Борис Батыршин

Коптский крест

Посвящается памяти Петра Куркова, без которого я, наверное, никогда не взялся бы за перо

Часть первая

Вниз по кроличьей норе, или Туда и обратно

Глава 1

Судьба порой выбирает своим орудием неожиданные предметы. Сейчас эта роль досталась обычной тетрадке. Она коварно завалилась за письменный стол и никак не хотела оттуда извлекаться, несмотря на все усилия владельца, Николеньки Овчинникова, московского гимназиста тринадцати лет от роду. Тетрадь отражала атаки одну за другой. Сначала посмеялась над попыткой выцарапать ее из-за ножки стола с помощью карандаша, потом проигнорировала циркуль, а под конец, когда Николенька сумел подцепить беглянку линейкой, коварно за что-то зацепилась. Это стало последней каплей – Николенька встал, выпрямился, утер со лба трудовой пот и со вздохом признал свое поражение. Тетрадь надежно закрепилась на занятых позициях, и теперь приходилось менять стратегию – например, двигать стол.

Николенька толкнул массивное дубовое сооружение – оно не шевельнулось ни на дюйм. Пришлось навалиться на него изо всех сил; что-то хрустнуло, и стол все-таки сдвинулся – на ладонь, не больше. Впрочем, теперь можно было забраться между ним и стеной и нащупать проклятую тетрадку.

Надо было поторопиться. Николеньке уже давно следовало поспешать в родную Пятую классическую гимназию. Опоздание был чревато записью в кондуит[1], а это значит – оставят после уроков. А с учетом накопившихся уже грешков – могут и вовсе родителей вызвать. То есть не родителей, конечно, а дядю… но легче от этого не станет.

Нет, попадать в кондуит никак не стоило. Не то чтобы дядя Василий был как-то особо строг к мальчику – скорее уж наоборот. Дядя и сам был учителем, преподавал словесность в гимназии для девочек, и Николке никак не хотелось его расстраивать. Так что следовало поторопиться. Даже если выйти прямо сейчас – придется бежать со всех ног, и не дай бог налететь на кого-нибудь из гимназических церберов!

Здравый смысл подсказывал бросить все и идти. Но, как назло, тетрадь была по латинской грамматике[2]. В гимназиях Российской империи латинисты никогда не относились к категории любимых учителей – наоборот, гимназисты ненавидели их всеми фибрами своих детских душ, и большинство преподавателей этого классического мертвого языка платило ученикам полнейшей взаимностью. И латинист Пятой московской классической казенной гимназии выделялся скверным нравом даже среди своих коллег. Он изводил учеников придирками за малейшую ошибку, исправление, неаккуратность, что уж говорить о несделанном домашнем задании! Нет, явиться в гимназию без тетрадки по латыни было решительно невозможно.

– Николя, что ты там возишься? Опоздаешь!

А то он об этом не знал! Тяжко вздохнув, Николенька попробовал втиснуться между столом и спинкой кушетки – иначе было не дотянуться до синего матерчатого переплета, выглядывавшего из-за массивной, в виде львиной лапы, ножки. Ну, еще немного…

– Николя, что это значит? Куда ты залез? Брюки помнешь, негодный мальчишка!

Тетя стояла в дверях Николенькиной комнаты и глаза ее пылали праведным гневом. Еще бы! Как раз сегодня прислуга Овчинниковых Марьяна отпросилась на полдня – у нее заболела двоюродная сестра, и девушке надо было «ходить за сродственницей». А тетя Оля, как назло, забыла напомнить ей погладить Николенькину форму! Так что пришлось супруге Василия Петровича самой браться за пышущий жаром чугунный утюг, принесенный дворником Фомичом, и проглаживать жесткие суконные складки. Так что безответственное поведение племянника привело тетю Олю в негодование.

– Да, тетенька, сейчас! Тетрадка по латыни за стол завалилась…

– Следить надо за вещами и не разбрасывать где попало – тогда и заваливаться не станут! И вообще, Николя, ты уже давно должен был уйти в гимназию. Опять опоздать хочешь?

Тетя Оля единственная из домашних обращалась к племяннику не «Николка» или «Николенька», а на французский манер – «Николя». До замужества тетя окончила Московский институт благородных девиц и там приобрела привычку вставлять в речь французские словечки и забавно коверкать русские имена галльским ударением. Николеньку это нисколько не задевало – наоборот, он находил речь тети милой и очаровательно старомодной. В представлении мальчика так же говорила, например, Татьяна из «Онегина», а еще тургеневские барышни.

Наконец-то Николеньке удалось дотянуться до проклятой тетрадки. Ухватившись покрепче – насколько сумел тремя-то пальцами, – он дернул. Тетрадь, как ни странно, не поддавалась. Мальчик дернул еще раз; раздался треск, и тетрадь оказалась у него в руках. По полу раскатились черные бусинки, а из-за дубовой львиной лапы высунулся какой-то витой шнурок.

– Скорее, Николя, что ты копаешься?

Тетя была неумолима. Не мог же Николенька объяснять, что под столом обнаружилось что-то такое, чему там совсем не место! Бусинки какие-то, шнурочки… нет, тетя явно не поймет, как можно, опаздывая в гимназию, отвлекаться на подобную ерунду! Да еще и рискуя измять брюки, выглаженные ею с такими трудами! Но не бросать же дело на полпути? Николка извернулся и ужом заполз еще глубже. Загадочные бусинки он подобрал и сунул в карман и исхитрился наконец заглянуть в узкую щель между плинтусом и ножкой.

Плинтус оторвался. Видимо, виной тому были отчаянные попытки Николеньки сдвинуть с места письменный стол. Из образовавшейся щели и раскатились по полу непонятные бусинки. А в ее глубине виднелось еще с десяток таких же шариков на шнурке – похоже, за него и зацепилась тетрадка.

– Николя, сколько можно! Я кому говорю?

Тетя Оля решительно не понимала, что у человека в тринадцать лет могут быть свои важные дела! Не вступать же в спор… Мальчик, пыхтя от натуги, дотянулся до щели левой рукой, сгреб бусинки, потом зацепил шнурок и аккуратно, чтобы вновь не порвать, вытянул из-под плинтуса. В его руках было что-то вроде четок, на которых висел потемневший от времени крест непривычной формы.

– Все, теть Оль, уже иду, правда-правда! – Николенька выбрался из-под стола, разгладил брюки (жалкая попытка, ну да чего уж там), не глядя сунул добычу в ящик, схватил ранец и проскользнул мимо разгневанной тети в прихожую.

Лестничный пролет, ведущий во двор, мальчик преодолел в три прыжка. Солнце светило по-майски ярко; хотя куда ему было до того, что заливало своими лучами двор родительского дома! Но, увы, тот остался на юге, в Крыму, в Севастополе, там, где служил отец – старший офицер странного круглого броненосца «Вице-адмирал Попов»[3].

Впрочем, Николенька не особо рвался домой. Нет, он скучал по отцу, но слишком свежа еще была горечь после смерти мамы. Каждая половица их квартиры на Корабельной стороне отзывалась ее шагами, каждая гардина хранила тепло ее рук…

Мама Николеньки умерла четыре года назад. Доверять сына заботам гувернантки отец не захотел; к тому же мальчику пришло время поступать в подготовительный класс гимназии. Отец видел сына студентом университета, а в Севастополе – увы, не было классической гимназии. Так что было решено отправить Николеньку к дяде, в Москву. Сам дядя, Василий Петрович Овчинников, жил с семьей – женой и двумя дочерьми, четырнадцати и восьми лет – в доме, что достался ему года три назад, после смерти дальнего родственника. Овчинниковы обитали в большой семикомнатной квартире, а остальные комнаты сдавались внаем, как делал это прежний владелец дома.

Надо отметить, что Василий Петрович, человек интеллигентный, но не слишком-то практичный, предпочел в память о своей университетской юности сдавать жилье небогатым студентам. У него селились те, кому не нашлось места в «Чебышах» или «Аде» на Козихе или Большой Бронной[4].

Вот и сейчас трое таких студиозусов (как именовал их дядя Василий) – Никита Васютин с третьего курса Императорского Московского технического училища[5] и парочка его приятелей из университета – восседали на лавочке во дворе и спорили о чем-то, вооружившись стопкой книг и брошюр. Да так жарко спорили, что казалось, книги вот-вот превратятся из орудий пытливого ума в метательные снаряды. Дворник Фомич размеренно шкрябал метлой по камням двора, время от времени неодобрительно косясь на «скубентов».

Фомич достался Овчинниковым в наследство, вместе с домом. Сей достойный муж не одобрял постояльцев, которых приютил в доме новый хозяин. Впрочем, порядок он понимал. Бывший скобелевский солдат, отставленный по ранению после Хивинского похода семьдесят третьего года[6], не рисковал выражать недовольство открыто, ограничиваясь взглядами исподлобья и придирками. Однако со временем Фомич смягчился – студенты оказались недурным источником дохода. Возвращаясь порой за полночь, они исправно отдавали недовольно бурчащему дворнику, открывавшему ночным гулякам ворота, свои кровные алтыны и пятаки.

Николенька поздоровался с господами студентами и пробежал было мимо них, как вдруг замер, как вкопанный.

Во дворе появилось что-то лишнее. Николенька сразу даже не понял, что именно. Просто глаз зацепился за что-то, чего быть не должно, да так крепко, что мальчик с разбегу замер на месте.

Подворотня. Даже не подворотня, а темный тоннель в свежеоштукатуренном простенке, в паре шагов за спинами сидящих на лавочке. Темный проход, в глубине которого проглядывала ажурная вязь кованой железной калитки. Словом – ничего особенного, обычное дело для любого московского дворика.

Но еще вчера этого тоннеля не было! Совсем! И Николенька знал это наверняка. Там, где возник непрошеный элемент интерьера, как раз и стояла та самая скамейка, на которой бурно дискутировали студенты. Это сейчас они вытащили ее почти на середину двора, на самое солнышко, чем и вызвали недовольство Фомича, но вчера-то она была там, у стены, рядом с заросшим травой штабелем досок!

– Фомич, а Фомич!

– Чего вам, барин? – Дворник прекратил шваркать метлой по брусчатке и обратил благосклонное внимание на Николеньку. Ни один мальчишка с Гороховской ни за что не посмел бы обратиться к Фомичу столь фамильярно – сорванцам внушали уважение и казенная бляха поверх фартука, и тусклая серебряная медалька «За Хивинский поход» с витиеватым вензелем Александра Освободителя, которую Фомич носил не снимая.

– Фомич, а Фомич! Что это за новые ворота?

– Какие ворота, барин? Не новые они, а старые, тока покрашенные. Василий Петрович распорядился. – И, удовлетворив любопытство бестолкового барчука, Фомич опять взялся за метлу – шшух, шшух, шшух…

Так, выходит, Фомич не заметил «лишней» подворотни? Это Фомич-то, который в лицо знает каждую травинку на вверенном ему дворе? «Все чудесатее и чудесатее», как говорила девочка Соня, оказавшаяся в царстве Дива, – книгу с этой волшебной историей Василий Петрович подарил на прошлый день ангела кузине Николеньки, четырнадцатилетней Марине.

Но сейчас Николеньке было не до литературы. Во дворе появилась некая загадка, и с ней следовало немедленно разобраться. Тетрадь по латыни, находка под плинтусом, даже перспектива попасть в кондуит – все было забыто. Николенька воровато оглянулся на окна – а вдруг тетя Оля стоит и наблюдает, не застрял ли племянник во дворе, вместо того чтобы торопиться в гимназию? Но на этот раз любимая тетушка не проявила обычной бдительности, так что, обойдя скамейку со студентами, Николка подошел к загадочной подворотне. Нет, решительно она была не на своем месте! И трава, отделяющая подворотню от всего пространства двора, тоже была неправильной – такой впору расти у стенки, а здесь она должна быть вытоптана… и тянуло из подворотни чем-то неприятным. Сыростью оттуда тянуло, да так отчетливо, что мальчик поежился, хотя стоял на ярком майском солнышке, и невольно обернулся.

Все было как обычно. Компания Васютина бубнила на скамейке что-то свое, студенческое; утреннее солнце заливало двор лучами, мерно шваркала метла Фомича – шшух, шшух…

И Николенька шагнул в кроличью нору.

Глава 2

То, что Николка остался жив, не назвать иначе как чудом. Когда Николенька, пройдя сквозь сырую подворотню, ступил на тротуар, он в первый момент ничего не понял, а ноги по инерции пронесли его еще несколько шагов. Мальчик споткнулся на бордюрном камне и, пытаясь удержать равновесие, совершил унизительную пробежку вперед, и тут…

Что-то огромное, пронзительно воя, пронеслось вплотную к мальчику, обдав его отвратительным смрадом. Николка отпрянул, вновь споткнулся о проклятый бордюр и с размаху въехал в кого-то ранцем. Упасть ему, впрочем, не дали – мальчик получил чувствительную оплеуху в сопровождении крепкого ругательства, отпрянул – и с трудом увернулся от другого ревущего чудовища.

Пронзительный визг, скрежет, толчок… Николку швырнуло вперед, и он полетел куда-то, под вой сирен и истошный женский вопль: «Ребенка задавили!»

Гимназисту повезло. Разминувшись на какой-то миллиметр с бампером серебристого «ауди», он угодил прямиком под следующий за нею микроавтобус, но, на счастье, водила потрепанной мосгазовской «буханки» успел каким-то немыслимым усилием затормозить. Так что мальчик лишь получил дополнительное ускорение, вылетел на тротуар и бросился бежать, оставляя за спиной визг тормозов, крики прохожих и матюги ошалевших от ужаса водителей.

Николенька остановился только в третьем по счету дворе. Два первых он проскочил, не задержавшись, шарахаясь от экипажей, загромоздивших обочины, оскальзываясь на сером монолите, которым, как коркой, была покрыта земля. Но стоило влететь в тихий, самого обычного вида дворик, как силы оставили мальчика. Николка без сил рухнул на маленькую скамеечку и принялся озираться по сторонам.

Приютивший его дворик казался обыкновенным лишь на первый взгляд. Стоило приглядеться – и тут же обнаруживались несообразности. Двор был вымощен подозрительно аккуратными шестигранными плитами. Небо над ним во всех направлениях пересекали какие-то проволоки; возле окон красовались несуразные белые тарелки с яркими эмблемами и буквами латинского алфавита.

А вывески?! Большие, непривычно яркие, некоторые даже светились. Николенька вроде и понимал, что написано на них – слова знакомые, но повсюду отсутствовала буква «ять». И не только она – положенной в конце многих слов буквы «ер»[7] Николка тоже не разглядел.

Засмотревшись, мальчик не сразу заметил двух девушек, вышедших из соседнего подъезда. Николенька было дернулся к ним, но, приглядевшись, предпочел не трогаться с места. Да что там – будь его воля, он растекся бы по спинке скамейки, сделавшись понезаметнее.

Вид у девиц был совершенно диким. Первая щеголяла в неприлично коротком платье, оставлявшем ноги открытыми куда выше колен, но вот вторая… она напоминала чудище из кошмарных снов. Хотя ТАКИЕ сны Николке еще не снились, и слава богу, а то каждый раз мальчик просыпался бы в холодном поту. С ног до самой шеи девица была затянута в черную лаковую кожу. Одежда эта (короткий жилет и неестественно узкие штаны) была усеяна множеством блестящих пуговиц, заклепок и каких-то рифленых металлических змеек. На шее девицы красовался собачий ошейник, ощетинившийся острыми шипами в полдюйма длиной. На голове же… нет, не прическа. Скорее уж – патлы ядовито-зеленого и желтого цветов; они торчали во все стороны самым беспорядочным образом. Лицо… Николенька только взглянул этому пугалу в лицо – и тут же отвел глаза. Надо сказать, в семье Овчинниковых суеверность никогда не была в почете, но тут мальчика неудержимо потянуло то ли перекреститься, то ли сплюнуть через левое плечо: в ноздрях девицы тоже красовались шипы. Они, правда, были поменьше, чем те, что на ошейнике, но торчали прямо из живого тела! Нижнюю губу девицы украшали металлические кольца, а два других были продеты в брови. Ухо… это было самое отвратительное. В мочку, разросшуюся до противоестественных размеров, вросло блестящее металлическое кольцо. Именно вросло – на манер люверса[8], вшитого в угол паруса. Кольцо было здоровенным – в него можно было продеть два пальца. Руки и шея существа (Николенька уже не решился бы называть ЭТО женщиной) были покрыты густой вязью рисунков жуткого содержания. Черепа, оскаленные пасти, рогатые сатаноиды, зловещие иероглифы, то ли змеи, то ли драконы, оплетающие руки…

Тем временем зеленоволосая шипастая образина повернулась к мальчику – глаза у нее оказались неестественного ярко-зеленого цвета! – и выдало:

– Эй, чел, че уставился? Типа я напрягаю, да?

Это было уже слишком. Чуть ли не завывая от ужаса, Николенька сорвался со скамейки и кинулся прочь – куда глаза глядят, только подальше от этого кошмара…

– Полегче, юноша! Так ведь и шею свернуть недолго!

Николенька отчаянно извивался, пытаясь вырваться из ловушки, коварно подсунутой судьбой. Вылетев из двора, мальчик нос к носу столкнулся с каким-то господином. Тот успел среагировать и перехватил Николеньку, прежде чем мальчик врезался головой ему в живот. Взяв несчастного гимназиста за плечи, незнакомец рассматривал его – слегка насмешливо, но по-доброму, заинтересованно.

– Смотри, Вань, какой любопытный персонаж!

Доброжелательный господин был не одинок. Его попутчиком был подросток лет четырнадцати-пятнадцати, почти на голову выше Николеньки. Сам господин сразу вызвал у гимназиста симпатию – хотя бы тем, что не носил ни шипов, ни ошейников, а был облачен в приличный костюм, даже при шляпе и трости. А вот платье мальчика вызывало у Николеньки оторопь. Яркая красно-белая куртка, распахнутая на груди, под ней – сорочка без воротника и пуговиц, с изображением какого-то чудища, синие, протертые на коленях до белизны штаны – ничего похожего гимназист никогда не видел. И притом в глазах мальчика ясно читалось удивление; да и старший его спутник смотрел на Николеньку, как энтомолог на редкостную жужелицу.

– Скажите-ка на милость, юноша, с чего это вам пришло в голову гулять по Москве в форме царской гимназии? Смотри, Иван, даже ранец правильный. Можно вашу фуражку, молодой человек?

Николенька хотел возразить – а в чем ему, гимназисту, ходить по улицам? – но не смог выдавить из себя ни звука. Горло было забито пылью, он не понимал ровным счетом ничего из того, что творилось вокруг. Так что мальчик молча протянул любопытному господину смятую гимназическую фуражку. Тот взял ее, расправил и протянул своему юному спутнику.

– Вот это я понимаю – внимание к деталям. Видишь кокарду? Нашим бы реконструкторам такую дотошность…

Мальчик взял фуражку и с интересом повертел ее в руках. Над блестящим лаковым козырьком красовалась, как и положено, кокарда белого металла – две скрещенные веточки, увенчанные тремя острыми листиками. Между веточками чего-то не хватало; приглядевшись, можно было различить металлические заусенцы – как будто бы часть кокарды, крепившаяся между листиками, была безжалостно выломана.

– А чего такого тут, пап? Кокарда как кокарда… только поломана. Чего в ней особенного?

Николенька недоумевал. Поломана? Да кто он такой, этот мальчишка, что не знает самых простых вещей? Он вообще в Москве живет или где? Николенька совсем было собрался вставить свое слово, но доброжелательный господин успел первым:

– Так и бывает, когда учишь историю по популярным изданиям. Чтобы ты знал: в этой «поломанной» кокарде больше достоверности, чем в мундире иного кавалергарда из числа тех, что говорят по мобильникам, не слезая с седел. И не поломана кокарда, а приведена в соответствие с обычаем. Верно, молодой человек?

Николенька торопливо кивнул, а господин продолжил:

– Здесь вообще-то должен был быть номер гимназии – латинскими цифрами. Но любой уважающий себя гимназист этот номер выламывал. Мера предосторожности: случись что, по кокарде городовой или гимназический инспектор мог определить, из какой ты гимназии. Так что любой, сохранивший кокарду в целости, подставлялся сам и подводил своих товарищей. Помнишь «Кондуит» Кассиля? Так там, когда мальчик пришел в класс, у него тут же кокарду выломали.

Ваня кивнул, повертел фуражку в руках и вернул ее Николеньке.

– Круто ты прикинулся. В каком-нибудь клубе состоишь, или это вас в школе так ходить заставляют?

– Простите… прикинулся кем? И в каком клубе? – Наконец-то Николенька сумел выдавить из себя что-то связное. – Вы, наверное, меня не за того приняли. Меня зовут Николка, я…

– Ну да, как младшего Турбина. Отлично играете свою роль, юноша, только вот мы сейчас не на сцене, не так ли? Ну хорошо, мы-то люди привычные, а другие могут и не так понять. Впрочем, простите, мы не представились. – И господин слегка поклонился, приподняв шляпу: – Меня зовут Олег Иванович Семенов. А этот молодой человек – мой сын Ваня.

Николенька смог только выдавить из себя:

– Очень приятно, – и неловко поклонился в ответ и шаркнул ножкой. Что вызвало у вежливого господина улыбку, а у его юного спутника – ехидный смешок.

– А все же – откуда вы, если не секрет? – продолжил Олег Иванович.

– Я… это… тут, на Гороховской живу, рядом… заблудился, а потом такая, зеленая, с шипами…

– Хорошо хоть не бледная, с косой, – ответил Олег Иванович. Ваня же хихикнул, как будто отец сказал нечто необычайно смешное, а тот тем временем продолжил: – Гороховская, значит? Что-то я такой улицы не припомню, хотя вроде знаю здешние края…

– Да нет, это рядом совсем – надо идти от Земляного Вала до Гороховского переулка. Здесь рукой подать, мы на углу живем, – заторопился Николенька, но новый знакомый в очередной раз его прервал:

– То есть на Казакова? Так бы и говорили. Это и правда в двух шагах. Как вы тут заблудиться сумели?

– Я… мне… а куда… – Николенька вновь запнулся. Беседа с Олегом Ивановичем и Ваней заставила его на минуту забыть о том, что с ним произошло. Но теперь все это – и незнакомо-знакомые улицы, полные рычащих четырехколесных монстров, и дворы, в которых шастают другие монстры, издали напоминающие людей, но с растущими из кожи стальными шипами; и повсюду – безграмотно написанные вывески с диким содержанием… все эти несчастья опять навалились на гимназиста. Он припомнил, что прошел уже час, а он все еще ничегошеньки не понял и, похоже, уже не поймет. Нервы у Николеньки не выдержали, и он, вцепившись в рукав нового знакомого, самозабвенно зарыдал.

Что было дальше, Николенька не сумел бы вспомнить ни за какие коврижки. Вроде он что-то взахлеб говорил; потом они втроем куда-то шли… в память врезался эпизод: они с Ваней и Олегом Ивановичем стоят рядом со странной прозрачной коробкой без боковых стенок и со скамейкой внутри. На стенке – яркая афиша: почти совсем раздетая девушка на фоне пальм и странного, стремительных обводов, парохода, а поверх всего этого надпись: «Курортный сезон 2014 года в Крыму».

Да, действительность оказалась страшнее зеленопатлатой девицы с шипами на лице. По словам новых знакомых, вокруг Николеньки была Москва две тысячи четырнадцатого года; а значит, с того момента, когда мальчик шагнул в коварную подворотню, прошло ни много ни мало – сто двадцать восемь лет! Поверить в это было невозможно. Но ничего другого мальчику не оставалось. А как иначе объяснить то, что творилось вокруг? Откуда взялись эти вроде знакомые, но ставшие в одночасье неузнаваемыми улицы, по которым катят разноцветные экипажи без всякого признака лошадей? А тяжелый смрад, разрывающий легкие? А люди в странных, порой вызывающих одеждах? Шум вокруг… а какие тут дома! Некоторые были невероятно высокими – таких Николенька не видел ни в Москве, ни в родном Севастополе.

Тем не менее мальчик уже успокоился. Выплакавшись и выговорившись, он почти взял себя в руки и попытался членораздельно отвечать на вопросы новых знакомых. И сразу осознал: ему не верят! Нет, вопросы Олега Ивановича были вежливыми и корректными, но в них явно сквозила ирония. Что до его сына – Ваня откровенно развлекался, давая понять, что Николенькины рассказы – не более чем розыгрыш. А ведь мальчик так старался, чтобы ему поверили! Он вдруг осознал, что отец и сын – его единственная надежда в этом страшном, чужом мире. И если Олег Иванович и его сын Ваня сейчас попрощаются и отправятся своей дорогой, Николеньке останется одно – пропадать.

Впрочем, новый знакомый, кажется, не собирался бросать мальчика. Наоборот, Олег Иванович, в который уже раз, терпеливо выслушивал сбивчивый Николенькин рассказ, как вдруг его прервала мелодичная трель.

Новый знакомый, жестом попросив мальчика подождать, полез в карман и извлек на свет божий маленькую плоскую коробочку. Она-то и издавала странные звуки. Олег Иванович сделал что-то с коробочкой, поднес к уху и, к удивлению Николеньки, заговорил, будто беседовал с невидимым собеседником.

– Да, Владимир Георгиевич, я. Нет, не отменяется. Простите, у меня тут образовался небольшой форс-мажор. Нет, буду минут через десять. Не стоит, я в ваших краях, как раз подхожу к редакции.

Олег Иванович отнял коробочку от уха, опять сделал с ней что-то, отчего она отчетливо пискнула, и вновь обратился к мальчикам:

– Так, молодые люди, у меня тут образовались срочные дела. Так что придется на время вас покинуть. Ваня, проводи нашего нового друга до дому. Адрес помнишь?

Ваня кивнул, и Олег Иванович уже обратился к Николеньке:

– Что ж, юноша, был рад знакомству. Надеюсь, все уладится, и мы еще сможем как-нибудь побеседовать. Должен отметить, у вас на редкость богатая фантазия и недюжинные актерские способности. – И опять Ивану: – Не забудь взять у парня координаты и позвони, как доберетесь до места. Закончу дела в журнале – встретимся и зайдем в Макдоналдс. Договорились?

Николенька торопливо кивнул, а Ваня уже дергал мальчика за рукав:

– Ну что, пошли? Тут недалеко, по дороге и поговорим.

И вот, распрощавшись с милейшим Олегом Ивановичем, несчастный гимназист отправился вслед за Ваней, изо всех сил стараясь не шарахаться от странно одетых людей и проносящихся возле самого тротуара самоходных экипажей.

Дорога до дома на Гороховской (то есть на улице Казакова – так, кажется, назвал улицу новый знакомый) заняла совсем немного времени. Николенька даже удивился – как недалеко он успел уйти за эти страшные полчаса! Поворот, переулок, два квартала вдоль тихой улицы – и вот он, нужный дом! Николенька не уставал удивляться сам себе. Всего-то около часа прошло с тех пор, как он несся этими самыми дворами, с выпученными от ужаса глазами, ничего вокруг не замечая. А сейчас уверенно идет по улице города будущего (ну не совсем уверенно, честно говоря, откуда взялось бы это чувство, не будь рядом Вани?), с любопытством рассматривает «автомобили», как называют эти самодвижущиеся экипажи, изучает яркие плакаты и вывески…

Нет, решительно Николенька мог гордиться собой! Особенно если учесть, что он еще и успевал задавать своему провожатому тысячу и один вопрос. Ваня охотно отвечал, но насмешка в его голосе ощущалась вполне. Николенька понимал, что его спутник так до конца ему и не поверил и теперь находит удовольствие в том, чтобы подыгрывать собеседнику, зачем-то валяющему дурака. Игра эта Ваню забавляла, и он охотно принял тон, предложенный несчастным гимназистом.

Дом номер девять по Гороховской улице (то есть архитектора Казакова) стоял на своем месте. Но нельзя сказать, что он совсем уж не изменился. Цвет теперь был не темно-желтым, а каким-то салатовым; фасад же изрядно облупился. На окнах первого этажа появились решетки, а сам фасад был изуродован какими-то щелястыми серыми ящиками. Ваня называл их «кондиционеры» и даже объяснил, для чего они служат, но Николенька пропустил объяснение мимо ушей, рассматривая на рекламном плакате размахивающего оружием монстра.

В общем, дом был тем самым. Да и подворотня на первый взгляд почти не изменилась. Добавились, правда, какие-то корявые, размытые разноцветные надписи дикого содержания и непонятные символы, но мальчику было уже не до них. Со всех ног он кинулся во двор… и замер как вкопанный. Во дворе не было ничего хоть отдаленно знакомого – серый монолит вместо брусчатки, хилая клумба, уродливые крылечки где надо и где не надо. Посреди двора – пять «автомобилей» и какие-то дурно пахнущие баки. Так, похоже, в будущем выглядела помойка.

– Ну, и где здесь твой девятнадцатый век? Ладно, признавайся, что все выдумал. Классно сыграно, кстати, ты талант. Мы с папой чуть не поверили…

Это было невыносимо! В отчаянии Николенька обернулся к насмешнику. Увидев в глазах товарища самое настоящее, неподдельное горе, Ваня поперхнулся очередной колкостью:

– Ну ты что… ладно, я так, не бери в голову. Счас найдем, где ты живешь. А давай дом обойдем – может, тебе в другой подъезд или вообще в соседний дом? Мог ведь ты с адресом что-то напутать, верно? – И с этими словами Ваня увлек мальчика назад, на улицу.

И надо же – Ваня как в воду глядел! Не успели они сделать вдоль фасада и десятка шагов, как загадочная подворотня нашлась. Причем она и здесь была не на месте; и точно так же из нее тянуло сыростью и холодом. И таким пугающим был этот холод, что Николенька остановился в двух шагах от цели, к которой только что стремился всеми силами.

– Ну вот, кажется, пришли… – неуверенно сказал мальчик. – Мне, кажется, сюда…

– Туда, говоришь? И правда, странное местечко… – И Ваня поковырял ногой кромку асфальта. Подобно траве на «той стороне», асфальт тоже заканчивался как-то… неправильно. Он обрывался идеально прямой линией: ни трещин, ни щелей. А за обрезом начиналась плотно утоптанная земля, тоже какая-то странная: ни нежной майской травки, ни мелкого мусора, ни даже камешков. Но делать было нечего, и Николенька постарался унять внутреннюю дрожь.

– Да, точно, туда. Ну что, пошли? – И первым вошел в темный зев загадочной подворотни.

Наверное, ни один приговоренный к казни и помилованный в последний момент преступник не чувствовал такого облегчения, какое испытал Николенька. Милый, знакомый до слез двор! Фомич со своей метлой! При виде дворника Николеньке захотелось тут же броситься и расцеловать его. И Васютин в компании двух студентов, и вороха брошюр! И тетя Оля – такая домашняя и родная – идет через двор с кошелкой в руке.

– Тетенька, дорогая! – Николенька бросился к ней со всех ног – и с разбегу зарылся лицом в ткань капота. Мальчик испытывал не просто облегчение: ему казалось, что он проснулся после тягостного ночного кошмара, который изводил его всю ночь и никак не отпускал, и вот наконец пришло блаженное пробуждение, после которого утро кажется таким ярким и прекрасным…

Тетя Оля была немало удивлена:

– Николя́, что это значит? Ты уже вернулся из гимназии?

Но стоило женщине взглянуть в лицо мальчика, увидеть заплаканные, полные страха глаза, как она сменила гнев на милость.

– Вот что, мон шер, ты немного не в себе. Пойдем домой, я тебе чаю налью. – И с этими словами тетя увлекла Николку в подъезд. Мальчик шел за ней и буквально ощущал, как страшный мир будущего за спиной стремительно растворяется, тает, превращается в ночной морок.

Уже на лестнице, у самой двери в квартиру, Николенька вспомнил о Ване. Как он мог, вот так, просто, за здорово живешь, позабыть о человеке, который, считай, спас его из ужасной передряги? Николеньку пронзила ужасная мысль: а что, если Ваня застрянет тут, в его времени? Наверное, мальчику будет ничуть не легче, чем было Николеньке в веке двадцать первом? Хотя, конечно, зеленоволосых девиц тут нет. И, буркнув: «Щас, теть Оль, я на минутку…» – Николенька мухой слетел по лестнице и выскочил на двор.

Но там не было никого, кроме Фомича да давешней компании студентов. Николенька поискал взглядом загадочную подворотню – она-то никуда не делась, – но и там Вани не оказалось.

«Вот и славно – значит, ушел, вернулся к себе, в свой непонятный век», – решил Николенька и с легким сердцем потопал вверх по лестнице. Несмотря на огромное облегчение, мальчик чувствовал себя совершенно разбитым. Ему хотелось одного – уклониться от расспросов тети и спрятаться в своей комнате.

Глава 3

Надо же, какая подстава! И где – посреди Москвы, среди бела дня, двенадцатого мая, вполне спокойного две тысячи четырнадцатого года!

Когда шагнул в подворотню за новым знакомым, я не ожидал такого сюрприза! Эта встреча с как бы гимназистом была похожа на дурацкий розыгрыш, на шутку в стиле ролевиков. Ну ладно, а вы бы на моем месте что подумали? Сначала на улице к нам с отцом бросается паренек в гимназической форме девятнадцатого века, устраивает истерику, рассказывая то о зеленоволосых шипастых упырях, то о возникающих на пустом месте подворотнях. Потом, успокоившись, сообщает, что он, оказывается, прибыл – и откуда бы вы думали? – прямиком из Москвы одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Вот-вот, и я так решил. Еще одна жертва «Дозоров», «Тайного города»[9] и вообще популярности жанров «городское фэнтези» и «историческая альтернатива». Что я, спятивших ролевиков не видел? Ну, положим, совсем спятивших не видел, а вот тех, кто уже на подходе, – случалось, и не раз.

Дело в том, что отец был в числе тех, кто четверть века назад, в далеком девяностом, дал старт ролевому движению в России[10]. Тогда ролевиков еще называли толкиенистами. Сейчас он уже лет семь как отошел от прежних увлечений, найдя другое хобби – историческую реконструкцию наполеоники. Но старые знакомые отца нередко бывают у нас. Да и на Бородино, куда мы ездим уже года четыре подряд, хватает ролевиков – как бывших, так и действующих. Правда, не каждый из них в этом признается.

Хотя, конечно, тринадцатилетние среди них редкость; наши знакомые инвалиды ролевого движения – все в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти лет включительно. Ну-ну, это я так шучу. На самом деле эти люди мне вполне симпатичны, да и отец трепетно к ним относится.

Так вот не был похож тот парнишка-гимназист на ролевика! Мне бы сразу задуматься о том, что здесь что-то явно не так, но нет. Решил, понимаешь, подыграть – вот и доигрался.

Короче. Когда вышел на солнечный свет из затхлой подворотни, я ничего не заподозрил. Поначалу. Ну подумаешь – двор как двор. Компания с книжками, женщина, дворник вон метет, старается… СТОП! Дворник? Интересно, когда же это я в последний раз видел такого дворника – словно из повестей Катаева об одесском мальчике Пете? Бляха, медалька на кафтане… или зипуне? Убейте меня, не знаю, как называется этот балахон. Да и не в зипуне дело – скажите, вы давно видели в Москве дворника не таджика? Вот и я не припомню. А это был не таджик. Такому лубочному славяно-арию место на картине Васнецова. Ну, на той, где три богатыря – на заднем, значит, плане, с совочком и метелочкой, навоз подбирать…

Да и не в одном дворнике дело. Сам двор… ешкин кот, мы же только что в нем были! Вон в ту подворотню вошли, рядом, метрах в десяти. Там еще серебристый «Ленд Ровер Дискавери» стоял, а рядом «мазда» синяя, а дальше – помойка. Да и двор ни с того ни с сего вымощен булыжником – и не аккуратно, как сейчас делают в центре, а кое-как, тяп-ляп, сикось-накось. Вон даже трава между камнями проросла…

А пацан-то обниматься к женщине бросился, кричит что-то, того гляди опять зарыдает… А женщина – это что, теперь так ходят? Ну, шляпка – ладно, ретро всегда в моде, а вот как насчет юбок до земли и корзинки? А эти типы на лавочке? По виду студенты, но почему они в мундирах?[11]

В общем, я все это прикидывал, а сам нащупывал лопатками спасительную подворотню. И не нащупал – подворотня, через которую я, вслед за гимназистом, попал в этот насквозь подозрительный двор, куда-то делась. И за спиной у меня была только ровная оштукатуренная стена. Не знаю уж почему, но я боялся даже выдохнуть. Ну, в точности как на страйкбольном выезде – когда крадешься вдоль стены в здании и видишь спины стрелков у окон. Они тебя пока не видят, но стоит хрустнуть трухлявой доске под берцем – и разом обернутся, окатят белой клюквой[12]. И ты, как во сне, медленно-медленно поднимаешь привод[13] – и никак не можешь поднять…

На улицу я выскочил через другую подворотню – ту, куда мы с Николкой зашли в первый раз. Не знаю, что удержало меня от того, чтобы нырнуть в нее перекатом, – видимо, я так накрутил себя, что на полном серьезе ждал выстрела вслед. Ерунда, конечно. Отец о таком говорил: реакция психики на полную неожиданность. Моторика, значит… ведь я толком даже единоборствами не занимался – так, год секции айкидо в четвертом классе. А вот страйкбол давал о себе знать, включая в нужный момент наработанные тренировками рефлексы. Это как опытный фехтовальщик в минуту опасности всегда будет нащупывать эфес у бедра[14].

В общем, ушел я без пыли и шума. Никто ко мне даже не обернулся; а в подворотне я чуть не сбил с ног еще одного типа – так стремительно выскочил на улицу.

Зря, как выяснилось, я торопился. Ничего хорошего на улице меня не ожидало. Асфальта не было – все та же корявая булыжная мостовая. Вместо машин – одинокая коляска, влекомая меланхоличной клячей, на углу стайка мальчишек в нелепых картузах, полицейский… Нет, не привычный московский в черном бронике, кепи-бейсболке, при металлоискателе, «макаре» и наручниках. Если бы! Да я бросился бы к такому, размазывая слезы счастья по физиономии и умоляя отвести к маме. Но, увы. Местный страж порядка оказался необъятным дядей в белом кителе и фуражке, укрытой белым же полотняным чехлом. На одном боку у него красовалась шашка[15] (память услужливо подсунула слово «селедка»), а на другом – монструозных габаритов револьвер. Следовал этот служитель закона по противоположной стороне улицы, степенно раскланиваясь с обывателями. А ведь если он сейчас обернется и увидит меня – будут проблемы!

Не то чтобы я вот так сразу прозрел и осознал, что я уже «там». Просто в голове встал на свое место последний кусочек пазла. И все то, что рассказывал гимназист – Николка, кажется? – и все то, что я увидел в «нехорошем» дворе, сложилось в единую картину. Выходит, парнишка не врал? А я-то, идиот, еще подкалывал его! Отлились кошке мышкины слезы…

Получается, он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО пришел из девятнадцатого века! А теперь вот вернулся – уж не знаю как. А я сдуру сунулся за ним – и оказался в его времени. Только бегать по дворам, размазывая слезы, я не собираюсь. Не то воспитание.

Городовой (так, кажется, они называются?) величаво проследовал мимо. И не обратил на меня никакого внимания – видимо, не счел достойным. А скорее всего, просто не заметил – уж больно вызывающе по местным меркам я был одет. Приглядись страж порядка ко мне повнимательнее – все, пришлось бы уходить огородами и со стрельбой. А так как отстреливаться я могу разве что из ключей от квартиры, то лучше пока назад, в подворотню – бочком, бочком, вдоль стеночки, пока никто не заметил… А там – найду этого поганца в гимназической форме и расспрошу насчет дурацких шуточек с путешествиями во времени.

– Добже, шановни пан! Ще Польска не сгинела![16]

Этого только не хватало! Какой-то тип, стоя в рост в проезжающей коляске, призывно размахивал котелком и орал мне что-то на языке Сенкевича и пана Пилсудского. Физиономия типа выражала целую гамму чувств – от неподдельного патриотизма до бурной радости; так что я сразу сообразил, в чем дело.

В прошлом году мы с отцом на Бородино пообщались с поляками. Нет, не с нашими реконструкторами, из улан герцогства Варшавского или Висленского легиона[17], а с натуральными, природными, так сказать, пшеками. Отец вообще неравнодушен к этой стране, а если уж находится общая тема – кавалерия там, Бонапарт или сабельное фехтование, – то все, тушите свет. В общем, после знакомства на память ему остался шрам над бровью (а нечего фехтовать ночью, да еще и подшофе), а мне – очень даже недурная куртка красно-белой кожи с фундаментальным, в байкерском стиле, рельефным белым орлом на спине[18]. Вот этот элемент дизайна и разглядел польский патриот, так некстати оказавшийся на Гороховской. И не сиделось ему в Варшаве, на какой-нибудь там Маршалковской…

Все это я додумывал уже на бегу. О спасительной подворотне пришлось пока забыть. Во дворе околачивался дворник казенного вида, да и вообще – не стоило светить перед местными правоохранителями то место, откуда, в теории, оставалась надежда попасть в родной двадцать первый век. К тому же двор тот был замкнутым, в форме квадрата. Заскочишь внутрь – и все, как в мышеловке. Так что я рванул в другую сторону.

Я все ждал, что за спиной вот-вот раздастся трель полицейского свистка, но, видимо, бежал слишком быстро, звук за мной не успевал.

А если серьезно – никто за мной не гнался. Видимо, вопли некстати подвернувшегося поляка городовой оставил без внимания. Или другой вариант – местный держиморда предпочел разбираться не с шустрым подростком, а с паном патриотом Речи Посполитой, который, конечно, не догадался сбежать и сейчас расхлебывает неприятности. И правильно, между прочим, какая еще там «Ще Польска не сгинела!»? Нету такого файла. И «Польски» вашей нет, между прочим… пока, во всяком случае. И еще лет тридцать как не будет[19].

Ладно, бог с ней, с Польшей. Делать-то что? Понятно, что возвращаться на Казакова… Гороховскую то есть, пока не стоит. Мало ли что там делает этот городовой! А вдруг там уже облаву устраивают – на предмет, скажем, изъятия из оборота опасных польских эсеров? Впрочем, эсеры, кажется, позже были[20]… то есть будут. Короче, туда пока нельзя.

Оставалось поискать тихое местечко. Это ведь я бодрюсь, а на самом деле мне было страшно до чертиков, и веселиться что-то не тянуло. А вы попробуйте вот так, с ходу, попасть в прошлое – думаете, сможете хладнокровно рассуждать? Как бы не так, это я вам как доктор говорю. Ну, то есть как лично пострадавший. Это ведь только в книжках про попаданцев главный герой погрустит и потом с полным бесценной информации ноутбуком к Сталину, секреты фашистские да американские раскрывать. А мне и идти не к кому, Сталин сейчас в семинарии учится… или я времена попутал?[21] В общем, некуда мне идти и нечего раскрывать. Да и не хочется что-то.

Нет, кое-что у меня имелось. Не ноутбук, разумеется, – планшет. Верный айпад, наполненный не бесценной информацией, способной перевернуть ход местной истории, а фильмами и художественной литературой. Ну и играми, конечно. Точнее, на нем стояла только одна игра, зато какая! Неделю назад я попал в ряды бета-тестеров долгожданного «Мира танков «Блитц»[22] и теперь при любой возможности гонял на айпаде любимый онлайн-симулятор. Кстати, как там мой планшет? Смотрите-ка, работает, хотя, конечно, «Сеть не определяется». Ну еще бы, откуда ей взяться…

Домой мне надо, вот что. Раз Николенька сумел найти дорогу назад – то и я сумею. Ну не может же быть этот проход одноразовым! И как минимум два раза он сработал. Первый раз – когда Николка к нам попал, а второй – когда обратно вернулся. Значит, и третий раз может сработать?

Стоп, а в этом что-то есть. Если спокойно, без нервов – получается, что гимназист – сам по себе вроде ключа. И портал этот (так, кажется, принято называть проход между мирами?) действует только в его присутствии. Ведь когда он в наше время попал – портал сработал? Сработал. И когда обратно возвращался – сработал тоже, и еще как. Причем и для него, и для меня. А все потому, что я сразу за ним шел, верно? Это потом портал исчез – когда я поотстал, рассматривая дворника. Получается, если бы я вошел в портал не сразу за ним, а шагах, скажем, в пяти-шести – то просто разбил бы нос о стенку дома. Ну, помните эпизод из Гарри Поттера, когда они пытаются пройти на скрытую платформу на лондонском вокзале? Вот-вот, что-то в этом роде. Значит, мы оба прошли через портал, Николка ушел вперед – вот портал и закрылся; спасибо, хоть выйти я из него успел.

И тут я осознал, что был в шаге от смерти, – ну шагах в двух-трех, если быть точным. Нет, серьезно – кто знает, что было бы, не успей я выйти из той подворотни ДО того, как она схлопнулась? Остался бы вмурованным в стенку? Или кишки мои по межвременному континууму… или что там у нас между временами? Не знаю. И проверять не тянет.

Значит, план вырисовывается. Жду для верности час-полтора, потом возвращаюсь во двор, а дальше – по обстановке. В конце концов, дом небольшой, квартир на десять-пятнадцать, не больше; как зовут гимназиста, я знаю, как-нибудь найду. Ну, может, покараулить придется, но ничего, никуда он не денется. А там уж, если мои рассуждения окажутся верны, то он и проведет меня на нашу сторону портала.

Увы, моим надеждам было суждено разбиться об уродливую действительность. Помните, я опасался полиции? Зря. Я и понятия не имел, что главная сила, ни на миг не перестающая бдить и охранять мирный сон граждан Российской империи, – это никакая не полиция, а дворники. И стоило мне сунуться в знакомый двор, как я нос к носу столкнулся все с тем же персонажем в фартуке и с метлой. Только на этот раз дворник меня очень даже заметил. И если вы думаете, что обрадовался гостю, то зря.

Нет, куртку я конечно же снял. То есть хотел снять, но вовремя сообразил, что под ней футболка, подарок с недавнего Роскона, на ВДНХ[23], на стенде ЭКСМО. Зря смеетесь, между прочим – издательство как раз презентовало новые книги серии «Вархаммер – 40 000»[24], и картинка на футболке была… соответствующая. Так что я решил не смущать мирных обывателей 1886 года видом космодесантника-изгоя, увешанного черепами по самое «не могу». Нет уж, не надо. Судя по реакции нашего друга на готическую девицу с пирсингом – могут не понять. Так что я надел поверх футболки пшековскую куртку, предварительно вывернув ее наизнанку. Видок получился тот еще, но теперь я хотя бы не светился на всю улицу как три тополя на Плющихе.

Но, увы, бдительному дворнику я и в таком виде не внушил доверия. С воплем «Куды прешь, храпоидол?» он загородил мне дорогу, взяв на изготовку пиломеч… то есть метлу. А так как адекватного ответа у меня не имелось, пришлось применить навык «дипломатия». Причем без видимого результата. Не прокачан он у меня, что ли? В общем, уговоры на бдительного дворника не подействовали, приходилось идти на прорыв. То есть отодвинуть заслуженного (судя по медальке на груди) работника метлы в сторону и пройти в вожделенный двор.

С тем же успехом я мог бы попытаться сдвинуть КВ с выбитым модулем «двигатель». Мало того – дворник тут же отреагировал на мою агрессию. Нет, он не стал лупцевать меня метлой или гонять по двору пинками. Чертов бородач поступил куда коварнее – мозолистыми пальцами сцапал меня за ухо. Причем проделал это с ловкостью, говорящей о немалом в этом некрасивом деле опыте.

Вам когда-нибудь крутили уши? Поверьте на слово – это ОЧЕНЬ больно. И вдобавок – крайне унизительно. Мне, пятнадцатилетнему лбу, бета-тестеру «Мира танков», без пяти минут круглому отличнику и будущей гордости школы, крутит ухо какое-то ископаемое, которого и в живых-то уже лет сто как нет! Более тупой ситуации я и представить себе не мог. В паре десятков шагов – спасение, дверь в родное время, возможность вернуться и забыть все эти коллизии, а тут этот Илья Муромец московского розлива со своей бдительностью и метлой. А больно-то как…

Теперь этот палач крутил уже не ухо – он крутил меня самого. Крепко сжав пальцы, он водил меня как собачонку на коротком поводке вокруг себя и злорадно приговаривал: «Ну я тебе покажу, колоброд, как лазить куды не просють…»

Одной рукой я безуспешно пытался ухватить мучителя за руку, а второй… в общем, у меня был козырь. Только не в рукаве, а в кармане. Именно его я и пытался, одурев от боли и испуга, сейчас нащупать, как вдруг…

– Фомич, что ты делаешь? Это же мой друг, мы с ним в гимназии учимся, а ты ему уши обрываешь! Пусти сейчас же!

Бородатый супостат тут же оставил мое ухо в покое. Прикрыв многострадальную часть тела ладонью, я отскочил, выставив перед собой тот самый козырь – немецкий перцовый баллончик. Ну, теперь сунься, метельщик хренов…

Но дворник смотрел не на меня, а на мальчишку, что бежал к нам через весь двор. Колени у меня враз подкосились от облегчения – в бегущем я узнал давешнего гимназиста. Теперь, правда, он был уже в какой-то желтоватой рубахе со смешным воротничком на пуговицах, но это точно был тот самый Николка, ради которого я и полез во двор.

– Так ить, паныч, я ж не знал, что он ваш знакомец! Вижу, лезет, охламон, во двор не спросясь, ну и призвал к порядку. Потому как не велено. А ежели вы его знаете, то тогда, конечно, завсегда, тогда с нашим удовольствием… – И блюститель чистоты обернулся ко мне с гримасой, которая, надо полагать, должна была изображать расположение и приветливость. Ага, так я ему и поверил – ухо-то вон как болит.

Тем не менее я буркнул: «Ничего, бывает» – и поспешил навстречу Николке, стараясь не выпускать дворника из виду. Мало ли что!

Глава 4

Отдохнуть Николеньке так и не удалось. Отмахнувшись от расспросов тети, мальчик заперся в своей комнате, снял форму (увы, во время приключений в будущем она была безбожно измята) и принялся думать горькую думу. Всюду, куда ни кинь, был клин. Во-первых, он прогулял уроки в гимназии. Это было еще полбеды – ведь домой-то он вернулся в нужное время, приключения в будущем заняли не меньше трех часов. Но вот сцена во дворе… Да, пока тетя Оля отложила расспросы – спасибо Марьяне, которая вернулась домой вся в слезах и теперь с причитаниями рассказывает тете Оле на кухне о том, как болеет сестра и что сказал доктор из околотка. Но Николенька не строил на этот счет иллюзий – объяснения давать ему придется. Вот вернется из гимназии Василий Петрович – и тетя, конечно, все ему выложит. И уж тогда придется держать ответ.

Николенька терпеть не мог обманывать тетю с дядей. И дело было даже не в воспитании. Просто мальчик точно знал, что врать не умеет. Уши тут же начинали предательски краснеть, с головой выдавая злой умысел, Николка путался, сбивался, не знал куда девать глаза… и самое большее через три-четыре минуты признавался во всем.

А сегодня-то в чем ему признаваться? «Дорогие тетя и дядя, я тут вышел из подворотни и волшебным образом перенесся на сто тридцать лет вперед…»? Абсурд. Никаких доказательств того, что это поразительное путешествие и правда имело место, у мальчика не было. А так – кто ему поверит? Пожалуй, еще и сочтут, что заболел, доктора вызовут… а тут еще кузина, Маринка! Она ведь непременно все разболтает и во дворе, и в своей гимназии. Вот позору-то не оберешься!

Но ведь он ничего не выдумал, все это и правда было! И таинственная подворотня, и улицы Москвы далекого будущего, и вежливый господин по имени Олег Иванович, и его сын, Ваня! Эх, надо было прихватить оттуда что-нибудь эдакое, скажем, плакат с девицей – вот тогда бы они все увидели!

И тут до Николеньки дошло – а что, собственно, с того, что он не сообразил запастись доказательствами? Подворотня – та самая, «неправильная», через которую он попал в двадцать первый век, – на своем месте? Ну да, конечно, куда ей деться! Николенька отчетливо помнил, что видел ее, когда искал во дворе Ваню. Ну а раз подворотня на месте – то и путь в будущее открыт!

