Жаклин Уэст

Книга теней

Какая опасность таится в тенях?

Кот переместился чуть ближе к кровати.

– Смотри в оба, – прошептал он. – Не теряй бдительности. Кое-что в этом доме не терпит вторжений и сделает все, чтобы избавиться от помехи.

– От меня?

– От всех вас. Для этого дома вы чужаки. – Горацио помедлил. – Но не стоит слишком волноваться. Вы все равно мало что можете сделать.

Кот развернулся, взмахнув огромным хвостом, и направился к окну.

– Я буду за вами присматривать, – сказал он напоследок. – Лично мне приятно видеть здесь новые лица. – И, протиснувшись под рамой, рыжий кот исчез из виду.

Олив от пальцев ног до самой макушки покрылась гусиной кожей. Схватив Гершеля, она стиснула пушистого мишку в объятиях.

– Я же сплю, правда? – спросила она.

Гершель не ответил.

Где-то вдалеке ее отец стукнул зубной щеткой о раковину. Дом все скрипел. Ветка ясеня тихонько скреблась в окно, снова и снова, будто маленькая терпеливая рука.

Посвящаю всем, кто читал мне книги, особенно маме и папе.

Жаклин Уэст

1

Госпожа МакМартин, вне всяких сомнений, умерла. Соседи заподозрили неладное не сразу, потому что парадная дверь старого каменного дома на Линден-стрит почти никогда не открывалась, чтобы впустить или выпустить посетителя. Но все же некоторые приметы недвусмысленно доказывали на то, что в доме случилось неладное. Ржавый ящик для писем вздулся, набитый странными и диковинными каталогами, в конце концов они высыпались из открывшейся алюминиевой дверцы прямо на улицу. Огромный папоротник, свисавший с потолка веранды, почил от недостатка воды. Где-то в глубине дома три кошки госпожи МакМартин затянули душераздирающий вой, какого тихая Линден-стрит еще не слыхала. Пары дней этого всем соседям хватило сполна.

В большом белом фургоне приехали социальные работники. Люди в униформе решительно поднялись по ступеням, постучали, подождали пару секунд, а потом отомкнули замок очень полезной в таких случаях социальноработницкой отмычкой. Прошло несколько минут. Соседи, затаив дыхание, глядели через щелки в занавесках. Вскоре люди в униформе снова появились на пороге, толкая каталку, накрытую простыней. Они заперли за собой древнюю дверь и вместе с каталкой уехали.

Вскоре по улице поползли слухи о том, как же все-таки окочурилась госпожа МакМартин. Миссис Нивенс, которая с незапамятных времен жила по соседству, сказала миссис Дьюи, что все случилось в коридоре. Кто-то – или что-то – до того напугало бедняжку МакМартин, что она упала с лестницы. Мистер Фергюс же сообщил мистеру Батлеру, что МакМартин скончалась в гостиной, на ковре перед очагом, пока за каминной решеткой превращались в дым и пепел секретные фамильные бумаги. Мистер Хэнниман заявил, что соседка умерла от старости, только и всего – в конце концов, он слыхал, что ей было полторы сотни лет. А еще множились разнообразные теории на тему того, какой процент лица госпожи МакМартин успели съесть ее кошки.

Близкой родни у покойной не было. Ближайший родственник – впрочем, тоже седьмая вода на киселе – совсем недавно погиб в Шанхае от жестокой аллергической реакции на черепаховый суп с мышьяком. Некому было явиться и потребовать наследство, никто не спешил рыться на скрипучем чердаке в поисках давно потерянных сокровищ. Старый каменный дом в тесных объятиях плюща оставался полон антикварной мебели и диковинных безделушек. Единственным, что вынесли из дома, были три воющие кошки, которых с трудом распихали по переноскам трое исцарапанных и окровавленных работников приюта для животных. И вдруг, по словам миссис Нивенс, которая видела все из окна своей кухни, переноски одновременно распахнулись, и огромные кошки вылетели на лужайку, будто пушистые пушечные ядра. Взмокший хозяин приюта вытер кровь со щеки, пожал плечами и произнес:

– М-да… ну, что, пойдем перекусим?

Вскоре кое-кто услышал, что старый каменный дом продается по невероятно низкой цене, и решил его купить.

Этим кое-кем оказались мистер Алек и миссис Алиса Данвуди, чета более чем слегка чокнутых математиков. У них была дочь по имени Олив – но она к решению купить дом никакого отношения не имела. Ей было одиннадцать лет, и к ее суждениям в семье обычно не очень-то прислушивались. Стабильно низкие оценки Олив по математике убедили родителей в том, что их дочь – какое-то генетическое отклонение. С ней говорили терпеливо, словно она приехала учиться по обмену из страны, о которой никто никогда не слышал.

В конце июня мистер Хэмберт, риелтор, повел семью Данвуди смотреть дом. День выдался душный, но под сумрачной сенью старого каменного дома было прохладно. Олив плелась позади остальных, чувствуя, как по голым предплечьям бегут мурашки. А вот мистер Хэмберт весь покрылся испариной, будто кружка пива на жарком солнце. Широкая улыбка собрала его щеки в два пунцовых бугра. Он нюхом чуял, что дело выгорит – запах комиссионных витал в воздухе, словно аромат свежеприготовленного сэндвича с беконом, салатом и помидорами. Пока клиенты осматривали коридор на первом этаже, он щебетал без умолку, поддерживая светскую беседу.

– Расскажите, как вы познакомились? – спросил мистер Хэмберт чету Данвуди, дергая за цепочку пыльной висячей лампы.

– Впервые мы встретились в библиотеке Принстона, – ответила миссис Данвуди. Взгляд ее подернулся мечтательной дымкой. – Мы читали один и тот же журнал под названием «Крайняя Реалистичность Универсальности Технического Образования для Нового Поколения…»

– Сокращенно – «КРУТО», понимаете? – перебил мистер Данвуди. – «Круто». Отлично придумано.

– …и Алек спросил меня: «Вы видели опечатку на двадцать пятой странице? Там написано, что феодоровская постоянная…»

– Равняется квадратному корню из двух! – снова вставил мистер Данвуди. – Как их редакторы такое пропустили, представить себе не могу.

– О, мы так смеялись, – вздохнула миссис Данвуди, бросив на мужа зачарованный взгляд.

– С эдакими родителями ты, должно быть, первая в классе по математике, а? Я прав? – спросил мистер Хэмберт, наклонив потное лицо к Олив.

Мистер Данвуди потрепал дочь по плечу.

– Математика – это не ее. Олив у нас очень… творческая девочка, правда, Олив?

Олив кивнула и уставилась на свои кеды.

Мистер Хэмберт продолжал улыбаться, сияя круглыми щеками.

– Ну и молодец, – сказал он и, остановившись у дверей темного дерева, украшенных квадратными панелями, театральным жестом распахнул их и объявил: – Библиотека.

За порогом обнаружилось просторное пыльное помещение размером с небольшую бальную залу. Паркетный пол был слегка поцарапан, а вокруг гигантского камина кое-где отставал, но эти крошечные изъяны только придавали огромной комнате уютный вид. Казалось, еще вчера в ней кипела жизнь. Длинные полки, все еще уставленные тиснеными кожаными томами, простирались от пола до самого узорного потолка. На них опирались стремянки на колесах, с которых можно было дотянуться до самых высоких уголков библиотеки. Олив раньше такие только на старых картинах видела. Книг были сотни, возможно, даже тысячи – несомненно собирало эту коллекцию не одно поколение МакМартинов.

– Управляющие имуществом решили продать дом вместе со всем содержимым. Само собой, вы можете распорядиться им, как считаете нужным, – сообщил мистер Хэмберт сочувственным тоном, словно такая масса книг в доме была ужасным бременем.

– Идеальное место, чтобы работать, редактировать и писать статьи… как ты считаешь? – мечтательно спросила миссис Данвуди у мужа.

– О да, здесь очень уютно, – согласился тот. – Знаешь, мне кажется, мы уже готовы принять решение… не правда ли, дорогая?

Мистер и миссис Данвуди снова обменялись зачарованными взглядами, и мистер Данвуди объявил:

– Мы его покупаем.

Лицо мистера Хэмберта приняло оттенок сочного помидора. Он забулькал, засиял и принялся трясти руку мистера Данвуди, потом миссис Данвуди, а потом опять мистера Данвуди.

– Прекрасно! Прекрасно! – прогремел риелтор. – Мои поздравления – это отличный дом для семьи! Столько места, такая история… Давайте быстренько заглянем на второй этаж, а потом можно будет вернуться ко мне в офис и подписать бумаги!

Компания во главе с радостно пыхтящим мистером Хэмбертом затопала наверх по вытертому ковру. Мистер и миссис Данвуди шли рука об руку, глядя на высокий потолок с такой улыбкой, словно там была написана какая-то восхитительная арифметическая теорема. Олив плелась позади, ведя по перилам рукой и собирая густую пыль. Добравшись до верхней ступеньки, она скатала пыль в комочек и сдула его с ладони. Он неторопливо спланировал вниз, за перила, мимо старомодных стенных светильников, и опустился в темный холл.

Ее родители исчезли в одной из спален, только слышно было, как мистер Хэмберт то и дело восклицает: «Прекрасно! Прекрасно!»

Стоя в одиночестве на лестничной площадке, Олив прислушивалась к ощущениям. Огромный каменный дом окружил ее со всех сторон. «Это наш дом», – сказала она себе, просто чтобы попробовать слова на язык. – «Наш дом». Слова повисли в воздухе, будто дым свечи. Но не успела девочка их толком осознать, как они уже растворились в нем без следа.

Она медленно повернулась вокруг своей оси. Кажущийся бесконечным коридор простирался и в один конец дома и в другой, теряясь во тьме. Тусклый свет единственной висячей лампы очерчивал силуэты картин на стенах. За спиной, у лестницы, висело особенно большое полотно в толстой золотой раме. Олив нравилось рисовать, но обычно она изображала выдуманных существ, о которых читала в книгах. Однако ничего подобного ей никогда в жизни рисовать не приходилось.

Олив вгляделась в картину. Это был пейзаж с ночным лесом. Голые ветви деревьев сетью оплетали темное небо. Между облаками высунула круглое лицо луна, проливая свет на дорожку из белого камня, которая вела в темную чащу и там исчезала. Но Олив показалось, что где-то – быть может, на краю этой белой дороги, или уже во тьме, до которой лунные лучи не могли дотянуться – где-то там на этой картине было еще что-то иное. Что-то, что она почти видела.

– Олив? – Из дверного проема дальше по коридору высунулась голова миссис Данвуди. – Разве ты не хочешь посмотреть на свою комнату?

Девочка медленно отошла прочь от картины, то и дело оглядываясь на нее. Она еще разберется во всем этом, пообещала себе Олив. Для этого у нее будет достаточно времени.

2

Через две недели семейство Данвуди окончательно поселилось в новом доме. Все вещи переехали из их трехкомнатной квартиры и теперь были разбросаны по старому каменному дому на Линден-стрит. В стенах огромной усадьбы их скромные пожитки казались неуместными, как если бы крошечные инопланетяне пытались сойти за своих на викторианском балу. На старом деревянном столе в библиотеке поселился дорогой компьютер, и антикварные книги словно поглядывали на него с легким недоверием. На кухне не хватало розеток для всей их бытовой техники, но в каждом ящике, в каждом углу обнаруживались приспособления, о назначении которых оставалось только гадать – по мнению Данвуди, они с равным успехом могли оказаться и кухонной утварью, и пыточными инструментами. На стенах висели старые желтовато-коричневые фотографии, а шкафы в ванных были полны маленьких стеклянных пузырьков.

В одной из свободных спален Олив обнаружила древний комод, полный носовых платков и кружевных панталон, и еще перчатки с жемчужными пуговицами, и старые очки. Кроме того там были нитки искусственного жемчуга и бусин из цветного стекла, надев которые можно было поиграть в Клеопатру или в королеву Гвиневеру. Хотя мистер Хэмберт и сказал, что все в доме теперь принадлежит им, Олив всегда аккуратно заворачивала украшения и перчатки в бумагу и убирала обратно в комод, как они лежали до того. Почему-то ей казалось, что так правильнее. Будто она попала в музей, где с экспонатами можно играть, а не просто разглядывать их через стекло.

И все же Олив скучала по своей старой квартире, где выкрашенные в бежевый цвет стены стыковались под идеально прямыми углами, где не было неожиданных закутков, изогнутых коридоров, скошенных потолков, о которые вечно стукаешься лбом, выбираясь из ванны. Этот новый дом так и норовил ее подловить.

Данвуди до этого сменили множество квартир, но все они почему-то казались Олив одинаковыми. Все располагались в трехэтажных кирпичных домах, с одинакового цвета стенами и одинаковой формы окнами. Можно было случайно забрести в соседскую гостиную (если дверь оказывалась отперта), лечь на диван и включить телевизор и только потом сообразить, что ты не у себя дома. С Олив такое случалось не один раз.

Но каменный дом на Линден-стрит никто и никогда не перепутал бы с другим. Обветшалый, потемневший и странный, он был полон всяких закоулков, куда никогда не попадал свет. Когда менялся ветер, дом скрипел и стонал, словно выла собака или хныкал ребенок. Олив никогда еще – даже в приемной доктора, даже в школьном спортзале – не чувствовала себя такой чужой и одинокой.

К тому же картина у лестницы явно скрывала какую-то тайну. В первый вечер Олив стояла перед ней добрых полчаса, пока глаза не съехались к переносице, отчего ветви словно вылезли за рамку. Ничего. Ничего, кроме ощущения, что с картиной что-то не так.

И не только с этой.

Все картины в доме оставляли у нее в душе такие же странные ощущения. Прямо напротив двери в ее спальню висел пейзаж с убегающими вдаль холмами и крохотным рядом домиков на заднем плане. Небо было вечернее, и окна не светились. Но выглядели дома совсем не так, как если бы они спокойно спали в ожидании рассвета и нового дня, а так, будто затаили дыхание от ужаса. Словно скорчились под ветвями и задули свечи, стараясь остаться незамеченными. «Вот только чего они так боялись?» – размышляла Олив.

В тот вечер, когда семья впервые осталась в доме ночевать, миссис Данвуди поднялась уложить Олив в кровать. Девочка услышала мамины шаги на скрипучей лестнице и неохотно оторвалась от разглядывания картины. Она быстро кинулась в свою комнату и с такой скоростью зарылась в одеяла, что сбросила на пол несколько подушек.

– Приготовилась ко сну, солнышко? – спросила миссис Данвуди, заглядывая в дверь.

– Да.

– Умница. – Ее мать зашла в комнату и присела на краешек высокой, скрипучей кровати. – Тебе удобно?

– Угу, – промычала Олив.

– Я знаю, что нужно время, чтобы привыкнуть, солнышко – и к новой комнате, и ко всему остальному. Но я уверена, уже через пару дней ты почувствуешь себя здесь как дома. Разве это не замечательно иметь такой большой дом и сад, где можно играть?

– Ага… наверно. Не знаю.

– Просто подожди немножко. Сама увидишь.

Миссис Данвуди встала. Матрас легонько подпрыгнул.

– До утра, – прошептала она с порога.

– Э-э-э… мам? – позвала Олив, когда та уже закрывала дверь. – Тут что-то… мне кое-что… не нравится.

– Что?

– Видишь картину у меня перед дверью? Она мне не нравится. Она какая-то… жуткая.

Олив вылезла из кровати и прошлепала в коридор, где стояла ее мама, хмуро разглядывая картину.

– Вот эта, с домиками? – с сомнением спросила миссис Данвуди. – А что тебе кажется жутким?

– Они как будто… – прошептала Олив, чувствуя себя ужасно глупо. – Они как будто боятся. Такое чувство, что они пытаются делать вид, что спят, притихли… как будто идет что-то страшное.

– Хм-м-м, – протянула миссис Данвуди, пытаясь согнать с лица скептическое выражение. – Ну, давай тогда просто ее снимем?

Она взялась обеими руками за тяжелую деревянную раму и потянула. Но картина не двинулась с места.

– Странно, – сказала миссис Данвуди.

Потом попробовала потянуть вверх, на случай если полотно висело на крюке. Но безрезультатно.

– Очень странно.

Крепко упершись ногами в покрытый ковром пол коридора, миссис Данвуди хорошенько ухватилась за нижние углы рамы и дернула изо всех сил. Олив показалось, что либо рама расколется надвое, либо у ее мамы соскользнут руки и она шлепнется на пол. Но ни того, ни другого не произошло.

– Уф! – выдохнула миссис Данвуди. – Намертво застряла. Клеем ее к стене приклеили, что ли… или, может быть, обои со временем слиплись с холстом. Наверное, если ее намочить… – Миссис Данвуди не договорила, мысленно перебирая многочисленные гипотезы.

– Лучше завтра разберемся, – опомнилась она и повела Олив обратно в спальню. – А пока что давай я опять тебя уложу.

Укутав Олив в одеяла до самого подбородка и разгладив складки у изножья, она спросила:

– Где Гершель?

– Вот он, – ответила Олив, показывая потрепанного коричневого плюшевого мишку.

– Вот и хорошо. Он тебя защитит, – сказала миссис Данвуди, снова направляясь к двери. – Но я на всякий случай не буду выключать свет в коридоре.

Дверь щелкнула и закрылась. Олив, и не думая засыпать, полежала неподвижно, пока не затих звук маминых шагов. Потом она осторожно спустила ноги на пол, постаравшись поменьше шуршать покрывалом.

Девочка высунула голову за дверь и посмотрела в обе стороны. Дверь в спальню родителей была закрыта. Толстый ковер мягко поблескивал в электрическом свете, а панели полированного дерева на стенах казались листами бронзы. Она на цыпочках выбралась из комнаты и встала перед картиной. Ряд домов все так же трусливо жался друг к другу в сумерках. Олив схватилась за раму. Она все дергала и дергала, но полотно даже не шелохнулось, словно приросло к стене и стало ее продолжением.

Тогда она прокралась по коридору к лестнице, внимательно разглядывая другие картины. В тусклом свете они казались еще более странными, чем днем. На одной была изображена большая ваза с фруктами, но таких фруктов Олив не видела ни в одном магазине. Все они были необычной формы и странных цветов. Разрезанные плоды сияли ярко-розовой или зеленой мякотью с влажными семечками. На другом полотне был нарисован голый каменистый холм, а дальше – разваливающаяся церковь. Раньше она этого не заметила, но теперь, прищурившись и подойдя к изображению почти вплотную, Олив различила на заднем фоне кресты и надгробные камни.

Просто ради любопытства она подергала за раму каждую картину, и ни одна не поддалась. Уже собираясь вернуться к себе в комнату, девочка краем глаза вдруг заметила нечто странное. На большой картине с ночным лесом и луной что-то изменилось.

Поначалу Олив подумала, что все дело в освещении, словно поплыла по небу нарисованная луна. Но нет – луна висела точно там же, где раньше, за голыми ветвями деревьев. Изменились тени. Олив, не отрывая взгляда от полотна, шагнула ближе. Тени вдруг вздыбились и изогнулись, а из кустов выскочило бледное пятнышко. Олив замерла, уставившись на белую мощеную тропу. Потом моргнула, потерла глаза пальцами и посмотрела снова. Да – вон оно. На картине что-то двигалось. Между кривыми силуэтами деревьев металась крохотная белая точка. Олив застыла на месте. Даже дышать перестала. Белая точка в последний раз ринулась к тропе, а потом снова исчезла в черных зарослях. И следом картина тоже застыла.

Олив бросилась обратно в спальню, прыгнула в кровать и с головой накрылась одеялами, а потом долго лежала, не шелохнувшись, и прислушивалась. Скрипы и стоны дома почти заглушал грохот ее собственного сердца. Почти, но не совсем.

Где бы семья Олив ни жила до этого, поблизости всегда были люди. По другую сторону стен в точно таких же комнатах шумели соседи – разговаривали, ели, жили своей жизнью. Даже если она их не слышала, даже если почти с ними не разговаривала, все равно знала, что они там. Но теперь Олив и ее родители остались одни… наедине с тем, что мелькало среди теней на нарисованной лесной тропе.

Она прислушивалась очень долго. Дом выл и шептал. За окном шуршал ветер. Наконец, свернувшись крохотным клубком, Олив заснула, а рядом на подушке ее сон охранял Гершель.

3

На следующее утро Олив проснулась довольно поздно. Ее отец уже уехал на работу, но мама еще была в кухне – пила третью или четвертую чашку кофе и спорила с научно-популярной передачей по телевизору.

– Доброе утро, засоня, – прощебетала миссис Данвуди, когда Олив притопала в кухню, и подвинула ей табурет поближе к стойке. – Чего сегодня хочешь, тостов или хлопьев?

– Хлопьев, пожалуйста, – зевнула Олив.

Миссис Данвуди насыпала в пиалу пестрых хлопьев и поставила перед ней.

– Ты же помнишь, что мне сегодня нужно съездить в университет?

Олив сделала вид, что помнит, и кивнула.

– Хорошо. Это всего на пару часов, и я знаю, что ты уже большая и все умеешь, но если что-нибудь понадобится, можно позвонить миссис Нивенс – она живет в соседнем доме. Вот ее номер, лежит у телефона. Тебе на утро только одно задание – переложить белье из стиральной машины в сушилку. Ладно?

Олив подавилась сахарными хлопьями в форме котят.

– В подвале? Я не хочу туда спускаться одна!

– Олив, ну хватит. Это всего лишь подвал. Можешь включить там все лампочки. И займет это всего минуту.

– Но, мам…

– Олив, если ты уже достаточно взрослая, чтобы остаться одна дома, то и в подвал тоже можешь спуститься одна.

Надувшись, Олив помешала розовую молочную кашу в пиале.

– Вот и умница. Ну, мне пора. Веселого тебе утра, солнышко.

Мама запечатлела у нее на лбу поцелуй с ароматом кофе и выпорхнула с кухни.

Когда миссис Данвуди уехала, Олив решила поскорее разделаться с этой пыткой. Она распахнула дверь так широко, как только это было возможно, и мгновение постояла на пороге подвала, вглядываясь в темноту, куда вели расшатанные деревянные ступени. А потом, словно пловец, ныряющий в бассейн с ледяной водой, она сделала глубокий вдох и бросилась вниз.

Фундамент у старого дома был каменный, только изредка тут и там выглядывали пятачки утрамбованной земли и крошащегося цемента, за которым пытались эту землю спрятать. Все вместе походило на древний, засохший праздничный торт, который покрывал глазурью пятилетний ребенок с завязанными глазами.

Освещали подвал голые лампочки, свисавшие с потолка на цепочках. Все вокруг густо оплела паутина – углы, пространство между лампочками, старые деревянные полки на стенах.

Олив включила все до одной лампочки и принялась запихивать мокрое белье в сушилку. Она уже засовывала последнее полотенце, как вдруг у нее закололо в затылке. Это случалось всякий раз, как на нее кто-то смотрел, и не единожды спасало ее голову от бумажек и снежков. Девочка резко развернулась. Позади никого не было – по крайней мере, она никого не увидела. Олив стукнула по кнопке «вкл» и ринулась обратно наверх, пытаясь перепрыгивать через две ступени за раз, хотя роста ей для этого не совсем хватало. Оказавшись в безопасности в залитой светом кухне, она с грохотом захлопнула дверь подвала и глубоко вдохнула. А потом поняла, что оставила свет включенным.

Олив знала, что трата электричества – ужасное преступление. Ей об этом рассказали на естествознании. Это почти так же плохо, как тратить воду или, что еще хуже, выбросить в мусор бутылку, которую можно отдать на переработку. Окружающая среда и так уже достаточно натерпелась, и оставлять свет в подвале на весь день было нельзя. Придется ей вернуться и выключить лампочки, а потом снова подняться по лестнице в темноте.

Олив тяжело вздохнула – родители не раз предупреждали ее о том, что нельзя давать воли воображению, с тех пор, как она, трехлетняя, будила их по ночам, жалуясь на акул, которые прятались у нее под кроватью. «Олив, золотце, – терпеливо объяснял ей отец, – вне воды акулу раздавит ее собственным весом. Ей у тебя под кроватью просто не выжить». Маленькая Олив кивала и сразу же начинала представлять, как акулы медленно задыхались среди клубов пыли. Но одиннадцатилетняя Олив несколько больше доверяла собственным фантазиям. Почему-то она была уверена, что в подвале скрывался кто-то еще. И этот кто-то наблюдал за ней.

Держась одной рукой за стену, девочка медленно двинулась вниз по ступеням. Каменная кладка под пальцами была грубой и холодной. И все же от этого прикосновения ей делалось капельку спокойнее. У подножия лестницы она помедлила и оглянулась вокруг. Лампочки пятнами освещали перекрестья деревянных балок на высоком потолке. То тут, то там свет стекал на неровные стены, очерчивая естественную фактуру камня. Сушилка спокойно жужжала в углу. Ее гул эхом отражался от стен пустого помещения.

Олив дернула за цепь первой лампочки. Свежие тени сомкнулись вокруг нее. Она отступила к следующей. Щелк! Комнату затопили новые тени, оставив светлое пятно лишь у лестницы. На этот раз Олив поднималась по ступеням, пятясь, чтобы убедиться, что то, что скрывалось в темноте, не подкрадется к ней сзади. Добравшись до последней лампочки, она погасила ее. И вот! – в углу что-то сверкнуло. Что-то ярко-зеленое. Что-то очень похожее на два глаза.

Наполовину ахнув, наполовину пискнув, Олив все так же спиной вперед выкатилась в кухню, грохнула дверью подвала и бегом понеслась к себе наверх, где на подушках ее спокойно ждал Гершель.

4

В тот вечер девочке никак не удавалось уснуть. Какое-то время ей казалось, что она уснула, но потом, открыв глаза, замечала, что на электронных часах прибавилось всего три минуты. Олив вздыхала. Взбивала подушки. Брыкалась ногами под покрывалом, чтобы оно вздымалось, как парашют. Слушала, как вдалеке родители деловито стучат по клавишам компьютеров, между делом переговариваясь.

Она попыталась считать овец, но запуталась в районе сорока двух. У нее с математикой всегда было неважно. Считая до ста, Олив вечно пропускала один десяток – переходила с семидесяти девяти сразу к девяноста, а родители обменивались поверх ее головы горестными взглядами.

– Все, сдаюсь, – сказала она Гершелю, подняв его над собой на вытянутых руках. Черные глаза-бусинки мишки блестели в призрачном свете фонарей, льющемся из окон. – Я даже не буду пытаться заснуть. Просто пролежу вот так до утра с открытыми глазами.

Девочка повернулась на бок так, чтобы видеть окно. Смотреть было особенно не на что. Прозрачные занавески колыхались на легком ветерке, покачивались ветви ивы, и огромный рыжий кот поднял оконную раму и протиснулся в комнату.

Олив села на постели. На секунду кот остановился и принюхался. А потом беззвучно потрусил по комнате, с важным видом разглядывая мебель.

– Кис-кис, иди сюда, киса, – прошептала Олив.

Кот не обратил на нее никакого внимания. От комода он двинулся к туалетному столику и вспрыгнул на мягкое сиденье стула.

– Кис-кис-кис, киса, иди ко мне, – прошептала Олив чуть погромче.

Кот посмотрел на свое отражение, и на долю секунды зеленые глаза в зеркале задержались на Олив.

– Меня зовут не Киса, – молвил он, а потом снова сосредоточился на своей персоне и, аккуратно проведя лапой по носу, прошептал: – Совершенство.

Одна часть мозга Олив воскликнула: «Говорящий кот!» Другая упрямо возразила: «Не может быть». А рот открылся и спросил:

– Что?

– Я сказал: «Меня зовут не Киса», – повторил кот с легким презрением.

– Но кошек всегда так зовут, – возразила Олив.

– А если я буду звать тебя «девчушка»? Девчушка, девчушка, иди сюда. Несколько оскорбительно, не находишь?

– Извини. Я больше не буду.

– Благодарю. – Кот коротко, но любезно кивнул и вернулся к созерцанию собственного отражения.

– Так как же тебя зовут? – осторожно спросила Олив.

Зверь встал и потянулся. Рыжий мех на спине вздыбился и снова опустился. Хвост, толстый, будто бейсбольная бита, дрогнул над головой.

– Горацио, – ответил он с немалым достоинством. – А тебя?

– Олив Данвуди. Мы только что сюда переехали.

– Да, я знаю. – Кот повернул к ней рыжую морду, а потом спрыгнул на ковер. Олив предполагала, что от зверя такого размера грохота будет, как от шара для боулинга, но он приземлился удивительно мягко и неслышно. Подойдя к краю кровати, кот сел и поднял глаза на девочку. – Полагаю, ты не собираешься в ближайшее время переселяться.

– Ну… наверно. Мама с папой сказали, что хотят насовсем тут остаться. Поэтому и купили дом. Мы раньше всегда в квартирах жили.

– То, что они купили этот дом, вовсе не означает, что вы останетесь в нем навсегда. – Кошачьи глаза поблескивали, словно кусочки зеленого целлофана. – Дом не становится чьей-то собственностью только потому, что за него заплатили. Дома совсем не так просты.

– В каком смысле?

– В таком, что у этого дома уже есть хозяин. И этот хозяин, возможно, не хочет, чтобы вы здесь жили.

Олив даже немножко обиделась. Усадив Гершеля к себе на колени, она заявила:

– Ну и ладно. Мне все равно здесь не нравится. Все такое странное и жуткое, и слишком много углов. И вообще… дом что-то скрывает.

– Значит, все же заметила? Очень хорошо. А ты смышленее, чем я предполагал.

– Спасибо, – неуверенно отозвалась Олив.

Кот переместился чуть ближе к кровати.

– Смотри в оба, – прошептал он. – Не теряй бдительности. Кое-что в этом доме не терпит вторжений и сделает все, чтобы избавиться от помехи.

– От меня?

– От всех вас. Для этого дома вы чужаки. – Горацио помедлил. – Но не стоит слишком волноваться. Вы все равно мало что можете сделать.

Кот развернулся, взмахнув огромным хвостом, и направился к окну.

– Я буду за вами присматривать, – сказал он напоследок. – Лично мне приятно видеть здесь новые лица. – И, протиснувшись под рамой, рыжий кот исчез из вида.

Олив от пальцев ног до самой макушки покрылась гусиной кожей. Схватив Гершеля, она стиснула пушистого мишку в объятиях.

– Я же сплю, правда? – спросила она.

Гершель не ответил.

Где-то вдалеке ее отец стукнул зубной щеткой о раковину. Дом все скрипел. Ветка ясеня тихонько скреблась в окно, снова и снова, будто маленькая терпеливая рука.

5

Следующие несколько дней Олив смотрела в оба. Так старательно смотрела, что глаза слезиться начали. Старалась даже не моргать. Но прошло три дня, а ничего необычного не случилось, разве что мистер Данвуди споткнулся на лестнице и прокатился половину пролета, но и то лишь потому, что читал на ходу.

Кот Горацио – явился ли он наяву или во сне – больше ей на глаза не попадался. Однажды, вынося ведро с очистками во двор, Олив вроде бы заприметила его в окне верхнего этажа, но ей могло и показаться. Если дом вправду хотел от них избавиться, то, видимо, не особенно спешил.

Чаще всего мистер и миссис Данвуди работали дома, в библиотеке. Иногда они – по одному или вместе – ездили в университет, потому что им нужно было воспользоваться компьютерами в матлаборатории или заглянуть в свой кабинет. Так или иначе, большая часть дома всегда находилась в распоряжении Олив.

А она привыкла к одиночеству. Каждый раз, как ее родители меняли место работы, Олив приходилось отправляться в новую школу. Такое повторялось уже трижды. Неделями и месяцами она была «новенькой» – той, что терялась по дороге в кабинет рисования, не так шнуровала теннисные туфли, на физкультуре оказывалась последней, кого брали в команду. (Конечно, все могло бы быть иначе, если бы она умела ловить, отбивать или хотя бы правильно бросать мяч.) Мистер и миссис Данвуди постоянно твердили, что со временем она привыкнет, но раз от раза становилось только тяжелее. В каждой новой школе Олив старалась вести себя как хамелеон: тихо наблюдала за остальными детьми и подбирала такой цвет, чтобы раствориться в новой среде. Но это утомляло. Если бы она вправду была хамелеоном, то нашла бы себе симпатичное дерево и сидела на нем. Она бы не меняла приглянувшегося ей оттенка зеленого и никогда больше не становилась бы ни розовой, ни желтой.

К счастью, до начала учебного года по-прежнему оставалось больше двух месяцев, и ей не нужно было волноваться о том, чтобы заводить друзей. Обитатели Линден-стрит казались такими же древними, как и их дома. У них даже молодых деревьев в садах не было. Не считая цветов, жуков и нескольких пар носков, Олив была, пожалуй, младше всех и всего на целой улице.

Бродя по огромному каменному дому, девочка переходила из комнаты в комнату и разглядывала картины. К этому времени она уже проверила все до одной рамы, каждую подергала и потянула, но ни танцующие девушки, ни развалины замков, ни вазы со странными фруктами со стен сниматься не желали. Все держались крепко, словно их суперклеем намазали. Она даже попыталась сковырнуть изображение романтичной французской парочки со стены в гостиной ножом для масла. Результат появился в виде здоровой царапины на обоях. Впрочем, ей повезло – мистер и миссис Данвуди ничего не заметили.

Она исследовала все спальни наверху. Помимо ее собственной и родительской, их было еще пять. Миссис Данвуди называла эти комнаты «гостевыми», хотя у них еще ни разу в жизни никто не останавливался на ночь. Олив нравилось представлять себе, что все комнаты уже заняты. В каждой из них жили гости, просто их вечно не было у себя, когда Олив заходила. Эта мысль, казалось, придавала всему вокруг больше уюта.

