветы, посаженные Джимом. А над землей поднимается туман, такой легкий и нежный, что больше похож на облачко сгустившегося на морозе дыхания.

– Не вернуться ли нам к тебе? – говорит Айлин.

И Байрон делает несколько шагов к пруду – ей навстречу.

* * *

Глядя в окно, старик изучает ящик для цветов, приделанный к подоконнику снаружи. Хмурится, прижимает лицо к стеклу. Затем на несколько минут исчезает и появляется на пороге дома. На нем домашние шлепанцы и теплый махровый халат, на талии подхваченный поясом, на голове новая бейсболка. Старик осторожно спускает одну ногу с крыльца, пробуя температуру воздуха и земли. Затем подбирается к ящику под окном. Хрупкий и взъерошенный, точно старый воробей, он наклоняется и заглядывает туда.

И осторожно, кончиками пальцев, касается двух лиловых цветков, сперва одного, потом другого, и улыбается, словно именно этого он столько времени и ждал.

А где-то – в других комнатах, в других домах – живут Пола и Даррен, мистер и миссис Мид, Мойра с мальчишкой-ударником из оркестра, играющего в супермаркете, Джеймс Лоу со своей женой Маргарет и Люси со своим банкиром. А где-то еще, да, где-то еще наверняка живет Джини, уже в третий раз вышедшая замуж и вставшая во главе весьма прибыльного бизнеса, организованного ее матерью. Еще спят в своих комнатах иностранные студенты, и тот человек, у которого во дворе злая собака, и все прочие обитатели Кренхем-вилледж. И каждый из них в это новогоднее утро верит, что жизнь еще может немного перемениться к лучшему. Их надежды, правда, пока столь же хрупки и бледны, как эти юные ростки, проросшие под слоем прошлогодней листвы. Сейчас ведь только середина зимы, и бог его знает, что еще может случиться, возможно, зима и мороз все-таки возьмут свое. Однако ростки уже проклюнулись.

Солнце поднимается все выше, яркий свет зари постепенно меркнет, и пустошь становится серо-голубой, цвета пыли.

Примечания

1

Общий вступительный экзамен сдается в возрасте 13 лет по окончании шестого класса на стипендиальном уровне для поступления в привилегированную частную среднюю школу, стипендия на руки не выдается и идет в счет платы за обучение (здесь и далее примечания переводчика).

2

Сейнт-Питерс – колледж Оксфордского университета, основан в 1929 г.; Ориэл – колледж Оксфордского университета, основан в 1326 г.

3

Еженедельный журнал для детей 9–15 лет «Смотри и учись» («Look and Learn»), который публикует статьи по различным отраслям науки, литературе, истории; основан в 1962 г.

4

Информационная программа «Nationwide» («По стране»), которая подготавливается студиями различных городов и передается пять раз в неделю по каналу BBC с 1969 г.

5

Она самая красивая из всех матерей (фр.).

6

Порошок для чистки ванн и раковин.

7

Однотипные закусочные одноименной фирмы, основное блюдо – котлета в обжаренной булочке «уимпи» (wimpy).

8

Слишком сложно (фр.).

9

Сегодня утром (фр.).

10

Поторопитесь. Другие (ждут) (фр.).

11

До свидания (фр.).

12

Фирменное название обуви производства компании «Кларк».

13

Название фирмы, производящей крем для обуви.

14

Бисквит со взбитыми сливками, буквально «ангельское наслаждение».

15

Своего отца (фр.).

16

Да (фр.).

17

Я тоже (фр.).

18

И все такое (фр.).

19

Для нас (фр.).

20

Одинаково (фр.).

21

Harris tweed (англ.) – харрисский твид, высококачественный твид ручного производства, который вырабатывается на острове Харрис (Гебридские острова).

22

QC, Queen’s Counsel (англ.) – королевский адвокат, высшее адвокатское звание, которое присваивается королевской грамотой по рекомендации лорд-канцлера; такой адвокат выступает на процессе раньше других адвокатов.

23

Электрическая плитка компании «Беллинг», производящей электронагревательные приборы и кухонные плиты.

24

Сухое печенье с изюмом.

25

Гибрид ежевики с малиной.

26

Может, стоит поговорить с кем-то еще? Например, с месье Ропером? (фр.)

27

Ваша мать? Она очень симпатичная (фр.).

28

Особенность лондонского просторечия – опускать этот звук.

29

«Blue Peter», «Флаг отплытия» – телепрограмма информационно-занимательного характера для детей, созданная BBC еще в 1958 г. Так называется синий флаг с белым квадратом, который поднимают перед отплытием судна.

30

General Practitioner (англ.) – врач широкого профиля.

31

«Airfix» – фирменное название детских конструкторов для сборки или склейки самолетов, автомобилей, кораблей и т. п.

32

Хорошо бы это слово имело какое-то отношение к твоей матери (фр.).

33

Слово Perfect (англ.) имеет несколько значений, весьма важных для данного контекста: во-первых, это прилагательное «совершенная, идеальная, безупречная», что характеризует отношение мальчиков к Дайане, а во-вторых, «перфект» в грамматическом смысле означает действие, уже законченное по отношению к данному моменту, что связано с трагической неспособностью Джима вспомнить свое прошлое.