Правда, неясно было, почему на «лишнюю» подворотню никто до сих пор не обратил внимания. Во дворе всегда полно народу – тут тебе и Фомич, и жильцы дядины туда-сюда шастают… и тетя во двор выходила. Неужели никто не увидел загадочной подворотни и не заглянул в нее? А если заглянул – и пропал на той стороне? А что, вполне могло такое случиться!

Воображение живо нарисовало Николеньке трагический сюжет: студент Васютин находит таинственную подворотню, ныряет в нее… и, скажем, погибает под колесами одного из стремительных экипажей, называемых «автомобили». Или пугается, убегает, как сам Николенька, прочь от дома на Гороховской – и не может найти дорогу обратно. Это ведь мальчику повезло, и он наткнулся (в буквальном смысле) на таких милых людей, которые приняли участие в его судьбе. А если бы не наткнулся, или не приняли бы? Так бы и болтался по улицам будущего века, подвывая от ужаса и отчаяния?

В общем, додумывал все это Николенька уже на лестнице. Он стремглав выскочил во двор, кинулся к подворотне… и увидел на ее месте ровную, оштукатуренную стену. Даже скамейки давешней не было – Васютин и компания зачем-то перетащили ее в другой угол двора.

Николенька подошел к стене, где недавно открылся проход в будущее, и потрогал ее руками. Опасливо так – а вдруг в последний момент стена обернется зияющим провалом, и неосторожного мальчика засосет туда со всеми потрохами? А потом стена сомкнется, сыто чавкнув, на веки вечные…

Но никакого провала не появилось. Штукатурка оказалась точно такой же, какой ей быть и полагалось, – шершавой, неровной и слегка нагретой майским солнышком. Николенька с трудом подавил желание понюхать ее – и тут двор огласили возмущенные крики. У подворотни (той, правильной, через которую по сто раз на дню проходили и сам Николенька, и другие жители дома) разгорелась форменная баталия. Дворник Фомич, бурча что-то назидательное, крутил ухо какому-то мальчишке. Тот, невнятно крича, вырывался, правда, без особого успеха. Еще бы – дворник Фомич слыл грозой сорванцов всей Гороховской; нарушителям спокойствия, дерзнувшим проникнуть во вверенный его заботам двор, приходилось ох как несладко.

– А ну пусти, олень! Чмо бородатое! Права не имеешь!

То, что жертва Фомича орала во весь голос, нисколько Николеньку не удивило. Он и сам в подобной ситуации… А вот содержание этих воплей было по меньшей мере загадочным. Да и голос кричавшего был вроде бы знаком…

Николенька, приглядевшись, с ужасом узнал в мальчишке своего спасителя Ваню – это ему Фомич с упоением крутил ухо!

Гимназист заверещал так, что дворник тут же опустил свою жертву. С воплем: «Как ты смеешь, немедленно отпусти, это ко мне пришли…» – мальчик храбро кинулся спасать жертву произвола.

Недоразумение разрешилось достаточно быстро. И стоило Фомичу удалиться в свою каптерку (он так и не признал поражения и отступил, недовольно бурча что-то себе под нос и бросая на Ваню настороженные взгляды), как Ваня накинулся на своего избавителя:

– Слушай, мне домой надо, и поскорее. Где этот твой портал… ну калитка? Та, через которую ты… мы… ну, за которой двадцать первый век? Пошли скорее, меня отец ждет!

– Так ведь нет ее. Вот сами посмотрите. – И Николенька подвел мальчика к стене. – Вот тут она была, а теперь – нету. И следов никаких…

Это был удар – Ваня сразу как-то сник. Он стоял перед стенкой, бессмысленно ковыряя ее пальцем. Даже пару раз в отчаянии пнул безответную штукатурку ногой. Бесполезно – стена стояла, как… стена. Никакой волшебной подворотни не было, не нашлось даже трещинки – сплошная преграда.

– Во я попал… И что дальше делать – снимать штаны и бегать?

– Нет, ну зачем же. – Николенька растерялся от такого странного предложения. Он понимал, что теперь они с Ваней поменялись ролями и его давешний спаситель сам оказался в ужасном положении. – Давайте пойдем к нам домой, я вас чаем напою, а там что-нибудь придумаем…

– Слушай, что ты мне все «выкаешь?» Давай уже на «ты», сколько можно… – Николка обрадованно кивнул, а Ваня оглядел двор, сплюнул и решительно заявил: – Ну ладно, пошли. Все равно тут ловить нечего. По ходу, ты не гонишь, портал и правда накрылся медным тазом… – И, выдав эту загадочную сентенцию, Ваня отправился вслед за Николенькой – по лестнице вверх, в квартиру Овчинниковых.

А Николенька поднимался и думал – кого, собственно, он должен был гнать, и при чем тут медный таз?

Ну, в общем, дела мои были плохи – и это еще мягко сказано. Нет, Николка оказался отличным малым и рад был бы мне помочь… но что он мог сделать? Проклятая подворотня взяла и исчезла, не оставив мне никакой надежды. Стена старинного (хотя какой он старинный – всего лет десять как построен!) дома на Гороховской надежно отрезала меня как от родного века, так и от всех, кого я там оставил.

Когда мы поднялись в квартиру, мальчик перво-наперво представил меня своей тетке. Та оказалась образцом радушия, хотя в глазах ее нет-нет да и проскальзывало недоумение. Понять ее, впрочем, можно – племянничек ни с того ни с сего приводит в дом неизвестно кого, причем этот самый «неизвестно кто» одет, мягко говоря, предосудительно, да еще и лепечет что-то невнятное.

Нет, на бомжа я, конечно, не тянул, но вопросы наверняка возникали. И лишь воспитание не позволило тете Оле поинтересоваться – а кто я, собственно, такой и с чем пожаловал? В общем, путаные объяснения насчет «товарища одного мальчика из нашей гимназии» пока что прокатили – и мы с Николкой оказались за обеденным столом.

Впрочем, не сразу – здесь, как оказалось, в обычае семейные обеды, так что пришлось дожидаться возвращения Николкиного дяди. Тот, как выяснилось, преподавал в гимназии. Услышав об этом, я внутренне сжался – ну все, сейчас будут ВОПРОСЫ.

И точно. Нет, расспрашивали меня вежливо и даже деликатно. Причем без малейшего подвоха, и о самых что ни на есть безобидных вещах: кто я, где учусь, кто родители, где живем и кем служит отец.

Значит, так… спалиться я мог в первые же десять секунд застольной беседы. Спасли меня два обстоятельства: во-первых, обед был очень вкусным, ничего подобного я не пробовал. Так что я вполне заслуженно отдавал должное стряпне кухарки Овчинниковых и делал вид, будто не расслышал очередного неудобного вопроса. А во-вторых, перед самым обедом мы с Николкой успели на четверть часа заскочить к нему в комнату. И там, среди прочего, я увидал на письменном столе журнал «Вокруг света». Вы представить себе не можете, что я испытал! Будто встретил доброго знакомого в далеком уголке мира, где русских, а то и европейцев, вообще никогда не было. Мы выписывали «Вокруг света» сколько я себя помню, но я и понятия не имел, что этот журнал выходил и в одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году![25] Дизайн издания с тех пор сильно изменился – в восемьдесят шестом это была невзрачная серая брошюра с черно-белым штриховым рисунком, – но название никуда не делось!

Так вот. Раскрыв журнал, я наткнулся на большую статью о Русской Америке. Читать я ее, разумеется, не стал, не до того было – хозяин комнаты засыпал меня вопросами, – но пару названий запомнил. Например, город Ново-Архангельск. Ну и когда Василий Петрович, дяд Николки, повторил вопрос: «Так откуда вы, молодой человек?», – я возьми да ляпни: «Мы с отцом неделю как приехали из Русской Америки, из Ново-Архангельска»[26].

Это произвело впечатление – Николка даже поперхнулся. А Василий Петрович поправил пенсне (прикольный такой аксессуар – и как они тут ухитряются носить эту фиговину, чтобы она не падала с носа?) и переспросил: «Вот как? Из Русской Америки, значит? Интересно, интересно… расскажите-ка поподробнее!»

Короче, я сделал верный ход. Прежде всего – переключил внимание Николкиных родичей с рода занятий моего отца на более безопасные темы. На счастье, Василий Петрович преподавал не географию, а словесность (ну по-нашему – русский и литературу с лингвистикой), а Джека Лондона тут еще не издавали[27]. Он-то мне и помог – следующие полчаса я заливался соловьем, пересказывая то немногое, что я помнил из «Смока Белью» и клондайкских рассказов. Меня хватило до конца трапезы, а когда я подустал и взял тайм-аут, Василий Петрович поведал, что в их гимназии устраивают «географические вечера» для учениц и приглашенной публики, и взял с меня слово пригласить на ближайшее мероприятие моего отца – рассказать о Русской Америке. Пообещать-то я пообещал, а вот как выполнить? Ну да ладно, будем решать проблемы по мере их возникновения.

Когда подали чай (именно подали, я не оговорился; похоже, это был своего рода ритуал – с пузатым, пахнущим костром самоваром, пышками и вареньем трех видов), Николка попросил у дяди разрешения оставить меня на ночь. Мол, живем мы в гостинице при Николаевском вокзале – бог знает где это! – добираться мне далеко, через всю Москву, а отец допоздна задерживается у знакомых и в курсе, что я могу переночевать у товарища… Нравы здесь оказались простыми, возражений просьба не вызвала. Николкина тетя тут же засуетилась на предмет того, где бы мне постелить (решено было уложить меня в Николкиной комнате, на топчане), а мы тем временем под шумок слиняли на улицу – проветриться перед сном.

Признаться, я надеялся, выйдя во двор, увидеть спасительную подворотню – и тут же вернуться домой, в двадцать первый век. Увы, надежды оказались тщетными – магической подворотни в стене не было. Пора было смириться с очевидным, хотя и грустным фактом: я застрял здесь навсегда. Один, в далеком прошлом, о котором я к тому же почти ничего не помню! И единственный союзник – тринадцатилетний пацан, для которого все происходящее – не более чем приключение, о котором можно только мечтать!

На самом деле я несправедлив к Николке – мальчишка изо всех сил хотел мне помочь. Но что он может? Разве что фонтанировать идеями одна причудливей другой. Как вам, например, предложение: завтра с утра сбежать из Москвы и ехать в Африку? Причем вариант «честно рассказать обо всем дяде и тете» даже не рассматривался.

Перебрав с десяток столь же разумных предложений, мы остановились на варианте бегства. Но не в Африку, а немного поближе – в Севастополь. Николка рассказал, что отец его служит офицером на Черноморском флоте и должен, как моряк, поверить моей удивительной истории. Честно говоря, я в этом сомневался, но выбора-то все равно не было! Рассказывать обо всем дяде и тете Николка не хотел категорически, и я его, признаться, понимал – Василий Петрович и тетя Оля люди, конечно, милейшие, но, судя по всему, напрочь лишенные воображения. А там, в Севастополе, можно было надеяться, что нас после первых же слов хоть в дурдом не сдадут.

Одно хорошо – я попал в девятнадцатый век не совсем с пустыми руками. Содержимое рюкзака хоть и не было похоже на «стандартный комплект попаданца» из модной нынче литературы, но все же способно было в какой-то мере подтвердить мою легенду. В первую очередь это мог сделать планшет. Да, о подборке исторических и научно-технических текстов я как-то не подумал, но вот пара десятков фильмов в нем имелась. Еще музыка, конечно, потом фантастика – мои любимые «Звездные войны», «Гарри Поттер», «Матрица», «Чужие», «Властелин Колец», «Хоббит», «Аватар», «Одиссея 2001 года» и еще немного бессмертных шедевров. Ну люблю я кинофантастику! Были там и новинки – например, «Сталинград», «Гравитация», а также последняя версия «Трехсот спартанцев». Даже германовский «Трудно быть богом» имелся – я как раз скачал этот фильм из Сети, но пока так и не удосужился просмотреть. Ну, книги кое-какие имелись плюс подборка учебных текстов и тренингов по английскому. Вот, собственно, и все.

Ах да, была скачанная по настоянию отца адаптированная версия словаря Брокгауза и Ефрона – без ятей, зато с иллюстрациями и комментариями, а в пару к ней – электронная версия БСЭ[28]. Вот они, пожалуй, могли и пригодиться.

Я, конечно, немедленно продемонстрировал этот шедевр Стива Джобса Николке. Сказать, что он был покорен, – значило сильно сгладить ситуацию. Его бы воля – всю ночь созерцал приключения Хана Соло и Люка Скайуокера, но, увы, безжалостная действительность в очередной раз внесла коррективы.

Дело в том, что батарея айпада была истощена примерно на треть, а зарядки у меня не было. А хоть бы и была – поди сыщи в одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году сеть на двести двадцать вольт с евророзеткой! Так что порыться не спеша в этом кладезе знаний не получится – в режиме чтения айпада хватит, судя по индикатору, часов на девять, да и то при минимальной яркости экрана. Вывод: этот козырь надо приберечь на самый крайний случай, а пока я по-быстрому показал Николеньке несколько эпизодов из разных фильмов – и отключил девайс до лучших времен.

Кстати, в процессе демонстрации технологий двадцать первого века я лишний раз оценил гений Стива Джобса: гимназист, не имеющий ни малейшего представления не то что о компьютере, но даже об арифмометре и пишущей машинке, с ходу освоил основные принципы и через десяток минут уже листал странички и открывал файлы. Вот что значит «дружественный интерфейс»…

Но к делу. В рюкзаке нашелся еще и калькулятор – самый обыкновенный «Ситизен», тонюсенькая пластинка размером в пол-ладони. Вот ему истощение батарей не грозило, поскольку работал гаджет на встроенной солнечной батарее – как и мои наручные электронные часы с кучей функций, включая плеер. Кроме того, технологии двадцать первого столетия были представлены горстью гелевых ручек, нокиевской мобилой, пустой флешкой на восемь гигов, швейцарским армейским ножом-мультитулом и начатой пачкой «Риггли сперминт». А еще – в кармане джинсов прятался верный перцовый баллончик, знакомства с которым так удачно избежал злобный дворник Фомич. Вот, собственно, и все имущество путешественника во времени. Негусто, но хоть что-то.

Мы с Николкой проболтали часов до двух – в темноте, лежа в постелях; режим в доме Овчинниковых был вполне патриархальным, свет гасили в десять вечера. Он все пытал меня: что произойдет дальше в России, да и во всем мире? Почему-то парнишка был уверен, что я досконально знаю обо всем, что произошло между его восемьдесят шестым и моим две тысячи четырнадцатым годом. А что я мог ему рассказать? События второй половины девятнадцатого века были для меня сплошным белым пятном. Нет, я помнил, что в шестьдесят первом году случилось освобождение крестьян, потом была война с турками – это когда наши чуть не взяли Стамбул, – а потом вроде бы эсеры взорвали царя. И все; следующее событие, о котором я знал хоть что-то, была Русско-японская война одна тысяча девятьсот четвертого-пятого годов. Так что я выкручивался, как мог, и благодарил Николенькину тетю за то, что она заставила нас погасить свет. Щеки мои ощутимо горели от стыда. Как же я проклинал себя за то, что так и не добрался хотя бы до романов Акунина (вроде бы он писал как раз об этом времени) – что уж говорить о тех книгах по истории, которые регулярно подсовывал мне отец! А я, дурак, все танчики гонял на компе! Вот уж точно «знал бы прикуп – жил бы в Сочи», как говорил отцовский товарищ дядя Андрей. Кто же знал, что сведения об этом не самом популярном периоде отечественной истории НАСТОЛЬКО мне понадобятся?

Но делать нечего – оставалось лишь краснеть от стыда за свою дремучесть и сожалеть об упущенных возможностях.

Засыпал я хоть и на сытый желудок, но с тяжелым сердцем. Понимаете, в ближайшем будущем меня ждала полнейшая неопределенность. И единственный человек, на которого я мог положиться, – гимназист, чья голова битком набита жаждой приключений и буссенаровской романтикой. Или Буссенара здесь тоже еще не издавали?[29] Грустно… ничего-то я не знаю. Да, тяжела ты, доля попаданца…

Глава 5

Олег Иванович в раздражении прохаживался по тротуару. Это не лезло ни в какие ворота: он уже почти полчаса пытался дозвониться до сына, но в трубке раз за разом звучало ненавистное: «Аппарат вызываемого абонента отключен или находится вне зоны доступа». Ну куда, скажите на милость, он мог деться? Вот тот самый дом на улице Казакова, про который говорил мальчишка в гимназической форме, а значит, сюда и должны были направиться ребята. Неужели что-то случилось? Да нет, мальчик выглядел хотя и странно, но вполне прилично. И явно нуждался в помощи – вот Олег Иванович и отпустил с ним сына.

Телефонный звонок, прозвучавший так некстати, был от редактора журнала «Вестник живой истории», куда они с Ваней и направлялись, когда встретили Николку. Олег Иванович уже неделю откладывал встречу, да и на этот раз припозднился, так что придумывать оправдания и вновь переносить визит было решительно невозможно. Он рассчитывал за полчаса, максимум час, уладить дела в редакции, а потом встретить сына и расспросить того, чем закончилась история с гимназистом. И вот уже целых сорок минут Олег Иванович вышагивал туда-сюда по улице, названной в честь великого русского архитектора, и терзал мобильный телефон.

– Пап, ты здесь? Вот здорово! Не волнуйся, у нас все в порядке, просто тут ТАКОЕ…

Олег Иванович обернулся – от угла Гороховского переулка бежал сын.

– Ты только послушай, – начал было Ваня, но отец в раздражении перебил:

– Это как понимать? Зачем телефон-то надо было отключать? Я места себе не нахожу, гадаю, что с тобой стряслось… Ах, и вы здесь, юноша? Ну как, нашли свой загадочный дом?

Из-за спины Вани выглядывал Николка.

– Еще как нашли, пап, – продолжил Ваня. – Ты не поверишь, но…

Если бы кто-то из проходивших в то утро по улице Казакова обывателей прислушался к разговору стоящих на тротуаре – мужчины средних лет и двух подростков, один из которых был одет по моде царского времени, – то, наверное, решил бы, что перед ним компания сумасшедших. Впрочем, может, и не решил бы – Москва две тысячи четырнадцатого и не к такому привыкла. К тому же занятная троица вела себя не агрессивно, разве что беседовали они на повышенных несколько тонах. А вот тема их разговора…

– …Ну вот, потом мы обыскали весь двор, а подворотни этой – ни следа! Ну я уж решил, все, теперь я навсегда тут. Пошли домой, поговорили, спать легли. Николка предложил утром на вокзал рвануть – и к его бате, в Севастополь: он там каким-то крейсером командует.

– Не крейсером, а броненосцем, – уточнил второй мальчик. – «Вице-адмирал Попов» называется.

– «Поповка», значит… Та самая. Редкостный зверь, – отозвался мужчина. Он задумчиво вертел в руках трость и внимательно рассматривал мальчиков. – Так что же, друзья мои, вы утверждаете, что если войти в подворотню вон того дома, – и Олег Иванович кивнул на двухэтажный особняк на другой стороне улицы, – то мы попадем прямиком в девятнадцатый век?

– Да нет же, пап, это не тот дом… то есть дом тот, а подворотня неправильная. Там другая есть… то есть будет, если ближе подойти.

– Будет? Это как? Сейчас нет – и вдруг будет?

– Точно. Мы уже пробовали. Скажи, Николка? – Гимназист согласно кивнул, подтверждая слова товарища. – Мы раз десять туда-сюда ходили. Подходишь шага на три – и видишь подворотню. И ведь как странно получается: не то чтобы она в стене появляется. Совсем не так. Просто, смотришь на дом – ее нет. А потом почему-то отвлекаешься, ну, вроде как взгляд отводишь. А когда глядишь опять – подворотня уже на месте.

– А если не отводить взгляда? – спросил Олег Иванович. – Если специально сконцентрироваться и смотреть на нужное место?

– Пробовали – не выходит, – покачал головой Ваня. – Сам не знаю почему, но всегда получается, что на секунду отводишь глаза. Даже меньше. Один раз я специально смотрел в одну точку – так у меня глаз зачесался. Моргнул – а подворотня уже на месте. Фигня какая-то…

– Фигня, говоришь… – Олег Иванович продолжал рассматривать стену дома напротив. Ничего особо подозрительного там не было – дом как дом, недавно покрашен; вычурные решетки на окнах первого этажа, ящики кондиционеров, уродующие фасад в стиле московского ампира.

– Вот что, молодые люди, пойдемте-ка, вы мне все это покажете. Чувствую, пока не увижу собственными глазами – все равно не поверю. – И с этими словами он решительно шагнул на «зебру» перехода.

Олег Иванович был потрясен. Нет, не так – он был ПОТРЯСЕН. Все, что рассказали мальчики, оказалось правдой, причем до последнего слова. С ума сойти – в стене обычного дома по улице Казакова и правда появилась загадочная подворотня, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении порталом, переносящим вошедшего на сто двадцать восемь лет назад.

Поверить в это было немыслимо, а отрицать очевидное – глупо. Можно сколько вздумается строить из себя скептика, но факт есть факт – они, все трое, стояли посреди вымощенного булыжником двора, который не мог иметь никакого отношения к благообразному офисному особнячку в самом центре Москвы двадцать первого века. И вон тем молодым людям в форменных то ли тужурках, то ли сюртуках, что курят посреди двора, в две тысячи четырнадцатом тоже не место – особенно если учесть, что на фуражках у них кокарды с вензелем Императорского Московского университета. Да что тужурки, вензеля… воздух! Вдохнув, Олег Иванович поверил – сразу и безоговорочно. Многое можно подделать – и булыжник, и рассохшуюся кадку в углу двора, и дореволюционные платья студентов. Но как, скажите на милость, заменить воздух, пропахший бензиновой гарью и прочими ароматами современного мегаполиса, на смесь запахов дровяной печки да городской пыли, не знавшей ни запахов асфальта, ни вони горелой резины? Как подменить аромат свежих булочек и кислых позавчерашних щей – на запах бургеров из Макдоналдса да кур-гриль из таджикской палатки? А где вы возьмете отчетливое амбре свежего навоза, так знакомое любому посетителю конюшни? А еще небо – небо над головой, не пересеченное паутинами проводов, не распаханное белым, кучерявым следом далекого реактивного лайнера?

Олег Иванович вышел вслед за ребятами со двора на улицу. Иллюзия никуда не делась – да и какая там иллюзия? Все было реальным – реальнее некуда. Они были ТАМ. Фантастика стала явью – Олег Иванович с сыном оказались на страницах одного из тех попаданческих романов, которые он сам охотно высмеивал, но тем не менее регулярно скачивал из Интернета. Вот бежит рядом один из персонажей таких романов. На ходу он взахлеб рассказывает о том, как они с Ваней обрадовались, увидав утром вожделенную подворотню на своем месте, и поняли, что страхи позади и приключение лишь начинается.

Вокруг было тихо – ни души. Только в паре кварталов от нашей троицы неторопливо ковылял извозчик да маячила рядом с ним пара верховых в белой форме. А на углу переулка торчал разносчик в смешной четырехугольной шапке и с огромным, неудобным лотком на животе. На лотке, судя по запаху, пробивавшемуся через прикрывавшую ношу тряпицу, были пироги. Вот к разносчику подошла парочка – моложавая дама в веселом голубеньком платье с турнюром и девочка лет семи. Девочка тянула маму за руку, а та неслышно выговаривала ей что-то.

Разносчик ловким движением, рисуясь перед покупательницами – вот я какой! – сдернул тряпицу. На лотке и правда были пироги – тремя аккуратными пирамидками. Олегу Ивановичу показалось, что даже на таком расстоянии его накрыла волна одуряющего запаха свежей выпечки.

Мужчина невольно сглотнул слюну – так захотелось прямо сейчас подойти, выбрать на лотке лакомство и расплатиться за него мелкой медной монеткой. Сразу вспомнились пирожки давно умершей бабушки, Таисии Алексеевны. Еще в далеких семидесятых родня из Астрахани привозила бабуле особую мелкую копченую рыбешку. Из нее, смешанной с яйцом и зеленым луком, получалась бесподобная начинка для домашних пирогов.

Ну да ладно, придется потерпеть – те монетки, что можно найти в кармане его пиджака, вряд ли имеют хождение в Российской империи. Ничего, еще успеется. А сейчас были проблемы поважнее, чем утоление чувства голода.

– Так-с, молодые люди. И что же нам с вами делать дальше?

– Ну как же? – немедленно отозвался Ваня. Энергия в нем так и бурлила. Похоже, мальчик напрочь забыл о своих недавних страхах и был готов к решительным действиям. – Сейчас быстренько сбегаем на нашу сторону, возьмем там…

– Что возьмем? – насмешливо спросил Олег Иванович. – Ноутбук с подробной энциклопедией всего двадцатого века? Чертеж атомной бомбы? Снайперскую винтовку? Историю будем переигрывать? Бог с вами, молодые люди, глупостей мы еще успеем наделать. Дело серьезное, тут с бухты-барахты нельзя, подумать надо, прикинуть, что к чему. Не каждый день в прошлое попадаешь, верно?

Ваня немедленно кинулся объяснять, что ничего такого в виду не имел; и вообще тоже считает, что действовать надо осторожно, а то нечаянно раздавишь жука какого-нибудь, а потом… а Олег Иванович мучительно пытался понять – что же в рассказе мальчиков его зацепило? Что-то очень простое, заметное с первого взгляда и ОЧЕНЬ важное, но совершенно растворившееся на фоне невероятности самого путешествия во времени. Точно! И как же он мог упустить такой очевидный факт?

– Вот что… вы сказали, что обнаружили подворотню только утром? А до этого, с момента возвращения в девятнадцатый век, прошло… дайте сообразить… примерно шестнадцать часов? Так?

– Ну да, – ответил Ваня, огорошенный резкой переменой темы. – А что? Ну вот, я говорю, надо…

– Постой-постой, – пресек Олег Иванович словоизлияния сына. – То есть вы попали сюда вчера примерно в три часа дня и не смогли вернуться, потому что не нашли прохода назад – ну этой самой подворотни. Потом, спустя несколько часов, уже вечером, поискали ее вновь – и опять не нашли. А утром, когда вышли из дома, она была на месте. Вы прошли через нее – и сразу встретили меня. Верно?

– Нет, не сразу, – влез в разговор Николенька. – Мы вас только потом увидели, а сначала ходили туда-сюда, чтобы проверить – а вдруг проход опять пропадет? А потом еще пытались понять, почему он исчезает и появляется, когда на него не сморишь или, наоборот, смотришь, а все равно незаметно…

– То есть, – перебил мальчика отец Вани, – вы провели здесь, в девятнадцатом веке, почти семнадцать часов?

– Ну да, а чего тут такого? Ты что, не знаешь, сколько времени меня не было?

– То-то и оно, что знаю, – озадаченно потер лоб Олег Иванович. – Дело в том, что там, в двадцать первом веке, я успел только уладить свои дела в журнале, после чего дошел до улицы Казакова и стал звонить тебе. На все это ушло часа полтора, не больше. А у вас, в девятнадцатом веке, прошло шестнадцать с лишком часов. Улавливаешь?

– Ясно, – кивнул Ваня. – Получается, что время здесь идет в десять раз быстрее, чем у нас? И один час там равен десяти здесь.

– Выходит, так, – ответил Олег Иванович. – Впрочем, это можно проверить. Когда мы вошли в портал с той стороны, было… – он посмотрел на часы, – девять часов двадцать одна минута, я специально засек. Мы здесь уже минут пятнадцать. Давайте подождем еще четверть часа и вернемся в двадцать первый век. Если все обстоит так, как я думаю, на часах будет девять часов двадцать четыре минуты.

– Нет, не будет, – возразил Ваня. – Часы-то здесь, с нами, верно? Значит, для них тоже пройдет почти полчаса, как и для нас. Или они что, циферки назад отмотают?

– Верно. – Олег Иванович явно смутился, что сам не додумался до столь очевидной вещи. – Впрочем, ничего страшного. На углу Казакова, на фасаде МИИГАиКа[30] – не помню, как он сейчас называется? – есть часы. По ним и узнаем время.

Глава 6

– Ну вот, опять я в гимназию опоздал! – сокрушенно вздохнул Николка. – А вчера вообще прогулял. Теперь точно дядю вызовут.

Мальчик был прав. Увлекшись экспериментами с межвременным порталом, путешественники выяснили, что гипотеза Олега Ивановича оказалась совершенно справедливой. Время на стороне двадцать первого века и правда текло в десять раз медленнее, чем здесь, в неторопливом девятнадцатом. Заодно подтвердилось и давешнее предположение Вани: портал пропускал в первую очередь Николку, а с ним и тех, кто находился не дальше нескольких шагов от гимназиста. Если расстояние было больше – спутник мальчика не видел ни загадочной подворотни, ни момента исчезновения мальчика в портале. Причем сосредоточить внимание, пытаясь ухватить момент межвременного перехода, никак не удавалось.

И за этими экспериментами Николка совершенно забыл, что собирался вообще-то в гимназию. Вот теперь и вспомнил, но, увы, немного поздно. Уроки, вне всяких сомнений, уже начались, и теперь мальчика ждало неотвратимое, но вполне заслуженное возмездие.

– Да ладно, не бери в голову, – попытался приободрить товарища Ваня. – Тут, понимаешь, такое дело, а он в школу торопится!

– Да, тебе-то хорошо, а у нас знаешь, Пруссак какой вредный? – Пруссаком гимназисты прозвали надзирателя – за бисмарковского вида усы и совершенно тараканью привычку выскакивать в неподходящий момент из любой щели. – И дяде объяснять придется – где вчера был, почему сегодня опоздал… Что я ему скажу?

– Да ладно, он у тебя добрый, соврешь что-нибудь, – начал было Ваня, и тут лицо его просветлело: – Есть, придумал! Помнишь, твой дядя просил познакомить его с моим папой? У них там еще географический вечер, чтобы он про Русскую Америку рассказал? Давай сейчас же их и познакомим? Скажешь, что отец приехал меня забирать и попросил тебя представить его твоему дяде, вроде как поблагодарить за то, что меня на ночь приютили. Тогда и ты отмажешься.

– Отмажусь? Это как? – Николка никак не мог привыкнуть к манере своего приятеля из будущего уснащать речь вроде бы знакомыми, но некстати употребляемыми словами. – А вообще-то да, можно попробовать. У дяди Василия как раз с утра уроков нет. Он, наверное, в библиотеке, готовится к литературным чтениям в юнкерском училище – его туда приглашают лекции читать сверх общего курса. Как раз в библиотеке дядю и застанем. Он тогда, может, и мне в гимназию записку напишет – ну, что опоздал по уважительной причине.

– А я что говорил! Прорвемся. – И Ваня хлопнул Николку по спине так, что бедный гимназист едва устоял на ногах. Отец укоризненно взглянул на Ваню, а тот как ни в чем не бывало продолжал: – Поможешь, пап? Дядя у Николки – классный мужик, точно как учитель в фильме «Волны Черного моря» – помнишь, мы в прошлом году смотрели? Его еще Табаков играет[31].

– Да, припоминаю. Только скажи-ка, великий комбинатор, что вы наплели насчет Русской Америки? А то в показаниях запутаюсь – конфуз может выйти.

– Ой, вы и правда согласны? – обрадовался Николенька. – Спасибо огромное, вы меня очень обяжете. Да тут недалеко, за четверть часа дойдем…

Насчет четверти часа Николенька погорячился. До улицы Маросейки, где располагалась женская гимназия, в которой служил дядя Николеньки Василий Петрович, идти было никак не меньше получаса. Причем быстрым шагом. А вот быстрого как раз и не получилось. Спутники Николеньки останавливались на каждом углу, глазея на самые обыкновенные вещи. Ваня снимал на свою чудесную пластинку все что ни попадя: извозчиков, прохожих, вывески магазинов, даже полосатую будку со шлагбаумом, возле которой маялся от безделья пропылившийся рядовой гарнизонного полка. Олег Иванович не отставал от сына, так что расстояние, которое Николка пробегал в иной день минут за двадцать, пришлось преодолевать почти час.

А у гостей из двадцать первого века разбегались глаза. Вокруг них оживали фотографии из старых фотоальбомов, и путешественникам хотелось впитать то, что творилось вокруг, не упуская ни одной мелочи, запоминать и фиксировать, фиксировать, фиксировать. Вот, например, магазинчик: судя по вывеске – канцелярские принадлежности и бумага; а кто знает, что за раритеты скрываются за его скромной вывеской? В этом веке пишут если и не гусиными перьями, то уж наверняка древними чернильными ручками, которые всякий раз надо окунать в смешную чернильницу-непроливашку, аккуратно промокая каждый раз расплывающиеся фиолетовые строчки. А улицы – как же они изменились за эти сто тридцать лет! Взгляд Олега Ивановича выхватывал из общей чужой картины лишь отдельные знакомые здания. Он вроде бы узнавал очертания московских переулков – знакомых, но ставших в одночасье другими. А стоило повернуть за угол – и целый переулок улыбался гостям из двадцать первого века чередой фасадов, почти не изменившихся за эти столь безжалостные к московской архитектуре сто тридцать лет…

Путешественники, в свою очередь, вызывали на здешних улицах изрядный интерес. Извозчики, проезжая мимо, удивленно щелкали языками. Приличные прохожие исподволь бросали любопытствующие взгляды, тактично отворачиваясь, если случалось встретиться глазами с кем-то из странных чужаков. А вот уличные зеваки не считали нужным скрывать любопытства – вон из двери мелочной лавочки высунулся ражий веснушчатый детина, да так вытаращился на необычных гостей Первопрестольной, что даже картуз в пыль уронил…

Гимназия для девочек, в которой преподавал словесность дядя Николеньки, была основана в одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году при Доме воспитания для детей-сирот офицеров, погибших в русско-турецкой войне. Дочка Василия Петровича, кузина Николеньки миловидная Марина, с которой Ваня уже успел познакомиться, тоже училась в этом заведении. Девочка не относилась к офицерским сиротам, но место ей предоставили как дочери преподавателя. Николка не раз бывал в дядиной гимназии и даже участвовал в спектаклях, которые ставили воспитанницы. Так что мальчик уверенно кивнул швейцару, сторожившему тяжелые двери дома на Маросейке, и запросто прошел внутрь. Олег Иванович и Ваня проследовали за ним, испытывая легкую неуверенность, – кто их знает, здешние порядки? В гимназиях двадцать первого века – да что там, даже в обычных школах – давным-давно были введены магнитные пропуска; охрана нипочем не пропустила бы в здание постороннего взрослого, хотя бы и в сопровождении сына одного из педагогов.

Но здесь, похоже, нравы были попроще. Солидный, как министр двора, швейцар поклонился визитерам и отворил перед ними тяжелые дубовые двери, украшенные замысловатыми бронзовыми ручками, – и наши герои ступили под сень храма просвещения. Здание гимназии оказалось солидным, основательным и отличалось чрезвычайно запутанной планировкой. Впрочем, Николенька уверенно вел своих спутников по этому лабиринту. Навстречу то и дело попадались ученицы – девочки разных возрастов в серо-голубых платьях с белыми фартуками. Олег Иванович хмыкнул про себя – фартуки эти были ему знакомы еще по собственным школьным годам. Он знал, конечно, что форма для девочек за сотню лет изменилась мало, но чтобы настолько!..

Встречные барышни присаживались в коротких реверансах, благопристойно потупив глаза, и спешили дальше, по своим гимназическим делам. А мальчики затылками чувствовали быстрые взгляды, которые бросали им вслед девочки, но не оборачивались. Николка выдерживал характер, не желая давать повода для насмешек любимой кузине. Если хоть одна из барышень окажется одноклассницей Марины – та вечером не упустит случая подколоть двоюродного братца: «Что, дорогой кузен, опять гимназисткам глазки строите, вместо того чтобы учиться?»

Что до Вани – он был слишком занят, чтобы отвлекаться на симпатичных барышень, хотя в иной ситуации и не остался бы столь равнодушным. А сейчас Олег Иванович в спешном порядке инструктировал сына, в который раз повторяя наспех сочиненную по дороге легенду:

– Значит, так, все запомнил? Из Ситки – это бывший Ново-Архангельск, столица Русской Америки – в Сан-Франциско, на котиковой шхуне. Кто его знает, есть ли там регулярные рейсы, но котиколовы точно ходят и туда, спасибо Киплингу[32]. Дальше – пакетботом до Сингапура. Его не может не быть, тут мы не ошибемся. Потом – на британском пароходе в Бомбей, это тоже наверняка регулярный рейс. Ну а дальше – на грузовом судне в Бендер-Аббас. Не припомню других портов в Персии, ну да ладно, этот уж точно никуда не делся.

– В Персии? – переспросил Ваня. – А это где?

– Чему вас в школе учат? – возмутился Олег Иванович. – Иран это. Раньше он назывался Персией.

– Точно, – смутился мальчик. – Теперь вспомнил. Там еще Грибоедова убили.

– Ну хоть и на том спасибо, а то я уж думал, что ты скатился к уровню ЕГЭ, – язвительно заметил Олег Иванович. – Впрочем, о Грибоедове потом. Запоминай: дальше караванами до Тегерана – такого излишества, как железная дорога, там еще лет десять не будет[33]. А от Тегерана – на север, тоже караванами, и по рекам, до самого Каспия. Убейте меня, если помню, как называется этот городишко[34]… Ну, порт персидский на Каспийском море. А уже оттуда – русским пароходом, в Баку.

– Пап, а к чему такие сложности? Персия, Бомбей… спасибо, хоть не Китай. Может, с Запада? Как белые люди – через Атлантику, потом в Питер…

– Если с Запада – то лучше уж в Одессу. Пароходом из Нью-Йорка в Марсель, а оттуда – в Одессу. Классический вариант. Можно и в Питер, конечно, если через Гамбург и Ливерпуль; но нам от этого варианта лучше держаться подальше. Если мы захотим – а мы наверняка захотим – здесь как-то легализоваться, то придется подумать о документах, верно?

– Ну да, – кивнул Ваня. – А чего тут сложного? Найдем в Инете образец да и распечатаем.

– Все бы тебе в Инете искать! – фыркнул Олег Иванович. – Не стоит считать здешних жителей совсем уж зулусами. Что такое водяные знаки, здесь знают отлично, так что листочком из принтера не обойтись, придется помозговать. И дело даже не в водяных знаках или ржавых скрепках[35]. Если мы с какими-то документами, пусть американскими, легально въехали в Россию – то ведь должна быть в них отметка о пересечении границы, так?

– Ну так, – согласился Ваня. – Вон у нас в загранпаспорте на границе всегда штампик ставят.

– Вот именно! – кивнул Олег Иванович. – Ну штампик, положим, тоже не проблема, но ведь они не только штампик ставят! Еще и регистрируют проезжающих в какой ни то ведомости, верно? Иначе нельзя, граница – дело государственное, порядок быть должон.

– Ну… наверное, – согласился мальчик. – Конечно, должны, иначе зачем они там стоят?

– А раз так, – продолжил мысль Олег Иванович, – при желании всегда можно проверить, кто и когда пересекал границу. Если отметка в паспорте есть – то и запись в каких-нибудь регистрационных книгах быть должна. А подобные книги имеют свойство сохраняться в архивах. Так что стоит кому-то заинтересоваться нами и послать на пограничный пункт запрос – немедленно выяснится, что никакой границы мы не пересекали, отметки в документах подделали, и вообще – типы насквозь подозрительные, которым место в Сибири. Интернета, баз данных и междугороднего телефона здесь, конечно, нет, но вот телеграф – да, имеется. Петербург – рядом, Одесса, в общем, тоже не на краю света; так что ответ быстро придет. А нам это надо?

– Ну, так он и из Баку точно так же придет, – резонно возразил мальчик. – Разве что немного позже, но придет ведь! Так в чем разница?

– Э-э-э, нет, тут ты не прав, – покачал головой Олег Иванович. – Разница очень даже есть. Петербург – столица, Одесса – крупнейший порт юга империи, через них попадает в Россию большая часть приезжих с Запада. Таможенная служба там наверняка налажена четко, особенно в Петербурге. А вот Баку – задворки империи, граница с дикой Персией, половина приезжих вообще никаких документов не имеет. Да и в любом случае такого порядка, как в Одессе и тем более в столице, в Баку и близко нет… надеюсь. Так что любого рода несообразности с бумагами можно будет списать на привычный российский провинциальный бардак.

Преодолев очередную лестницу, троица остановилась возле высоченных двустворчатых дверей, на которых висела ослепительно сияющая бронзовая табличка «Библиотека».

– Ну вот, кажется, пришли, – несколько нервничая, сказал Николка и потянул на себя массивную «львиную» ручку.

Олег Иванович и Ваня покинули гостеприимные стены женской гимназии лишь часа через два. Николенька убежал еще раньше – мальчик изложил дяде заранее заготовленный рассказ: как они с Ваней по дороге к гимназии встретили его отца, встревоженного долгим отсутствием сына; и как он, Николенька, выполняя просьбу Олега Ивановича, привел гостей сюда, чтобы отец Вани смог самолично выразить признательность Василию Петровичу за заботу о сыне. Олег Иванович быстро сориентировался, как себя вести, и немедленно рассыпался в похвалах Николеньке, оказавшему помощь не знающим Москвы приезжим.

В общем, все разрешилось к общему удовлетворению. Растроганный и польщенный Василий Петрович слегка пожурил племянника, но все же написал ему записку в гимназию, а для верности попросил швейцара отправить мальчика в его альма-матер на извозчике. А потом предложил своим гостям устраиваться поудобнее и изготовился к интересной беседе.

Василий Петрович сразу же засыпал отца Вани расспросами о жизни в Русской Америке и об ее обитателях. Олег Иванович достаточно быстро сообразил, что его собеседник – классический русский интеллигент, университетский либерал и идеалист, проникнутый духом Некрасова, Щедрина и народовольцев. То есть человек весьма образованный, но, увы, не вполне ясно представляющий предмет беседы. При любой возможности дядя Николки переводил разговор на политическое устройство Российской империи.

К сожалению, его визави, в свою очередь, не мог похвастаться особыми познаниями в этом вопросе. А потому Олег Иванович возвращал беседу в русло американской жизни, о которой и сам имел представление по книгам Марка Твена и О’Генри.

Но, увы, как ни старался отец Вани свести разговор к описанию природы Аляски и Канады, успеха он не имел. Дядя Николеньки интересовался подобными темами скорее из вежливости. Но стоило заговорить об общественном устройстве и местных нравах – Василий Петрович немедленно оживлялся. Любой рассказ собеседника он сводил к тому, как дурно все в государстве Российском.

Увлекшись беседой, Василий Петрович и Олег Иванович позабыли о Ване. Поначалу мальчик бродил по библиотеке – благо в этот час посетителей, кроме них троих, не было. Дубовые шкафы до потолка, величественные ряды корешков книг, заполнявших библиотечные шкафы, внушали благоговейный трепет подростку, выросшему в эпоху Интернета. Но шеренги научных трудов быстро наскучили мальчику. Полистав подшивку газеты с полузнакомым названием «Московские ведомости», Ваня переключился на роскошное двухтомное издание «Жизни животных» Брема.

Вдоволь налюбовавшись иллюстрациями, проложенными тончайшей, прозрачной папиросной бумагой, мальчик решил принять участие в беседе взрослых. Но, увлекшись, Ваня начисто забыл, в каком времени он находится и с кем, собственно, идет разговор! Стоило Василию Петровичу заговорить об идеях князя Кропоткина, как мальчик немедленно припомнил батьку Махно и анархический разгул революции. А когда озадаченный учитель словесности заговорил о народовольцах, лучших сынах и дочерях России, жертвующих жизнью в актах террора, Ваня в ответ прошелся по боевикам ИРА и чеченским шахидкам, но поперхнулся и замолчал, получив под столом чувствительный тычок ногой.

С огромным трудом Олегу Ивановичу удалось замять опасную тему. Пришлось даже сослаться на то, что в Америке сын начитался бульварной приключенческой литературы в стиле Ната Пинкертона. Объяснение вызвало недоумение – оказалось, Василий Петрович не слыхал о знаменитом герое детективных романов! С опозданием Олег Иванович сообразил, что хоть прототип знаменитого героя детективов, сыщик и разведчик шотландского происхождения Алан Пинкертон уже успел к текущему году умереть, но вот книги с созданным по мотивам его похождений персонажем – Натом Пинкертоном – увидят свет лишь в самом начале двадцатого века.

Тем не менее Василий Петрович был заинтригован резкими, независимыми высказываниями мальчика. Он даже посетовал, что его племянник интересуется лишь беллетристикой да романами господина Жюля Верна, а заодно сравнил Ваню со своими квартирантами-студентами, которые «все поголовно бредят политикой». Воспользовавшись моментом, Олег Иванович перевел разговор в область практическую и принялся расспрашивать Василия Петровича о том, как обстоят дела с наймом жилья в Москве. Интерес свой он объяснил тем, что они живут пока в гостинице при Николаевском вокзале; в Москве находятся считаные дни и еще не определились, как быть дальше.

Василий Петрович, очарованный столь занимательным собеседником, немедленно предложил свои услуги; у него как раз освободилась премилая квартирка в бельэтаже, и он будет рад сдать ее таким интересным людям. Олег Иванович рассыпался в благодарностях, пообещав воспользоваться столь своевременным предложением.

В ответ Василий Петрович поинтересовался – чем, собственно, собираются заниматься гости из Америки в Москве? Олег Иванович было замешкался с ответом, но тут на глаза ему попался оставленный кем-то из посетителей библиотеки журнал. На обложке красовался дагеротип, изображающий гонки велосипедистов на Московском ипподроме в апреле сего года. И Олег Иванович с облегчением заявил, что приехал в Москву как представитель канадско-американской фирмы, производящей велосипеды, а также снаряжение для путешественников. Василий Петрович тут же припомнил, как в прошлом году посетил с семьей празднества, устроенные Московским клубом велосипедистов, и долго рассказывал об этих удивительных машинах и об энтузиастах нового вида транспорта. Впрочем, и здесь он не преминул посетовать на то, что в России все новинки внедряются с ужасающим скрипом, оставаясь игрушкой для богатых, в то время как в просвещенной Европе велосипед давно уже стал общедоступным… Олег Иванович хотел было поддакнуть, припомнив знаменитое произведение Джерома, но вовремя сообразил, что оно в восемьдесят шестом году, пожалуй, еще и не написано[36].

Проведя за беседой около часа, Василий Петрович предложил «американцам» небольшую экскурсию по гимназии. И для начала он представил Ваню и Олега Ивановича начальнице – моложавой привлекательной даме, которая удостоила гостей благосклонной беседы. Во время официального представления высокому начальству Ваня, получивший урок в библиотеке, благоразумно держался позади и помалкивал.

Познакомившись с гостями с далекой Аляски, начальница разрешила осмотреть вверенное ее заботам заведение – и Василий Петрович провел визитеров по классам, представляя их педагогам и ученицам. Отец Вани с интересом слушал экскурсовода; а мальчик с любопытством озирался по сторонам, не забывая на этот раз уделять внимание миловидным барышням-гимназисткам.

Экскурсия затянулась еще на час, после чего Василий Петрович, извинившись, оставил гостей – его ждал урок в старших классах – и заручился обещанием «непременно заходить в гости». А Олег Иванович и Ваня, прикинув, что уроки у Николеньки вот-вот должны закончиться, откланялись и, покинув сени храма науки, не спеша отправились в сторону улицы Гороховской.

Глава 7

К тому моменту, как Олег Иванович с Ваней появились возле Пятой московской гимназии, Николенька уже час как маялся в ожидании на тротуаре перед зданием. Мысли ему в голову лезли самые мрачные – а что, если гости из будущего, незнакомые с московской жизнью, заблудились? Или, может, попали в полицию? А что, если их обокрали – прямо на улице? Так что когда двое путешественников во времени показались из-за угла и пошли навстречу гимназисту, у того буквально гора с плеч свалилась. Мальчик со всех ног кинулся навстречу своим новым знакомым:

– Ну наконец-то! А то уж я не знал, что думать, время идет, а вас нет и нет!

Олег Иванович успокаивающе кивнул мальчику:

– Ты уж нас прости, не рассчитали времени на обратный путь. Улицы-то вроде бы все знакомые, когда шли с тобой вместе, казалось, что обратную дорогу легко отыщем. А вот поди ж ты – заплутали.

– Так надо было извозчика… – начал было Николенька и тут же осекся. Как же он не подумал сразу – у его друзей из будущего наверняка нет подходящих денег, которыми можно было бы расплатиться с извозчиком! Ну да, конечно, у них там совсем другие деньги – вон Ваня давеча показывал. Мелкие такие, блестящие монетки с двуглавым орлом и невероятными цифрами года выпуска на аверсе. Как же он сразу об этом не подумал! Получается, что это он, Николка, по своему неразумию подверг друзей опасности, бросив их в чужом городе без копейки!

Видимо, вся эта буря эмоций немедленно отразилась у мальчика на лице, потому что Олег Иванович успокоительно потрепал Николеньку по плечу:

– Ну ничего, обошлось, добрались вполне благополучно, ничего с нами не случилось. Кстати, ничего, если я буду на «ты»? А то как-то неудобно…

Николенька торопливо кивнул, и Олег Иванович продолжил:

– Знаешь, мы тут с Ваней, пока добирались назад, подумали… и вот ведь какая занятная картина получается. Ты ведь, когда вчера утром во двор вышел, портал, то есть подворотню, через которую в наше время попал, сразу увидел?

– Ну да, сразу, – ответил мальчик. – То есть не совсем. Сначала я студентов увидел, которые посреди двора сидели, – они еще скамейку вытащили, Фомич потом ругался. Ну а потом, когда мимо пробегал, я и подворотню разглядел. Студенты ее загораживали, вот сразу и не заметил.

– Да, ясно. То есть получается, что ты в первый раз увидел портал шагов с десяти, так?

– Скорее, с пятнадцати, – поправил Ваниного отца Николенька. – Наш двор в поперечнике шагов тридцать, ну а я как раз посредине стоял.

– Отлично. А вот мы – и я, и Ваня – видели его только шагов с двух-трех, да и то если ты стоял рядом. Получается – портал и открывается только для тебя, и виден издали только тебе, а остальные могут его обнаружить, только когда стоят рядом с тобой.

Николка согласно кивнул. Все это они с Ваней и так знали – недаром еще утром, перед самой встречей с Олегом Ивановичем, не меньше десятка раз проходили через загадочную подворотню, пытаясь выяснить, как она действует. А Олег Иванович тем временем продолжил:

– Так вот. Исходя из этого, мы и решили, что ты каким-то образом приобрел некое особое свойство, позволяющее тебе открывать портал.

– Точно, – поддакнул Ваня. – Вроде как избранным стал, как Гарри Поттер.

Николенька вновь закивал. Он уже знал о Гарри Поттере. Эпизоды из этой волшебной сказки Ваня вчера показывал ему на своей чудесной дощечке. Помнится, тот мальчик тоже проходил сквозь стены и видел то, чего не было видно другим, – Ваня специально показал ему именно эти сцены. Но как он, самый обыкновенный московский гимназист, мог приобрести какие-то волшебные свойства?

– Да, Олег Иванович, мы с Ваней тоже так подумали. Ну, что я теперь вроде бы как ключ к двери между временами. Но вы не волнуйтесь, я никому не расскажу, и вам всегда буду помогать туда-сюда проходить…

– Нет-нет, ты меня не так понял, – перебил мужчина Николеньку. – Мы вовсе не сомневаемся, что ты нам поможешь; но видишь ли, похоже, на самом деле никакой ты не избранный.

– Как это? – удивился мальчик. – А как же подворотня… портал то есть?

– А вот так. Ты ведь, когда Ваню от дворника спасал, ее не увидел? И позже, вечером, когда вы во двор вышли, тоже ничего не нашел?

– Не нашел, – подтвердил Николка. – Хотя оба раза весь двор обыскал и даже стену пощупал там, где она была! Ни следа, хоть тресни!

– Вот видишь! Значит, дело не в тебе – точнее, не совсем в тебе. А в каком-то другом факторе, на который ты не обратил внимания; а он тем не менее действовал – и позволил тебе увидеть портал.