Первая комната, расположенная в передней части дома, была оклеена обоями с розовыми розами на еще более розовом фоне. Там пахло нафталином и почти неслышной старой цветочной отдушкой. В углу стоял пыльный платяной шкаф, в котором остались чьи-то тапочки и халат. В этой комнате висела очень большая картина, на которой был изображен древний город где-нибудь в Италии или Греции: разваливающиеся колонны и полуобрушенные стены, а на переднем плане возвышалась огромная каменная арка, украшенная скульптурами суроволицых воинов размером раза в четыре больше обычного человека. Здания время не пощадило, но арка казалась все такой же прочной и нетронутой разрушением, какой, наверное, была, когда ее только установили. Олив вгляделась в тенистую глубину проема. Вдали в сужающемся пятне света виднелись крошечные белые дома.

В следующей комнате все было темно-синее и мрачное; там стояла старая вешалка для шляп и комод, полный носовых платков, ложек для обуви и другого бесполезного хлама. В синей комнате тоже висела картина – на ней была нарисована бальная зала с оркестром и танцующими, одетыми в старомодную одежду парами. И дамы, и кавалеры выглядели важным и элегантными и, кажется, не получали от мероприятия ни малейшего удовольствия.

Третья спальня нравилась Олив больше всего. Нежно-лиловые обои и кружевные занавески придавали ей вид изысканный и в то же время уютно-старушечий. В остальных гостевых комнатах пахло пылью и старостью, а здесь словно еще совсем недавно кто-то жил. В воздухе висел едва ощутимый аромат ландыша и сирени.

В лиловой комнате стоял тот самый комод, полный старомодных безделушек, который Олив обнаружила первым. Девочке нравилось примерять перчатки и втыкать черепаховые гребни в свои короткие прямые волосы. Очки так и лежали здесь же в своем обитом шелком футляре.

Над комодом висел портрет. На нем была изображена молодая женщина – точнее, голова и плечи молодой женщины – в мягких пастельных тонах. Ее темные волосы были забраны гребнями по бокам, уши украшали небольшие жемчужные сережки, на шее висела длинная нитка жемчуга. По мнению Олив, женщина была красивая – как актрисы в старых черно-белых фильмах, которые показывают по телевизору воскресными вечерами. У нее были большие темные глаза и крошечный рот с чуть приподнятыми в улыбке уголками.

Как-то раз Олив надела на левую руку розовую перчатку, а на правую – голубую, повязала на шею три шарфа и сунула в волосы все гребни, какие только нашла, и тут случилось кое-что странное. Она вынула из футляра очки. Они были на длинной цепочке с бусинками, из тех, что носят библиотекарши. Олив надела цепочку на шею, приложила очки к лицу, и тут портрет ей подмигнул.

Девочка сняла очки и всмотрелась в картину. Темноволосая женщина глядела куда-то влево и улыбалась своей недвижной улыбкой. Олив потерла глаза. Потом снова надела очки. Женщина с картины вновь подмигнула, и на этот раз ее улыбка стала чуточку шире.

Олив ждала, затаив дыхание. Прошло несколько минут, но портрет не двигался. Тогда ей пришло в голову, что она, наверное, чересчур часто ударяется об угол над ванной. Засунув перчатки и шарфы обратно в ящик, девочка поспешно выбежала из комнаты. Очки так и остались болтаться у нее на шее.

Однажды Олив подарили книгу головоломок со спрятанными на страницах тайными сообщениями. Для того чтобы найти их, нужно было приложить к странице полоску прозрачного красного пластика, и слова «волшебным образом» проявлялись. Сообщения выходили бессмысленные, из разряда: «Куда вместе полетят отдыхать овца и корова? На Бе-е-ерму-у-уды». В конце концов Олив использовала эту книжку как сырье для какой-то бумажной поделки. Но воспоминание о кусочке красного пластика подало ей идею.

Выйдя в коридор, девочка направилась к картине, на которой был нарисован ночной лес, и, прищурясь, вгляделась в залитую лунным светом тропу. Как и всегда, ее пронзило ощущение, что в темноте что-то скрывается – что-то могущественное и злобное. Потом она надела очки и медленно наклонилась к картине, все ближе и ближе, уже едва не касаясь носом полотна.

Вот. Она и тогда была уверена, что видела! И вот опять: на тропе среди теней металась белая фигурка. На глазах у Олив она споткнулась о корень и поползла, а потом оглянулась через плечо. Крошечное испуганное лицо, длинная белая ночная рубашка и расцарапанная коленка… Фигурка поднялась и, хромая, заковыляла прочь. Олив наклонилась еще ближе, не сводя глаз с мечущегося силуэта, и вдруг ощутила, как ветер из темного леса овевает ее лицо и волосы. Полотно словно превратилось в желе, в котором почти утонула ее голова…

Олив резко отпрянула от картины и потерла нос. Он был чистый – никаких следов того, что она только что сунула его в миску с желе. Боязливо, как гладят животное, которое может укусить, девочка протянула пальцы к картине. Рука прошла сквозь нее почти так же легко, как если бы это было открытое окно. Внутри у Олив все защекотало от любопытства.

Стянув очки с носа, она слетела по лестнице и понеслась в библиотеку, где сидел за компьютером мистер Данвуди, который, казалось, заметил дочь только тогда, когда Олив с шумом бухнулась на ковер рядом с ним.

– Пап, – начала она, – если бы ты хотел попробовать что-то, но не знал, получится ли, и не знал, стоит ли пробовать, что бы ты сделал?

Ее отец неторопливо покрутился туда-сюда в рабочем кресле.

– Могу я предположить, что речь на самом деле идет не обо мне?

– Ну… да.

– Что ж… – Мистер Данвуди откинулся на спинку кресла. – Я бы сказал… Погоди-ка. – Он снова выпрямился. – Это никак не касается электричества?

– Нет.

– Химикатов?

– Нет.

– Плохого обращения с собой или кем-то еще?

Олив помедлила.

– Да вроде нет.

– Тогда ладно. – Мистер Данвуди снова с удовлетворенным видом расслабился в кресле. – Тогда я бы сказал: проверь свою гипотезу.

– Гипотезу?

– Да. Проведи холостое тестирование. – Видя озадаченность на лице Олив, мистер Данвуди продолжил: – Вид эксперимента, при котором потенциальные последствия неудачи осознанно нейтрализованы.

Олив моргнула.

– Что?

– Это значит, – вновь заговорил ее отец, но гораздо медленнее, – попробуй так, чтобы, если у тебя не получится, никому от этого ничего не было.

– А-а-а. – Олив поднялась. – Спасибо.

– Всегда пожалуйста, – сказал мистер Данвуди, снова уставившись в экран компьютера.

Девочка замаршировала обратно вверх по лестнице, повторяя в такт: «Проверь свою гипотезу. Проверь свою гипотезу. Проверь свою гипотезу».

Гершель лежал на подушках, где она его и оставила. Олив сунула медведя под локоть и, подойдя к шкафу, вынула из кроссовок шнурки в горошек. Она связала их вместе и крепко – но не слишком туго – обвязала один конец вокруг медвежьей лапы.

– Ладно, Гершель, – прошептала Олив, когда они встали перед картиной с лесом. Гершель у нее в руках был готов к запуску, а шнурочный якорь она обвязала вокруг пальцев. – Пора проверить гипотезу.

Олив бросила медведя в картину. Тот с глухим звуком стукнулся о поверхность полотна и, отпружинив, упал на ковер.

Мгновение Олив озадаченно смотрела на него, потом, опомнившись, подняла.

– Извини, Гершель. Я про очки забыла. – Она устроила очки на носу и снова приготовила медвежонка к новому старту. – Начинаем второе испытание: три… два… один… Пуск!

В этот раз медведь пролетел сквозь изображение. Олив, крепко держа шнурок, вгляделась в темный лес, но Гершеля на картине не нашла – видимо, он упал вне поля зрения, где-то за рамой. Голые ветви деревьев колыхались вдали, почти похожие на протянутые руки.

Олив начала волноваться. В прошлом году они всем классом подписывали петицию о запрещении проведения опытов на животных. Эксперименты с Гершелем, наверное, не считались, но она все равно ощутила укол вины.

Чтобы отвлечься, девочка принялась считать до ста. Как всегда, она в каком-то месте запуталась, и сотня подошла к концу с удивительной быстротой. Олив решила, что, должно быть, пропустила не только девятый десяток, но и восьмой, и седьмой тоже.

– Сойдет, – прошептала она пустому коридору; затем, отступив на шаг назад, дернула за шнурок, и Гершель выпорхнул из-за рамы, будто рыба на крючке.

Олив оглядела медведя с головы до пят. Он казался совершенно спокойным; нигде не было ни порезов, ни синяков, он даже совсем не испачкался. Девочка с благодарностью обняла мишку, отнесла к себе и водрузила обратно на подушки, а потом вернулась в коридор, сделала глубокий вдох и обеими руками взялась за раму.

Где-то вдалеке на тропе мелькал крошечный белый силуэт. Девочка наклонилась к картине. Сначала сквозь полотно прошло лицо, потом плечи, и, не успев хотя бы за что-нибудь схватиться, она всем телом рухнула вперед, в темную и холодную лесную чащу.

6

Олив замерла. Ветер скрипел голыми ветвями. На белой тропе у ног лежали пятна лунного света. Камни оказались островаты для ее любимых синих полосатых носков. Она обернулась – позади нее в воздухе висела рама с небольшой картиной, изображавшей коридор второго этажа. Девочка сунула руку обратно и поводила туда-сюда, проверяя.

Из густых зарослей впереди донесся треск и шорох сухих листьев. Пару раз оглянувшись на светящийся квадрат картины, Олив зашагала вперед по дорожке. Поначалу она с опаской поглядывала по сторонам, но вскоре сердце успокоилось и начало выстукивать задорный ритм, словно барабан военного оркестра. Девочка едва не захихикала вслух, но остановила себя, словно играла в прятки и водящий никак не мог ее найти, хоть и прошел мимо четыре раза. Высоко над головой шумели черные ветви. Полная луна бросала на тропу с масляно-чернильного неба костлявые тени.

– Эй! – позвала Олив. – Я знаю, что ты здесь!

Из кустов справа от тропы снова послышался шорох.

– Я тебе ничего не сделаю, – пообещала девочка, подойдя ближе.

Кусты издали испуганный писк.

– Можешь не прятаться, – прошептала она. – Ну, честно.

Тишина.

Олив шагнула вперед и раздвинула колючие ветки. Крошечная белая фигурка, скрывавшаяся за ними, снова пискнула и свернулась в клубок.

– Видишь! Меня нечего бояться.

– А-а-а, – сказал клубок и потихоньку стал расклубочиваться.

Закончив, он оказался мальчиком с крупным круглым лицом и тощим тельцем, скрытым под белой ночной рубашкой, которая была ему порядком длинновата. На макушке его круглой головы во все стороны торчали блеклые лохмы. Он был немножко похож на крошечное и совсем не страшное пугало – из тех, которые птицы в итоге используют как удобный насест.

– Олив.

– Мортон, – представилось пугало, протягивая маленькую чумазую ладошку. Олив торжественно ее пожала.

– Ты потерялся? – спросила она.

Мортон медленно покачал головой.

– Нет… Он меня сюда привел. И я не могу выбраться.

– Кто тебя привел?

– Злой старик.

– Что еще за «злой старик»?

Мортон прищурился, глядя вверх на Олив; его лицо осветил лунный луч.

– Все знают злого старика.

– Ты про того, который в шкафу прячется? – спросила девочка. – Потому что он не настоящий вообще-то.

Мальчишка так сильно затряс головой, что едва не упал.

– Все его знают. – И укоризненно посмотрел на Олив.

Та вздохнула.

– Ну, а я вот не знаю, про кого ты. Может, расскажешь?

Мортон скрестил руки поверх мешковатой ночной рубашки.

– Я лежал в КРОВАТИ… – начал он очень медленно, будто Олив могла не понять даже простых предложений, – а потом УСЛЫШАЛ его…

– Злого старика? – перебила Олив.

Мортон прожег ее взглядом, а потом кивнул.

– Он стоял в саду. И разговаривал. И я вылез из кровати, пошел по траве и в этот момент увидел его. Он что-то перемешивал и говорил с котом. И кот ЕМУ ОТВЕЧАЛ.

Два кусочка пазла в голове у Олив, щелкнув, соединились вместе. Затаив дыхание, она ждала, что Мортон скажет дальше.

– Старик меня услышал, – продолжал тот. – Поднял голову и посмотрел. И сказал: «Иди сюда, мальчик. Я тебе покажу кое-что очень интересное». Сказал, что я могу ему помочь. Что буду самым первым.

– Первым в чем? – прошептала Олив.

Мортон пожал плечами.

– Не помню. Я не хотел с ним идти. Но ноги сами пошли. Мы зашли в его дом, а дальше… – Он затряс головой, как трясут магический шар судьбы чтобы появилось предсказание. – Дальше… мы пошли в лес, наверно. И старик сказал: «Прощай, мальчик. Не жди, когда они тебя найдут». А потом ушел. – Мальчишка понурил голову. – И я остался один.

По спине и затылку Олив заструился холод.

– Давай отсюда выбираться, – сказала она, бросив взгляд через плечо. – Поскорее. – Девочка придержала ветки, и Мортон вылез из кустов.

Мальчишка встал рядом с Олив. За эти несколько минут луна, казалось, поменяла положение в небе. Тени в лесу стали гуще, и земля вместе с тропой утонула в глубокой черноте.

Олив огляделась.

– Что-то я не знаю, в какую сторону идти.

Мортон, чья макушка едва доставала Олив только до локтя, боязливо придвинулся ближе.

– Я никогда не знаю, в какую сторону идти.

– Ну, нам надо просто найти тропу, – сказала Олив. – А там она нас выведет.

Девочка сделала несколько шагов в одну сторону; Мортон тащился позади, словно рваный бумажный змей. Однако тропы там не обнаружилось. Олив развернулась и двинулась в обратном направлении. Снова ничего. Прищурясь, она попыталась опознать в темнеющем лесу что-нибудь, мимо чего уже проходила – дерево, камень, что угодно – но ничего не узнавала.

– Странно. Не могу вспомнить, откуда я пришла.

– Он за нами следит, – прошептал Мортон. – Он нас не выпустит.

У Олив закололо в затылке. Она резко развернулась, вглядываясь в тени под волнующимися ветвями, но никого не увидела. И все же у нее было ощущение, что Мортон прав. За ними кто-то наблюдал. Она опустила взгляд на искаженное от ужаса круглое лицо мальчишки.

– Все будет нормально, – проговорила Олив, надеясь, что голос ее прозвучал уверенней, чем она себя чувствовала. – Честное слово.

Где-то поблизости треснула сухая ветка. В тишине этот звук прогремел, словно фейерверк. Олив и Мортон застыли на месте. Послышался новый шум – шорох, будто что-то двигалось сквозь кусты. Олив пригнулась и притянула мальчишку к себе, глядя в темноту широко распахнутыми глазами. Среди теней блеснуло что-то зеленое.

– Горацио? Это ты? – прошептала девочка.

От черноты отделился пушистый зеленоглазый силуэт. Он помедлил, рассматривая детей, потом издал долгий сердитый вздох, покачал головой и быстро двинулся влево.

– Давай за котом! – крикнула Олив и бросилась за Горацио.

Но Мортон словно врос в землю.

– Это тот самый кот! – прошипел он. – Который разговаривает!

– Я знаю, что он разговаривает, – торопливо ответила Олив. – По-моему, он покажет нам дорогу. Давай, бежим!

Мортон затряс головой так сильно, что на этот раз в самом деле грохнулся.

– Мортон! Скорей! – взмолилась она, потянув его за руку.

Но мальчишка уселся на землю плотно, будто якорь.

– Нет, – сказал он. – Я за этим котом не пойду.

– Его зовут Горацио, и он обещал за мной присматривать. Он пытается нам помочь. Вставай!

– Я не должен тебя слушаться. И ты меня не заставишь.

– Что? – изумилась Олив.

– Это ты должна делать, что я скажу. Потому что я мальчик.

Олив выпустила его ладонь и уперла руки в бока.

– Тебе сколько лет?

– Девять.

– Ну, а мне одиннадцать. Так что пошли.

– Мне в июне будет десять.

– Сейчас же июнь.

– Вот и нет.

– Вот и да!!

– Сейчас апрель, – упрямо сказал Мортон.

Последняя капля терпения Олив испарилась.

– Слушай! – рявкнула она, бухнувшись на колени, так что ее нос почти коснулся носа Мортона. – Я иду за котом. Ты можешь остаться тут хоть навечно, но один, или можешь пойти со мной. Только быстрее.

Надув губы, Мортон поднялся. Олив взяла его за руку. Он ее стряхнул. Тогда она схватила его запястье и уже не отпускала.

Горацио остановился, ожидая их, но как только они поднялись на ноги, метнулся в кусты. Дети торопливо следовали за мохнатым силуэтом, перепрыгивая через поваленные стволы деревьев, продираясь сквозь заросли. Добравшись до белой тропы, кот пустился бегом. Мортон и Олив спешили следом. Они выбрались из-за плотной завесы крон, и лунный свет залил все вокруг, освещая путь. Впереди ярко блестел рыжий мех Горацио. Не сбавляя темпа, девочка бросила взгляд через плечо и едва подавила вопль ужаса.

Погоня. И ей показалось, что, как бы быстро они ни бежали, их все равно настигнут.

7

От опушки леса их преследовала тень, густая и плотная, будто нефтяное пятно. Она пожирала тропу и заполняла собой небо, заглушая лунный свет. Олив ощутила, как воздух леденеет. Все ее тело покрылось гусиной кожей. По волосам пробежал холодный ветер.

– Быстрее! – крикнула она Мортону, дергая его за руку, и неловко поправила очки свободной рукой.

Впереди уже виднелась висящая в воздухе рама с коридором.

– Не отставайте! – взвыл Горацио, летя перед ними пушистой кометой.

Мортон изо всех сил перебирал короткими ножками, стараясь не отставать. В ступни Олив впивались острые камни, но она их едва чувствовала. Сердце оглушительно колотилось. Легкие болели. Все мышцы напряглись в едином порыве спастись от темноты. А та приближалась. Девочка чувствовала – то, что скрывалось в лесу, выжидая момента, чтобы напасть, с неотвратимостью настигало их.

Горацио влетел в раму, будто пущенный из ружья дротик. Олив схватила Мортона под руки и наполовину подтолкнула, наполовину швырнула его следом за котом.

– Эй! – возмущенно чирикнул мальчишка.

Потом она схватилась за края рамы, вытолкнула себя из картины и лицом вперед бухнулась на ковер коридора в ту самую секунду, когда тени сомкнулись вокруг нее.

Горацио сориентировался мгновенно.

– Сюда! – прошипел он и помчался по коридору.

К тому времени, как детям удалось подняться с пола, кот уже запрыгнул в картину на стене перед спальней Олив.

Девочка, впервые толком разглядев своего спутника в электрическом свете, замерла от увиденного на месте. Кожа Мортона, казавшаяся почти белой в лунных лучах, на самом деле была очень бледного персикового оттенка. Но она совсем не походила на настоящую кожу. Олив кинула взгляд на собственную руку. Кожа обычного человека изобиловала мелкими деталями: родинками, веснушками, тоненькими морщинками и волосками. А у Мортона кожа была идеально гладкая и слегка поблескивала. Это была вовсе не кожа. Это была краска.

Она тревожно отступила от мальчика в сторону картины, в которую запрыгнул Горацио.

– Давай, – прошептала Олив, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Я тебе помогу.

Мортон сделал шаг назад.

– Нет. Я не хочу.

– Мортон! Идем же, пока мои родители нас не услышали!

– Не хочу я лезть в картину. Я только что из одной выбрался.

Олив хотелось закричать, но она понимала, что нельзя. Поэтому запустила обе руки в волосы и потянула.

– Тебе здесь не место, Мортон, – сказала она как могла тихо. – Ты нарисованный. Не знаю, что будет, если мои родители тебя увидят, но точно ничего хорошего. Идем!

Мортон сделал еще один медленный, осторожный шаг назад, а потом развернулся на пятках и кинулся в сторону спальни мистера и миссис Данвуди.

Девочка бросилась за ним. Преследуемый Олив, Мортон залетел за угол и в спальню, забежал за широкую кровать и остановился за ней, как за барьером.

– Мальчики бегают быстрее девочек, – заявил он.

Олив посмотрела на него, не веря своим ушам. Потом прыгнула прямо на высокую кровать родителей и уставилась на Мортона сверху вниз убийственным взглядом.

– Мортон, прекрати.

– Мортон, прекрати, – эхом повторил тот.

– Я совсем не так разговариваю!

– Я совсем не так раз…

Девочка бросилась на него. Мортон уклонился влево. Она повторила его маневр, хотя ноги утопали в мягком матрасе. Он нырнул вправо. Олив прыгнула следом.

– Не поймаешь! – пропел мальчишка и, оттолкнувшись от столбика кровати, вылетел обратно за дверь.

Олив спрыгнула на пол. В один скачок оказалась на пороге. В другой – уже в коридоре. Последним рывком она выросла прямо на пути у Мортона, и тот прокатился по ковру на животе, прямо как хоккейная шайба.

Олив упала на него сверху и зажала ему рот ладонью. Пальцы едва не соскользнули с его слишком гладкой кожи.

– Тс-с-с! – прошипела она.

На мгновение оба затихли и прислушались. Но в большом каменном доме царила тишина. Родители ничего не заметили.

По-прежнему зажимая Мортону рот ладонью, девочка рывком подняла его на ноги и потащила к картине, висящей перед дверью спальни, а потом, поправив очки на носу, схватила под тощие ручки и подтолкнула к раме.

– Эй! Не толкайся! – заныл Мортон, но Олив уже запихивала его в картину, будто мокрое белье в сушилку. Забравшись следом, она почти изящным кульбитом приземлилась на мягкую полевую траву. Мортон распростерся рядом.

На этой картине было прохладно, но совсем не так холодно, как в лесу. До них не доносилось ни ветерка. Небо нависало над головой, будто бледно-серый купол. Ни луны, ни звезд, ни следа заката.

Горацио нетерпеливо шагал туда-сюда по траве.

– Если бы вы двое не тратили время зря, – проворчал он, – мы бы уже давно со всем разобрались. Вставайте и идите за мной.

Олив с Мортоном поднялись на ноги и отряхнулись, изо всех сил стараясь не глядеть друг на друга.

– Это нехороший кот, – буркнул Мортон.

– Ну, ему я доверяю больше, чем тебе, – огрызнулась Олив. – Ты уж точно ничего полезного пока не предложил.

Мальчик оскорбленно вскинул растрепанную голову и потопал за Горацио.

Кот провел их по полю к ряду домов; его пушистый рыжий хвостище развевался, как знамя. Трава под ногами Олив была мягкой и слегка влажной от росы. Поле перечерчивали парящие в недвижном воздухе полосы тумана.

Постепенно Мортон перестал топать и засеменил, оглядываясь вокруг и едва не спотыкаясь о подол ночной сорочки.

– По-моему, я знаю эту улицу, – произнес он медленно, глядя вперед. – Мне кажется, я тут когда-то был.

Так гуськом они добрались до края поля, и Горацио провел детей вдоль домов. На картине здания казались крошечными и простыми, но вблизи Олив увидела, что все, стоящие по обе стороны широкой, пустой дороги, постройки как одна – огромные и старые, с резной деревянной отделкой, толстыми колоннами и узорными витражными окнами всех форм и размеров. Двери были плотно закрыты. Никто не играл на лужайках. Не горели лампы в окнах. И все же Олив, кажется, заметила, будто сквозь щели в ставнях и занавесках их разглядывает множество лиц. Но стоило ей повернуться, чтобы проверить, как лица исчезали.

– Я точно знаю эту улицу, – прошептал Мортон.

Странно, но Олив тоже ощутила, что знает это место. Улица казалась знакомой, но непривычной, как это бывает во сне.

– Горацио, – спросила она, – что это за места?

Кот слегка пожал плечами.

– Просто места, – сказал он, не оглядываясь. – Иные.

Перед трехэтажным деревянным домом Горацио внезапно остановился. В тусклом свете дом выглядел серым, но днем мог оказаться какого угодно цвета. Его ограждал невысокий деревянный заборчик с негостеприимно запертой калиткой. Дом был тих и, определенно, пустовал. Окна глядели на них, словно зеркала, в которых никогда ничего не отражалось.

– Зачем мы тут остановились? – спросила Олив.

– Это мой дом, – тихонько произнес Мортон.

Горацио молча наблюдал за ними.

Олив снова посмотрела на дом. Она определенно его раньше видела. И видела множество раз. Это был дом миссис Нивенс.

Резко развернувшись, она оглядела улицу. Да – вон там, следом, дом миссис Дьюи с широким передним крыльцом. А по другую сторону – кирпичный дом со слуховыми окошками в крыше. Огромный дуб, росший у него на лужайке, здесь был лишь тощим саженцем. Некоторые другие дома тоже казались знакомыми, отличались лишь окраской и мелкими деталями, но были и такие, которых она вовсе не узнала.

Взгляд Олив остановился на участке рядом с домом миссис Нивенс. Там, где должен был быть старый каменный дом – ее дом, – зияла брешь. Это была Линден-стрит, но очень-очень древняя Линден-стрит, или, возможно, Линден-стрит, которой никогда на самом деле не существовало.

– Горацио, – начала она, не сводя глаз с пустого участка, – а где наш дом? Почему его тут нет?

– Он был не нужен, – ответил тот резко. – Олив, нам пора уходить. – И кот повернулся обратно к дороге.

Мортон схватил Олив за руку. И его ладошка согрела ее замерзшие пальцы.

– Ты же не оставишь меня тут, правда?

Олив опустила взгляд на его круглое, бледное и очень испуганное лицо, и раздраженный голос у нее в голове, который противно зудел: «ДЕВОЧКИ умнее МАЛЬЧИКОВ», немного успокоился.

Она оглянулась на Горацио в поисках поддержки.

Кот невозмутимо вздернул нос.

– Ничего более похожего на дом ему уже не найти.

Олив снова посмотрела на Мортона.

– Я скоро приду тебя навестить. – Она помедлила. – Если хочешь, конечно.

Мальчик отступил на шаг назад. На лице его испуг боролся со злостью. Злость победила.

– Мне все равно, – нахмурясь, пожал он тощими плечами.

– Ну и ладно, – парировала Олив. – Тогда… прощай.

– Прощай, – сказал Мортон, демонстративно глядя куда-то в сторону.

Сердито вздохнув, девочка отвернулась и поспешила следом за Горацио, который уже рысцой двинулся назад. Пройдя половину пути, девочка оглянулась. Освещенный тусклым серым светом мальчишка так и стоял перед своим огромным пустым домом, белея мешковатой ночной рубашкой посреди безлюдной улицы.

Следуя за Горацио, Олив молча прошла через поле в сторону рамы.

– Ну что, думаю, ты еще кое о чем догадалась? – спросил наконец кот тоном, который подразумевал, что это вовсе не вопрос.

– Вроде бы.

– На твоем месте я был бы поосторожней. Не дай никому понять, сколько всего ты знаешь.

– В каком смысле?

Горацио, помолчав, смерил Олив серьезным взглядом.

– Я неверно сформулировал. Не дай никому понять, сколько всего ты не знаешь. Теперь тебе нужно лишь держаться подальше от неприятностей. Быть может, стоит найти какое-нибудь тихое, мирное увлечение – такое, из-за которого никто не умрет. Например, собирай марки. В филателии весьма редко бывают смертельные случаи. – Горацио отвернулся и поскакал к раме. – Давай, поторопись. Нам нельзя долго здесь оставаться.

– Погоди… стой! – взмолилась Олив. – В каком смысле: «никто не умрет»?

Устало вздохнув, Горацио плюхнулся на траву и принялся вылизывать лапы.

– Во-первых, очки. Ты их нашла. Ты их использовала. Ты знаешь, что они делают.

– Ну, не совсем…

– У тебя обычно получается залезать в картины? – огрызнулся он, оторвавшись от умывания. – Для того чтобы попасть внутрь и обратно, нужно, чтобы очки были на тебе. Другими словами, не потеряй их в одной из картин, иначе окажешься в ловушке. Тогда у тебя останется единственная надежда – найти проводника, который тебя выведет. То есть – меня. И не оставайся в одной картине надолго, иначе никогда не выберешься. По крайней мере, до конца.

– Но почему тебе очки не нужны?

Горацио поколебался. Задняя нога вдруг потребовала его абсолютного внимания.

– Никогда не слышала, что кошки умеют видеть то, чего остальные не видят? – ответил он наконец сквозь клок своей огненно-рыжей шерсти.

– Нет, – сказала Олив, но Горацио к этому моменту был слишком занят вычищением хвоста и не отреагировал.

– Моя шубка в отвратительном состоянии, – пробурчал он.

– А мне кажется, ты очень-очень красивый.

– Правда? – На мгновение Горацио даже прервал гигиенические процедуры. На его морде промелькнуло польщенное выражение, но кот быстро от него избавился. – В общем, ты не самым лучшим образом зарекомендовала себя перед кое-кем, кто за тобой следит. Да еще и то, что ты только что сделала… это было опасно.

– Ну, я же не знала, что случится, если залезть в картину! – воскликнула Олив. – А потом уже не могла так просто бросить Мортона.

– Я не говорил, что не нужно было этого делать. Просто сказал, что это было опасно. – Горацио поднялся на лапы и поглядел на Олив снизу вверх. – Ты показываешь, что не станешь легкой добычей. Возможно, даже заставишь его попотеть. Так просто ему своего не добиться.

– Кому – ему?

Кот отвернулся и торопливо преодолел последние шаги до рамы.

– Увидишь, – сказал он, а потом вспрыгнул в коридор. Олив вылезла следом.

Снова оказавшись в уютном тепле, залитом золотым электрическим светом, Олив оглянулась на картину, изображающую Линден-стрит. На ее глазах в далеком здании зажглось единственное окно. Там в одиночестве сидел Мортон и ждал, когда его спасут.

8

– Отнеси-ка на стол, Олив, – попросила миссис Данвуди, заканчивая приготовления к ужину, и подала дочери зажженную свечу.

– Я всегда считал, что Олив может осветить любую комнату, – пошутил мистер Данвуди, отчего щеки девочки приобрели цвет ее любимых розовых хлопьев.

Миссис Данвуди закончила хлопотать, поспешила к столу и, поцеловав дочь и мужа в макушки, опустилась на свой стул. Все трое развернули на коленях салфетки. Олив уронила свою на пол.

– С каких это пор Олив носит очки? – удивился мистер Данвуди, наколов на вилку кусок мясного рулета.

– Она не носит очков. Правда, Олив? – Миссис Данвуди неуверенно посмотрела на дочь и еще более неуверенно – на очки, которые висели на цепочке у той на шее.

– Я просто наверху их нашла, – объяснила Олив. – В старом комоде.

– А-а-а, – успокоился мистер Данвуди. – Ты об этом эксперименте меня спрашивала? Хотела попробовать их надеть?

– Ага. Точно. Об этом.

– Ну, только не носи их долго. А то в итоге придется носить что-нибудь вроде этих. – Он постучал краешком ножа для масла по линзе собственных толстых очков. Раздалось громкое «тук-тук».

– Будешь фасоль, милый? – спросила миссис Данвуди, поднося блюдо мужу.

– Да, сорок шесть штук, пожалуйста.

Она щедро зачерпнула фасоль ложкой и положила ему на тарелку.

– Сорок шесть фасолин. А тебе сколько, Олив?

– Не знаю. Немножко.

– Значит, двадцать четыре. – Миссис Данвуди поставила блюдо обратно и откинулась на спинку стула. – Ты весь день была чем-то так занята, Олив. Я тебя нигде не видела.

Девочка, не жуя, проглотила несколько фасолин.

– Просто исследовала второй этаж.

– Звучит захватывающе. Нашла что-нибудь интересное?

Олив пожала плечами.

– Да так, кое-что.

На следующее утро миссис и мистер Данвуди уехали в университет на какое-то собрание. Олив постояла в тишине коридора, вгляделась сначала в темный лес, потом в изображение Линден-стрит. Снаружи, в ярком свете дня картины казались совсем не такими пугающими. В конце концов, они же были приделаны к стене – и никак не могли подкрасться к ней, пока она спала, или похлопать по плечу в темноте. Но все же Горацио сказал, что они опасны. Да и тени, которые преследовали их с Мортоном, Олив себе не придумала. В этом у нее никаких сомнений не было.

Какая-то часть Олив надеялась, что Горацио вдруг появится на пороге или протиснется в полуоткрытое окно. Ей еще о стольком надо было его спросить. Другая часть задавалась вопросом, не вернуться ли на нарисованную Линден-стрит, чтобы поговорить с Мортоном. Может, если правильно задать вопросы… Но стоило ей коснуться рамы рукой, как она вспомнила его обиженное лицо, его «мне все равно». Олив уже слышала раньше эти слова и видела такие лица. Год за годом неизменно находился какой-нибудь исполненный благих намерений учитель, который подталкивал ее к другим детям, уже занятым игрой. «Можно Олив поиграть с вами?» – спрашивал он елейно, а она топталась на месте, смущенно глядела в пол. Дети отрывались от кубиков, или от настольной игры, или от кукол, поднимали глаза и пожимали плечами. «Мне все равно» – бурчал кто-нибудь из них.

Ладонь соскользнула с рамы.

Олив поплелась вниз по ступеням. Горацио сказал, что за ней кто-то следит. Кто-то опасный. Что он хочет забрать дом себе. Если это был тот самый «злой старик», о котором говорил Мортон, то что у него на уме? Что он вообще может ей сделать? Единственное место, где с ней случилось что-то хоть отдаленно опасное – не считая угла над ванной – это картина с лесом. Пока очки в сохранности и пока она не остается надолго в одной картине, ничего плохого не случится. Разве Горацио не это имел в виду? Пальцы Олив пробежали по цепочке; она водрузила старые очки на нос. Внутри тихонько заискрило от возбужденного любопытства. Если действовать осторожно, все будет хорошо.

Весь дом был в полном ее распоряжении, так что Олив принялась бродить из комнаты в комнату, не снимая очки и время от времени врезаясь в размытые предметы, которые, вполне возможно, были мебелью.