34

Детская игра «Отгадай, что я вижу», когда по первой букве отгадывается название задуманного предмета, названа по начальным словам детского стишка: I spy/ With my little eye/ Something/ Beginning with… – «Я вижу своими глазками некую вещь, которая начинается на…».

35

Крупная фирма по производству джемов, желе, конфитюров и т. п., основана в 1861 г.

36

Электроорган со специальным светозвуковым устройством, использовался преимущественно в кинотеатрах.

37

Alice band (англ.) – плотно охватывающая голову лента, названная так по классическим иллюстрациям Джона Тенниела (John Tenniel, 1820–1914) к книге «Алиса в Стране чудес» Л. Кэрролла.

38

«Чоппер» – фирменное название детского велосипеда с высоким рулем компании «Ралли Индастриз».

39

Все идет хорошо (фр.).

40

Фешенебельный курорт с минеральными источниками в графстве Кент. Tunbridge Wells – букв. «Танбриджские источники» (англ.).

41

Обменные марки торговой компании «Грин Шилд» выпускаются с целью привлечения покупателей и выдаются преимущественно в продовольственных магазинах вместе с покупкой, за определенное количество марок можно приобрести недорогие промышленные товары в специальных магазинах фирмы. Названы по зеленому щиту, изображенному на марке.

42

«Рождественские колокольчики», «Там, в яслях», «Она придет из-за горы» (англ.).

43

«Хорошо бы Рождество было каждый день!» (англ.)

44

Не очень крепкая смесь лимонада и напитка «Адвокат», в состав которого входят виноградный спирт, желтки и сахар.

45

Джин фирмы «Гордон Танкерей энд Компани».

46

«Прелестная Полли» (англ.) – фирменное название женских чулок и колготок производства компании «Томас Тиллинг».

47

Фирменное название дорогих мужских и женских трикотажных изделий, одежды и белья, а также название магазинов компании.

48

Удачи (фр.).

49

Бирма (ныне Мьянма) была английской колонией и провозгласила независимость в 1948 г.

50

Один из многочисленных филиалов международного клуба «Ротари Интернешнл», основанного в США в 1905 г. для бизнесменов и представителей свободных профессий, причем каждая профессия представлена в клубе только одним членом. Название клуба происходит от слова «rotation» – «чередование», поскольку первоначально заседания происходили поочередно у каждого из его членов.

51

Wop (англ.) – презрительное прозвище, которым американцы награждают иммигрантов из Италии и Испании.

52

Радость жизни, оптимизм (фр.).

53

«Детская любовь» (буквально: «щенячья»), популярная песенка, которую исполнял в 60–70-е годы Поль Анка.

54

«Rock», «камень» (англ.) – розовый мятный леденцовый батончик, которым торгуют обычно в курортных городах, на поперечном изломе в любом месте, – название данного города.

55

«Эралдайт» – фирменное название эпоксидного клея для фарфора, стекла, пластмассы, металла и т. д.

56

Английский король (1600–1649).

57

Джон Олден Карпентер (1876–1951), американский композитор.

58

Такова жизнь (фр.).

59

«Берега Роны» (фр.).

60

«Bed and Breakfast» (англ.) — «Кровать и Завтрак».

61

Не следует забывать, что в Англии на улицах левостороннее движение.

62

Boarding school (англ.) – привилегированная частная средняя школа-интернат.

63

Moss Bros («Братья Мосс») – лондонская фирма по продаже, пошиву и прокату фраков, смокингов и прочей парадной, преимущественно мужской, одежды. Основана в 1881 г.

64

Приятного аппетита (фр.).

65

На здоровье (нем.).

66

Все хорошо, все в порядке (фр.).

Content

Рейчел Джойс
Операция «Перфект»

Пролог Дополнительные секунды

Часть первая Внутри

Глава 1 Нечто ужасное

Глава 2 Джим

Глава 3 Талисман

Глава 4 Обязательные ритуалы

Глава 5 Женщина-змея

Глава 6 Оранжевая шляпа

Глава 7 На волосок от опасности

Глава 8 Выход

Глава 9 Пруд

Глава 10 Посадка растений

Глава 11 Матери и психология

Глава 12 Еще один несчастный случай

Глава 13 Ошибка

Глава 14 Печаль Джима

Глава 15 Сожжение прошлого

Часть вторая Снаружи

Глава 1 Отличная идея

Глава 2 Ангелы

Глава 3 Два шва

Глава 4 Дед Мороз

Глава 5 Полуденный визит

Глава 6 Свидание

Глава 7 Дружба

Глава 8 Объятия

Глава 9 Ошибка

Глава 10 Пустошь

Глава 11 Электрический орган для Беверли

Глава 12 Духи и дезодорант

Глава 13 Охота за гусиным яйцом и потеря времени

Глава 14 Свидания

Глава 15 Концерт

Глава 16 Слова, как собаки

Глава 17 Аутсайдеры

Глава 18 Прощай, Айлин

Глава 19 Джини и бабочка

Часть третья Бесли Хилл

Глава 1 Танец дождя

Глава 2 Ритуалы

Глава 3 Конец

Глава 4 Спасение

Глава 5 Спасение

Глава 6 Встреча

Глава 7 Имя

Глава 8 Другой конец

Эпилог Вычитание Времени

Примечания