– Но как же так… – огорошенно спросил мальчик, – какой еще фактор? Ничего там не было, я все рассмотрел…

– Ты мог и не заметить, – успокоил Николку Олег Иванович. – Это не обязательно какое-то материальное тело. Возможно, некое стечение обстоятельств, которое и глазом-то не увидишь.

– Так это что получается? – перебил отца Ваня. – Выходит, мы сейчас можем прийти к закрытой двери? Ну, то есть дойдем до твоего дома, а там все, поезд ушел, вокзал остался?

– Какой поезд? У нас там и вокзала рядом нет, это далеко, на Каланчевской, – начал было Николка, но тут Олег Иванович умоляюще выставил перед собой ладони:

– Все, брэк! А ты, Иван, впредь выбирай выражения! Усвой наконец, что ЗДЕСЬ твоих словечек могут и не понять. Так вот, о чем это я? Николка, когда ты предыдущий раз был во дворе перед тем, как впервые обнаружил эту подворотню-портал?

Николка ожесточенно заскреб в затылке.

– Так, это было вчера утром, так? Я еще в гимназию бежал… наверное, позавчера вечером. Мы с тетушкой ездили на Кузнецкий, в магазины – у ее крестницы скоро день ангела, вот и выбирали подарок. Так мы вернулись часов в семь вечера, и никакой подворотни не было; я еще во дворе задержался, со студентом из четвертой квартиры беседовал. Да, точно, в семь это и было! Тетя еще меня из окна позвала ужинать, так прямо и крикнула: «Николя, уже семь часов, ужинать пора, домой!»

– Так. Значит, в семь вечера никакого портала во дворе не было. А примерно… примерно в восемь тридцать утра он уже появился, – заключил Олег Иванович. Мальчики согласно кивнули, и отец Вани продолжил: – Выходит, наш «фактор Х» – ну то, благодаря чему ты, Николка, получил способность пользоваться порталом, – возник как раз в этот промежуток времени. Верно?

Ни Ваня, ни Николка и не думали спорить.

– А раз так, давай вспоминай, друг дорогой, не случалось ли за это время чего-нибудь необычного? Что угодно, любая мелочь!

Николка наморщил лоб:

– Так, спать я лег рано, вроде бы ни вечером, ни ночью ничего такого не было. Утром встал, позавтракал, стал в гимназию собираться. Что же было? Да, тетрадка по латыни завалилась за стол, я ее еще вытаскивал… Ну конечно! – воскликнул мальчик и звонко шлепнул себя по лбу! – Четки! Ну бусы такие, с крестиком! Которые за плинтусом были! А я-то про них и забыл за всем этим! Четки я нашел, а потом сразу во двор вышел, а там этот… как его… портал!

– Что за четки? – насторожился Олег Иванович. – Они при тебе?

– Да нет, зачем мне их с собой таскать? – ответил мальчик. – Я их в стол засунул. Я же опаздывал – вылез из-под стола, спрятал крестик с четками в ящик – и бегом в гимназию.

– Значит, не годится, – покачал головой Олег Иванович.

– Почему? Если эти четки и были ключом к порталу, то вполне могли активироваться, когда Николка их нашел и взял в руки, – вступил в разговор Ваня. – А там – какая разница, где они? Ну, скажем, они на него самого как-то завязаны – например, какое-то поле навели. Вот когда он теперь подходит к порталу, тот и включается!

– Да нет, не выходит, – покачал головой отец. – Если бы все так и было – портал включался бы каждый раз. А он как минимум дважды не сработал – и когда Николка тебя встретил, и позже, вечером. Так что версия интересная, но, увы, не годится.

– А если… – вскинулся было Ваня, но запнулся, замолчал и принялся думать, делая какие-то странные жесты пальцами и шевеля губами.

Троица хронопутешественников медленно шла по Гороховской к дому Николеньки. На углу коротал дневные часы давешний разносчик; горка пирожков на его лотке изрядно поистаяла, но пахли они все так же аппетитно. Городовой, спугнувший вчера Ваню, неторопливо прохаживался по тротуару, изредка раскланиваясь с публикой почище. По булыжной мостовой протарахтел извозчик, потом одна за другой – три ломовые телеги; из одной доносилось визгливое хрюканье.

В тот момент, когда наши герои разминулись с третьим по счету ломовиком, Николка вдруг замер на месте, стал ожесточенно рыться в карманах, а потом с радостным возгласом предъявил своим спутникам раскрытую ладонь. Это было так неожиданно, что флегматичная с виду гнедая скотинка слегка прянула в сторону в оглоблях; хозяин ее, ломовой извозчик, испуганно дернул поводья и заорал: «Куды прешь, худоба!»

Но ни Олег Иванович, ни Ваня, ни сам Николка не заметили этого чуть было не состоявшегося ДТП в стиле девятнадцатого века. На ладони у гимназиста лежали три темных, почти черных, матовых шарика – три бусины из тех самых таинственных четок.

Выходит, ларчик, то есть портал, конечно, открывался просто. Проще некуда: положи в карман бусинку от волшебных Николкиных четок – и вот он, как на ладони. Хочешь – сам проходи, хочешь – людей с собой веди. Сколько можно взять попутчиков – мы пока не выясняли, но двоих точно получается. А больше нам пока и не надо.

Нам, строго говоря, и этого не требовалось – обрадованный тем, что удалось раскрыть тайну появления портала, Николка сбегал домой и щедро отсыпал нам с отцом заветных бусинок. Заодно принес и крестик, висящий на шнурке от четок. Отец внимательно рассмотрел его и заявил, что это не простой крест, а какой-то коптский[37] – есть такая народность где-то на Ближнем Востоке. И попросил меня заснять крест с разных ракурсов, чтобы потом, в спокойной обстановке, хорошенько его изучить.

Так вот. Николка не поскупился и разделил бесценный ресурс ровно на троих; каждому досталось штук по семь зернышек. Кстати, при ближайшем рассмотрении оказалось, что никакие это не четки; скорее, какие-то сморщенные высохшие ягоды размером примерно с ноготь большого пальца. Ну или что-то очень на то похожее. Я тут же вытащил нож, собираясь разрезать одну из бусинок пополам, – в чисто научных целях, разумеется.

Отец у меня – человек сдержанный и обычно на людях ничего подобного себе не позволяет. Но тут… От затрещины я, конечно, увернулся, но слова, которые ее сопровождали, были из разряда тех, что пишут на заборах; и не подумайте что «Спартак – чемпион!» или «Слава КПРФ!».

Короче, бусинки отец у меня изъял, заявив, что доверия я ему не внушаю. Не все, правда: одну оставил. И велел постоянно носить ее на шее на прочном шнурке. Так что все мы получили волшебный ключик от дверки в каморке папы Карло. И, уж поверьте, немедленно проверили, как проворачивается он в замочной скважине.

На проверки мы ухлопали полчаса и остались вполне довольны результатом. Ключик проворачивался без скрипа, а за раскрашенным холстом с дивной регулярностью оказывалось то, чего мы, собственно говоря, и ждали – проход в иное время… точнее, в иной мир, как уверял отец. По его мнению, это не наша реальность, а параллельная, и он вроде бы даже знает, как это проверить.

Но самая главная проблема была, как всегда, в бабках. В деньгах то есть.

Помните, как нам с отцом пришлось топать на своих двоих от Маросейки до Гороховской пешком, мучительно вспоминая дорогу в переулках Москвы девятнадцатого века? А все потому, что у нас элементарно не нашлось пятиалтынного (так они тут пятнадцатикопеечную монету называют) на извозчика. Массу полезных вещей можно позволить себе, если у тебя в кармане водятся подходящие бумажки или металлические кружочки. Должным образом отчеканенные или напечатанные, разумеется.

Так что нам следовало подумать о том, чтобы создать финансовую базу для пребывания в прошлом. Без денег в девятнадцатом веке не обойтись – это было ясно всем троим. И решать эту проблему предстояло в самое ближайшее время.

А напоследок волшебная дверка преподнесла нам еще один сюрприз. Поначалу-то мы просто проходили через портал в разном порядке – то по одному, то вместе, пытаясь понять, по каким закономерностям он действует и, главное, дают ли загадочные бусинки возможность всем троим невозбранно пользоваться волшебной калиткой между мирами. И когда выяснилось, что ничто этому не препятствует, отцу загорелось проверить, как по обе стороны портала течет время.

Выяснилась прелюбопытная деталь. Когда по обе стороны загадочного прохода находится хотя бы один из нас – и не просто так, а имея при себе бусинку от четок, – время по обеим сторонам течет синхронно. А вот если все трое находятся по одну сторону «подворотни» – тут-то и начинаются сюрпризы. Время на той стороне, где нет «носителей бусин», течет, как выяснилось, примерно в десять раз быстрее; одна минута, проведенная здесь, равняется десяти минутам, проведенным там. Ну, это мы и так знали, даже проверили – еще до того как идти в гимназию Николкиного дяди. А вот чего мы не знали – так это того, что правило это действует по обе стороны портала. То есть когда мы втроем провели в двадцать первом веке примерно десять минут (видели бы вы, как нервно озирался по сторонам вконец задерганный этими хроночудесами Николка!), часы, предусмотрительно припрятанные под камень в девятнадцатом веке, показали, что мы отсутствовали ровным счетом сто минут!

Как говорил Винни Пух, это «ж-ж-ж» неспроста. Но что оно означало – мы, ясное дело, понять не могли. Оставалось расстаться и отправиться по домам, привести в порядок мысли после этого удивительного денька. Так мы и поступили, сверив напоследок часы и договорившись встретиться завтра, когда Николка вернется из гимназии. Потому как путешествие во времени – это, конечно, классно, но третий прогул за три дня – это перебор. Так что пора было прощаться. Не знаю уж как отец, а меня ноги не держали, да и голова была какой-то чугунной. Николка, судя по его виду, чувствовал себя нисколько не лучше, только старался этого не показывать. Да, денек нам выпал тот еще, и следовало все хорошенько обдумать и разложить по полочкам…

Глава 8

Машина летела по внутренней стороне Садового кольца, от площади Курского вокзала в сторону Павелецкой.

Да, именно летела – стрелка спидометра прыгала где-то в районе разрешенных шестидесяти километров в час. На Москву спускался субботний вечер, но – невиданное дело! – пробки уже рассосались, и на город накатывалась предгрозовая духота. Нетипично это было для первых дней мая; небо нависло над московскими крышами, обещая потоп – с серебристыми жгутами дождя, с потоками воды по тротуарам, смывающими все, что накопилось после слякотно-занудного апреля, и пронзительной свежестью после ливня. Такой, что наполняет тихие дворики вокруг Бульварного кольца пьянящим запахом смолистых почек и не дает закрывать на ночь форточки. Со свежестью, которую так и хочется вдыхать, сидя ночью на подоконнике, подобно герою старых советских фильмов; над омытой весенним ливнем Москвой горят рубиновые кремлевские звезды, и утром так сладко просыпаться, зная, что деревья во дворе уже подернуты бледно-зеленым туманом пробившейся за ночь листвы…

А пока – низкое дождевое небо давило на город, окутывая его душным покрывалом, превращающим накатывающуюся темноту в сущую душегубку. И люди и машины спешили по своим делам, ожидая одного – скорого ливня.

Серебристая «Нива-Шевроле» с самой Таганки не покидала левого ряда – машин на кольце почти не было, но гнать не хотелось. Говорить, впрочем, не хотелось тоже, хотя тем у пассажиров шустрого внедорожника хватало. Позади был невероятный день. В него уместилось и утреннее отчаяние Вани, навсегда, казалось, запертого в девятнадцатом веке; и облегчение, которое испытали оба мальчика, увидев, что путь к приключениям вновь открыт. Поместилась в этот день и прогулка по старой Москве; и радость от того, что все еще только начинается. Ваня то и дело опускал руку в карман и ощупывал волшебную бусинку. Понадобилось около часа экспериментов и десятка полтора проходов туда-сюда через загадочную подворотню, обернувшуюся межвременным порталом, чтобы наши герои наконец поверили, что путь между временами – или мирами? – не собирается никуда пропадать. А все же Ваню (да и его отца, если уж честно) грыз эдакий червячок сомнения: а найдут ли они портал на месте завтра, когда явятся на улицу Казакова в шестнадцать ноль-ноль, как было условлено с Николенькой полчаса… и сто двадцать восемь лет назад?

Олег Иванович чувствовал, что терпеть этого вредного червячка нет никакой мочи; он был готов, наплевав на правила уличного движения, развернуться поперек потока и гнать, утапливая педаль в пол, назад, на улицу Казакова – только чтобы убедиться, что заветный портал все еще на месте.

Олег Иванович скосил глаза направо – Ваня завозился, перегнулся назад, вытащил с заднего сиденья рюкзак и извлек планшет. Устройство работало на последнем издыхании батарей, но все же исправно показывало сделанные за день фотографии; лишь предупреждающе помигивал в углу пустой красный прямоугольничек индикатора заряда. Ваня успел перелистнуть с десяток кадров, пока на очередном снимке – полосатая караульная будка на углу Чистопрудного бульвара, и возле шлагбаума два солдата в белых полотняных рубахах, фуражках, прикрытых полотняными же чехлами, и при винтовках с тростинками штыков – девайс наконец не выдержал и, мигнув напоследок предупреждением «Подключите зарядное устройство», сдох окончательно. Раздосадованный мальчик сунул планшет обратно в рюкзак и завозился, устраиваясь поудобнее.

– Много наснимал? – Олег Иванович краем глаза разглядел картинки на планшете сына. – Потом сбрось мне, пригодятся.

– Да прилично, – зевнув, ответил Ваня. – Кадров сто, не меньше, а еще – пять видеороликов. Я бы и больше мог, но старался батарею экономить. Там классные моменты есть – например, когда ломовик столкнулся с пролеткой на углу Маросейки. Я снял, как городовой их растаскивал, а потом ломовику по зубам заехал! Ну, никакого уважения к правам человека… – и мальчик сладко потянулся. Глаза у Вани уже слипались, но он все еще пытался бороться со сном.

– Да уж, – усмехнулся отец. – Как представлю, чтобы гибэдэдэшники вот так конфликт решали… А что? Просто и эффективно. Никаких тебе ОСАГО – хрясь в зубы, и все разбирательство.

– Ага, – хихикнул Ваня, – и штрафов не надо. Дешево и сердито.

– А вот тут ты, брат, не прав, – ответил Олег Иванович. – Штрафы имеются. Особенно что касается извозчиков. У них даже номера есть казенные – точнее, бляхи. Причем одну из них надо носить с собой, а другую прикреплять к пролетке. По ним и определяют, кого штрафовать. А за особо злостные провинности бляху и отобрать могли. Есть даже аналог техосмотра – власти проверяли, чтобы извозчики содержали экипажи в порядке, имели положенные фонари, чистили лошадей, чтобы упряжь была исправна. Только, думается, все эти техосмотры, как и в наши дни, за денежку покупались. Есть, понимаешь, вещи вечные, ни времени, ни революциям не подвластные.

– Это уж точно, – сказал Иван. – А трамвай тут какой… в смысле – конка. Я как увидел на Садовом рельсы, так глазам не поверил – откуда? Я-то думал, они трамвайные, а какой в восемьдесят шестом году трамвай? Это потом, когда из-за угла выполз этот пепелац мощностью в две лошадиные силы, я сообразил, в чем дело. Но все равно странно – по Садовому трамваи никогда не ходили, да?

– И тут ты ошибаешься, – покачал головой Олег Иванович. – Обратил внимание, что Садовое раза в четыре уже, чем в наше время?

Ваня кивнул.

– Ну вот. Садовое кольцо ведь почему так назвали? После пожара тысяча восемьсот двенадцатого года, когда Москву перестраивали, на месте старого земляного вала – это была древняя линия оборонительных сооружений города, – решили проложить улицу, мощенную камнем. А домовладельцам разрешили разбивать вдоль нее палисадники – по своему вкусу. Отсюда и названия – Земляной Вал, Крымский, Коровий…

– Еще и Зацепский есть, – поддакнул Ваня. – И улица… Валовая, кажется? Так вот откуда эти названия!

– Оттуда, – подтвердил отец. – Ну вот, а потом, в семидесятых годах, по кольцу проложили пути для трамваев на конной тяге; а в девятьсот двенадцатом пустили уже электрические. Помнишь троллейбус маршрута «Б», на кольце?

– Кто же его не помнит! – хмыкнул Иван. – «Букашка», московская знаменитость.

– Верно. «Букашкой» и называли первую конку, которая ходила по Садовой. Линия «Б» – вторая по счету в Москве, кажется. А первая, линия «А», шла от нынешнего Белорусского (тогда Смоленского) вокзала до Красной площади. Еще, кстати, один знаменитый троллейбусный московский маршрут – номер двенадцатый, «Гостиница «Националь» – больница МПС».

– А мне нравятся трамваи, – задумчиво произнес Ваня. – Есть в них что-то трогательное. Может, они и медленнее, но зато куда душевнее любого автобуса. Сел – и катишь, вроде как на экскурсии. А они еще звякают так забавно, когда трогаются… Мы с ребятами из класса недавно сели на трамвай возле «Университета» – так и ехали до самых «Чистых Прудов». Погода была – загляденье…

– Ну так вот, – продолжал лекцию Олег Иванович, обгоняя очередной троллейбус. – А когда Каганович в тридцать седьмом перестраивал Москву, трамвайные пути и линию садов убрали – и осталось от них только название: Садовое кольцо. Ну и номер маршрута «Б» тоже сохранили, потому что люди привыкли. Так что мы с тобой, можно сказать, видели предшественника троллейбуса «Б». Да вон он, кстати, легок на помине. – И Олег Иванович кивнул на троллейбус, неторопливо ползущий в крайнем правом ряду по внутренней стороне кольца.

– Интересно, – Ваня проводил взглядом далекого потомка московской конки, – вот уж никогда бы не подумал…

Надо признать, Олег Иванович и сам удивился, увидев местный гужевой аналог трамвая. Нет, ему, конечно, было известно о его существовании – в восьмидесятых годах девятнадцатого века конка была основным видом городского транспорта в Москве, а общая протяженность линий «конно-железной дороги» приближалась к девяноста километрам. Но одно дело знать в теории, а совсем другое – увидеть своими глазами. Когда путешественники в первый раз встретили этот неуклюжий, влекомый двумя битюгами вагончик, Олег Иванович остро пожалел, что отсутствие в кармане местной мелочи не позволяет сейчас же прокатиться на этом архаичном сооружении.

– Слушай, сын, что дальше-то делать будем? Конка – это здорово, конечно, но не хотелось бы ограничиваться пешими экскурсиями с осмотром достопримечательностей. Я вот проголодался изрядно, пока мы шли с Маросейки на Гороховскую. Всякий раз, как мимо лоточника с пирогами проходили, у меня кишки сводило, а что делать? Валюты местной нет, вот и терпел. Кстати, о пирогах, может, все-таки заедем куда-нибудь, перекусим?

– Давай лучше до дому потерпим? – предложил Ваня. Он, конечно, был не против заглянуть с отцом в Макдоналдс и заесть впечатления от хронопутешествия народной американской едой, но сил на это уже не осталось. Хотелось поскорее добраться до постели и заснуть.

– А с деньгами и правда надо что-нибудь придумать. Не у Николки же пятаки стрелять – несолидно. Да и вообще – надо понять, чего мы хотим, и уж тогда…

– Это вопрос, как говорится, «на сто мильенов». Честно говоря, я пока об этом не думал. Хотя ты прав, конечно: надо ставить сверхзадачу. Тогда и с текущими делами станет пояснее. А пока… я тут прикинул – в первую очередь надо как-то легализоваться и на первое время денег добыть. Одежду местную купить, а то ходим там как попугаи – все, кому не лень, на нас глазеют. Ну – и на извозчика, там, квасу попить… нельзя же в чужом городе ходить без копья в кармане! А уж в чужом времени – так и тем более…

Ваня не ответил – он уже сладко спал. Олег Иванович усмехнулся. Интересно, сын осознал, что сегодня их жизнь стала другой? И больше никогда уже не будет прежней – потому что оба они, и отец и сын, конечно, не смогут сделать вид, что ничего не случилось, и вернуться к привычным заботам. Как не смогут и ограничиться познавательными экскурсиями в прошлое, изображая любопытных туристов. Не получится! Разве что портал сам собой закроется, отрезав путь в девятнадцатый век. А как иначе – корить себя всю жизнь за бездарно упущенную возможность? Олег Иванович остро почувствовал, что судьба подкинула им с сыном невиданный шанс – и теперь только от них самих зависит, как этим шансом распорядиться.

Когда Олег Иванович закрыл за собой дверь квартиры, на часах было уже восемь вечера. Ваня тихо сопел в своей комнате – он повалился на кровать, как только перешагнул порог, отказавшись даже от ужина. А вот отец его с удивлением обнаружил, что по дороге домой сон куда-то пропал; он, наоборот, чувствовал прилив сил и жаждал деятельности. Больше всего, конечно, хотелось обсудить невероятные события этого дня с кем-то понимающим. Олег Иванович даже потянулся к записной книжке, но отложил, даже не раскрыв первой страницы. Да и книжка была ни к чему – он и так знал, что на свете есть лишь два человека, с которыми он решился бы поделиться ТАКОЙ новостью. Точнее – было два. Один умер год назад – глупо, нелепо, обидно. Хотя какой, если вдуматься, еще может быть смерть в сорок девять лет – если, конечно, пришла она не на поле боя или не от какого-то несчастного случая вроде авиакатастрофы. Впрочем, Петр не летал самолетами – он их боялся; страх этот носил экзистенциальный, хотя и вполне осознанный характер. «Не могу чувствовать себя спокойно, когда думаю о том, что моя жизнь зависит от чего-то, над чем я не имею власти».

Вот и не летал – и даже в Венецию, давным-давно, еще в самом начале девяностых, добирался поездом. А смерть подстерегла его на платформе московского метро в виде банального сердечного приступа в последний день свинцово-серого, безрадостного ноября…

Второй же – то есть теперь единственный, – которому можно было бы доверить тайну, был далеко. В Америке, в городке под названием Чикаго. Игорь Солунский уехал из России еще в девяносто четвертом и, помотавшись по Великим Равнинам, осел на берегах озера Мичиган – в качестве сотрудника университетской телестудии и тренера по историческому фехтованию. Поначалу они перезванивались, ведя долгие ироничные разговоры о новых книгах и фильмах, о политике, а то и вовсе ни о чем. Еще лет десять назад Олег Иванович не раздумывая позвонил бы Солунскому, не сомневаясь, что тот поверит и приедет в Россию, бросив все. Но… с тех пор прошло десять лет. Звонки стали реже, а уютные ночные разговоры заменила переписка в ЖЖ – по-своему очень важная для них обоих, но не затрагивающая каких-то тонких струн души. Тех самых, не прислушавшись к которым, нельзя сказать – а стоит ли срывать с места немолодого, устроенного в жизни человека, предлагая ему, как когда-то в молодости, поставить последний рубль ребром?

Впрочем, Олег Иванович сильно подозревал, что, узнав о таких сомнениях, Солунский попросту захочет начистить ему физиономию – и уж, во всяком случае, смертельно обидится. Так что совсем отметать этот вариант не стоило, но вот отложить, так сказать, до прояснения обстоятельств – имело смысл.

Что ж, значит, пока придется одному. То есть вдвоем, поправил себя Олег Иванович. В конце концов, сыну уже пятнадцать лет, а ростом он повыше иных взрослых в ТОЙ Москве – в этом они сами имели возможность убедиться всего два с половиной часа назад. Да и при чем тут рост – в конце концов, лучшего шанса повзрослеть и поверить в себя у мальчишки, наверное, не будет. Разумеется, он скоро проснется и станет рыть копытом землю, фонтанируя идеями, предлагая один за другим способы перевернуть мир…

Оставалось надеяться, что доверия сына к отцу хватит на то, чтобы удержать Ивана хотя бы от немедленных глупостей. Олег Иванович не испытывал иллюзий – попав в ТАКУЮ ситуацию, нормальный пятнадцатилетний парень меньше всего будет думать о сдержанности и хладнокровии. Да он и сам бы в его годы…

Да и сейчас, если честно признать, мужчина не был до конца уверен в своем здравомыслии. Уж очень фантастической была ситуация, и слишком грандиозные – и неясные – перспективы маячили впереди.

– Пап, вот флешка с картинками, ты просил…

Олег Иванович обернулся. На пороге комнаты стоял Иван. Мальчик отчаянно зевал, но, похоже, спать не собирался. Видимо, любопытство и юный организм оказались сильнее усталости.

– Ну вот, – недовольно буркнул Олег Иванович, – а я-то рассчитывал посидеть в тишине, отдохнуть, обдумать все хорошенько. Шел бы ты спать, а? А завтра, на свежую голову…

– Да ладно тебе! Все равно ведь не засну: какой теперь сон? – И мальчик заглянул в экран отцовского ноутбука. – Можно подумать, ты спать будешь!

Спать Олег Иванович и правда не собирался – слишком много было дел. И первое из них…

– Ух ты! Так они любые документы могут сделать? Все-все, какие только были хоть когда-то?

Сайт, на который Олег Иванович набрел после недолгих поисков, был крайне любопытен. Некая фирма в Вашингтоне, округ Колумбия, обещала за разумную плату снабдить любого желающего точнейшими копиями американских документов недействующих ныне образцов – с момента провозглашения Декларации независимости[38] и до одна тысяча девятисотого года включительно. Почему именно тысяча девятисотого – Олег Иванович еще не разобрался, это было связано с какими-то особенностями американского законодательства. Но если документ имел хождение до означенной даты – фирма бралась изготовить и выслать заказчику точную копию аусвайса, причем на аутентичной бумаге, при необходимости – с фотографиями клиента. Рекламный текст на главной страничке сайта обещал, что документ при визуальном осмотре будет неотличим от настоящего, но в то же время не является подделкой – бумага, на которой печатались копии, была пропитана особым составом, светящимся в лучах ультрафиолета, так что использовать подобные документы, например, для каких-то махинаций с наследством было невозможно.

– Да вот видишь, какой полезный сайтик нарыл! – похвастался отец Ване. – Десяток нажатий на клавиши – и золотой ключик у нас в кармане. Остается только сделать заказ и оплатить карточкой… – И Олег Иванович опять затрещал клавиатурой. Потом довольно откинулся на спинку кресла и ткнул пальцем клавишу ENTER. На мониторе мигнул транспарант, подтверждающий прием заказа.

– Ну вот, нам с тобой даже фотографий не надо – на американских документах они появятся только лет через десять. В конце девятнадцатого века большинство американцев вообще обходились без паспортов – как, впрочем, и без других документов. Если и получали – то для поездок за границу. Вот как мы с тобой. Причем тебе паспорта не полагается, только выписка из метрики – это нечто вроде записи о рождении в местной мэрии.

– И где же я родился? – полюбопытствовал Ваня, вглядываясь в экран.

– А родился ты, друг любезный, в городе Ситка, на Аляске. Как, впрочем, и я. Город этот до шестьдесят седьмого года назывался Ново-Архангельск, и был он столицей Русской Америки. Детали биографии мы с тобой потом додумаем, это дело неторопливое, а пока и так сойдет. Значит, так – у меня дата рождения будет тридцать девятый год; мне сорок семь лет, а тебе – пятнадцать, то есть ты одна тысяча восемьсот семьдесят первого года. А значит – коренной американец. Ну, в смысле – не индеец, а тот, кто родился на территории Штатов. А я вот, получается, родился еще в то время, когда Аляска принадлежала России. А губернатором там был… так, сейчас посмотрим… – И Олег Иванович вновь защелкал клавишами. – Губернатором тогда был некто Купреянов – с тридцать пятого по сороковой годы. Первый раз о таком слышу… Так, русские ушли из Ново-Архангельска первого января шестьдесят восьмого. Шестьдесят девять солдат и офицеров Ново-Архангельского гарнизона отправились в Николаевск-на-Амуре – между прочим, на судне под названием «Нахимов». А ты запоминай, запоминай, – продолжил отец. – Это ты в России можешь не знать, кто был миропомазан на престол после Анны Иоанновны[39]. А история родной Аляски должна у тебя от зубов отскакивать.

– Миро… что? – переспросил Ваня. – А попроще можно? По-русски, а не по-американски?

– Это и есть по-русски, – усмехнулся Олег Иванович. – Миропомазание – это, говоря современным языком, инаугурация. Ну, приобщение кандидата в цари к Дарам Святого Духа, без которых, понятное дело, не царствование будет, а одна маета. А если совсем серьезно – то все это придется учить назубок. Ну, если, конечно, хочешь вновь отправиться на ту сторону.

– Хотеть-то я хочу, – вздохнул мальчик. – Только не пойму – зачем нам эти подробности? Мы же вроде как приезжие, да еще из Америки, и вполне можем не знать местных тонкостей.

– Это не тонкости, – назидательно покачал головой отец. – Это, как бы сейчас сказали, системообразующие ценности. Ты хоть и иностранец, но если собрался жить в Российской империи – такие вещи должен знать. Иначе – не поймут. Ну ладно, со Святыми Дарами потом разберемся, – и Олег Иванович перелистнул очередную страничку на экране, – а пока вернемся к нашим баранам… то есть эскимосам. Что там дальше было? Последние русские покинули Ново-Архангельск тридцатого ноября одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года на судне «Крылатая стрела», которое шло в Кронштадт. Всего на нем отправилось триста девять человек. Осталось придумать, почему я на нем не уплыл в Россию, вполне ведь мог…

– А может, ты был тогда не на Аляске? – оживился Ваня. – Ну, скажем, уехал по каким-то делам в Штаты, а то и вовсе жил там? Ведь не обязательно мы с тобой все это время должны были оставаться на Аляске? Вполне могли и перебраться в какую-нибудь Калифорнию…

– Хорошая идея, учтем, – кивнул Олег Иванович. – Если я родился в тридцать девятом, то, значит, к шестьдесят первому году мне было… постой-ка… да, 28 лет. Подходящий возраст.

– А почему к шестьдесят первому? – поинтересовался Иван. – Чем этот год знаменит?

– А тем, дорогой мой неуч, – усмехнулся отец, – что в этом году началась война Севера и Юга. Как полагаешь, мог 28-летний русский отправиться на Юг, принять участие в героической борьбе американского народа за освобождение негров?

В этом вопросе Ваня худо-бедно разбирался, а потому немедленно ответил отцу:

– Да, негров они освобождали, как же! Просто надо было взять за горло южных плантаторов, вот и придумали это «освобождение», чтобы тех без рабсилы оставить.

– Не спорю, – кивнул отец. – Так примерно оно и было. Но здесь, в России, любой интеллигент свято уверен, что единственной целью Авраама Линкольна была борьба с таким отвратительным явлением, как рабство. А кто мы такие, чтобы их разубеждать?

– Ну ладно, – не стал спорить Ваня. – Вообще-то идея хорошая, мне нравится. Значит, ты отправился в Штаты, там примкнул к северянам…

– Аболиционистам! – поправил мальчика Олег Иванович. – Здесь их так называют – во всяком случае, журналисты и народовольцы. Не будем идти против традиций.

Так, значит, сначала Гражданская война, – продолжил он, – а потом… ну, например… как ты сказал, Калифорния? Помнится, Марк Твен описывал в своем «Налегке»[40], как старатели в Неваде праздновали победу при Геттисберге[41]… Да, так и порешим: после войны я обосновался в Неваде, пытался искать серебро. Но месторождения к тому времени были исчерпаны, и потому ничего у меня не вышло. Потому и вернулся на Север, в Канадскую конфедерацию[42]… подробности потом уточним. В общем, женился, появился сын – ты то есть, – ну а дальше назад, на Аляску, из ностальгических соображений. Пойдет?

– Пойдет, – великодушно согласился Иван. – И главное – места уж очень дикие: что Невада, что Аляска… что Канада. Вряд ли во всей Москве найдется хоть десяток человек, что там побывали.

– Может, и найдется, – задумчиво покачал головой Олег Иванович. – Как минимум в Москве есть отделение Императорского Географического общества. Очень, знаешь ли, господа деятельные – проводят публичные чтения, и стоит появиться в городе путешественнику из экзотических краев – немедленно приглашают выступить. Ну, положим, не каждого зовут, но вот мы с тобой, с такой биографией, которую себе сочинили, их внимание непременно привлечем. А там сидят люди знающие, их провести будет непросто…

– Ясно, – кивнул Ваня. – Значит, от географов держимся подальше. А кто еще нас может расколоть?

Олег Иванович задумался.

– Есть еще Московский университет, географический факультет. Туда нам тоже не надо. А так – Москва город не слишком-то ученый, недаром ее со времен Петра называли «купеческой столицей». Но все же образованных людей здесь хватает, а посему – ухо держим востро и лишнего не болтаем. Ты мне вот что скажи. Сегодня тринадцатое мая – то есть у тебя еще две недели учебы. Решил гульнуть под соусом путешествия во времени?

Ваня скривился, как будто откусил лимон.

– Ну ладно, пап, у меня уже все годовые выставлены. У нас уже пятерых родители забрали – уезжают кто куда. Может, позвонишь нашей классной? Они разрешат, тем более что у меня всего три четверки в году…

Олег Иванович усмехнулся:

– Ну, ты хитрован. Одно только и спасает тебя – что и правда с учебой все хорошо. Ладно, завтра отзвонюсь вашей Екатерине Александровне, уладим как-нибудь это дело.

Екатериной Александровной звали Ванину классную руководительницу, англичанку. Услышав о том, что две недели школы отменяются, мальчик повеселел. Однако сумасшедший день все же давал о себе знать – силы давно были на исходе.

– Ладно, – зевнул Ваня, – пойду я, пожалуй, все же посплю.

– И то верно, – поддержал отец. – День завтра длинный. Во сколько мы там обещали быть, в четыре? А до того нам еще уйму дел надо переделать. Ты иди, а я пока с картинками разберусь – и тоже на боковую.

Глава 9

Давно я так не спал! И ведь лег не так уж и поздно – где-то часов около одиннадцати. Вот что значит эмоциональная перегрузка – со второй попытки отрубился, хоть стреляй над ухом. И главное – никаких снов! Обычно мне всегда сны снятся, я даже иногда их запоминаю, а тут – как отрезало. Видимо, мозг просто не смог справиться с избытком эмоций и впечатлений – и отключился.

Но к делу. Когда я продрал глаза, отца дома не было – он уехал в редакцию «Вестника живой истории». И ведь не лень было в такую рань!

Впрочем, дело, как выяснилось, того стоило. Главред «Вестника», давний приятель отца и пожилой реконструктор из клуба «Московское ополчение», был фанатом эпохи Александра Второго. И даже порывался создать в Москве клуб на тему русско-турецкой войны тысяча восемьсот семьдесят седьмого года. Дело пока шло ни шатко ни валко, поскольку период этот у реконструкторов особой популярностью не пользуется; но в своем журнале Михаил Антонович Сокольников (так зовут главного редактора) давно и с успехом ведет рубрику «Россия двух Александров», посвященную периоду от Крымской войны до примерно конца девятнадцатого века. И отец хотел предложить ему серию «фоторепортажей» из старой Москвы и для начала повез сделанные мной вчера снимки. Могу представить, как он будет объяснять их происхождение: «Видите ли, коллега, работы выполнены одной группой талантливых молодых людей с помощью новейших приемов 3D-графики. Методика еще не опубликована, так что они не хотели бы раньше времени раскрывать свое инкогнито и взяли с меня слово…»

Как же! 3D-графика! Одно хорошо – сотрудники этого самого «Вестника» настоящие динозавры цифровой эпохи и в трехмерке разбираются примерно как я в балете. Так что объяснение имеет шанс прокатить; ну а когда картинки попадут в журнал – уж точно никто не разберется: не то качество печати.

К чему это я? Ах да, главный редактор. Вас, наверное, удивило, зачем отец затеял эту историю с иллюстрациями для журнала? А ведь все проще простого: этот редактор-реконструктор, ко всему прочему, еще и серьезный историк – и не любитель какой-нибудь, подвизающийся на популярных книжонках, а целый доктор наук. Причем докторскую он защищал как раз по эпохе Александра Третьего Миротворца – не помню вот, по какой теме, хотя отец и упоминал.

В общем, он мог быть нам крайне полезен. Дело в том, что дядечка этот работал не только редактором. Это было, скорее, его хобби, а так он состоял научным сотрудником в отделе фондов документации ГИМа[43]. Надо ли говорить, каким бесценным кладезем информации мог при необходимости стать такой человек! Нет, отец не собирался раскрывать ему наших темных тайн, и как раз для этого понадобилась легенда с фотоподборками-«реконструкциями»; предстояло под видом подготовки очередных материалов провернуть архивный поиск по нужной нам тематике.

Да и клуб его тоже представлял для нас некоторый интерес. Задумывая свое военно-историческое общество «Александровская Россия», Сокольников обзавелся солидными спонсорами, и в том числе известной киностудией, выпекающей, как горячие пирожки, телесериалы. Причем немалая их часть была посвящена дореволюционной России. Подобная тележвачка с успехом шла по центральным каналам и хоть и не могла претендовать на историческую точность, но все же была предпочтительней очередного сезона каких-нибудь бесконечных «Доньи Эстебании» или «Десант рвет всех».

Сотрудничество с телестудией реконструкторы наладили на почве массовок, ну и, разумеется, проката костюмов и прочего антуража. Отец же намеревался, со своей стороны, предложить студии наши фотоподборки; предполагалось, это пригодится декораторам и костюмерам, работающим над историческими сериалами. Правда, их еще предстояло в этом убедить.

Кроме того, отец, прикидывая способы укрепления нашей финансовой базы, хотел наладить через «Александровскую Россию» сбыт раритетов из девятнадцатого века. Причем самых разных – от старого оружия до одежды и предметов бытового обихода.

То есть это мы с отцом будем знать, что покупателям предлагаются самые натуральные раритеты, а вот они сами будут уверены, что это лишь новоделы, правда, высочайшего качества и должным образом состаренные. Эдакая подделка наоборот – помните, как в «Двенадцати стульях»? «Мадам, вас обманули. Вам продали куда более дорогой мех!» А иначе никак; происхождение подлинных старинных вещей, да еще и в значительных количествах, объяснить будет непросто.

В общем, всех проблем это, конечно, не решало. Ведь мало придумать, что тащить с той стороны, надо еще и решить, как раздобыть наличные в девятнадцатом веке. Если здесь вопрос финансов перед нами пока не стоял (именно что пока – если браться за дело всерьез, то встанет, и очень скоро), то как решать эти вопросы там, мы пока не придумали. А деньги были нужны, причем уже сейчас! И даже не в конках и пирожках дело – дядя Николки готов был сдать нам «премиленькую», как он выразился, квартирку. Да будь она хоть заведомым клоповником – главное, что квартира эта располагалась аккурат над тем участком стены дома, в которой появлялась заветная подворотня с порталом! Отец полагал, что упускать эту возможность нельзя, но все упиралось в деньги. Опять же – местное платье, ну и повседневные расходы… да и все те раритеты, которые папа собирался сбывать реконструкторам, тоже придется покупать в прошлом за наличные, так?

В отчаянии я даже полез на интернет-аукционы нумизматов в надежде отыскать по приемлемой цене купюры, имевшие хождение в восемьдесят шестом году. Но очень скоро сообразил, что это дохлый номер. Совсем. Нам, можно сказать, не повезло со временем – если пятисотрублевую купюру («Петра», на тогдашнем сленге[44]) девятисотого года выпуска можно было приобрести за вполне доступные четыре-шесть тысяч современных рублей, то та же по достоинству банкнота, скажем, одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года, стоила не меньше полутора тысяч евро. Это уже не говоря о сохранности – ни один нормальный торговец не согласится принять настолько ветхие бумажки, дураков нет.

Этот факт, конечно, имел и положительную сторону – сумей мы как-то обзавестись деньгами девятнадцатого века, они сами по себе стали бы в нашем времени недурным нумизматическим товаром, который можно было бы продать через Интернет, причем без всяких проблем. Но штука была в том, чтобы где-то достать этих самых «Петров», «Катерин», полтин и двугривенных. Причем в немалом количестве и по возможности не нарушая при этом законов. Ни Российской Федерации, ни Российской же империи.

В общем, когда отец вернулся из редакции, мы продолжили обсуждать эту тему. Получалось, даже если отец и сумеет найти взаимный интерес и с «Александровской Россией», и с постановщиками сериалов из дореволюционной жизни, то вопрос приобретения активов, пригодных к использованию на той стороне портала, все равно оставался открытым. И пока мы не сумеем его решить – наши визиты в прошлое так и останутся… как там он вчера говорил? «Пешими прогулками с осмотром местных достопримечательностей». И, увы, не более того…

Тем временем часы тикали, неумолимо приближаясь к четырнадцати. Пора было собираться. В четыре часа дня нас будет ждать Николка, и опаздывать на эту встречу совсем не хотелось.

В свое время отец рассказывал про словесные игры в выдуманных мирах, которыми он с друзьями развлекался в студенческие годы, – так называемые «ситуационки», или «словески». Суть их заключалась в том, что один из компании – ведущий – придумывал некий мир и канву происходящих в нем событий, а каждый из участников создавал в своем воображении персонажа, как правило, в какой-то степени списанного с себя самого. А дальше вся компания часами обсуждала и проговаривала действия, реагируя на вводные ведущего, кидая по сложной системе кубики, чтобы определить вероятность того или иного события. В общем, что-то подобное предлагает известная игровая система «ДнД»[45], только в распоряжении ее поклонников бесчисленные тома мануалов, геймбуков, карт и прочих игровых материалов. Отец же и его товарищи все это конструировали на чистой интуиции и исключительно в своем воображении. Как-то отец извлек из глубин письменного стола пачку пожелтевших листков, на которых на машинке, а то и от руки, были расписаны характеристики персонажей, списки оружия и снаряжения, описания стран, городов, правящих династий. Были там и вырезки из школьных контурных карт, безжалостно исчерканные фломастерами, и самодельные карты на бледно-оранжевой миллиметровой бумаге…

Так вот, отец как-то рассказывал, что половина радости от такой игры – это вход, а точнее – стартовый этап, на котором игрок продумывает снаряжение персонажа, собирающегося в другой мир или в другое время. Именно это занятие нам сейчас и предстояло. И пусть отправлялись мы не «в дорогу длиной в тысячу ли», а всего-то на пятичасовую прогулку, не сулящую особого риска, отнестись к этому следовало со всей серьезностью.

И начать надо было, конечно, с одежды. Тут отцу оказалось заметно проще, чем мне: твидовый пиджак, сорочка, шейный платок в умеренно консервативном стиле, темные брюки, замшевые туфли, и в довершение всего – итальянская шляпа из разряда «привет, мафия». Нельзя, конечно, сказать, что такой наряд был типичен для Москвы конца девятнадцатого века; но белой вороной он там не будет. Во всяком случае, приезжему из дикой Америки можно простить и не такое.

Образ дополнила трость; отец примерно год назад оценил все удобства этого аксессуара и не раз говорил мне, что даже среднего фехтовальщика с тростью остановить может только пуля. Так что и трость он выбрал соответствующую – продукцию широко известной в узких кругах американской фирмы «Колд Стил». Достаточно безобидное на первый взгляд изделие было изготовлено из многослойного углепластика, имея в основе тонкий стальной стержень, а в качестве навершия – полированный шарик из нержавеющей стали, размером с мандарин. Отец показывал мне ролик, в котором такой тростью кололи бетонные блоки, – не хотел бы я получить этим шариком по башке!

Не то чтобы мы готовились к какой-то схватке – просто в Москве девятнадцатого века почти все мужчины средних лет носили трости. Без них обходились разве что люди в форменной одежде, с непременными двумя рядами блестящих пуговиц, да и то не все. Скажем, офицеры тростей не носили, но, как правило, ходили при саблях. Не носили тростей и студенты; но они, как один, таскали под мышками кто сверток, кто папку, кто портфель. Ну и, конечно, без палок ходили разного рода разносчики – им этот аксессуар заменяли лотки с горами товара. Такие лотки они ухитрялись таскать на голове. А иногда это было коромысло, увешанное всяческим барахлом – от лубяных коробов до эмалированных кувшинов или тушек свежезагубленных зайцев.

Кроме трости отец прихватил саквояж – старомодный чемоданчик, с какими в старых советских фильмах ходят добрые бородатые врачи и провинциальные учителя. А также, судя по тем же фильмам, в таких саквояжах юные эсеры таскали бомбы для покушения на царских сатрапов.

Отец отыскал этот саквояж в каком-то магазинчике, специализирующемся на стиле ретро; стоил он уйму денег, но зато отлично вписывался в эпоху. Увидев это аутентичное сооружение, я не удержался от ядовитого комментария, на что получил совет заниматься своими делами, то есть подумать о собственном образе.

А то я не подумал! Конечно, красно-белую «панскую» куртку пришлось оставить дома. Взамен я накинул армейскую, бундесовскую[46], цвета хаки. Я еще в первый день невольного визита в прошлое внимательно разглядел гимназическую форму Николки; да и позже мы видали на улице немало гимназистов. Все они, до одного, носили свои курточки, туго перетянутые ремнем. Вот и я сделал то же самое, взяв офицерский ремень советских времен – с двузубой пряжкой.

Наряд завершили черные джинсы и черные же кроссовки. Ну нет у меня кожаных туфель – не берцы же надевать для похода в девятнадцатый век!

Бундесовская куртка имела широкие карманы, но я все же нацепил на пояс вместительную сплавовскую тактическую сумку черного цвета. Ничего особенного там не было – фотик, пачка пластыря, запасные батареи, верный планшет, три сникерса и перцовый баллончик. Ну и мобильник с транспортной карточкой – куда же без них! На другую сторону пояса я пристроил швейцарский офицерский нож в кожаном чехольчике.

И вот что я еще заметил – в ТОЙ Москве решительно никто не ходил с непокрытой головой. То есть совсем никто. От лоточника до уличного сорванца, от нищенки у церкви до гимназистки, спешащей домой после занятий. Так что я завершил образ лихого хронопутешественника шотландской шапочкой – гленгарри, которую отец привез мне год назад из самой Шотландии. В конце концов, иностранцы мы или нет? А почем они знают, как у нас, на Аляске, ходить принято? Да и вообще – не бейсболку же мне надевать!

Увидев меня, отец демонстративно поморщился, но от комментариев воздержался.

Вопрос с деньгами оставался открытым. Правда, отец бросил в саквояж горсть невесть с каких пор завалявшихся у него массивных серебряных, довоенных еще, полтинников – серебро есть серебро, а вдруг сгодятся? Кроме того, в саквояже оказался средних размеров сверток. А вот что в нем было – отец не сказал, сославшись на то, что он и сам не уверен, пригодится ли его содержимое на той стороне портала. Я, конечно, был заинтригован, но настаивать не стал – все равно сам рано или поздно расскажет, никуда не денется.

Ну что ж, волнующий процесс подготовки ко «входу» можно было считать законченным. Оставалось выйти на лестничную клетку и запереть за собой дверь квартиры.

Глава 10

– Так вы решили, молодой человек? Будете отдавать вашу коллекцию?

Старик-букинист уже в который раз перебирал пачку открыток. Желтые, пергаментные пальцы одну за одной ловко тасовали бумажные прямоугольнички, сортируя их в каком-то определенном, но, несомненно, строго продуманном порядке. Порой букинист задерживался на одной из открыток, вертел ее и так и эдак, поднося поближе к близоруким, слезящимся глазам; брал с прилавка лупу на длинной деревянной ручке, в бронзовой оправе и внимательно рассматривал приглянувшуюся карточку.

– Что же вы так, юноша? Такой интересный экземпляр, как можно столь варварски с ним обходиться? Вот видите – уголок замят… Если бы не это – дал бы за него тридцать копеек, а так – простите-с, но больше двадцати не могу.

– А за все вместе? – робко спросил Николенька. – Сколько за всю коллекцию разом?

Букинист надолго задумался, пожевывая бледными стариковскими губами. И сам Николенька, и облепившие прилавок мальчишки-коллекционеры с замиранием сердца ждали вердикта. Лавочка, куда Николка принес свою коллекцию, прилепилась к китайгородской стене, в известном всей Москве средоточии букинистической и книжной торговли. Вдоль всей старой крепостной стены Китай-города тянулся ряд лавочек – они теснились в нишах стен, вылезали изо всех щелей, уголков и трещин. Это была настоящая ярмарка букинистов. Одна из лавочек – солиднее многих других, с вывеской, застекленной дверью и крохотным зальчиком с массивным прилавком – была известна всем собирателям «карточек» Москвы.

Стоило Николеньке заявить, что он пришел продавать свое собрание, как толпящиеся у прилавка мальчишки накинулись на него, будто стая стервятников на мертвую антилопу. Еще бы – распродажа сулила любому из юных гешефтмахеров выгодные сделки и пополнение собственной коллекции. Особо усердствовали те, кто не просто собирал коллекцию, а сделал это почтенное хобби источником доходов. Они-то давно знали, что, скупая по дешевке коллекции у тех из собратьев, кто решил избавиться от своих коллекций, можно недурно заработать.

Однако Николенька проявил твердость – он уже больше года увлекался собирательством, не раз бывал на китайгородском книжном развале и знал многих юных «барышников» в лицо. А потому прекрасно представлял, что больше половины нормальной цены они ему не дадут. А потому пресек все их поползновения твердым «нет» и направился к хозяину лавки, известному всей букинистической Москве Акакию Севостьянычу Рукавишникову. И вот теперь с замиранием сердца ждал приговора старика относительно судьбы своей любовно собранной за четырнадцать месяцев коллекции.

– Как хотите, юноша, а больше одиннадцати рублей дать не могу. И столько не дал бы – да уж больно бурская серия хороша, давно такие не попадались.

По кучке мальчишек прошло шевеление – кто разочарованно выдохнул, кто сплюнул на пол, а кто и вовсе отошел от прилавка, потеряв к сделке всякий интерес. Старик предложил гимназисту цену по совести; ни у кого из юных собирателей открыток не нашлось бы при себе достаточной суммы, чтобы в одиночку «перебить» предложение старика. Впрочем, нет – трое мальчишек переглянулись, отошли в сторонку и образовали свой кружок. Шушукаясь, то и дело бросая взгляды на Николеньку и букиниста, мальчишки потащили из карманов горстки монет и потертые купюры – похоже, составлялся картель, имеющий целью перебить предложение хозяина лавки: уж больно хорош был товар.

Акакий Севостьяныч заметил угрозу. Нервно оглядываясь на конкурентов, он еще раз быстро перебрал Николкины картонки и выдал окончательное предложение:

– Двенадцать рублей пятьдесят копеек, юноша. Больше не дам, хоть режьте. К тому же уголки на бурской серии загнуты…

А деньги были нужны Николеньке срочно. На четыре часа дня была назначена встреча с визитерами из будущего, и мальчик хорошо помнил, сколько неудобств доставило им во время вчерашней прогулки отсутствие денег. Так что Николенька, считая себя в ответе за необычных гостей, решил принять меры.

Собственные средства Николеньки составляли к тому моменту сорок две копейки, а обращаться к дяде мальчик не хотел. Тот недавно выдал мальчику рубль, почти половина которого осела здесь же, у китайгородской стены – в другой букинистической лавке, владелец которой торговал книжками-«путешествиями». Так что после недолгих размышлений мальчик решил расстаться с коллекцией военных открыток.

Поветрие это – коллекционирование открыток с военными сюжетами – захлестнуло Николкину гимназию около полутора лет назад. Собирали не только почтовые карточки, но также и небольшие картинки-литографии с сюжетами Балканской войны, Гражданской войны в Америке, франко-прусской войны и еще бог весть каких заморских войн – в основном тех, что вела в своих колониях Великобритания. Такие картинки в немалом числе продавались в московских книжных лавках, в том числе и на китайгородском книжном развале. Приобретали их как наборами, так и по одной. У карточек были свои обменные курсы – так, больше всего ценились американские, с сюжетами войны Севера и Юга или сражений с индейцами.

Надо отметить, что поветрие коллекционирования не ограничивалось одной данной конкретной московской гимназией – нет, им увлекались многие московские подростки и даже люди взрослые. И всем коллекционерам были хорошо известны несколько торговых точек – и на Сухаревке, и на Ильинке, и здесь, у китайгородской стены, – владельцы которых не просто торговали карточками, но и охотно ими обменивались.