Оказавшись в гостиной, она вгляделась в картину, на которой мужчина и женщина сидели за ланчем во французском уличном кафе. Через стекла очков Олив видела, как изображение оживает. На улице толкались прохожие. Неспешно прогуливались толстые парижские голуби. Женщина, которая на картине, казалось, поднимала тост, на самом деле застыла в миг перед тем, как содержимое ее бокала оказалось у мужчины на коленях. На глазах у Олив она резко отстранилась, а мужчина принялся отряхивать брюки салфеткой.

В гостевой ванной на втором этаже висела небольшая акварель, на которой дама, закутанная в банное полотенце, изящно окунала большой палец ноги в ванну. Заметив, что за ней наблюдают, женщина возмущенно пискнула и спешно ушла под воду по самую шею.

Потом Олив перешла в синюю спальню. Она так близко наклонилась к изображению бальной залы, что различала даже завитки и полосы краски на одежде танцоров, но убедила себя, что не станет туда залезать, а просто посмотрит. Нарисованные музыканты ожили и принялись так фальшиво бренчать на своих инструментах, будто очень долго не практиковались. Танцующие пары, до того застывшие в величественных позах, задвигались и начали спотыкаться о подолы длинных платьев и наступать друг другу на ноги. Олив хихикнула вслух. Танцоры испепелили ее взглядом. Один музыкант с тубой даже язык показал.

Девочка снова спустилась на первый этаж и направилась в библиотеку, где стоял компьютер, уставившись на нее своим огромным пустым глазом. Бумаги родителей аккуратно структурированными кучами были навалены на всех горизонтальных поверхностях и пришпилены к некоторым из вертикальных.

Здесь между двумя книжными стеллажами висела одна из самых ее любимых во всем доме картин. Она изображала группу девушек на усыпанной цветами поляне. Девушки держались за руки, образуя круг. Они носили струящиеся греческие платья и цветочные венки на волосах и казались очень веселыми и дружелюбными, словно ни за что не стали бы хмуриться и пожимать плечами, если бы Олив с ними заговорила. К тому же, они были совсем юными, а их платья чем-то походили на ночную рубашку Мортона. Олив подумала: а вдруг им что-то о нем известно.

Нацепив на лицо свою самую храбрую улыбку, Олив схватилась руками за позолоченную раму и медленно наклонилась вперед, пока нос не коснулся холста. Все с тем же ощущением, будто она окуналась в теплое желе, Олив провалилась через раму и приземлилась на мягкий, сладко пахнущий луг.

Смеющиеся девушки перестали смеяться. Они расцепили руки и замерли, глядя на Олив тяжелыми взглядами. Одна нервно раздавила ромашку; другая, обернувшись через плечо, бросила взгляд на небо.

– Ты что тут делаешь? – спросила та, что стояла в центре распавшегося хоровода.

Олив поспешно поднялась на ноги. Пальцы ее рук сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

– Я… Я просто хотела спросить… в смысле, я думала, может, вы знаете мальчика по имени Мортон.

– Тише говори! Он услышит, – прошипела девушка с длинными светлыми волосами.

– Тебе сюда нельзя, – снова заговорила та, что в центре. – Из-за тебя мы все в опасности. Уходи!

Несколько холодных и гладких нарисованных рук затолкали Олив обратно в раму. Девочка неуклюже вывалилась из картины, стукнувшись головой о книжную полку. Очки соскользнули с носа и упали на грудь, спасенные только цепочкой. Олив подняла глаза обратно на полотно: девушки вернулись к своему танцу, но теперь их улыбки казались натянутыми и неискренними. Олив потерла шишку на голове. Мортон тоже боялся чего-то, что за ним следило, но он по крайней мере не выталкивал ее из картины.

Олив выбежала из библиотеки и направилась дальше по коридору – в кухню. Там рядом с дверью висела маленькая картина, на которой трое строителей выкладывали каменную стену. Они были одеты в старомодные испачканные куртки и фуражки и казались вполне общительными. И возможно не стали бы возражать против компании. С другой стороны, насчет танцующих девушек она горько ошиблась.

Мгновение Олив колебалась: для того чтобы получить ответы на свои вопросы, ей нужно было сделать то, что делать ей очень не хотелось. Но наконец она надела очки, встала на цыпочки и, запустив одну руку в картину, зацепилась за низ рамы. А потом с огромным усилием подтянулась и боком вылезла на затоптанную землю посреди стройки.

Все трое работников бросили свои дела и уставились на нее с разинутыми ртами. Один уронил камень и отпрыгнул в сторону, чтобы тот не отдавил ему пальцы.

Олив проглотила огромный ком в горле и шепнула:

– Здрасте.

– Привет! – ответил ей один.

– Да это юная леди! – подхватил другой таким тоном, каким большинство людей сказало бы: «Да это летающая тарелка!»

– Чтоб меня за тапочки! – воскликнул третий. Олив никогда раньше не слышала, чтобы кто-нибудь говорил «Чтоб меня за тапочки!», но ее это развеселило, и она вдруг почувствовала, что почти не боится этих троих.

– Как же ты здесь очутилась? – спросил первый строитель, снимая фуражку и почесывая в затылке. Олив открыла было рот, чтобы объяснить, но тут он с сомнением добавил: – Здесь же никогда ничего не меняется.

– Иногда мне даже кажется, что я все время один и тот же камень кладу, – пробормотал второй. – Будто эта стена никогда не кончится.

Первый согласно кивнул. Олив не видела, чтобы он надевал обратно свою фуражку, и все же она каким-то образом снова оказалась у него на голове.

Третий строитель по-прежнему пялился на Олив.

– Разрази меня гром… – прошептал он.

Олив решила, что лучше их вопросы игнорировать.

– Что вы строите? – спросила она вместо того.

Все трое переглянулись. Последовало долгое молчание.

– Стену, – сказал наконец второй.

– Да, стену, – с облегчением кивнул третий.

– А какую стену?

Строители снова переглянулись.

– Ты знаешь, я даже не скажу точно, – проговорил первый.

– Мы же вроде дом строили? – спросил третий, нахмурясь так глубоко, что его брови собрались на лбу в одну длинную мохнатую гусеницу.

– Дом. Точно! Дом! – воскликнул второй.

– Но что-то было в этом доме странное, – медленно добавил третий и поднял глаза в тусклое белое небо. – Вот только что?

– Странные камни, – пробормотал второй себе под нос. – Чокнутые требования. Огромный кот, который вечно под ногами мешается. Чтоб я еще раз нанялся к этому старому черту!

– К кому? О ком вы? – спросила Олив. Мысли у нее в голове скакали, но второй строитель уже медленно поднимал упавший камень.

– Тс-с-с! – шикнул первый на остальных, посмотрев сначала в одну, потом в другую сторону. – Лучше бы вслух его имя не произносить.

– Чегой-то странное… – сказал третий, по-прежнему пялясь в небо. – В подвале какая-то чертовщина была.

– В подвале? – переспросила Олив. Внутри что-то ухнуло, будто лифт с оборвавшимся кабелем. Только не в подвале. Где угодно, только не в подвале. Она кашлянула и повторила, стараясь, чтобы голос не дрожал: – Вы сказали «в подвале», да?

Строители уставились на нее в легком смятении. Один из них кивнул.

– Ладно, ребят, работаем, – услышала Олив голос первого строителя, оборачиваясь к раме.

– Навести нас еще как-нибудь, барышня! – крикнул третий и помахал ей, пока она выбиралась из картины обратно в пустую кухню.

Сердце в груди колотилось как бешеное. Каменный дом. Кот.

Подвал.

9

Олив носилась по дому, собирая инвентарь. Чем дольше она думала о подвале, тем меньше ей хотелось туда спускаться, но лихорадочная деятельность не оставляла времени на раздумья. Будто прыжок в ледяную воду – минуты, проведенные на доске с поджатыми пальцами, на поверку оказывались куда более мучительными, чем само погружение.

К тому же, если поторопиться, она могла бы успеть осмотреть подвал до того, как вернутся родители и начнут задавать ненужные вопросы о том, что она делала в самой нелюбимой ею части дома. Чтобы сказали мистер и миссис Данвуди, если бы узнали, что их дочка разговаривает с котом и залезает в картины? Наверное, выдернули бы у нее волос и отправили на тест ДНК.

Оказавшись в спальне, Олив зарылась в шкаф в поисках тапочек, чтобы не мерзнуть на холодном каменном полу. Таковых не обнаружилось. Вообще-то у нее было шесть пар тапочек, но они никогда не оказывались там, где положено. Происходило это потому, что тело Олив часто делало что-нибудь, не спрашиваясь у мозга, который обычно был занят куда более интересными мыслями, чем раскладывание вещей по нужным местам. Так что пришлось обойтись второй парой носков.

Внизу Олив принялась копаться в кухонных шкафах, где нашла несколько пакетиков с соевым соусом, кукольную ногу, пару использованных зубных щеток, несколько фонарей с еще работающими батарейками и нечто, что походило на ржавый венчик для взбивания яиц, но могло, наверное, оказаться и деталью часового механизма. По карманам Олив рассовала два исправных фонарика.

Мгновение девочка постояла на верхней ступеньке ведущей в подвал скрипучей лестницы. Из-за порога до нее донеслось холодное, пыльное дуновение сквозняка. Олив замерла и прислушалась. В подвале было тихо. Сделав глубокий вдох, она включила первый фонарь и двинулась вниз за лучом, который прорезал во тьме маленькую дырку.

У подножия лестницы Олив помахала рукой в воздухе, пытаясь найти цепочку висячей лампочки. Слабый желтый свет согнал тени в круг. Даже сквозь двое носков пол казался пронизывающе холодным и влажным. Олив поежилась, высоко подняла фонарик и принялась обводить лучом извилистые закоулки, куда не доставал свет лампы.

Начала она с полок, встроенных в стену под лестницей. Там не было ничего, кроме нескольких покрытых пылью стеклянных банок с соленьями. Олив стащила одну из них с полки, почти ожидая, что в ней плавают мертвые лягушки или глаза в формальдегиде. Действительность оказалась почти такой же ужасной: паукообразная надпись на этикетке гласила «маринованная свекла». Само собой, странно, что кому-то могла нравиться маринованная свекла, но едва ли строители под «чертовщиной» имели в виду именно это. Со вздохом Олив поставила банку обратно. В одном из углов она наткнулась на несколько жестянок из-под краски, а рядом со стиральной машиной обнаружилась пара пустых коробок и упаковка запасных лампочек.

Олив осмотрела пятнистые каменные стены и даже пыль, мягко парящую в свете фонаря. О чем же говорили эти строители? Что такого странного они тут заметили? Свободной ладонью она потерла руку и плечо, стараясь прогнать мурашки. Да, что-то необычное в этом подвале было – но не по виду, а по ощущениям. Полотна наверху хранили свои тайны, но подвал скрывал что-то еще более отвратительное. Картин здесь точно не было, и все же, разрезая тоненьким световым клинком темноту в одном из оплетенных паутиной углов, Олив снова почувствовала, что за ней кто-то наблюдает.

Не опуская фонарь, она осторожно отступила к лестнице, и когда нога уже поднялась на первую ступень, в самом дальнем и темном углу девочка уловила знакомый зеленый отблеск.

– Горацио? Это ты? – прошептала она.

Ответа не последовало.

Собрав всю храбрость в кулак, Олив на цыпочках прокралась сквозь тьму навстречу зеленой искре.

– Эй! – пискнула она.

Снова молчание.

Зародившаяся в сердце паника затопила все тело. Каждый крошечный волосок на руках встал дыбом. Фонарик в руке дрогнул. Что там, в этом углу? И как давно оно скрывается там, смотрит и ждет?..

Олив сделала еще один крохотный шажок. Ореол золотого света озарил силуэт кошки – черной от носа до хвоста, лоснящейся и зеленоглазой. Зверь был огромен – даже крупнее Горацио. Вообще-то, он был даже больше похож на одомашненную пантеру, чем на кошку. Сидел он прямо, обернув хвост вокруг лап, и даже не моргнул, когда Олив приблизилась. Девочка уже начала подумывать, не взбрело ли госпоже МакМартин в голову сделать чучело из своего домашнего любимца, и тут животное по-военному резко кивнуло.

Олив подскочила на месте. Задушенный вскрик эхом оттолкнулся от каменных стен.

– Доброе утро, мисс, – проговорил зверь и снова застыл.

– До… доброе утро, – выдавила Олив. И все же она была изумлена чуть меньше, чем человек, который никогда раньше с кошками не разговаривал. – Я думала… думала, что ты – Горацио.

– Нет. Я никогда не был Горацио, – ответствовал огромный черный кот.

– Видимо, нет, – согласилась Олив.

– У вас ее очки, – сказал кот, глядя на цепочку вокруг шеи Олив.

– Чьи очки?

– Ее.

– Кого – ее?

– Госпожи МакМартин.

– А-а-а. – Олив осторожно коснулась очков. – Я не знала, чьи они.

– Теперь они ваши.

– Наверно, – снова согласилась девочка.

Кот с невозмутимым видом изучал ее.

– Меня зовут Олив Данвуди, – сказала она наконец. – Я теперь тут живу.

– Леопольд, – представился кот. Олив показалось, что будь у него руки, он отдал бы честь. – Очень рад знакомству.

– Ты тут живешь?

– Это мой пост, мисс, – объяснил зверь и снова коротко поклонился.

– Твой пост? Ты что… что-то стережешь?

– Боюсь, это информация, не подлежащая разглашению, – сказал кот, выпятив грудь, которая наверняка была покрыта воображаемыми медалями.

– Понятно, – протянула Олив.

Она снова окинула взглядом пустой подвал, задаваясь вопросом, что же этому коту пришло в голову тут охранять, и вдруг заметила, что он сидел не на полу, а на чем-то деревянном. Это что-то было квадратное и плоское, а ручкой ему служило металлическое кольцо.

– Там что… – начала Олив.

– Нет, – перебил кот.

– Нет, в смысле, это…

– Нет.

– Там что – люк? – спросила наконец Олив.

– Где – там?

– Там. У тебя под ногами.

Кот бросил взгляд на лапы.

– Нет, никакой это не люк.

– Что там внизу?

– Не в моей компетенции об этом рассказывать, мисс, – проговорил кот. – К тому же, вам безопаснее не знать.

Олив склонила голову набок и мгновение размышляла над этим ответом.

– А что если я все равно хочу знать?

Кот моргнул.

– Слушайте, – вздохнул он, поменяв позу, словно следуя команде «вольно», – если я вам расскажу о том, что внизу, нас ждут большие неприятности. И я имею в виду не только нас двоих, а всех в доме.

Олив присела на корточки перед котом.

– А могу я как-нибудь помочь?

Кот качнул головой.

– Возможно, однажды. Но пока… – Он помедлил, а потом нерешительно продолжил: – Если желаете, вы могли бы помочь поднять боевой дух отряда…

– С удовольствием, – заверила его девочка.

– Отлично, – кивнул кот. – Тогда не могли бы вы почесать у меня между ушами?

Олив храбро почесала блестящую черную голову Леопольда. Он даже начал мурлыкать, но тут же опомнился и снова вытянулся по стойке «смирно».

– Благодарю за сотрудничество! – произнес зверь.

Тут сверху послышались хлопки автомобильных дверей.

– Мама с папой вернулись, – заторопилась Олив. – Мне надо уходить.

– Доброго дня, мисс.

– Пока, Леопольд.

Поднимаясь по ступенькам, Олив не отрывала взгляда от зеленых огоньков кошачьих глаз, которые постепенно таяли в темноте. Быть может, этот люк имели в виду строители, когда говорили, что в подвале есть что-то странное. Но куда же он ведет? И как это выяснить, если Леопольд так ревностно его охраняет? Добравшись до верхней ступеньки, Олив выключила фонарик. Зеленые искры исчезли, но девочка знала, что Леопольд все так же стоит на страже, охраняя тайну подвала.

10

Несколько дней прошли вполне обычно – точнее, обычно для семейства Данвуди.

Мистер Данвуди добавил последние штрихи к алгоритму, который назвал «парадоксом люстры» в честь бронзового чудища, которое висело над его столом в библиотеке. Миссис Данвуди нашла старый бланк рецепта и накупила лекарств, удивляясь, с чего вдруг у нее снова разыгралась аллергия на кошачью шерсть.

Олив, которая в другое время с удовольствием играла бы на солнышке в кухне, или читала в библиотеке, или искала сокровища в старом саду, никак не могла найти себе занятия – ей не сиделось на месте. Залезать в картины было страшно, да еще приходилось быть предельно осторожной, потому что рядом все время вертелись родители. Она постоянно размышляла над тем, что же было спрятано в подвале, но по-прежнему не знала, как увести Леопольда от люка. Горацио не показывался уже очень давно, но она продолжала надеяться на то, что он непременно появится. И, что ужаснее всего, было совершенно непонятно, что делать с Мортоном. Олив оказалась в тупике.

Поэтому ей оставалось просто валяться. Она валялась на диванах, валялась в мягких креслах, валялась на качелях на веранде и на пустых кроватях тоже валялась. Она думала, и думала, и снова думала, пока не начинала чувствовать, что нейроны в мозгу заискрили, будто праздничные фейерверки. Но ничего нового в голову не приходило. Как-то ей пришло в голову, что если представить загадку, которую она пытается разгадать, в виде пазла, то в нем пока не хватает большей части кусочков.

Мистер Данвуди всегда говорил: «Если хочешь сделать что-то хорошо, действуй методично». Это значило: «Делай все, что необходимо, по очереди и ничего не пропускай просто потому, что тебе захотелось». Мистер Данвуди действовал методично всегда, чинил ли посудомоечную машину или ел кусок шоколадного торта, и в большинстве случаев у него все выходило успешно. Так что Олив решила попробовать.

Первым делом она изучила весь коридор и методично обшарила каждую комнату. Под кроватью в розовой спальне обнаружилась одна из пропавших тапочек. В синей комнате на дне шкафа нашлись две пуговицы, мелкая монетка и кусок золотой нитки. А в коридоре Олив нашла английскую булавку – точнее, не совсем нашла, а наступила на нее ногой.

Снова оказавшись в лиловой комнате, девочка принялась рыться в ящиках, внимательно разглядывать кружевные носовые платки и даже пуговицы на перчатках. Однако на этот раз, запустив руку поглубже в узкий ящик, она почувствовала под пальцами что-то, совсем не похожее ни на платок, ни на перчатку. Олив вытащила предмет наружу. Это оказался маленький потертый кожаный футляр для писем, размером чуть больше открытки, с тиснеными золотыми завитушками по углам.

Олив открыла его. Изнутри к коже уголками из золотой бумаги были приклеены две старые черно-белые фотографии. Фото слева изображало молодую пару с круглыми, немножко бестолковыми лицами. Глаза женщины, казалось, медленно захватывали пространство ее лба. У мужчины на лице играла глуповатая ухмылка, будто он только что увидел, как кто-то стукнулся головой. По другую сторону была приклеена фотография пожилого седовласого мужчины с лицом, изрезанным морщинами, которые, казалось, совсем затвердели со временем. Старик был худощав и держался очень прямо, плечи у него были широкие, челюсть – квадратная, а нос – тонкий. Длинные руки напряженно застыли на подлокотниках кресла фотографа. Он не улыбался.

Олив часто удивлялась тому, что люди на старых фотографиях почти не улыбались. Сейчас всем известно, что надо улыбнуться, когда тебя снимают. Неужели люди сто лет назад все были такими неприветливыми и упрямыми? Она однажды спросила об этом отца, но когда мистер Данвуди начал рассказывать ей про выпуклые и вогнутые линзы и их отражательные свойства, ее мысли убежали далеко-далеко.

И все же этот человек выглядел недружелюбным не из-за сурово сжатых губ. Что-то было странное в его глазах, глубоко сидящих под крутыми выдающимися бровями. Они придавали ему вид не просто суровый, а угрожающий. Олив ощутила, как по позвоночнику пробежали неприятные мурашки, словно кто-то провел пальцем по клавишам пианино. Она сунула фотографии обратно в ящик и резко задвинула его.

Потом подняла взгляд и всмотрелась в портрет темноволосой женщины. Та выглядела точно так, как и раньше: большие глаза, мягкие локоны, все та же неброская красота. К облегчению Олив, женщина, кажется, не заметила, что она так глупо перепугалась какой-то старой фотографии.

Олив надела очки и еще раз посмотрела на изображение. Темноволосая женщина на портрете не двинулась. Тогда девочка сняла очки и еще посмотрела. Потом поднесла очки только к одному глазу. Ничего. Вытерла о футболку и снова надела. Опять ничего не произошло.

Вздохнув, девочка облокотилась на комод. Бред какой-то. Мортона она в первый раз заметила в лесу вообще еще до того, как нашла футляр. Но сама картина не двигалась – деревья не качались на ветру, сухие листья не шуршали на тропе – пока она не надела очки. Без них все остальные картины казались обычными, недвижными рисунками. А вот этот портрет раньше двигался, а теперь перестал – что с очками, что без очков.

– Не понимаю я, – пробормотала девочка.

– Чего ты не понимаешь?

Олив сквозь очки уставилась на портрет. Женщина в раме повернула голову и глядела на нее сверху вниз с доброжелательной озабоченностью на лице.

– Вы что, что-то сказали? – прошептала Олив.

– Да, сказала, – подтвердила женщина и слегка улыбнулась сочувственной улыбкой. – Прости, если я помешала, но у тебя очень грустный вид.

– Мне не то чтобы грустно, – произнесла Олив неторопливо. – Я просто пытаюсь кое-что понять. Но не могу спросить у родителей: они решат, что я все придумываю.

Женщина с портрета кивнула.

– Переезжать на новое место всегда тяжело. Если хочешь, залезай ко мне, и сделаем вид, что ты пришла в гости.

– А можно? – спросила Олив.

– Я буду счастлива, если ты меня навестишь. Забирайся скорей, – уверила женщина с улыбкой.

Олив с готовностью вскарабкалась на комод и, потянувшись в серебряную раму портрета, пружинисто приземлилась на мягкий диван, покрытый десятками узорных подушек разных пастельных цветов. На окнах висели длинные кружевные занавески, на всех горизонтальных поверхностях стояли тонкие вазы, полные сирени и лилий, и повсюду виднелись изящные россыпи морских раковин, флакончиков и фарфоровых цветочных бутонов.

Олив в своих джинсах и спортивных носках почувствовала себя так, словно случайно очутилась на страницах «Маленьких женщин» или «Энн в Грингейбле» – двух книг, которые ей очень нравились, но в которых она совсем не мечтала застрять. Ей никогда не удалось бы содержать в чистоте такую кучу нижних юбок.

Женщина из портрета сидела за маленьким столиком, накрытым скатертью, и наливала в чашку чай из узорного серебряного чайничка.

– Прошу, присоединяйся, – пригласила она, указывая на обитый тканью стул.

Олив высвободилась из объятий диванных подушек и подошла к столику.

– Тебе с сахаром?

– Да, спасибо, – ответила она.

Женщина бросила кусочек в чашку и протянула Олив через стол. Девочка попыталась элегантно ее принять, но руки отказались сотрудничать. Изящное блюдечко выскользнуло из ее пальцев, стукнулось о столик и с тонким «звяк» раскололось надвое.

Олив в страхе зажмурилась, жалея, что не может просто раствориться в воздухе. Она уже столько раз об этом мечтала, но до сих пор ее желание так ни разу и не сбылось.

– Простите, – прошептала девочка.

Хозяйка комнаты улыбнулась.

– Не беспокойся. Здесь все всегда остается по-прежнему. Смотри. – И она указала на фарфоровые осколки.

Олив опустила взгляд. Две половинки блюдца притянулись друг к другу, будто магниты. Девочка очень-очень осторожно подняла блюдечко и перевернула. На эмали даже следа не осталось.

– Я так рада, что ты зашла, – сказала женщина, поднимая собственную чашку. – У меня целую вечность не было гостей.

Олив оглянулась вокруг; щеки ее потихоньку перестали гореть.

– Эта комната кажется мне знакомой, – призналась она.

– И правильно, – кивнула женщина. – Она на первом этаже этого самого дома.

Внезапно Олив поняла, что узнает форму камина, встроенные книжные полки, резные деревянные панели двери. Женщина тоже казалась странно знакомой – но не только потому, что Олив так часто разглядывала ее портрет, а потому, что она напоминала воспитательниц в детском саду при ее старой школе. Они говорили и двигались так же неторопливо и мягко, отчего девочке все время казалось, что это не по-настоящему.

– Я выросла в этом доме – очень много лет назад. – Женщина тихонько рассмеялась. – Он принадлежал моему отцу, а еще раньше – его отцу. Но наверняка здесь многое изменилось с тех пор, как я была ребенком.

– Наверно. Все теперь не так выглядит. – Олив глотнула чаю, а потом бухнула в чашку еще четыре или пять кусочков сахару.

– Быть может, расскажешь мне что-нибудь о себе? – попросила женщина, очень мило улыбнувшись.

Олив прочистила горло и начала заученную речь.

– Меня зовут Олив Данвуди. Мне одиннадцать лет. Мои родители – Алек и Алиса Данвуди. Мы переехали сюда пару недель назад.

– И как тебе дом?

– Он немножко… странный, – сказала Олив, надеясь, что это не прозвучало невежливо.

– Наверное, в каком-то смысле так оно и есть. У большинства старых домов найдется пара-тройка тайн. – Женщина поправила нитку жемчуга на шее и сделала глоток чаю. – Что ж, Олив, меня зовут Аннабелль. И ты можешь навещать меня, когда пожелаешь.

– Правда? – спросила Олив, внутренне размышляя, можно ли положить в чашку больше десяти кусков сахара и при этом не показаться чокнутой. – Люди в остальных картинах боялись, что у них из-за меня будут неприятности. Сказали, за ними кто-то следит.

– А, это! – Аннабелль помешала чай крохотной ложечкой. – Об этом тебе беспокоиться нечего. – Она наклонилась поближе к Олив и продолжила уже тише: – Не хочу показаться грубой, но некоторые… люди в этом доме любят раздувать из мухи слона. Будто кошки, испугавшиеся собственного хвоста. Нельзя слушать все, что они тебе говорят. – Женщина накрыла ладонь Олив своей холодной ладонью. – Можешь мне поверить.

Потом хозяйка комнаты поднялась, отряхивая с колен воображаемые крошки.

– Я очень надеюсь, что ты меня еще навестишь, Олив.

Она протянула ледяную руку, и Олив ее пожала.

– Осторожней на выходе, – предупредила женщина. – Не ударься головой о комод.

– До свидания. Спасибо за чай, – сказала Олив, залезая на диван.

Она улыбнулась Аннабелль в ответ, вылезла из рамы и ударилась головой о комод.

11

Олив вышла из сиреневой комнаты, неторопливо прошла по коридору мимо картин с каменистым холмом и вазой со странными фруктами и остановилась перед изображением Линден-стрит. В окнах далеких домов не горел свет, и все то же беззвездное небо нависало над ними и душило, укутывая, будто тяжелое черное одеяло.

Накручивая на палец прядь волос, Олив всмотрелась в улицу. Она попыталась представить себе, каково это – жить в картине, как живут Аннабелль и Мортон. Скучно, это уж без сомнения. Наверное, примерно так же скучно, как болеть – когда лежишь на диване и двинуться не можешь, а все вокруг суетятся. Вообще-то Олив нравилось болеть, потому что можно было не ходить в школу, а целый день читать и рисовать. Но ей подумалось, что если болеть очень долго, то, наверное, станешь раздражительной и нетерпеливой. Она представила себе долгие годы скуки, и сердце кольнуло от жалости к Мортону, хотя разговаривать с ним было примерно так же приятно, как вытаскивать репей из волос.

Может, все же забраться в нарисованную Линден-стрит? Что такого страшного может произойти? Впрочем, самое страшное – это застрять в картине и остаться там навсегда. Олив нервно прикусила кончик пряди. Только представить – оказаться в компании Мортона на веки вечные! Но если не терять очки и не оставаться надолго, все будет хорошо. Горацио сам так сказал.

Горацио. От одной мысли об огромном рыжем коте у Олив начала закипать кровь. Сначала скармливал ей жалкие обрывки информации, раздавал приказы направо и налево, отказывался отвечать на простой вопрос, а потом исчез неизвестно на сколько! Что ж, если Горацио не собирается ей помогать, ей придется докопаться до ответов самостоятельно. К тому же разве Аннабелль не сказала ей, что бояться нечего.

Олив наконец отпустила пожеванную влажную прядь. Будь она Мортоном, чего бы ей хотелось? Выбраться из картины, конечно. А еще – знать, что о ней не позабыли окончательно. Олив закрыла глаза и попыталась представить себе круглое, бледное лицо мальчишки, но все время мешали воспоминания о том, как он хмурился, и его обидные слова. Наверно, он ей вовсе и не обрадуется. Но, может, все-таки обрадуется немножко, если принести ему подарок.

Олив покопалась в ящиках и коробках. Там было полно вещей, которые ей отдавать не хотелось, и особенно Мортону, но много нашлось и такого, без чего она смогла бы прожить: подарки, присланные дальними родственниками, или утешительные призы, которые ей выдавали на школьных праздниках, когда у нее не получалось попасть дротиком даже в один воздушный шарик.

Набив карманы, Олив вышла в коридор и осторожно огляделась по сторонам. Родители находились внизу; слышно было, как внизу в кухонной раковине льется вода, а по радио о чем-то негромко вещает диктор новостной передачи. Олив надела очки, взялась за раму и вылезла в туманное поле, тянувшееся до самой нарисованной Линден-стрит.

Очутившись в картине, девочка подождала, пока глаза привыкнут. Даже темноватый коридор по сравнению со здешним сумеречным полумраком казался ярко освещенным. А потом она пустилась бежать, словно ножницами разрезая туман, который тут же снова смыкался у нее за спиной.

Мортона девочка заметила еще издалека. Он по-прежнему был одет в ночную сорочку, что Олив показалось немножко забавным. Она почему-то ожидала, что он сменит ее на что-нибудь другое. Но, само собой, остальное тоже не поменялось. Вечер на Линден-стрит был все таким же безветренным и пасмурным, а лица, которые подглядывали за ней из темных окон, исчезали, стоило только обернуться.

Мортон ее тоже заметил. Увидев, как Олив бежит по улице, он замер, вытянув шею в ее сторону. А потом, убедившись, что она правда спешит к нему, повернулся к ней спиной и нарочито безразлично пожал плечами.

Олив сбросила темп и перешла на шаг. Раз Мортон собирается делать вид, что совсем ей не рад, то она тоже притворится, что не рада его видеть. Она и не рада. Вот и нет. А то, что в груди сейчас легонько ухнуло – это просто облегчение от того, что с ним все в порядке.

К тому времени, как Олив подошла к дому, Мортон принялся кататься на калитке своего забора, изо всех сил стараясь каждый раз грохнуть ею погромче. Белая ночная рубашка развевалась у него за спиной, будто воздушный змей.

«Бам!» – гремела калитка. – «Бам!»

– Привет, Мортон, – сказала Олив, стараясь, чтобы голос звучал одновременно и дружелюбно, и безразлично. – Я пришла проверить, как у тебя дела. Я же обещала.

Мортон не поднял на нее глаз, только оттолкнулся от земли ногой и снова вместе с калиткой полетел вперед. «Бам!»

– Тут скучно, – сказал он, по-прежнему не глядя на Олив. «Бам!» – Никто не хочет выходить. Все боятся. Думают, что он смотрит. – «Бам!» – Но я не боюсь! – добавил Мортон громко.

– Нет, боишься, – пробормотала Олив себе под нос.

Мальчишка наконец поднял голову.

– Что?

– Ничего.

«Бам!» – добавила калитка.

– Я тебе кое-что принесла, – сказала Олив. – Подумала, тебе захочется во что-нибудь поиграть.

Мортон, не отвечая, снова прокатился туда-сюда на калитке. Ветер трепал его светлые волосы, вихрами торчащие в разные стороны.

– Смотри. – Олив протянула ему первый подарок. – Это такая таблетка, которая превращается в губку, если положить ее в теплую воду.

Мортон бросил взгляд на упаковку в руке у Олив.

– А дальше что?

– Не знаю. Дальше у тебя будет губка.

Мальчишка снова уныло понурил голову. Калитка поехала вперед менее энергично и стукнулась с вялым «тук».

Олив бросила упаковку на землю.

– Ну, ладно, тогда вот. Еще я принесла карандаши и раскраску. Она по сказкам братьев Гримм. Я там только половину картинок раскрасила.

Мортон поднял взгляд на раскраску. Потом посмотрел на пригоршню карандашей в руке Олив.

– Карандаши? – переспросил он медленно. – И все разных цветов?

– Ага, – подтвердила Олив и порадовалась, что Мортон, кажется, не заметил – большинство карандашей было сломано.

– Ну, да, это здорово, – неуверенно признал мальчик и спустил одну ногу на землю. Калитка закачалась туда-сюда.

– А еще, – продолжала Олив, – я вот что принесла. – Она положила карандаши с раскраской и вытащила из кармана маленький фонарик.

– Это что?

Она включила фонарик. Тонкий лучик света пронзил полутьму и пощекотал несколько домов вдалеке.

Мортон ахнул, соскользнул с калитки и на цыпочках подобрался поближе к девочке, разинув рот, словно у него на глазах случилось какое-то волшебство.

– Как он работает? – прошептал мальчик.

– Там внутри батарейка.

– Какая такая рейка? Деревянная что ли?

– Нет, батарейка. Это… это такая маленькая штучка, от которой приборы работают, – сказала Олив, надеясь, что Мортон не станет больше задавать вопросов на эту тему. – Но ее хватает не навсегда. Так что не включай очень уж часто.

– Можно мне подержать? – спросил Мортон. Олив подала ему фонарь, и он повертел его, рисуя на низко висящем тумане завитки золотого света.

– Гляди, я солдат! – воскликнул он радостно, вытянувшись в струнку и держа фонарик так, что луч света упирался в небо, будто меч. – В атаку! – Пригнув голову и выставив фонарь вперед, мальчишка понесся на Олив, а та рассмеялась и отпрыгнула с его дороги.

Мортон резко остановился.

– А теперь угадай! – Он зажал фонарь обеими руками над головой и очень-очень медленно повернулся кругом.

– Ангел на карусели?

– Не-а. Маяк. – Мортон повертел фонарик одной рукой, оставляя в дымке сияющий след. – Я могу наши имена написать. Смотри. – Мортон направил фонарик на низкие темные облака и округло вывел буквы «М-О-Р-Т-О-Н» и «О-Л-И-В», которые растворялись так же быстро, как и появлялись в небе.

– Лучше выключи. Не трать батарейку зря.

В последний раз Мортон медленно обвел лучом света улицу; дома и лужайки замерцали пастельными цветами на дальнем конце узкого, яркого туннеля. Потом Олив научила его нажимать выключатель. Свет погас – и улица снова погрузилась в тишину и темноту – казалось, даже более глубокую, чем до этого.

Мортон вздохнул и посмотрел на спящий фонарик.

– Когда мне можно будет выйти? – спросил вдруг он тихо.

– В смысле?

– Я хочу домой.

– Но ты же сказал, что это твой дом.

– Я имею в виду, ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Это не то. Я хочу в свой НАСТОЯЩИЙ дом. Я же сказал: я лежал у себя в КРОВАТИ. Проснулся, а он как раз разговаривал с ТЕМ КОТОМ, и…

– Помню я, помню, – перебила Олив. – Но, Мортон, по-настоящему в том доме живет кто-то другой. Это дом миссис Нивенс. А не твой.

– Нивенс? – переспросил Мортон, поднимая на Олив удивленный взгляд.

– И вообще, ты сам не настоящий. Ты нарисованный.

На бледном круглом лице снова сгустились тучи.

– Неправда.

– Смотри. – Олив схватила мальчишку за тощее запястье и помахала его рукой в воздухе. – Краска. А теперь на мою руку посмотри. Видишь разницу?

Мортон упрямо затряс головой.

Еще не разжав пальцы, которыми держала его за запястье, Олив вдруг заметила кое-что еще – точнее, кое-чего не заметила.

– Мортон, у тебя пульса нет!

– А вот и ЕСТЬ! – Мальчишка даже подпрыгнул на месте, чтобы сердито топнуть обеими босыми ногами сразу.

– Ты из краски сделан! – не отступилась Олив. – Откуда у тебя вообще взяться крови, или там органам? Если даже сердца нет, то и пульса быть не может.

Мортон нахмурился. Потом повернул голову и наклонил к подмышке. Повернул в другую сторону и опять наклонил.

– Ты что делаешь? – спросила Олив.

– Пытаюсь сердце услышать.

– Ухом до своей груди нельзя дотянуться. Погоди. – Девочка опустилась на колени и прижалась ухом к его ребрам. Странно – но ребра там и вправду были, под этой мешковатой белой ночной сорочкой, точно такие, какие должны быть у настоящего тощего мальчишки. Но дыхания за ними не слышалось. И сердце там уж точно не билось.

– Сказала же, – подтвердила Олив. – Ничего не слышно.

Мортон сжал руки в кулаки.

– Я тебе не верю.

– Ну и ладно, – обиделась девочка. – Я тебе докажу. Давай прыгать? Когда устаешь, сердце же громко бьется, правильно? Так что давай попробуем.

Когда дети встали подальше друг от друга на влажной от росы траве, Олив скомандовала.

– Готов? Начали!

Они прыгали очень-очень долго. Девочка считала прыжки вслух, а очки на цепочке мерно постукивали по ее животу. Постепенно Олив задышала чаще и громче. Скоро ей сделалось очень тепло, несмотря на то, что воздух в этой картине был прохладный и сырой.

– Девяносто один, девяносто два…

– Ты десяток пропустила, – пискнул Мортон.

Олив его проигнорировала.

– Сто!

Перестав прыгать, Олив плюхнулась на траву. Мортон же остался стоять, уставившись на нее.

– Ну? – тяжело выдохнула она. – Ты слышишь свое сердце? Чувствуешь, как оно бьется?

Мальчишка замер и какое-то время стоял, не шелохнувшись. Потом повернулся и поднял лицо к небу, где не было звезд и все время висели одни и те же облака. Ответа Олив так и не дождалась.

– Ты вообще хоть немножко устал? – спросила девочка. – Пить хочешь? А есть? – Она перешла на шепот: – Мортон, а тебе вообще хоть когда-нибудь надо в туалет?

Мортон медленно повернул к ней свое круглое, бледное лицо. Новые мысли пробежали по нему, будто трещина по скорлупе яйца.

– Мне кажется, ты врешь, – всхлипнул он задушенно. – Раньше я хотел есть…

Внезапно он опустился на траву и, посидев секунду, свернулся клубком. Откуда-то из середины клубка послышались тихие рыдания.

Олив подползла поближе и мягко положила руку туда, где, кажется, у мальчишки должна была находиться спина. Тот стряхнул ее ладонь.

И тут ей вспомнилось предостережение Горацио. Сколько времени она уже провела в этой картине? Никакого понятия. Здесь ничего не менялось, так что она никак не могла определить, много ли времени прошло или нет. Быть может, уже слишком поздно. Может, к тому времени, как она доберется до рамы, та не пропустит ее назад. Может, она вообще никакой рамы не сумеет отыскать!

– Мортон… я не хочу сейчас уходить, но мне очень надо. Извини. – Белый клубок всхлипнул, но ничего не ответил. – Я еще вернусь. И попытаюсь узнать, как тебе помочь. Вдруг есть способ.

Клубок тихонько фыркнул.

– Пока, Мортон, – сказала Олив и изо всех сил бросилась бежать по улице, а потом через укутанное туманом поле, крепко зажав очки в кулаке.

Раму она с огромным облегчением обнаружила на том самом месте, где ее оставила. Внутри мерцало квадратное изображение коридора. Олив прямо на бегу распрямила дужки очков, ткнула ими себя в глаз, попробовала снова и со второй попытки надела их на нос, а потом с такой силой впрыгнула в раму, что, если бы не крепкие перила, обязательно скатилась бы прямо в коридор первого этажа.

Какое-то время девочка оставалась лежать на полу, размышляя. Олив боялась, что если она пошевелится, то мысли, которые только-только построились в голове, снова рассыплются, будто разорванные бусы.

Каждый раз, как она пыталась ухватиться за какой-то вывод и рассмотреть его со всех сторон повнимательнее, перед ее глазами вставал Мортон, его круглое лицо, поднятое к темному, никогда не меняющемуся небу. Ей вспомнилось ощущение его теплой ночной рубашки на щеке, когда она пыталась услышать сердцебиение, которого не было. Олив крепко вцепилась эту мысль, пока та не ускользнула. Теплая. Ночная рубашка у него была теплая.

Олив задумчиво нахмурилась. Но у Аннабелль руки были холодные, такие же, как фарфоровая посуда у нее на столе – гладкие и прохладные. Касаясь ее пальцев, девочка чувствовала, что они никогда не были живыми. У девушек, которые вытолкнули Олив из картины, тоже были холодные руки. А у Мортона ладони были теплые.

Мысли в голове носились как бешеные. Олив потерянно уставилась на висящую над лестницей ветвистую люстру. Между двух ветвей застрял один из ее шлепанцев.

12

Олив сидела на кровати, все размышляя о Мортоне. Ее отражение сидело в зеркале на туалетном столике и тоже размышляло. Вдруг девочке пришло в голову проверить, не получится ли проделать с отражением то же самое, что с картинами. Олив надела очки и шагнула в зеркало, но добилась только того, что ушибла нос.

Все так же задумчиво девочка спустилась вниз, в библиотеку, где отец хмуро глядел в ее компьютер.

– Привет, Олив, – кивнул он, поднимая взгляд. – Уже ужинать пора?

– Сейчас только половина четвертого, – ответила Олив.

– А-а-а. – Мистер Данвуди уставился обратно в экран. – Длинный сегодня день.

Олив выползла на крыльцо. Стояла теплая летняя погода, и папоротники с наслаждением развернулись, чувствуя, что воздух напоен влагой. Ржавые цепи качелей поскрипывали на легком ветерке. Девочка посмотрела через двор – на дом миссис Нивенс. Он совсем не походил на дом из картины. Не было калитки, на которой катался Мортон. Ограда вокруг палисадника исчезла. Дом сиял белизной, а не серел в тусклом вечернем полусвете. На окнах висели аккуратные кружевные занавески. Забавно, подумалось Олив. Вроде бы мало что изменилось, но сооружение выглядело совершенно иначе.

Олив обошла собственный дом по теневой стороне, пока не оказалась на заднем дворе, где густые кусты сирени уже начали превращаться из светло-лиловых в коричневые, и зашагала по мокрой от росы траве. За изгородью слышались голоса – женские голоса.

Сквозь ветки сирени Олив осторожно заглянула к миссис Нивенс во двор, столь не похожий на их собственный. За домом Данвуди раскинулись тенистые заросли плюща и папоротников, а у миссис Нивенс во дворе стояло несколько очень ухоженных деревьев, ровными рядами выстроились тюльпаны, а траву словно вручную стригли и причесывали. На заднем дворе у миссис Нивенс впору было снимать телевизионную рекламу. А у Данвуди очень органично смотрелся бы динозавр.

Укрывшись под полосатым зонтом, миссис Нивенс сидела за маленьким белым садовым столиком в компании миссис Дьюи, которая жила через дом. В тот момент, когда Олив затаилась за забором, миссис Дьюи произнесла:

– Нет, судя по всему. Неду Хэнниману через улицу отлично все видно, и он говорит, что они совершенно ничего из дома не выносили. Все до сих пор там.

Олив придвинулась поближе, опираясь на кусты сирени.

– Наверняка они просто не знают, – вздохнула миссис Нивенс. – Да и откуда им знать? С соседями-то даже словом перемолвиться не озаботились. Если бы я сама к ним не сходила и не представилась, мы бы даже имен до сих пор не знали.

– Печально, правда? – покачала головой миссис Дьюи.

– Но, знаешь, лично я бы не хотела жить среди всей этой рухляди. Пыльной мебели, и картин, и…

Тут миссис Нивенс и миссис Дьюи подскочили на месте. Олив, которая оперлась о сирень слишком сильно, слегка не рассчитала и бухнулась в кусты.

– Олив? – Миссис Нивенс, прищурясь, вгляделась в шуршащую изгородь. – Дорогая моя, это ты?

– Э-э-эм, – промычала Олив.

– Может, зайдешь и составишь нам компанию? – Миссис Нивенс снова повернулась к миссис Дьюи. – Лидия, это Олив Данвуди, наша новая соседка.

Олив, не сомневаясь, что лицо у нее предательски залилось краской, протиснулась между кустами и кое-как вылезла в соседский двор.

Миссис Нивенс и миссис Дьюи любезно ей улыбались. Миссис Дьюи казалась сделанной из разного размера шаров, поставленных друг на друга, будто лепили снеговика. Миссис Нивенс была худая блондинка, которую словно вырезали из куска масла. Обе выглядели так, будто в жаркий день или легко могут растаять.

– А мы как раз говорили о твоем доме, – пропела миссис Дьюи сладчайшим тоном.

– Вот-вот, – с готовностью подхватила миссис Нивенс. – МакМартины были очень необычной семьей. – Она произнесла слово «необычной» так, как большинство людей произносит слово «навоз». – Наверняка внутри дом такой же интересный, как снаружи. – «Интересный» тоже прозвучало как «навоз».

– Ага, – пробормотала Олив. – Очень интересный.

– В округе этот дом очень хорошо знали, – продолжила миссис Дьюи. – Олдос МакМартин, который его и построил, был в свое время довольно известным художником.

– Вот-вот, – снова перебила ее миссис Нивенс. – Но говорят, что он не продал ни одной картины. Никому не хотел отдавать. Отчасти поэтому и прославился. Странный был человек. Иногда пускал людей в дом посмотреть на них, но продавать почему-то не желал ни единой.

Где-то глубоко в голове у Олив, щелкнув, встали на свое место еще несколько кусочков пазла. Если Олдос МакМартин не продавал свои картины, так, наверное, потому, что знал: картины это необычные. Может, он их сам такими сделал. Мысли закружились, словно пузыри над сливом ванны, все быстрее и быстрее. Так о нем, значит, Мортон говорил, об Олдосе МакМартине? И девушки на той полянке тоже? И строители?

Олив вдруг осознала, что стоит с раскрытым ртом, пялясь в пространство, а миссис Нивенс и миссис Дьюи разглядывают ее с обеспокоенными лицами.

– Извините. Что? – встрепенулась девочка.

– Я спросила, – произнесла миссис Дьюи совсем медленно, – твои родители делают какой-нибудь ремонт? Этот дом такой старомодный, там столько всяких мелочей, которые не помешало бы осовременить…

– Нет, – сказала Олив. – Ну, в смысле, нам нравится все как есть.

Произнеся эти слова, она в тот же момент поняла, что говорит правду. Их дом оказался куда интереснее, чем любая бежевая трехкомнатная квартира. Куда интереснее, чем все, что Олив когда-либо видела.

Миссис Нивенс и миссис Дьюи обменялись многозначительными взглядами.

– Ну, мне уже пора, – неловко заерзала на стуле Олив. – И, кстати, – добавила она, стараясь говорить как можно непринужденнее, – вы случайно не знаете, тут нигде рядом не жил мальчик по имени Мортон?

Миссис Дьюи сжала губы и слегка нахмурилась с таким видом, будто пыталась вспомнить название песни, которую не слышала много-много лет. А вот миссис Нивенс слегка побледнела – точнее, стала даже еще белее, чем обычно – и, застыв на стуле, уставилась на девочку.

– Боюсь, никто с таким именем мне не вспоминается, – призналась миссис Дьюи.

– Нет. Думаю, нет, – добавила миссис Нивенс и улыбнулась Олив – коротко и вымученно. – Если только очень давно.

На мгновение Олив даже дышать перестала. Да, очень давно.

Миссис Нивенс все сидела, уставившись на нее.

– Понятно, – кивнула девочка, растягивая губы в улыбку как она надеялась, веселую и беззаботную. – Все равно спасибо. – И она поспешно пролезла через кусты сирени обратно на свой укутанный в тень участок.

Олив шла по собственному саду, охваченная смутными подозрениями. Миссис Нивенс явно скрывала какую-то тайну. И все-таки они с миссис Дьюи рассказали ей немало полезного. Если эти картины написал Олдос МакМартин, вполне возможно, он специально сделал так, чтобы на них можно было смотреть через очки… Хотя Леопольд сказал, что очки принадлежали госпоже МакМартин. И зачем вообще было мистеру МакМартину рисовать картины, в которые можно залезать? Олив окинула сад задумчивым взглядом, накручивая прядь волос на палец.

Задний двор их дома представлял собой обширный участок между разваливающимся сараем с одной стороны и гигантским дубом с другой. Он казался совершенно заросшим и диким – особенно по сравнению с аккуратными рядами тюльпанов в образцовом саду миссис Нивенс. Олив опустилась на колени на землю, чтобы приглядеться, но все равно не поняла, какие из растений – сорные, а какие нет. Все они выглядели довольно странно: у одних были бархатистые фиолетовые листья, на других цвели крошечные красные цветы, похожие на капельки крови, третьи походили на разинутые зубастые рты. Она вроде бы определила базилик, и петрушку, и мяту – но это с таким же успехом могла оказаться крапива. Олив попробовала выдернуть сорный росток, и на большом пальце остался красный след.

Сунув пострадавший палец в рот, Олив огляделась. Неужели все и вправду случилось так, как рассказал Мортон? Неужели однажды ночью, давным-давно, он вышел из своего дома и добрел до соседского сада, быть может, до этого самого места…

День был душный, но по спине вдруг пробежал холодок. За ней кто-то следил. Девочка подняла голову. Сверху вниз на нее смотрели три этажа старого дома. Странно, она почему-то вообще никогда не замечала, что у них есть третий этаж. С переднего фасада были видны только два ряда окон: первого этажа и второго этажа со спальнями. Но здесь, с тыльной стороны здания, все оказалось несколько иначе. Окна были всевозможных форм и размеров: большие и маленькие, мансардные окна с панелями цветного стекла и узорчатые окна с красочным обрамлением. На самом же верху, на третьем этаже, были только крошечные круглые окошки, похожие на иллюминаторы старинного корабля. А из одного такого крошечного круглого окошка на нее смотрели две кошачьи морды.

Олив моргнула. Те замерли, как все кошки, когда видят, что их заметили. Одна кошачья фигура была скрыта в тени, и Олив ясно видела только яркий блеск зеленого глаза. Другой кот, огромный и рыжий, был ей хорошо знаком.

Сердце в груди подпрыгнуло. Горацио!

Мигом промчавшись по ступенькам вверх, Олив влетела в заднюю дверь. Пробежала по коридору и, схватившись за стойку перил у подножия лестницы, чтобы не улететь по инерции дальше, завернула на второй этаж. Раз там наверху были окна, значит, в их доме есть и чердак. А если есть чердак, значит, где-то в доме была лестница, ведущая на чердак, и она собиралась ее найти.

В поисках лестницы Олив пронеслась по всем комнатам второго этажа. Но тщетно. Проверила по второму разу, открывая двери всех чуланов и даже заглядывая в комоды и платяные шкафы, как поступил бы всякий, кто читал про Нарнию. Осмотрела везде потолки, чтобы убедиться, что нигде нет люка или скрытой лестницы, которую можно опустить вниз. Попробовала вертеть стойки перил и нажимать на деревянную обшивку в надежде, что наткнется на какой-нибудь тайный рычаг или кнопку. Но ничего подобного не обнаружилось.

В досаде и растерянности девочка медленно протопала обратно вниз по лестнице. Может, это Горацио прятался от нее или чердак скрывал какой-то секрет, но Олив оставалась незваным гостем. Это было очень обидно. Обида переросла в раздражение, которое превратилось почти что в ярость. Дом пытался ее отвергнуть. Но вместо того, чтобы тихонько удалиться, как она обычно делала, когда ее прогоняли, Олив оглянулась вокруг в поисках того, что можно было бы стукнуть. Однако пнув стену у лестницы, она тут же устыдилась. В конце концов, стена была ни в чем не виновата. Однако не успела Олив повиниться, как заметила краем глаза нечто странное.

Примерно посередине между первым и вторым этажами, справа от Олив, висела картина, которую она видела множество раз. Это был пейзаж с небольшим серебристым озером под сумеречным небом. Но на этот раз, когда Олив прошла мимо, в картине что-то сверкнуло, поймав отблеск света. Олив надела очки. Нарисованные сосны весело махали ветвями. Серебряная вода, шурша, набегала на берег. На небе мерцала пара-тройка звезд. А в воде, прямо рядом с берегом, ярко поблескивал какой-то крошечный золотой предмет. Олив пригляделась повнимательней. Да, там точно что-то было.

На какую-то долю секунды девочка вспомнила о тенях, которые гнались за ней по лесу. Вспомнила о Мортоне. А потом об Аннабелль. И о Горацио. Может, это Горацио хотел ее запугать? Вдруг у него есть причина желать, чтобы она никогда не доискалась правды? Мортон ему не доверял. Может, и ей тоже не стоит. И вообще, она не собиралась позволить какому-то высокомерному коту решать, что ей можно, а что нельзя делать в ее собственном доме. Осторожно оглядевшись, чтобы убедиться, что родителей нет поблизости, Олив залезла в раму картины.

У ног тихо шелестели камыши. Песчинки, просочившись через носки, щекотали между пальцев. В воздухе стоял теплый, рыбный запах озера, смешанный с острым ароматом хвои.

Девочка направилась к воде. Когда камыши окончательно сменились полосой песка, Олив стянула носки и закатала джинсы. Вода оказалась такой температуры, при которой газировка считается теплой, но суп – холодным. Девочка побродила по мелководью, надеясь, что заметит мерцание золота рядом с берегом – желательно, прямо на песке.

Вдруг в паре метров от берега что-то блеснуло. Олив тяжело вздохнула. Густо-фиолетовая вода постепенно дошла до колен, а потом и до пояса. Она попыталась зацепить вещицу пальцами ноги, но та всякий раз выскальзывала. И все же девочка почувствовала, что это нечто небольшое, холодное и твердое. Олив не собиралась сдаваться, не выяснив, что же представляет собой ее находка; наконец она набрала в грудь побольше воздуха, одной рукой придержала очки, зажмурилась и опустила голову прямо в воду.

Дно озера оказалось на ощупь илистым и склизким. Сначала ей под руку пару раз попалось что-то, что уже точно не могло быть живым, и еще пару раз – что-то, что вполне могло, и наконец пальцы сомкнулись вокруг гладкого и твердого и, как ей показалось, металлического предмета.

Олив стремительно, словно пробка, выскочила из воды, крепко зажав находку в руке. Трудно было что-то различить в тусклом вечернем свете картины, но девочка сумела разглядеть, что это был кулон. Гладкий, словно золотое яйцо, он висел на тонкой, изящной цепочке. Его украшала гравировка – тоненький узор из завитков. Олив повесила цепочку на шею и побрела к берегу, так внимательно разглядывая украшение у себя под носом, что заметила пушистого рыжего кота, только когда уже почти на него наступила.

Горацио с воем отпрыгнул, чтобы избежать столкновения с Олив, когда та выбралась на берег, захватив с собой немало озерной воды.

– Прости, Горацио. Я тебя не видела.

– Я заметил, – произнес кот. – Что ты там нашла?

Что-то в подозрительном взгляде кошачьих зеленых глаз заставило Олив солгать.

– Ничего, – ответила она, торопливо пряча кулон под одежду.

– Ничего. Хм-м-м. Весьма убедительно, – протянул кот, глядя, как Олив с усилием натягивает носки на мокрые ноги. – Уверен, будь у тебя побольше времени, ты придумала бы что-нибудь еще более изумительно правдоподобное.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – пожала плечами Олив.

– Ну, что ж… чаще всего это действительно так, но я удивлен, что ты готова это признать.

Девочка скрестила руки на груди и обратила возмущенный взгляд на кота, чья шерсть в фиолетовых сумерках сияла, словно бронзовая.

– Я не обязана тебе все рассказывать.

– Нет, не обязана, – согласился кот. – Но если бы рассказывала, было бы куда проще.

– Проще? Да я тебя несколько дней нигде найти не могла! И вообще, я знаю, что ты сам от меня что-то скрываешь. Почему тогда мне нельзя?

– Потому что я знаю, как лучше.

Олив наконец-то выжала из коротких волос озерную воду. В мокрой одежде становилось холодновато, а уклончивые ответы Горацио совершенно выводили из себя.

– Откуда какому-то коту знать, как лучше для меня?

Огромный зверь прищурился.

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы тебя защитить. И ты, кстати, не сильно помогаешь мне выполнять эту свою работу.

– Ты что, обязан меня защищать?

– Да, тебя и главные этажи дома. Леопольд, с которым ты уже знакома, охраняет подвал. А чердак… охраняет еще кое-кто.

– А, ну, ясно. Кошки стерегут дом – все логичней некуда.

– Если еще ты не заметила, – отчетливо произнес Горацио, – мы не совсем обычные кошки.

– Так от чего именно вы его охраняете? Ну, кроме мышей, конечно.

– Мышей? – фыркнул Горацио. – Тут дело несколько посерьезней мышей. – Огромный кот внимательно посмотрел на Олив. – Да будет тебе известно, мы охраняем дом от зла куда более сильного и серьезного, чем ты готова себе представить. Поверь.

Почему-то от этого взгляда у по спине у девочки побежали мурашки, но она постаралась этого не показывать.

– Ладно, – кивнула она, отводя глаза, и поправила очки на носу. – Я нашла старый кулон. И все.

Кот издал такой глубокий вздох, что он, казалось, исходил из самого кончика его хвоста.

– Что ж, теперь тебе от него не избавиться, – констатировал он. – Держи ухо востро и никому не давай его увидеть.

– Я положу его в свою шкатулку с драгоценностями. Она запирается.

Кот закатил зеленые глаза.

– Нет. Если ты его надела, то теперь уже не снимешь.

Олив попыталась, но сколько девочка ни тянула за цепочку, почему-то никак не могла поднять ее над головой. Будто каждый раз, стоило донести кулон до носа, он вдруг превращался в магнит, причем в такой, который притягивался к самой Олив. Кот наблюдал за действом с выражением, на котором ясно читалось «я же тебе говорил».

– Держи его под одеждой, – шепнул Горацио. – И ей не показывай.

– Кому?

– Госпоже МакМартин, – прошипел кот, тревожно оглянувшись вправо и влево.

– Но госпожа МакМартин умерла, – удивилась Олив, чувствуя себя неимоверно тупой.

– Конечно, умерла, – согласился кот. – Но она все равно здесь. Просто следи за кулоном хорошенько!

Олив мысленно пролистала воспоминания о том, что услышала и увидела за эти дни. Никто не хотел толком рассказать ей, что происходит. Все ее открытия были лишь изумительными кусочками чего-то намного более огромного и сложного, чем она могла себе представить. И все же один из кусочков то и дело упрямо всплывал на поверхность. Олив вдруг почувствовала укол любопытства, смешанного со страхом – как если стукнешь лопатой обо что-то твердое глубоко в земле, но пока еще понятия не имеешь, чем это может оказаться.

– Горацио, – начала Олив, – а что ты знаешь об Олдосе МакМартине?

Кот замер, прижав уши к голове и вздыбив шерсть, словно пушистый ирокез. Олив оглянулась вокруг. Фиолетовое небо начало впитывать в себя темноту, будто тряпица, на которую вылили чернила. Воздух, казалось, стал более густым и холодным.

– Нас заметили, – прошипел Горацио. – Нужно выбираться отсюда. Быстро.

Кот ловким прыжком оказался за рамой. Оставшись в картине одна, девочка снова почувствовала, как закололо в затылке, и руки в секунду покрылись гусиной кожей. Возможно, с озера просто подул холодный ветер. Или, возможно, за ней снова кто-то наблюдал. Что там говорила Аннабелль? Что люди в этом доме были словно кошки, испугавшиеся собственного хвоста? Ну, зато Олив совсем не так просто было запугать. Напоследок девочка обратила к сумеречному небу дерзкий взгляд, а потом залезла в раму и громко шлепнулась на покрытые ковром ступеньки.

– Олив, дорогая, да ты промокла до нитки, – с легким удивлением сказала миссис Данвуди, когда, оставляя мокрые следы, дочь проследовала мимо нее вниз по лестнице.

13

К тому времени, как Олив переоделась в сухое, мистер Данвуди уже приготовил ужин. Миссис Данвуди зажгла свечу и подала дочери. Олив помогла накрыть на стол, налила всем по стакану воды и даже попросила положить ей вторую порцию лазаньи, но на протяжении всей трапезы мысли у нее скакали от одной загадки к другой, словно резиновый мячик.

Картины. Крышка люка в подвале. Кулон, который был спрятан у нее под футболкой. Чердак… и «кое-кто еще», кто, по словам Горацио, его охранял. Она не собиралась прекращать поиски, пока не отыщется способ попасть на чердак и увидеть этого кое-кого. От одного только предвкушения Олив так перевозбудилась, что уронила вилку на пол (трижды) и опрокинула свой стакан (только один раз, да и воды там уже почти не оставалось).

После ужина мистер и миссис Данвуди предложили поиграть в «сорок два» – более сложную версию «двадцати одного», которую они изобрели, еще будучи студентами. Олив знала, что единственный способ этого избежать – сказать, что она очень устала и хочет лечь спать, но тогда родители непременно заподозрили бы что-то неладное. Поэтому она осталась, хоть и никак не могла унять ноги под столом от нетерпения.

Поначалу мистер и миссис Данвуди почти каждый раз позволяли Олив победить, но уже к половине одиннадцатого девочка проиграла все до единой скрепки и заснула в кресле под романтичное перешептывание родителей о вероятностях и численных комбинациях.

Проснулась она в своей постели: на улице щебетала малиновка, а из окна лился солнечный свет. Запихнув в себя полную чашку хлопьев, Олив умчалась обратно на второй этаж.

В этот раз у нее родился новый план. На чердак должна была вести лестница. А если была лестница, значит, ее скрывала фальшивая стена. Если постучать в правильном месте, возможно, удастся определить, где она была замаскирована, по звуку.

Олив начала с коридора в передней части дома. Прижалась ухом к стене и постучала костяшками пальцев. Стена издала низкий, глухой звук. Она сдвинула ухо на пару дюймов влево и попробовала снова. Звук был тот же. Девочка медленно добралась до угла и миновала его таким же манером, постукивая и прислушиваясь. Вдруг в районе картины со странными фруктами из стены послышалось что-то другое. Звук был приглушенным и очень далеким, но она узнала его. Там скулила собака. Олив затаила дыхание и отъехала ухом чуть в сторону. Звук почти растаял.

По другую сторону этой стены находилась розовая комната. Олив бросилась внутрь, в знакомый затхлый цветочный запах и нафталина. Приложила ухо к розовой стене в паре футов от огромной картины, которая изображала древний город и огромную каменную арку. Ничего – ни лая собаки, никаких других звуков. Она тихонько постучала. На этот раз вместо плотного «тук» раздалось тихое и гулкое «тум». Сердце от радости подпрыгнуло в груди. Определенно, за картиной такого размера вполне могла скрываться дверь.

Олив дернула за огромную золоченую раму, которая, как обычно, не двинулась с места. Девочка крепко обхватила ее пальцами и снова потянула изо всех сил. Но с таким же успехом можно было тянуть за саму стену. Олив разочарованно хмыкнула, и тут в голове возникла новая идея.

Надев очки, девочка внимательно посмотрела на картину. Ничего не изменилось. Деревья, окружающие далекий город, не шевелили листьями. Пучки травы не теребил ласковый летний ветерок. Олив осторожно подняла руку и сунула пальцы в холст, прямо в середину гигантского сводчатого прохода, где неизменно стояли двое каменных воинов. Рука легко прошла насквозь, но девочка не почувствовала ни средиземноморского солнца на коже, ни малейшего движения воздуха. По эту сторону огромного полотна Олив собрала всю храбрость в кулак и окунулась лицом в картину.

Поначалу перед глазами была лишь темнота. Олив оказалась не в развалинах римской деревни, да и не в картине вообще – она просто смотрела сквозь нее, как сквозь одно из тех хитрых зеркал, которые на самом деле оказываются окнами. И вдруг в темноте по другую сторону картины девочка заметила тонкую полоску света, пробивающуюся из-под старой деревянной двери, отсвечивая в круглой медной дверной ручке.

Колотясь о ребра, сердце Олив затанцевало чечетку. Девочка шагнула через полотно на голый деревянный пол и взялась за ручку. Дверь оказалась тяжелой и поначалу не хотела поддаваться, но Олив потянула обеими руками, и наконец та с низким, дрожащим скрипом отворилась. Запах пыльного воздуха, затхлый и древний, заклубился вокруг Олив, будто невидимый снег.

Изгибаясь, старая деревянная лестница вела из темноты наверх, в неясный дневной свет. Олив прикрыла за собой дверь и медленно поднялась по узким ступеням. Они были усыпаны легкими, словно бумага, тельцами мертвых ос и кусочками ломких опилок. Оставалось только надеяться, что о живых осах наверху волноваться не придется – у Олив были с насекомыми довольно натянутые отношения.

Добравшись до верхней ступеньки, она выпрямилась, сняла очки и неторопливо, внимательно огляделась.

Чердак оказался удивительно просторным. Через круглые окна с обеих сторон лились пыльные солнечные лучи. Потолок спускался от центра под крутым углом, становясь у стен все ниже и ниже, так что даже очень невысокому человеку пришлось бы пригнуться, чтобы там пройти. Но внимание Олив привлекло не само помещение.

Чердак был доверху забит вещами. Тут и там поверх запертых кофров были наброшены старинные гобелены. Портновские куклы стояли рядом с застекленными шкафчиками. Рядом выстроились мягкие, накрытые белым полотном диваны, огромные зеркала в золоченых рамах и пыльные комоды. Обнаружились даже останки стиральной машины эпохи викторианства и маленькая старинная пушка, а еще нечто, пугающе похожее на кресло зубного врача – или, возможно, на пыточный механизм.

И несколько в стороне от всего остального стоял особняком высокий, забрызганный краской мольберт.

Олив двинулась в ту сторону. На мольберте обнаружилось множество тюбиков с краской и бутылочек с порошками. Перед ним стоял низкий табурет, а справа – небольшой столик, на котором громоздились банки, полные кистей, лежала россыпь таких же тюбиков, и рядом разместилась палитра, покрытая пятнами засохшей краски. Холст был накрыт тканью. Олив протянула руку и, кончиками пальцев приподняв ее, взглянула на то, что скрывалось внизу.

Картина на мольберте была едва начата: голубой фон, который мог стать как стеной, так и небом, а перед ним – широкий деревянный стол, который заполнял холст направо и налево до самых краев. На столе лежала открытая книга, а на книге – руки. Запястья сливались с фоном, поднимаясь к телу, которое еще не было нарисовано… и никогда не будет нарисовано, вдруг осознала Олив.

С дрожью в коленях девочка надела очки и вгляделась в картину внимательней. В одно мгновение руки ожили и стиснули книгу. Потом неуверенно поднялись, похлопывая по несуществующим рукам и лицу. Олив отскочила назад, уронив приподнятую ткань, и картина скрылась из виду. Все внутри тревожно сжалось, будто по коже пробежал огромный паук. Это была мастерская Олдоса МакМартина. Здесь он писал свои картины.

Олив пригнула голову и осторожно двинулась вдоль стены, робко заглядывая под пыльную ткань. Да, здесь было полно других полотен МакМартина в рамах всех форм и размеров.

Она уже собиралась снова надеть очки, и тут над головой раздалось шипение:

– Хо-хо!.. Значит, сюда пробрался жалкий вор? Так получи!

Что-то приземлилось Олив прямо на спину, и в кожу впились острые когти.

– Ай-ай! – взвизгнула девочка, пытаясь стряхнуть с плеч то, что к ней прицепилось.

– Ага! Вот тебе, презренный плут! – торжествующе воскликнул нападавший.

– Пусти меня! – заорала Олив, хорошенько стукнув кого-то о подвернувшуюся вешалку для шляп.