Николенька долго и старательно собирал коллекцию, увлеченно обмениваясь открытками и со своими сверстниками, и со взрослыми собирателями. Его коллекция приобрела даже некоторую известность и считалась одной из лучших в его гимназии, не уступая иным собраниям старшеклассников. Но теперь, когда судьба подкинула невиданный приз – портал во времени, – прежнее увлечение уже не казалось столь важным и занимательным. Так что он с легким сердцем упаковал всю свою коллекцию открыток – а всего их за год с лишним набралось больше полутора сотен, – в плотную коричневую бумагу и засунул в гимназический ранец. Николенька собирался после уроков отнести ее в букинистическую лавку Акакия Севостьяныча.

И теперь вот предстояло принять окончательное решение.

– Давайте, – решительно заявил гимназист. Честно говоря, он не ожидал получить и этой суммы, так что был доволен предложением старика-букиниста.

– Одну минуту, молодой человек. Не позволите ли ознакомиться с вашим собранием, прежде чем вы с ним расстанетесь?

Николенька чуть не подскочил от неожиданности. Перед ним стоял невысокий, стройный мужчина в черном мундире лейтенанта Российского Императорского флота.

Мальчик разбирался во флотских рангах, мундирах и нашивках – недаром детство его прошло в Севастополе, в городе моряков и военных кораблей. Блестящие офицеры-черноморцы, с их кортиками, фуражками и золотыми якорьками, были в их доме частыми гостями. Отец Николеньки, капитан второго ранга Овчинников, состоял в должности старшего офицера на броненосце береговой обороны «Вице-адмирал Попов». Этот необычный круглый корабль составлял на тот момент ровно половину российских броненосных сил на Черном море, так что папа Николеньки по праву относился к элите севастопольских моряков. Но встретить морского офицера здесь, в сухопутной Москве?..

– Не смущайтесь, юноша, – лейтенант приветливо улыбнулся мальчику. – Продать свою коллекцию вы всегда успеете, а пока – любезный Акакий Севостьяныч не будет на меня в обиде, если я отберу для себя несколько экземпляров?

Старик-букинист торопливо закивал – судя по всему, лейтенант был хорошо ему знаком и относился к числу самых уважаемых покупателей.

– Вот и отлично. Позвольте, юноша? – И с этими словами офицер взял у опешившего Николеньки пачку открыток.

– П-прошу вас, господин лейтенант, – выдавил наконец из себя мальчик. – Я подожду, смотрите, пожалуйста…

Моряк благодарно кивнул гимназисту, одну за одной откладывая открытки на прилавок. Всего он выбрал четыре штуки – две английские открытки, посвященные войне с бурами[47], и две – русские почтовые карточки с репродукциями картин художника Верещагина. На одной из них под надписью «Посвящается всем великим завоевателям – прошедшим, настоящим и будущим» красовалась страшная гора черепов, над которой кружили в бледно-голубом небе черные стервятники[48].

– Я, с вашего позволения, приобрету эти экземпляры, Акакий Севостьяныч, – разумеется, если юноша не передумает и не уступит вам свое собрание. Если же нет – вот, прошу вас… – и офицер подал Николеньке изящно гравированную визитку. – Не откажите в любезности посетить мое скромное жилище. Я живу здесь неподалеку – и, думается, мы с вами сможем прийти к соглашению. И, кстати, если вам попадутся интересные карточки на тему морских баталий – я бы с удовольствием посмотрел. Так вы не откажите в любезности, отложите для меня эти карточки, – вновь обратился моряк к старику-букинисту. – А я загляну к вам на днях – тогда все вместе и заберу. – И с этими словами офицер коротко поклонился собеседникам и покинул лавочку.

– Ну так что, молодой человек, – напомнил о себе Акакий Севостьяныч, – вы решились, продаете или нет?

– Продаю, – вздохнул Николенька. – Вот берите, прошу вас…

Глава 11

Удивительная все же штука – человеческая психика! Только вчера Олег Иванович ступал по этим мостовым, в глубине души ожидая, что вот сейчас все это исчезнет и он проснется – и останется только разочарованно вздохнуть, потянуться и сказать: «Приснится же такое…»

Но мостовые упрямо никуда не исчезали. Не исчезал и точильщик, мимо которого как раз шагали наши герои, – хмурый детина, который крутил ногой педаль своего нехитрого приспособления, оглашая улицу пронзительным визгом круглого камня. Взяв в обе руки кухонный нож, лезвие которого вполовину истончилось за долгие годы заточек, детина водил острой кромкой по камню – и лезвие фонтанировало снопом веселых оранжевых искр. Владелица ножа, тетка в необъятных юбках, с плечами, замотанными пестрым платком, обшитым по краям густой бахромой, стояла рядом с точильщиком. Она кивала на манер китайского болванчика, попадая в ритм движения ноги, раскручивающей точильный круг.

Олег Иванович отвел глаза от этой бытовой сценки и покосился на мальчиков. А тем было не до точильщика – как, впрочем, и не до других московских типов, обильно украшавших собой кривоватые булыжные мостовые.

Ваня о чем-то увлеченно рассказывал Николке – и речь явно шла не о способах заточки ножей, но о чем-то куда более высокотехнологичном. Точно – вот Иван протянул гимназисту плоскую коробочку фотоаппарата, и Николка, закусив губу от осознания собственной ответственности, навел объектив на идущего по другой стороне улицы офицера. Мальчик держал мыльницу на вытянутых руках, откинув голову, а Ваня заглядывал сбоку в экранчик камеры и давал советы.

Олег Иванович усмехнулся. Конечно, ребята и думать забыли о футуршоке и теперь увлеченно осваиваются в новой реальности. Оно и к лучшему – в конце концов, чем быстрее они свыкнутся с тем, что путешествия во времени стали теперь повседневным фактом их новой жизни, тем проще.

Путешественники шагали вдоль средних торговых рядов – к углу улицы Ильинки и Хрустального проезда. Повернув за угол, они должны были выйти к часовому магазину, который держал на углу Варварки немец Штокман. Извозчик, рассказавший Олегу Ивановичу о штокмановском магазинчике, брался подвести прямо к его дверям, но Олег Иванович попросил остановить пролетку не доезжая до китайгородской стены, а дальше путешественники во времени отправились пешком. Олег Иванович хотел ближе рассмотреть эти мало, в сущности, изменившиеся за последние сто тридцать лет улицы и переулки. Конечно, часть зданий из тех, что достояли до две тысячи четырнадцатого года, была построена куда позже, но большинство были на своем месте, и Олег Иванович улыбался знакомым фасадам, как старым друзьям, неторопливо постукивая тростью по истертой брусчатке мостовой.

Сегодняшний визит в прошлое начался со встречи на углу Гороховской и Малого Демидовского переулка, в полусотне шагов от дома Николеньки. Путешественники специально договорились встретиться подальше о дома, дабы не мозолить лишний раз глаза дворнику и прочим обитателям студенческой коммуны дома Овчинникова. Николка, оказывается, уже четверть часа ожидал своих друзей из будущего и успел переволноваться. Увидев Олега Ивановича с Ваней, гимназист радостно кинулся навстречу и с ходу вывалил на них целую охапку новостей. Оказывается, мальчик, за это время предпринял меры, чтобы путешественники больше не нуждались в средствах. Николенька с гордостью вручил Олегу Ивановичу десять рублей – солидную по меркам того времени сумму. Мужчина был растроган и смущен, но деньги взял, понимая, что отказ обидит мальчика. Однако тут же пообещал, что непременно вернет гимназисту эти средства. Он не захотел слушать протестов Николки, заявив, что его самого ожидает сегодня экскурсия в двадцать первый век, не оставаться же ему там без копейки!

Против этого аргумента Николенька возражать не стал, и всю дорогу до Китай-города они с Ваней увлеченно обсуждали предстоящий визит в будущее. Олег Иванович недовольно косился на мальчиков и даже пару раз прерывал их, когда Ваня терял осторожность и забывал о том, что в пролетке, кроме них троих, есть вообще-то еще и извозчик.

На Варварку путешественников привели все те же финансовые дела. Олег Иванович попросил извозчика отвезти их к хорошей часовой лавке, желательно, в центре города. Тот, стараясь угодить чудному господину, стал сыпать названиями улиц и именами владельцев часовой торговли, и Олег Иванович просто велел отвести их к первой из тех лавочек – к тому самому заведению Штокмана на Варварке.

Владелец лавки оказался вовсе не немцем – это был венский еврей Ройзман, несколько лет назад купивший часовую лавочку у самого Штокмана, отъехавшего в свой родной Гамбург. Однако московская публика, верная своим привычкам, продолжала называть лавочку по имени прежнего хозяина, несмотря на то что вывеску давно уже украшало гордое «Ройзман и брат. Торговля часами и полезными механизмами. Вена, Берлин, Амстердам».

В лавочке кроме часов можно было приобрести музыкальную шкатулку и даже машинку для точки карандашей – солидное, размером с прикроватную тумбу, сооружение на массивном чугунном постаменте, приводимое в действие ножной педалью[49]. Продавались здесь и другие мелкие механические приспособления – «гаджеты», как немедленно назвал их Ваня. Но Олега Ивановича привели сюда именно часы. Поздоровавшись с приказчиком, он подошел к прилавку, расстегнул звонко щелкнувший замочек саквояжа и выложил на дубовую столешницу его содержимое.

В свертке, доставленном Олегом Ивановичем из будущего, оказалось полтора десятка дешевых механических наручных часов, которые отец Вани предусмотрительно закупил во время своего утреннего вояжа по магазинам. Часы эти – в тонких корпусах, с металлическими браслетами – произвели на приказчика сильное впечатление; повертев в руках диковинные механизмы, он побежал за хозяином.

Владелец лавки, чопорный пожилой господин, подозрительно отнесся к предъявленному посетителем документу – доверительному письму от фирмы «Ройал Уотчез Канэдиан» из Торонто, Канада. Письмо это было сделано самим Олегом Ивановичем несколькими часами раньше, в двадцать первом веке, с помощью обычного фотошопа и графики, скачанной из Сети.

Надо признать, часовщик имел основания для недоверия – он в жизни не слыхал о том, что в Канаде делают что-то кроме кленового сахара. Так что рассмотреть предлагаемый диковинный товар он намеревался со всем тщанием, для чего и вооружился целой горстью часовых отверток и особой лупой, вставляемой прямо в глаз, наподобие монокля. Но дальше у почтенного ветерана часового дела возникли непредвиденные трудности.

Он никак не мог открыть заднюю крышку часов, хотя потратил на это не меньше десяти минут. Олег Иванович сначала терпеливо ждал, а потом, вежливо испросив у господина Ройзмана пинцет, в два движения снял крышку и протянул часы удивленному владельцу лавки. Тот мотнул головой и углубился в изучение незнакомого механизма, не рискуя, правда, прикасаться к начинке часов отверткой.

Эффект превзошел все ожидания. В какой-то момент Олегу Ивановичу показалось, что старый часовщик чуть не выронил свой монокль-лупу; он вздрогнул, а затем поднял глаза на стоящего перед прилавком господина.

– Простите, но эта система мне не знакома! – просипел Ройзман. От его чопорности и невозмутимости не осталось и следа. – Я даже не смог понять, как на ваших часах стрелки переводятся! А ключ куда вставляется? Как их заводят?

– Простите, милостивый государь, разумеется, сейчас я вам покажу, как это делается. – И с этими словами Олег Иванович взял с прилавка другие часы (раскрытые Ройзман сжимал в руке как последнюю надежду своего многострадального народа) и, вытащив шпенек подзавода, продемонстрировал часовщику стремительное вращение стрелок.

– Ключ для подзаводки не нужен; а если вот так утопить головку, – и Олег Иванович щелкнул рубчатым колесиком, возвращая его в исходное положение, – то можно ею же заводить. Только колесико крутите не в одну сторону, а туда-сюда, пока оно не перестанет проворачиваться. А вот эта пимпочка – перевод календаря. Вот так нажимаете – и дата меняется. Только это ногтем надо…

Ваня наблюдал за этой сценой со стороны и постепенно до него доходило, что отец делает что-то не то. Глаза у старого еврея буквально лезли на лоб; он давно уже сжимал свой «монокуляр» в руке, свободной от часов, и смотрел на Олега Ивановича то ли как на опасного сумасшедшего, то ли как на Моисея, вещающего заповеди Божьи народу Израилеву. А Олег Иванович ничего не замечал – он увлекся объяснениями и уже описывал хозяину лавки устройство пружинного браслета.

– Сударь… – сумел наконец подать голос Ройзман. – Извиняюсь спросить – откуда вы взяли этих механизмов? И только не надо мне сказать, что это сделали в какой-то Канаде! Азохн вэй[50], там живут одни французы, а они понимают за часовое дело не лучше, как ребе в ветчине!

Похоже, удивление заставило старика стряхнуть с себя налет венского лоска; вместо правильного, чопорного языка, коему место в магазинах Невского проспекта, он заговорил на наречии Фонтанов и Дерибасовской.

– Таки вы думаете, что я куплю этих ваших часов? Почему нет, может, и куплю, только скажите, что старый Ройзман станет иметь с этого товара, кроме немножечко геморроя?

Ваня с трудом сдерживал смех – он видел, как теряет нить разговора отец, и понимал, что ситуация заходит в тупик. Олег Иванович явно промахнулся с часами: похоже, их начинка опередила свое время несколько сильнее, чем он рассчитывал, что и ввергло беднягу Ройзмана в футуршок. Сам-то Ваня успел разглядеть разложенный в витрине лавки товар – крупные, солидные часы, часть из которых была снабжена массивными откидными крышками, заводилась особыми крохотными ключиками. Ключики эти были привязаны к колечку для цепочки. Любой из выставленных экземпляров был как минимум втрое толще тех часов, что опрометчиво предложил Ройзману отец Ивана.

Надо было как-то выкручиваться из сложившейся ситуации – и Олег Иванович решил дать «полный назад». Он решительно сгреб часы с прилавка в саквояж, не утруждая себя возней с коричневой бумагой, и заявил:

– Если я правильно вас понял, эти часы вам неинтересны? Что ж, очень жаль, что отнял у вас время…

Ройзман подпрыгнул, словно его кольнули в зад, причем не шилом, а как минимум штыком от винтовки «Бердан» № 2.

– Ой-вэй, что ж за цурэс![51] Разве старый Ройзман имел вам сказать за то, что ему неинтересно? Нет, он таки имел сказать за то, что ему интересно, только он не имеет понимания – откуда эти ваши часы и какая им будет цена!

После того как было произнесено слово «цена», разговор наконец перешел в конструктивную стадию. Олег Иванович и Ройзман принялись торговаться. Тут уж часовщик был на своем поле – взяв себя в руки, он стремительно мимикрировал, возвращаясь в образ венского коммерсанта. Из-за косяка двери, ведущей в подсобное помещение, за торгующейся парочкой испуганно наблюдал приказчик Ройзмана – похоже, весь этот цирк оказался для молодого человека в новинку.

В общем, не прошло и получаса, как высокие договаривающиеся стороны пришли к соглашению. Ройзман согласился взять всю партию оптом («гамузом», как он выразился, вновь перейдя на одесское наречие), по тридцать пять рублей за экземпляр вместе с браслетами. Олег Иванович, вымотанный беседой, с радостью согласился и, увидев, как радостно вспыхнули глаза Ройзмана, Ваня понял, что на этот раз они с отцом крупно просчитались.

Напоследок Олег Иванович оставил в лавочке экземпляр письма и визитку, ничем совершенно не рискуя: трудно было представить себе, что в Москве в ближайшие несколько лет объявится представитель хоть какой-нибудь канадской фирмы.

Притворив дверь за необычными посетителями, часовщик обернулся к приказчику, все еще недоуменно выглядывавшему из задней комнаты лавочки.

– Лева, что вы мне тут стоите, как памятник дюку? Ноги в руки – и скажите позвать Яшу! И пусть хватает свои гимназические бебехи! Бикицер[52], Лева, и не делайте мне нервы, их есть кому испортить!

Двумя минутами позже любой, кто взял бы на себя труд понаблюдать за лавкой Ройзмана, увидел бы следующее: дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просочился молодой человек характерной наружности. Он был в старенькой гимназической тужурке, которую вместо положенных, серебряных, украшали желтоватые роговые пуговицы – так донашивали форму исключенные гимназисты и экстерны. Голову молодого человека украшала гимназическая же фуражка без кокарды.

Вслед за ним из двери лавки выглянул и сам Ройзман; что-то втолковывая молодому человеку, часовщик тыкал пальцем в сторону двоих пешеходов, неспешно удалявшихся в сторону Никольской. Юноша несколько раз мелко кивнул часовщику и, перейдя на другую сторону улицы, тоже двинулся к Никольской, вслед за недавними гостями часовщика.

Глава 12

Из часовой лавки отец с сыном вышли, разбогатев на пятьсот рублей. Олег Иванович кряхтел и без нужды потирал переносицу – он понимал, что сделка прошла совсем не так, как он планировал. Иван видел, в каком состоянии отец, и счел за лучшее воздержаться пока от комментариев.

Олег Иванович заглянул в бумажник – деньги, тоненькая пачка бледных, разноцветных купюр разного размера, уютно поместились в его просторное отделение. Спрятав доходы от первой торговой сделки в карман, Олег Иванович вновь потер переносицу и смущенно взглянул на сына:

– Да, брат, что-то я тут недодумал. Нет, а лавочник-то каков, оценил? Акула бизнеса, подметки на ходу режет…

– Знаешь, пап, – сказал Ваня, – сдается мне, мы сейчас подарили этому Ройзману небольшое состояние. В часах, что ты ему продал, наверное, много нового – ведь так? Он же из-за этого так удивился?

– Точно! – Олег Иванович с трудом сдержался, чтобы не сплюнуть от досады под ноги. – Ах я, олух самоуверенный! Ведь читал про такие коллизии, так нет, не пошло впрок… Небольшое, говоришь? – продолжал Олег Иванович, виновато глядя на сына. – Как бы не так! Готов спорить на что угодно – через пару лет этот самый Ройзман станет миллионером. Если он не будет зевать и запатентует в Европах хотя бы половину того, что он подглядит в этих часах… – Мужчина вновь сокрушенно помотал головой, хмыкнул и неожиданно добавил: – Чтобы я хоть раз связался с мелочной торговлей – да ни в жизнь! Не хватало еще до челноков скатиться! – И Олег Иванович решительно зашагал к стоящей неподалеку громаде Верхних городских рядов – иначе говоря, к будущему ГУМу. – Пошли, нам еще надо одеждой приличной обзавестись…

В Верхних рядах Олег Иванович и Ваня не задержались. Николка покинул их еще до визита в лавку Ройзмана; слава богу, гимназист не стал свидетелем позорной торговли со старым венско-одесским евреем и конфуза Олега Ивановича. Оказалось, что Николеньке кровь из носу надо было попасть к четырем часам дня в уже знакомую нашим путешественникам женскую гимназию. Его дядя ставил со своими ученицами спектакль к окончанию учебного года и взял с племянника слово, что тот не опоздает на репетицию. Так что Николке пришлось оставить друзей; они договорились о встрече через два часа, все там же, на углу Гороховской и Малого Демидовского.

Потратив около часа на закупку готового платья, Олег Иванович с Ваней преобразились. Ваня приобрел вид заправского гимназиста, правда, без положенной фуражки с кокардой. Отец же выбрал себе два костюма; один – нечто вроде охотничьего то ли сюртука, то ли френча и бриджи с жилеткой, а второй – приличный партикулярный костюм темно-коричневой английской шерсти. Ко всему этому – две пары туфель и габардиновый макинтош[53]. На все было потрачено около восьмидесяти рублей – и, судя по тому, как заискивающе суетились вокруг клиентов приказчики, наши герои изрядно переплатили.

Пора было отправляться на встречу с Николкой, и наши попаданцы, окинув тоскливым взглядом витрину магазина «Все для охоты и путешествий. Крупнейший в России склад оружия А. Биткова», отправились в сторону Лубянской площади.

А на часах была половина шестого. До встречи с Николенькой оставалось чуть более часа, и путешественники решили прогуляться, а заодно перекусить. Остановившись возле первого же лотка с горой аппетитно дымящихся пирожков, Олег Иванович с Ваней принялись разглядывать его поджаристо-румяное пахнущее содержимое. Лучше бы они этого не делали!

Во-первых, выяснилось, зачем местные разносчики выпечки прикрывают свои лотки тряпицами. Иначе пирожки, булочки, бублики и бог знает еще как именуемые вкусности, распространяющие аромат на ближайшие полквартала, наверняка скрылись бы под жужжащим слоем мух. А так эти отливающие вороненой зеленью насекомые ползали по засаленным тряпицам; стоило разносчику сорвать ее со своего товара – мухи взмывали, образуя вокруг торговца и его лотка отвратительное гудящее облако.

А во-вторых, руки продавца! Одного взгляда на них вполне хватило и Ване, и даже Олегу Ивановичу, привыкшему вообще-то к бродячей жизни и походному отношению к гигиене (быстро поднятое не считается упавшим), для того чтобы забыть об аппетите. То, что находилось под ногтями уличного торговца, не стоило оскорблять банальным и скучным словом «грязь». Нет, это был настоящий культурный слой, по которому ученые двадцать первого века смогли бы, наверное, установить все грязные лужи, по которым владелец ногтей ползал в течение последних пяти лет, а также и безошибочно идентифицировать все подгоревшие сковородки, которые он этим ногтем ковырял. Ваня привык к тому, что даже таджики из привокзальных палаток с шаурмой, вручая клиенту свой сомнительный товар, надевают на ладонь одноразовую прозрачную перчатку или в крайнем случае полиэтиленовый пакет. И когда мальчик представил, что он мог, ни о чем не подозревая, взять в рот что-то, побывавшее вот в ЭТИХ руках, – его замутило, и он поспешно отошел от лотка. Владелец торговой точки (в отличие от того, на Гороховской, не ражий детина, а плюгавый, скособоченный мужичонка в засаленном фартуке) проводил мальчика взглядом и, пробурчав что-то вроде: «Видать, сомлел барчук», – предложил Олегу Ивановичу пышущий жаром пирог. «Ископаемые» ногти при этом впивались в румяную корочку многострадального лакомства.

В итоге отец с сыном, не сговариваясь, двинулись по Никольской в сторону Лубянки, смущенно поглядывая друг на друга. Оба в общем-то понимали, что подобная брезгливость в девятнадцатом веке смешна, но тем не менее решили поискать в Москве восемьдесят шестого года не столь экстремальный образчик фастфуда «а-ля-рюс»[54].

Искомое нашлось быстро – на углу Никольской и Лубянской площади имело место нечто вроде то ли кофейни, то ли кондитерской… В общем, вполне респектабельное заведение, где не зазорно было появиться приличному мужчине с сыном. В самом деле – не в трактир же им идти?

Вход в кофейню представлял собой изящное крылечко, украшенное ажурной железной решеткой. Над крылечком красовался полотняный навес в широкую бело-синюю полосу, отделанный витым шнуром с тяжелыми кистями. Справа от наполовину застекленных дверей висела вывеска «ЖОРЖЪ COFFEUR», Варшава, Киев, Санкт-Петербург». Видимо, наши герои набрели на далекого предка сети «Кофе-хаус».

Еще в магазине готового платья Ваня попросил завернуть в бумагу футболку и бундесверовскую куртку, облачившись в приобретенную здесь то ли гимнастерку, то ли рубаху из плотной ткани (приказчик в лавке назвал ее коломянка[55]) серого цвета, с посеребренными пуговицами. Джинсы Иван решил оставить – благо они были черными, без каких-то бросающихся в глаза этикеток. Обувь, правда, подкачала: хотя положенные к форме ботинки на шнурках и были приобретены согласно совету приказчика лавки, но Ваня предпочел остаться в кроссовках. Гимназическую рубаху перетягивал ремень – Ваня ткнул пальцем в первый попавшийся, проигнорировав праздный, с его точки зрения, вопрос о том, в какой гимназии он учится. Примеряя обнову, Ваня привычно не стал застегивать три верхние пуговицы и решительно пресек попытку приказчика помочь ему. Воротник был жестким – он наверняка натер бы шею и мешал дышать; впрочем, Ваня не собирался этого проверять.

Надо признаться, что Ваня себе понравился в новой одежде. В двадцать первом веке мальчик не носил ремня поверх куртки; однако реконструкционные выезды приучили его к такой манере носить одежду и он прекрасно знал, что от перетянутого ремня внешне он выигрывает. Одно плохо, до карманов теперь было не добраться. Ну да ничего – готовясь к вылазке в прошлое, Иван прицепил на пояс сплавовскую тактическую сумку и чехольчик для «викторинокса» и сейчас перевесил эти полезные приспособления на гимназический ремень. Внешний вид лихого странника во времени дополняла шотландская шапочка. Так что Ваня был вполне доволен своим новым образом. И похоже, не он один – при входе в кофейню они с отцом столкнулись с дамой в сопровождении миловидной барышни лет четырнадцати, в гимназическом платье с белым фартуком и забавной белой пелеринкой на плечах. В барышне Ваня немедленно узнал одну из учениц гимназии, которую им пришлось вчера посетить. Гимназистка явно также запомнила его и, похоже, не осталась равнодушной к новому обличью мальчика – во всяком случае, во взгляде, которым она окинула экипировку Вани, можно было уловить одобрение. Чрезвычайно гордый собой, Иван уселся за столик рядом с отцом.

Яша хорошо видел, как мужчина с мальчиком скрылись в дверях кофейни. Он ходил за ними целых полтора часа, как приклеенный, – только богу Израилеву известно, что за интерес нашел в этой парочке дядя Ройзман! Покинув лавку часовщика, двое отправились в Верхние городские ряды и посетили заведение купца Серебрянникова, торгующее готовым платьем. Яша знал курносого, веснушчатого парня, служащего при этой лавке, и, конечно, расспросил его о посетителях, пока те расплачивались. Оказалось, что отец с сыном закупили целый гардероб; причем, как поведал Яше мальчишка, оказались «тюрями» – ушлый серебрянниковский приказчик насчитал им не менее десяти рублей лишку. Из лавки они вышли, нагруженные свертками и переодетые в только что купленное платье, и направились в сторону Лубянки, где и обосновались в кофейне Жоржа. И судя по всему, надолго – так что посланец часовщика, беззаботно присвистывая, бродил мимо лотков, приценивался ко всякой мелочи и время от времени бросал взгляды на двери кофейни, за которыми скрылись его подопечные.

Глава 13

– А чего же еще вы хотели? Это же Вика-Глист! – втолковывал собеседникам Николка.

– Как-как? Глист? И за что же вы его так? – усмехнувшись, переспросил Олег Иванович. – Впрочем, я, кажется, догадываюсь!

– Вот именно! – подтвердил Николка. – Он тощий, лезет всюду, куда не просят, и вообще один вред от него. Уж на что наш латинист зверь, но по сравнению с этим – просто ангел. Мало того что дядина гимназия от него стонет – так он еще взял манеру по скверам и кофейням людей отлавливать! Его во всех гимназиях Москвы ненавидят!

– А что, у вас человеку и в кофейню зайти нельзя? А где еще вам запрещено появляться? – возмущенно спросил Иван.

Николка задумался.

– Где еще? Ну… Про кофейни вы уже знаете… В трактирах и ресторанах – ну, это и так ясно. В бильярдных нельзя, в клубах. Да, и вот еще! – вспомнил мальчик. – В театры не всегда дозволяют – есть список пьес, на которые ходить можно, а если соберешься на что-то еще – надо испрашивать разрешения у гимназического надзирателя. И на ипподром нельзя – за это строго наказывают.

– Ну и порядочки, – хмыкнул Иван. – Туда нельзя, сюда запрещено… начинаю понимать большевиков. Тут кто хочешь взбунтуется.

– Прости, кого? – озадаченно переспросил Николка, а Олег Иванович укоризненно покачал головой, глядя на веселящегося отпрыска. – Нет, дядь Олег, я правда не понял…

Верно говорят – совместные приключения сплачивают. Прошло всего два дня, а от прежней натянутости и опасений Николеньки не осталось и следа. Он ощущал себя хозяином, принимающим чудаковатых гостей-неумех, приехавших в город из глухой провинции, и считал своим долгом оберегать их от возможных неприятностей, подстерегающих чужеземцев на улицах Москвы. Но, увы, он не справился с этой ответственной задачей. Только вчера сел в лужу, не подумав о том, как пришельцы из будущего будут добираться от гимназии на Маросейке до дома на Гороховской. И вот на следующий же день – вновь оставил несмышленышей без присмотра. Не растолковал самых простых вещей – и на тебе, двух часов не прошло, как они попали в неприятности! А кто виноват? Конечно, он, Николенька Овчинников, больше некому.

История и правда вышла неприятная. Стоило Ване с Олегом Ивановичем сделать заказ, как за несколько столиков от них разыгралась безобразная сцена. К даме с гимназисткой, с которыми они столкнулись у входа в кафе, подошел тощий, сутулый господин в казенном мундире. Лицо его имело выражение до чрезвычайности важное, хотя и несколько кисловатое, что, впрочем, никак не компенсировало его внешней несолидности. Означенный господин весьма раздраженным тоном, постоянно срываясь на крик, начал выговаривать гимназистке и ее мамаше за нарушение неких, не вполне понятных гимназических правил.

Из речи носителя пенсне Ваня уяснил, что, во-первых, этот так некстати появившийся казенный чин мало того что знает девочку, так еще и преподает в гимназии, где она учится; а во-вторых, появляться в местах, подобных этой кофейне, гимназисткам, похоже, запрещено, хотя бы и с родителями. Так что девочка явно нарушила правила, и теперь ей грозят неприятности. Причем было ясно, что мать гимназистки тоже напугана происходящим и не смеет возразить мундироносцу, что уж говорить о самой девочке! А гимназический чин, учуяв беспомощность жертв, разошелся не на шутку: покраснел, принялся резко жестикулировать, что в сочетании с его нелепой «цыплячьей» внешностью производило эффект скорее комический, нежели устрашающий. К тому же в какой-то момент раздраженный господин выдал «петуха» – и тут Ваня, не сдержавшись, громко хихикнул. Скандалист, услышав возмутительный звук, немедленно повернулся – и узрел новую жертву. Барышня с матерью были немедленно преданы забвению, и казенный чин с грозным «А это что такое?» двинулся к столику Олега Ивановича и Вани. Подойдя, он уставился на сидящих тяжелым взглядом.

Олег Иванович, не вполне понимая, что от них, собственно, требуется, любезно улыбнулся. Ваня, старательно согнав с лица ухмылку, столь же любезно кивнул. Но приветливые жесты не оказали на господина никакого действия – он еще сильнее покраснел, на шее задергалась какая-то жила. Чиновник сверлил гневным взглядом Ваню и его отца и явно чего-то ожидал; Олег Иванович, желая разрешить неловкую ситуацию, осторожно осведомился: «Я могу вам чем-то помочь, любезный?»

Господина словно прорвало: «Я вам не «любезный», а надворный советник, потрудитесь обращаться ко мне соответственно классному чину и с должным почтением, милостивый государь! И извольте немедленно сделать внушение вашему сыну по поводу неподобающего поведения! Пусть он НЕМЕДЛЕННО объяснит, почему позволяет себе появляться в неподобающем месте в столь возмутительном виде!»

С лица Олега Ивановича мигом исчезла вежливо-доброжелательная улыбка. Иван знал, что отец, хоть порой и позволяет себе вспылить, все же обычно держит себя в руках; но предсказать, какую форму примет его реакция на хамский выпад типа в мундире, мальчик не брался. И тут краем глаза он поймал взгляд барышни-гимназистки, избавленной от внимания вспыльчивого господина. Взгляд ее был понимающим и… сочувственным – девочка явно жалела Ваню. Разумеется, снести этого он не мог. Слегка подмигнув гимназистке (что явно озадачило барышню, не ожидавшую такого от «попавшего в беду» мальчика), Ваня заявил: «А знаете, батюшка, будь мы в Анканзасе – этого мистера давно бы уже пристрелили»[56].

Услышав реплику Вани, возмущенный господин дернулся, будто его кольнули шилом, и поперхнулся очередной гневной тирадой. Глаза девочки вспыхнули неподдельным восхищением, а ее мама – как, впрочем, и Олег Иванович, не ожидавший от сына подобной выходки, – потрясенно уставилась на Ваню.

А скандалист тем временем обрел дар речи: «Как ты смеешь… скверный мальчишка… в какой гимназии…»

Отец Вани наконец сориентировался в происходящем: «Вот что, мистер, please[57], не судите строго моего сына – мы с ним недавно приехали в вашу страну и еще не вполне освоились с туземными обычаями. Вот, прошу вас, надеюсь, вы будете снисходительны к неопытным путешественникам», – и протянул возмущенному гимназическому чиновнику визитную карточку, точно такую же, как та, что оставил у часовщика.

Чиновник судорожно сцапал кремовую картонку и уставился на нее, явно не понимая ни слова в английском тексте. А Олег Иванович, заметивший быстрый обмен взглядами между сыном и хорошенькой барышней за соседним столиком, в свою очередь плутовато подмигнул Ване и продолжил: «Но должен отметить – мой сын в чем-то чертовски прав. В тех краях, где он вырос и впервые нацепил на пояс кольт, пулю можно словить и не за такое».

Теперь пришла очередь Вани бороться со смехом. А вот господин в пенсне ошалел окончательно. Ситуация была нерядовой: странно ведущий себя, но тем не менее приличный мужчина и мальчишка, злостно нарушающий установленную гимназическую форму одежды, откровенно издевались над ним, да еще и в присутствии ученицы гимназии, где он служил! Злосчастный преподаватель (как объяснил потом Николенька – латинист женской гимназии Суходолов Викентий Аристофанович) ясно представил, какие злорадные шепотки поползут завтра среди его учениц.

Он наконец разобрал надпись на визитке и теперь лихорадочно пытался понять, как выйти из отвратительной ситуации. Не продолжать же безобразную сцену, раз уж эти двое оказались иностранцами, да еще из Америки! Конфликт с такими личностями мог выйти простому учителю гимназии боком – случись что, и полиция и начальство встанут на сторону иностранцев. Тут и до неприятностей по службе недалеко…

И разгневанный латинист сдал назад.

– Да, милостивый государь, я понимаю… но все же сделайте внушение своему сыну, что не подобает появляться на улице в гимназической форме, не имея на это соответствующего права, да еще и проявлять неуважение!

– Простите, мистер, мы видели, какую одежду носят дети в вашем городке, и приобрели в магазине такую же, чтобы малый не слишком выделялся. А знаю я этих сопляков – враз предъявят претензии чужаку за то, что тот без спросу завернул на их ранчо. Но менеджер в магазине не предупредил нас, что это есть uniform[58], а не костюм для civilians[59]…

Олег Иванович нарочно уснащал язык киношными американизмами, работая на образ приезжего из дикой Америки. А Ваня довольно взирал то на ошалелого гимназического цербера, то на миловидную барышню, прикидывая, однако, что придется выслушать от отца по поводу неуместной шутки…

Что ж, инцидент был исчерпан, и незадачливый педагог счел за лучшее покинуть поле боя. Ваня с отцом допили кофе с бисквитом, причем Ваня все продолжал переглядываться с давешней гимназисткой. Покидая заведение, он даже слегка поклонился ей, удостоившись милой улыбки и пунцовых щечек, – барышне явно польстили эти знаки внимания.

– В общем, я понял: этот ваш Глист не мог до нас не домотаться. По подлости своей глистовой натуры. Опять же служба такая, – заключил Ваня. – Обидно, конечно, глупо подставились…

Олег Иванович поморщился, однако согласился с сыном. Он был смущен – надо же, сам поучал Ивана насчет внимания к деталям, и вдруг – такой прокол! Да еще и после позорной сцены в часовой лавке! А всего-то надо было – посидеть лишние полтора часа в Интернете, поискать материалы, касающиеся наручных часов и правил поведения учащихся гимназий. Ведь не может быть, чтобы таких сведений не нашлось! Нет, как хотите, а эта промашка, как и гнусный инцидент с часовщиком Ройзманом, целиком на его совести…

А Ваня тем временем продолжал допытываться:

– Ну ладно, с воротником я понял: вас заставляют, как зольдатиков, пуговицы доверху застегивать, а кто не спрятался – я не виноват. Так?

Николка мотнул головой, подтверждая правоту товарища.

– Насчет подсумков тоже все ясно – не положено, нет у вас таких девайсов в употреблении, а значит – нефиг выпендриваться. Хорошо, учтем на будущее. Но чем ему джинсы-то не понравились? Черные, лейблов ярких нет, молния даже не видна. А что сшиты не по фасону, – ну не так уж сильно они и отличаются…

– А вот и сильно, – не согласился Николка. – Ты просто привык к своим… как их… джинсам, да? – и не замечаешь. А со стороны, ты поверь, они совсем по-другому выглядят. Да, дядя Олег? Вот скажите ему! – обратился мальчик за поддержкой.

– Ох, да не трави ты душу, Никол… – Олегу Ивановичу было неловко, но не согласиться с гимназистом он не мог. – Сам ведь видел: ну НЕ ТАК он выглядит! Хоть и нацепил на себя эту рубаху гимназическую, а все равно – выделяется, как эльф в занавеске[60]… то есть, прости, как белая ворона. Нет чтобы сразу надеть на себя все, что в магазине куплено!

– Вот видишь? – попрекнул Николка Ваню. – Но главное – они же другого цвета! Сам вот посмотри – рубашка у тебя серая, а джинсы-то эти самые – черные!

– Ну так и что? – не понял Иван. – Не голубые же или, скажем, оранжевые? Черные – и черные, вполне себе комильфо.

– А вот и нет! – строго ответил гимназист. – Это только старшеклассники могут брюки и рубаху разного цвета носить, чтобы… как это дядя говорит? Фрондировать, да! Но вот у нас в гимназии это не проходит, у нас за отступление от формы знаешь как наказывают? – И Николка от избытка чувств помотал головой, отгоняя какое-то неприятное воспоминание.

– Ну ладно, ладно, уяснил. Будем ходить по уши в фельдграу[61], как и положено по вашему уставу. Остается еще и ранец, как у тебя, завести – и все, клоуны приехали, – сдался Иван. Он, конечно, понимал, что в чужом времени надо соблюдать осторожность; и перво-наперво правильно выбирать внешний вид. Но… он и не предполагал, НАСКОЛЬКО неудобны в восемьдесят шестом году и одежда, и школьные ранцы. Мальчик, привыкший к легкому, спортивному стилю, к джинсам, ветровкам и компактным рюкзачкам, воспринимал моду конца девятнадцатого века как личное оскорбление.

– А ты тоже хорош, – попенял сыну Олег Иванович, который все не мог отойти от своего прокола. – Кто, скажи на милость, тянул тебя за язык, что ты начал ковбоя разыгрывать? Тоже мне Билли Кид![62]

В общем, денек выдался веселым. Хотя и весьма плодотворным. Мы возвращались домой, имея в кармане более чем солидную, по меркам восемьдесят шестого года, сумму. Отец прикинул: если ограничиться съемом квартиры у дяди Николки и повседневными расходами, то вырученных денег, даже с учетом потраченного, хватит месяца на три.

Вот приблизительно, чтобы вы примерно представляли здешние цены: хлеб – около трех копеек за фунт, мясо – до десяти копеек, в зависимости от качества. Хлеба вообще здесь едят очень много, с нашим четырнадцатым годом не сравнить. Дома я, помнится, и в обед-то нечасто кусок хлеба брал; а здесь первое, что я увидел за семейным столом у Овчинниковых, – так это мельхиоровую хлебницу, доверху наполненную неслабыми ломтями. Хлеб ели со всеми блюдами, несмотря на обилие на столе выпечки.

Но вернемся к ценам. Фунт масла – около тридцати копеек, сахара – гривенник. Кстати, заметили, что я уже успел перейти на фунты? О привычных мне килограммах, метрах и литрах здесь и понятия не имеют – в ходу всяческие золотники, аршины, сажени, ну и, конечно, фунты с пудами. Причем фунты были не те, что известны нам по английским и американским фильмам. В русском фунте четыреста девять граммов, и равняется он тридцати двум лотам, или девяноста шести золотникам. А также составляет сороковую часть пуда. Вам уже надоело? А попробуйте все время держать в голове десяток эдаких головоломок!

Поесть в харчевне с говорящим названием «пырка» (своего рода общедоступные столовки с продажей спиртного и весьма сомнительными нормами чистоты) можно было и вовсе почти даром: за три копейки – чашка щей из серой капусты, за пять копеек – те же щи, но густо сдобренные постным маслом, а также жареная или тушеная картошка. Это, конечно, если рискнешь туда зайти и тем более отведать местной снеди. Я бы не рискнул и вам бы не советовал.

О гигиене здесь понятия самые приблизительные. Да и публика… впрочем, не будем снобами, а лучше припомним наших бомжей и гастарбайтеров. Вот-вот, примерно то же самое, только у каждого второго – борода от самых ушей.

А вообще, если хочешь вкусно перекусить, но не собираешься тратиться на «парижскую кофейню» (вроде той, где мы с отцом нарвались на полубезумного латиниста с ником Вика-Глист), можно поискать местный аналог Макдоналдса. Называется он «Булочная Филиппова»[63]. Этот фастфуд имеет с десяток точек по всему городу[64] и является именно что фастфудом; по рассказам Николки я понял, что Филиппов первым додумался устроить при пекарне магазинчик и закусочную с выпечкой и быстро стал лидером здешнего рынка. Вот в его заведениях уже не встретить обтрюханного лоточника с грязными ручищами и в засаленном до потери исходного цвета фартуке; все здесь чисто, прилично – и, главное, очень вкусно.

Филипповские сайки (такие овальные белые булочки) славятся на обе столицы, а сам владелец носит гордый титул «поставщика двора Его Императорского Величества». Причем продукция местного хлебного олигарха отличается весьма доступными ценами. Прогуливаясь по центру Москвы, мы с отцом интереса ради заглянули в одну его пищеточку. Булочная как булочная – только в дальнем углу, возле длинных железных ящиков, стоит немаленькая толпа, и все жуют местные заменители гамбургеров – пирожки с яйцами, грибами, мясом, изюмом или вареньем.

Публика здесь самая разная – от бедных студентов до пожилых чиновников в дорогих шинелях; от расфранченных дам до бедно одетых теток пролетарского происхождения. Мы с отцом не удержались и тоже взяли по пирожку.

Вы замечали – в последние несколько лет в московских подземных переходах развелось немерено киосков со «свежей выпечкой», предлагающих широкий ассортимент пирожков и слоек? Довольно, кстати, приличных – хорошая альтернатива кошачьим трубочкам и шаурме из таджикских палаток. Вспомнили? А теперь – забудьте. Попробовав филипповские пирожки, я понял, что до сих пор не знал, что собой представляет это исконное русское лакомство.

Ну, с хлебом насущным вроде пока все. О ценах на одежду мы уже получили представление во время визита в ГУМ – ну в смысле в Верхние городские ряды. Аренда пяти комнат (плюс здоровенное нежилое помещение под ними, на которое отец сразу положил глаз) обошлась бы нам в сорок пять рублей в месяц – по местным меркам это, как выяснилось, очень солидная сумма. Ну и по мелочам: конка – три копейки, извозчик – до пяти копеек любой «рейс» в пределах Садового, пообедать в приличном ресторане (не путать с трактирами!) – рубль. При наших средствах можно месяца два ни о чем не думать.

Но что это я все о деньгах да о деньгах? Что, и поговорить больше не о чем? Вот, скажем, отец рассказывал, что большевики после революции снесли в Москве очень много церквей. Ну и в школе, на уроке москвоведения (был такой предмет в начальных классах) тоже шла об этом речь. Потом, правда, кое-что восстановили, например храм Христа Спасителя, но очень мало.

Так вот – и понятия не имел, сколько в Москве раньше было церквей! Да, пришлось товарищам постараться, ничего не скажешь… Пока мы ехали на извозчике от Лубянки до Гороховской, я насчитал их десятка три – буквально на каждом углу, в каждом квартале, – и ни одной из них я не помнил – к нашему времени почти все эти церкви снесли. И у каждой на ступеньках – отец сказал «на паперти»[65], бог знает что это означает, – толпы нищих! Причем больше нигде я их не видел – похоже, для местных бомжей церкви играют примерно ту же роль, что для наших – вокзалы.

И кстати, я рассказал Николке о той барышне, которую я героически спас в кофейне, прикрыв ее от Вики-Глиста. Представьте, он узнал в ней Вареньку Русакову, подругу и одноклассницу своей сестры Марины! Варенька, оказывается, не раз бывала дома у Овчинниковых, но дружбы с ней у Николки не получилось – мальчик прямо назвал спасенную нами барышню задавакой. Могу понять почему: Варенька находилась на пороге романтического возраста, и лопоухий Николка, который к тому же был на год ее младше, вряд ли мог претендовать на серьезное к себе отношение.

Кстати, Николка удивился, узнав, что девочка была в кофейне с матерью. Оказывается, Варенька родом из Ярославля. Ее отец, артиллерийский майор, погиб в семьдесят седьмом на Шипке, а девочку, как дочь погибшего офицера, зачислили в благотворительную московскую гимназию. Впрочем, жила Варенька не при гимназии, а у своих московских родственников.

Марина, сестра Николки, будто бы рассказывала, что мать Вари хлопочет о ее переводе в Московский институт благородных девиц, но пока без успеха. По всему выходило, что женщина в очередной раз приехала в Москву по делам, связанным с хлопотами о дочери, ну и решила побаловать свою ненаглядную Вареньку кофе с эклером. И та не стала отказывать себе в удовольствии. И если бы не мы с отцом – ох как аукнулся бы ей этот кофе с эклерами! А так – и тебе бесплатный цирк с участием Вики-Глиста и вашего покорного слуги, и тема для сплетен на пару дней.

Должен сказать, мне было непросто добиться от Николки подробностей касательно спасенной мною барышни; мальчик был поглощен предстоящим визитом в двадцать первый век. Я разве еще не рассказывал? Ну как же – мы все втроем решили, что после прогулки по магазинам мальчик отправится с нами в две тысячи четырнадцатый год примерно на полдня. Я не сразу понял, откуда возьмутся эти самые полдня, – ведь когда подошли к дому на Гороховской, стрелки приближались к семи вечера. Но отец развеял мои сомнения, напомнив, что на нашей стороне прошло всего-то минут двадцать. Помните про эффект замедления времени? Так вот, мы все втроем провели последние три часа на этой стороне портала; а значит, там, в будущем, время текло в десять раз медленнее, и мы должны были вернуться в шестнадцать часов восемнадцать минут с какими-то секундами. И наоборот стоит нам всем втроем перебраться на ту сторону, как время в девятнадцатом веке замедлится для нас в десять раз. А значит, мы смело можем пробыть в будущем шесть часов – и вернуться в восемьдесят шестой год всего через тридцать шесть минут.

Честно говоря, у меня мозги кипели, когда я пытался представить себе все эти временные фокусы. Выходило, что каждый раз придется скрупулезно высчитывать сдвиги по времени, чтобы не попасть так или иначе впросак.

В общем, обсуждая то Вареньку Русакову, то хронопарадоксы, мы не спеша подошли к дому на Гороховской. И совсем было собрались уходить в портал, но тут Николка заявил, что должен забежать домой и переодеться, а заодно и избавиться от тяжеленного ранца. Не стоило лишний раз попадаться на глаза Фомичу – и мы договорились, что будем ждать Николку на той стороне портала через полчаса, – и прямо с улицы ушли в свой век.

Яша проводил отца с сыном от кофейни Жоржа до самой Гороховской – для этого, правда, пришлось ловить «ваньку»[66]. Получив команду «ехать вон за той пролеткой», кучер заломил сверх обычной платы гривенник. Яша не стал торговаться – экипаж с Олегом Ивановичем и Ваней скрывался за поворотом, и юноша не хотел терять их из виду.

Поездка оказалась недолгой – пролетка доехала только до Гороховской. Там седоки отпустили извозчика и пятью минутами позже встретились с мальчишкой-гимназистом. Яша не сомневался, что мальчик учится где-то неподалеку: с какой стати мальчику расхаживать по городу с тяжеленным ранцем? Дядя Ройзман строго-настрого наказал проследить за странными посетителями и выяснить, где они живут; так что личность гимназиста Яшу не заинтересовала. Беззаботно помахивая прутиком, он следовал за двумя – нет, уже тремя – подопечными в сторону Межевого института.

Старый Ройзман не зря послал за необычными посетителями именно Яшу. При магазине служили еще двое его племянников, но только Яша не раз выполнял разные щекотливые задания. Ройзман часто давал племяннику поручения, связанные с делами других знакомых, входящих, как и сам часовщик, в еврейскую общину Москвы. Яша почитывал детективные повести господина Ашхарумова[67], а романы Животова[68] «Макарка-душегуб» и «Фабричная рота» и вовсе зачитал до дыр. Он заслуженно гордился своей наблюдательностью и был поражен, когда парочка, за которой он наблюдал, пропала буквально посреди улицы. Яша лишь на мгновение отвернулся, бросив взгляд на другую сторону Гороховской, – а объекты исчезли, как сквозь землю провалились! А вот гимназист остался – правда, тут же скрылся в подворотне ближайшего дома.

Яков, конечно, пытался найти пропавшую парочку в окрестных переулках, но без малейшего успеха. Оставалось выяснить хотя бы личность давешнего гимназиста, а уж потом, несолоно хлебавши, возвращаться к дяде.

Глава 14

Поездка в гости к Ване обернулась для Николеньки волшебным путешествием. Пробок почти не было, и дорога заняла не так много времени. Можно было бы добраться и быстрее, но Олег Иванович специально выбрал долгий и неудобный путь через центр, по Бульварному, потом через Китай-город, мимо Лубянки и дальше через Охотный ряд, по большому Каменному мосту, на Комсомольский проспект – и домой, к университету. Мужчина хотел дать Николеньке возможность увидеть знакомые здания и очертания улиц, полагая, что так ему будет хотя бы немного проще освоиться.

Мальчик всю дорогу не отлипал от окна машины. Сказать, что он был потрясен, стало бы серьезным преуменьшением: высоченные дома, высящаяся на горизонте громада Москва-Сити, полицейский вертолет, низко прошедший над крышами домов… Люди в ярких одеждах, женщины, почти раздетые с точки зрения Николеньки, от них он смущенно отводил взгляд; вывески, реклама и машины, машины, машины…

Еще в первый, нечаянный визит в двадцать первый век Николка был неприятно поражен здешним воздухом, в котором был разлит резкий химический запах, а особенно непрерывным шумом, несущимся со всех сторон. Но мальчик не представлял, что ждало его, когда он окажется в машине, неторопливо ползущей по московским улицам! Шум двигателей, гудки, музыка из открытых по случаю теплой погоды окон автомобилей. И запах – ужасный, тяжелый, вызывающий першение в горле. «Смог», – как назвал его Олег Иванович.

Но все это меркло перед великолепием будущего, буйством красок, перед поразительными техническими приспособлениями, широкими проспектами, подобных которым не было и в Петербурге. Улицы были запружены потоками автомобилей, по тротуарам двигались сплошные толпы – столько людей сразу мальчик не встречал и в центре Москвы даже на престольные праздники. Со всех сторон в глаза лезли громадные, пестро раскрашенные щиты; рябило от непонятных надписей. И свет, повсюду свет – разноцветные вспышки, блики, полосы, зигзаги… Николенька облегченно вздохнул, когда машина въехала в тенистый, заросший деревьями двор.

Каждый шаг оборачивался для мальчика открытиями. Вот стайка подростков на необычайно ярких велосипедах; вот двое других на удивительных коньках с колесиками вместо лезвий и на гнутых дощечках, тоже на колесном ходу. Потом – подъем на седьмой этаж в кабинке с самостоятельно открывающимися дверьми и мигающими зелеными огоньками кнопками с номерами этажей.

Квартира удивила Николеньку своими скромными размерами – всего три небольшие комнаты. По меркам Москвы одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года жили здесь тесно. Впрочем, подумав, Николенька понял, что это, пожалуй, неизбежно: на улицах столько людей, надо же им всем где-то жить? А когда Ваня назвал ему, сколько в Москве жителей (двенадцать миллионов человек), Николенька и вовсе решил, что такая квартира, наверное, считается даже просторной.