Нападавший взвыл и вытащил когти из ее футболки. Обернувшись, девочка едва успела краем глаза заметить, как что-то пушистое взлетело вверх по вешалке и прыгнуло на потолочную балку.

Она медленно обошла гору мебели. Над головой у нее из-за перекрестья бревен ярко светился зеленый глаз.

– Я тебя вообще-то вижу, – сообщила Олив глазу. – Так что можешь выйти и поговорить нормально.

На балку медленно выступил кот: небольшой, короткошерстный, покрытый пятнами всех цветов радуги кошачьих окрасов. Хвост у него был золотисто-коричневый, а живот и кончики лап – белые, только одну заднюю покрывали серые и рыжие пятна. На носу неровно сходились черное и белое пятно. Один глаз, казалось, скрывал темный мех, но когда кот вышел на свет, Олив стало ясно, что на самом деле это был не мех, а кожаная повязка на глазу.

– Меня зовут Олив, – представилась она коту. – Я знаю Горацио и с Леопольдом уже познакомилась, так что ты можешь тоже сказать, кто ты такой.

Мгновение кот размышлял, мигая не закрытым повязкой глазом, словно надеясь найти способ избежать этого разговора. Но наконец тихонько, неохотно вздохнул.

– Харви.

– И ты, получается, охраняешь чердак?

– Так и есть, барышня, – сказал кот, кажется, снова обретая важный вид. – Пока я в дозоре, никакая опасность в дом не прокрадется.

Кот прыгнул и ухватил свисающий кусок веревки, в воздухе исполнив кульбит, явно направленный на то, чтобы впечатлить зрителя.

– Ясно, – подытожила Олив.

– Иногда ему кажется, что он пират, – сухо раздалось снизу. Олив опустила взгляд и обнаружила, что на полу сидит Горацио и наблюдает за выкрутасами Харви. На лице девочки против воли появилась улыбка. – А иногда клянется, что один из трех мушкетеров.

– Из трех мушкетеров? – фыркнул Харви, принимая величавую позу. – Полнейшая чепуха. Я говорил, что состою в родстве с графом Монте-Кристо.

– Горацио, – сказала Олив, бездумно проводя пальцем по пыльной раме зеркала, – когда мы виделись в прошлый раз, я пыталась у тебя кое-что спросить. – Она подняла взгляд на кота, с важным видом сидевшего на балке. – Может, Харви поможет мне найти ответ.

Горацио с сомнением фыркнул.

– Я хочу понять кем же был на самом деле Олдос МакМартин. Я знаю, что это он нарисовал все картины. Но не знаю зачем. И правда ли Мортон был с ним знаком. Я хочу все знать. – Олив твердо уставилась на Горацио, хотя в его зеленых глазах ничего невозможно было прочесть. – Пожалуйста, расскажите мне правду.

Горацио поднял голову и посмотрел на Харви.

Тот погладил лапой воображаемые пиратские усы.

– Расскажу-ка я все барышне? – предложил он.

– Ты с ума сошел? – рявкнул Горацио. – Не отвечай, Харви. Это был риторический вопрос.

Внезапно из дальнего угла раздалось громкое хныканье. Олив вздрогнула.

– Что это было?

– Это ты о чем? – спросил пятнистый кот с невинным видом.

– Звук. Как будто кто-то скулил.

– Есть одна догадка, – сказал Горацио и бросил короткий взгляд на Харви.

Олив уже забралась в дальний угол, надела очки и принялась копаться в куче картин. Звук теперь слышался чуть громче.

Добравшись до пейзажа с изображением обветшалого от времени деревянного коровника в окружении высокой желтой травы и березовой рощицы, Олив услышала скуление совсем отчетливо. И она определенно слышала его раньше. Звук был такой, будто собаке было больно или грустно. Ей показалось, что в маленьких квадратных стеклах окна в задней части строения виднеется какое-то движение.

– Не надо, – предупредил ее Горацио. – Не ходи туда.

Олив подумала о Мортоне, который сидел совсем один, дрожа, в темном лесу.

– Но там что-то плачет, – возразила она и поставила картину к стене.

– По крайней мере, хотя бы на этот раз ничего не тащи с собой обратно! – крикнул Горацио, но девочка уже наполовину залезла в полотно.

В картине была поздняя осень. Резкий холодный ветер шевелил высокую траву вокруг одряхлевшего серого строения. Большинство деревьев вдалеке уже стояли голые, но кое-где на ветвях сохранились последние листья – то коричневый, то красный, то золотой. Звук сделался еще громче, и, когда Олив толкнула скрипучую дверь, в нем послышалось радостное волнение.

Пахло здесь так, как обычно пахнет в очень старых, заброшенных сараях: сырым деревом, землей и пылью. Из какого-то стойла раздавались шорохи и стук. Олив на цыпочках пошла на звук, плывущий в рассеянном желтом свете.

В самом дальнем стойле обнаружилась собака. Это был большой темно-коричневый пес неизвестной породы – помесь ищейки, спаниеля, боксера и сенбернара. Заметив лицо Олив над стенкой стойла, собака радостно тявкнула. А когда Олив открыла дверцу и вошла, собачий хвост принялся бешено мести пол.

Пес был неумело связан какими-то ремешками и проволокой, но не выглядел ни голодным, ни измученным. Олив решила, что собаки в картинах вообще редко хотят есть. Пока девочка распутывала узлы, пес восторженно облизывал ей лицо.

– Хороший мальчик. Сидеть, сидеть, – командовала Олив, но пес продолжал лизаться. – Как тебя зовут? Кто тебя здесь оставил?

Пес не ответил. Олив слегка удивилась, но тут же сказала себе, что удивляться нечему. В конце концов, большинству людей вне стен этого дома не молчащая, а говорящая собака показалась бы странной.

Она уже развязывала последний узел, как вдруг пес хрипло гавкнул. Все тело, только что пышущее радостью, напряглось и замерло. Олив проследила за его взглядом. На узкой стенке стойла сидел пятнистый кот с повязкой на глазу.

– Ну что, старый дружок, – прошептал он. – Вот и встретились мы снова.

Пес взмыл в воздух в мощном прыжке. Харви бросился прочь, словно им выстрелили из мушкета.

– Ага! – донесся до Олив его вопль. – Так-то, толстозадая каналья! Врешь, не возьмешь!

Пес и кот с грохотом вылетели за дверь. Олив успела выбежать на улицу как раз вовремя, чтобы заметить, как они сквозь раму ускакали обратно на чердак. Собачьи челюсти сомкнулись на длинном хвосте Харви.

Кот, освободившись от хватки, вспрыгнул на старомодную кушетку, а оттуда взлетел на балки. Пес с грохотом ринулся следом, опрокинул вешалку для шляп умудрившись стряхнуть кота с перекладины. Пока Олив торопливо пролезала через картину обратно, кот ринулся вниз по лестнице, будто белка-летяга, едва касаясь пола. Пес неотступно следовал за ним.

– Харви, хватит! Фу, пес, фу! – крикнула Олив. Однако ее попытки призвать их к порядку остались без внимания.

Послышался громкий стук: это кто-то из зверей – или сразу оба – грохнулся о чердачную дверь. Возня через картину с нарисованной аркой переместилась в розовую спальню. Олив еще слышала, как Харви хохочет, как буйнопомешанный, но стук восьми лап начал уже удаляться.

К тому времени, как девочка добралась до подножия чердачной лестницы, весь дом стоял вверх дном. Миссис и мистер Данвуди выбежали из библиотеки, встревоженные оглушительным грохотом в салоне. Мистер Данвуди задавал вопросы из серии «Это что еще такое было?», но ответов не получал. Миссис Данвуди чихала.

Харви на первом этаже резко свернул вправо, вспрыгнул на пианино, а оттуда – на каминную полку. Пес попытался броситься следом, но не долетел полметра и приземлился на шахматный столик. Горацио благоразумно испарился.

Пятнистый кот перескочил на висячую лампу, а с нее пулей вылетел в дверь столовой.

– Ха-ха! – воскликнул он. – Никому не под силу схватить капитана Флинтлока!

Пес в ответ опрокинул горшок с папоротником.

Со своим преследователем на хвосте Харви проехался по полированному паркету коридора – он запрыгнул на стол, а пес врезался в ножки, так что стеклянная лампа пошатнулась и с треском рухнула на пол.

За эту секунду промедления Олив успела преградить животным путь, вынудив их вернуться на лестницу. Два пушистых снаряда полетели обратно в розовую комнату. Издалека снова послышалось насмешливое кошачье «Ха-ха!». Горацио, ожидавший у картины, прыгнул в арку и плотно захлопнул за ними чердачную дверь.

Мистер и миссис Данвуди стояли в коридоре, оценивая масштаб разрушений.

– Это была кошка? – спросил мистер Данвуди.

– Это определенно была кошка, – подтвердила миссис Данвуди.

– А еще, если не ошибаюсь, собака, – продолжал мистер Данвуди.

– Полагаю, не ошибаешься, – согласилась миссис Данвуди.

Олив попыталась раствориться в воздухе.

– Олив, солнышко, – позвала миссис Данвуди, – подойди на секунду, пожалуйста.

Мистер Данвуди поднял лист пострадавшего папоротника и задумчиво его перевернул.

– Олив, мы не утверждаем, что это ты впустила в дом кошку и собаку, – начал он, – однако надеемся, что ты понимаешь, почему животным нельзя вот так носиться по комнатам.

– Понимаю, – сказала Олив, уставившись себе под ноги.

Миссис Данвуди чихнула.

– Отлично. – Мистер Данвуди деловито кивнул дочери. – В таком случае, если ты проследишь, чтобы они оба оказались во дворе, мы можем больше не возвращаться к этой теме.

Олив повернулась и спешно ретировалась наверх.

Мгновение мистер и миссис Данвуди разглядывали останки стеклянной лампы, рассыпанные по коридору наподобие конфетти.

– Сколько здесь осколков, милая? – спросил мистер Данвуди у жены, блестя глазами.

– Триста тринадцать, – ответила та.

Мистер Данвуди с нежностью ей улыбнулся.

– Ты совсем не изменилась, любовь моя.

14

– Ты уверена, что справишься, солнышко? – спросила миссис Данвуди у Олив в сотый раз.

– Мам, – с готовностью ответила та (тоже в сотый раз), – мне уже одиннадцать и три четверти. И это ведь только на одну ночь. Все будет нормально.

Чего Олив матери не рассказала, так это того, что у нее на эту ночь были кое-какие планы. Во-первых, оказавшись в полном одиночестве, она собиралась наложить себе мороженого в красивую вазу и дефилировать по салону и гостиной, делая вид, что она – аристократка времен королевы Виктории. Потом она планировала разыскать Горацио и добиться от него правды об Олдосе МакМартине: вдруг ключ к спасению Мортона таится именно в этом? И наконец, когда дом затянет свои ночные скрипы и стоны, она принесет Гершеля на первый этаж, устроит им постель на диване и всю ночь будет смотреть фильмы, включив во всем доме свет.

– Ты точно хочешь остаться? – спросила миссис Данвуди, засовывая в маленький дорожный чемодан зубную щетку и нить.

– Точно. Уверена на сто процентов. Даже на сто пятьдесят.

Миссис Данвуди заговорщически улыбнулась дочери.

– Только при папе такого не говори.

Олив пропустила сквозь пальцы мамин голубой шелковый шарф и бережно уложила его в чемодан.

– А что вообще делают на математических конференциях?

Взгляд миссис Данвуди засиял.

– Беседуют, обмениваются идеями, слушают выступления, ходят на презентации.

– А у вас в отеле бассейн есть?

Миссис Данвуди с озадаченным видом помолчала.

– Я даже не знаю.

«Как можно не знать, есть ли у тебя в отеле бассейн?» – изумилась Олив. Крытые бассейны – вообще самое главное в любой гостинице, если не считать крошечных упаковок с мылом, зубных щеток и швейных наборов, которые заворачивают в бумагу и оставляют для тебя в ванной, будто подарки от помешанного на гигиене родственника.

– Ладно, – подытожила ее мама, – я попросила миссис Нивенс последить сегодня за домом, так что она зайдет проверить, как у тебя дела. Кстати, она сказала, если вдруг передумаешь, то не стесняйся – иди ночевать к ней.

Олив энергично затрясла головой. Если внутри дом миссис Нивенс выглядел так же, как снаружи, ей там определенно не место. В таких домах, как у миссис Нивенс, где все начищено до блеска и расставлено по местам, Олив обречена была вечно что-нибудь ломать. За одни только выходные у двоюродной бабушки Милли она разбила стеклянную столешницу, уронив на нее антикварное мраморное яйцо, да еще и туалет засорила. Дважды.

– И в отель тоже можешь звонить – нас вызовут, где бы мы ни были.

– Знаю, мам.

– Ну и ну. – Миссис Данвуди улыбнулась и ласково погладила Олив по щеке мягкой ладонью. – Подумать только, какая ты уже большая.

Через несколько минут родители уехали по тенистой зеленой улице, а Олив постояла на пороге и помахала рукой им вслед. Потом она отправилась на кухню и наложила себе огромную хрустальную вазу клубнично-шоколадно-ванильного мороженого с шоколадной крошкой, проплыла по салону, царственно уселась на диван в гостиной и расправилась с мороженым, смотря телевизор. Было уже за полдень, и поначалу мультики показывали почти по всем каналам, но постепенно их сменили новости и детективные сериалы. Олив выключила телевизор.

Подкрадывался ранний вечер. В доме стояла тишина. Сквозь укрытые плющом окна сочился мягкий солнечный свет, и цветные витражные стекла окрашивали лучи в разные оттенки, рисуя пастелью на паркетном полу. С тихим гулом включился холодильник. Олив встала с дивана и потянулась, а потом принялась вертеться на месте, глядя в узорный панельный потолок, и когда закружилась голова, плюхнулась обратно.

Она коснулась очков, висящих на длинной цепочке. Родителей не будет всю ночь, и можно залезть в какую угодно картину. Можно даже выпустить Мортона погулять. Конечно, основная проблема состоит в том, как засунуть его потом обратно. К тому же Олив совсем не продвинулась в поисках того, как ему помочь, а навещать его только затем, чтобы потом опять бросить, не хотелось. И вообще, она еще даже не решила, правду он ей рассказал или нет. Единственным человеком – ну, не то чтобы человеком, – кто знал все наверняка, был Горацио.

– Горацио! – позвала Олив, оглядывая пустую гостиную. – Горацио! – Но рыжего кота нигде не было видно.

Девочка вернулась обратно в салон и представила, как много лет назад Аннабелль сидела там за чайным столиком, позируя для портрета. Олив почти видела ее перед собой – длинное, струящееся платье, поднятые над лицом мягкие локоны. Но стоило ей моргнуть, как видение исчезло. В салоне было так же пусто, как в гостиной.

Вернувшись в кухню, Олив поставила вазу в раковину и случайно стукнула ее о дно. Гулкий звук эхом отозвался в доме. Девочка огляделась. Три каменщика на картине все склонялись над своей стеной. Даже без очков ей казалось, что глаза у них странно блестят.

Миновав коридор, она открыла скрипучие двери библиотеки. День уже перетекал в вечер, и на высоченных полках мерцали удлинившиеся темно-золотые лучи. Компьютеры были выключены; черные экраны казались пустыми и мертвыми, словно покрытая сажей глотка заброшенного камина.

– Горацио? – позвала Олив. Однако никто не откликнулся.

Она побрела наверх, включая по дороге свет везде, где можно. На мгновение помедлила у картины с озером, безмятежным под куполом звездного неба, а когда добралась до конца лестницы, медленно обернулась и поглядела вокруг так же, как когда оказалась в этом доме в самый первый раз.

Хотя Данвуди прожили здесь уже несколько недель, дом все так же выглядел необжитым и неприветливым. Концы коридора так же скрывались в темноте. Двери, ведущие в нежилые комнаты, казались темными дырами в стенах. Рамы со странными картинами – с темным лесом, вазой диковинных фруктов, одиноким холмом на фоне далеких могил – тускло мерцали в лучах вечернего солнца.

Скрипнула половица.

– Горацио? – с надеждой спросила Олив.

Ответа не было.

Девочка сплела вместе пальцы. Что ж, хотя бы ее ладони могут составить друг другу компанию. Каменный дом был огромен, стар и пуст. Хотя, возможно, и недостаточно пуст.

Она едва не бегом бросилась к изображению Линден-стрит. Если уж Горацио не получается найти, можно, по крайней мере, поговорить с Мортоном. Олив по привычке оглянулась по сторонам, проверяя, нет ли поблизости родителей, и едва не рассмеялась над собой. Она ведь осталась дома одна. В этом-то и была вся проблема. Девочка надела очки на нос и полезла в прохладную дымку картины.

Место уже начинало казаться знакомым. Привычно было перейти туманное поле и пробежать по нарисованной улице к дому, в котором жил кто-то знакомый. Наверное, примерно вот так же оно бывает, когда навещаешь друга. Мортон, конечно, не был ее другом. Но с ним можно было хотя бы поговорить, и при нем Олив не чувствовала ни тревоги, ни неловкости. И еще втайне она немножко эгоистично радовалась тому, что мальчишка застрял в картине и не мог уйти, переехать или спрятаться, как Горацио, когда ей хотелось его увидеть. Он был чем-то вроде любимой страницы в книге, к которой возвращаешься снова и снова, зная, что она не изменится, сколько ни перечитывай.

Олив быстро шла по пустынному тротуару Линден-стрит, а из темных окон на нее украдкой глядели лица, и шепот взвивался за спиной, будто сухие листья на ветру.

Белая ночная рубашка Мортона колыхалась вдали. Он стоял в палисаднике своего большого деревянного дома. Подойдя поближе, Олив увидела, как он поднял камень с дорожки и швырнул в окно парадного фасада. По пустой улице прокатился высокий, ломкий звон.

– Мортон! – воскликнула Олив. – Ты что делаешь?

Мальчик поднял на нее взгляд.

– Стекла бью, – ответил он бесстрастно.

– Это я вижу. Но зачем ты бьешь собственные окна?

– Не знаю, – пожал Мортон плечами. – Не очень весело разбивать окна, когда они не остаются разбитыми. – Он примял траву босой ногой. Трава разогнулась и расправилась обратно. – Что ни сломаешь, все само собой чинится. Все становится так же, как было раньше.

Олив посмотрела на широкое окно первого этажа. Стекло снова появилось на месте, будто вовсе и не разбивалось.

– Камень тоже возвращается, – вздохнул Мортон.

И в самом деле, когда Олив посмотрела вниз, оказалось, что тот же самый камень появился на дорожке, буквально в паре сантиметров от их ног.

– Хочешь бросить? – предложил мальчик.

Она покачала головой.

Он поднял камень, откинулся назад и, изо всех сил размахнувшись тощей рукой, бросил. «ДЗ-З-З-ЗЫНЬ…» – отозвалось окно. На глазах ребят осколки посыпались вниз, потом собрались вместе и вставились в раму. Окно снова уставилось на них – такое же пустое, как и раньше. Олив опустила глаза. Камень снова оказался на дорожке.

Мортон вздохнул.

Глядя на его печально ссутуленные плечи, Олив неловко кашлянула.

– Извини, что я в прошлый раз тебя бросила, когда ты плакал.

– Я не плакал, – сказал Мортон.

– Плакал.

– Нет. Тебе просто показалось, – упрямился он, отводя взгляд.

– Ладно, – сдалась Олив. – Все равно извини.

Мальчишка пнул камень. Тот запрыгал по дорожке, стукнулся о ступеньку крыльца и прикатился обратно к их ногам, будто сам с собой играл в «подай-принеси».

– Когда мне можно будет наружу? – тихо спросил Мортон.

Олив вздохнула.

– Слушай. Я пыталась хоть что-нибудь узнать про эти картины. Мне еще много чего непонятно. Но может быть, когда я все пойму, может, у меня получится… у нас получится… – Олив умолкла, не зная, как закончить предложение, и подняла глаза на пустые окна большого белого дома. Ее дом тоже был огромный и пустой, но у нее, по крайней мере, были родители. И еще у нее было три кота… иногда. А у Мортона никого не было. Только Олив. – Может, я смогу тебе помочь, – закончила она очень тихо.

Мортон фыркнул.

– Что? – возмутилась она.

– Ты никогда не придумаешь, что делать, – пробурчал мальчишка, пристально изучая пятачок земли перед собой.

– Может, и придумала бы, если бы хоть кто-нибудь рассказал мне все до конца! – вскрикнула Олив, всплеснув от досады руками. – Ты говорил про «злого старика». Кто это был? Как его звали, Мортон?

Тот нахмурился.

– Не помню.

Перед мысленным взглядом Олив снова заскакали кусочки пазла. Миссис Нивенс, Мортон, каменщики, картины. И имя, которое постоянно всплывало в разговоре, будто книга, все время раскрывающаяся на одной и той же странице.

Олив наклонилась к мальчишке. Он пытался избежать ее взгляда.

– Мортон, мне надо, чтобы ты вспомнил, – сказала она. – Его звали Олдос МакМартин?

Он нахмурился еще сильнее и начал было качать головой, но вдруг перестал.

– Старик МакМартин… – прошептал мальчишка с округлившимися глазами.

Сердце в груди у Олив заскакало, будто принялось играть в классики.

– Значит, это он, да? – продолжила она тоже шепотом. – Он жил в соседнем доме. Это его ты видел в саду той ночью.

Вдруг туман этого места содрогнулся холодным ветром. Олив огляделась. Но небо над ними не поменяло оттенка. Все тот же серый полусвет нависал над Линден-стрит, держа ее под куполом, будто насекомое, пойманное в банку.

Олив подняла руку и положила Мортону на плечо.

– Я выясню всю правду. Обещаю.

– Ты? – Мортон стряхнул ее ладонь с плеча и отступил на шаг назад. – Ты просто вытащила меня из одной картины и запихнула в другую! – Он осуждающе посмотрел на нее. – От тебя никакого толку! Ты просто дурацкая девчонка!

Мортон развернулся, забежал за угол своего дома и скрылся из виду.

Олив выпрямилась, уперев кулаки в бока.

– А ты вредный и мелкий! – крикнула она ему вслед. – И даже не настоящий… а нарисованный!

Вне себя от гнева, Олив отвернулась в противоположную сторону и потопала прочь мимо пустого участка, где должен был бы стоять ее дом, мимо остальных домов, где из темных окон на нее, затаившись, поглядывали лица. Дурак этот Мортон. Она ему еще покажет!

– Подожди! – раздалось из-за спины.

Она оглянулась, ожидая, что это мальчишка тащится за ней, готовый извиняться. Но вместо этого увидела, как с крыльца какого-то незнакомого дома спускается женщина в ночной сорочке с кружевами. Из других дверей и окон в полутьму повысовывалось множество лиц. Один за другим люди боязливо выползали на лужайки. Олив заметила, что все были одеты в ночную одежду, прямо как Мортон – в чудны́е, старомодные рубашки с пышными рукавами или в длинные фланелевые пижамы и ночные колпаки. В бледном сумеречном свете эти люди в широких струящихся одеяниях казались похожими на привидения, словно могли в любой момент раствориться в тумане.

Все они уставились на Олив. Олив уставилась на них в ответ. Сердце испуганно трепетало.

– Мы слышали, что ты говорила, – начала женщина в кружевах. – О нем.

– Вы про Олдоса Мак…

– Тс-с-с! – воскликнула женщина, широко распахнув глаза. Остальные заозирались, глядя на небо и потирая руки, будто им было холодно. – Он услышит.

– Тебя обманывают, – крикнул мужчина в полосатой пижаме со своего крыльца на другой стороне улицы. В тусклом свете Олив не сумела разглядеть его лица.

– В каком смысле? – прошептала она.

– Кот, который тебя сюда привел, – сказала женщина. – Все коты, все трое. – Она шагнула ближе к Олив, и туман мягко заколебался у ее ног. Олив инстинктивно отступила назад. – Ты разве не знаешь, что они такое?

Олив не могла ничего ответить, только коротко тряхнула головой.

К ней осторожно приблизился старик с густой бородой.

– Ведьмины духи они, – пробормотал он ворчливо. – Бесы в зверином обличье, слуги злых хозяев.

– Они явились на Линден-стрит вместе со стариком МакМартином, – добавил мужчина в полосатой пижаме. – Они ему служат. Шпионят для него.

– Быть может, он и сейчас нас слушает, – прошептала женщина в кружевной сорочке, хватая Олив за руку. – Нужно говорить быстрее. – Рука у женщины была теплая, но Олив все равно вздрогнула. – Коты за нами следили. По всему району разнюхивали. Выясняли, кто знает лишнее, кто что-то подозревает. А потом помогали привести нас к нему.

– Я была у себя в спальне, – сказала девушка из окна второго этажа.

– Я спал в своей постели, – добавил старик с бородой. – А потом вдруг оказался в большом каменном доме через улицу, где ноги бы моей не было по доброй воле.

– Я думала, это все сон, – раздался в отдалении слабый голос пожилой женщины. – Но чувствовала ночную прохладу. И траву под ногами тоже.

– Он сказал, если согласимся ему служить, он сделает так, чтобы мы жили вечно, – снова заговорил мужчина в полосатой пижаме. – А если откажемся, оставит здесь. – Старик помрачнел лицом.

– Где нас никто не найдет, – сказала девушка из окна.

– Откуда нам не сбежать, – подытожил старик.

– Он пытается вернуть себе дом, – прошептала женщина в кружевах, по-прежнему цепляясь за руку Олив. – Он ему нужен. А коты помогают. – Ее темные глаза пронзили Олив насквозь. – Они хотят от тебя избавиться.

– Почему? – выдавила девочка. – Зачем ему нужен дом?

– Иди и посмотри на камни, – сказал старик. – Внизу.

– Не доверяй кошкам, – прошипела женщина в сорочке, сверкая озерами глаз на нарисованном лице. – Верь нам. Иди скорей, пока еще можешь спастись. Беги!

Внезапно в лицо Олив ударил порыв ветра. Волосы заслонили лицо, мешая смотреть. Она услышала, как свистят воздушные потоки, как густо шуршат кроны огромных деревьев. Прищурясь, девочка оглядела улицу. Та снова обезлюдела. Пороги и окна были пусты, дома казались точно такими же безжизненными, как и раньше.

Олив понеслась обратно к раме, едва касаясь ногами земли. Горацио когда-то сказал, что старый каменный дом МакМартинов на этой версии Линден-стрит был не нужен. Теперь она поняла, что кот имел в виду. Эту картину Олдос МакМартин использовал как тюрьму для людей, которых поймал, будто мотыльков, под сачок.

Олив бежала до тех пор, пока нарисованный мир перед глазами не превратился в размытый туман, исчерченный тенями, похожий на то, что творилось у нее в голове: где что-то невидимое таилось во тьме, выжидая, и внезапно бросалось в луч света, когда она подбиралась слишком близко.

Коридор второго этажа, который раньше выглядел сумрачным и зловещим, показался Олив ярко освещенным и дружелюбным, когда она наконец выбралась из рамы. Девочка довольно долго стояла, глядя на нарисованную Линден-стрит, слушая грохот собственного сердца и спрашивая себя, правда ли она хочет знать, о чем говорили все те люди в картине.

Она глубоко вздохнула.

Конечно, хочет.

Олив не один раз слышала поговорку о том, что любопытство сгубило кошку. Но она всегда считала ее какой-то дурацкой, даже когда мама попыталась ей объяснить, что имелось ввиду: «Это значит, что любопытство может быть опасным, если станешь слишком рисковать, – сказала тогда миссис Данвуди. – Но, конечно, если бы не любопытство, мы бы никогда не пошли на риск и не совершили бы множество чудесных открытий. Руаль Амундсен никогда бы не достиг Северного и Южного полюсов. Мари и Пьер Кюри не исследовали бы радиацию. У нас не было бы ни пенициллина, ни вакцины от полиомиелита… – Миссис Данвуди вскочила на ноги и принялась размахивать руками. – Бенджамин Франклин, конечно, ни за что не запустил бы воздушного змея в грозу! Любопытство – мать всех изобретений!»

Тут Олив не могла не согласиться с собственной матерью. Конечно, разве без любопытства можно что-нибудь узнать? Ну разве только то, что заставляют учить в школе. Она еще раз глубоко вздохнула и расправила плечи. Нужно посмотреть на камни. Внизу. На камни, о которых ей еще тогда сказали строители.

Уже через несколько секунд она стояла у лестницы в подвал, держа один фонарь в руке и еще один – в кармане, на всякий случай. Сделала последний, чуть дрожащий глубокий вдох. Нельзя было позволять страху отвлечь себя. На это просто не было времени. С каждым шагом вниз по ступенькам воздух становился холоднее и плотнее, словно она спускалась в темное замерзшее озеро. Девочка не собиралась включать свет, надеясь, что сможет как можно дольше не привлекать внимания Леопольда – она была уверена, что он по-прежнему сидит там, огромный и черный, сливаясь с густыми тенями подвала.

Олив спустилась и пошла вперед, вытянув руки в темноту в поисках стены. Подушечки пальцев скользнули по камням. Девочка опустилась на колени и осторожно повела по ним всей ладонью, добравшись так до угла, потом повернулась и повела по следующей стене – вниз и вверх, докуда могла дотянуться.

Камни были почти такие ледяные, как если бы их держали в холодильнике, и кладка казалась бессистемной – друг на друге громоздились булыжники самых разных размеров. Она попыталась потолкать, но стены оказались крепкими. Не было ни трещин, ни шатких камней, которые можно было бы вытащить. Олив медленно провела рукой по длинной дуге. Вот. Что-то попалось. Впадина в поверхности камня – а потом еще одна, и еще; то тонкие зарубки, то тупые выбоины, будто что-то стерлось. Она включила фонарик.

В маленьком белом пятнышке света на серой стене виднелась буква. Нечеткая, слегка потертая по краям от времени, но она определенно была там, самая что ни на есть настоящая. Олив провела пальцем по вырезанным в камне перекладинам. Это была буква «М».

Стряхнув с пальцев липкий кусочек старой паутины, она изучила соседние камни. Справа, ближе к углу подвала, ей попалось на глаза еще что-то, похожее на высечку. Для того чтобы хорошенько разглядеть резьбу, ей пришлось скрючиться и едва ли не лечь на живот. Но это была не буква. Это был рисунок. Олив стерла полоску грязи, приблизила фонарь и хорошенько вгляделась. На пятнистом сером камне были вырезаны очертания черепа. Его пустые глаза глядели на Олив в ответ.

У нее затряслись руки. Какое-то странное ощущение, будто разряд статического электричества, пробежало по спине и собралось в животе. Девочка на четвереньках поползла вдоль стены, разглядывая камни, и наконец оказалась за углом стиральной машины. Да, в этом углу нашлись еще высечки. Неровные зазубрины кругов и завитушек, которые, возможно, когда-то были буквами, аркой огибали крошечное изображение ивы с полустертыми от старости ветвями. На соседней стене Олив нашла еще одну букву «М». К этой примыкали маленькие «а» и «к». Остаток слова стерся без следа, но Олив и так понимала, что это, скорее всего, было за слово. Под буквами «Мак» стояло число: 17 и еще что-то. Олив не смогла разобрать. Следующая цифра походила на тройку или на восьмерку, точнее сказать было нельзя.

Она зажала фонарик плечом и челюстью и боком двинулась налево от стиральной машины и сушилки – в самую большую и пустую часть подвала – отчаянно хватаясь руками за стену, стряхивая пальцами паутину, куски отставшей штукатурки и краски. Посреди пути Олив наткнулась еще на одну надпись. Эта казалась не такой затертой – возможно, потому что была частично скрыта под слоем грязи и краски. Она отковыряла последние куски и прочла: «Здесь лежит Альфред МакМартин. Memento Mori. 1623».

Девочка попыталась вдохнуть и не смогла. Надгробные камни. А если надгробные камни здесь… где тогда гробы?

В затылке закололо. Она медленно повернула голову влево и посмотрела через плечо. На нее глядели два зеленых глаза.

Олив качнула фонарем. Силуэт огромного черного кота блеснул в его луче всего в нескольких дюймах.

– Леопольд? – шепнула она.

Кот не отозвался.

– Леопольд, – повторила Олив, чувствуя, как по шее и затылку бежит новая колючая волна, – сколько лет этому дому?

Черный силуэт издал низкое рычание.

– Не могу сказать, мисс.

– Леопольд… – снова шепнула Олив, не зная, в самом ли деле она хочет это спрашивать, – …а тебе сколько лет?

Кот ничего не отвечал, только глядел немигающими зелеными глазами. Вопрос глухо повис в холодном воздухе.

Предостережение соседей Мортона разлилось в голове Олив, будто чернильная река, окрашивая все новым цветом. Ее обманули. Одурачили. Трое мохнатых демонов, охраняющих построенный на могилах дом, водили ее за нос. И вот она осталась с ними одна. На целую ночь.

Олив с такой скоростью бросилась вверх по подвальной лестнице, что рухнула на колени и полпути проделала на четвереньках. Опустив голову, между паникующими конечностями она в последний раз заметила позади мерцающие глаза Леопольда, по-прежнему следившие за ней из самого темного угла.

15

Олив с грохотом захлопнула за собой дверь подвала, с разбегу проскользила по коридору и завернула на лестницу, ухватившись за перила.

– Аннабелль! – крикнула она, хоть и понимала, что та ее, скорее всего, не слышит. – Аннабелль!

Топоча по ступеням, Олив посетовала, что ног не хватает, чтобы перешагивать по две за раз. Котов наверху не обнаружилось, но она все равно включила везде свет, сказав себе, что сегодня не будет волноваться о потраченном электричестве и что если ей захочется, то она включит все до единой лампочки в доме.

В лиловой комнате было тихо и полутемно. Сквозь кружевные занавески просачивался последний лучик солнца, тающий в густых кронах. Олив включила свет и как-то ухитрилась надеть очки на нос, хоть руки немилосердно тряслись.

Женщина в портрете над комодом удивленно повернулась, торопливо вытирая что-то со щеки.

– Аннабелль? – выдохнула Олив, запыхавшись. – Можно мне войти? Дело вроде как срочное.

– Конечно, дорогая Олив, – ответила Аннабелль. – Ты ко мне неделями не заглядываешь. Я как раз надеялась, что придешь.