Следующие три с половиной часа Николенька и Ваня провели в Интернете и у телевизора. Лишь к пяти часам дня гимназист с трудом оторвался от этих чудес двадцать первого века. Олег Иванович предложил сделать небольшой перерыв, выбраться в город и приобрести для Николеньки подобающий гардероб.

Николке случалось бывать в крупных московских магазинах – например, в Пассаже или в тех же Верхних городских рядах, – но он был буквально смят чудесами и масштабами торгового центра «Колизей». Он даже спрашивать перестал – только смотрел вокруг, уже не пытаясь что-нибудь понять; предел восприимчивости мальчика был уже явно превышен. Олег Иванович этот момент уловил и скоренько свернул экскурсию, напомнив, что пора возвращать Николеньку в его время.

А сам мальчик был уже настолько переполнен впечатлениями, что даже перестал глядеть в окно машины; только делал вид, что слушает Ваню, да листал прихваченный в качестве сувенира буклет «Спортмастера».

Была бы его воля – Николенька много чего прихватил бы с собой из будущего; но Олег Иванович убедил мальчиков пока не рисковать. Впрочем, пару полезных сувениров Николенька все же вез с собой. Ваня вручил ему тонкую пластинку калькулятора «Citizen» на солнечной батарее, наскоро объяснив, как им пользоваться. Кроме того, в кармане лежал перцовый баллончик – близнец того, знакомства с которым избежал грубый дворник Фомич.

Впрочем, Николенька уже не думал ни о завтрашнем дне, ни тем более о дядином дворнике. Он да Ваня мечтали об одном – вернуться домой и немедленно повалиться на кровать.

Назад ехали по Третьему кольцу. Олег Иванович, выехав на развязку у Лужников, нарочно свернул не вправо, а влево и поехал длинной дорогой, чтобы прокатить гостя из прошлого мимо сверкающих башен Москвы-Сити.

А на часах было девятнадцать ноль-ноль – по времени четырнадцатого года. Серебристая «Нива-Шевроле» стояла в квартале от заветного дома на улице Казакова. Пора было прощаться.

Напоследок Олег Иванович вручил Николеньке коробочку коротковолновой рации. Было условлено, когда мальчик будет держать рацию включенной, чтобы не пропустить вызова друзей из двадцать первого века.

Наконец закончился этот бесконечный, полный удивительных событий день. Николенька с гудящей головой отправился домой, а Олега Ивановича с сыном ждал неблизкий путь от площади Курского вокзала до самой улицы Строителей.

Глава 15

Утро у Николки не задалось. Для начала он никак не мог проснуться. Вчерашний, необычно длинный, наполненный удивительными впечатлениями день стал виной тому, что мальчик заснул, едва прикоснувшись головой к подушке. И когда тетя Оля попыталась поднять его к ужину, он лишь невнятно что-то промычал и опять провалился в сон. А посреди ночи вскочил – и до утра просидел у окна. В голову лезли картины предыдущего дня: вот он в автомобиле, рядом с Ваней… машина сворачивает с широченной дороги под многоярусный мост, полотнища которого пересекаются над головой; потом ныряет в тоннель, а мимо, сливаясь в одну реку, несутся огни; мигают красные лампы идущих впереди автомобилей, и звук – отражающийся от стен глубокий, утробный гул десятков моторов.

А потом машина вырывается под открытое небо, и Николка отшатывается от окна – так силен контраст между ослепительным, но каким-то неживым светом тоннеля и голубым, по-майски бездонным небом. Но оно радует мальчика считаные мгновения – машина поворачивает, и на Николку наваливается громада здания, состоящего из одних окон. Сверкающая стена уходит так высоко в небо, что окна сливаются в один непрерывный водопад застывшего зеленого стекла…

Заснуть Николка сумел лишь под утро, когда небо посерело, а далеко, за железными московскими крышами, прорезалась желтая полоса рассвета.

Спать тянуло ужасно – Николка готов был проваляться в постели до обеда. Уж очень не хотелось идти в гимназию, где его ждала контрольная по математике.

Не то чтобы Николенька не любил этого предмета – как раз наоборот. Но сегодня предстояла работа «на счет», а таких испытаний Николка терпеть не мог. То ли дело геометрия! Ее мальчик начал изучать только в этом году и успел полюбить чеканные формулировки, логику и красоту точного доказательства.

В контрольных «на счет» надо было с ходу найти верный способ решения и – самое трудное! – быстро, в уме произвести подсчеты. Конечно, никто не запрещал по ходу черкать в тетрадке; но минуты неумолимо утекали, а учитель безжалостно подгонял: «Переходим к следующему заданию…» Николка терялся, сбивался с мысли – и к середине контрольной уже безнадежно отставал от одноклассников.

Позавтракав, мальчик с тяжелым сердцем стал собираться в гимназию. Засунув в крытый тюленьим серо-зеленым мехом ранец (эх, когда еще настанет время, когда он сможет носить книги и тетрадки стопкой, перетянутой ремешками[69]) учебник Киселева, он потянулся было за пеналом и тут на глаза ему попался черный прямоугольничек счетной машинки из будущего.

В памяти сразу всплыл вчерашний день и объяснения Вани: «Так, а теперь нажимаешь «сброс» и набираешь число, действие, потом второе слагаемое, а результат запоминаешь… не в мозг запоминаешь, балда, а жмешь вот на кнопочку «М+» – «memory», то есть память. А «плюсик» – значит «добавить». Уяснил? Калькулятор сам все запомнит, а твое дело – когда надо, извлечь данные из памяти… вот видишь, другая кнопка, «М–»?

Николенька сразу повеселел: теперь контрольная рисовалась ему совсем в другом свете. Мальчик не был уверен, что сможет воспроизвести те хитрые манипуляции, которые вчера показывал ему Ваня. Но уж как делать самые простые действия – вычитание, сложение, умножение и деление, – Николка запомнил.

Урок математики стоял в расписании пятым, последним. На переменах Николка находил укромный уголок и доставал из кармана счетную машинку. И пока одноклассники затевали бузу в коридорах или кучковались у подоконников, играя в «блошки»[70], наш герой изучал вычислительную технику. Так что к контрольной он вполне освоился и не промахивался мимо черных кнопочек с цифрами и значками. Мальчик даже овладел мудреными операциями с памятью, но пока решил, на всякий случай, ими не пользоваться. Когда-нибудь потом – да, но для первого раза не было нужды рисковать; лучше делать то, что он освоил вполне уверенно.

– Итак, господа, первая задача. – Голос математика был сух, слова падали с регулярностью метронома, создавая впечатление неторопливости происходящего. Но Николка знал – скоро время стремительно полетит вперед, а он сам станет отставать, судорожно пытаясь нагнать темп, паникуя и, конечно, ошибаясь. Впрочем, еще посмотрим…

– Куплено двадцать фунтов сахара, пять фунтов кофе и пять фунтов чаю, и за все заплачено восемнадцать рублей. Фунт кофе вчетверо дороже фунта сахара; фунт чая вчетверо дороже фунта кофе. Сколько стоит фунт каждого?

Гимназисты все, как один, уткнулись головами в тетради. Собственно, даже и не тетради – перед каждым лежала стопка маленьких листочков, точно по числу вопросов. Эти листочки были личным нововведением математика Алексея Семеновича по прозвищу Аллес – его он получил за любовь к фразочкам на немецком, которыми он обильно уснащал свою речь. Аллес не обижался – наоборот, демонстративно заканчивал каждый урок этим словом. Математика в школе любили – он был человеком невредным, умел доходчиво объяснить материал и никогда не придирался к гимназистам по пустякам.

За пару дней до контрольной Аллес заготавливал листочки – по стопке на каждого ученика, пронумерованные по порядку. Делал он это не сам – обычно привлекал гимназистов, оставленных в наказание после уроков. Те охотно помогали математику – после того как все стопки оказывались готовы, Аллес объявлял амнистию и распускал всех по домам. А назавтра вся гимназия уже знала, что одному кому-то предстоит контрольная по «устному счету».

Николка взял из стопки листочек под номером «1». Надо было написать на нем фамилию и класс, а потом – ответ на задачку. Аллес не требовал расписывать порядок решения задачи – наоборот, это считалось минусом, и хотя и не было запрещено, но могло вызвать снижение оценки. Надписанный листок с ответом следовало отложить в сторону; брать его вновь до окончания контрольной было строго-настрого запрещено. После уроков стопки полагалось сдавать; и Аллес прямо на месте проверял ответы, ловко тасуя пачки своими желтыми от табака пальцами. Курил математик много, отдавая предпочтение самодельным папиросам из привозного турецкого табака. Аллес гордился своим табаком и своими папиросами; носил он их в большом кожаном портсигаре с серебряными уголками и накладной, серебряной же монограммой.

Как-то гимназисты ухитрились улучить момент, когда Аллес оставил портсигар без присмотра, и подменили одну из папирос заранее изготовленной подделкой. Кроме табака в фальшивой папиросе был порох; так что математика ждал весьма неприятный сюрприз.

Но ничего не вышло: открыв портсигар, Аллес мгновенно заметил подделку – видимо, он знал каждую из заготовленных папирос «в лицо». И не отказал себе в удовольствии поджечь шутиху на подоконнике, вызвав эффектную вспышку и облако вонючего дыма. После неудавшейся диверсии покушения на курительные принадлежности математика прекратились, а авторитет Аллеса, и без того немаленький, взлетел на невиданную высоту.

Николка покосился на соседа по парте, двоечника Кувшинова. Тот, сопя, высунув от усердия язык, малевал на своем листочке какие-то каракули. Бросив осторожный взгляд на Аллеса, мальчик вытащил из-под полы счетную машинку и пристроил ее у сгиба локтя; да так, чтобы сосед, не дай бог, не разглядел чудесного приспособления. Убедившись, что действие прошло незамеченным, Николка принялся тыкать пальцем в крохотные клавиши. Результат высветился мгновенно, что и привело мальчика в полный восторг. Еще скосив глаза на Кувшинова, сражающегося с премудростями устного счета, Николка записал три ответа: «15 коп.; 60 коп.; 2 руб. 40 коп.».

– Отложили первый листок. Пишем вторую задачу…

Задачки можно было записывать, но Аллес этого не требовал; особо способные к устному счету гимназисты предпочитали запоминать задания и сразу же решать их, занося на бумагу только результаты. Но Николка, не полагаясь на память, записал: «Виноторговец купил бочку с вином в 372 бутылки за 225 рублей. Но при разливе 12 бутылок пролили. Почем он должен продавать остальные бутылки, чтобы получить 27 рублей барыша?»

Ваня наловчился обращаться с хитрым приборчиком: щелк-щелк по кнопкам – и на серо-зеленоватом экране появляются черные, составленные из палочек, цифры. Николка торопливо записал ответ. Оказалось, он даже сэкономил время – Аллес и не думал переходить к следующей задачке.

– Никол, а Никол? – прошипел Кувшинов. Отчаявшись одолеть загадку виноторговца и его бочки, сосед решил пойти по испытанному пути – попросить помощи. – Сколько у тебя, а?

– Семьдесят копеек, – не поворачивая головы, прошипел Николка. В гимназии было не принято отказывать в подсказках; но на контрольных Аллеса подобная взаимопомощь была сопряжена с немалым риском. У математика была своя метода – он следил за лицами гимназистов и мгновенно реагировал на любую попытку заглянуть в листок соседа. Уличенному не грозили дисциплинарные взыскания, но…

– Кувшинов! Порви второй листок, шнелле!

Вот и на этот раз Аллес не упустил попытки Кувшинова заглянуть в листок соседа по парте. Двоечник, покраснев и надувшись от обиды, неохотно порвал свой листочек с номером «2» – теперь ответ на задачку не будет засчитан, вне зависимости от того, правильным он был или нет.

– Не верти головой, – прошипел Николка. – Я буду шептать, а ты записывай.

– Овчинников, тишина! В следующий раз порвешь листок! – мгновенно среагировал Аллес.

Опытный взгляд математика безошибочно ухватил шевеление губ гимназиста; но последовало не наказание, а предупреждение – по мнению Аллеса, подсказывание было меньшим грехом, чем попытка списать.

– Господа, откладываем второй листок, битте. Третья задача: «Подрядчик взялся починить дорогу в двадцать четыре версты по семьдесят пять рублей с версты. Нанял он сорок работников по шестьдесят копеек в день, и они починили дорогу в семьдесят дней. Сколько прибыли получил подрядчик?»

Николка приноровился управлять счетной машинкой двумя пальцами, не отрывая их от приборчика, а лишь скользя самыми кончиками по кнопкам. Даже скашивать глаза не приходилось – мальчик наклонял голову, как бы задумываясь, и успевал разглядеть циферки на экране волшебного устройства.

– Сто двадцать, – еле слышно прошептал Николка. Но благородный порыв пропал зря – Кувшинов, не расслышав ответа, ткнул соседа локтем:

– Слышь, сколько там будет?

– Отложили третий листок! Четвертая задача, камераден[71]…

– Ну, жила, я тебе это попомню… – злобно прошипел Николкин сосед. Уже третий его листок остался без ответа, а значит, шансы Кувшинова получить что-нибудь, кроме «плохо», стремительно падали. Николка дернул плечом, отмахиваясь от угрозы; но на душе у него стало неспокойно. С Кувшиновым в классе не особенно считались, но Николка знал, что сосед его, обладая натурой мелочной и мстительной, был вполне способен затаить злобу и устроить своему недругу какую-нибудь пакость.

Когда математик произнес свое неизменное «Аллес, господа, сдаем работы», Николка одним из первых вскинул руку. Математик с удивлением взглянул на мальчика – он-то привык к тому, что Николка сдает работу в числе последних, – и, взяв его стопку, привычно прошелестел листками. Потом перевел недоверчивый взгляд на Николку – и дальше, на его парту. Мальчик усмехнулся про себя: Аллес смотрел, сколько листков с невыполненными номерами осталось несданными, и все не мог поверить, что он выполнил все задания, до единого. Что, не ожидали? Вот вам чудеса прогресса, почище всякого Жюля Верна! Тот небось и представить себе не мог счетной машины размером с половинку почтовой открытки? А у нас она уже в кармане!

– Ну, Овчинников, ты меня сегодня приятно удивил, – произнес математик. – Проверю, что ты там накропал. Аллес гут, ду канст вег геен[72].

Обрадованный Николка рванулся из класса, на ходу вдевая руки в ремешки ранца. О Кувшинове он и думать забыл. И уже на выходе из здания гимназии мальчик нащупал в кармане коробочку рации. Во время уроков ее пришлось, конечно, отключить; но теперь Николка спешил оживить рацию: а вдруг именно сейчас Олег Иванович или Ваня пройдут через портал и, появившись здесь, вызовут своего верного проводника и помощника?

Николка на ощупь щелкнул кнопкой «ВКЛ». Мальчик знал, что в кармане на черной коробочке зажглась крохотная рубиновая лампочка и ожил тусклый серо-зеленый экран, испещренный непонятными значками и цифрами.

– Это рабочая частота и номер канала, – объяснял перед расставанием Олег Иванович. – Сейчас это тебе не нужно, а потом, когда будет время – все объясню подробно. Я настроил нас на один канал, так что просто держи рацию включенной. Когда в канале кто-то появится, ты услышишь. Я сделал звук потише, так что держи ее рядом – тогда не пропустишь вызова. Жмешь тангенту – вот здесь – и отвечаешь. А когда договоришь – отпускаешь, и рация работает на прием.

«Тангента», «канал», «частота»… Николка не понял ни единого слова, но сумел почти все запомнить; и теперь он поглаживал пальцем рубчатую клавишу и со вкусом повторял про себя эти такие значительные и важные слова из будущего, предвкушая, как он сам скоро будет понимать, что все они означают, и конечно же тогда овладеет всеми этими чудесными устройствами.

– Эй ты, жила! А ну стой! Потолковать надо! Что, струсил, сбежать решил?

Посреди переулка, которым Николка бегал из гимназии на Гороховскую, стоял Кувшинов. Он был не один – за спиной у двоечника стояли двое хмурых типов из другого класса. Втроем они нередко принимали участие в разного рода потасовках, причем Кувшинов, считавшийся самым умным, играл роль атамана и заводилы. С этой троицей старались не связываться: обычно после ссоры с Кувшиновым его недруги расходились по домам группой. Противник нападал только превосходящими силами, а увидев, что будущая жертва не одна, как правило, отступал.

Но сегодня, на радостях после контрольной, Николка напрочь забыл об этой мере предосторожности! Да и не собирался он искать компанию – ведь чудо-коробочка в любой момент могла зашипеть, затрещать, подать голос… что потом объяснять опешившим одноклассникам? И вот результат. Николка, как последний лопух, попался Кувшинову и его клевретам – и те стоят теперь перед беспомощной жертвой и злорадствуют, предвкушая легкую расправу.

Легкую? Ну это мы еще посмотрим!

Готовясь к неизбежной драке, Николка набычился и сделал шаг назад. Сунул руку в карман, чтобы выключить на всякий случай рацию – мало ли что! – и тут пальцы наткнулись на прохладный металл другого подарка из будущего.

– Если придется применять, – говорил Ваня, – направляй сопло в лицо противника. Расстояние – метр, не больше… Ну, по-вашему – аршин с четвертью. А лучше – еще меньше. Целься прямо в глаза: нажал, досчитал до трех, отпустил. Постарайся выбрать момент, когда противник идет на тебя, а сам отходи, пусть он войдет в облако газа, навстречу струе. Да, и главное: если будешь на улице – следи за ветром. Если он дует на тебя, сначала надо развернуть противника, а то самому достанется. И на всякий случай – глаза закрой на секунду, а то мало ли…

Ваня втолковывал гимназисту все эти премудрости у себя дома, в далеком две тысячи четырнадцатом году, взяв в качестве наглядного пособия большой пестрый цилиндр. При нажатии на белую крышечку из крохотной дырочки в боку вылетала мгновенно истаивающая струя белесого тумана. Ваня назвал ее «освежитель». Туман и правда оставлял после себя приятный, хотя и резковатый запах, напоминающий аромат апельсинов.

Но этот баллончик был маленьким и черным; он удобно помещался в ладонь, да так, что большой палец ложится на кнопку распылителя, и был под его крышкой отнюдь не освежитель…

Гимназист встретил недруга именно так, как и советовал Иван, – прямо в глаза, с расстояния меньше шага. Кувшинов ринулся на Николку, угрожающе размахивая кулаками, и получил струю перцового аэрозоля точно в лицо. Николенька изо всех сил зажмурился, посчитал про себя: «…Два, три», – и, отбежав на пару шагов, с опаской открыл глаза. Спутники Кувшинова, еще ничего не понимая, ринулись на врага, и Николка немедленно среагировал: отскакивая назад, он трижды нажал на крыщку баллончика, ставя между собой и нападающими едкую завесу.

Переулок огласился криками боли и ужаса. Все трое супостатов катались по брусчатке – они истошно орали и изо всех сил терли глаза. Бесполезно – веки терзала острейшая боль, глаза ничего не видели, их заливало слезами; незадачливые драчуны едва не теряли рассудок от ужаса.

Николка вспомнил инструкции: «Если случайно попадешь в облако газа, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не три глаза руками, будет только хуже. Лучше всего – побыстрее промыть глаза водой».

А Кувшинов и остальные продолжали с воплями кататься в пыли – и неистово терли горящие от перцового аэрозоля глаза. Растерявшийся Николка – он никак не ожидал такого сильного эффекта – хотел подбежать к несчастным, объяснить, что делать, помочь… но тут в другом конце переулка показались люди, и мальчик, перепуганный тем, что его могут застать на месте преступления, опрометью кинулся прочь – дворами, на Гороховскую.

Глава 16

Возле дома Николку уже поджидал Иван.

– Ну где тебя носит? – недовольно произнес мальчик вместо приветствия, протягивая руку. – Рацию чего не включил, договорились же!

И точно! В пылу событий Николка забыл о черной коробочке, лежащей в кармане. Наверное, Ваня все это время пытался вызвать мальчика, но безуспешно.

– Слушай, с тобой вообще все в порядке? – встревоженно спросил Иван, приглядевшись наконец к гимназисту. – А то что-то ты встрепанный какой-то…

– Да я… там Кувшинов и еще двое… баллончик твой… а они… – только и смог выговорить запыхавшийся Николка. Впрочем, Ване хватило и этого.

– Все ясно. Кто-то на тебя наехал, а ты угостил их аэрозолем. Так? – Николка кивнул. – Ну так и что теперь? Сами олени, раз нарвались, тебе-то о чем париться?

Опять Ваня перешел на свой невообразимый сленг! Николка с трудом понял только, что гость из будущего не видит в случившемся ничего дурного, и пустился в сбивчивые объяснения:

– Они так страшно кричали! И по земле катались! Я хотел сказать, чтобы глаза не терли, а там, в переулке, люди, ну вот я и побежал! Наверное, надо вернуться и помочь им, да?

– Обойдутся, – отмахнулся Ваня. – А нечего понты колотить… ну, то есть я хотел сказать – нападать втроем на одного, – поправился он, обратив наконец внимание на Николкино недоумение. – Да и ничего с ними не сделается, поорут-поорут – и перестанут. Перцовый аэрозоль – штука злая, но глазам вреда не наносит… вроде бы.

– Вроде бы? А если все же наносит?! – Николка, отойдя от возбуждения, теперь не на шутку переживал за своих противников. – А если Кувшинов ослепнет?

– Ни фига с ним не сделается, – отмахнулся Иван. – Ну, походит денек с красными глазами – подумаешь, беда! В другой раз умнее будет.

– Да они, наверное, вообще ничего не поняли, – возразил Николка. – Они только броситься на меня успели, а я сразу – из баллончика в глаза…

– Ну и правильно! – отрубил Иван. – Как говорят у нас, в Америке… – И мальчик заговорщицки подмигнул гимназисту: – Если тебя ударили по щеке – подставь другую, а потом – уход под локоть и прямой в челюсть.

Николку слегка задело то, с какой небрежностью Ваня обошелся с цитатой из Писания. В доме Овчинниковых хоть и не наблюдалось особого религиозного пыла, но тем не менее и отец мальчика, морской офицер, и тетя Оля, выпускница Института благородных девиц, относились к слову Божьему весьма серьезно и успели внушить это отношение и Николке. Правда, Василий Петрович придерживался более «передовых», как он выражался, взглядов и изредка подшучивал над нравоучительными цитатами из Писания, на которые не скупилась тетя Оля; но все же столь смелых шуток не позволял себе и он.

Ваня тоже заметил Николкину реакцию. Накануне, по дороге домой, он имел долгий разговор с отцом. Тот все не мог забыть выходки Ивана в кофейне – той самой, что окончилась скандалом с ревнителем гимназической дисциплины; и в наказание заставил сына выслушать длинную лекцию о том, как важно в их положении соблюдать обычаи девятнадцатого века и ни в коем случае не злоупотреблять словечками и выражениями из века двадцать первого. Ваня обещал быть паинькой и следить за словами, но, похоже, хватило его ненадолго. Так что теперь, вспомнив отцовские наставления, мальчик смутился и постарался как-то сгладить ситуацию:

– Никол, ты не напрягайся… то есть не переживай. Ты ведь имеешь право защищаться, верно? Ну, когда к тебе лезут…

Николка с готовностью кивнул. Вообще-то московские гимназисты не отличались мирным нравом. Скорее наоборот – в гимназиях постоянно дрались. И один на один, и целыми классами. Не раз гимназист выбирался из схватки, хлюпая разбитым носом и придерживая рукой с разбитыми в кровь костяшками оторванную полу шинели. Охотно и часто дрались пряжками форменных ремней. Случалось, мальчишки из старших классов притаскивали в гимназию свинчатки и сворачивали ими чужие скулы. Жесткие, почти железной твердости ранцы с верхом из зеленоватой тюленьей шкуры были излюбленными метательными снарядами: после очередной потасовки недавним противникам нередко приходилось ползать на карачках, собирая карандаши, тетрадки, учебники и прочее рассыпанное на поле брани имущество.

В Николкиной гимназии нравы были помягче; но все равно драки на переменах или после уроков не считались чем-то из ряда вон выходящим. Здесь, как и в учебных заведениях по всей России, в ходу были неписаные правила честной схватки – так, запрещалось бить ниже пояса, а также драться ногами. Ударить лежачего считалось особо позорным проступком – за это могло достаться от всех участников драки, как от своих, так и от чужих.

– Ну ладно, – Ваня уже забыл и думать о происшествии, – тут у меня к тебе дело есть, важное. Отец прийти не смог, занят – вот я и один. Может, пошли к тебе, а то дворник этот ваш на меня уже минут десять как-то подозрительно косится…

Ваня уже бывал у Овчинниковых и даже ночевал у Николки в комнате – в ту незабываемую ночь первого визита в прошлое. Но тогда мальчик был как в чаду, он толком даже комнаты не рассмотрел – так, громадных размеров стол на львиных лапах да журнал «Вокруг света», с которого и началась легенда о приезжих из Русской Америки. Но на этот раз он мог оглядеться повнимательнее.

Пока Иван изучал книги и тетрадки на полках, Николка незаметно просочился на кухню. Там у него был свой тайник – наверху, у лепного потолочного бордюра. Обои слегка отошли – за ними оказалась ниша размером в два кирпича. Бог знает, кому и зачем понадобилось когда-то оборудовать эдакое секретное местечко, да еще и маскировать его обоями, но факт оставался фактом – Николка нашел тайничок полгода назад, когда помогал Марьяне обметать паутину по верхним углам комнаты; но мальчик никому не сказал о находке, справедливо полагая ее своим секретом. Наоборот, при помощи мыла подклеил обои на прежнее место, чтобы никто невзначай не заметил, и с тех пор изредка прятал в тайничке всякие ценные мелочи.

Вот и сейчас Николка дождался, когда Марьяна выйдет из кухни и отправится на двор, где закипал к ужину самовар, быстренько забрался на стул и спрятал в секретную нишу перцовый баллончик. Потом, послюнявив палец и смочив отставшие обои, он тщательно пригладил их по краям.

Николка никак не мог забыть воплей Кувшинова и его приятелей, надышавшихся едкого перцового тумана. И хотя баллончик безусловно доказал свою полезность, мальчик все же решил спрятать его подальше, с глаз долой, чтобы не поддаться соблазну и назавтра, отправляясь в гимназию, не сунуть опасный подарок из будущего в карман.

Когда, покончив с секретными делами, Николка вернулся в комнату, его гость по-прежнему стоял у книжной полки. Иван закончил перебирать учебники и теперь рассматривал фотографический портрет молодой женщины, стоящий на свободном от книжек и тетрадей пространстве. Дама была сфотографирована по пояс – портрет был вписан в овал с размытыми краями, по нижнему краю шла надпись непонятными буквами. Тонкое лицо дамы на портрете было слегка грустным; на голове у нее была сложная шляпка с короткой вуалью, шею охватывал высокий кружевной воротник. В руках дама держала нечто вроде хлыстика для верховой езды, небрежно зажав его рукоять между указательным и средним пальцами.

– Это моя мама, – тихо произнес подошедший сзади Николка. – Это она в Афинах сфотографировалась – когда папа ее там встретил и взял в жены. Видишь, надписано по-гречески? Он тогда был мичманом на клипере «Крейсер»[73], на Балтике – они еще ходили в Мраморное море и в Афинах были с визитом. Это как раз перед турецкой войной было. А три года назад мама умерла. От чахотки.

Ваня почувствовал неловкость – видимо, от того, как просто, с едва уловимой горечью, звучал голос Николки. Ему сразу захотелось сказать про его маму что-нибудь хорошее.

– А она у тебя очень красивая… – Ваня вовремя подавился словом «была». – Наверное, верхом хорошо ездила?

– Да, она же в родстве с Обреновичами – это сербская королевская фамилия[74]. Правда, в очень далеком! – гордо сообщил Николка. Было видно, что это составляет предмет его гордости, – мальчик сразу оживился. – Мама не гречанка, она из Сербии. Только ее семья бежала оттуда, потому что турки убить их грозили – еще давно, лет двести назад. А с тех пор мамины предки жили в Италии. А потом, когда Греция освободилась, перебрались в Афины. Она хотела ехать в Сербию, но тут в Афины пришел русский клипер, и они познакомились с папой. Видишь как. Ему ведь жениться нельзя было: на флоте браки до двадцати трех лет не положены[75], но для папы сделали исключение. Сам государь повелел разрешить, когда ему доложили, вот как!

– Ух ты! Ну прямо Санта-Барбара! – восхитился Ваня. – Так ты у нас, выходит, потерянный принц?

– Это почему потерянный? – возмутился Николка. – Никуда меня не теряли, все время с родителями жил. И не принц никакой – мама говорила, что она с Обреновичами этими так, седьмая вода на киселе, золовка собаке вашего дворника. Так в Москве говорят…

– Ну все равно аристократия, – не согласился с другом Иван. – Сразу видно – вон как хлыстик держит…

Мальчики помолчали, разглядывая фотокарточку. Николке казалось, что мама улыбается ему – одними уголками губ, сквозь печально-надменную аристократическую вуаль. «Ничего, сынок, – говорила она, – вот и началась у тебя взрослая жизнь, смотри только не подведи меня, надеюсь, что смогу тобой гордиться».

Это ощущение было таким острым, что у Николки запершило в горле и предательски намокли глаза. Он украдкой (только бы Ваня не видел!) мазнул рукавом по лицу и поспешил сменить тему:

– А ты вот тоже о своей маме не рассказывал. Ни разу. Она что? Когда мы у вас были, ее дома не было, уехала куда-то? За покупками, наверное?

– Ага, – подтвердил Ваня. – Еще как уехала. В Америку.

– Как – в Америку? – поразился Николка. – Так вы с Олегом Иванычем и правда оттуда? А я-то решил, что вы это так, нарочно придумали…

– Да нет, мы-то москвичи, – снисходительно объяснил Иван. – Это она уехала в Америку, после развода с папой. Сейчас живет в Милуоки, у нее новый муж и две дочки – год и три. Я к ней езжу каждое лето.

– После развода? А как же… – продолжал недоумевать гимназист. Он, конечно, слыхал о разводах, но большая часть подданных Российской империи вступала в брак по православному обычаю; так что разрешение на развод давалось лишь в самых крайних случаях. Среди знакомых Николкиной семьи не было никого, кто состоял бы в разводе.

– А что? – удивился Николкиному недоумению Ваня. – Дело обычное, подумаешь – характерами не сошлись. Ты мне лучше вот что скажи…

– Паныч, Ольга Георгиевна обедать зовут! – раздался за дверью голос Марьяны. – Поскорей, щи стынут!

– Ладно, потом договорим, – махнул рукой Ваня, и мальчики отправились в столовую, где за большим овальным столом собиралось к трапезе все семейство Овчинниковых.

Обед, протекавший, как и положено, под непринужденную светскую беседу (Василий Петрович расспрашивал Ваню об отце и о том, как «гости из Америки» находят московскую жизнь), был прерван самым бесцеремонным образом. Не успела Марьяна подать горячее, как в дверь постучали – и в прихожую вторглись два незваных гостя: хорошо знакомый Овчинниковым квартальный надзиратель в белой летней форме и при сабле, а с ним – казенного облика господин, держащий под мышкой казенного же вида тощий портфель.

Николка отлично знал пришельца – это был надзиратель их гимназии Кондратий Елистратович Важин по прозвищу Пруссак. Внешность этого почтенного наставника юношества и правда наводила на мысль о чем-то сугубо германском – острые, закрученные вверх жестяные усы и непроницаемо-казенное, высокомерное выражение лица заставляли вспомнить о Бисмарке и прусском орднунге[76]. Но прозвище надзиратель получил не только за характерную внешность. Он обладал удивительной способностью появляться неизвестно откуда и в самые неподходящие с точки зрения его подопечных моменты – например, сразу после того как брошенный преступной рукой ранец со звоном высаживал стекло. Или же когда группа злоумышленников, озираясь по сторонам, кралась к выходу из гимназии, дабы неправедно прогулять очередной урок. Гимназисты младших классов до дрожи боялись Пруссака; старшие относились к нему со сдержанной ненавистью и неприязненным уважением – как к достойному и опасному противнику. История противостояния надзирателя и старшеклассников насчитывала уже много лет и составляла целый пласт легенд Пятой казенной московской классической гимназии.

И в этот раз Пруссак подтвердил свою зловещую репутацию, появившись тогда, когда его ждали меньше всего; при виде надзирателя уши Николки похолодели, а сердце стремительно провалилось куда-то в желудок. Ваня же, державшийся за спиной товарища, наоборот, был встревожен скорее явлением городового – после вчерашнего инцидента в кафе Иван относился к гимназическим чинам без особого пиетета.

– С нашим почтением, Василь Петрович, – доброжелательно прогудел квартальный. Овчинников, как домовладелец и человек, безусловно, благонадежный, хотя и «тилигент», пользовался у полицейских чинов самой лучшей репутацией. – Так что вот, из гимназии насчет вашего племянника пожаловали. – И квартальный кивнул на своего спутника.

– Точно так, господин Овчинников, – сухо произнес Пруссак. – Простите, что вынужден потревожить вас в столь неурочный час… – И надзиратель покосился на застывшую в дверях столовой Марьяну с блюдом, на котором исходило ароматами жаркое с тушеной картошкой. – Прошу извинить за то, что пришлось оторвать вас и ваше семейство от трапезы, но дело, ради которого мы явились, не терпит ни малейшего отлагательства.

– Что ж, господа, проходите, прошу вас. – Василий Петрович посторонился, пропуская незваных гостей в столовую.

Пруссак, кивнув хозяйке дома, прошел мимо замершей со своим блюдом Марьяны; Николку с Ваней он демонстративно проигнорировал. Квартальный, потоптавшись в прихожей, проследовал за надзирателем. В столовой сразу сделалось тесно; ароматы супа и жаркого оказались заглушены ядреным запахом дегтя, исходящим от сапог квартального. Тетя Оля, не меньше Марьяны перепуганная вторжением официальных чинов, зашуршала юбками, вытуривая из комнаты малолетнюю Настю и изнемогающую от любопытства Марину.

Сам Василий Петрович, пропустив в гостиную визитеров, вошел вслед за ними.

– Что ж, господа, чем обязан? – Голос Николкиного дяди звучал так же сухо-официально, как и речь Пруссака. Василий Петрович, безусловно, узнал надзирателя и догадывался, что неприятный визит связан с какими-то проделками племянника. А то, что гимназического служителя сопровождал еще и городовой, говорило о крайней серьезности происшествия.

– Около часа назад в переулке возле нашей гимназии, – голос надзирателя был сух и бесцветен, он будто пересыпал из ладони в ладонь горсть шелестящих осенних листьев, – чином полиции были найдены трое учеников в весьма плачевном состоянии. Все трое заливались слезами и жаловались на сильнейшее жжение в глазах.

– Да, орали они, как оглашенные, – вставил квартальный. – Я ажно решил, что гимназеры с глузду сдвинулись. А один – так и вовсе по земле катался и вставать не хотел – кричал, что ему глаза выжгли!

– Это очень прискорбно, милостивые государи, – недоуменно заметил Василий Петрович. – Но я, право, не понимаю, при чем здесь…

– Все трое пострадавших, – Пруссак продолжал, будто и не расслышал слов хозяина дома, – указали на вашего племянника как на виновника сего происшествия. Так что я счел своим долгом явиться, дабы прояснить происшедшее в присутствии лица, уполномоченного на то законом. – И надзиратель кивнул на квартального, давая понять, что уступает бразды правления полиции.

– Вот что, малый, – квартальный поскреб подбородок кулаком, – ты лучше того, повинись. Потому – нету такого закона, чтобы гимназистам в глаза кислотой плескать! Я понимаю, когда барышня малахольная своего полюбовника царской водкой или там эссенцией уксусной обольет, – нам вот как раз господин околоточный бумагу зачитывали о том, что таких случаев много. Так с нее, дурынды, какой спрос? Баба – она баба и есть… прощения прошу, барыня, – поправился квартальный, только заметив стоящую в дверях тетю Олю. – Я к тому, что у барышень этих один ветер в голове и от них не пойми чего ждать. А молодому барину такими выходками баловаться не пристало. Что же вы так опростоволосились-то? – сочувственно покачав головой, обратился квартальный к Николке. – Может, те трое вас забижали или что еще? Вы уж скажите, мы люди понимающие, все разберем, по справедливости.

– Я настаиваю, чтобы ваш, господин Овчинников, племянник дал объяснения по существу, – влез Пруссак. Он был явно недоволен примирительным тоном квартального. – А уж какую оценку давать этому проступку – будет решать гимназический совет.

– Что все это значит, Николай? – дядя обернулся к Николке. Это был плохой знак – Василий Петрович называл мальчика Николаем лишь в минуты сильнейшего недовольства. – Ты и правда сделал то, о чем говорят эти господа?

На Николку было жалко смотреть. Мальчик побелел, как бумага, губы его дрожали, глаза стремительно наливались слезами. Мальчик едва-едва сумел выдавить из себя несколько бессвязных звуков, как вдруг в дело вступил Иван.

– Да ерунда все это, Василь Петрович! – безапелляционно заявил гость из двадцать первого века. – Я сам видел – эти трое домотались… то есть, простите, напали на Никола, а тот побежал от них по переулку. Я был в другом конце, как увидел – сразу к нему. Ну те трое, как меня углядели – живо сделали ноги… то есть убежали. А мы с Николкой пошли домой – вот и все!

– Так и было, Николай? – строго спросил Василий Петрович. Мальчик нашел в себе силы только на то, чтобы, судорожно всхлипнув, кивнуть.

– Вот видите, как эти трое его напугали? Он, пока сюда шел, вообще ни слова не мог выговорить, только икал да слезы утирал, – напирал Ваня. – Взяли, понимаешь, моду – втроем на одного!

– А как же тогда кислота? – недоуменно спросил квартальный. – Ее-то они не выдумали?

– Вот что, милостивые господа, – неожиданно вступила в разговор Николкина тетя. – А что, лица мальчиков сильно обожжены? Глаза пострадали? Они видят?

– Да все с ними хорошо, барыня, – поморщился квартальный. – Что им сделается, обормотам? Глаза только красные, как у кроликов, да морды… то есть лица в грязи перемазаны, и всех делов. А чтобы ожоги – так нет ничего, господь милостив…

– Право же, это какая-то erreur[77]. Может быть, дело вовсе не в кислоте? – спросила тетя. – Если кожа на лицах не обожжена – значит, никакой кислоты не было. Возможно, мальчики просто шалили – запорошили друг другу глаза? А потом, когда подошел городовой, с испугу стали наговаривать на Николя?

– Да и как мог мой племянник плеснуть в глаза кислотой всем троим? – поддержал супругу Василий Петрович. – Я еще понимаю – одному; достал из кармана склянку, вынул пробку – и пожалуйста, готово. Но троим?.. Нет, воля ваша, господа, но рассказ этих ваших… гимназистов решительно не вызывает у меня доверия. Могу я лично расспросить их об этом происшествии?

После этих слов Николка, было воспрянувший духом, вновь обмер – он представил себе, чем может закончиться такая беседа. Но, к счастью, квартальный отвел надвигающуюся угрозу:

– Да не утруждайте себя, ваше благородие, Василь Петрович. Тех шалопутов я по домам отправил – пущай рожи от грязи отмоют. Я же вам говорил, сударь (это уже надзирателю), – те сорванцы сами все и удумали, а на племянника господина Овчинникова зря наговаривают. Мы-то знаем – оченно приличный молодой человек, и никогда за ним никаких безобразиев не замечено.

– Не знаю, не знаю… – Пруссак все не хотел признавать поражения. – Я, право, удивляюсь, господин квартальный, вашему благодушию. Ясно ведь, что раз о проступке Овчинникова сходно свидетельствуют те трое мальчиков – это не может не иметь под собой основания.

– Да сговорились эти паршивцы, вот вам и основания! – немедленно отвел аргументы квартальный. – Повторяю вам, сударь: племянник Василь Петровича нам хорошо известный. Вполне положительного поведения юноша, не то что те трое охламонов. Вы уж у себя в гимназии сами разбирайтесь, а полицию в ваши дела без нужды не впутывайте. Так что – счастливо оставаться, господа хорошие! – И с этими словами городовой поднес руку к козырьку и покинул театр боевых действий.

Надзиратель, лишившись поддержки стража порядка, тоже счел за лучшее удалиться. Сухо попрощавшись с Василием Петровичем и тетей Олей, извинившись за испорченный обед, Пруссак проследовал к выходу. Напоследок он обернулся и выпустил парфянскую стрелу:

– А с вами, Овчинников, мы поговорим в гимназии. И не думайте, что эта выходка сойдет вам с рук!

Глава 17

В общем, обошлось – сбагрили таракана этого гимназического. А дядя с тетей Николкины – молодцы, не дали племянника в обиду. Вон как напустились на Пруссака! Да и про городового, дядьку этого с усами до уголков глаз, дурного слова не скажу. Полезная штука – теплые отношения с участковым! Николка рассказывал, что квартальный приходит в дом по праздникам (а их тут немерено) с поздравлениями. Зайдет, протрубит что-то своим басом, от которого лошади на улице шарахаются, а прислуга ему – нате-здрасьте, чарочку на подносике, пирожок. И непременно – полтину серебром. Квартальный чарку опрокинет, пирожком зажует, полтину в карман, усы подкрутит – и дальше поздравлять. Ничего так доходец – по кварталу домов десятка два, а праздники здесь по паре в месяц. Взятки, скажете? А по мне – никакие не взятки. А уважительное отношение. Потому как люди должны знать участкового… а он их. Вот у нас – я участкового хорошо если раз в полгода вижу… Хотя опорный пункт милиции прямо в нашем доме. Летом – как вечер потеплее, непременно во дворе по ночам какие-то гопники орут и матерятся. Сколько раз в милицию звонили – толку ноль. Приедет машина, помигает фарами, спугнет. А те уроды, стоит ментам отвалить, вновь вылезают – и так всю ночь. Как-то у отца терпение лопнуло, он позвонил в отделение и заявил: если не решите этот вопрос, соберем мужиков по окрестным домам и порешаем все на свой манер. Но уж потом не обижайтесь, когда покалеченных будете вывозить. Помогло.

Я это к чему – не могу представить, чтобы в здешних дворах кто-нибудь решил на такой манер последнюю пятницу на неделе праздновать. Тут тебе и городовой, и тебе дворник с метлой, который почище пса цепного. Псы, кстати, тоже есть. Не бультерьеры, но штаны порвать способны, а кому это понравится?

Ну вот. Когда незваные гости ушли, мы с Николкой по-тихому слиняли к нему в комнату. Я кожей чувствовал, что сейчас за нашего гимназиста возьмутся, и надеялся, что при мне дядя с тетей не станут прессовать племянничка; а там, глядишь, страсти и поутихнут. Так оно и вышло – и мы смогли спокойно поговорить.

Спросите, зачем я заявился под вечер, да еще и один, без отца? Все просто – с утра у нас с ним состоялся разговор… не то чтобы на повышенных тонах, но, как говорят политики, «стороны остались при своих точках зрения». Я в очередной раз попытался добиться от него: что мы собираемся делать с порталом и с возможностью ходить в прошлое? По мне – надо было поискать либо толкового ученого (у нас, в двадцать первом веке), и дать ему возможность изучать все, что он сочтет нужным. Ведь сколько, наверное, исторических документов можно найти или событий важных увидеть своими глазами! А все эти люди, о которых сейчас сотни томов пишут, – они же сейчас живы-здоровы, их можно о чем угодно расспросить! Нет, я не призывал отца идти прямо к царю и объяснять ему, как Россию переиначить, как в книгах про попаданцев. Не дурак, понимаю, что вот так, сплеча рубить нельзя. Но не сидеть же на попе ровно!

И вновь я получил очередную порцию душеспасительных разговоров – о том, к каким последствиям могут привести любые непродуманные действия. А то мне непонятно! Но разве мы не соблюдаем осторожность? Единственный, кто о нас знает, – это Николка, а он классный парень, все понимает и ни за что нас не выдаст. Ничего такого особо важного я в девятнадцатом веке не оставлял… ну, не считая калькулятора, конечно. А что, так и дать другу завалиться на контрольной, когда помочь ничего не стоит? Что я, зверь? Да и что за вред от этого калькулятора – все равно ни шиша не поймут, пусть даже на кусочки расковыряют. Не тот уровень техники.

В общем, отец отказался делать что-либо, пока мы не обоснуемся в прошлом, не обзаведемся документами и не освоимся. Я, конечно, согласился. Но скрепя сердце. А вы что думали? Вот попробовали бы, как я: целый мир за порогом, да какой – о таком только мечтать можно да фильмы снимать, вроде «Сибирского цирюльника» или «Азазеля». Хорошие фильмы, кто бы спорил, но у нас-то все это в самом что ни на есть натуральном виде, рукой дотянуться! А тут – «соблюдай осторожность»… Ну хорошо, буду соблюдать. Убедили. Но восторгов от меня не ждите.

В общем, пришла мне в голову одна идея. Николка нашел в своей комнате четки эти волшебные, с коптским крестом – верно? Верно. Но ведь как-то они туда попали? Кто-то же их пристроил за плинтус? Я еще вчера попросил Николку расспросить единственного доступного нам свидетеля – дворника Фомича – о том, кто до Овчинниковых жил в этой квартире. Оказалось – чудак-профессор из Московского Императорского университета (так здесь МГУ называется). Снимал жилплощадь у прежнего домовладельца, преподавал что-то (дворник не знал, ему что химия, что филология – немецкие выдумки), а потом уехал – и с концами. Квартиру хотели опять сдать, но не успели – домовладелец умер, дом отошел в наследство Николкиному дяде, а тот решил в него переселиться. Ну и выбрал для себя квартиру пропавшего жильца.

Так что получается? А то, что прежний жилец – и я это нутром чуял – имел отношение к четкам. У меня немедленно сложилась версия – профессор нашел портал и сам в него и отправился. А четки оставил здесь, на всякий случай. Но в двадцать первом веке у него что-то не заладилось. Скорее всего – погиб, хотя я не исключал и варианта дурдома. В любом случае назад он не вернулся – по словам Фомича, пропавшего ждали полгода, прежде чем решили занять его жилье.

В общем, что из этого следует? А то, что раз профессор оставил в квартире драгоценные четки – мог оставить и описание того, как они к нему попали! Вспомните Жюля Верна – у него любой герой, столкнувшись с тайной, пишет дневник, по которому все потом и раскрывается. А потерявшийся профессор – современник тех самых жюль-верновских персонажей. А вдруг он тоже что-то записал, прежде чем уйти в будущее? И припрятал в квартире не только четки, но и свои записки? А значит – надо срочно обыскать квартиру на предмет тайников.

Первое, что мы сделали, – отодвинули письменный стол и отодрали плинтус. Под ним оказалось выдолбленное в половой доске углубление – как раз такое, чтобы влезли четки. Никаких бумаг или иных носителей информации не нашлось. Хотя я бы не удивился, увидев флешку или Си-Ди: мало ли что мог притащить этот профессор из будущего?

Но, увы. Ничего под плинтусом не нашлось. Я было приуныл, но тут Николка вспомнил про тайник на кухне – про тот, где лежал сейчас перцовый баллончик. Оказывается, он даже толком не обследовал этот схрон. Так, рукой пошарил – и все. Да и на кухне все время либо Марьяна, либо тетя Оля – так что обследование откладывалось. Правда, ненадолго. Николка сказал, завтра тетя Оля будто пойдет с младшей дочкой, Настенькой, к портнихе, а Марьяна обычно после одиннадцати утра ходит на рынок. Отец с Маринкой будут в гимназии, значит, квартира будет пуста. Николке остается только смыться из гимназии – и мы спокойно обшарим тайничок. А если придется – то и другие поищем, времени хватит.

На том и порешили. Я засобирался домой, а перед уходом передал Василию Петровичу послание от отца. Он собирался воспользоваться приглашением Николкиного дяди и заглянуть к Овчинниковым – обсудить аренду квартиры.

Ну вот. Договоренность состоялась, и мы с Николкой отправились во двор; он провожал меня до заветной подворотни. По дороге мы еще кое о чем условились – ну да об этом, пожалуй, потом.

Увидев выходящих из дома Овчинниковых инспектора с квартальным, Яша, полтора часа кряду подпиравший стену дома напротив, покинул пост. И прекрасно расслышал, как городовой на ходу раздраженно выговаривал инспектору.

Яша все утро искал гимназиста, с которым встретились давеча его подопечные. Зачем? А очень просто – узнав, что Яша упустил странных посетителей, старик Ройзман закатил юноше сцену, пообещал отправить его назад в Винницу, учиться на портного, обозвал шлемазлом[78] и под конец потребовал, чтобы Яша хоть вдребезги разбился, а отыскал пропажу!

Вот Яша и стаптывал ноги по окрестностям Гороховской в поисках давешнего гимназиста. Мальчик был единственной ниточкой к загадочным гостям Ройзмана, так что ничего другого Яше не оставалось.

К трем часам дня юноше наконец повезло – произошла одна из тех случайностей, о которых любят писать беллетристы. Когда он уже потерял надежду и решил вернуться в лавку – каяться в очередной неудаче, – искомый гимназист сам появился из-за угла! Мальчик спешил домой, копаясь на бегу в карманах.

Стычку Николки с Кувшиновым и его шайкой Яша разглядел прекрасно. Он видел, как хулиганы ринулись на гимназиста; тот вскинул руку – и трое недругов с воплями повалились на мостовую. И когда Николка побежал прочь, Яша последовал за ним и – вторая удача! – чуть не лицом к лицу столкнулся с тем самым мальчиком, что вчера заходил с отцом в часовую лавку.

Оставалась самая малость – постоять немного возле дома. Что Яша и сделал, став свидетелем визита к Овчинниковым двух казенных чинов. И вот теперь шагал за ними, пытаясь уловить обрывки разговора.

Впрочем, преследование продолжалось недолго. Надо было проследить за незнакомым подростком – и Яша, предоставив квартального и гимназического инспектора своей судьбе, повернул назад.

Глава 18

– Ну вот, я же говорил! – Ваня разглаживал на Николкином столе коричневатый листок размером примерно с лист А4. – И Жюль Верн тоже может пригодиться!

Мальчики заявились на кухню Овчинниковых сразу после того, как на часах в гостиной пробило полдень. Николка оказался прав – в доме никого не было. Николка дождался, когда Марьяна соберется на рынок, – и подал сигнал ожидавшему на улице Ване. Сигнал был дан в лучших традициях будущего – по рации. И уже через пять минут мальчики обшаривали нишу за обоями на кухне Овчинниковых.

Искомое нашлось не сразу. Когда Ваня (он был повыше, а потому и встал на табурет; Николка маялся внизу и переживал) засунул руку в тайник, он не нашарил там ничего, кроме баллончика. Ваня совсем было уже собрался спрыгнуть с табурета, но решил для очистки совести ощупать стенки ниши. И – о чудо! – задняя стенка подалась; за ней оказался коричневатый, сложенный в несколько раз листок.

Рассмотрев его, Николка заявил, что это не бумага, а пергамент. Материал листка и правда больше походил на очень тонкую, шершавую кожу – стоило слегка помять его в пальцах, как он растягивался, демонстрируя несвойственную бумаге эластичность.

Обе стороны листка были густо покрыты надписями и знаками. Если одна сторона была исписана строчками букв непонятного алфавита, то на другой, кроме того, было что-то вроде схемы какого-то сооружения. Николка, изучив рисунок, сказал, что это, скорее всего, церковь. Схема была испещрена значками и надписями, составленными из тех же букв, что и текст на оборотной стороне пергамента.

Устроившись в комнате Николки, Ваня старательно разгладил листок на столе, а потом несколько раз сфотографировал с обеих сторон. Потом находка была упакована в папку из чрезвычайно прочной прозрачной зеленоватой пленки – Николка видел такие в двадцать первом веке. Ваня называл их файлами.

Гимназист вертел файл с загадочным пергаментом в руках, разглядывая надписи сквозь прозрачную пленку, и гадал – что за приключения сулит им эта находка? Мальчик думал о том, как ему повезло: уже три дня, как он живет в другом мире и думает о вещах, которые всем остальным жителям его мира – да что там, двух миров! – и в голову прийти не могут.