Она еще не договорила, а Олив уже вскарабкалась на комод и приземлилась на усыпанный подушками диван внутри портрета.

Аннабелль сидела за чайным столиком, прикладывая к глазам кружевной платок – настолько кружевной, что он едва ли что-то впитывал.

– Не желаешь ли чашку чаю? – спросила она.

– Нет, спасибо, – сказала Олив. – Аннабелль, мне надо у вас кое-что спросить. Но не удивляйтесь, если вопрос будет… странный.

Женщина озабоченно подняла брови.

– Можешь спрашивать о чем угодно, Олив.

– В общем, – протянула Олив, дергая за фиолетовую кисточку одной из подушек, – вы все знаете про дом. Значит, может, знаете про… про котов?

Аннабелль едва заметно наклонила голову.

– Про котов? – повторила она медленно. – Да.

– Люди в одной из картин сказали, что коты… они… – девочка тяжело сглотнула, – …что это ведьмины духи. Что они злые. Что хотят избавиться от моей семьи, чтобы вернуть дом тому, кто раньше им владел. И еще что-то про подвал. Потому что… потому что подвал построен на надгробных плитах. Очень-очень старых. – Она прижала подушку с кисточками к груди, будто щит. – И моих родителей не будет всю ночь, а миссис Нивенс мне не нравится, но я больше никого не знаю, и мне страшно.

Аннабелль закрыла глаза. Олив смотрела на нее, затаив дыхание. Вот-вот она поднимет веки и посмотрит на Олив со смесью жалости и разочарования, а потом скажет: «Олив, боюсь, ты сошла с ума. Может, тебе прогуляться до ближайшей лечебницы для буйнопомешанных?»

Но когда Аннабелль открыла глаза и посмотрела на нее, в ее глазах не было ни жалости, ни разочарования. Только краска медового цвета.

– Олив, – сказала она, – боюсь, все, что тебе сказали, – правда. Эти коты действительно опасны. Но ты можешь побыть со мной. Можешь оставаться тут, сколько захочешь.

От накатившего облегчения Олив показалось, что она сейчас разрыдается.

– Спасибо, – прошептала она.

Аннабелль потянулась и похлопала ее по руке. Девочка постаралась не вздрогнуть от прикосновения холодной нарисованной кожи.

– Иногда нелегко понять, кому можно довериться, – мягко сказала Аннабелль. – И, видят небеса, мы все совершаем ошибки.

Тут ее голос сорвался, и она с тихим всхлипом приложила кончики пальцев к губам.

– Аннабелль, вы что… плачете? – неуверенно спросила Олив, понимая, что многие не любят в этом признаваться.

Та вздохнула.

– Ах, да, на меня вдруг что-то нашло. Но это все пустое.

И тут она совершенно внезапно спрятала лицо за платком.

– Что же случилось? – спросила Олив, которой казалось, что взрослые вообще почти никогда не плачут – кроме, конечно, тех случаев, когда роняют что-нибудь себе на ногу, как ее отец, когда они пытались затащить дубовый буфет вверх по лестнице.

– Ах, – шмыгнула носом женщина, – я просто вспомнила кое о чем. Мой дед давным-давно сделал мне подарок, а я его потеряла. Если бы он узнал, это было бы для него ужасным разочарованием.

– Э-э-э, а когда вы его в последний раз видели? – поинтересовалась Олив. Этот вопрос миссис и мистер Данвуди задавали ей каждый раз, когда она теряла что-нибудь важное. В то единственное лето, когда Олив носила пластинку для зубов, она находила ее в морозилке, в тапочке, под раковиной в ванной и в корзине под желобом для грязного белья – все в разные дни.

– Это было так давно, – сказала Аннабелль. – Не представляю, как я могла его потерять. Мне никогда в жизни ничего красивей не дарили. И еще – весьма странно, но у меня такое ощущение, что он по-прежнему где-то в доме.

– А что это было? – спросила Олив, уже чувствуя, как внутри зарождается гулкая тревога.

– Кулон, – ответила Аннабелль, – прелестный золотой кулон с гравировкой. Дедушка специально для меня его заказал.

Олив с трудом сглотнула; кулон на груди под футболкой словно стал тяжелее. Почему-то ей не хотелось рассказывать о своей находке. Во-первых, Аннабелль могла рассердиться за то, что она его нацепила. К тому же Горацио предупреждал, что его нужно прятать – хотя, конечно, доверять Горацио больше было нельзя. Как бы там ни было, тихое тревожное чувство, зародившееся в мозгу, упрямо заталкивало правду обратно в укрытие.

– Может, если вы пройдетесь, то вспомните, куда в последний раз с ним ходили?

– Возможно, – медленно произнесла Аннабелль, – но для этого придется выйти из портрета.

– А вы можете?

– Если ты поможешь. – Она бросила на Олив быстрый взгляд. – Кто-то должен меня выпустить. Так, как ты выпустила пса.

– Откуда вы знаете? – удивилась девочка.

Аннабелль поколебалась долю секунды, хлопнув ресницами, а потом сказала:

– Вы наделали столько шума, что даже отсюда было слышно.

– Но я не хотела его выпускать. Он погнался за котом.

Медовые глаза замерцали.

– Ах, за котом. Но ты развязала пса. Это ты его освободила. – Она пристально посмотрела на Олив. Глаза ее светились, будто два золотистых пламени свечей. – Я помогла тебе, а теперь ты можешь помочь мне. Ведь так поступают друзья? Ты освободишь меня, Олив?

Аннабелль протянула ей ладонь. Та взяла ее в свою. Ладонь была очень гладкая и бледная – и очень, очень холодная.

Женщина встала и улыбнулась.

– Я не выходила из этой комнаты семьдесят лет, – сказала она, забралась на диван и села боком на раму картины, по-прежнему не отпуская руки Олив. Потом грациозно перекинула ноги на другую сторону. Олив поспешила следом за ней.

16

Так странно было идти по дому с кем-то, кого пару минут назад не существовало – по крайней мере, в реальном мире. Олив подняла взгляд на молодую женщину рядом с собой, на ее аккуратно причесанные волосы, на жемчуг и длинные, струящиеся юбки. Ощущение было такое, словно какая-нибудь принцесса выбралась из книжки сказок и теперь ожидала, когда ей покажут дом. Вот только, конечно, Аннабелль и так все в нем прекрасно знала.

У каждой двери, каждой картины и предмета мебели она останавливалась и говорила: «Как хорошо снова ходить по здешним коридорам. Я так скучала по всему этому. Мой дом. Мой старый дом».

Это мой дом, думала Олив, но вслух ничего не говорила. Приятно было иметь компанию; ей не хотелось затевать ссор.

Перед изображением лесной тропы Аннабелль так долго стояла и молча улыбалась, что Олив начала тревожиться. Но тут женщина тряхнула головой, словно прогоняя какие-то мысли.

– Уверена, мы найдем мой кулон, – сказала она. – Я прямо чувствую, что он где-то недалеко.

Пройдя по всему верхнему этажу, они двинулись вниз, но не дошли. Посреди лестницы Аннабелль ахнула и замерла.

– Вот, – прошептала она. – Вот… я помню это место. Вот где я его оставила.

Олив, ушедшая чуть вперед, оглянулась. Она указывала на картину с серебряным озером – на то самое место, где девочка однажды увидела золотой отблеск. Сердце глухо забилось о ребра. Одна часть ее хотела вынуть кулон и признаться Аннабелль… но другая часть сказала «нет». И сказала очень-очень громко. Что ей говорил Горацио? Никому не показывать кулона. К тому же она все равно не могла его снять. Что бы сделала Аннабелль, если бы узнала, что ее драгоценный потерявшийся подарок застрял у Олив на шее?

– Олив, надень очки, – сказала женщина.

Руки повиновались, хотя голова и не хотела. Она взяла Олив за запястье. Девочка, снова поразившись ледяному холоду ее ладони, следом за ней залезла в раму пейзажа с серебристым озером.

Аннабелль двинулась к воде. Ее крошечные остроносые башмачки оставляли в песке четкие следы. Олив неохотно плелась следом. Рябь на озере, казалось, все росла с их приближением, разбегалась, становилась мощнее.

На берегу женщина остановилась, оглядела песок, по которому волны разбросали красные и черные камешки, и всмотрелась в гладь озера.

– Мне кажется, он где-то подальше в воде, – сказала она, не поворачиваясь к Олив. – Там в камышах есть старая лодка. Достань ее.

Олив оглянулась в сторону, куда та показывала. К ее изумлению, там и вправду обнаружилась потрепанная деревянная лодка, полускрытая волнующимися камышами. Она ее в прошлый раз не заметила. Олив подтащила лодку по мелководью туда, где стояла Аннабелль. Женщина залезла первой и взяла весло, а Олив забралась следом.

Аннабелль начала грести. Для такой хрупкой внешности гребла она очень мощно.

– Вы видите что-нибудь? – спросила Олив, вглядываясь в воду.

– Еще нет.

Совсем скоро они отплыли от мелководья, но Аннабелль все продолжала грести. Вот уже берег остался в десяти, двадцати, тридцати футах.

– Я уже даже дна не вижу, – встревоженно заметила Олив. – Вы думаете, кулон может быть так глубоко?

На этот раз женщина не ответила. Они достигли середины озера. Здесь вода была уже не серебряной, а черной, а вечернее небо над головой казалось холодным и далеким.

– Хотите, я помогу грести? – услужливо предложила девочка, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Нет, не стоит, – сказала Аннабелль, а потом на глазах у Олив забросила деревянное весло далеко в воду. По озеру уже ходили волны, и весло замелькало на гребнях, отплывая все дальше и дальше.

– Видишь ли, я знаю, где мой кулон, – тихо произнесла Аннабелль, едва ощутимо улыбнувшись девочке. – И знала задолго до того, как ты выпустила меня из портрета.

– Знали? – сглотнула Олив.

– Да. Я за тобой следила. Ты совалась в картины по всему дому. Иногда только мешала – как когда вытащила мальчишку из леса. Но иногда делала именно то, что мы хотели – например, развязала пса. И теперь освободила меня. – Аннабелль наклонилась поближе к Олив и понизила голос. – И я знаю еще кое-что. Надев однажды ожерелье, ты уже не можешь его снять. Такой уж у него секрет. Не снимешь до самой смерти.

– Чьей смерти? – прошептала Олив.

– Не моей, – ответила Аннабелль. – Я уже умерла. Там.

Она встала на ноги. Лодку ужасно качало, волны поднимались и опадали. И тут Олив увидела нечто, что появлялось перед ней уже в третий раз – густая черная тень разлилась на небе, будто нефтяное пятно, укутывая все вокруг во тьму и холод.

Аннабелль подняла руку. Между лодкой и берегом на воде появилась дорожка из гладких черных камней. Женщина шагнула за борт и грациозно двинулась в сторону земли. Камни за ее спиной растворялись в воде.

Бросив через плечо взгляд на девочку, которая вцепилась в борт лодки, дрейфуя среди бушующих черных волн, она сказала:

– Прощай, Олив. Кто-то должен был научить тебя не брать то, что тебе не принадлежит. Кстати говоря…

Протянув руку, Аннабелль сделала пасс, и Олив ощутила, как в ребра ей с силой кулака ударил воздух. Очки сорвались с шеи, пролетели над водой и упали в подставленную ладонь. Потом женщина дошла по камням до берега и скрылась во тьме.

Огромная волна подняла утлую лодчонку. На мгновение она застыла на гребне, и Олив сумела окинуть взглядом темноту, полную сияния и плеска. А затем лодку волной понесло вниз – а секундой позже и Олив вместе с нею.

Девочка обеими руками вцепилась в скользкое дерево.

– Помогите! – закричала она безлюдной пустоте вокруг. – Помогите!

За низкие борта захлестнул холодный поток, и Олив промокла до нитки. Ветер все крепчал, волны поднимались все выше, и она почти не сомневалась, что вопит, хотя услышать собственный голос было совершенно нереально.

В бок лодки ударилась еще одна волна. Девочка крепко ухватилась за борта, пытаясь удержать равновесие, но, когда в лодку обрушилась новый огромный вал, ее выбросило в воду с такой же легкостью, с какой лапша соскальзывает с ложки и плюхается обратно в огромную тарелку супа.

На несколько секунд мир погрузился в черноту. Все вокруг было черно, холодно и мокро. Олив понимала, что оказалась под толщей воды, но в плотной, словно мрамор, темноте со всех сторон невозможно было определить, где верх. Даже с широко раскрытыми глазами она не видела абсолютно ничего, но решила, что это, наверное, к лучшему – ей не хотелось знать, что еще может плавать в черных озерных водах.

Легкие уже начинали болеть. Девочка заставила себя замереть, надеясь, что всплывет на поверхность, будто пузырек воздуха. И действительно, вскоре она почувствовала, как ее медленно тянет в каком-то направлении. Она принялась яростно сучить ногами, грести изо всех сил – легкие угрожали вот-вот взорваться – и вот, оказавшись на поверхности, уже жадно хватала ртом воздух.

Озеро по-прежнему содрогалось, будто переполненный людьми батут. Олив, с трудом удерживавшую над водой голову, подхватывало и бросало все новыми грядами волн. Прищурясь, она вгляделась в темноту. Там вдалеке мерцал крошечный яркий квадрат – это через раму картины выглядывала залитая электрическим светом лестница на второй этаж.

Девочка принялась грести в ту сторону, задерживая дыхание всякий раз, как о ее голову разбивались волны. Пару раз она наглоталась озерной воды – отвратительно маслянистая, на вкус она напоминала гниющие листья. От холода немели ноги. Сил уже почти не оставалось; руки и плечи ужасно болели, но крошечный квадрат света потихоньку приближался.

Очередная высоченная волна накрыла ее, придавив, словно гигантская мухобойка. От мощи удара Олив снова ушла под воду, но на этот раз почувствовала, что ступни коснулись камней на дне озера. Она хорошенько оттолкнулась обеими ногами и вот уже вскоре гребла, а затем и ползла к сырому песчаному берегу.

Несколько секунд девочка стояла на четвереньках на песке, тяжело и хрипло дыша. Потом бросилась бежать к раме.

– Кто-нибудь! – кричала она. – Кто-нибудь! Помогите!

Тени в небесах над головой пульсировали и гремели. Олив слышала, как повсюду ревет темнота; чувствовала, как та цепляется за руки и ноги, пытаясь утянуть ее обратно. Девочка опустила взгляд на тени, мечущиеся вокруг. Это просто ее воображение, или ноги начали менять цвет? Да… они, казалось, посерели и стали какими-то странными. Рельефными. Блестящими. Такими, словно были сделаны из краски.

Тошнота подступила к горлу. Олив поняла, что имел в виду Горацио, предупреждая, о том, что нельзя оставаться в картине слишком надолго. Значит, он все-таки ей не врал. Выходит, именно это случилось с Мортоном? И со всеми теми соседями? И со строителями, которые выложили подвал надгробными плитами? Это осознание обрушилось на девочку, словно еще одна огромная волна. Быть может, коты все это время говорили правду. И, может, теперь было уже слишком поздно.

Олив стиснула руками края серебряной рамы.

– Горацио! – заорала она. – ГОРАЦИО!

– Если хочешь, чтобы я туда залез, будь добра подвинуться, – ворчливо донеслось в ответ.

Она отшатнулась в сторону, и из рамы выпрыгнул огромный рыжий кот. Горацио посмотрел на нее сквозь темный, вихрями вьющийся воздух, и на долю секунды раздражение стерлось с его морды.

– Как ты?! – спросил он, перекрикивая бурю.

– В основном нормально. Ноги… – Олив опустила взгляд. Блестящие мазки краски добрались до лодыжек. Пальцы ног онемели.

– Хватайся за хвост! Скорей! – И Горацио вспрыгнул обратно в коридор.

Крепко взявшись одной рукой за кошачий хвост, а другой – за раму, девочка выскочила из картины и полетела вперед с такой силой, что стукнулась о перила и скатилась по ступеням до самого ковра у подножия лестницы.

Подтянувшись на локтях, она осмотрела свои ноги. От колен вниз до самых кончиков пальцев катились волны теплой щекотки. В другой ситуации Олив могла бы подумать, что ноги просто затекли. Ступни выглядели как обычно, словно были сделаны из костей и кожи. Она пошевелила пальцами. Вроде все нормально.

Горацио мерил шагами ступеньку у нее над головой, сердито фыркая.

– Что я тебе говорил? – начал он. – Я сказал, не потеряй очки. Сказал, если потеряешь, то не сможешь выбраться обратно. Больше века никто их не терял. А ты умудрилась потерять за несколько недель и едва не погибла в процессе. Честное слово, это просто поразительно. Единственное, что нужно было делать, – беречь очки, одно-единственное, самое важное правило…

– Но я их не теряла! – воскликнула Олив, наконец отдышавшись. – Это она их забрала.

– Она? – Кот, не мигая, уставился на девочку, припав к земле. – Кто – она?

Тут позвонили в дверь.

Горацио взлетел вверх по лестнице. Олив кое-как поднялась на ноги, которые до сих пор казались немножко ватными, убрала с лица мокрые пряди волос и пошла открывать. Насквозь сырые носки при каждом шаге тихонько хлюпали.

Оказавшись у двери, Олив заглянула в замочную скважину. На крыльце стояла миссис Нивенс в фартуке без единого пятнышка, идеально выглаженном платье и с улыбкой, которая, когда девочка открыла дверь, казалось, готова была сползти с ее лица и разбиться вдребезги о порог.

– Добрый вечер, миссис Нивенс, – вежливо поздоровалась Олив.

– Здравствуй, дорогая моя. – Миссис Нивенс поглядела на лужу, потихоньку собиравшуюся у ног девочки. – Ты что… плавала?

– Просто принимала душ, – ответила та.

– В одежде? – спросила соседка на тон выше.

– Она тоже была грязная.

– Понятно. – Миссис Нивенс медленно кивнула.

Немного воды из лужи у ног Олив перетекло за порог и закапало на ступеньки.

– Хорошо, в общем, я принесла тебе шоколадного печенья с изюмом, – храбро продолжила миссис Нивенс, протягивая ей накрытую фольгой тарелку. Олив взяла ее в сырые ладони. – Но не порти себе аппетит до ужина.

– Спасибо огромное, миссис Нивенс.

– Не за что. – Соседка оглядела Олив долгим, пристальным взглядом. – У тебя точно все хорошо?

Девочка яростно закивала, надеясь, что та уйдет раньше, чем в поле ее зрения появится кот или сбежавшая из портрета Аннабелль.

– Очень необычный старый дом, правда? – пробормотала миссис Нивенс, переведя взгляд с лица Олив на коридор и медленно оглядев лестницу. – У него такая история! Я не бывала внутри уже столько лет, но до сих пор помню почти каждую мелочь…

– Ага, – торопливо кивнула Олив. – Ну, я вам позвоню, если мне что-нибудь понадобится. Еще раз большое спасибо за печенье. – И она захлопнула дверь, прежде чем миссис Нивенс успела сказать еще хоть слово.

Сквозь щелку в занавесках окна было видно, как соседка боком спускается с крыльца, не сводя взгляда с дома, а потом спешно ретируется по дорожке в сторону собственного участка. Олив заперла дверь. Она не хотела помощи от миссис Нивенс. Было что-то такое у нее во взгляде, что заставляло девочку ей врать. Олив прислонилась к двери, настороженно распахнув глаза, и машинально начала грызть печенье. Если Аннабелль ждет, пока она утонет, чтобы заполучить кулон, то вряд ли ушла далеко.

Девочка задумалась, каким способом можно избавиться от человека, сделанного из краски. В конце концов, Аннабелль не то чтобы живая. Чем обычно борются с краской? Мылом и водой? Скипидаром? Шпателем?

Когда она уже стряхивала с мокрой одежды последние крошки, по ступеням в два прыжка слетело пушистое рыжее пушечное ядро и врезалось ей в ноги.

– Нельзя терять времени! – зафырчал Горацио, спешно поднимаясь на лапы. – Нам срочно нужна твоя помощь – госпожа МакМартин вырвалась на свободу!

17

Олив, Горацио и только что сбежавший с чердака Харви, шепотом совещались в одной из ванных комнат на втором этаже. В этой комнате не было картин, так что Горацио решил, что здесь будет безопасней всего устроить стратегическую базу.

В непросохшей одежде обессилевшая Олив устроилась в ванне, опершись о бортик, и внимательно разглядывала котов. Неужели соседи Мортона сказали о них правду? Она перевела взгляд с одного на другого. Повязки у Харви уже не было, зато на груди появились металлические доспехи, сделанные, похоже, из консервных банок из-под рыбы.

– Кем он сегодня себя считает? – шепнула она Горацио.

– Ланселотом Озерным, – так же шепотом ответил кот.

Харви отвесил Олив галантный поклон, как заправский рыцарь.

– Так, сначала самое главное. Кулон еще у тебя? – спросил Горацио.

Олив запустила дрожащую руку за ворот мокрой футболки и медленно вытащила украшение. Горацио облегченно вздохнул.

Взгляд Харви стал диким.

– Сокровища Черной Лапы! – воскликнул он. – Клад короля пиратов!

Глаза Горацио превратились в две узкие зеленые щелочки.

– Так это был ты? – зашипел он. – И ты все это время знал, где он находится? – Кот медленно, словно дуло танка, повернул голову к Харви. – Ты стащил его с тела МакМартин и решил поиграть с ним в пиратов?!

Вздыбив густую рыжую шерсть, Горацио подобрался для прыжка.

– Как смеешь ти оскогблять величайшего из гыцагей? – прорычал Харви с французским акцентом, так же сгруппировавшись в не такой большой, но такой же всклокоченный шар.

– Хватит! Хватит! – Олив бросилась между ними и с силой прижала обоих котов к стенкам ванны. Харви из-за ее локтя гневно зашипел. – У нас нет на это времени! – проговорила она как можно убедительнее. – Мне надо знать, что происходит. Потом мы придумаем план. Согласны?

– Ладно, – буркнул Горацио.

– Я пгинимаю мольбу пготивника о пощаде, – с благородством заявил Харви.

– Отлично. – Олив сделала глубокий вдох и постаралась, чтобы голос не выдавал ее волнения. – Вы служите Олдосу МакМартину? Это правда, что вы… ведьмины духи?

Харви и Горацио переглянулись через ванну. Харви опустил взгляд в ноги Олив. Наконец Горацио со вздохом признался:

– Много сотен лет мы принадлежали семье МакМартинов. С таких древних времен, что уже вспомнить не можем. Да, в их роду были могущественные ведьмы, и да, нашей обязанностью было прислуживать им.

– Пусть даже мы этого не хотели, – вставил Харви, по-прежнему глядя на ноги Олив.

– Так почему Леопольд не мог сказать, сколько ему лет? – спросила девочка.

– А ты хорошо помнишь, что ела на ужин в прошлый понедельник? – парировал Горацио. – Попробуй-ка вспомнить свой возраст, если застал те времена, когда бумагу еще не изобрели.

Олив попыталась представить и не смогла. Если честно, она не помнила даже, когда именно изобрели бумагу.

– Олдос МакМартин оказался ужаснее всех, – продолжал Горацио. – Жадный, жестокий, опасный. И невероятно талантливый. В Шотландии его так ненавидели и так боялись, что однажды группа горожан подожгла усадьбу МакМартинов, где его семья жила веками. Родовое место на кладбище тоже осквернили, разбили надгробные камни, раскопали могилы, сожгли то, что нашли. Сбежав в Америку, Олдос перевез сюда все, что осталось от могил…

– Все? – пискнула Олив, обхватив руками колени.

Горацио бросил на нее резкий взгляд.

– …и построил на этой земле новый дом МакМартинов, чтобы сохранить могущество рода. – Тут рыжий кот помедлил и принялся пристально разглядывать переднюю лапу. – Но все вышло не совсем так, как он надеялся.

– В каком смысле? – не поняла Олив.

– Его сын Альберт стал для него огромным разочарованием.

– Он был добгый, – вставил Харви, опять с акцентом. – Добгый и глюпый.

– У Альберта совершенно не было способностей к колдовству и, собственно, никаких других талантов тоже. Единственное, что у него, по мнению Олдоса, получилось удачно – это дочь. Аннабелль.

– Аннабелль! – ахнула Олив.

– Да, Аннабелль МакМартин. Во внучке Олдос нашел все, на что только мог надеяться: и ум, и жадность, и жестокость.

Олив показалось, что ее сейчас стошнит.

– Ну, тогда, значит… я совершила кое-что ужасное. – Она перевела взгляд с Горацио на Харви и обратно. – Это я ее выпустила. Она сказала, что ее зовут Аннабелль, и она плакала, и… – Девочка затихла, чувствуя себя исключительной дурой. – Но я же не знала, что это она! Аннабелль молодая и красивая, а госпожа МакМартин была старая…

– Не всю же жизнь она была старой, тупица! – рыкнул Горацио.

– Как смеешь ти так газговагивать с дамой?! – возмутился Харви. Судя по виду, ему не терпелось начать дуэль, все равно по какому поводу.

Олив издала крик отчаяния.

– Чего же вы меня не предупредили?!

– Мы пытались! – возмутился кот. – Только и делали, что намекали! Сказали, что нужно быть осторожней, когда входишь в картины. Просили ничего оттуда с собой не приносить. Но не решались прямо вмешиваться в дела МакМартинов. – Печальные нотки зазвучали в голосе Горацио, и он добавил упавшим тоном: – Ты теперь знаешь, что мы такое. Мы всегда принадлежали им. И до сих пор принадлежим их дому.

– Но тут появились ви, – опять вставил реплику Харви.

– Да. – Рыжий кот вздохнул. – Никто из нас даже не думал, что ты разузнаешь так много и так быстро и что замысел Аннабелль удастся. Но мы ошибались. И если мы не хотим, чтобы МакМартины снова завладели нами, больше осторожничать нельзя.

– Oui[1], – кивнул Харви. – Пгишло вгемя выбгать, на чьей ми стогоне.

– Но чего хочет Аннабелль? – Олив всплеснула руками. – Зачем ее нарисовали? Почему картины оживают? Как люди туда вообще попали?

– Говори тише, – одернул ее Горацио. – Хуже чем есть, наверное, станет едва ли, так что можно и рассказать тебе все до конца. Слушай внимательно и прекрати перебивать – или хотя бы постарайся.

Кот демонстративно выдержал паузу, словно проверяя, сумеет ли Олив смолчать, и продолжил свой рассказ:

– Больше всего на свете Олдос МакМартин хотел научиться управлять жизнью. Создавать ее, захватывать, растягивать навсегда. Он начал с картин – крошечных миров, которые, если на них смотреть через заколдованные очки, оживали. Как создатель этих миров, он имел над ними власть. Мог наблюдать за тем, что происходит внутри, использовать их как окна, чтобы следить за всем домом. Шло время и его мастерство росло. Олдос создавал портреты, которые могли оживать и даже обладали личностью человека, с которого были написаны, но с одним большим преимуществом: люди на этих картинах могли жить вечно. Иногда он рисовал портрет в качестве награды – например, для Аннабелль. Там она навсегда оставалась юной и прелестной, а еще – преданной ему.

Горацио принялся мерить шагами борт ванны.

– Потом он научился заточать живых людей в картины, делать так, чтобы они превращались в нарисованных. Они не совсем умирали, но и живыми уже тоже не были. Они оказывались… в Иных местах. Так он поступил с теми из соседей по Линден-стрит, кто узнавал о «старике МакМартине», как его называли, что-нибудь лишнее. И со строителями, которые могли бы выдать секрет надгробных камней, и с любым, кто ему не нравился. Иногда он это делал просто для развлечения. Как коллекционер, который пришпиливает живых бабочек к листу картона.

Кусочки пазла в мозгу Олив закружились вихрем, но на этот раз, когда буря стихла, перед ее мысленным взором оказалась полная картина. Она все это время была здесь, ожидая, чтобы ее собрали.

– Вот что он сделал с Мортоном, – выдохнула девочка.

Горацио едва заметно кивнул.

– Мортон говорил правду. А я ему не верила. – Слова во рту казались тяжелыми, словно камни. – Он был настоящим. А вы помогли привести его сюда, и Олдос МакМартин сунул его в картину, и теперь… что? – Олив подавилась всхлипом. – Неужели он застрял там навсегда? Как вы могли такое сделать?

– Эта часть габоты мне никогда не нгавилясь, – тихонько вставил Харви.

– Так почему же тогда вы помогали МакМартину? – спросила гневно Олив. – Зачем шпионили для него? Заманивали в ловушку невинных людей?

– У нас не было выбора! – возразил Горацио. – Побыла бы ты несколько столетий подневольной прислугой семейства ведьм, может, начала бы понимать. И вообще, – оправдывался кот, – мы не во всем ему повиновались. После того как Олдос затащил сюда мальчишку из соседнего дома, я отказался ему помогать. Однажды мы даже пытались уничтожить его краски и холсты.

– Oui. Весело было, – добавил Харви, подняв глаза в полоток и атакуя лапой воображаемую картину.

– Потом у него появился пес… – сказал Горацио.

– Балтус, – прошипел Харви.

– …и на какое-то время это позволило ему убрать нас с дороги. Нам понадобились годы, чтобы упрятать Балтуса в ту картину. Но тут явилась ты, член общества юных спасателей, и выпустила его.

– Балтус! – вскрикнула Олив так внезапно, что оба кота подскочили. – Я же слышала его даже без очков. И Мортона в лесу видела. А у строителей… у них блестели глаза. И кулон блестел в воде, хотя я еще не надевала очков! – Она перевела взгляд с одного кота на другого. – Получается, все, что из реального мира… так и кажется настоящим в картинах, даже без очков!

– Догадалась. – Горацио слегка приподнял длинные, похожие на усы брови. – Олдосу так и не удалось научиться делать так, чтобы настоящее совершенно сливалось с нарисованным.

– Погодите-ка. – Олив нахмурилась, скрестив руки на груди. – Если Олдос МакМартин так хотел вечной жизни, почему он просто не нарисовал собственный портрет?

– Нарисовал, – сказал Горацио.

– Не один десяток, – добавил Харви.

– Его сын их уничтожил, – пояснил рыжий кот. – Альберт был не настолько глуп, чтобы не видеть, что творится. В конце концов, он жил в этом самом доме. Ему совсем не нравилось, что отец имеет влияние на Аннабелль. В итоге он съехал отсюда вместе с женой и дочерью и запретил ей видеться с дедом, хотя к тому времени она уже выросла и было слишком поздно. И все же Олдос решил устранить проблему.

– Как? – спросила Олив, чувствуя, что по затылку побежали тревожные мурашки.

– Убил родителей Аннабелль, – прямо ответил Харви.

– Но здесь Олдос все же просчитался, – продолжал Горацио. – Аннабелль не была столь ужасным человеком, каким стал ее дед. После смерти родителей она начала осознавать, что далеко не во всем согласна с ним. Что, возможно, даже не хочет вечной жизни. К сожалению, Олдос и на этот счет оставил приготовления. – Кот со значением посмотрел на золотой кружок у Олив на футболке. – Олдос к тому времени совсем состарился. Он написал последний автопортрет и поместил в медальон, который ты сейчас носишь на груди.

Олив стиснула украшение в ладони.

– Сокровища Черной Лапы, – понуро шепнул Харви в сток ванны с ноткой грусти в голосе.

Горацио закатил глаза.

– Олдос отдал медальон любимой внучке и заставил пообещать, что она воскресит его, выпустив портрет на волю. Конечно, к тому времени Аннабелль уже не собиралась делать ничего подобного. Когда Олдос наконец умер, его кремировали, чтобы не осталось ни могилы, ни надгробного камня, а прах она спрятала, как ей показалось, в надежном месте. Много лет мы помогали ей охранять его. Потом она попыталась уничтожить медальон, но Олдос позаботился о том, чтобы его невозможно было снять. Она носила эту цепочку на шее до тех самых пор, пока наконец в возрасте ста четырех лет не умерла от старости в этом самом доме. И тут один слабоумный в жестяных доспехах стащил медальон, прежде чем мы с Леопольдом нашли для него надежный тайник.

Горацио бросил взгляд на Харви, который погрузился в деловитое вылизывание хвоста.

– Аннабелль… госпожа МакМартин… была бездетной и никому не открыла семейных тайн, – продолжил рыжий кот. – Сама она хотела, чтобы род МакМартинов оборвался на ней. Но, конечно, все не так просто. Здесь по-прежнему много колдовства. Нарисованная копия Аннабелль бродит по дому и преданно пытается воскресить деда. А у тебя на шее висит его портрет.

Олив вцепилась в медальон.

– Мы можем что-нибудь сделать?

– Миледи, – объявил Харви, – я видель, как чагодейка Аннабелль бгодиля по втогому этажю. Потом она вошля в пейзаж с улицей де Линден, быть может, чтобы забгать petit garson. Это значит «маленький мальчик».

– Все было бы куда проще, если бы ты говорил без акцента, – заметил Горацио.

Харви испепелил его взглядом.

– Она уже попыталась получить медальон – и еще: для того, чтобы его открыть, ей нужна кровь мальчика, который не может умереть. Остался только… – Горацио внезапно умолк.

Коты сосредоточенно переглянулись, а потом одним слаженным движением выскочили из ванны. Девочка, хватаясь за борта, вывалилась следом. Таким же манером – Горацио и Харви впереди, Олив, не разбирая дороги, в хвосте – они слетели по лестнице, пронеслись через кухню и, распахнув скрипучую дверь, бросились в подвал.

18

Вечер давно догорел. Наступила ночь – черная, кромешная. Крошечное окошко под высоким потолком подвала не давало никакого света, кроме призрачно-бледного, слабого отблеска луны. Как все кошки, Харви и Горацио хорошо видели в темноте, поэтому спустились по ступеням куда быстрее Олив. Та плелась позади, ведя рукой по стене и стараясь игнорировать ужас, который сковал дрожащее нутро.

В подвале было так же холодно и сыро, как всегда. Влажная одежда Олив неприятно липла к телу. Как ей хотелось оказаться сейчас в теплой ванне – или, завернутой в одеяло, у камина! Да, собственно, где угодно, только не в сыром темном подвале с тремя говорящими котами и злобной нарисованной ведьмой.

Горацио с Харви беззвучно спрыгнули с лестницы и завернули за угол. Олив кралась за ними на цыпочках, изо всех сил стараясь не шуметь, и едва не наступила на хвост Горацио, когда тот замер на месте.

В дальнем углу тени распороло колеблющееся пламя свечи. Олив увидела Леопольда, который, по-военному вытянувшись, сидел на крышке люка. Перед ним стояла Аннабелль.

Олив с трудом узнавала в ней приветливую даму с портрета. Аккуратно причесанные волосы выбились из-под гребней и растрепанными прядями висели на спине. Лицо – та его половина, которую было видно – казалось заострившимся и более жестоким, от нежно-розового цвета лица не осталось и следа.

– Уйди с дороги, Леопольд, – донесся до Олив резкий голос Аннабелль.

– Боюсь, это невозможно, мэм, – ответил Леопольд, так важно выпятив грудь, что она едва не уперлась ему в нижнюю челюсть.

– Отлично. Что ж, когда открою люк, тебе придется сдвинуться.

Аннабелль наклонилась к железному кольцу на крышке.

– Солдат по доброй воле никогда не тронул бы даму, мэм, но… – И Леопольд резко ударил ее когтями по щеке.

Женщина с раздраженным видом на мгновение отпрянула и тут же снова потянулась к люку.

– Не заставляйте меня делать это снова, – предупредил Леопольд, но Аннабелль одним мощным движением стряхнула кота с крышки. Тот опрокинулся назад, ударившись о каменную стену.

Аннабелль подняла крышку люка, потянулась вниз, в пыльную темноту, и достала оттуда небольшой золотой контейнер, который Олив показался похожим на нечто среднее между спортивным кубком и лампой. Он был покрыт гравировкой из узоров и завитушек, таких же, как на медальоне, что висел у девочки на шее. Быть может, ей просто показалось, но на мгновение она кожей почувствовала, как металл становится теплее.

Держа урну в обеих руках, Аннабелль повернулась и заметила Горацио, Харви и Олив.

– Ну-ну. А вот и вся компания, – проговорила она. В голосе ее не осталось ни следа ласковой вежливости той Аннабелль, что угощала Олив чаем.

Харви прочистил горло и надулся под жестяным нагрудником.

– Миледи, если вы дерзнете забрать сей прах, на вас обрушится праведный гнев хранителей дома, – объявил он.

– Чокнутая беспородная тряпка, – прорычала женщина. – Хотела бы я посмотреть, как три кошки и тупой ребенок собираются меня остановить.

Взгляд ее переместился на Олив.

– Вижу, ты выбралась из озера. И должно быть, ужасно гордишься собой. И, в конечном итоге этим только сделала себе хуже. – Отблески свечи плясали в плоских золотисто-коричневых кругах безжизненных глаз Аннабелль. – Обещаю, скоро ты пожалеешь, что не утонула.

Она подняла руку и очертила в темноте какой-то знак. Медальон накалился, обжигая Олив. Девочка попыталась схватиться за него, отвести украшение от тела, но обнаружила, что не может пошевелить ни единым мускулом. Медальон лежал на коже, словно кучка тлеющих углей.

С кривой улыбкой Аннабелль описала рукой круг в воздухе. Олив повернулась вокруг своей оси.

– Вот так-то, – сказала женщина и опустила взгляд на котов. – Если вас не привлекает подобная участь, – предупредила она, – советую вам всем исчезнуть.

А потом, прошелестев длинными легкими юбками, пошла к лестнице. Олив двинулась за ней против воли, словно полусдувшийся шарик на веревочке.

Видимо, это оказалось последней каплей.

– В атаку! – взвыл голос из темноты.

Черное пятно взлетело в воздух и приземлилось Аннабелль на плечи, крепко держась когтями. Рыжеватая молния бросилась ей под ноги и запуталась в лодыжках.

– En garde![2] – рыкнул Харви и, с размаху вспрыгнув женщине на голову, вцепился в нее намертво, будто бешеная меховая шапка.

Аннабелль издала крик – несколько приглушенный, потому что добрая половина тела Харви оказалась у нее на лице, – и принялась руками и ногами отбиваться от котов, которые вцепились крепко, будто репейник, с каждым ударом снова вонзая в нее зубы и когти. И все же, несмотря на ярость нападения, Аннабелль сумела подняться по лестнице, стискивая урну одной рукой.

Вся эта шипящая и воющая куча мала сумела преодолеть кухню и выкатилась в коридор. Олив, повинуясь колдовству, следовала за ними; ткань футболки вокруг медальона опалилась, кожа покрылась болезненными волдырями. Если когда-то украшение было магнитом, который притягивался к Олив, то теперь этот магнит притягивал саму Олив к урне, которую Аннабелль держала в руке.

Женщина, раздраженно отбиваясь от котов, все же сумела добраться до коридора второго этажа. Горацио вился у ее ног, пытаясь опрокинуть, а Леопольд бешено бросался на урну, норовя выбить ее из железной хватки Аннабелль. Харви по-прежнему сидел у нее на голове.

– Рыцари короля Артура не уступят тебе в битве, колдунья! – воскликнул он. – Справедливость восторжествует, зло будет повержено!

– Жалкий маленький идиот, – пробормотала Аннабелль и, подняв руку, щелкнула пальцами. Щелчок прокатился по всему дому, словно удар кнута. Следом раздался другой звук: далекий скрип двери.

– Балтус! – позвала Аннабелль.

Огромный пес с громовым грохотом выскочил из теней чердака. Лапы его стучали по ковру, будто кувалды. Длинные желтые клыки были оскалены – он был совсем не похож на дружелюбную, виляющую хвостом дворнягу, которую Олив освободила от веревок, что она едва его узнала.

Коты ощетинились и, шипя, выгнули спины. Пес прыгнул; электрический свет блеснул на его клыках. Но прежде чем собачьи зубы успели сомкнуться на хвосте Горацио, который все цеплялся за ноги Аннабелль, все три кота прекратили наступление и зигзагами ретировались вниз по лестнице. Гигантский бурый зверь погромыхал следом, и вскоре стук когтей по полированному полу затих вдалеке.

Олив затаила дыхание в надежде услышать вой, шипение или крики – хоть что-нибудь, что дало бы ей знать, что с котами ничего не случилось – но дом погрузился в тишину.

Как же ей хотелось стряхнуть с себя наваждение и броситься в битву, но ноги не повиновались. Она даже голову повернуть не могла. Медальон тлел на груди. Нарисованные губы стоявшей рядом Аннабелль кривились в жестокой улыбке, глаза же оставались холодны.

Ведьма надела очки.

– Мы идем навестить твоего маленького друга, – сказала она, схватила девочку за запястье и следом за собой втащила в картину, изображающую темный лес.

19

Ледяной ветер взъерошил волосы Олив. Впервые за все это время она порадовалась холоду, царящему в этом лесу, потому что он хотя бы немного унял боль от ожога на груди.

Аннабелль быстро, почти бегом, заторопилась сквозь деревья по дорожке из белых камней. Олив тащилась за ней, не в силах даже отвести колючие ветки, которые хлестали по лицу и рукам. Луна, казалось, отдалялась и тускнела по мере того, как они все глубже удалялись по тропе в сердце чащи.

В конце концов впереди показалась поляна. Толстые деревья и заросли кустов здесь были расчищены, обнажая залитую лунным светом землю. Белая дорога разделялась надвое и ровным кольцом обходила широкий пень. Посреди него мерцало что-то, похожее на ручку глубоко воткнутого кинжала.

С края поляны послышалось тихое хныканье. Олив даже не могла повернуть голову, но заставила глаза обратиться в сторону знакомого звука и увидела Мортона, все в той же просторной ночной рубашке, привязанного к небольшому голому дереву. Все ее тело зудело от бессилия. Девочке хотелось броситься к нему, но она и заговорить не могла.

Аннабелль нежно опустила урну на ровную поверхность пня, потом она отвязала Мортона от дерева, но на ногах веревку оставила, так что мальчику пришлось едва ли не прыгать вслед за ней обратно в центр поляны.

Мортон поднял на Олив искаженное ужасом круглое лицо. Та, не сумев пошевелить ничем, кроме глаз, собрала все силы и подмигнула ему.

Ведьма медленно подняла крышку урны. На ее лице, залитом лунным светом, читалась извращенная злоба, глаза горели, будто крошечные масляные костры. Олив едва верилось, что когда-то Аннабелль казалась ей красивой.

– Вытяни руку, мальчик, – приказала она Мортону.

Тот замер, не в силах шевельнуться. Олив вспомнилось, как замирают кролики в саду, думая, что становятся невидимыми. К сожалению, Мортону этот трюк помог не больше, чем кроликам.

Аннабелль грубо схватила его руку – мальчишка издал испуганный писк – и повернула ладонью вверх над раскрытой урной.

– Подойди ближе, Олив, – прошептала она, и ноги девочки суетливо задвигались, хотя мозг приказывал им стоять на месте.

Протянув ладонь, Аннабелль схватила медальон и подтащила Олив к урне, а потом выдернула кинжал из пня. Лунный свет сверкнул на остром лезвии, и она медленно провела им по ладони Мортона. Капли крови или краски, кажущиеся в темноте черными, упали на золотую поверхность медальона и скатились в разинутую пасть урны. Острием кинжала Аннабелль развела узорчатые створки медальона. Послышался щелчок крошечного замка.

Внутри был портрет. Даже вверх ногами Олив разглядела лицо – худое, угловатое лицо с глубоко посаженными глазами и резкими очертаниями квадратной челюсти. Она узнала его мгновенно. Это был мужчина со старой фотографии, которую она нашла в комоде.

– Выходи, дедушка, – сказала Аннабелль. Медленно, словно дым, изображение потянулось из портрета в медальоне к открытой урне. Аннабелль склонила голову. – Я выполнила обещание, – прошептала она. – Это по-прежнему наш дом. Он всегда будет нашим, и больше никто никогда не прогонит отсюда нашу семью.

Олив краем глаза взглянула на Мортона. Он пялился вниз с разинутым ртом, стискивая ладонь. Порез у него на коже пропал без следа.

Аннабелль подняла прах над головой. Золотые бока урны сияли в лунном свете. Внезапно поднявшийся жестокий ветер сбил детей с ног. Падая, Олив успела подставить руки и тут вдруг почувствовала, что тело ее снова слушается. Медальон повис на шее холодной тяжестью. Мортон подполз к ней поближе. Девочка крепко обняла его за тощие плечи, и на этот раз мальчишка не стряхнул ее руки.

Черные деревья бешено качались в порывах ветра. Сухие листья и кусочки веток кнутами хлестали в холодном воздухе. Олив сощурилась и разглядела в неверном свете, как Аннабелль стоит, смеясь, и поднимает прах все выше. Из раскрытого горла урны струйкой вылетал пепел. На глазах у девочки он взвивался в воздух, с каждой секундой становясь гуще и темнее. Вот уже пепел заслонил собой луну. Заполнил небо. Заглушил торжествующий смех Аннабелль сухим грохотом бушующего урагана.

Таща Мортона за собой, Олив поползла к краю поляны. Ветер, кружа, затягивал их, старался оттащить обратно, но девочка опустила голову и с боем проложила себе путь к деревьям, потихоньку поднялась на четвереньки, а потом бросилась бежать.

– Подожди! – крикнул Мортон, который прыгал за ней со связанными ногами, пытаясь не отставать. За его спиной пепел врезался в деревья, будто миллион чернокрылых насекомых. От одного звука все тело Олив покрылось мурашками.

Девочка спешно вернулась к Мортону и дрожащими, заледеневшими руками кое-как сумела вытащить одну его босую ступню из веревочной петли. Потом дети кинулись на белую дорогу; вихрь из пепла следовал за ними по пятам.

– Быстрее! – заорала Олив. – Бегом! Если успеем добраться до рамы, сможем позвать на помощь!

Мортон прижал подбородок к груди и изо всех сил заработал короткими ножками. Она неслась рядом, крепко держа его за руку.

Ветер хлестал их, будто кожаные кнуты. Волосы Олив разлетались во все стороны, попадая в рот и в глаза. Они уже почти добрались до конца тропы, но небо становилось все чернее и холоднее. Мертвая сухая трава бешено кусала за лодыжки. Рама, в которой виднелся коридор второго этажа, тускло мерцала впереди.

– Горацио! – кричала Олив. – Леопольд! Харви!

– Помогите! – вторил Мортон.

Не сбавляя темпа, девочка подняла глаза туда, где должна была находиться луна. В темных пепельных тучах определенно угадывалось лицо – угловатое лицо с провалами вместо глаз. Вздымаясь и растекаясь по небу, оно начисто заслоняло собою лунный свет.

Слишком поздно она снова обратила взгляд на раму. Длинная черная ветка заслонила путь и хлестнула ее в живот. Олив грохнулась на спину и дернула Мортона за собой с такой силой, что он опрокинулся кувырком.

Перевернувшись, девочка встала на четвереньки.

– За мной, и не поднимай головы! – скомандовала она. Дети уползли с тропы в густые заросли кустов. – Если посидеть и подождать, Горацио обязательно за нами придет. Я уверена.

Мортон кивнул, щурясь от ветра.

– Вот – тут хорошее место, – прошептала Олив, когда они забрались под защиту гигантских узловатых деревьев. – Давай спрячемся и подождем.

Мальчишка прижался к ней, и они съежились у самых корней.

– Я же сказал, что я настоящий, – шепнул он. – У меня кровь есть. Ты сама видела.

– Знаю, – ответила Олив. – Я знаю. – Ей вспомнилась тишина там, где должно было быть сердце Мортона. Кровь эта могла быть краской. «Когда-то ты был настоящим», – подумала она про себя. А вслух сказала только: – Извини, что я тебе не верила.

Он кивнул, уставившись на свои голые ступни. Она расправила ему рубашку, чтобы та закрывала ноги, и какое-то время дети сидели тихо, тесно прильнув друг к другу.

Олив попробовала послать Горацио мысленный сигнал бедствия. Иногда люди в книжках так делали. «Приходи и спаси нас, – изо всех сил взывала она. А потом, просто потому, что знала, что Горацио терпеть этого не может, подумала вдогонку: – Кис-кис, иди сюда, киса», – и еле сумела подавить истеричный смешок.

Позади что-то двинулось. Олив почувствовала, как оно шевелится на земле, заползает ей на руку, а когда опустила взгляд, оказалось, что из земли вылез корень дерева и обмотался вокруг ее запястья. Она ахнула и освободилась. К ней потянулась ветка, но девочка увернулась, не дав ей схватить себя за шею. Мортон пинал корни, которые пытались обвиться у него вокруг ног.

– Вставай! – крикнула девочка, отпихивая ветки. – Надо бежать! Это Аннабелль… она пытается нас схватить!

Вывернувшись из зарослей, дети бросились обратно на расчищенную тропу.

– Может, коты нас не слышат. Или не могут нам помочь, – пропыхтела Олив. – Но если они не помогут, то никто не узнает, где мы, и тогда мы уже больше не увидим свои семьи. – Ее голос сорвался от отчаяния.

Она представила, как родители возвращаются домой и видят, что в доме пусто. Они испугаются, будут плакать, вызовут полицию, не зная, что их дочь застряла по ту сторону картины, висящей в коридоре у лестницы. Как, наверное, много-много лет назад и родители Мортона. Они тоже понятия не имели, что их сын был совсем рядом, в соседнем доме, и ждал, когда же его найдут. Но было слишком поздно. Никто его не нашел. И сейчас тоже слишком поздно.

Нет.

Олив остановилась так резко, что Мортон едва в нее не впечатался.

Нет. НЕТ. Еще не поздно. Еще не время сдаваться. Мортон уже однажды застрял в этой картине, но второго раза не будет. Она не позволит, чтобы это случилось с ним снова.

Мортон уставился на нее снизу вверх, раскрыв рот.

– Ты чего? А? Почему мы остановились?

Олив постаралась, чтобы голос почти не дрожал.

– Мортон, нам нельзя ждать котов. Надо добыть очки. Если мы сумеем забрать их и сбежать, то Аннабелль застрянет здесь навсегда.

Мальчишка съежился, поглядев в лес мимо ее плеча.

– Смотри, – прошептал он и указал туда пальцем. Оттуда, где они стояли, сквозь чащу виднелся бледный силуэт Аннабелль. Пастельное облако ее юбок светлым пятном мерцало на фоне черных деревьев. Оказывается, Олив с Мортоном успели пробежать почти всю дорогу обратно до поляны.

Дети прижались друг к другу, изо всех сил стараясь не шуметь, хотя приходилось уворачиваться и отбиваться от веток, которые то и дело пытались их схватить. На краю поляны они остановились и спрятались за деревом.

– Надо разделиться, – шепнула Олив Мортону, выдернула руку из захвата особенно настойчивой ветки и посмотрела на небо. Грозные облака все густели, собираясь в единую гигантскую воронку. Лицо, которое она видела – если оно еще оставалось там (а она была в этом уверена) – словно потерялось в темных вихрях. – Тут происходит что-то ужасное. Не знаю, сколько времени у нас еще осталось.

– Ясно. – Мортон дернул круглой луноподобной головой, словно кивающая игрушка на приборной доске машины. – Я ее отвлеку. А ты стащи очки.

Мгновение Олив смотрела на него очень пристальным взглядом. Какое-то торжественное и сосредоточенное выражение перекрыло страх на лице мальчишки, укутало, словно плащ, оставив лишь слабые очертания.

– Ладно, – шепнула она. – Будь осторожен.

Мортон снова кивнул, а потом, споткнувшись о подол ночной рубашки, потопал куда-то вправо.

Девочка присела и, щурясь, посмотрела в центр поляны. Аннабелль все ходила вокруг пня, что-то бормоча себе под нос и чертя в воздухе знаки руками. Очки висели у нее на шее. Сердце в груди Олив обнадеженно подпрыгнуло.

Тонкая ветка обхватила ее за ногу, и девочка бездумно ее пнула. Ветка треснула и тут же снова срослась. Аннабелль на поляне замерла.

Тут вперед выскочил Мортон, тоже стряхивая что-то с ноги. Олив пригляделась и в темноте с трудом разобрала, что в кулаке у него был зажат фонарик, который она ему подарила.

– Та-да! – пропел мальчишка и включил фонарь. Тоненький веселый золотой лучик запорхал по поляне, будто светлячок.

Но было поздно. Аннабелль заметила Олив.

– Эй, леди! – крикнул Мортон. – Сюда! Глядите! – Он направил фонарь в темное небо. Облака заволновались и прорвались, отпрянув от его света.

Аннабелль не обратила на него никакого внимания. С тошнотворной улыбкой она повернулась к Олив и взмахнула руками. Деревья вокруг девочки ожили, корни вцепились ей в щиколотки, ветки крепко прижали руки к бокам. Еще одна ветка обхватила ее за шею и принялась сдавливать. Олив почувствовала, как зазвенело в ушах.

– Старику это не нравится! Скорей идите сюда и остановите меня! – кричал Мортон вдалеке.

Олив не могла вдохнуть. Перед глазами взорвались крошечные фейерверки, но сквозь них она видела, как Аннабелль подходит все ближе, поблескивая очками на цепочке. Далекий белый силуэт бросился вперед. Что-то засияло в темноте.

– И-йя! – завопил Мортон и прыгнул на длинные юбки Аннабелль, пригвоздив ее к земле. Женщина резко развернулась, и луч фонаря ударил ее прямо в лицо. Аннабель завизжала и подняла руки, защищая глаза от света.

Ветви, державшие Олив, разом ослабели. Задергавшись, она высвободилась из их хватки, бросилась на поляну и с разгона прыгнула на спину Аннабелль. Мортон по-прежнему светил ей точно в глаза.

– И-йя! – снова издал он свой победный клич. Женщина закрыла лицо одной рукой, а другой вслепую потянулась к Мортону.

– Дедушка! – крикнула она небесам.

Олив почувствовала, как пальцы сомкнулись вокруг очков, и со всей силы дернула на себя. Цепочка порвалась. Очки остались в крепко стиснутом кулаке.

– Бежим! – заорала она и схватила мальчишку за руку.

Они кинулись обратно по белой дорожке. Луч Мортонова фонарика бешено прыгал по земле перед ними. Свет его уже начал тускнеть.

– Кажется, батарейка кончается! – выдохнул Мортон.

К их торопливым шагам присоединился топот еще пары ног. Олив обернулась через плечо. Аннабелль гналась за ними, зажав в руке кинжал, которым порезала Мортону руку.

Олив надела очки.

– Когда добежим до рамы, – пропыхтела она Мортону, – прыгай первым. Я сразу за тобой.

Крошечный квадрат света мерцал уже в нескольких шагах. Девочка толкнула Мортона вперед. Тот схватился за нижнюю часть рамы. Олив подсадила его, держа за щиколотку, и Мортон вынырнул в коридор.

Аннабелль рванулась к ней, вытянув руки. Губы ее сложились в яростное «НЕТ». Заставив себя не смотреть назад, Олив взялась за раму и подтянулась. Она высунула голову и плечи в залитый золотым светом коридор, но дальше двинуться не смогла. Аннабелль схватила ее за ступню.

Девочка бешено забрыкалась, но ноги только впустую молотили холодный свищущий ветер. И тут ее потянуло назад, но потом что-то словно соскользнуло. Это левый носок сполз с ноги! Она оказалась на свободе. Аннабелль отшатнулась назад, по-прежнему стискивая в руке полосатый носок Олив, а та по инерции вывалилась из картины на ковер, приземлившись на живот.

Мортон в обессиленном молчании сидел рядом. Вдруг глаза у него округлились, взгляд метнулся к Олив.

– Получилось, – произнес мальчик и торопливо поднялся на ноги. – Получилось! Получилось! – закричал он нараспев, прыгая на месте и размахивая севшим фонарем.

В ребра Олив упиралось что-то острое, но она вроде бы не порезалась, и уж точно это был не нож Аннабелль. Она осторожно ощупала бок рукой.

Разбитое стекло.

Девочка резко выпрямилась и схватилась за погнутую проволоку оправы. Она упала прямо на очки.

– О-оу, – тихо произнес Мортон.

– Да уж, – сказала Олив. – Я их сломала. Я всегда все ломаю.

– Смотри, – испуганно шепнул он.

Олив подняла глаза и проследила за его взглядом. Из рамы, в которой висела картина с ночным лесом, в коридор лилось черное облако. Оно струилось по нижней перекладине, будто темный водопад, и собиралось в лужу. Лужа начала расти вверх, уплотняться и вот уже превратилась в колонну почти до самого потолка. И в этой колонне вырисовывался силуэт. Высокий, худой силуэт с жестким лицом и глубокими впадинами вместо глаз. Он навис над ними в пепельном вихре, провалы глаз уставились на Мортона и Олив сверху вниз. Потом воздух заледенел, и повсюду погас свет.

20

Олив задрожала, съежившись в темноте, только чувствуя, как рядом сжался в комок Мортон. Да ей даже собственных рук не видно было, хоть она и помахала ими прямо перед лицом. Окна в конце коридора были темны, ни одной самой крошечной звездочки не заглядывало в дом. Как-то раз они с классом ездили на экскурсию в пещеру. Их остановили в одном из крошечных гротов глубоко под землей, и экскурсовод ненадолго выключил свет. Вот там было точно так же – абсолютная темнота, ледяная, сырая и кромешная.

Что-то коснулось руки. Девочка подскочила.

– Олив? – донеслось до нее едва слышно.

– Я тут, – прошептала она в ответ.

Мортон пошарил в воздухе в поисках ее руки.

– Я просто подумал, что ты, наверно, испугалась.

– Надо найти выключатель, – собравшись с духом, проговорила Олив.

Дети поднялись на ноги, и девочка принялась ощупывать стены, пока пальцы не коснулись выключателя. Щелкнула дважды. Ничего не произошло.

– Давай другой попробуем, – не сдавалась Олив и, потянувшись за дверь своей спальни, провела ладонью вверх и вниз по стене. Щелкнула выключателем. Ничего.

У нее начали стучать зубы. Воздух был прямо как в холодильнике.

– Давай я найду свечи, – сказала она Мортону. – Держись рядом.

– Сама держись рядом, – заявил тот.

Прижимаясь к стене, Олив бочком добралась до одной из ванных комнат. Там на полке у раковины нашлись две ароматические свечи в стеклянных баночках. Она поводила рукой рядом, пока пальцы не нащупали коробок спичек, и зажгла одну. Яркое золотое пламя вспыхнуло в руке, и в зеркале на нее поверх еще одной горящей спички уставилось ее отражение. Темнота самую чуточку отступила, но девочка вдруг почувствовала, как в затылок ей дышит что-то ледяное… что-то, чему это пламя совсем не понравилось.

Ребята вынесли в коридор каждый по горящей свече. Дыхание туманом повисало в ледяном воздухе. Одежда Олив, еще влажная от озерной воды, начала застывать. Девочка поднесла свечу к каждой картине в коридоре по очереди. Все они стали черными, будто кто-то замазал холсты темной краской.

Очень осторожно спускаясь вниз по лестнице, высоко подняв свечку с запахом корицы, Олив все равно ощущала, как темнота смыкается вокруг них. Слышала, как та дышит. Темнота поднимала пряди ее волос и тянула за штанины. Олив передернуло. Что-то было в этой темноте – что-то, что имело человеческие очертания, но не было человеком уже больше сотни лет.

Она добралась до последней ступеньки. Мортон шел следом. Сзади что-то коснулось шеи, словно по коже пробежали длинные холодные пальцы.

– Мортон, это ты? – выдохнула она.

– Что я? – шепнул мальчишка в ответ.

Незнакомый голос прошелестел во тьме:

– Олив…

– Олив? – позвал вдруг совсем другой голос.

Темнота отступила еще немного. Воздух потеплел на несколько градусов. Девочка огляделась. Свет ее свечи отблесками отразился в трех парах ярко-зеленых глаз.

– Горацио! Леопольд! Харви! – Олив даже испугалась, что в обморок упадет от облегчения. Те кольцом оградили ее и настороженно уставились в темноту, словно три горгульи из семейства кошачьих.

– А что с собакой? – прошептала она.

Горацио кивнул головой в сторону двери в подвал. Там обиженно заскулили и заскреблись.

– Эх, старина Балтус, – произнес кот насмешливо.

– Старик Мак… в смысле, Олдос МакМартин, – выдавила Олив, – Олдос МакМартин здесь. Он выбрался из портрета.

– Так точно, – кивнул Леопольд. – Мы знаем.

– Он хочет от тебя избавиться, Олив, – добавил Горацио.

– В смысле…

– Убить. Да. Или заманить в картину. – Кот поднял голову и посмотрел ей в лицо. – И чем скорее, тем лучше для него. Он хочет вернуть себе дом. Они с Аннабелль были последними из МакМартинов, и они не отдадут свое родовое гнездо без боя.

Пламя свечи Олив дрогнуло.

– И что он со мной сделает? – спросила она все так же шепотом.

– Полагаю, – продолжил Горацио, – проще всего было бы засунуть тебя в картину и оставить там навсегда, как твоего друга.

Мортон шумно втянул ртом воздух.

– Или он может решиться на что-нибудь более быстрое и сильнодействующее. Как в случае с Альбертом, – добавил Леопольд.

– Кх-х-х-хк, – с готовностью подсказал Харви, проведя когтем по горлу.

– Он попытается завладеть твоим разумом, Олив, – сказал Горацио. – Он наблюдал за тобой. Он тебя знает. Он использует против тебя все твои желания и страхи. Надавит через то, что тебе дороже всего.

Олив с трудом сглотнула и посмотрела вокруг: на темные комнаты, полные родительских книг, бумаг и обуви, на трех котов, которые выжидающе глядели на нее, на бледный силуэт Мортона, дрожащий в тусклом свете, и почувствовала, как все это ускользает у нее из рук. Она так хотела считать это все своим. Даже начала верить, что она тут на своем месте, что это теперь дом ее семьи, что они останутся тут навсегда. Но нет. Это не ее дом. И ее опять прогонят.

– И я это заслужила, – прошептала Олив. – И вообще, это все моя вина. Я нашла кулон. Выпустила Аннабелль. Из-за меня все в опасности.

– Не думайте так, о миледи! – Харви благородно махнул лапой. – Беда случилась бы равно с вами или без вас.

– В кои-то веки он прав, – добавил Горацио. – Они тебя использовали. Сначала ты была им нужна. А теперь… только мешаешь. – Его взгляд перескочил на бледную фигурку у нее за спиной. – Как когда-то Мортон. Как сын МакМартина. Как и его соседи.

– Как и мы, – тихо добавил Леопольд.

Осознание накрыло Олив, будто ледяная волна. Конечно. Олдос МакМартин накажет котов за предательство. И для Мортона он что-нибудь приготовил… это точно. А завтра утром, когда родители вернутся домой… Девочка яростно затрясла головой, прогоняя страшные видения.

И тут в груди у нее что-то ожило и вспыхнуло, будто фитиль свечи, которого коснулась спичка. В одно мгновение Олив вдруг перестала бояться. И рассердилась.

Расправив плечи и сделав глубокий вдох (выдохнув в морозный воздух длинную струю тумана), она обвела взглядом стены, на которых в хрупком свете свечей плясали тени. Посмотрела в мерцающие зеленые огоньки кошачьих глаз. Если она его остановит – когда она его остановит – Олдос МакМартин больше не будет иметь над ними власти. Никогда.

– Я не дам МакМартинам от нас избавиться, – произнесла она медленно. – Я сама от них избавлюсь.

Харви издал радостный возглас и исполнил на ступеньке лестницы победный танец. Леопольд по-военному кивнул, да так четко, словно командовал парадом, а Горацио вообще потерся головой о ноги девочки и начал было урчать, но тут же себя одернул.

– Так что нам делать? – спросила Олив.

Горацио, Леопольд и Харви переглянулись, а потом подняли на нее глаза – яркие, будто крошечные огни. Рыжий кот медленно начал:

– Чтобы избавиться от теней, ты должна найти свет.

– Мортон мне поможет искать. Правда, Мортон?

Но ответа не было. Мортон пропал.

21

Олив перерыла кухню в поисках спичек, карманных фонарей и висячих электрических ламп. Руки тряслись от страха, отчего слушались еще хуже, чем обычно.

– По-моему, вы обидели Мортона, когда говорили, что может сделать Олдос МакМартин. – Распекая котов, она опрокинула старый кофейник, который едва не свалился Харви на голову. – «Засунуть в картину и оставить навсегда»… Очень деликатно с вашей стороны. Теперь кто его знает, где он… если, конечно, старик МакМартин его еще не поймал. – Олив представила, что Мортон снова оказался совсем один в какой-нибудь незнакомой картине, и закусила губу.

– Мы его найдем, мисс, – решительно заявил Леопольд. – Но нужно действовать осмотрительно. Солдат не бросается в битву безоружным.

Фыркнув, девочка снова сосредоточила внимание на кухонных полках. Было темно и холодно, пальцы потихоньку немели. Сырая одежда кое-где покрылась инеем. Коты, которые видели в темноте и, кажется, совсем не мерзли, держались вплотную у ее ног, пристально вглядываясь во тьму.

Тени, холод и страх за Мортона изнуряли. Руки и ноги налились свинцом; пальцев ног, казалось, вовсе не было. Веки казались такими ужасно тяжелыми… Единственным желанием было лечь на пол и уснуть. Спать было бы тепло и уютно. И никаких опасностей…

В ногу воткнулось что-то острое.

Олив опустила взгляд. Снизу на нее мрачно смотрел Горацио.

– Не закрывай глаз, – предупредил он строго. – И не стой на месте.

Девочка сунула в карман второй запасной фонарик, большую лампу с ручкой повесила на локоть и еще один карманный фонарик зажала в свободной руке.

– Не знаю, на сколько хватит этих батареек, – сказала Олив, включая первый фонарь.

– Придется действовать быстро, – согласился кот. – Чем дольше он находится тут, в доме, тем сильнее становится.

– Мы обыщем все помещения, начиная с первого этажа, – распоряжался Леопольд, явно чувствуя себя в своей стихии. – Не тратьте заряд зря. Сначала убедитесь, что четко видите его, и только потом атакуйте лучом.

Харви, Горацио и Олив одновременно кивнули.

– Вперед шагом марш! – скомандовал Леопольд.

И они выдвинулись вдоль по коридору при свете карманного фонарика.

Тени, которые скользили прочь при их приближении, не были обычными тенями, какие встречаются в любом доме. Они казались похожими на силуэты – на темных стенах копошились искаженные, раздутые очертания человеческих тел.

– Мортон! – позвала Олив. Никто не ответил. Тени котов и девочки осторожно пробрались по коридору, оставляя в морозном воздухе призрачные облачка пара.

Добравшись до библиотеки, Олив пробежала лучом фонарика по книжным полкам. Тусклый свет отражался в тисненых золотом корешках и затейливых изгибах люстры, мягко прорезая темноту. Девочке пришла на ум ассоциация с фильмами про исследователей, которые осматривают затонувшие корабли. Ледяной холод и кромешная тьма легко позволяли представить, что дом находится глубоко-глубоко под водой в каком-нибудь океане.

– Старик здесь, – шепнул Горацио.

Что-то двинулось мимо них во мраке. Олив почувствовала, как оно коснулось ее голой руки. Прикосновение было мокрое, холодное и мертвое – будто ее задел угорь, или лист водорослей, или простыня, которую оставили висеть на улице под ледяным дождем. Олив попыталась посветить туда фонарем, но было поздно – темная фигура выскользнула за дверь библиотеки.

Вдруг сверху послышался истошный крик.

– Мортон! – ахнула Олив.

Вместе с котами девочка спешно бросилась к лестнице. Харви и Леопольд пытались обогнать друг друга – оба хотели быть в авангарде, защищая группу.

– На три часа, отряд! – крикнул Леопольд.

– Хочешь сказать «справа» – так и скажи, – рявкнул Горацио в ответ.

Первым в дверь спальни Олив ворвался Харви, Леопольд споткнулся об него, а следом Олив споткнулась сразу об обоих.