Из раздумий его вывел голос Вани:

– Слушай, Никол, а помнишь, ты говорил о том лейтенанте, из лавки, на Китай-городе? Он еще твою коллекцию рассматривал.

– Да, – вернулся к реальности гимназист. Он и правда подробно рассказал Ивану и его отцу о визите в лавку, не упустив и знакомства с моряком. – Помню, конечно; он еще говорил, что живет поблизости, и спрашивал – нет ли у меня других интересных открыток. А что?

– А то, что их есть у меня! – Ваня похлопал ладонью по коричневому портфелю, который сегодня заменил ему сплавовский подсумок. – Вот погляди. – И с этими словами мальчик выложил на стол россыпь пестрых бумажных прямоугольничков. – Только вот думаю – как до него теперь добраться? Может, через этого твоего букиниста?

– Зачем же? – удивился Николка. – Лейтенант мне визитку дал и предложил заходить, если что. Вот прямо сейчас давай и сходим? Время у тебя есть, сам говорил…

– Да сходить-то можно, – поморщился Ваня. – Только вот стоит ли нам вместе у него светиться? Вдруг он что-нибудь заподозрит? Открытки, сам видишь, для вашей публики не слишком привычные.

Николка быстро перебрал принесенные Ваней картинки. Верно – на открытках были цветные изображения невиданной четкости и яркости, вовсе не похожие на привычные черно-белые сепиевые фотографии или раскрашенные дагеротипы. Но Николка смотрел на них глазами собирателя и понимал – ради того чтобы заполучить столь необычные экземпляры, настоящий любитель пойдет на все.

– Да брось ты, Вань, – успокоил мальчик товарища. – Ну что он – сыщик? Лейтенант – коллекционер и будет только рад, когда ты ему что-нибудь эдакое принесешь. Он и сам говорил: «Заходите, молодой человек, сможем совершить обмен». Или, говорил, купить могу…

– Ну ладно, – сдался Иван. – Где, говоришь, его визитка? Сейчас прямо и навестим твоего лейтенанта!

Четверть часа спустя мальчики бодро шагали по направлению к Садовой – и ни один из них не заметил, как по другой стороне улицы, параллельно им, следуют двое подростков. Один – в потрепанной гимназической курточке и фуражке без кокарды, а другой – в поддевке и картузе, в каких ходят приказчики мелочных лавочек. Яша не зря гордился своим умением следовать за кем угодно, оставаясь незамеченным в толчее московских улиц. Вчера он так и не дождался, когда объект выйдет из дома на Гороховской; но сегодня Яков был намерен проследить за мальчиком и выйти на его отца, которым так упорно интересовался пройдоха Ройзман. Предчувствуя сюрпризы, Яков даже обзавелся помощником – это был мальчишка, служащий при лавочке в Верхних рядах, куда «объекты слежки» заходили за готовым платьем. В прошлый раз он уже помог Яше – и теперь готов был на новые подвиги. Серебрянниковский рассыльный оказался малым ушлым, шустрым и к тому же отлично запомнил покупателей. За помощь он запросил пятиалтынный – и Яша собирался заставить его отработать все, до копейки.

Глава 19

Когда Ваня с Николкой покинули дом лейтенанта Никонова, на часах было почти три. Посовещавшись, мальчики повернули в сторону Лубянки. Путь их лежал через Старую площадь, между Ильинкой и Никольской; по одну сторону высилась китайгородская стена, а по другую – ряд домов, отданных под торговые помещения; нижние их этажи были забиты лавками с готовым платьем и обувью.

Все пространство Старой площади, прихватывая сюда и часть Новой, между Варваркой и Ильинкой, занимала одна грандиозная толкучка – начиналась она с убогих лавочек, прилепленных к китайгородской стене (где, по заверениям Николки, во всякое время скупали краденое), и тянулась дальше рядами навесов, шалманов, сараюшек и прилавков под легкими щелястыми навесами.

Торговали здесь все больше готовым платьем, причем наидешевейшим: шубами, поддевками[79], шароварами или пальто, а также мешковато сшитыми сюртучными парами – на простого покупателя. Кое-где был, впрочем, и товар с претензией на шик – Николка презрительно назвал изыски местного высокого стиля «модьё», заявив, что сшито все здесь же, теми же мастерами, что кроили армяки для извозчиков да поддевки для сухаревских приказчиков.

На Ваню эта бурная рыночная жизнь производила гнетущее впечатление. Он-то помнил Старую площадь парадно-строгой, тихой, загадочной, овеянной величественной славой имперских учреждений[80], обосновавшихся в выстроившихся вдоль нее монументальных постройках; а здесь – ну прямо Черкизон, только конца девятнадцатого века. Сам Ваня не застал разгула дикого предпринимательства девяностых и судил о грандиозных московских вещевых рынках лишь по рассказам отца; но впечатление было совершенно то же. Разве что в девяностых годах двадцатого века лотки были завалены продукцией, произведенной узкоглазыми рабочими, одетыми в одинаковые синие хлопчатобумажные робы, за дряхлыми швейными машинками под портретами Председателя Мао. А сотней годов раньше место скверного китайского ширпотреба занимали горы тряпья, сшитого и перешитого босоногими, спивающимися портными, ютящимися в подвалах расположившегося неподалеку от Старой площади Хитрова рынка. Качество, впрочем, было тем же самым – и там и там покупатель приобретал гнилой, дурно сшитый товар, название которому было «хитровский пошив» да «Китай».

А какой здесь стоял крик! У многих лавочек имелись самые натуральные зазывалы, и, отрабатывая хозяйскую копейку, они старались изо всех сил, не щадя ни своих голосовых связок, ни ушей публики:

– Шелк, атлас, канифас, весь девичий припас!

– Для мадамочки-супруги – ломовые подпруги на шелковой подкладке, на шерстяной байке!

– Пальтецо не угодно ли, на меху гагачьем, с шелухой рачьей?

Услышав эту кричалку, Ваня невольно рассмеялся – нет, определенно некоторые вещи за сто с лишним лет ни чуточки не изменились! Разумеется, Москва четырнадцатого года разительно отличалась от столицы времен девяностых, но криво сшитые китайские пуховики навсегда останутся в памяти москвичей символом дешевых азиатских шмоток.

А рядом надрывал глотку другой детина; товар был тут же – на мостовой, возле лавки стояла деревянная кровать с горой подушек и перин:

– У нас без обману, материал без изъяну, имеем подушки пуховые, кровати деревянные, ольховые!

Ваня покосился на массивное «ложе». Приходилось признать: прошедшие сто тридцать лет явно не пошли на пользу мебельному производству; продукцией старых московских мебельщиков можно было вышибать ворота, а уж как элемент баррикады кровать и вовсе была бы незаменима – сплошной массив дерева не всякая пуля прошибет.

Здешние «рекламщики» не ограничивались повторением разухабистых слоганов – на глазах мальчиков один из них пригляделся к дурно одетому господину (судя по плохонькой шинели, чиновнику невысокого классного чина) – и, встав у него за спиной, заорал:

– Стул казенный, штаны свои, штрипки дареные!

Публика зашлась хохотом, а несчастный штафирка вздрогнул, затравленно огляделся и ретировался из опасного места.

Впрочем, ребятам было не до того, чтобы глазеть на причуды этой самой грандиозной из московских толкучек, наоборот, они старались поскорее миновать это скопище народа, прилавков, амбарчиков и бродячих собак.

– Вот видишь, а ты не хотел идти к лейтенанту! – на ходу упрекал товарища Николка. – Ничего он и не заподозрил, и вообще – очень интересный господин. Вон книг у него сколько, и шпаги на стенах какие, старинные!

– Да, интересный, кто бы спорил, – хмуро соглашался Ваня, озираясь на совершенно хитровского типа, пристроившегося в нише стены. Сам тип не обращал на мальчиков внимания; выставив ногу в драном лапте и потряхивая перед собой плошкой с парой медяков, он заунывно тянул что-то жалостливое. – Он не просто интересный… скорее, интересующийся. Я случайно увидел в зеркале, как он нам вслед смотрел, – думал, что мы не видим; оч-чень заинтересованный был взгляд. А ведь что ему два гимназиста? Подумаешь, было бы на кого смотреть…

– Зато какой альбом ты у него выменял! – не уступал Николка.

– Это точно. – И Ваня, в который уже раз, достал из сумки полученный от лейтенанта альбом. На выцветшей матерчатой обложке было оттиснуто золотыми некогда буквами: «Картинки вступления Русского Императорского Воинства в Париж в марте 1814 года от Рождества Христова».

Ваня раскрыл свое приобретение. На первом же листе хитрой славянской вязью, в окружении многочисленных виньеток, пушек, знамен и античных воинственных богов, красовались слова из манифеста Александра Первого:

«Победоносное воинство наше, которого храбрость и прежде, даже и в самые отдаленнейшие времена, всему свету была известна… ныне новыми подвигами своими не токмо Отечество свое, но и всю Европу спасло и удивило».

Далее следовали изящные миниатюры – виды города Парижа со вступающими в него колоннами александровских гренадер; русские офицеры на бульварах; казаки, купающие коней в Сене, полуголые, усатые, они весело улыбались выглядывающим из-за угла миловидным испуганным француженкам…

Ваня вздохнул и закрыл альбом:

– Пожалуй, оставлю-ка я его себе. Где еще такую красоту сыщешь? Раритет, что ни говори. А вообще-то у нас тут куда ни плюнь – одни раритеты… – И мальчик вновь озабоченно почесал переносицу.

– Да что тебе опять не так? – не выдержал Николка. – И альбом получили, и карточки твои поменяли! Мало того – лейтенант сверх альбома денег предложил. Сколько там, семнадцать рублей? Сумма-то немаленькая!

– Шестнадцать с полтиной. – И Ваня похлопал себя по карману тужурки. Там весело звякнула горсть монет, полученная от щедрого лейтенанта. – Еще бы он не предложил – где бы он еще такие открытки взял? Я, к твоему сведению, всю ночь по сетке лазил, картинки искал. Потом еще полдня верстал. А бумаги для фотопечати сколько извел – жуть! Это, по-твоему, ничего не стоит?

Тут Ваня несколько покривил душой. Он и правда долго искал в Сети картинки с подходящими сюжетами, пока не набрел на ресурс, заваленный скриншотами из старых американских фильмов. Отряды «федеральной кавалерии» на галопе, окруженный индейцами караван, фургоны, сдвинутые в круг, поселенцы в стетсоновских шляпах и с винчестерами… короче – все атрибуты вестерна.

На этом поиски и окончились. Ваня до трех утра качал с найденного сайта все картинки подряд, а потом долго вставлял изображения в старомодные рамки и прилаживал оборотные стороны с открыток девятнадцатого века. В итоге мальчики принесли Никонову сотни полторы «открыток» невероятно высокого, по местным меркам, качества.

Помня о том, что лейтенант говорил о своем увлечении военно-морской тематикой, Ваня хотел хотя бы часть открыток выдержать в этом стиле. Но не полотна Айвазовского и голландских мастеров – этих здесь и без того имелось в избытке. Иван надергал десятка два кадров с броненосцами времен войны Севера и Юга, а также сюжеты, посвященные бою перуанского монитора «Гуаскар» с британскими «Шахом» и «Аметистом»[81]. А напоследок – добавил полтора десятка скриншотов из японского фильма про войну то ли с Китаем, то ли с Кореей. Их Ваня отыскал на форуме любителей японского кино – судя по комментариям, война эта состоялась то ли в тысяча восемьсот семидесятом, то ли в семьдесят седьмом году. Особенно привлекла Ваню надпись иероглифами по нижнему обрезу скриншота – фильм был с субтитрами.

Но, увидев открытки, слепленные на основе этих кадров, лейтенант буквально переменился в лице. Сначала он всмотрелся в открытку; на лице моряка появилось легкое недоумение, а потом… он словно бы отшатнулся от карточки. Ваня запомнил острый и совсем не дружелюбный взгляд, который бросил на него Никонов. Длилось это всего мгновение, после чего моряк справился с собой и вернулся к обычному иронично-добродушному тону. Ваня гадал: что же вызвало у сдержанного вроде бы офицера столь резкую реакцию?

А Николка пока наслаждался жизнью. Майский день был великолепен, все планы выполнены, причем в полном объеме; воробьи весело скакали по мостовой, мимо тарахтели по брусчатке пролетки, а на углу бульвара маячила бочка с ледяным квасом – чего еще желать от жизни? Мальчик и подпрыгивал на ходу, вспоминая о визите к Никонову и пытаясь приободрить своего некстати захандрившего товарища.

А Ваня и сам отвлекал от мрачных мыслей:

– Слушай, Никол, помнишь, ты рассказывал о каком-то оружейном магазине? Ну, когда мы только сюда добирались?

Гимназист кивнул:

– Это тут, совсем рядом, на Никольской! Хочешь, пойдем покажу?

Ваня задумался. Не то чтобы вырученные шестнадцать рублей с полтиной его тяготили, требуя потратить неожиданную прибыль. Но, с другой стороны, положить в карман собственный, НАСТОЯЩИЙ револьвер, заряженный БОЕВЫМИ патронами, а не пластиковыми шариками…

То, что в любой оружейной лавке или в охотничьем магазине можно было невозбранно приобрести любое выставленное там оружие, казалось Ване совершеннейшей дичью. Мало того – оружие мог купить кто угодно, не предъявив при этом ни единой бумажки! Когда отец в первый раз упомянул об этом, Ваня рассмеялся, решив, что его разыгрывают. Однако тот и не думал шутить – законы Российской империи никак не ограничивали прав любого человека приобрести в собственность любое оружие[82] – хоть холодное, хоть огнестрельное, хоть боевое, хоть охотничье. Газеты, выходившие в крупных городах, пестрели рекламой оружейных магазинов; вежливые лощеные приказчики всегда были готовы подобрать по требованию клиента и тульскую двустволку, и револьвер заокеанский «коровьих мальчиков» – платили бы деньги.

Так что Ваня, не раздумывая долго, согласился. А что? Деньги в кармане имелись, отца с его разумными, но такими порой занудными нравоучениями рядом не было, а до лучших оружейных магазинов Москвы – рукой подать. Право же, о чем тут еще думать?

Глава 20

Яркое майское солнце согревало брусчатку Никольской улицы. Играло бликами на бронзовых частях богатых экипажей, весело искрилось в лужах (по случаю неожиданной жары, высушившей улицы, дворникам было велено дважды в день окатывать мостовые водой) и дерзко заглядывало в чисто вымытые по случаю воскресного дня огромные окна дорогих магазинов. От грязноватой, заполошной суеты Старой площади здесь не было и следа; свернув на Никольскую, мальчики будто попали в другой мир – мир европейского города с чистой публикой, высоченными зеркальными стеклами витрин и выставленным в них дорогим товаром, рассчитанным на солидного покупателя.

Солнечные лучи, не разбирая, ласкали и дамские шляпки в витринах модной лавки, и лаковое дерево и вороненую сталь ружей за толстыми стеклами оружейной лавки по соседству. А под ружейными пирамидами в радующем глаз порядке выложены пистолеты, револьверы, охотничьи ножи, кинжалы и коробки с патронами. Все эти хитроумные механизмы, любовно разложенные в витрине, были новенькими и призывно блестели гладкими полированными частями. На заднем плане, на фоне зеленого бархата, затянувшего витрину сверху донизу, красовались чучела зверей и птиц. Головы кабанов и медведей скалили зубы на проходящих людей, которые останавливались, любуясь блестящими стеклянными глазами и восхищаясь искусством неведомых мастеров, что вернули зверям жизнь, отнятую с помощью таких же изящных стальных игрушек.

Стайки гимназистов, проходя мимо после уроков, мечтали об оружии и об охоте на диких зверей, никогда вблизи не виданных, но казавшихся особенно заманчивыми, – ведь оружие было изысканно-изящно и блестело, а звери и птицы манили к себе гладкими шкурками, лаковыми клыками и пестрыми перьями…

И мальчишки, прильнув со стороны улицы к толстенному, особому стеклу витрин, подолгу рассматривали оружие…

О, эти винтовки, заманчиво расположившиеся на специальных стойках! Изящные, точно литые, приклады, аккуратно сработанные из тяжелого, как железо, дерева, нарезанного острой сеткой в тех местах, где приходится браться рукой, чтобы ладонь не скользила. Толстый, длинный граненый ствол синей вороненой стали с крошечной, подобно горошине, дырочкой дула. Отливающая синевой стали мушка. А как, наверное, легко слушается умелой руки рукоять затвора!

Николенька мог часами любоваться выставленными в витрине огнестрельными сокровищами. Поблизости от его гимназии оружейных и охотничьих лавок, правда, не было, но мальчики нередко после уроков бегали в центр города, на Никольскую, и надолго прилипали к витринам самого крупного в Москве оружейного магазина. А порой, когда хватало смелости, гимназисты по одному, бочком, просачивались в двери этого храма оружейной стали и дымного пороха, чтобы насладиться не только видом вороненой стали, но и неповторимым запахом ружейной смазки и любовно ухоженного металла.

Любой из юных посетителей лавки мечтал, чтобы приказчик, заскучавший в отсутствие посетителей, снизошел до них и позволил бы подержать одно из ружей, поцелиться в звериные головы на стене. И тот иногда доставлял гимназистам это удовольствие. Когда в магазине были посетители, об этом нечего было и думать, но когда те уходили – можно было подольститься к приказчику, и тогда…

А порой случалось и вовсе невероятное – кто-то из посетителей, например, холеный, элегантный офицер, выбирающий себе предписанную уставом смертоносную игрушку, мог сжалиться над подростком и позволить взять в руки один из револьверов, так загадочно поблескивающих под стеклом прилавка.

Но сегодня все должно было обернуться совсем иначе.

– Добро пожаловать, господа! Чем могу помочь? – Человек, стоящий за прилавком, радушно улыбнулся юным посетителям. Он давно привык к визитам гимназистов, не видя в них покупателей, и тем не менее вел себя с ними подчеркнуто вежливо, как со взрослыми, что немало льстило юным посетителям. Приказчик и сам любил оружие, разбирался в нем и был готов приобщить к своей вере любого неофита, лишь бы тот выказал достаточно почтения к местным святыням.

Продавец оружейной лавки мало походил на привычных приказчиков-пройдох из мелочных московских лавочек. Он не суетился, держал себя спокойно, уверенно и солидно.

Опрятно и дорого одетый, он больше походил скорее на чиновника средней руки, чем на тех ушлых молодцов, что возникают перед взором обывателя при слове «приказчик». Да и то сказать – здесь не пуговицами торговали. Хозяин специально отобрал такого работника – серьезного и по-настоящему любящего то, что он предлагал немногочисленным, солидным клиентам.

– Господа желают приобрести оружие? Пистолет, револьвер? Или, может быть, охотничье ружье? – Это тоже было непременной частью игры. Конечно, приказчику и в голову не пришло бы, что кто-то из гимназистов, плющивших носы о стекло витрин и порой осмеливающихся проникнуть внутрь, приобретет хотя бы склянку с ружейным маслом. Не те у мальчишек были доходы. Впрочем, законы Российской империи этого не запрещали. При наличии средств оружие мог приобрести любой студент – да что там, даже гимназист старших классов. Конечно, револьвера десятилетнему мальчишке приказчик не продал бы – кому нужны неприятности? – а вот юноша лет пятнадцати, вроде того что зашел сейчас в лавку в сопровождении приятеля помладше, вполне мог купить любой понравившийся ему товар. Однако такого на памяти приказчика не случалось ни разу. Как правило, подростки из приличных семей являлись сюда в сопровождении своих отцов, солидных горожан или холодно-учтивых офицеров в чине не ниже майора – и терпеливо ждали, пока родитель выберет своему повзрослевшему чаду первый взрослый подарок. Обычно им оказывалось либо легкое охотничье ружье, либо, наоборот, большой револьвер с длинным стволом, из которого так удобно стрелять по насаженным на шесты крынкам где-нибудь на заднем дворе маленького подмосковного имения.

А вот московские студенты были частыми посетителями оружейной лавки. Как правило, покупали они карманные револьверы, а то и вовсе дешевые бельгийские «пепербоксы» – из числа тех, что удобно умещаются в карман форменного кителя, с недавних пор предписанного к ношению новым университетским уставом. Молодые люди видели в обладании оружием признак независимости и тяги к свободе, считая револьвер таким же непременным атрибутом бунтаря-карбонария, как широкополая шляпа, длинные волосы или – знак особого шика – небрежно перекинутый через плечо клетчатый плед. И хотя нововведения Александра Третьего заставили студентов забыть о вольностях в выборе платья, привычка к карманным револьверам осталась.

Но этот молодой человек был слишком молод для студента. Присмотревшись к нему, приказчик заинтересовался – уж очень цепким взглядом посетитель обшаривал выставленный на прилавках товар. Совсем не то что его спутник, типичный гимназист – тот стоял с разинутым ртом посреди торгового зала и восхищенно озирал развешанные на стенах изделия мастеров Тулы и Льежа.

– Так что желаете приобрести?

– Нас интересуют револьверы. Новые модели есть? – коротко спросил юный покупатель. Приказчик машинально отметил, что манера речи посетителя не похожа на обычный, заискивающе-просительный тон гимназиста, надеющегося, что ему позволят подержать в руках ружье с витрины.

– О, не извольте беспокоиться, самые новейшие образцы! Извольте посмотреть – новый бельгийский каталог, получили совсем недавно, а у нас уже есть все представленные в нем новинки! – гордо произнес приказчик.

Разглядывая подростка, листающего каталог, приказчик гадал – кто же перед ним? Нет, наверняка не студент – молод, не та стрижка, да и ходят студенты теперь все больше в форме. Скорее уж гимназист старших классов, сменивший по случаю жаркой майской погоды казенное серое сукно на цивильное платье. А вот спутник его остался верен гимназической форме… брат, наверное? Да нет, вроде и не похож.

– Какая модель вас интересует, господа? Сию же минуту покажу в лучшем виде!

– Принесите-ка нам… – юноша слегка замялся, неопределенно покрутил пальцем в воздухе. – А вынесите нам, пожалуй, несколько «бульдогов»!

– Странное название – «бульдог». – Посетитель помладше проводил взглядом спешившего за товаром приказчика. Было видно, что тот уверился в серьезности намерений юных покупателей и теперь спешит выполнить любой их каприз.

– Собака такая есть, английская. А револьвер этот придумали тоже в Англии, вот название и прилипло. Сам погляди, как похож. Короткий, морда тупая, широкая. – С этими словами мальчик протянул «бульдог» юному спутнику. Тот неуверенно кивнул (было видно, что о собаке под названием «бульдог» он слышит впервые) и осторожно взял опасную игрушку.

– Ваш друг совершенно прав, – вступил в разговор приказчик.

Он, по требованию покупателей, вынес для обозрения несколько образцов карманных револьверов и теперь раскладывал их на прилавке.

– Впервые «бульдог» и правда появился в Англии, – продолжил продавец, – модель Веблей № 2. Сделан он под патрон системы «боксер», так что из-за него, а также из-за необычного внешнего вида и получил название «боксер», или «бульдог». Сейчас такие револьверы весьма популярны, их производит множество фирм по всей Европе. Вот посмотрите, молодые люди, и компактно, и в то же время недорого.

Старший мальчик взял принесенный приказчиком револьвер.

– Подходящий размерчик, верно, Николка?

Его спутник торопливо кивнул, пожирая глазами кургузое изделие британских оружейников. А старший мальчик тем временем продолжил:

– Главное достоинство револьвера: всегда готов к бою. Выхватил – и стреляй. И в кармане носить безопасно, случайного выстрела ни за что не будет: механизм двойного действия, курок взводится только при нажатии на спусковой крючок.

Приказчик слушал странного подростка с нарастающим недоумением. Нет, восторженный гимназист или студент, приобретающий револьвер «для образа», так не рассуждает – малый явно знал толк в оружии.

– Так, значит, купишь «бульдог»? – Гимназист Николка с восхищением смотрел на револьвер, который его спутник нарочито небрежно крутил в руках.

– Можно и купить. Хотя плюсы плюсами, а недостатков у этого «покемонгана»[83] тоже хватает. Ствол короткий, да и вообще… А видел бы ты, в каких кобурах эти револьверы предлагается носить! Отец мне в Инете показывал… Уважаемый, покажите моему другу кобуру для «бульдога», – обратился подросток к приказчику. Тот, устав удивляться осведомленности юного покупателя, молча принес требуемый образец.

– Вот смотри… – И юноша продемонстрировал другу необычный аксессуар, напоминающий кошелек со старомодными дужками, которые запирались на защелку из двух блестящих шариков. Форма «кошелька» повторяла очертания карманного револьвера.

– Представь – достаешь дрожащими руками из кармана эдакое вот «портмоне», – мальчик откровенно придуривался, – щелкаешь замочком, как барышня в кондитерской лавочке, и вытаскиваешь оттуда револьверчик. Боюсь, противник помрет от старости, ожидая выстрела… Если до этого не помрет от смеха!

– Да уж, картинка забавная выходит, – поддакнул гимназист. – Так, значит, эти «бульдоги» никуда не годятся?

– Ну это кому как, – ответил его собеседник. – Я лично серьезным оружием большинство «бульдогов» не считаю. Особенно вот эти «паппи»[84]. – И он взял с прилавка миниатюрный дамский револьверчик. – Да из такого гарантированно свалить кого-то можно только в голову. А это непросто – особенно при скоротечном огневом контакте. Тут и в корпус не всегда попадешь, а уж в лобешник…

Приказчик, не устающий поражаться такой рассудительности молодого клиента, решил все же заступиться за свой товар:

– Не могу совсем с вами согласиться, милостивый государь. Некоторые модели «бульдогов» сделаны под сильный патрон. Их даже в армиях кое-где на вооружение берут. Взять хоть тот же Веблей № 2. Модель, конечно, не из числа новейших, но до сих пор пользуется устойчивым спросом по всей Европе.

– Ваша правда, любезный, – согласно кивнул покупатель. – Надежное оружие.

– А этот можно посмотреть? – вдруг встрял в разговор гимназист. Он тыкал пальцем в витрину, где под стеклом, на темно-зеленом бархате, покоился довольно крупный револьвер необычного вида – со странной шпорой на спусковой скобе, переходящей в массивный рычаг, прилаженный на шарнире под длинным граненым стволом. – У папы в Севастополе точно такой же.

Приказчик понимающе усмехнулся.

– Ваш батюшка, должно быть, моряк? – Мальчик согласно кивнул. – Ну да, разумеется. Это револьвер системы Галана образца шестьдесят девятого года. Не из новых. Еще в турецкую войну такие были у офицеров с минных катеров[85]. Весьма оригинальная система, вот, прошу вас…

С этими словами приказчик ловко откинул вперед скобу с рычагом. Барабан револьвера вместе со стволом разом уехали вперед, причем от тыльного торца барабана отделилась дырчатая пластинка.

– Это экстрактор, – пояснил приказчик. – Когда открываешь револьвер – он извлекает из барабана стреляные гильзы, а те потом сами вываливаются наружу. Вот смотрите… – Приказчик сноровисто набил барабан патронами, потом с громким лязгом закрыл револьвер и вновь раздвинул, подняв ствол вверх. Диск экстрактора исправно отъехал от торца барабана, вытаскивая из гнезд латунные цилиндрики, и те веселой дробью посыпались в подставленную ладонь.

– Да, занятный агрегат, – оценил демонстрацию старший мальчик. – А заряжать эту хреновину тоже придется в разложенном виде? Мало того что такая здоровая да корявая, а не дай бог, мусор в механизм попадет? Да и неудобно с такой загогулиной – скажем, если надо перезаряжаться лежа или прячась за деревом…

Приказчик вынужден был согласиться со справедливой критикой.

– Ваша правда, юноша, система не лишена недостатков. Недаром с восемьдесят первого года ее меняют во флоте на револьвер «Смит-и-Вессон». Он, кстати, у нас тоже имеется – можете взглянуть, коли будет желание. А этот «галан» хоть и устарел изрядно, но все же надежней ранних тульских выпусков; те порой при выстреле сами собой раскрывались, а уж возвратная пружина спуска вообще на каждом втором экземпляре ломалась. Но этот – бельгийского производства, доработанный. Так что можете не сомневаться, работает как часы. Да и стоит по-божески, одна из самых дешевых моделей. Всего пятнадцать рублей, с полусотней патронов. Раньше продавали по двадцать, а теперь цену снизили – устаревшая модель-с…

– Пятнадцать рублей? Всего лишь? – переспросил юноша. – А британский «бульдог», который Веблей № 2, сколько стоит?

– Так английская же работа, – виновато заметил продавец, взвешивая на ладони иссиня-черный тупорылый револьвер. – За него никак не меньше двадцати пяти рублей, хоть ножом режьте. Однако, господа, если вас заинтересовала система Галана, я могу показать вам еще кое-что. Вот полюбуйтесь – спортивная модель, калибр три с половиной линии, удлиненный ствол, раскладной плечевой упор. – И с этими словами приказчик выложил на прилавок совершенно необычный револьвер.

– Ух ты, – восхищенно выдохнул юный покупатель, – вот это гравицапа![86]

А удивляться и правда было чему. Уже знакомый юным посетителям оружейной лавки оружия револьвер был дополнен хитрой формы конструкцией из толстой проволоки. Она крепилась шарниром на затыльнике рукояти, в фасонном вырезе, а в сложенном состоянии умещалась под ствол, довольно заметно, впрочем, выдаваясь за его обрез и увеличивая и без того солидные габариты револьвера.

Молодой человек повертел необычное оружие в руках. Приказчик было дернулся с объяснениями, но опоздал – юноша, разобравшись в незнакомой системе, уверенно откинул проволочную конструкцию, и та со звонким металлическим щелчком встала на место. Теперь в руках у подростка был довольно длинный револьвер, снабженный металлическим ажурным прикладом. Молодой человек вскинул оружие к плечу и навел его на чучело глухаря.

– А знаешь, Николка, мне этот агрегат чем-то нравится, – заявил юный покупатель, крутя раритет в руках. – Эдакий стимпанк, мечта коллекционера… и приклад, как у «Эрмы»[87], прикольно. – Он сложил упор, несколько раз откинул туда-сюда рычаг, заставляя револьвер каждый раз раскрываться подобно бутону из вороненой стали; а напоследок мальчик звонко защелкнул механизм и вновь поднял револьвер, целя в чучело медведя у противоположной стены.

Ничего необычного в этом не было – приказчик работал в оружейной лавке уже пять лет, и на его памяти все, кто приобретал пистолет или револьвер, непременно целились из будущей покупки именно в это медвежье чучело. Уж очень подходяще оно стояло – точно в середине стены, окруженное россыпью охотничьих рогов, кавказских кинжалов и казачьих бебутов. Странным было другое: юный покупатель не стал вскидывать револьвер на вытянутой руке и старательно прищуриваться, как поступали все, без исключения, его сверстники. Он развернулся к чучелу вполоборота, левым боком вперед, и чуть наклонился навстречу цели в поясе, расставив ноги немного шире плеч.

Правая рука с револьвером, слегка согнутая в локте, поднялась при этом на уровень лица; левой ладонью молодой человек обхватил кисть, сжимавшую оружие. Да так ловко у него получился этот в общем-то «дамский»[88] хват, что приказчик невольно подумал – как, наверное, крепко сидит револьверная рукоять в его руке и как легко справился бы стрелок с отдачей, будь в барабане боевые патроны.

Но этим покупатель не ограничился. Дважды подряд сухо щелкнул курок, а потом, после крошечной заминки, в третий раз: молодой человек обозначил два выстрела в грудь чучелу, а потом, чуть приподняв ствол, еще один – прямо в оскаленную пасть. Оружие на цель он наводил тоже непривычно – не рукой, а всем корпусом, не меняя положения головы и плеч, а лишь поворачиваясь и наклоняясь в пояснице. Но самое удивительное – приказчик совершенно точно разглядел, что юноша, целясь, не зажмуривал левый глаз, как поступил бы любой другой посетитель оружейной лавки. А как заострился и затвердел его взгляд! Приказчик действительно знал толк и в оружии, и в стрельбе и понимал – так, с обоими открытыми глазами, целятся только опытные стрелки.

А странный посетитель тем временем ловко повернулся всем корпусом на выставленной вперед левой ноге и, чуть подняв оружие, точно так же «обстрелял» чучело барса над входом в лавку: щелк-щелк – в длинный пятнистый корпус, и еще один щелчок – в голову, прямо меж зеленых стеклянных глаз с вертикальными зрачками. Потом резко крутанулся к чучелу медведя – уже на другой ноге; зачем-то присел на корточки, выставив далеко вперед левую ногу, и опять щелк-щелк… щелк!

Приказчик вздрогнул, разгадав смысл этого действа: сначала две пули навскидку, в грудь жертве, чтобы сразу и наверняка вывести ее из строя, а третья – уже прицельно, в голову, добивая подранка, не оставляя ни единого шанса на жизнь[89].

Теперь мужчина смотрел на юного покупателя чуть ли не со страхом – похоже, перед ним был не восторженный гимназист или полный романтических мечтаний студент. Этому приходилось много стрелять – и стрелять в людей. В этом опытный глаз ценителя огнестрельного железа ошибиться не мог[90].

– Мы, пожалуй, возьмем флотскую модель. – Похоже, необычный клиент принял наконец решение. – Идея с раскладным упором хороша, только проку от нее чуть – все равно с таким патроном дальше чем шагов на тридцать стрелять без толку, верно я говорю?

Приказчик кивнул, неохотно соглашаясь с покупателем. Оно, конечно, хочется продать дорогой товар, но не будешь же спорить с очевидным! А настырный юнец продолжал:

– Так что, если по банкам в лесу пострелять – самое то. Но для серьезного дела такой изыск не годится. Мало того что загогулина эта дурацкая, – и мальчик щелкнул ногтем по «шпоре» на спусковой скобе, – так еще и сложенный приклад! Ни в плечевую кобуру не всунуть, ни за пояс не пристроить. А уж про развесовку вообще не говорю.

– Да и стоит, наверное, дороже того, простого, который для моряков? – поддакнул спутнику второй мальчик.

– Ваша правда, – вздохнул приказчик, уже смирившийся с тем, что всучить покупателю дорогую спортивную модель не получится, – двадцать шесть рублей сорок копеек.

– Вот видите! – обрадовался юноша. – А мареманский пистоль – всего пятнадцать. Одиннадцать рублей чистой экономии. Все, берем, заверните, пожалуйста. Кредитки у вас тут принимают?

– Да, конечно, – угодливо склонился приказчик. – Как вам будет угодно-с[91]…

– Что? – обалдело переспросил мальчик. – Как это? Кхм… ну ладно. Так сколько с нас?

– Девятнадцать рублей… – пояснил непонятливому юнцу приказчик. – А ежели угодно платить серебром – то с вас будет пятнадцать рубликов. У нас все точно-с.

– А как же… – начал было мальчик, но потом безнадежно махнул рукой. – Ладно, мы тогда лучше серебром…

Яша с помощником проводили своих подопечных от Гороховской до самого Китай-города и дальше, по переулкам – к аккуратному домику на Большом Спасоглинищевском переулке, на Ивановской горке. Мальчики пробыли там около часа. За это время Яша успел разузнать, что домик этот принадлежит Дмитрию Сергеевичу Выбегову, преуспевающему инженеру, служащему на Николаевской железной дороге[92]. Важный путеец жил на Спасоглинищевском с семьей; кроме того, помощник Яши разузнал у дворовых мальчишек, что у Выбеговых живет шурин инженера, морской офицер, приехавший пару месяцев назад из Петербурга. Оставалось только гадать, что могло понадобиться подопечным Яши в доме у важного путейца. Посланец Ройзмана порадовался, что вовремя подумал о компаньоне – ушлый мальчишка-посыльный, казалось, знал всех сорванцов в округе, и всего за четверть часа раздобыл нужные сведения.

Покинув дом Выбегова, мальчики пошли в сторону Лубянки; Яша с напарником последовали за ними. И когда Николка с Ваней зашли в оружейный магазин в паре кварталов от лавки Ройзмана, Яков ощутил азарт. Он не мог сказать, в чем дело, но чувствовал, что стоит на пороге важного открытия. Да и то сказать – сквозь высоченные зеркальные стекла витрин Яша разглядел, что мальчики не стали, подобно другим гимназистам, заходившим в лавку Биткова, клянчить у приказчика «подержать» простенькое ружьецо. Нет, старший вел себя как покупатель – и, судя по поведению приказчика, тот думал точно так же. А когда Яша разглядел, что мальчик приобретает револьвер, он и вовсе был поражен – да так, что, забыв об осторожности, замер у витрины.

Яша не разбирался в огнестрельном оружии – да и где мог с ним познакомиться еврейский юноша, чье детство прошло в захудалом местечке под Винницей? Но он хорошо рассмотрел, что подопечные приобрели большой, серьезный револьвер, а не какую-нибудь дамскую карманную пукалку.

Когда юные покупатели вышли из оружейной лавки, оживленно обсуждая покупку, Яша совсем было собрался последовать за ними, но заметил подходящего к магазину Биткова морского офицера. Моряк тоже увидел мальчиков и остановился, проводив Николку и Ваню удивленным взглядом.

Решение созрело у Яши мгновенно: за «подследственными» отправится он сам, а мальчишка от Биткова проследит за офицером. Яша был пока ни в чем не уверен, но ему почему-то показалось, что это и есть тот самый моряк, что живет в доме у путейца; более того, Яша готов был голову прозакладывать, что именно к нему эти двое и заходили на Спасоглинищевском. Так что молодой человек сунул в руку компаньону еще пять копеек – премия, однако! – и, наскоро объяснив задачу, двинулся вслед за Ваней и Николкой. Яша успел собраться с мыслями и привычно соблюдал осторожность, так что приказчик, выглянувший из лавки Биткова, конечно, не заметил молодого человека гимназической наружности, пристроившегося хвостом за его недавними клиентами…

Глава 21

Когда юные посетители, совершив покупки (кроме револьвера Галана они приобрели еще три коробки патронов к нему, кое-какие принадлежности для ухода за оружием и уставную флотскую кобуру), ушли, приказчик крепко задумался. Молодые люди, только что покинувшие его лавку, пробудили в нем живейший интерес. Приказчик точно знал, что старшего из них, того самого, кто продемонстрировал столь необычные навыки во владении оружием, он никогда прежде не встречал. А вот второй посетитель – гимназист лет тринадцати – определенно был ему знаком. Приказчик мог поручиться, что этот мальчик не раз и не два появлялся возле оружейной лавки в компании таких же, как он, гимназистов. Он вместе со сверстниками подолгу разглядывал выставленный в зеркальных витринах товар, а иногда даже решался зайти внутрь.

Приказчик симпатизировал юным поклонникам огнестрельного металла; он нет-нет да и давал им подержать какое-нибудь простенькое ружьецо и поцелиться в чучела, украшающие стены магазина. Причем в памяти отложилось что-то еще, кроме имени Николка и рядового облика ученика московской гимназии. Что же это было? Ответ вертелся на языке, и приказчик мучительно пытался его ухватить – да так увлекся этим занятием, что…

– Вижу, вы задумались, любезный? Может, уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени?

Мягкий, ироничный голос вернул приказчика к реальности не хуже, чем ушат ледяной воды, с размаху выплеснутый на голову только-только продравшего глаза человека. Какой позор – задуматься вот так, за прилавком, и прозевать покупателя! Да какого! Посреди лавки стоял морской офицер в ранге лейтенанта – по роду своей деятельности приказчик отлично разбирался в знаках отличия военных Российской империи. Впрочем, не надо быть знатоком, чтобы понять, что новый посетитель служит в Российском Императорском флоте. Строгая повседневная форма, фуражка с характерной «нахимовской» тульей, неизменный кортик, на рукояти которого так изящно лежит узкая ладонь в белой тончайшей перчатке…

Флотские офицеры отличались от армейских особым строгим шиком, но не были склонны к излишествам, столь характерным для гвардии, особенно кавалерийских полков. Всегда безупречно одетые, подтянутые, презрительные, ослепляюще чистые, моряки являли собой сливки империи. Недаром в Морской корпус берут только сыновей офицеров, потомственных дворян и чиновников не ниже четвертого класса табели о рангах.

– П… простите, ваш сокобродие[93], задумался. Чем могу?..

– Да уж можешь, голубчик. Подай-ка ты мне склянку ружейного масла, вазелинового, на тридцать золотников[94] – только смотри, чтобы наилучшего!

Приказчик чуть ли не бегом кинулся выполнять желание важного господина, пока тот со скучающим видом осматривал выставленные в лавке огнестрельные механизмы. Пробежав рассеянным взглядом по охотничьим гладкостволкам и уделив некоторое внимание револьверной винтовке «Смит-и-Вессон», моряк снял с подставки в виде оленьих рогов ружье, выделявшееся среди остальных массивным казенником желтого металла и спусковой скобой характерной формы.

– Ваш сокобродие интересуется системой Генри?[95] – почтительно прошелестел приказчик. Он уже принес истребованное лейтенантом ружейное масло и теперь стоял рядом с клиентом, готовясь вступить в обстоятельный, неспешный разговор двух знатоков оружия.

– Да, братец, – кивнул лейтенант. – Вот давно собирался ознакомиться с этой винтовочкой, да все было недосуг.

– Тогда позвольте порекомендовать вам эту модель. – И приказчик снял с соседней роговой подставки ружье, очень похожее на то, что держал в руках лейтенант; разве что ствольная коробка у него была выполнена из вороненой стали, а не из бронзы, да под стволом поверх длинной металлической трубки, доходящий до самого обреза ствола, красовалось элегантное ореховое цевье, тогда как у первого ружья подствольная трубка блестела обнаженным металлом.

– Новейший образец, только в этом году поступила в продажу! Система, доработанная господином Джоном Браунингом[96], а выпущена на фабрике в Винчестере. Это переделка модели семьдесят шестого года под мощный патрон сорок пятого калибра – по-нашему, четыре с половиной линии. Вот, изволите видеть, – окошко для снаряжения магазина патронами на казенной части. – И он перевернул винтовку, демонстрируя офицеру нижнюю часть казенника. – А вот в системе Генри, что вы, ваш сокобродь, давеча рассматривали, надо снимать всю эту трубку, наполнять патронами, а потом ставить ее на место. Неудобно-с, да и засорить легко. Не сомневайтесь, ваш сокобродие, самая наилучшая система, только что получена из Америки, останетесь довольны!

И в подтверждение этих слов приказчик набил магазин винчестера патронами. Затем, действуя скобой затвора, он выщелкнул их один за другим – выброшенные патроны звонко раскатились по полу.

– Прошу вас, попробуйте…

Офицер ловко повторил манипуляции с заряжанием винтовки, приложил оружие к плечу, переводя прицел с одной звериной головы на другую. Оружие ему понравилось.

– Спасибо, братец, прелюбопытнейшая штучка. Я, пожалуй, пришлю за ней на днях.

– Не извольте беспокоиться, ваш сокобродие, – угодливо склонился приказчик, оценивший тот факт, что моряк даже не поинтересовался стоимостью дорогой винтовки – а значит, в средствах не был ограничен, – в лучшем виде на квартиру доставим, останетесь довольны. Адресок позволите?

Лейтенант, слегка кивнув, вытащил из-за обшлага богатый кожаный бумажник с накладными серебряными уголками и извлек из него прямоугольник визитки.

– Вот, спросить лейтенанта Никонова. Так я жду, любезнейший…

– Разумеется, ваш сокобродие, непременно, а как же, сегодня же и пришлем, – зачастил приказчик. – Может, еще что-то интересует, так вы только скажите, мы мигом!

– Масло не забудь. Да, и патронов еще приложи, три коробки. Четыре с половиной линии, говоришь?

– Так точно-с, ваш высокобродие, четыре с половиной, по пятьдесят патрончиков в коробочке, один к одному, как огурчики!

Лейтенант согласно кивнул, давая понять, что разговор окончен. Приказчик кинулся к дверям – распахнуть тяжелые створки перед солидным покупателем, но моряк вдруг остановился и поднял палец:

– А скажи-ка мне, что это за мальчуганов я встретил на выходе из твоей лавки? Вроде они с покупкой были. Что, в Первопрестольной теперь дети револьверами обзаводятся?

– Ну что вы, ваш сокобродие, какие дети? Вполне даже сурьезный молодой человек, да и законом не запрещено!

– Да, братец, знаю, – снисходительно обронил офицер. – Не сомневаюсь, что в вашем заведении закон чтут. Но все же – не показалось ли тебе странным, что ребенок пришел покупать револьвер? Что за систему он, кстати, выбрал?

– Так ведь револьвер системы Галана, флотскую модель! – охотно ответил приказчик. – Весьма толковый молодой человек оказался и в оружии, сразу видно, осведомлен. Только вот… – приказчик невольно запнулся. Было видно, что он прикидывает – стоит ли и дальше откровенничать с не в меру любопытным посетителем? Хотя, с другой стороны, такой солидный клиент…

Лейтенант понимающе усмехнулся самым уголком губы и как бы невзначай положил ладонь на стекло прилавка, под которым красовалась продукция американской оружейной фабрики мистера Кольта. А когда моряк убрал руку, на прилавке остался пятиалтынный.

Приказчик мгновенно понял намек. Незаметным движением он смахнул монету куда-то за прилавок и угодливо зачастил:

– Так что странный какой-то молодой человек, ваш сокобродие! Знает столько, что иному господину студенту поучиться не грех! А уж как с револьвером обращается – залюбуешься. Я, ваш сокобродие, уж сколько лет при оружейной торговле состою, а такого не видывал! А слова вворачивает такие… непонятные!

Спустя четверть часа лейтенант Никонов покинул оружейную лавку, а приказчик разбогател на три пятиалтынные монеты. Но лейтенант нисколько не жалел о потраченных деньгах – беседа обогатила его массой фактов, которые следовало немедленно обдумать.

Никонов был растерян – и причина к тому имелась, да еще какая! Все дело было в открытках, которые уступил ему старший из мальчиков. А точнее – в одной из этих открыток. Нет, остальные тоже были весьма и весьма необычны – люди и лошади, застывшие на скаку, предельно естественные позы всадников… недоступная современной фотографии потрясающая четкость, а уж цвета! Ничего подобного лейтенант еще не видел.

Но та, другая открытка! Свинцовое море, рассекаемое таранным форштевнем громадного серого броненосца. Корабль тяжко осел в воду по самые клюзы, и злые буруны захлестывают громадное, рельефное золоченое изображение цветка на носу[97]. Тяжелая даже на вид, цилиндрическая башня развернута в сторону борта, и стволы необычайно длинных орудий нащупывают цель на невидимом горизонте.

От корабля на открытке веяло титанической мощью. Никонов, служивший по линии Технического комитета Адмиралтейства, был в курсе всех флотских новинок – и ничего подобного он не видел. Но, с другой стороны, опытный взгляд моряка выхватывал детали, слишком рельефные и точные для фантазии любого художника: катера на шлюпбалках, раструбы вентиляторов, орудия среднего калибра, высовывающиеся из портов броневых казематов; и такие же порты по другому борту – но только орудия в них развернуты в сторону носа. Треплется по ветру гирлянда сигнальных флажков, а еще один флаг, громадный – с эмблемой восходящего солнца, – реет на носу корабля.

Лейтенант назубок знал корабельный состав всех флотов мира и готов был держать пари – ничего подобного еще не покидало ни одной из верфей! Вот разве случалось видеть похожий проект в одном из английских журналов… Однако ведь здесь нарисовано явно с натуры, причем с поражающей воображение достоверностью и детальностью!

Но больше всего поразил лейтенанта даже не облик грозного боевого корабля. По нижнему обрезу картинки змеилась надпись, сделанная крошечными японскими иероглифами, что лишний раз указывало на национальную принадлежность броненосца. Мальчики, разумеется, не могли знать, что лейтенант с восемьдесят четвертого года нес службу на русском клипере «Разбойник» на Дальнем Востоке и, подобно многим офицерам, во время стоянки во Владивостоке брал уроки японского. Успехи Никонова в изучении языка жителей Страны восходящего солнца были весьма скромными, но он все же сумел разобрать надпись на открытке: «Русский флагман перевернулся! Эскадре перенести огонь на следующий в строю…»

Так что лейтенант имел все основания заинтересоваться необычными коллекционерами. Интуиция удержала Никонова от того, чтобы тут же засыпать мальчиков вопросами о странных открытках. Да и не подобало иметь подобные «жандармские замашки» морскому офицеру! Растерявшийся лейтенант позволил гостям уйти, но, встревоженный визитом юных собирателей, решил пройтись по городу, проветриться, привести в порядок мысли. И вот на тебе – опять встретил на Никольской давешних подростков, возле одной из лучших в Москве оружейных лавок, где те приобретали мощный револьвер! А из головы никак не шла зловещая загадочная надпись. Нет, в этой истории непременно следовало разобраться.

Приказчик сквозь витрину смотрел вслед неспешно удаляющемуся морскому офицеру. День сложился удачно – так-то посетителей обычно бывает немного, да еще и далеко не каждый уходит с покупкой. А тут два клиента, один за другим! Нет, положительно он мог быть доволен собой. Вот только беседа с лейтенантом… что-то в его расспросах заставило приказчика вспомнить об отдельном корпусе жандармов Его Императорского Величества[98].

Приказчик предвкушал недурной барыш, а потому не заметил молодого человека гимназического облика, увязавшегося вслед за лейтенантом. А впрочем, он, скорее всего, и так ничего не заметил бы – мало ли на улицах Москвы гимназистов?

Впрочем, что за глупости – морской офицер на жандармской службе? Невиданный моветон[99]. И приказчик, отогнав прочь ненужные мысли, привычно принялся полировать промасленной тряпочкой штуцер системы Пибоди-Мартини. Но стоило приказчику прикоснуться к вороненой стали казенника, как на него вдруг снизошло – он вспомнил то, о чем безуспешно гадал перед самым появлением морского офицера. Ну конечно! Мальчик – гимназист, сопровождавший необычного молодого человека, был племянником учителя Екатерининской женской гимназии! Как-то приказчику случилось доставлять туда покупку – чучела хищных зверей, приобретенные каким-то благотворителем для гимназического кабинета естественной истории. И так уж вышло, что учителя, преподававшего эту дисциплину, в тот день в гимназии не было, – и покупки принимал учитель словесности. А тому как раз помогал его племянник – тот самый мальчик-гимназист, спутник подозрительного молодого человека.

А ведь давешний моряк настойчиво расспрашивал, где найти ребят, купивших в лавке револьвер Галана! За те скудные сведения, которыми поделился с лейтенантом приказчик, тот отблагодарил – и отблагодарил достаточно щедро. Так небось и тут не поскупится? И обрадованный перспективой получить еще пару пятиалтынных приказчик отставил в сторону штуцер и принялся паковать приобретенный лейтенантом винчестер, чтобы самолично доставить его по адресу.

В общем, сбылась мечта идиота. Мы шли по Никольской, и я думал только о том, как приду домой и с головой уйду в самое медитативное на свете занятие – в возню с оружием. Собрать-разобрать, смазать, удалить излишки смазки, провернуть барабан, несколько раз вхолостую щелкнуть курком. Потом открыть коробку с патронами и выставить рядком масляно блестящие латунные цилиндрики… Все это было таким реальным, что я даже зажмурился.

Я люблю пистолеты. В нашем страйкбольном клубе инструктором по этой части – настоящий специалист, отставной оперативник ФСБ. И учит он нас на совесть, без скидок на специфику страйкбола. «Когда-нибудь пригодится, – говорит он, – хотя не дай бог, конечно».

А к тому же прошлым летом, когда я гостил у мамы в Штатах, она, потерпев неудачу в попытках в пятый раз отправить меня в какой-то там «лагерь зеленых скаутов», вняла моим слезным мольбам и оплатила двухмесячный интенсивный курс пистолетной стрельбы. Так что, кроме старых добрых ТТ и «макара» с Чезетом, из которых систематически удавалось пострелять в московском тире, я в удовольствие пострелял и из кольта 911, и из револьверов, и даже из раритетного «писмейкера» с одинарным действием[100].

Так что оружейную лавку я покидал крайне неохотно, строя планы о том, как когда-нибудь вернусь сюда и скуплю полмагазина.

Оставалось еще одно дело. Я с усилием отогнал от себя видение галановских патронов, выстроившихся… ну, скажем, на верхней грани монитора – чем плохо? – и полез пальцами в карман, извлекая бумажку, врученную мне отцом перед сегодняшним визитом в девятнадцатый век.

Он все же затеял проверить, куда мы, собственно, ходим последние пять дней – в свое прошлое или все-таки в параллельный мир? Отец, оказывается, еще в первый день нашего Большого Приключения сообразил, как это сделать, – и вот теперь мне предстояло этот замысел осуществить.

Представьте, что вы нашли в Ленинской библиотеке (правда, сейчас она называется как-то по-другому[101], но это не суть важно; Ленинка – она Ленинка и есть) подшивку газеты за одна тысяча восемьсот восемьдесят шестой год. В нашем случае – это газета «Московские ведомости». Находим в подшивке номер за определенное число – и старательно его изучаем. Потом – отправляемся в девятнадцатый век и относим в редакцию срочное объявление, которого заведомо не было в том самом номере газеты. Можно даже без многозначительной аббревиатуры и картинки в виде ядерного гриба[102]. Затем – дожидаемся завтрашнего дня, приобретаем пару номеров газеты у ближайшего мальчишки-разносчика и возвращаемся в двадцать первый век.

Догадались, что дальше? Точно – опять идем в Ленинку и вновь берем ту же самую подшивку «Московских ведомостей». Если библиотечный экземпляр претерпел изменения и теперь совпадает с тем, что мы принесли из прошлого, – значит, наша дверка за нарисованным очагом соединяет две эпохи одного и того же мира. Проще говоря – проходя через подворотню, мы попадаем в наше прошлое. Или в будущее – смотря с какой стороны идти.

Ну а если библиотечный экземпляр остался прежним и никакой «новодельной заметки» там не появилось – что ж, значит, наш двадцать первый век и тот девятнадцатый, в который мы нашли лазейку, относятся к разным, параллельным мирам, пока еще (это отец так сказал) неотличимо похожим один на другой. Очень меня это «пока еще» заинтересовало – был в нем какой-то скрытый намек, и я даже догадываюсь, какой…

Газета «Московские ведомости» с самого одна тысяча семьсот пятьдесят шестого года, когда она была создана указом императрицы Елизаветы Петровны, располагалась при Московском университете. Там, в университетской типографии, она печаталась, там же располагалась и редакция. Так что мы с Николкой, не мешкая, отправились на Моховую – время в обоих мирах теперь шло параллельно, и отец наверняка уже начал волноваться: за всеми этими делами с открыткой и револьвером я пробыл в прошлом вместо отведенных на это двух часов уже больше пяти.

Против ожидания, визит в редакцию не занял много времени. Я вручил бумажку с текстом объявления какой-то канцелярского вида барышне, заплатил положенные пятьдесят копеек – и уже через двадцать минут мы с Николкой вылезали из пролетки на родной Гороховской улице.

Яша, умотанный, как ломовая лошадь, плелся по переулку в сторону Садовой. Денег уже не оставалось, и он не мог позволить себе даже взять «ваньку» до Никольской. Траты этого дня опустошили Яшины карманы – пятнадцать копеек на извозчиков, два пирожка, когда стало совсем уж кишки подводить от голода… Да, еще двадцать копеек помощнику – ушлому малому из лавки Серебрянникова… надо, кстати, разыскать его и потребовать отчета насчет слежки за моряком…

Один раз Яша чуть было не попался – старший из мальчиков в какой-то момент встретился с ним глазами, и Яша с ужасом подумал, что все, он замечен, и его играм конец. Но, видимо, это была случайность – мальчик отвел взгляд и принялся рассматривать что-то на другой стороне улицы. Яша облегченно выдохнул – пронесло! И на всякий случай поотстал от своих подопечных еще шагов на двадцать.

Но самое ужасное – Яша ни на шаг не приблизился к цели. Мальчишки, за которыми он ходил весь день, доехали до Гороховской, отпустили извозчика… а потом повторилась та же чертовщина, что и в первый день слежки. Яша не мог понять, как он умудрился прозевать момент, когда один из мальчиков пропал. Улица была пуста, подростки неспешно шли вдоль фасада дома, и вдруг…

Когда второй «объект», гимназист, скрылся в подворотне своего дома, Яша почувствовал, что у него опускаются руки. Второй раз на том же самом месте объект уходит из-под наблюдения – практически среди бела дня, в тепличных условиях… стоп! На том же самом месте? Яша повернулся и, несмотря на усталость, опрометью бросился назад. Добравшись до дома давешнего гимназиста, юноша дважды точно воспроизвел свой маршрут – и сегодняшний, и тот, которым он следовал позавчера. Да, точно… вот здесь Яша перешел улицу; те двое следовали по той стороне, он на минутку отвлекся, и тут…

Юношу пробил холодный пот. Получалось, что сегодняшний подросток пропал точно на том же самом месте, где день назад сгинула парочка, порученная его, Яши, вниманию – тот же самый мальчик и его отец. Причем в обоих случаях с ними был давешний гимназист, и в обоих случаях он-то остался на месте! Яша раз за разом прокручивал ситуации, заставляя память шаг за шагом воспроизвести мельчайшие детали… есть! Оба раза его подопечные останавливались и вроде бы говорили друг с другом, делали какие-то жесты… прощались? Похоже. А через мгновение подозрительные гости исчезали, и гимназист оставался один. И как ни в чем не бывало возвращался домой – вот в этот самый дом, у фасада которого все и происходило!

Яша чувствовал, что все это должно что-то означать, причем что-то очень важное. Но вот что именно – фантазия пока отказывала. Во всяком случае ясно было одно: делиться этими «фактами» с дядей Ройзманом не стоило. Пока. Наверняка не поймет – и уж точно не оценит. А вот как-то объяснять отсутствие результата Яше придется уже сегодня…

Глава 22

«…Несмотря на все трудности, к 1880 г. в Петербурге было зарегистрировано более 50 велосипедов. Первое официальное состязание прошло в Москве 24 июля 1883 г. на дистанциях 1,5 и 7,5 версты и носило международный характер. В состязаниях участвовали американский, австрийский и английские спортсмены. 1883-й год и отмечается как дата рождения велосипедного спорта в России. Вторым по значению для развития отечественного велоспорта было соревнование, состоявшееся 23 сентября 1884 г. на Царском лугу (Марсовом поле) в Санкт-Петербурге. Эти выступления ускорили создание Московского и Петербургского обществ велосипедистов-любителей.

Уже в 1882 г. в Петербурге было создано первое русское велосипедное общество. Устав Петербургского общества велосипедистов-любителей был утвержден 5 декабря 1884 г. В 1886 г. появилась первая конструкция современного велосипеда с колесами одинакового диаметра и цепной передачей на заднем колесе. Эта веломашина вытеснила «пауки», и увлечение велоспортом начало быстро расти. Центрами велосипедной жизни стали города Рига, Киев, Одесса. Вначале состязания проводили на ипподромах и шоссе. В дальнейшем на средства общества и крупных предпринимателей были выстроены циклодромы (треки)».

Олег Иванович устало откинулся на спинку кресла, прикрыл веки и помассировал глаза, истерзанные многочасовым сидением за монитором. Уже второй день он проводил за ноутбуком, обрабатывая нащелканные сыном в прошлом кадры. А их с каждым днем становилось все больше – ежевечерне Ваня сливал на домашний комп гигабайты снимков и видео, сделанных в девятнадцатом веке. Материалы эти были нужны для журнала «Живая история», а теперь вот и не только для него. Накануне, поздно вечером, Олегу Ивановичу позвонил редактор «Вестника живой истории» Михаил Антонович Сокольников. Звонок прозвучал в неурочное время, и почтенный муж, отличающийся вообще-то истинно британской невозмутимостью, не мог сдержать возбуждения; Олег Иванович прямо видел, как тот расхаживает по кабинету, нервно тиская трубку.

Дело было вот в чем. На следующий день после визита Олега Ивановича в редакцию туда зашел известный телепродюсер. Высокий гость планировал большой детективно-исторический сериал, действие которого должно разворачиваться в Москве в конце девятнадцатого века. Наслушавшись нелицеприятных выпадов критиков и историков по поводу оформления и костюмов двух последних сериалов, продюсер решил на этот раз подойти к делу основательнее. И пригласил Михаила Антоновича на роль консультанта сериала. Обсуждение затянулось, и в какой-то момент гость обратил внимание на макеты страниц с иллюстрациями на столе главреда. Испросив разрешения хозяина кабинета, продюсер изучил картинки – ими оказались фотографии, принесенные Олегом Ивановичем. Гость пришел в восторг. Он умолял историка свести его с авторами снимков, но тот, памятуя уговор с Олегом Ивановичем, отказался. Тогда киношник предложил расширить рамки консультаций – он хотел получать тематические подборки фотографий и к ним квалифицированные комментарии. Плата была предложена весьма щедрая, так что Михаил Антонович, как раз затеявший строительство коттеджа в двадцати километрах от МКАД, немедленно перезвонил отцу Вани.

Олег Иванович не видел причин отказываться – это в общем-то совпадало и с его планами. Но в результате пришлось провести за компьютером две ночи, готовя материал для настырного продюсера. И лишь под утро нашлось время для других, насущных дел.

Так получилось, что на Олега Ивановича сильно подействовал конфуз в часовой лавке. Поначалу, вспоминая рецепты из попаданческих книг, а также идеи завсегдатаев тематических форумов, он собирался раздобыть средства на «той стороне», прибегнув к «межвременному» челночному промыслу. Предложений было море – от торговли парфюмерией и косметикой двадцать первого века (особо популярна была мысль доставлять дамам прошлого современную краску для волос) до перепродажи алмазного инструмента и искусственных рубинов. Но посещение лавки Ройзмана окончательно отбило у Олега Ивановича охоту связываться с подобной коммерцией. Разумеется, он внушал себе, что не стоит заниматься мелкой торговлей в чужом времени, на которое они с сыном возлагают столько надежд, поскольку имидж мелочного коммивояжера сразу закроет перед ними множество высоких дверей.

Но на самом деле – и Олег Иванович отлично это сознавал – он просто не был создан для такой коммерции. Чего-то не хватало, какой-то черты характера. Всю жизнь Олег Иванович старался, как мог, избегать подобных денежных расчетов, не раз упуская очевидную выгоду и уступая нахрапистому собеседнику только потому, что его натуре претила сама идея выжимания барыша. И вот теперь он вынужден был искать такой способ пополнения бюджета их «предприятия», который отвечал бы его вкусам, и по возможности был хоть в какой-то мере знаком.

Здесь, в двадцать первом веке, выход нашелся почти сразу. На помощь пришли бесчисленные связи в среде реконструкторов и общество «Александровская Россия», создаваемое редактором «Вестника». Олег Иванович рассчитывал сбывать в этих кругах кое-какие артефакты, доставляемые из прошлого. Кроме того, очень вовремя подвернулось и предложение кинопродюсера.

Олег Иванович не испытывал материальных затруднений, избрав для себя стезю журналиста-фрилансера. Другое дело – девятнадцатый век. Осознав, что межвременное мешочничество не для него, Олег Иванович решил пойти по другому пути. В одной из форумных дискуссий промелькнула удачная мысль: следует ориентироваться на замкнутые сообщества, которых во всякие времена в Москве было множество, и предлагать что-то такое, что будет пользоваться спросом в этой замкнутой среде. Олег Иванович именно так и собирался поступать в своем времени с той разницей, что там он был вхож в круги историков-реконструкторов и мог опираться на свои связи.

А вот в девятнадцатом веке их только предстояло создать. После некоторых размышлений Олег Иванович остановился на новинке, недавно появившейся в Москве, да и вообще в России, – велосипедах, или, как их здесь называли, бициклах. На текущий восемьдесят шестой год велосипедное дело в России пребывало в зачаточном состоянии. Всего три года назад была проведена первая велосипедная гонка в Москве; а вот езда на «бициклах» по улицам городов Российской империи была запрещена. Нарушение запрета грозило нешуточным штрафом и конфискацией транспортного средства; этому правилу предстояло действовать еще целых шесть лет – до девяносто второго года.

Но, несмотря на все эти трудности, общества поклонников двухколесных агрегатов росли, как грибы: четвертого марта восемьдесят третьего года в Царском Селе был организован кружок велосипедистов, а тридцать первого марта следующего года открылось Московское общество велосипедистов-любителей. К одна тысяча восемьсот восемьдесят шестому году в Петербурге состояло на учете более полусотни бициклов.

Поначалу Олег Иванович собирался проехаться в сопровождении сына по московским улицам на велосипедах и тем привлечь к себе внимание прессы и как следствие энтузиастов нового вида спорта. Это помогло бы войти в круг «покорителей бициклов» Москвы. Рядовые горожане не могли позволить себе столь экзотического развлечения, так что это могло стать верным способом обзавестись знакомствами в высоких кругах второй столицы Российской империи. К тому же новые «безопасные» велосипеды привычной для жителя двадцать первого века схемы только-только появились и пока мало кому были известны. Остальные же (в том числе и члены московского клуба) довольствовались велосипедами-«пауками» с громадным передним колесом – медлительными и опасными в езде. Так что появление агрегатов новой конструкции просто обязано было заинтересовать кого-то из признанных деятелей велодвижения Москвы. В идеале Олег Иванович планировал организацию веломастерской при одном из городских бицикл-клубов.

Однако все портил запрет на передвижение на велосипедах! И, здраво все обдумав, Олег Иванович решил слегка пересмотреть идею предстоящих велопрогулок. Из московских газет он уже знал, что местом велокатания являются в основном московские парки – именно там любители двухколесного движения предаются своему любимому делу. Так что было решено совершить ознакомительный вояж именно там. Парки формально находились за городской чертой, так что езда на велосипедах там не возбранялась. К тому же Московское общество велосипедистов-любителей нередко устраивало в московских парках большие праздники для энтузиастов нового вида транспорта.

Для первого «вояжа» Олег Иванович выбрал Петровский парк, располагавшийся по соседству с Ходынкой и давно уже облюбованный «чистой» публикой. А главное – девятнадцатого мая сего, одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года министром внутренних дел был утвержден устав Московского клуба велосипедистов. Газета сообщала, что тридцатого мая состоится большое велогулянье, посвященное этому знаменательному событию. И упускать столь подходящий случай никак не следовало.

Неторопливый ход размышлений прервал звонок в дверь – это вернулся из очередного похода в прошлое Иван. Увидев сына, Олег Иванович понял: что-то произошло. Причем скорее что-то приятное, чем наоборот. Ваня был весел, встрепан и полон энергии. И он взахлеб начал рассказывать, едва переступив порог квартиры:

– …Ну вот, а там дощечка была прилажена. Николка, когда нашел тайник, решил что это задняя стенка ниши. Роста ему не хватило – так, кончиками пальцев дотянулся, пощупал – и все. А я костяшками пальцев постучал – а там пустота! – гордо рассказывал Иван. – Потом ножом подковырнул, а за дощечкой – бумага какая-то. Я от неожиданности чуть со стула не свалился, даже баллончик уронил Николке на голову.

– Стоп-стоп, – прервал излияния сына Олег Иванович. – С этого места подробнее, пожалуйста. Что за баллончик?

– А, это… да ничего, ерунда, зато вот листок, что был в тайнике… – зачастил Ваня, спеша увести разговор в сторону от неудобной темы. – Когда мы рассмотрели, Никол сказал, что там церковь нарисована. А надписи мы вообще не поняли. Да вот смотри сам… – И мальчик потянул из рюкзака зеленоватый пластиковый файл.

Олег Иванович, однако, раскусил наивную хитрость сына:

– Листок мы потом рассмотрим. А сейчас – насчет баллончика. Газовый, что ли? Или перцовый? Откуда он у Николки? Ты дал?

Ваня, поняв, что выкрутиться не удастся, кивнул и тут же перешел в наступление:

– Ну да, я. А что? К нему там в гимназии какие-то олени пристают, он мне еще в первый день рассказал. Вот и вчера наехали. Если бы не баллончик – избили бы по-любому, их же трое было!

– Так он что, применить его успел? – схватился за голову Олег Иванович. – Ты вообще каким местом думаешь? Ну ладно Николка, он и понятия не имеет, с каким олухом связался; но мы же договаривались – ПРЕДЕЛЬНАЯ осторожность! А ты не придумал ничего лучше, как тащить в прошлое слезоточивый газ? А дальше что? Электрошокер принесешь? Или гранату? Что за безответственность!

Мальчик был раздосадован тем, что так нелепо проговорился. Да и чего там скрывать – он вполне осознавал свою вину.

– А что было делать? Они и правда могли его излупить, Никол этому гаду Кувшинову списать на контрольной не дал – вот он и обозлился!

– Он не дал, а Кувшинов – значит, гад? – недоуменно спросил Олег Иванович. Николка не показался ему вредным или злопамятным мальчиком. – Подумаешь, великое дело – списать! Пожалел, что ли?

– Да он хотел, только не успел! У них там математик жутко въедливый, а Никол боялся внимание привлекать, чтобы калькулятор не…

Ваня осекся, но было уже поздно. Олег Иванович медленно опустился на стул и горько вздохнул:

– Да, похоже, ты ничего не упустил, для того чтобы спалить нас синим пламенем. Я, как идиот, прорабатываю легенду, кручусь, добываю документы, из Инета не вылезаю, чтобы исключить любой анахронизм, а тут – пожалуйста! Перцовый баллончик в уличной драке! Мало того – калькулятор на контрольной! А если бы он засыпался? Тебе хоть в голову пришло, что будет, если этот въедливый математик отберет у Николки калькулятор прямо на уроке? Ты что, считаешь, что он просто его пожурит и вернет обратно? Ты вообще чем-нибудь думал? Про голову не говорю, тут ответ очевиден. Но ХОТЬ ЧЕМ-ТО?

Ваня виновато потупился. Отец был кругом прав, упрекать мальчик мог только себя – и за неосмотрительность, и за длинный язык. Разговоры о неосторожности возникали уже не в первый раз. Собственно, в последние два дня отец, вынужденный отпускать Ваню в прошлое одного, только об этом и твердил. Каждой вылазке предшествовал долгий и нудный инструктаж о мерах предосторожности. Олег Иванович даже хотел запретить Ивану брать с собой в прошлое любые артефакты из двадцать первого века, но каждый раз наталкивался лишь на решительное сопротивление. К тому же Олег Иванович остро нуждался в снимках, а Ваня, умело обращавшийся с цифровой мыльницей и обнаруживший в себе талант к фотографии, приносил из каждого похода огромное количество интересных и очень удачных кадров.

В общем, мальчик по-прежнему брал в прошлое планшет и фотоаппарат, но о том, чтобы ОСТАВЛЯТЬ там образцы современной технологии, да еще и поощрять их юного помощника из прошлого пускать эти предметы в ход – такого уговора не было!

– Ну ладно, пап, – примирительно произнес Ваня. – Ну прокололся, прости. Я правда Николке хотел помочь! Ну все, больше не повторится, обещаю быть осмотрительным.

Олег Иванович обреченно махнул рукой. Он вообще не мог долго сердиться на сына – после развода с женой Ваня стал для сорокапятилетнего мужчины, что называется, светом в окошке. Тем более что мальчик был куда толковее своих одноклассников и, в общем, не давал отцу особых поводов для беспокойства. Учеба в престижном московском лицее, стабильные пятерки в четверти, разбавленные парой четверок, и столь нехарактерное для большинства сверстников равнодушие к материальным благам в виде новых смартфонов и шмоток – о чем было еще мечтать отцу? Полтора года назад Ваня не на шутку увлекся страйкболом, познакомившись с фанатами этого мужественного развлечения на одном из исторических фестивалей, и с тех пор два раза в неделю пропадал на тренировках. Сам Олег Иванович в своих увлечениях предпочитал ретрофехтование, но с одобрением относился к увлечению сына. За полтора года тренировок Ваня заметно окреп, движения его стали резче, собраннее, даже поведение изменилось – сказалась привычка к возне с оружием и жестким боевым тренировкам. Да и в школе отношение к мальчику заметно изменилось.

Когда на отца с сыном свалился сюрприз в виде портала в девятнадцатый век, Олег Иванович с самого начала решил во всем вести себя с сыном как с равноправным партнером. И пока это вполне оправдывалось. С другой стороны, отец хорошо понимал: четырнадцатилетнему мальчишке, оказавшись в такой ситуации, непросто держаться в рамках осторожности и осмотрительности. Да что там – даже он, опытный, умудренный мужчина, и то не смог избежать проколов – чего стоил один конфуз с часовщиком!

– Ну ладно, в другой раз думай что делаешь, а то таких дров наломаем… Что вы там нашли, показывай.

Ваня немедленно пустился в объяснения – он был рад, что удалось свернуть опасный разговор. Дело в том, что после всех коллизий последних двух дней – драки с Кувшиновым, визита квартального и гимназического надзирателя, находки загадочного пергамента и похода в оружейную лавку – мальчик, желая как-то отвлечь вконец издерганного Николку, оставил ему на ночь планшет с залитыми гигабайтами кинофантастики. Не хватало еще, чтобы отец узнал и об этом! Тогда точно голову оторвет.

Глава 23

– Ну-ка, ну-ка, дорогой кузен, что это вы там делаете?

Ехидный голосок Марины вернул Николку в реальный мир. Дело в том, что на последние несколько часов воображение унесло мальчика очень далеко от Гороховской улицы. Он скитался среди звезд вместе с имперскими дестроерами, останавливал шагающие танки во льдах планеты Хот, сражался с имперскими штурмовиками в ущельях Татуина. В планшете, который оставил Иван, были все шесть фильмов саги «Звездные войны» – и стоило гимназисту запустить один из них (Иван объяснил своему другу, что начинать просмотр надо с четвертой серии, и никак иначе), как он пропал для окружающего мира. К планшету прилагались крохотные черные «заклепки» наушников – так что мальчик, который наслаждался бессмертными творениями Джорджа Лукаса, спрятавшись с головой под покрывалом, попросту не услышал, как кузина зашла к нему в комнату.

Николка еле-еле успел выдернуть черные штучки из ушей и вынырнул из-под покрывала.

– Ну, чего тебе? – недовольно буркнул он. – Могу я отдохнуть? У меня контрольная сегодня была! Отстань ты от меня, бога ради!

Николка бессовестно врал. То есть контрольная, конечно, была – по латинской грамматике, на третьем уроке. Но мальчик сбежал из гимназии уже после второго; на Гороховской его ждал Ваня – им еще предстояли поиски тайника неизвестного владельца четок. О том, что завтра придется объяснять свое отсутствие на латыни, Николка не думал – честно говоря, боялся. Но даже неизбежная запись в кондуит казалась мальчику малостью по сравнению с Тайной, к которой им довелось прикоснуться! А тут еще эта не в меру любопытная Маринка!

– Снова суешь свой нос, куда не просят?

– Так-так… – Марина перешла на свой любимый «вредный» тон. – Грубите, значит, старшей сестре? Очень красиво! Сразу видно провинциальное воспитание…

Марина обожала подкалывать двоюродного брата, и особенно часто Николка слышал от нее упреки, связанные с его «нестоличным» воспитанием. А уж раз она перешла на такой официально-язвительный тон, называя Николку на «вы», – значит, уверена в себе и отступать не собирается.

Девочка нащупала у кузена больное место – он терпеть не мог, когда кто-то называл его обожаемый Севастополь провинцией, и остро реагировал на подобные намеки.

– Отстань уже! Тоже мне принцесса Лея нашлась! – Сестра, с ее светлой косой, уложенной бубликом на затылке, и правда чем-то напоминала сестру Люка Скайуокера. – Ну чего ты привязалась ко мне, прилипала!

– Я-то отстану, милый братец, – елейным тоном произнесла кузина. – Только вот что скажет мой обожаемый папуля, когда узнает, что надзиратель из вашей гимназии был прав? И наш дорогой севастопольский кузен и правда плеснул в глаза тем трем гимназистам кислотой… или чем там вы их облили, сударь? – И девочка, картинно покачав головой, направилась к двери.

«Звездные войны» были разом забыты. Пакостная Маринка ударила по самому больному месту и, похоже, отлично это понимала. Николке оставалось лишь надеяться, что кузина блефует.

– Чего ты там несешь? И никого я не обливал! – начал было Николка, но Марина лишь ухмыльнулась:

– Это вы квартальному можете рассказывать, дорогой кузен. А я-то сама все видела. Я как раз по переулку шла, когда вы что-то в лицо им кинули, а они по земле стали кататься. Так что – и не мечтайте меня обмануть! А если посмеете сказать, что я все выдумала… – И девочка сделала угрожающую паузу.

Николка поежился. Уж кто-кто, а он хорошо знал острый язычок кузины, как и то, что девочка не привыкла лезть за словом в карман. Мальчик не испытывал иллюзий по поводу того, как закончится словесный поединок в присутствии дяди и тети, – самое большее, через пять минут он признается во всем. Да и не хотелось Николке лгать своим родственникам. Одно дело – умолчать о чем-то, а вот так, в глаза, обвинить сестру во лжи, зная, что она говорит чистую правду… И пусть Маринка, записная вредина, но всему есть предел!

– Как не стыдно, уважаемый кузен! Ложь вас никак не красит, – заявила девочка непроницаемо-высокомерным тоном. – Я все прекрасно видела собственными глазами, так что можете не тратить времени, сочиняя небылицу о том, что мне что-то примерещилось. Я жду объяснений, и поскорее! Иначе вам придется давать их отцу и маме!

– Тогда ты навсегда будешь ябеда! – жалобно сказал Николка. Он уже признал свое поражение и трепыхался больше по инерции.

– Je vous en prie, mon cousin![103] Прекратите вести себя как ребенок! – поморщилась барышня. – А то я, право же, стану думать о вас хуже, чем вы того заслуживаете. – Марина наслаждалась своей победой. От ее взгляда, безусловно, не ускользнуло, что Николка готов капитулировать, и теперь девочка растягивала удовольствие. – Итак, я жду? Что вы сделали с теми тремя несчастными garíons?[104]

Выхода не было. Проклятая Маринка не оставила мальчику никакого выбора. Николка ни на секунду не сомневался, что девочка выполнит свою угрозу, и тогда…

– Мари́, mon me![105] Ну сколько можно копаться! Нас через полчаса ждет mademoiselle Suchard[106], а нам еще извозчика искать! Собирайтесь, promptement, je te prie![107]

Спасение пришло к Николке в виде любимой тетушки. Дело в том, что в самом начале июня семью Овчинниковых ждал большой праздник – дни рождения Марины и самого Николки, которые выпадали на два дня, следующие один за другим. И все годы, пока Николка жил в Москве, праздник этот, попадающий к тому же на первые дни каникул, отмечался у Овчинниковых особенно весело. Вот и на этот раз для именинницы был заранее заказан английский дамский костюм из клетчатой шотландской шерсти – en style de chasse[108], как выразилась тетя Оля. Марина последние дня провела в предвкушении первой примерки – и как раз сейчас, сегодня им с матерью предстояло отправиться на Кузнецкий мост, к модной французской портнихе.

Так что Марина, радостно встрепенувшись, кинулась прочь из Николкиной комнаты. Впрочем, напоследок она обернулась:

– И не надейтесь, mon cher cousin[109], что сумели отвертеться. Мы с вами еще продолжим этот разговор – в другое время! – И девочка птичкой упорхнула к матери, навстречу радостным хлопотам, столь милым сердцу любой юной барышни.

Николка присел на кровать. Ноги его уже не держали. Угроза временно отступила – надолго ли? Что ж, во всяком случае у него появилось время на то, чтобы придумать правдоподобную версию происшедшего. Эх, как жаль, что рядом нет Вани, тот бы непременно что-нибудь присоветовал.

Короче – спалился я по полной. И винить некого – только себя, потому что за языком следить надо. Хотя и отец прав – похоже, мы с ним за последние три дня наделали достаточно глупостей. Хорошо, хоть об истории с открытками он не знает. А узнает – все, вилы выкидные. Чтобы я еще поверил кому-то в Инете! Специально залез сегодня в Сеть и разыскал тот самый фильм, из которого были скриншоты с броненосцами. И что вы думаете? Во-первых, тот фильм о сражении японцев и китайцев был посвящен битве при Ялу. А состоялась она в одна тысяча восемьсот девяносто четвертом году, а вовсе не в семьдесят седьмом – тот фрик с форума все переврал. Но ладно бы только это! Знаток синематографа приклеил к своему посту кадр совсем из другого фильма! А именно – из «Сражения в Японском море». Я и понятия не имел, что так японцы называют Цусимский бой. Встречу – убью гада… хотя что мешало мне сразу это все проверить?

В общем, я попал. Да так крепко, как и подумать не мог. Надо же, какое невезение – поверить самоуверенному идиоту из Инета, полениться набрать две строчки хоть в Википедии – и попасть со своим «продуктом» не на кого-нибудь, а на военного моряка, который уж точно углядит анахронизм! И ведь знал – ЗНАЛ! – кому предназначены открытки! Так нет же, поленился, повелся на уверенный тон форумного знатока… Это я сам самоуверенный болван, и никак иначе. Отец узнает про эту глупейшую историю – все, не видать мне прошлого как своих ушей, здравствуй, дорогая мамочка и штат Висконсин на все лето…

Впрочем, пока он ничего не знает – и пусть так оно и остается. А может, с лейтенантом я тоже зря парюсь: ну заметит несообразность, удивится, так мало ли что там художники нарисуют? Авось и пронесет. Как там отец шутил? Русский дух стоит на трех вечных понятиях: «Авось, небось и накося выкуси». Судя по мне – так оно и есть.

А пока есть новости и поинтереснее. Отец наконец-то разразился бизнес-планом. Помните, он еще в первый наш визит в гимназию к Василию Петровичу сказал что-то насчет велосипедов? Так вот – именно эту тему нам и предстоит развивать. А что – идея очень даже симпатичная. Я в великах разбираюсь хорошо, да и отец тоже – вон свой круизер не просто по винтику перебрал, а прямо-таки оттюнинговал: и шины бежевые, и колеса с особыми, радиальными хромированными спицами, руль, выгнутый как у чоппера. По мне – лучше уж велики, чем опять открытками и часами барыжить. Я, правда, сразу возразил отцу: а как со всякими техническими новинками? Ну, хотя бы с той же пластмассой – колпачки там от ниппелей, педали, да мало ли… Ну и все остальное – скажем, те же шины надувные? Я специально посмотрел в сетке – их, оказывается, там только изобрели или вот-вот изобретут.

Но отец меня успокоил. По его словам – конец девятнадцатого века вообще богат на всякого рода технические новинки, так что люди куда более восприимчивы к необычным механизмам и прочей невидали. Да и в конце концов – не мотоциклы же мы им подсовываем! Хотя – как раз в восемьдесят шестом году Бенц в Германии запатентовал свою «самобеглую коляску», так что имеем право…

Значит, предстояло нам засветиться на какой-то аристократической велотусовке в Петровском парке. Это, если вы не знаете, возле нынешнего метро «Динамо». Парк этот есть и сейчас – правда, в загоне, его только-только реконструировать собрались. А по тем временам – очень даже модное место воскресных прогулок.

На первый раз было решено не напрягаться и притащить в прошлое наши с отцом велики. Он – свой любимый круизер, ну а я – горный двухподвес, который вполне освоил с прошлого года. Кто бы мог подумать – что-то подобное имелось и в восемьдесят шестом году; отец показал мне скан старинного английского журнала с изображением довольно-таки уродливого велоагрегата. И на раме этого чуда технической мысли хорошо виднелись пружины мягкой подвески и заднего, и переднего колес. Правда, до переключения передач на велике здесь пока еще никто не додумался, как и до ви-брейков[110]. Не говоря уж о дисковых тормозах. Ну так ведь мы не собираемся давать потрошить наши машины прямо там, в парке! А для поставок в девятнадцатый век отец наметил самые простые и предельно бюджетные «стелсы» – с фиксированной передачей, стальной рамой и простейшим задним ножным тормозом.

Идея эта мне понравилась. Во-первых, для местной публики велик – примерно то же самое, что для московского бомонда двадцать первого века «Феррари». Позволить его себе может отнюдь не каждый, а те, кто могут, – настолько увлечены своим хобби, что, получив в руки эдакую новинку, будут просто вне себя от счастья.

Во-вторых, кто, скажите на милость, будет обслуживать эти велочудеса? Местная торговля не может предложить ни пневматических шин, ни запчастей, ни тюнинга. А вот мы – вполне даже можем, если, конечно, не зарываться. Багажники там, седла поудобнее, рули нескольких форм. Для особо продвинутых – ви-брейки и семискоростная передача. По-моему – верняк. Единственное, что придется делать, – перекрашивать рамы велосипедов и тщательно удалить все, что хоть отдаленно напоминает «маде ин Чайна». И, кстати, не забыть сменить шины на бежевые: это у нас такие аксессуары – признаки шика, а в прошлом еще не умели делать привычную, черную резину – только потом научились, добавляя в каучук газовую сажу.

Ну а в-третьих, стоили велосипеды здесь каких-то немыслимых денег; даже самый примитивный «паук», цирковой агрегат с громадным передним колесом, на котором надо было сидеть чуть ли не верхом, стоил аж 400 рублей – очень большая, по здешним меркам, сумма.

Велопоход в Петровский парк был намечен на конец следующей недели, в воскресенье, тридцатого мая. Решено было пригласить с собой и Овчинниковых – все семейство, включая тетю Олю и обеих девочек. Отец предложил приобрести для Николки какой-нить простенький «Стелс», но я возразил – парень ни разу в жизни не ездил на велосипеде, а научиться не успеет – не по Гороховской же ему рассекать! Так что для нашего друга было решено прихватить финский кикбайк. Это, если вы не в курсе, эдакий ультрасовременный самокат с передним колесом от велосипеда в двадцать шесть дюймов. Заднее колесо тоже куда больше обычного, самокатного – двенадцать дюймов. Отличная машина – хоть с горок катайся, хоть по бордюрам прыгай – устойчивый, скоростной. И главное – научиться кататься на кикбайке можно практически мгновенно, как и на обычном детском самокате. Так что придется Николке на первый раз довольствоваться этим чудом финского спортивного дизайна.

Ну а то, что по здешним улицам запрещено ездить на великах, не очень-то меня и расстроило. Вы их видели, эти улицы? Только попав в девятнадцатый век, я понял, каким огромным благом цивилизации стал для нас простой асфальт. Большинство здешних улиц выложены даже не брусчаткой – булыжником. И булыжная мостовая мало того что выпирает какими-то немыслимыми горбами, превращая улицу в сглаженное подобие американских горок, так и сама представляет собой что угодно, только не ровное дорожное покрытие. Это мы с вами привыкли к тому, что каменные бруски или бетонная плитка должны быть подогнаны один к одному, а щели между ними – цементом замазаны вровень, да так, что хоть на роликах по ним катайся. Нет, те, кто мостит улицы в Москве восемьдесят шестого года – во всяком случае те, что подальше от самого центра, – явно презирают такие ухищрения. В лучшем случае булыжники кое-как подобраны по размеру и уложены так, чтобы два соседних камня поплотнее касались друг друга. Там, где достичь этого не удавалось, зазоры были заполнены обычной землей, а кое-где росла даже и травка. Что до роликов… Я думаю, даже попытка прокатиться по этой мостовой на велосипеде сравнима с Бэ-Эм-Экс-трюками. Как там кто-то из наших юмористов говорил? В России – две беды, и одна из них все время чинит другую.

А еще – на этой, с позволения сказать, мостовой повсюду валяется навоз. Всегда. Причем некоторые кучи совсем свежие, и пахнут они… соответственно. Нет, дворники это добро, конечно, убирают, но, видимо, лошадей в Москве все же больше, чем почтенных служителей метлы. А может, те и не очень стараются.

Отец как-то рассказывал, что немецким кавалеристам во времена Первой мировой войны предписывалось при прохождении через город или там село подвешивать под хвосты их скакунов особые «навозосборники» – проще говоря, полотняные мешки. Но, похоже, до Москвы это нововведение если и дойдет, то никак не раньше одна тысяча девятьсот четырнадцатого года. А может, и тогда не дойдет – ведь немцы-то до Москвы так и не добрались.

Но не будем отвлекаться. Были новости и поважнее – например, мы теперь точно знали, в какой мир забросили нас таинственные коптские четки. Вчера, пройдя через портал, первое, что я сделал, – это купил у мальчишки-разносчика «Московские ведомости». Конечно, ни у меня, ни у отца не хватило бы терпения ждать до вечера; а потому я тут же нырнул обратно и вышел в двадцать первом веке и немедленно набрал номер отца. Он, как и было условлено, сидел в Ленинке, а на столе перед ним лежала та самая подшивка одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Отец специально ждал моего звонка и не открывал газету на нужной странице.

В общем, никакого объявления там не появилось. Теперь не было никаких сомнений – мы уже почти неделю как ходили в параллельный мир – и, что бы мы там ни предприняли, никакого влияния на наше будущее… то есть настоящее, конечно, это не окажет.

Так что вернемся в день сегодняшний. Отец, изрядно разозленный на меня из-за вчерашней эскапады с баллончиком и калькулятором, сегодня отправился в прошлое один, а меня оставил на хозяйстве, нагрузив, чтобы не скучал, кучей заданий. И пока он ведет там переговоры с Овчинниковым-старшим о найме жилплощади и заодно договаривается о совместном пикнике в Петровском парке, мне предстояло отыскать в Интернете какие-нибудь ресурсы, где тусуются знатоки древних ближневосточных языков, а конкретно – коптского наречия. Рассмотрев найденный пергамент, отец, конечно, тоже не понял ни слова. Правда, он согласился с Николкой насчет картинки – по его мнению, это и правда была церковь, причем весьма древней постройки. Я до сих пор ничего не слыхал о коптах – вот отец и засадил меня повышать эрудицию. А заодно – искать переводчиков с коптского.

Глава 24

Олег Иванович возвращался домой, на «Университет». На этот раз визит в прошлое длился недолго – всего он провел в одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году около двух часов. Беседа с Василием Петровичем прошла именно так, как это и было задумано. Учитель гимназии охотно подтвердил сделанное недавно предложение – и теперь его гость почти официально стал квартиросъемщиком. «Почти» – потому что для окончательного закрепления этого статуса следовало явиться с документами в околоток и оформить там все честь по чести. А вот с этим предстояло ждать еще как минимум неделю – пока не придут из Америки заказанные там ретродокументы. Хотя их одних тоже было недостаточно.

В «Уставе о паспортах», а точнее – в первом его разделе, «О видах на жительство внутри государства», было ясно сказано: «Каждый иностранец, приехавший в Россию с законным паспортом, должен явиться в первом лежащем на пути губернском городе к местному Губернатору и, представя ему свой паспорт, с коим прибыл в Россию, получить взамен онаго паспорт для жительства и переездов в Империи, на изложенном ниже сего для выдачи таковых паспортов основании».

Далее следовало примечание: «Иностранцы, приезжающие морем в портовые города, получают паспорты на жительство в Империи от тамошних Градоначальников и Губернаторов, если они есть в сих городах». И вот в этом примечании и была главная трудность. Планируя обзавестись документами, Олег Иванович полагал, что дело ограничится отметкой о прохождении таможни. Однако же к пришедшим из Америки паспортам придется прикладывать отдельные документы – паспорта для жительства иностранцев на территории Российской империи; а вот с ними могли возникнуть трудности. В отличие от Соединенных Штатов, в России до такой услуги, как изготовление копий ретродокументов, никто пока не додумался, а значит – надо было заказывать копии исторически достоверных бумаг частным мастерам, способным к тому же нанести и водяные знаки.

Но тут на помощь нашим героям пришла неповоротливость российской бюрократии. Оказывается, иностранцы, пересекая границы империи, попросту оставляли в канцелярии губернатора и градоначальника приграничного города прошение, а сами ехали по своим делам, рассчитывая, что после прибытия на место выправленный паспорт рано или поздно нагонит своего владельца по почте. Процесс этот мог занять до нескольких недель, а если речь шла о таких задворках империи, как Баку, – так даже и месяцев. Время, вполне достаточное, чтобы как-то решить этот вопрос.

Образец временного паспорта у Олега Ивановича имелся. Более того – имелся и весьма обнадеживающий факт, найденный, против обыкновения, не на просторах Интернета, а в архивах – пригодилось деловое сотрудничество с историком-редактором «Вестника». Оказывается, всего полтора месяца назад на бакинской таможне случился сильный пожар, подчистую уничтоживший хранившиеся в здании таможни архивы. Так что теперь Олег Иванович мог с чистой совестью заявить, что все было сделано честь по чести: прошение оставлено, и теперь он, благонамеренный иностранец, ждет, как и положено, своего паспорта. А уж то, что документы сгорели вместе со зданием таможни, – так это, извините, не его вина.

Посему, получив от гостя сто сорок рублей в задаток, за два месяца вперед, Василий Петрович послал дворника за квартальным и представил ему своего заокеанского гостя. Добродушный страж порядка паспорта спрашивать не стал, а только пробурчал что-то типа «с нашим удовольствием, господа хорошие», поинтересовался целью прибытия гостя и, получив ответ, отбыл, заручившись обещанием нового жильца в течение ближайшей недели зайти в околоток и выправить, как положено, все бумаги.

После непременного чая – самовар, изумительные пирожки, испеченные кудесницей Марьяной, – Олег Иванович расстался с Овчинниковыми. Напоследок он передал им приглашение на пикник в Петровском парке, что должен был состояться в ближайшие выходные. Николка, уже знавший о планах своих друзей, радостно встрепенулся и принялся уговаривать дядю с тетей принять приглашение. Василий Петрович строго осадил мальчика, напомнив ему о том, что учеба вообще-то еще не закончилась и ему еще только предстоит заслужить свой праздник – ударным трудом в течение последней недели учебного года. Николка было приуныл (в последнее время он здорово подзапустил учебу), но, послушав, с каким энтузиазмом взрослые обсуждают подготовку к пикнику, вновь повеселел. Особенно когда узнал, что прогулка будет не простой, а велосипедной, и для него тоже приготовлена какая-то необычная двухколесная машина. С тем гость и отбыл восвояси, оставив семью Овчинниковых обсуждать полученное приглашение.

Марина, видя энтузиазм кузена, сочла нужным продемонстрировать равнодушное презрение к предстоящему празднику, но Николка прекрасно заметил, с каким увлечением девочка принялась обсуждать с тетей Олей туалеты для прогулки на свежем воздухе. Мальчику оставалось только тихо радоваться – визит к портнихе, а теперь вот и необходимость придумывать что-то с платьями для пикника, похоже, отвлекли его двоюродную сестрицу от давешней опасной темы. Так что в доме Овчинниковых на время вновь воцарился мир.

Наконец-то Яша мог с чистой совестью отрапортовать дяде Ройзману о выполнении его поручения. Дело было так. Молодой человек уже второй день дежурил у дома Николки Овчинникова. Увы, единственным успехом за все это время было то, что Яша сумел «установить клиента» – то есть через мальчишек из ближайших дворов навел кое-какие справки о гимназисте и его семье. Это было все – загадочный мальчик и его отец больше не появлялись, и Яша уже начинал потихоньку звереть и прикидывать, как объясняться с часовщиком. Мало того что поручение не выполнено – за эти дни Яша потратил ни много ни мало один рубль семнадцать копеек дядиных денег и теперь ни на минуту не сомневался, что склочный Ройзман не преминет вычесть их из жалованья нерадивого родственника. А рубля семнадцати Яше было жалко до слез – он копил деньги на учебу в университете и привычно считал каждый грош.

И вдруг – такая удача! Притомившись от безделья, Яша всего на минутку отвлекся от своего поста, сбегав на угол, к лотку пирожника, а когда вернулся – увидел на улице, напротив Николкиного дома, того самого незнакомца! Мужчина постоял перед домом, на мостовой, затем поправил шляпу и проследовал во двор. Во двор Яша соваться не рискнул – он уже знал о грозной репутации местного дворника и отнюдь не горел желанием вступать с тем в конфликт. Так что молодой человек пристроился на привычном месте и приготовился ждать, не спуская глаз с дома Овчинниковых.

Ожидания увенчались успехом. Примерно через час из ворот выскочил вредный дворник и мелкой трусцой устремился по улице в сторону Земляного Вала. Вернулся он спустя каких-то десять минут, причем в сопровождении квартального. Яша насторожился, припомнив недавний случай с визитом квартального и гимназического инспектора. Однако на сей раз страж порядка пробыл в «поднадзорном» доме не так долго. Вскоре он вновь показался на улице – и опять в сопровождении Фомича. Яша, предусмотрительно занявший стратегическую позицию в двух шагах от подворотни, прекрасно слышал разговор двух почтенных охранителей покоя обывателей Гороховской улицы.

По всему выходило, что таинственный гость часовой лавки, так заинтересовавший дядю Ройзмана, будет теперь проживать здесь, в этом самом доме. Для этого, собственно, и посылали за квартальным – представить тому нового квартиросъемщика. Из подслушанных обрывков беседы Яша уловил, что, во-первых, Савватей Игнатьевич (так зовут квартального) считает новосела человеком солидным, добропорядочным, а также полагает, что тот прибыл в Москву для того, чтобы открыть торговлю каким-то «мириканским» товаром. Дворник поддакивал городовому, вворачивая то и дело, что «не худо было бы хозяину повыгонять взашей заполонивших дом «скубентов» и брать на постой людей зажиточных».

Больше ничего Яше и не требовалось. Бочком, тихо он отошел в сторону от собеседников и со всех ног кинулся на Никольскую, в лавку старого пройдохи Ройзмана.

Никонов третий день не мог найти себе места. Он уже десять раз проклял себя, что не устроил юным визитерам допрос, что не стал выяснять, где они живут, или хотя бы не проследил за мальчиками. История с открытками никак не шла у лейтенанта из головы; и на следующий день он отправился на поиски своего старинного знакомого, московского художника. Сей достойный муж вел весьма рассеянный образ жизни, время от времени развлекаясь оформлением театральных спектаклей, хотя в средствах и не нуждался. Время он проводил в основном в трактирах, облюбованных московской театральной и художественной богемой, а то и вовсе коротал вечера на Живодерке[111], в «Собачьем зале», в обществе неудавшихся драматургов, подрабатывавших переделкой чужих пьес для второразрядных театральных трупп.

При всем при том Аркаша Коростеньков (так звали знакомца Никонова) происходил из дворянской семьи, воспитание имел безупречное и казалось, знал наперечет всех художников, искусствоведов и реставраторов Первопрестольной и Питера. Такой человек был Никонову теперь и нужен, так что лейтенант, потерпев неудачу в «Колоколе» на Сретенке (где собирались обыкновенно живописцы, работающие по церквам), направился на Живодерку.

Населенная мастеровым людом, цыганами, извозчиками да официантами, Живодерка была улицей шумной и весьма бурной как днем, так и ночью. Здесь же обитали артисты и драматурги, перебивавшиеся случайными заработками; именно им и был обязан «Собачий зал» своим колоритным прозвищем.

Когда большинство московских «заведений с напитками» уже закрывалось, именно здесь охочий человек мог раздобыть живительной влаги; впрочем, и во всякое другое время местные винные лавки и шланбои[112] не знали отбою от посетителей.

Там он и застал Аркашу – в компании двух пропитых молодых людей, один из которых представился драматургом Глазовым, а другой вовсе не представился – лишь глядел на Никонова мутными, залитыми хлебным вином[113] глазами да мерно икал.

Сам Коростеньков, одетый в чистую полотняную пару, при шляпе калабрийского разбойника и шотландском шарфике, завязанном на модный манер «неглиже с отвагой а-ля «черт меня побери», сидел, откинувшись, на скрипучем деревянном стуле и курил огромную дешевую сигару. Он встретил лейтенанта, брезгливо озиравшего чадный мрак распивочной при «Собачьем зале», так, будто ждал его здесь уже, по меньшей мере, несколько часов:

– Ну вот, друг, спасибо, что пришел! А то без тебя чего-то не хватало. Иди, причастись… а я вот запутался, брат, запил. Кисти видеть не могу, бросил, сижу вот в здешних палестинах, жду творческого авантажа.

Такая манера, впрочем, ничуть не удивила Никонова. Он дружески кивнул Аркаше и подсел на свободный стул. Драматург Глазов немедленно вскочил и со словами «Я мигом, господа» удалился в сторону стойки; безымянный же икающий компаньон сделал движение, как бы падая лицом в стоящие на столе тарелки; однако удержался, кое-как выпрямился и продолжил свое размеренное занятие.

Отправляясь на поиски Аркаши, лейтенант предусмотрительно переоделся в цивильное платье. Появляться в подобных местах в офицерской форме мало того что было моветоном и прямо запрещалось уставом, так еще могло и привести к нешуточным неприятностям. Людей в форме на Живодерке всегда недолюбливали. Но Никонов, не раз в кадетские годы посещавший богемные и просто сомнительные заведения Санкт-Петербурга, понимал нравы обитателей «Собачьего зала». Куда только делся образ утонченного, холодно-презрительного, англизированного морского офицера? За столиком теперь сидел то ли мелкий чиновник, то ли начинающий присяжный поверенный – только вот прямая спина да отчетливая посадка выдавали в Никонове военную косточку. Да, пожалуй, еще и неистребимая брезгливость, заставлявшая его не прикасаться к остаткам драматургического застолья.

– Знаешь, Аркадий, мне тут понадобился твой взгляд, как художника, твоя профессиональная консультация. – Никонов принял из рук подошедшего драматурга Глазова граненую стопку зеленоватого стекла и поспешил перейти к делу. – Ты, милый друг, помнится, когда-то был связан с реставрацией миниатюр? Мне бы надо, чтобы ты осмотрел кое-какие репродукции и подсказал, чья это работа.

Дело закипело. Аркаша единым духом опрокинул принесенную для Никонова стопку; тем временем драматург Глазов, повинуясь указующим жестам Коростенькова, освободил стол и рысцой побежал в соседнюю лавку за лупой. Когда искомый инструмент был принесен, Аркаша, на которого, казалось, никак не подействовала принятая внутрь порция хлебного вина, долго ползал с увеличительным стеклом по открыткам, то в раздражении отбрасывая их в сторону, то надолго приникая к очередному картонному прямоугольничку.

Наконец он выпрямился, шумно выдохнул и укоризненно посмотрел на Никонова:

– Ну, брат, ты и задал мне задачку. Признаюсь – я такого отродясь не видел. Ты уж строго не суди старого пьянчугу, но, пожалуй, я тебе и вовсе помочь не смогу. Не знаю. Сказал бы, что это фотокарточки, – только это не так. И цвета какие… я вообще не понимаю, как это может быть сделано.

Было видно, что художник изрядно озадачен. Хмель с него почти слетел, и теперь он смотрел на Никонова вполне ясными глазами – и в глазах этих отчетливо читалось недоумение.

– Скажи честно, Серж, где ты это взял? Я всякого навидался, но ты мне поверь – такое даже старику Евреинову[114] не снилось! А детали какие! Я бы сказал, что это большие полотна, только сильно уменьшенные, – но кто их писал? И как уменьшил? Нет, брат, такого решительно не бывает. Это точно фотоснимки – но как? Кто научился так снимать? Пойми – это даже не миллионы, это… ты просто обязан рассказать мне, где ты все это взял!

Избавившись кое-как от Аркаши, Никонов с облегчением покинул Живодерку. Впрочем, какое там облегчение – на душе у него скребли кошки. Масса несоразмерностей, накапливающихся вокруг двух его юных гостей, превышало все разумные пределы. Сверхсовременная техника фотографии… незнакомые приемы обращения с оружием, продемонстрированные старшим из мальчиков. Непонятные словечки, порой проскальзывавшие в его речи, да и сама манера говорить, до странности отличающаяся от всего, что мог припомнить Никонов. Вроде и московский акающий говор, но…

А невероятно детализированные картинки с американскими аборигенами и переселенцами? А незнакомый, но грозный броненосец с цветком сакуры на форштевне? И наконец, главное… Никонов шагал по московской мостовой, а в висках у него метрономом билась то на японском, то на русском страшная фраза: «Рошия кикан кутсугуеса»… – «Русский флагман перевернулся…»

Часть вторая

Пикник в зазеркалье, или «Честность – лучшая политика»

Глава 1

Лето в восемьдесят шестом году пришло в Москву необычайно рано. Уже в конце апреля настали теплые, почти жаркие дни, городовые сменили суконную темную форму на светлые коломянковые кители и натянули на фуражки полотняные чехлы. Дворники, спасая прохожих от пыли, принялись усердно окатывать мостовые водой. Над Москвой привычно повисли тучи мух.