В воздухе висел запах ароматической свечи. Девочка крепче стиснула фонарик.

– Мортон?

Ответа не последовало. Она обвела комнату лучом. Простыни на кровати были собраны в запутанный комок, одеяло сползло на сторону, одна из подушек упала на пол. Гершель лежал на спине посреди кровати с совершенно ошеломленным видом.

– Мортон! Ты здесь? – снова прошептала Олив.

– Внизу, – донеслось из-под оборки покрывала. Оттуда торчал хвост Горацио.

Олив опустилась на четвереньки и направила фонарик под кровать. Мортон лежал там, свернувшись в свою всегдашнюю оборонительную позицию: крошечным закутанным в ночную рубашку клубком. Мальчишка моргнул, уставившись широко распахнутыми глазами прямо на фонарь.

– Олив? – шепнул он в ответ. – От света глазам больно.

– Извини. – Девочка отвела фонарик в сторону. – Ты как, все нормально?

– Я поднялся, чтобы с ним сразиться, – сказал Мортон таким храбрым тоном, каким только может говорить мальчик, прячась под кроватью.

– Один?

– Я сильный. Я бы смог. Видишь? – Он сжал кулак и задрал рукав на тощей, будто макаронина, ручонке. Мгновение стояла тишина. Потом Олив ткнула Харви и Леопольда в бока, и коты приободряюще захмыкали.

Мортон подполз к краю матраса.

– Он был тут, – прошептал мальчишка. – Задул мою свечу. Стало очень темно, и он на меня напал. Сказал закрыть глаза и спать. Я не хотел. Но он меня заставил. Прямо как… как в тот раз. – Он обвел их взглядом и тяжело сглотнул. – А потом стало еще темнее, я закричал, и вы пришли.

Слова вырывались в темный воздух облачками пара.

– Я хочу домой, – проговорил он, подняв глаза на Олив. – В свой НАСТОЯЩИЙ дом хочу.

Тут у него опасно задрожала губа.

– Я знаю, – откликнулась девочка. – Мы пытаемся, – добавила она, потому что только это и могла пообещать – им ничего не оставалось, кроме как пытаться. Она стряхнула с рукава Мортона клубочек пыли.

– Но где же скрылся коварный злодей? – зарычал Харви, демонстративно проводя когтями по ножке кровати. – Пусть даже одна лишь тень его посмеет показаться, и вы увидите дуэль, какую мир не скоро забудет!

– У него и есть одна только тень, тупица, – буркнул Горацио.

– Солдаты, сейчас не время для раздоров. – Леопольд вскочил на кровать и зашагал по краю матраса, глядя сверху вниз на свое войско. – Сейчас нужно действовать. Первый вопрос: куда он направился?

– Мне кажется, он не уходил, – сказал Мортон, оборачиваясь сползшим одеялом, будто плащом. Гершель плюхнулся на пол.

Харви принюхался.

– Мальчишка-то верно говорит, – прошептал он.

Олив медленно обвела фонарем стены. Тени вихрились и жались к углам, костлявые руки мелькали у самой границы света. Что-то похожее на длинную кривую ладонь поманило ее искореженным пальцем. Свет фонаря начал тускнеть.

– Кажется, батарейки садятся, – проговорила Олив. На их глазах луч постепенно истончился, стал неясным, а потом медленно слился с темнотой, растаяв, словно последний кадр фильма.

Девочка торопливо полезла в карман за новым фонарем. Мортон пискнул от ужаса. Леопольд прыгнул ей на плечи. Горацио и Харви с шипением выгнули спины. Чернота опустилась на них, словно покрывало.

Вот опять Олив почувствовала холодные, влажные касания теней. Они скользили по ее голым рукам, по лицу. И на этот раз не спешили отпускать.

Вынуть фонарь оказалось не так просто: ее крепко схватили, длинные темные пальцы, словно канаты, обвились вокруг запястий. У самой щеки она почувствовала холодное дыхание – и это точно был не Леопольд.

– Олив… – прошептал кто-то.

– Прочь, демон! – взвыл Харви и прыгнул в темноту. Горацио последовал за ним. На мгновение тени отступили. Девочка использовала эту секунду, чтобы крепко схватить фонарик, лежащий в кармане, и взмахнула им, разрезав тьму лучом света, словно клинком.

Харви лежал на спине, подняв в воздух все четыре лапы с выпущенными когтями. Леопольд сидел на задних ногах, выставив передние, словно боксер. Горацио живым щитом стоял на коленях у Мортона, оскалив клыки. Все три кота замерли, а сгусток теней торопливо выскользнул за дверь.

– Вон он! – крикнул Леопольд и бросился в коридор. – Харви, охраняй мальчика! – Харви обиженно фыркнул, но Леопольд его проигнорировал. – Мисс, несите лампу! Скорей! Мы прикроем вас с флангов – он движется к чердаку!

– Я тоже пойду! – крикнул Мортон. – Кто-нибудь, дайте мне чем светить!

Олив суматошно вскочила с колен, сжимая фонарик в правой руке, и перехватила ручку лампы в левую. Горацио и Леопольд бежали у ее ног, а следом спешили Мортон и Харви, оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы зажечь его свечу. Олив кинулась к передней спальне и остановилась перед огромной позолоченной рамой. Древний город, как и все остальные картины, почернел. На холсте осталась лишь огромная каменная арка и воины с суровыми лицами по обе стороны от нее. Но теперь в конце каменного туннеля зияла лишь чернота.

– Очки… – простонала Олив. – Я не могу туда войти.

– Я вас проведу, мисс, – предложил Леопольд.

– Почту за честь, миледи, – встрял Харви, ворвавшись в комнату и оттолкнув того в сторону.

– Я проведу, только не знаю, что будет, если войти в такую картину, – сказал Горацио.

Мгновение все просто глазели сквозь каменную арку на чернильный мрак полотна.

– Все равно надо попробовать, – проговорила наконец Олив. – Давайте все пойдем.

Одной рукой она взяла за хвост Горацио, а другой – Леопольда. Мортон, по-прежнему сжимая в кулаке погасшую свечу, свободной ладонью ухватился за хвост Харви, и все вместе шагнули за раму.

Ощущение было такое, словно их отряд прошел под водопадом – на мгновение со всех сторон обрушилась холодная, тяжелая темнота. А потом они оказались в крошечной, пыльной комнатке, ведущей на чердак. Олив отпустила кошачьи хвосты и потянулась к ручке двери.

В лицо ударил морозный воздух, но девочка не растерялась. Она уже шагнула на первую ступеньку лестницы, как вдруг что-то выбило фонарь у нее из руки. Дверь чердака захлопнулась за спиной, и Олив осталась одна.

22

Ей слышно было, как по другую сторону яростно скребутся коты. Она схватилась за ручку и потянула, но дверь не поддавалась, словно вся тяжесть мрака давила на нее, накрепко запечатывая.

– Мортон! – позвала Олив, бешено дергая дверь. – Горацио!

Если кто-то и отозвался, она этого не услышала.

Упавший фонарик отыскать так и не удалось, сколько ни шарила руками по ступенькам. Его словно сама темнота проглотила. Олив вытащила последний запрятанный фонарик из левого кармана. Он был совсем небольшой – из тех, что люди хранят в бардачке на случай, если придется в темноте менять колесо. Эх, если бы ей нужно было всего лишь поменять колесо! Она понятия не имела, как это делается, однако не сомневалась, что это куда проще, чем то, что ей предстоит.

Олив осторожно провела лучом фонарика туда-сюда по каждой ступеньке чердачной лестницы. Пауки бросались врассыпную, завидев свет, но и без них лестница была усыпана насекомыми – правда, мертвыми. Обычно Олив они нравились не больше живых, но тут она только подумала, что сейчас даже осы – и даже мертвые – кажутся совсем не такими уж страшными.

На чердаке, как и в прошлый раз, пахло пылью и старой бумагой, но в этот раз запахи были слабее – их приглушал ледяной холод. Ступеньки скрипели под ногами. Девочка продвигалась очень осторожно, при каждом шаге водя перед собой фонариком.

Добравшись до верхней ступеньки, Олив огляделась. Массивные очертания накрытой чехлами мебели и нагромождение коробок превращались в темноте в расплывчатые горные хребты. Она обвела комнату тоненьким белым лучом.

Темнота обманывала глаза, то окутывая силуэт старого шкафа угрожающей тенью, то превращая вешалку для шляп в оскалившийся скелет. Олив слушала, как сердце бешено колотится в ушах, мечтая, чтобы что-нибудь – что угодно – нарушило зловещую тишину.

А потом кашлянула и начала петь.

Петь она умела не очень-то хорошо, зато очень громко. Начала девочка с песни «Мой огонек»[3], потом перешла на «Пусть солнышко сияет»[4], потом спела все куплеты «Свечи на воде»[5], какие только смогла вспомнить. Вспомнила она немного, поэтому пришлось повторить припев раз пять или шесть. Пока длилась песня, ощущение одиночества становилось самую капельку слабее.

Тьма, казалось, прислушивалась. Олив медленно кралась по чердаку, в свете фонаря разглядывая громоздившиеся друг на друге вещи. При каждом ее движении тени на скошенных стенах дрожали и извивались, будто черный дым.

Она принялась петь все, что помнила из песни «Светлячок, свети!»[6], и тут фонарь моргнул и выключился.

– Сияй, сияй… – прошептала она, и ее дрожащий голос потух вместе со светом.

Рука затряслась. Фонарик выскользнул из пальцев и со стуком упал на пол. Конечно, он и так был слишком мал, чтобы им можно было вправду защититься. Это словно драться на дуэли зубочисткой. Но все равно он успокаивал. На руке по-прежнему висела лампа, но это было ее последнее оружие. И она знала, что его нужно приберечь.

Во мраке позади послышался шорох. Что-то холодное коснулось щеки. Олив резко развернулась, но там ничего не было. По крайней мере, ничего, что можно было бы увидеть.

Холод сочился со всех сторон. Тени все густели и густели, напоминая грозовые облака, которые перед самой бурей стягиваются в одну огромную тучу.

Тут Олив ощутила, как по руке пробежало что-то холодное и скользкое. В горле поднялся крик и едва не вырвался изо рта, но столкнулся со стиснутыми зубами и в итоге вылетел через нос. Девочка бросилась к лестнице, но на полпути вспомнила, что дверь не открывается. А по другую сторону ее ждут Мортон, Горацио, Леопольд и Харви. Должно быть, они вслушиваются, прижавшись ушами к двери. Они услышат, как Олив бежит обратно, и поймут, что она сдалась.

Девочка остановилась и медленно повернулась к центру чердака.

– Я тебя не боюсь, – сказала она темноте. Голос вышел слабым и дрожащим. Олив сделала глубокий вдох и повторила: – Я тебя не боюсь, Олдос МакМартин! И еще, по-моему, художник ты не особенно хороший!

На этот раз ее слова заполнили весь чердак. Темнота на мгновение отпрянула, а потом ринулась к ней, обхватила со всех сторон, морозя голую кожу. Руки и ноги налились невыносимой тяжестью.

Зубы у Олив стучали, но она сказала самым своим беззаботным тоном:

– Это ты так пытаешься меня испугать? Ничего не получается.

Она тихонько сдвинулась к центру комнаты, растирая ладонями замерзшие руки и плечи, и стукнулась ногой о какую-то большую деревяшку со скрипучими петлями. Боязливо протянула руку. Это было зеркало – старое зеркало на подставке, высотой в человеческий рост. И в голове у Олив замерцало крошечное зернышко – идея, из которой вырос план.

Действовать пришлось быстро. На чердаке стоял мороз, ледяной воздух жалил горло и легкие, и все же она заставляла себя шевелиться. Хоть темнота до сих пор стояла кромешная, остальные чувства начали приспосабливаться. Никогда еще она ничего не слышала так четко и ясно; никогда не задумывалась, сколько информации приходит с кончиков пальцев. Девочка стаскивала пыльные простыни со старой мебели, торопливо проводила ладонями по поверхности и растаскивала вещи по нужным точкам.

Поначалу, когда из темноты стали появляться странные видения, она подумала, что у нее просто разыгралось воображение. Олив помнила, что если долго смотреть на свет, а потом закрыть глаза, то его очертания останутся у тебя под веками. А если слегка нажать пальцами на закрытые глаза, во мраке иногда вспыхивают и скачут цветные пятна, будто новогодняя гирлянда, накрытая черной бумагой. Так что когда в темноте мимо ее лица скользнуло что-то длинное и змееподобное, она решила, что зрение просто играет с ней в игры. «Показалось», – повторила себе Олив, краем глаза заметив, как в воздухе плывет нечто с выпученными глазами и длинными клыками. Но когда скользкая, холодная и чешуйчатая тварь медленно протащилась у нее между щиколоток, она поняла, что это никак не может быть просто ее воображение.

Страшно хотелось протянуть руку и щелкнуть выключателем. Но нет. Ей снился кошмар, и она никак не могла проснуться.

Несмотря на холод, голая кожа, словно сыпью, покрылась капельками пота. Олив растерла руки и крепко обняла себя за плечи. На секунду ее охватило такое отчаяние, что хотелось упасть на пол и зарыдать. Она понимала, что наверняка заснет и замерзнет насмерть, но по крайней мере тогда все кончится. И никакие холодные склизкие угри с огромными глазами и зубами больше не будут ползать по ней в кромешной черноте.

– Ты этого и добиваешься, да? – шепнула Олив во тьму.

Ответа не было.

Олив тряхнула сначала одной ногой, потом другой. На них ничего не было – уже не было, по крайней мере. Сделав глубокий дрожащий вдох, она вернулась к делу.

Вокруг снова поплыли серые сгустки тени с длинными хлесткими хвостами. У одних были клювы, длинные носы, у других когти, которые с силой рассекали темный воздух. Девочка не обращала на них внимания – или делала вид, что не обращает. Они всего лишь пытались отвлечь ее, запутать. Настоящая опасность по-прежнему таилась во мраке, не давая себя увидеть. Она опять принялась мычать «Пусть солнышко сияет» нарочито беззаботно, двигая и расставляя мебель.

Однако становилось все труднее бороться с холодом. Тело била жестокая дрожь, и Олив очень боялась что-нибудь опрокинуть. Пальцы на ногах – особенно на босой – казались мертвыми, будто камешки. Она уже даже холода в них не чувствовала. На руках пальцы едва шевелились и так онемели, что страшно было, как бы не разбились на осколки. Медленно подтаскивая дребезжащее зеркало к центру комнаты, Олив думала, что долго не продержится. Ресницы, влажные от быстро остывающего дыхания, то и дело смерзались.

Наконец все было расставлено по местам. Девочка вытащила на самую середину чердака подушечку для ног и замерла, держа лампу у колен.

Трудно было замереть на одном месте без движения. Как только она остановилась, холод усилился десятикратно и темнота сгустилась, окутав ее, твердая, как камень. Девочка понимала, что даже если попытается, уже не сумеет пошевелиться.

– Олив, – раздалось в темноте. Теперь это был уже не шепот, а густой, низкий голос – мужской голос. Словно камни терлись друг о друга в очень глубоком, темном колодце. – Олив, идем со мной.

У Олив дрогнула нога.

– Нет, – шепнула девочка.

– Подойди, – приказал голос.

На этот раз слегка дернулись обе ноги.

– Нет, – повторила Олив уже громче. – Я не стану к тебе подходить, чтобы ты вытолкнул меня из окна.

В темноте за спиной раздался смех.

– Что ж, хорошо, – согласился мужчина. – Я просто думал, что ты захочешь оказаться подальше от всех этих пауков.

Сначала она почувствовала их на щиколотках, потом на коленях, потом везде: сотни крошечных лап шевелились, карабкались и ползали по всему телу с ног до головы. Олив зажмурила глаза. Если сейчас закричать, они пролезут в рот. Больше всего на свете ей хотелось включить лампу и убедиться, что пауки все ненастоящие, но тогда весь план бы провалился. А это была ее последняя надежда.

«Это не по правде», – строго сказала себе Олив. – «Не по правде, не по правде, не по правде…»

Вдруг все копошащиеся лапки разом пропали. Она глубоко вдохнула.

– Ты храбрая девочка, Олив, – произнес голос. – Это одно из немногих твоих достоинств, согласна?

В животе тихонько и противно екнуло.

Голос продолжал говорить, звуча все тише, все ближе:

– Твои родители будут гадать, куда это ты пропала. Какое-то время, конечно. А потом они утешатся. Быть может, заведут другого ребенка. Который будет… больше отвечать их надеждам. – Голос сочувственно вздохнул. – Уж я-то знаю – дети могут оказаться ужасным разочарованием.

Олив с трудом заставила себя выдавить:

– Они не забудут. Они станут меня искать.

– А кто еще? – прогудел голос у самого плеча, но, обернувшись, она никого там не обнаружила. Голос меж тем продолжал: – Есть во всем мире еще хоть кто-нибудь, кто будет скучать по тебе, когда тебя не станет?

– М… Мортон будет, – заикаясь, прошептала девочка.

– Мортон пошел бы с кем угодно, лишь бы выбраться из картины. – Голос мрачно усмехнулся. – И если бы у него был выбор, это была бы не ты.

– Коты… – шепнула Олив.

– Ах, да, коты. Если честно, коты просто хотят избавиться от меня. – Казалось, голос теперь доносился откуда-то из-под ее колен. – Когда все будет кончено, они позабудут о тебе еще скорее, чем твои бывшие одноклассники.

Олив едва смогла вдохнуть ледяной воздух.

– Откуда ты про это знаешь? – вырвался вопрос крошечным облачком пара.

Голос снова рассмеялся.

– Сколько школ ты сменила, и ни в одной никто не сказал: «А где та, как ее, Олив Дан… вуди?» Они давным-давно забыли твое имя. Некоторые его даже не знали. Почти никто и не заметил, что тебя уже нет.

Олив почувствовала, как мрак начинает пробираться в нее саму. Он струился в глаза, в уши, просачивался сквозь кожу, и вот внутри уже стало совсем темно. Весь мир был темным и пустым, сплошь в дырах, оставленных людьми, которых она даже не знала. Осталась только темнота. Темнота и что-то крошечное, что Олив пыталась вспомнить – но оно все выскальзывало из хватки, будто летящая на ветру пушинка.

– Спроси себя, Олив: кто заметит? Кому будет не все равно, если ты вдруг… исчезнешь?

В застывшем воздухе затанцевал едва ощутимый теплый ветерок. Выходит, крошечное чердачное окно открыто.

– Какая прекрасная сегодня луна! – произнес голос. – Как раз довольно света, чтобы рассмотреть картины. Они ведь все по-прежнему здесь. Иди, погляди.

Олив услышала, как холсты легонько стучатся друг о друга. Олдос МакМартин – или что это было за существо – просматривал стопку картин, в которой она нашла Балтуса.

– Я даже позволю тебе выбрать, Олив. Можешь сама решить, в какой картине тебе хотелось бы остаться. Или я могу написать что-нибудь новое – специально для тебя. – Голос снова опустился до шепота. – Ты ведь уже представляла себе такую жизнь, правда, Олив? Иногда тебе так хочется спрятаться в картине и не думать о реальном мире, разве нет?

Она не ответила. Не могла ответить. Однако где-то в самом дальнем и темном уголке ее разума тихий голос прошептал еле слышное «да».

Воздух, ледяной, словно из морозильника, окутывал лицо. Олив закрыла глаза, подпуская темноту все ближе. Та оттолкнула пушинку куда-то, где до нее было не дотянуться. Может, лучше вовсе перестать сопротивляться, не пытаться больше вспомнить эту пушинку?

Изморозь на ресницах начала превращаться в тяжелые кристаллы льда. Одежда застыла, громоздкая и твердая, словно камень. Ужасно хотелось спать. Темнота под веками была куда теплей и уютней, чем мрак чердака. В ней можно было отдохнуть. Можно было просто провалиться в сон, и тогда все было бы кончено.

– Хорошо, я выберу за тебя, – прошептал голос ей в ухо. Он звучал почти нежно, словно укладывал ее спать. – Тогда этот дом по-настоящему станет тебе домом, навсегда. И тебя больше никто никогда не прогонит. – Слова окутывали Олив, словно тяжелое, теплое одеяло, и тянули вниз, на самое дно темноты. – Засыпай, Олив. Тебе больше не придется чувствовать. Больше не будет страха. Не будет одиночества. Ничего не будет.

Последние следы мира растаяли во тьме. Девочка онемела, как до того онемели ее пальцы. Холод, ужас – ничего не пробивалось больше в застывшее сердце. Но, словно огромный пустой зал, оно еще звенело эхом всего, что из него исчезло. Олив никогда не замечала, сколько всего там было, пока оно не опустело.

И в этой огромной пустой темноте вдруг засветилось то, что она пыталась поймать, что парило у нее в мыслях, будто пушинка на ветру. Это оказалась вовсе не пушинка. Это был крошечный мерцающий огонек – огонек свечи, что зажигает для тебя мама. Огонек фонаря в темном небе.

Олив почти чувствовала на своих руках ладони матери и отца, крошечную теплую ладошку Мортона, пушистые лапы котов. Все они были с нею, внутри нее. И вместе с ними она нажала на кнопку электрической лампы.

Внезапное флуоресцентное сияние взорвало тьму. Свет отражался в кольце зеркал, которые она расставила посреди чердака, умножая лучи, направляя их во все стороны, рисуя ослепительную клетку вокруг девочки и стоящего рядом с ней существа. Прищурившись, Олив с трудом разглядела угодивший в световую ловушку силуэт с автопортрета Олдоса МакМартина – нечто темное, костлявое, перекошенное, едва напоминающее человека. В сгустке тени, на месте которого должно было бы быть лицо, свет отразился в двух точках – в глазах, которые смотрели прямо на нее. Но она его больше не боялась. Свет стирал МакМартина. Сияние пожирало его ноги, тело, длинные узловатые пальцы, костлявую челюсть. Когда от него остались только глаза и рот, существо издало рев, который эхом прокатился по чердаку, сметая пыль со стен, сотрясая древние серые камни. А потом оно исчезло без единого следа.

23

Олив поморгала, привыкая к свету, чтобы глаза перестали болеть.

На чердаке воцарилась тишина. Однако это больше не была та зловещая тишина, когда ждешь, как что-нибудь подкрадется к тебе сзади. Это была мирная тишина – от которой хочется свернуться клубком и спокойно уснуть. В углах, конечно, остались тени, но они безобидно задрожали и растаяли, когда девочка выпрямилась и подняла лампу. С каждой секундой воздух ощутимо теплел.

Все так же держа лампу в руке, она без сил сползла по чердачной лестнице. Дверь удалось распахнуть с первой же попытки. Свет упал на Мортона и котов, которые сидели в коридоре, прижавшись друг к другу и щурясь от ярких лучей. Мгновение никто не шевелился.

– Олив? – прошептал Мортон.

Девочка глубоко вдохнула.

– Он исчез.

Горацио и Леопольд громко взвыли от радости. А Мортон принялся скакать на месте, цепляясь за руку Олив. Его круглая голова колыхалась, будто белый шарик на веревочке. Харви носился по стенам у них над головами, между раскатами хохота выкрикивая: «Получилось, получилось, получилось!»

Первым в себя пришел Леопольд.

– Мисс, – провозгласил он, – домашняя гвардия выражает вам благодарность. Храбрость и изобретательность, которые вы проявили в этой битве… – Но тут Леопольда прервал Харви, свалившись ему на голову.

Когда оба кота выкатились сквозь раму в розовую комнату, сцепившись в шипящий и фырчащий пушистый ком, Горацио поднял взгляд на Олив и улыбнулся. Улыбнулся искренней улыбкой без малейшей нотки насмешливости.

– Поверить не могу, – признался он. – У тебя получилось. Вправду получилось.

Олив потянулась и ласково почесала Горацио между ушей.

Мортон обхватил ее тощими руками под ребра, по-прежнему продолжая скакать на месте.

– Я всем-всем на улице про тебя расскажу!

Глядя на его растрепанную макушку, Олив почувствовала, как улыбка у нее на губах дрогнула. В горле начал расти ком, но его все-таки победил упрямый зевок.

– Давайте уже вернемся домой и немножко поспим.

Девочка взяла Горацио за пушистый хвост, а Мортона – за руку, и они втроем шагнули в розовую спальню, а потом и в коридор. В рамах опять красовались картины, по всему дому горел свет.

Они остановились у пейзажа с Линден-стрит. Картина изменилась: оттенок неба стал более нежным и теплым, с краю замерцало несколько звезд. Туман, стелившийся по полю, истончился до нескольких небольших островков. В далеких окнах Олив заметила уютное мерцание огней.

– Тебе… тебе от этого, наверно, лучше не стало, – неловко откашлявшись, сказала она Мортону. – В смысле, тебе все равно не вернуться домой. В свой настоящий дом. – Девочка смотрела куда угодно, только не ему в глаза.

Он не ответил.

Олив заставила себя продолжить:

– Мортон, я пока не знаю, как тебе помочь. Я не могу сделать так, чтобы то, что с тобой случилось, не случилось.

– Я знаю, – тихо произнес мальчишка.

– Но я не брошу пытаться, – пообещала Олив. – Может, когда-нибудь… – Она умолкла. Дальше сказать было просто нечего.

– Олив, мне от этого света больно.

– Ой, извини. – Девочка нажала на кнопку. Мортон осторожно потер руку, которая была ближе всего к лампе. Пару мгновений оба помолчали.

– Но я буду к тебе приходить, – сказала она наконец. – В смысле, если хочешь. И если коты меня проведут.

Горацио с безнадежным видом закатил глаза, но кивнул.

– Хочу, – сказал мальчик. – Обязательно приходи.

– Мортон… – Олив прислонилась лбом к стене, чтобы он не увидел, если она начнет плакать. – Мне так жаль.

Мортон пожал плечами.

– Да ничего, – сказал он, очень стараясь сдержать дрожь в голосе. – Может… – Он часто заморгал. – Может, все теперь будет по-другому. Там, внутри.

– И здесь тоже, – добавила Олив. Секунду они смотрели друг на друга. Потом она отвернулась.

– Леопольд, ты не отведешь Мортона домой? – окликнула девочка, когда воющий меховой ком выкатился в коридор. Леопольд освободился из хватки Харви, отсалютовал Олив и протянул Мортону свой хвост.

– Счастливо, сэр Пододеяльник! – крикнул Харви и отвесил рыцарский поклон вслед мальчишке, который вместе со своим провожатым уже забрался в раму.

Олив тяжело вздохнула, а потом побрела в свою комнату. Она плюхнулась рядом с Гершелем на кучу плюшевых подушек и мягких, теплых одеял и, даже не успев ни о чем подумать, моментально уснула.

24

– Мы дома! – радостно крикнул мистер Данвуди от входной двери.

Олив подняла взгляд от царского завтрака из горячего какао, бананов, печенья миссис Нивенс и розовых кукурузных котят с зефиром. Миссис Данвуди влетела на кухню и поцеловала Олив в лоб.

– Как конференция? – спросила девочка.

– Просветительно, – ответил мистер Данвуди, поставив чемоданы на пол. – Мы тебе кое-что привезли.

Он демонстративно развернул футболку, на которой была нарисована курица, и показал ей.

– «Зачем курица перешла ленту Мебиуса?» – вслух прочла Олив и, после того, как отец перевернул футболку, продолжила: – «Чтобы перебраться на ту же сторону».

Мистер Данвуди просиял.

– Поняла?

– Вроде, – ответила Олив.

Миссис Данвуди терпеливо похлопала дочь по плечу.

– Как ты тут справлялась, пока нас не было?

– Нормально, – успокоила родителей девочка, проглотив огромный кусок печенья. – Электричество отключалось ненадолго.

– Ты не испугалась?

– Нет. – Она пожала плечами.

– Умница, – сказала миссис Данвуди и вдруг чихнула. – Олив, солнышко, да ты вся в кошачьей шерсти.

– Ой! – Та опустила взгляд на футболку, которая и в самом деле была покрыта густой сетью черных, рыжих и белых волосков. Ночью все три кота устроились спать на ней. Проснувшись, она обнаружила Леопольда у себя в ногах, а Горацио – на животе. Харви вообще свернулся у нее над головой, будто меховой берет. – Если честно, тут такое дело… – Олив подняла взгляд на родителей. – У нас три кота.

– Что? – изумилась миссис Данвуди.

– Олив, ты что, купила трех котов, пока нас не было? – спросил мистер Данвуди.

– Нет, они тут жили еще до нас. – Девочка поскребла пальцем чашку. – Они все это время были в доме. По-моему, у нас не получится их выгнать.

Мистер Данвуди кивнул, задумчиво нахмурясь.

– Мне всегда казалось несправедливым, что животным не позволяют самим решать, где они хотели бы жить.

Олив с самым умоляющим видом подняла глаза на родителей.

– Можно нам их оставить? Я буду следить, чтобы они не ходили в библиотеку и в вашу комнату. Они все очень смирные. – Она помедлила, сразу вспомнив о Харви. – Ну, почти все.

Мистер Данвуди посмотрел на жену.

– Как ты считаешь, любовь моя? Мне кажется, что ответственность для Олив будет полезна. И дом у нас такой большой…

Миссис Данвуди шмыгнула носом, потом посмотрела на светящееся надеждой лицо Олив и вздохнула.

– Ладно. Видимо, мне придется просто сделать укол от аллергии.

С энтузиазмом обняв родителей, Олив поспешила наверх сообщить котам радостные вести.

Мистер Данвуди опустил на жену влюбленный взгляд.

– Спасибо, милая, – сказал он, подняв ее руку и целуя пальцы. – Моя любовь к тебе – словно монотонно возрастающая функция времени.

Миссис Данвуди чихнула.

Олив, Горацио, Леопольд и Харви, между ушами у которого красовалось потрепанное белое перо, стояли в коридоре второго этажа.

– К чему перо? – шепнула Олив.

– Сирано де Бержерак, – сухо ответил Горацио.

Девочка оглядела картины. Все они казались теперь какими-то более дружелюбными – точнее, все, кроме двух: пустого портрета в лиловой спальне и пейзажа с темным лесом, на котором появилась женщина с растрепанными волосами и очень кислым лицом.

Олив постучала по уголку рамы, и полотно с лесом качнулось туда-сюда на крючке, как совершенно обычная картина.

– Разорви меня снаряд, сдвинулась, – удивился Леопольд.

Олив медленно сняла тяжелую картину со стены. Госпожа МакМартин не шелохнулась, но, казалось, стала глядеть еще мрачнее.

Четверо товарищей вынесли полотно на задний двор. Олив положила картину на влажную от росы траву и принесла из сарая лопату. Харви весело приступил к работе – земля из-под его лап так и полетела во все стороны. Леопольд руководил, а Горацио сидел чуть поодаль, чтобы не запачкать случайно свой роскошный мех.

Когда яма достигла нескольких футов в ширину и глубину, девочка плотно уложила туда картину. Госпожа МакМартин продолжала испепелять их взглядом. Олив ссыпала в яму первую горсть компоста, и вскоре картина совершенно скрылась из виду. Когда яма наполнилась до краев, коты побродили по мягкой земле и аккуратно утоптали ее, покрыв круглыми отпечатками лап.

– Вот и все, – с облегчением объявила Олив. – Готово.

– Отлично, мисс, – с достоинством кивнул Леопольд. – Победа за нами.

– En garde! – вскричал Харви и прыгнул за кузнечиком.

Горацио подмигнул Олив, а потом принялся вычищать землю из своей шубы.

Вернувшись в дом, Олив налила стакан молока себе и три блюдца – котам и тут вдруг заметила кое-что на дальней стене. Она подошла поближе к картине с тремя каменщиками, которые строили стену. Все трое положили камни на землю и теперь сидели на траве, почесывая бока огромному коричневому псу. Тот лежал, высунув язык, и на морде у него было написано неземное блаженство.

Олив улыбнулась. Котам можно больше не опасаться Балтуса.

Из библиотеки, где мистер и миссис Данвуди заканчивали запланированные на сегодня рабочие записи, доносилось тихое пощелкивание компьютерных клавиш. Солнце клонилось к западу. Качели на крыльце поскрипывали, полускрытые плющом и листьями папоротника. Девочка провела пальцами по перилам широкой лестницы. Теперь это был их дом. И ей тут нравилось.

Она поднялась наверх и постояла перед изображением Линден-стрит. В далеких домах уютно светились окна, в сумеречном небе мягко мерцали первые звезды.

– Доброй ночи, Мортон, – прошептала Олив.

Потом она пошла обратно к лестнице на первый этаж. Ей еще столько всего предстояло исследовать.

Благодарности

Во-первых, огромное спасибо моему изумительному агенту Крису Ричману за то, что поверил в нас с Олив. Если бы я была китовой акулой, он был бы для меня рыбой-лоцманом (или, если ему так больше нравится, если бы я была бегемотом, он был бы моим красноклювым волоклюем).

Такое же огромное спасибо Джессике Гаррисон за ее доброту, мудрость, чувство юмора и неослабную поддержку, и спасибо всем прекрасным сотрудникам издательства «Dial» – особенно Режине Кастильо, которая вычитывала мою рукопись с бесконечным терпением и таким частым гребнем, что им можно было бы найти колтуны и на шиншилле.

Фил и Андреа Хансен, Амелия Уэст: спасибо, спасибо, спасибо вам за волшебные имена котов. Вы круче всех.

Моя вечная благодарность персоналу и ученикам школы Стокбриджа, штат Висконсин, за их доброту и поддержку.

И наконец всем Кобианам, Суонсонам, МакХаргам, Нельсонам и Уэстам, которые читали бесчисленные черновики этой книги на всех этапах ее написания: я вас люблю, и мне очень повезло, что вы у меня есть.

Примечания

1

Да (франц.).

2

Защищайся! (франц.)

3

«This Little Light of Mine» – детская песня в жанре христианских религиозных песнопений.

4

«Let the Sun Shine In» – финальная композиция мюзикла «Волосы» («Hair»).

5

«Candle on the Water» – песня из фильма «Дракон Пита» студии Disney.

6

«Glow, Little Glowworm» – популярная американская песня, переведенная с немецкого.

Content

Жаклин Уэст
Книга теней

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Благодарности

Примечания