Над Лубянской площадью их было особенно много. И неудивительно – здесь располагалась самая большая в Москве биржа извозчиков. Пролетками, а дальше – телегами ломовых – было заставлено все, от самого фонтана[115] и дальше, до Большой Мясницкой. Владельцы экипажей поили здесь лошадей, то и дело бегая к бассейну посреди площади с ведрами в руках. Свободные от дел толклись кучками возле своих саврасок; те меланхолически жевали, стоя с торбами на мордах. Над всем этим столпотворением, вперемешку с мухами, висела густая площадная брань.

Мостовая вдоль тротуара засыпана клоками сена, навозом, овсяной шелухой; под ногами у лошадей и пешеходов – стайки воробьев и сытые, отъевшиеся на овсяных россыпях московские голуби. Чистая публика опасливо пробирается через все это пахучее, шумное столпотворение, уворачиваясь от лошадиных хвостов, стараясь не вступить в свежие кучки навоза. Приличные дамы брезгливо поддерживают складчатые юбки, семенят приказчики да мелкие комиссионеры из числа тех, что квартируют неподалеку, в «Мясницких» меблирашках.

А вот две гимназистки, пробиравшиеся через лубянское столпотворение, словно и не замечали многочисленных препятствий. Барышни ловко избегали опасностей, не обращая внимания на окружающий их грубый реализм, – щебетали о чем-то своем, радостно улыбались. А что? День солнечный, учебы остались считаные дни; обе собеседницы юны и красивы, а пирожные в кофейне на углу Никольской и Лубянки – такие аппетитные!

– Ой, Русакова, ну что ты за трусиха? Мы только на минутку зайдем: возьмем меренги[116] и сразу убежим! И никакой инспектрисы там нет, вот увидишь! – убеждала подругу одна из девушек. Та лишь качала головой.

– Тебе-то легко говорить, Овчинникова![117] А я всего две недели как попалась этому мерзкому Вике-Глисту! Если бы не эти ваши американцы – уж и не знаю, что и было бы! Матушка ни жива ни мертва была, когда он на нас напустился…

Вторая девочка хихикнула.

– Ну да, это они могут. Американцы наши, я о них говорю, – пояснила она в ответ на вопрошающий взгляд товарки. – Уже неделю в нашем доме живут, а я все привыкнуть не могу – такие они… не как все. Знаешь, а тот мальчик, Ваня – он Николку на бицикле кататься учит! А его папа, Олег Иванович, нас пригласил на воскресенье в парк, на пикник, вот! Хочешь, пойдем с нами?

Нерешительная девочка задумалась. Ей явно хотелось согласиться на предложение подруги.

– Знаешь, давай зайдем к нам, чаю попьем? – Барышня решила отложить трудный вопрос. – Вот прямо сейчас, возьмем меренги у «Жоржа» – и к нам? А там все и обсудим.

– Ну хорошо, уговорила, – легко согласилась подруга. – Кстати, а твой кузен, морской офицер, он дома теперь?

– Опять ты за свои глупости, Овчинникова! – привычно возмутилась нерешительная. – Он же старше тебя на пятнадцать лет почти! Как не стыдно?

И обе девочки скрылись за стеклянными дверьми, возле которых висела вывеска «ЖОРЖЪ COFFEUR».

«…Для исправления повреждений, кои окажутся в необходимых для опытов и исследований минных запасах морского ведомства, а также для заказа новых предметов и на материальные потребности для мастерской и для гальванических операций вообще, ассигновать сумму 500 руб. серебром.

Для ознакомления с подводной гальванической минной частью гг. офицеров морского ведомства назначить, по усмотрению и выбору начальства, некоторых из них в числе не менее трех к участию в сих занятиях – из наиболее способнейших к практическим операциям, вполне ревностных и благонадежных».

Никонов, зевнув, отложил журнал. Настроение было совершенно нерабочим. Лейтенант только час, как вернулся к себе на квартиру; утро он провел в Императорском Московском техническом училище, в электротехнической лаборатории, куда был откомандирован с поручением от Морского ученого комитета. Уже два месяца Никонов исправно посещал храм наук, составляя по вечерам длиннейшие отчеты, полные канцелярских оборотов, уставных сентенций, а порой – случалось и такое – и дельных мыслей. Два дня назад с курьером из-под шпица[118] прибыла очередная порция казенных бумаг – и в результате Никонов тратил прекрасный майский день на записки штабс-капитана В. Г. Сергеева о подводном минном искусстве. То, что документу этому минуло уже тридцать три года, дела не меняло; начальство поручило несчастному лейтенанту составить исторический обзор всех предложений по минно-гальванической части со времен Крымской войны – с указанием, какие работы проведены и какие средства из казны потрачены. И вот теперь, вместо того чтобы готовиться к празднику в Петровском парке, Никонов глотал пыль, листая подшивки журнала. Однако же любому делу должен найтись разумный предел. Лейтенант решительно убрал тетрадки «Морского сборника» в ящик стола, одернул китель и вышел в гостиную.

Когда Сергей Алексеевич Никонов только прибыл в Москву, он, подобно другим офицерам, приезжающим в старую столицу с командировками, собирался остановиться в гостинице. Однако старшая его сестра, тридцатипятилетняя рыжеволосая Нина Алексеевна, уже пятнадцать лет как вышедшая замуж за путейского инженера Дмитрия Сергеевича Выбегова, и слушать не захотела ни о чем подобном. Она решительно пресекла разговоры о гостинице или меблированных комнатах и вынудила обожаемого младшего брата поселиться в их московском доме.

Выбеговы обитали на Ивановской горке, в Большом Спасоглинищевском переулке, во флигеле бывшей усадьбы Алабова. Дом этот был собственный инженера; занимая высокий пост в правлении Николаевской железной дороги, Дмитрий Сергеевич жил на широкую ногу, держал выезд и был очень рад приезду шурина. Морские офицеры были редкими гостями в Первопрестольной, и путейцу, поигрывавшему по средам в Английском клубе[119], льстило такое родство.

Кроме инженера с супругой в доме в Спасоглинищевском обитали двое их детей – младшая, девятилетняя Настя, и старший, тринадцатилетний Сережа, тезка лейтенанта. Мальчика теперь дома не было – он год как поступил в Первый Московский кадетский корпус и покинул родные стены.

Одну из комнат на втором этаже занимала четырнадцатилетняя Варенька Русакова, дочь родной сестры инженера, проживавшей в Ярославле. Отец Вареньки, майор-артиллерист, тяжко раненный на Шипке, скончался три года назад. Вдова его, будучи сильно стесненной в средствах, выхлопотала для дочки место в Елизаветинской женской школе, созданной в одна тысяча восемьсот семьдесят седьмом году для дочерей офицеров, погибших на Балканах. Весь первый год Варенька прожила в пансионе при школе, но потом Нина Алексеевна убедила мужа взять племянницу в дом.

С момента, как Никонов обосновался в доме Выбеговых, отношения между ним и Варенькой установились самые сердечные. Девочка души не чаяла в лейтенанте и готова была даже влюбиться: блестящий, молодой морской офицер – нешуточное испытание для барышни в самом что ни на есть романтическом возрасте. Однако же лейтенант умел повести себя тактично, не допуская Варю до той черты, за которой родственная близость принимает опасный характер.

Умница Варя все поняла – и они с лейтенантом стали друзьями. И уже сама с наслаждением подкалывала гимназических подруг, которые всякий раз при виде Никонова впадали в смятение. А вот Марина Овчинникова, одноклассница Вари, скорее подыгрывала ей. На нее, конечно, тоже производил впечатление молодой моряк; однако же, будучи барышней практичной, Марина романтических иллюзий не питала.

Сам же Никонов вел себя с девочками ровно, иронично и весьма свободно – это несказанно льстило им, позволяя ощутить себя взрослыми барышнями в обществе блестящего кавалера.

Вот и сегодня лейтенант застал в гостиной Варю с Мариной. Барышни, благовоспитанно присев в книксене, сразу же принялись рассказывать о своем, животрепещущем: оказывается, зайдя по пути из гимназии в кофейню за пирожными, подруги опять чуть не попались гимназическому начальству: только на этот раз начальством оказался не латинист Вика-Глист, а худая, нервная классная дама из женской гимназии. Девочки в последний момент сумели спрятаться за необъятную купчиху, громогласно выбиравшую глазурь на заказанный ко дню ангела торт, и тем избежали заслуженного наказания.

Никонов посочувствовал треволнениям барышень – и, кстати, принялся расспрашивать их о гимназических делах. Интерес этот был продиктован отнюдь не одной только вежливостью…

Дело в том, что после двухнедельного перерыва лейтенант собрался наконец возобновить поиск подростков, продавших ему открытку с японским броненосцем. Первым делом он навестил букиниста Рукавишникова. Но Акакий Севостьяныч не смог помочь клиенту: мальчик, продававший коллекцию, куда-то запропал. А раз уж он избавился от собрания – значит, потерял к этому занятию интерес. Рукавишников, правда, обещал расспросить мальчишек, меняющихся в его лавке открытками; но обнадеживать клиента не стал.

Оставалась последняя ниточка. Приказчик из оружейной лавки, доставивший на квартиру Никонову винчестер, припомнил, что видел мальчика в обществе дяди, преподавателя женской гимназии – как раз той, в которой учились Варя и ее сегодняшняя гостья.

Уже через час моряк узнал массу интересного. Выяснилось – этот гимназист был девочкам прекрасно знаком, мало того – он оказался кузеном Марины. Знали барышни и второго мальчика, того самого, который, по словам приказчика, «ловко управлялся с револьвером». Припомнилось и недавнее происшествие в кофейне – оказывается, именно этот самый «американец» и спас Вареньку от некстати появившегося латиниста.

Окрыленная вниманием собеседника, Марина поведала захватывающую историю о путешественниках из Русской Америки, вернувшихся на родную землю, несмотря на тысячи опасностей – бурные моря, дикие персы, горные перевалы Азии. Лейтенант слушал, усмехаясь про себя: ему-то прекрасно было известно, что из Сан-Франциско в Бомбей регулярно ходят пароходы, а через «дикую Персию» давным-давно проложены железные дороги, и путешественники, вместо того чтобы испытывать судьбу с верблюжьим караваном, всю дорогу спят в мягком вагоне.

От Никонова не укрылся румянец, проступавший на щечках кузины, когда та говорила о мальчике-американце; особенно Варя оживилась, когда речь зашла о пикнике в Петровском парке. А когда лейтенант заявил, что и сам намерен посетить велосипедный праздник (не чуждый спорту и не стесненный в средствах, Никонов выписал из Лондона бицикл новейшей конструкции), девочка принялась уговаривать взять ее с собой. Лейтенант обещал и, отыскав приличный предлог, простился с юными собеседницами.

Глава 2

– Что ж, друзья, подытожим наши дела за последнюю неделю. – И Олег Иванович повернул к мальчикам экран ноутбука.

Все трое сидели в гостиной дома номер двенадцать по Гороховской улице. Олег Иванович арендовал это жилье на самых что ни на есть законных основаниях – пару дней назад курьер доставил наконец заказанные в Америке документы. Заокеанские полиграфисты не подвели – качество исполнения было высочайшим: водяные знаки мутно проглядывали сквозь бумагу, а буквы, казалось, были написаны гусиным пером. Отметка бакинской таможни тоже была на месте. Правда, визитом в околоток обойтись не удалось: иностранными подданными ведала канцелярия градоначальника. Но и там формальности были улажены неожиданно быстро: мундирный чин, принимавший документы, вполне удовлетворился данными Семеновым объяснениями. Более того, прекрасно представляя себе все особенности провинциального делопроизводства, чиновник заверил, что раньше чем через месяц-полтора документов ждать не стоит – на окраинах империи не привыкли торопиться.

Так что из канцелярии Олег Иванович вышел с паспортом, позволяющим ему, иностранцу, проживать на территории империи. С Ваней решилось еще проще – «американская» метрика (с приложенным переводом, заверенным по всем правилам у казенного нотариуса) была пришлепнута фиолетовым штампом и украшена закорючкой чиновной подписи.

– Что ж, молодые люди… – Олег Иванович откашлялся. – Перевод пергамента готов. Сторону с текстом я разместил на сайте специалистов по ближневосточным языкам – нашелся и такой, спасибо поисковикам. Наш текст написан на старокоптском языке; знатоков этого наречия хватает и в двадцать первом веке, и в девятнадцатом.

Мальчики внимали. На загадочный пергамент возлагали немалые надежды – иного способа подобраться к тайне коптских четок не имелось.

– Итак, сначала о двадцать первом веке. – И на мониторе открылась страничка лингвистического форума. – Здесь можно провернуть наши дела, сохранив анонимность. Выкладываем скан на форум – и ждем…

Николка слушал и кивал, изредка поддакивая. Он уже знал значения этих слов – «сайт», «Интернет», «поисковик» – и чрезвычайно этим гордился. За прошедшие две недели мальчик трижды побывал в двадцать первом веке и немного освоился с Интернетом – конечно, под чутким руководством Вани. Николка постоянно расспрашивал товарища о том, что случилось в России за последние сто двадцать восемь лет; Ваня не уклонялся от расспросов, но рассказа все не получалось – находились дела. Вот и в прошлый раз мальчики часа три просидели за компьютером, выполняя поручения Олега Ивановича.

– Но, – продолжал отец Вани, – имеется и подвох. А если кто-то из посетителей форума сам живет в Северной Африке, на юге Европы или, скажем, на Ближнем Востоке – и захочет провести расследование? Впрочем, сейчас в тех краях не разгуляешься – война.

– Точно, – вставил Иван. – Это вам не Индиана Джонс, сейчас по Сирии или, там, по Палестине с кнутом и лупой не побегаешь.

– Вот именно. – Олег Иванович вновь щелкнул клавиатурой. – Так что я решил рискнуть. На форуме мы разместили только текст, без схемы. И представьте – комментарии посыпались сразу же. Оказалось – текст написан на так называемом бохайрском, или мемфисском (это литературный язык десятого – двадцать первого веков, он же – литургический язык коптской православной и коптской католической церквей). Так что перевод нам сделали, можно сказать, в режиме онлайн. Вот, смотрите сами.

На экране появился коптский текст, а рядом с ним – перевод: «Тот, кто хочет узнать, куда приведут его четки с коптского креста, должен найти…»

– А дальше следует описание плиты, которую нам предстоит найти в одном древнем храме. Храм этот вполне реален, – продолжил Олег Иванович, – но вот незадача: он и правда находится в Сирии. Причем это не коптский храм, а православный монастырь Святой Феклы в сирийском городке Маалюля. Это в полусотне километров от Дамаска.

Ваня усмехнулся:

– Ну уж туда-то сейчас точно никто не доберется… во всяком случае археологи, хотя бы и черные.

– Верно, – кивнул отец. – Месяц назад монастырь был захвачен сирийскими боевиками – слава богу, хоть монахинь не вырезали. Так что идеи типа «ого, давайте поедем и выясним, что там спрятано» – понимания не найдут. Сейчас в несчастную Маалюлю придется ехать танковой колонной, а лучше – двумя.

– Теперь – о переводчиках из девятнадцатого века. Спасибо Николке, мы знали, где их искать. – И Олег Иванович улыбнулся гимназисту.

Николка степенно кивнул. Он давно считал себя равноправным членом группы и радовался, что сумел дать по-настоящему полезный и важный совет.

– Сначала я хотел поискать в Московском университете, – продолжал отец Вани, – но благодаря нашему юному другу мы решили обратиться в Православную духовную академию.

Так оно и было. Когда путешественники принялись гадать, где бы в девятнадцатом веке найти знатока коптской письменности, Николка предложил показать копию пергамента отцу Филимону, преподававшему в их гимназии Закон Божий. В конце концов, копты тоже христиане, их вера стоит у самых истоков церкви – так почему бы и нет? Олег Иванович согласился; и на следующий день Николка отнес копию пергамента гимназическому батюшке. Отец Филимон не ожидал найти в своем подопечном подобных интересов и с любопытством рассмотрел листок.

Сам батюшка оказался не силен в древних языках, но совет дать сумел. По его словам, в Московской духовной академии, одном из лучших церковных учебных заведений России, имелась очень сильная кафедра древних языков. Отец Филимон направил Николку к своему давнему знакомцу, который как раз на этой кафедре и преподавал. Священник даже черкнул тому несколько слов, так что к языковеду в рясе наши герои отправились с рекомендательным письмом.

– И вот теперь у нас есть полный перевод пергамента. Сомнений нет: в Сирии в православном монастыре спрятан древний манускрипт. Ученый, который нашел четки (кстати, о нем в нашем пергаменте ни слова), этот манускрипт изучил. В нем говорится о том, как с помощью этих шариков, – и Олег Иванович выложил на стол горсть зернышек и шнурок с темным, сложной формы, крестиком, – управлять порталами. Впрочем, это вы уже знаете.

Мальчики хором закивали, а Олег Иванович продолжил:

– Понятно, что такое умение очень бы нам пригодилось.

– Так что, сперва поедем в Сирию? – не выдержал Ваня.

Он сидел как на иголках: все время вертелся и толкал Николку, а тот слушал Олега Ивановича, боясь шелохнуться. – И когда отправляемся?

– Погоди, торопыга, – осадил сына Олег Иванович. – В Сирию мы, конечно, съездим, но не так скоро. Теперь – о самом пергаменте. С виду он не особо-то и старинный. Лист не потерт, кожа сохранила эластичность; даже чернила почти не выцвели. Да и схема, на мой взгляд, сделана химическим карандашом. А ведь его изобрели только в тысяча восемьсот шестьдесят втором году! Значит, пергаменту не больше двадцати пяти лет. А учитывая то, что мы знаем о его авторе, – так и вовсе года четыре. Оказалось, этот документ хранил еще одну тайну. И тут надо сказать спасибо моему нетерпеливому сыну…

И Олег Иванович слегка поклонился Ване. Тот встал, чрезвычайно гордый собой, и ответил на шутливый жест отца.

Открытие он сделал, можно сказать, случайно. Просканировав в очередной раз пергамент (Олег Иванович надеялся найти скрытый смысл в паутинке трещин, испещрявших древний документ), Ваня пристроил его рядом с ноутбуком, а минут через пятнадцать решил убрать пергамент в отцовский сейф. Свиток обжигал пальцы – так нагрелся от горячего воздуха из компьютера. Ваня машинально развернул его и увидел, что по краю листа разбегаются обрывки каких-то буроватых надписей, которых – он точно помнил! – раньше не было.

Мальчик раскатал свиток. Точно – на краю пергамента проступили отдельные буквы и кое-где даже и целые слова. Видимо, текст, написанный чем-то вроде невидимых чернил, под действием нагрева проявился.

Ваня немедленно показал находку отцу. Олег Иванович подтвердил: да, надпись, сделана молоком или лимонным соком; такой метод тайнописи он помнил еще по детским рассказам о «дедушке Ленине». Пергамент прогладили электрическим утюгом, и поверх надписи на древнем коптском проступили бледно-коричневые строки.

– Так вот, – продолжил Олег Иванович. – Надпись сделана на латыни, а он мне, увы, незнаком. К счастью, наш юный друг, – очередной шутливый поклон достался уже гимназисту, – достиг изрядных успехов в изучении языка Вергилия.

Николка смущенно зарделся. Он был горд – еще бы, в кои-то веки пригодился такой бесполезный предмет, как латынь! Мальчик без труда перевел скрытый текст: неизвестный автор писал, что в московском подземелье имелся еще один действующий портал. Более того, здесь же была описана конструкция из проволоки и бусинок волшебных четок: эта система должна была помочь отыскать проход в будущее.

Олег Иванович немедленно соорудил «искалку». Автор пергамента не обманул – проволочная «рамка» исправно реагировала на портал в доме на Гороховской, причем с обеих сторон – и в девятнадцатом, и в двадцать первом веке. Похоже, у путешественников появился мощный инструмент; осталось только понять, как его использовать.

Разумеется, Ваня немедленно предложил отыскать подземный портал, но встретил нешуточное сопротивление. Олег Иванович заявил, что рисковать пока не стоит, и предложил отнести поиски на потом, заняться ими после поездки в Сирию. Но у Ивана на этот счет оказалось свое мнение.

– Пап, я все же не пойму – чем прогулка по местной канализации опасней поездки в Сирию? В конце концов, здесь, под землей, ничего, круче местных бомжей, мы не встретим, а в Сирии – Аль-Каида… арабы то есть, – поправился Ваня. – Ну в общем, боевики.

– Да нет там никакой Аль-Каиды, – поморщился Олег Иванович. Он терпеть не мог, когда Ваня отмачивал такие вот глупости: поди пойми, он и правда забыл, что речь идет не о двадцать первом веке, и мир с тех пор слегка изменился, или просто валяет дурака? – И арабы тамошние – все больше мирные феллахи и погонщики верблюдов. Турки их там в ежовых рукавицах держат. Не забыл, надеюсь, что Сирия сейчас – глухая провинция Блистательной Порты?

– Да помню я, – отмахнулся Иван. – Они вообще там до нефти еще не докопались. Но все равно – где мы, а где Сирия? Туда небось добираться не меньше недели!

– Считай сразу две, – поправил мальчика отец. – И то если повезет. Поездом в Одессу, оттуда – или в Стамбул, или прямо в Бейрут… хотя такого рейса, наверное, нет. А из Стамбула – уже турецким или греческим пароходом, они там регулярно ходят. Вот, посмотрите… – И Олег Иванович выложил на стол скверной бумаги брошюру, с православным крестом на обложке. – Есть даже организация – она занимается отправкой паломников в Сирию и Палестину. А это, между прочим, уйма народу!

– Это что, по линии церкви? – пренебрежительно спросил Ваня. – А нам-то это зачем? Какие из нас паломники?

– Никакие, – признал Олег Иванович. – Но это я к тому, что поездка в Сирию вполне безопасна, хотя и потребует времени… и денег, в общем, тоже. Паломники – они ведь группами ездят, да и помогают им весьма основательно. Да и какие запросы у паломников? Поесть-попить и голову преклонить на матрасике. Местные «две звезды», так сказать. А нам придется ехать как солидным белым путешественникам – а это, знаешь ли, накладно.

– Ну вот! – обрадовался мальчик. – А подземелье – оно прямо здесь, под ногами! Дешево и быстро! Дня за два управимся, крайний срок!

– Ну ладно. – Олег Иванович старался переубедить сына, а прибегать к прямому запрету не хотелось. – Вот, скажем, найдем мы портал – и что дальше?

– Как что? – удивился Ваня. – Будем через него туда-сюда ходить. Да и вообще – пригодится!

– А здесь, на Гороховской, чем плохо? – спросил отец. – И потом – ты только представь: вонь, крысы, нечистоты… Каждый раз туда лезть, в грязи по уши, по тоннелям этим гадским таскаться, да еще и выход безопасный на поверхность искать… Оно нам надо? И ведь даже не в этом главная трудность!

– А в чем тогда? – немедленно спросил Иван. Похоже, аргументы Олега Ивановича его не убедили.

– А в том, друг дорогой, – назидательно произнес отец, – что портал находится где-то в самом центре Москвы – в треугольнике между станциями метро «Лубянка», «Площадь Революции» и «Александровский сад». Представил?

Ваня кивнул.

– А раз представил – прикинь теперь, что творится под землей в две тысячи четырнадцатом? И я ведь даже не о метро говорю! Это же самый центр Москвы, там наверняка все изрыто, как сыр дырками. И рядом Кремль, Старая площадь… да что я тебе объясняю! У нас в те края даже диггеры не суются!

Тут Олег Иванович ступил на опасную почву – он не успел изучить вопроса и насчет диггеров ляпнул, можно сказать, наугад; уж слишком много жутковатых легенд ходило о подземельях центра Москвы.

– В общем, куда ведет портал ТАМ – одному богу известно. Можно предположить, что это подвал одного из старых зданий. Если это одно из сооружений Кремля – тогда соваться туда не просто бессмысленно, но и опасно. Думаю, это скорее всего подвалы, скажем, ГУМа – он ведь уже есть. Но в этом случае нам не светит – подвалы сто раз перестроены под какие-нибудь склады и заперты на десять замков. Так что проку нам от этого портала, уж извини, никакого.

– Ну ладно. – Ваня, кажется, уже готов был признать правоту отца, но все же пытался еще спорить. – Ты же сам говорил: вот приедем из Сирии – и разыщем. А если все так скверно – зачем его вообще искать? Или за это время – сколько там понадобится, месяца два? – да, что за эти два месяца изменится?

– В общем, ничего, – признал Олег Иванович. – Я же не говорю, что мы будем использовать портал по прямому назначению. Не забыл еще, зачем мы едем в Сирию?

– Ну, не забыл, – буркнул Ваня. – Чтобы найти этот, как его… манускрипт.

– А он нам зачем? – не отставал Олег Иванович.

– Да помню я все! – взорвался Иван. – Сколько можно? Что ты мне тут экзамен устраиваешь?

– И все же? – Отец будто не заметил эмоциональной вспышки и продолжал давить.

Ваня нехотя уступил:

– Ну, там написано, как порталами управлять, закрывать их, переносить даже…

– Вот именно! – кивнул Олег Иванович. – Закрывать, открывать и переносить. А теперь представьте, молодые люди, что мы нашли этот самый манускрипт, изучили и поняли, что и как. Что мы будем делать потом?

– Ну не знаю… – неуверенно протянул Иван. – Наверное, надо будет попробовать – сработает ли?

– Точно! А на чем ты, скажи-ка на милость, собрался «пробовать»? На нашем портале, на Гороховской? Так?

Ваня кивнул.

– А ты уверен, что все сработает как надо? А если мы что-нибудь не так сделаем? Вот ты, – обратился Олег Иванович к Николке, который не рвался пока поучаствовать в споре своих друзей из будущего, – ты готов остаться в двадцать первом веке навсегда? Или, скажем, просто лишиться портала?

– Нет, дядь Олег, не хотелось бы, – ответил гимназист. – А без этого никак нельзя? Может, нам на чем-то другом попробовать?

– Вот видишь? – повернулся отец уже к Ване. – На другом! А на чем, скажи на милость? А вот на этом самом подземном портале и попробуем! Так – нам от него ни жарко, ни холодно, а как объект эксперимента он очень даже пригодится. Так что, друзья мои, – и Олег Иванович встал, давая понять, что дискуссия окончена, – пока нам этот портал ни к чему. Вот сгоняем в Сирию – и вернемся к этой теме. Договорились?

– Ладно, – буркнул Ваня, а Николка мотнул в знак согласия головой. – Потом так потом, убедил.

– Вот и отлично. А сейчас – у нас уйма дел. – И Олег Иванович энергично потер ладони. – Никол, тебе, конечно, случалось бывать на Сухаревском рынке? Скажи-ка мне вот что…

Глава 3

Неделька у Яши выдалась, что и говорить, хлопотная. Для начала – Ройзман навесил на него срочное поручение, связанное с одним не в меру ретивым дельцом с Сухаревки. Тот скупал на этой главной московской барахолке старые ломаные часы; механизмы наскоро ремонтировались и вставлялись в новенькие корпуса с фальшивыми клеймами знаменитых фирм. Потом «настоящие швейцарские» (немецкие, бельгийские, да мало ли еще какие!) часы сбывались тут же, на Сухаревке – конечно, куда дешевле оригиналов. Качество подделок было самым разным – одни исправно тикали еще много лет, а другие навсегда замирали уже через пару недель. Нет, Ройзман не имел ничего против чужого гешефта, но неистребимая привычка держать руку на пульсе часового дела Москвы сыграла свою роль – и в итоге Яша уже пятый день торчал на Сухаревском рынке, таскаясь за ушлым гешефтмахером.

Об истории со слежкой на Гороховской молодой человек старался не вспоминать; несмотря на то что Ройзман остался доволен результатом и даже выплатил племяннику премию, Яша воспринимал это дело как свой провал. Да, он сумел установить, где обитают порученные его вниманию отец с сыном, но их необъяснимые исчезновения прямо посреди Гороховской улицы не давали начинающему сыщику покоя. Яша буквально печенкой ощущал, что судьба подвела его вплотную к тайне – и тут же устроила барьер, в который Яша и уперся. Но он не собирался сдаваться – отчитавшись перед Ройзманом, молодой человек еще два дня по собственной инициативе следил за подозрительным домом, но… единственным уловом стали подробные сведения о новых жильцах, которые, как оказалось, и правда приехали из Америки. Яша сумел навести справки даже в канцелярии градоначальника, благо один из письмоводителей отличался неумеренной склонностью к употреблению белого хлебного вина и как следствие – чрезвычайной словоохотливостью. Что ж, молодой сыщик знал и откуда приехали его подопечные, и где они обитают… а дальше был тупик. «Американцы» много гуляли по городу (нередко – в сопровождении того самого гимназиста), посещали магазины. Но вот случаев исчезновения Яша больше не замечал. Нераскрытая загадка продолжала грызть юношу, напрочь лишая покоя. Яков осознавал, что столкнулся с настоящим вызовом своим способностям, и не собирался так просто отступать.

Старый Ройзман не относился к числу ортодоксальных хасидов, что в большом числе обитали на западе империи, на Подолье или в Польше. А потому в свободное время охотно почитывал «некошерные», по его собственному выражению, книги и обожал пичкать племянника почерпнутыми из них откровениями. Одно из них, заповедь китайского мудреца по имени Конфуций, Яша запомнил особенно хорошо.

«Сиди спокойно на берегу реки – и мимо проплывет труп твоего врага», – учил китаец. Яша видел в этой фразе призыв к вере в высший промысел: если то, к чему ты стремишься, на самом деле тебе необходимо – запасись терпением, и судьба непременно даст тебе шанс. И тут уж только от тебя будет зависеть – разглядишь ты его в бурных волнах Великой Реки или легкомысленно отвернешься, чтобы поглазеть на какую-нибудь ерунду.

И вот сегодня Яша наконец дождался! Нет, трупа не было, хвала Творцу. Да и не воспринимал он своих подопечных как врагов – в конце концов, ничего плохого они ему не сделали, а слишком личное отношение к объектам слежки могло пойти лишь во вред делу. Скорее – Яша был благодарен тем, кто сумел подкинуть ему по-настоящему увлекательную задачку.

Слежка на Сухаревке почти подошла к концу. Пяток страниц потрепанной записной книжки Яши были заполнены заметками касательно часового ловчилы; дядя Ройзман должен был остаться доволен. Яков уже совсем собрался покинуть заполненную народом площадь, как вдруг в толпе возле развалов, торгующих всякой мелочовкой, мелькнуло знакомое лицо.

Грандиозная толкучка жила своей обычной жизнью. Напротив помпезной Шереметевской больницы, в самом широком месте Садовой улицы, колыхалось море народу; лишь по обоим краям этого столпотворения оставались узкие дорожки для проезда. Такая толпа собиралась на Сухаревке не во всякое время – особенно много публики было по воскресеньям, когда на площади вырастали ряды палаток и ларьков, раскинутых только на один день.

Торговля на Сухаревке велась случайная. Сюда ходили разыскивать украденные вещи – и недаром: ведь Сухаревка всегда считалась наилучшим местом для сбыта неправедно нажитого добра. Добычу доставляли сюда возами или тащили под полой, украдкой озираясь по сторонам и выискивая палатку доверенного барыжки. Товар немедленно выставлялся на одном из бесчисленных сухаревских развалов; нередко он отдавал дымком пожара и уж почти наверняка был полит горючими слезами – от бедности и безысходности.

Пройдох, предлагавших доверчивым москвичам мебель, платье «сухаревской работы», было здесь не счесть – в этом отношении новый подопечный Яши, ушлый часовщик, вовсе не выделялся из общей массы. Сухаревка всегда жила одним лозунгом: «На грош пятаков». Кого-то гнала сюда нужда, кого-то – жажда прибыли, но многие являлись на Сухаревку ради своей страсти: во всякое время здесь можно было встретить собирателей, коллекционеров, нумизматов – тех, кто привык терпеливо рыться в отвалах пустой породы, выискивая редкие алмазы или камешки с прожилками самородного золота.

Среди коллекционеров встречались настоящие знатоки, скажем, фарфора или старого серебра; но таких было немного. По большей части здесь жаждали купить за «красненькую» подлинных фламандцев или краденую бриллиантовую брошь за полста, чтобы потом перепродать с барышом. Хотя наверняка и картина окажется ученической мазней, и бриллианты – из дешевого стекла; публика все равно шла сюда, лелея свои мечты и упрямо ища «на грош пятаков».

Толпились такие вот искатели случайного сухаревского счастья позади палаток, где второразрядные барахольщики раскидывали свои рогожки. На них был разложен всякого рода чердачный хлам: сломанные медные ручки, замок от кремневого ружья, обломок старинного канделябра, посуда из разрозненных сервизов, финифтяные ножны от кавказского кинжала.

Возле одной из таких рогожек, заваленных всевозможным старьем, Яша и углядел Олега Ивановича. Американский господин разглядывал шпагу почтового ведомства[120] в вытертых до белизны ножнах; барахольщик угодливо подсовывал покупателю какую-то дрянь, а тот снисходительно отвечал, изучая приглянувшийся товар.

В стороне, на рогожке, было отложено то, что господин успел отобрать. Выбор Яшу удивил – длинный, позеленевший на бронзовых частях пистоль времен наполеоновских походов, подзорная труба без стекол и истертый кожаный погребец, в каких офицеры, из числа тех, что победнее, возили дорожный припас. Рядом с погребцом было вывалено его содержимое: два полуштофа с фигурными пробками, одна из которых была расколота пополам, солонка, суповая миска без крышки, походная кружка для глинтвейна и грога. Отдельно – стеклянные стаканы, лафитный прибор и медная кастрюлька из томпака[121], крышка которой могла, при случае, заменить сковородку.

Яшу изрядно удивил этот набор – важному господину из Америки не пристало возиться с никчемным хламом. Тот, однако, выглядел вполне довольным своей покупкой. Повинуясь жесту, барахольщик вытащил из-под корзины кусок рогожи и принялся завертывать в нее приобретения клиента. Шпага не влезала; торговец пытался пристроить ее и так и эдак. В итоге получился объемистый сверток – видимо, Олег Иванович сделал немало приобретений и теперь вот, собираясь домой, велел увязать все заодно. Рогожа, в которую сквалыга-барахольщик замотал покупки своего клиента, была вовсе негодной – сущее рванье. Олег Иванович неуверенно взвесил поклажу в руках – и стал оглядываться по сторонам. Яша вмиг сообразил – вот он, шанс! Молодой человек подлетел к американскому гостю и зачастил:

– Так что, господин хороший, готовьте гроши, багаж куда хошь доставим, в лучшем виде справим!

Яша жил в Москве уже больше четырех лет и в совершенстве изучил уловки мальчишек-разносчиков, во всякое время ошивающихся на рынках и у торговых рядов, в поиске – кому понадобится поднести что-нибудь до дома или до стоящей в переулке пролетки. При лавочках посолиднее были свои разносчики – без них не обходилось ни одно приличное заведение. А вот при мелочной торговле кормились целые стайки малолеток, готовых ухватить случайный приработок, а то и вовсе удрать с товаром зазевавшегося покупателя. О том, видимо, и подумал барахольщик – увидев незнакомого парнишку, подскочившего к клиенту, бдительный хозяин рогожи замахал руками, стараясь спровадить незваного помощника.

Господин, однако, оказался доверчивее. Сговорившись о доставке поклажи до угла Мещанской, где можно было поймать извозчика, «американец» вслед за Яшей принялся выбираться из людского водоворота Сухаревки.

Глава 4

– Ну и чудище! Не дай бог кто увидит в темноте – потом не откачаешь… – в который раз уже произнес Николка, стоя перед зеркалом.

Выглядел мальчик и правда пугающе. С ног до головы он был затянут в костюм из плотной блекло-серой резины[122]. На месте лица – невозможная треугольная харя со здоровенными стеклянными зенками и круглой дырчатой нашлепкой под носом. Из того места, где у хари должен быть рот (или пасть?), высовывался ребристый хобот из гуттаперчи[123].

Поверх этого наряда на локтях и коленях мальчика имелись накладки из черного твердого материала – защита суставов. Чтобы убедиться в их надежности, Николка даже ударил локтем по кирпичной стене – и действительно ничего не почувствовал.

На лоб нещадно давил глубокий шлем с плоской верхушкой, а на лбу красовался фонарь, напоминающий фасеточный стрекозиный глаз. Его мальчики уже успели опробовать – в темном дровяном сарае во дворе. Когда Иван, включив фонарь на полную мощность, направил его на Николку, мальчик на мгновение ослеп – настолько сильным был мертвенно-белый свет «налобника». Потом в глазах у него долго плавали цветные круги.

Наряд Николки дополнял увешанный снаряжением пояс и небольшой черный ранец на спине. И все это – и резиновый костюм, и защита, и масса приспособлений, которыми буквально увешал мальчика Иван, – было необычайно легким. Но, несмотря на это, даже несколько минут в том снаряжении стали для Николки нешуточным испытанием. Для начала – защитный костюм был ему безнадежно велик. Ваня, правда, быстро это исправил, перемотав руки, ноги и поясницу мальчика в нескольких местах плотной прозрачной клейкой лентой. Лента эта называлась «скотч» и оглушительно трещала, когда ее сматывали с рулона. Стало удобнее, но ненадолго.

Николке было жарко. Нет – ОЧЕНЬ жарко. Каждый вдох в резиновой маске давался с трудом, глаза заливал пот, тело под защитным костюмом противно зудело, сетчатое «термобелье», которое мальчик натянул по требованию своего товарища, буквально плавало на теле. Навешанное на пояс и лямки рюкзака снаряжение ужасно мешалось, цепляясь за что попало; ноги болтались внутри резиновых бахил, как орехи в скорлупе – пришлось дополнительно перетягивать скотчем лодыжки.

А Ваня был безжалостен. Он заставлял Николку приседать, прыгать, крутиться туда-сюда, на ощупь вытаскивать из кармашков на ремне разные приспособления, завязывать узлы пальцами в чудовищно неудобных рукавицах, включать и выключать фонарик. Полчаса таких упражнений вымотали Николку настолько, что он едва стоял на ногах.

Тренировались они на нежилом цокольном этаже, который Олег Иванович снял вместе с квартирой. Отец Вани только-только начал доставлять из двадцать первого века оборудование для будущей веломастерской, так что помещение пока пустовало. Лишь в углу сиротливо приткнулись несколько велосипедов и верстак, заваленный картонными коробками с запчастями.

Возле стены стояло зеркало в рост человека – правда, треснутое в нескольких местах. Мальчики отыскали его на чердаке овчинниковского дома и перетащили сюда. Вот перед этим зеркалом Николка и позировал, увешанный с ног до головы снаряжением для путешествий по московскому подземелью.

– Хорош, хорош! – одобрил Ваня. Сам он уже стащил противогаз и разгрузку и отдыхал, стоя в одном комбинезоне. – Еще двадцать тысяч ведер – и золотой ключик у нас в кармане.

– Какой ключик? – не понял Николка. Ваня постоянно ставил своего товарища в тупик, уснащая речь необычными словечками и цитатами из книг, читать которых Николке не приходилось. Впрочем, он уже привык к этой манере своего друга.

– Да книжка такая есть, «Золотой ключик», – ответил Ваня. – Там герои тоже вроде нас, ищут секретную дверь в подземелье. Только ее напишут еще через лет пятьдесят, не раньше[124].

– А они там тоже в такие костюмы одеваются? – поинтересовался Николка. Ему ужасно хотелось стащить с себя опостылевшую хламиду, но мальчик мужественно терпел.

– Да нет, – хмыкнул Ваня, – обходятся бумажными курточками. Ладно, потом расскажу, а сейчас – давай сворачиваться, а то отец вот-вот нагрянет. Объясняйся с ним потом…

– Давай, конечно, – обрадовался Николка. Он был готов терпеть любые лишения и тренироваться, сколько нужно, но все же обрадовался возможности снять опостылевшую химзащиту.

Торопиться и правда следовало. Стоило Олегу Ивановичу узнать об авантюре, затеянной мальчиками, – и все окончилось бы позорным провалом. Отец ни за что не позволил бы Ване лезть в московское подземелье, да еще и тащить с собой ни в чем ни повинного Николку. Так что приходилось конспирироваться, готовясь к этому отчаянному предприятию.

Дело в том, что Ваня отнюдь не был настроен откладывать поиски подземного «портала». Николку тоже удалось уговорить без особого труда. Гимназист, правда, робко пытался возражать: «А как же дядя Олег, мы ведь обещали», – но Ваня отмахнулся от этих слов. Его активная натура подростка жаждала бурной деятельности, а тут, буквально под носом, имелась НАСТОЯЩАЯ тайна, да еще с металлическим привкусом пост-апокалиптической фантастики и авантюрных романов. В мечтах мальчик уже видел себя покорителем московского подземного лабиринта, так что остановить его мог бы разве что прямой запрет отца. Но: «О чем человек не знает – то его не беспокоит». Этот железный аргумент окончательно убедил Николку, и мальчики приступили к реализации своего авантюрного плана.

Прежде всего следовало отыскать портал – пусть и приблизительно. Это оказалось не так сложно; хотя в свое время отец и отобрал у Вани «лишние» зернышки четок, оставив только два, у Николки имелся и свой запас – семь штук, не считая той, что он все время носил с собой. Соорудить из куска медной проволоки рамку «искалки» оказалось делом десяти минут, а дальше на помощь пришел фильм про Отечественную войну, где хитроумные абверовские радисты пеленгуют рацию советских разведчиков из движущегося радиофургона[125]. В роли «радиовагена» выступала московская конка, а вместо дороги через секретный укрепрайон пришлось обойтись маршрутом «Б» по Садовому. Выбрав час, когда в вагонах меньше всего пассажиров, юные искатели приключений устроились в уголке и время от времени «брали засечки» – Николка держал «искалку» в руках, а Ваня засекал на карте место и пеленги на цель, пользуясь обыкновенным, правда, весьма навороченным армейским компасом. Карту мальчики приобрели в лавке у китайгородской стены (хозяин божился, что это самая лучшая из всех имеющихся карт города), а для засечек Ваня выбирал места приметные – такие, чтобы можно было идентифицировать их и по карте две тысячи четырнадцатого. Не доверяя топографам прошлого, он собирался уточнить место по гугл-карте, а уж потом привязать его к старинному плану Москвы.

Все прошло как нельзя лучше. Правда, кондуктор конки с подозрением косился на подростков, копошащихся в углу, но, поскольку порядка те не нарушали, тревожить их не стал. В итоге Ваня с Николкой отправились домой, имея аж двадцать три засечки, выполненные по всем правилам искусства радиоразведки. Привязка данных к местности заняла больше времени – и в итоге под подозрением оказались четыре дома в квартале между Ильинкой, Старопанским переулком и Биржевой площадью. Дотошный Ваня не ограничился этим и повторил эксперимент в двадцать первом веке; Николка был безусловно лишним в вылазке в будущее. Засечь портал удалось и здесь – место ничуть не изменилось. Мальчики даже прошлись по Ильинке двадцать первого века, чтобы своими глазами дома увидеть; но лезть в подземелье было решено все же в восемьдесят шестом году.

Оставался пустяк: запастись снаряжением и хорошенько подготовиться. Первый вопрос решался просто – с противогазами и костюмами химзащиты Ваню выручили товарищи по страйкбольной команде, все остальное либо нашлось у мальчика дома, либо было приобретено в магазине «Сплав». Николка вышел оттуда счастливым обладателем горсти волшебных трубочек – если резко встряхнуть или согнуть такую, она начинала испускать яркий химический свет и не угасала довольно долго. Мальчик предвкушал, какое впечатление этот подарок из будущего произведет на его гимназических приятелей. Николка уже вполне освоился с путешествиями в будущее; был выработан даже особый набор одежды: мальчик входил в портал на своей стороне в гимназической форме, без фуражки; а выйдя из подворотни в двадцать первом веке, он запихивал форменную курточку в рюкзак и облачался в яркую ветровку. Машин Николка уже не боялся и втайне мечтал о том, чтобы прогуляться по улицам будущего в одиночку. Олег Иванович даже снабдил мальчика мобильником: вылазки в будущее становились все чаще, и эта предосторожность уже не казалась излишней. Николка с наслаждением освоил эту техническую диковинку и не упускал возможности пустить ее в ход.

Вылазку решили провести после пикника в Петровском парке, намеченного на ближайшие выходные. А пока мальчики условились хотя бы раз в день тренироваться, осваиваясь с непривычным снаряжением.

Глава 5

Поход на Сухаревку обернулся неожиданной удачей. Нет, ничего особо ценного найти не удалось – так, три кремневых пистолета разной степени сохранности, походный офицерский погребец, вицмундирная шпага почтового ведомства и охапка бытовой мелочовки. Дело было в другом – Олег Иванович нашел помощника.

Найденные на Сухаревской толкучке сокровища оттягивали руки и все норовили рассыпаться по брусчатке. Олег Иванович уже успел расколотить полуштоф дымчатого стекла (заказ ребят из Ахтырского полка, готовящихся к празднованию юбилея клуба), когда на очередной, уже последней на сегодняшний день, рогожке углядел настоящую жемчужину – парадную шпагу одного из гражданских ведомств империи. Находка была немедленно приобретена – и тут Олег Иванович с ужасом понял, что унести все это в руках будет решительно невозможно. Барахольщик увязал покупки в какую-то невообразимую рогожу, но Олег Иванович колебался – будь дело в двадцать первом веке, на каком-нибудь Тишинском рынке – он и сам дотащил бы поклажу до парковки; но здесь нравы были иными. Солидному, прилично одетому господину не пристало разыгрывать из себя клоуна, таскаясь с охапкой старья по главной московской барахолке. Было решительно неясно, что делать дальше, и тут к «торговой точке» подскочил малый лет шестнадцати.

Проблема сразу уладилась. Парнишка за три копейки подрядился донести поклажу до извозчика и по дороге разговорился со своим нанимателем. Молодой человек представился Яковом Гершензоном, приезжим из Винницы.

Жил он у родственника-аптекаря и зарабатывал деньги на учебу в университете. Гостя из двадцать первого века тронул рассказ юноши, рискнувшего явиться в Москву, несмотря на сложности, ожидающие здесь его соплеменников. Оказалось, что Яков не терял времени даром и хорошо изучил разные стороны московской жизни. Узнав, что наниматель – приезжий из Америки и разыскивает на московских толкучках старое, первой половины века, оружие и прочий «военный антиквариат», молодой человек вызвался помочь. Он знал московских евреев-старьевщиков и мог раздобыть все, что нужно, не затрудняясь поисками по рынкам. А когда Яша присоветовал обратиться к знакомому унтеру с Волыни, который служил писарем при складах московского гарнизонного полка, Олег Иванович понял, что напал на золотую жилу. Оказывается, оружейные мастерские, а то и отдельные купцы, из числа ведущих свои дела в Сибири, охотно приобретали негодное, времен Крымской войны или Венгерского похода, оружие для переделки в охотничьи ружья или для торговли с северными инородцами. Яша уверял: старое ружье, изготовленное при государе Николае Первом, можно купить всего-то за рубль с полтиной, если подмазать писаря при складе.

В общем, молодой человек проводил Олега Ивановича до Гороховской, помог занести покупки в дом и был нанят в качестве помощника с жалованьем рубль в неделю плюс премии за выполнение заданий. После чего новоявленный Планше получил на расходы рубль серебром и был отправлен налаживать контакты с ушлым писарем.

Глава 6

Тем временем пришло время долгожданного велопикника. Ехать было решено всем вместе, на трех пролетках: на одной – семейство Овчинниковых, а на другой – Ваня, Олег Иванович и груз в виде двухколесных машин. Дабы не будоражить раньше времени московскую публику, аппараты были укутаны в рогожу. Третья пролетка была предназначена для прислуги Овчинниковых, Марьяны, с корзинами для пикника. Уселся в нее и Яша – Олег Иванович впервые представил молодого человека публике как своего помощника.

И вот настало утро тридцатого мая. Вчера Николка с Мариной завершили очередной учебный год – это событие Овчинниковы отметили чаепитием, на которое был зван и Ваня. Разговор за столом вращался вокруг предстоящего пикника; Марина говорила обиняками, намекая на загадочную подругу, жаждущую познакомиться с приезжими из Америки. Николка с Ваней были заинтригованы; но девочка отказалась выдавать какие-либо подробности.

Оставалось ждать до завтра – и друзья не стали терять времени даром. До поздней ночи Николка с Ваней просидели в мастерской, наводя лоск на свои машины. Николка уже успел опробовать кикбайк – и во дворе дома на Гороховской, и в Москве двадцать первого века. Выезжать на улицы девятнадцатого пока не рискнули: хотя формально запрет на передвижение относился только к велосипедам, Олег Иванович строго-настрого запретил эксперименты.

Последнее утро весны выдалось в одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году на редкость солнечным и теплым. Отправив Фомича искать извозчиков, Овчинниковы и их постояльцы окунулись в предпраздничную суету – на двор выносили корзинки с продуктами для пикника, а Николка и Ваня, одетые в приобретенные к этому случаю английские костюмчики с бриджами и круглыми жокейскими шапочками (Иван скептически ухмыльнулся, увидев эти головные уборы, но спорить не стал), вытаскивали из мастерской укутанные рогожей велосипеды.

Жильцы-студенты охотно помогали – слухи о том, что в доме теперь будет веломастерская, успели разойтись, и кое-кто из обитателей дома на Гороховской уже пытался наладить знакомство с передовым господином из Америки. Многие из жильцов Овчинникова учились в расположенном неподалеку Императорском техническом училище; велосипед же по праву считался здесь вершиной технического прогресса.

Студенты с шутками и прибаутками помогали вытаскивать поклажу из мастерской и гадали: отчего громоздкие машины оказались такими легкими? Наконец прибыл Фомич с извозчичьими пролетками. Багаж увязали, все расселись по местам – и кортеж тронулся в путь.

Да, ну и денек! Если отец хотел произвести впечатление на велосообщество Москвы – ему это, безусловно, удалось. Да еще как удалось! Надо было видеть, как расфранченные дамы и элегантные джентльмены уставились на нас с Николкой, когда мы лихо выкатили из аллеи на большую лужайку Петровского парка!

Операция была проведена по всем правилам военного искусства. Сначала Николка был отправлен на разведку; вернувшись, он отрапортовал, что бициклисты собрались на большой лужайке парка; слуги разворачивают столы для фуршета, а публика рассекает по дорожкам вокруг лужайки на своих цирковых агрегатах.

Так что мы дождались, когда на аллее будет поменьше народу, и, разогнавшись, ворвались в самый центр событий. Отец что-то кричал нам вслед – да где там! Заставь дураков богу молиться…

Центральная лужайка Петровского парка представляла собой круглую поляну с небольшим холмиком посредине, на котором примостилась уютная ажурная беседка. В беседке и легких полотняных шатрах вокруг суетились слуги – расставляли на столах блюда, корзины, бутылки, фужеры, столовые приборы. Над беседкой лениво колыхался транспарант с неразличимой надписью, а по периметру лужайки, по дорожке, в окружении двух рядов аккуратно постриженных кустиков, двигалась шеренга велосипедистов. На глаз, здесь было человек пятьдесят – и все, как один, на нелепых двух-трехколесных машинах.

Одеты эти циклисты были так, что хоть сейчас в Государственную Думу – темные костюмы-тройки, котелки, даже цилиндры. А кое-кто выглядел вообще как в фильме о Шерлоке Холмсе – клетчатые костюмы с бриджами, высоченные шнурованные ботинки и викторианские кепи. Честное слово, у одного я даже трубку заметил!

Дамы тоже были. Правда, они не рисковали усаживаться на «пенни-фартинги»[126], обходясь забавными трехколесками. Велосипедистка сидела на таком механизме между двумя задними, большими колесами, управляя маленьким передним с помощью длинного рычага – вроде румпеля парусной шлюпки.

В одну из таких циклисток я и врезался, когда с трудом увернулся от столкновения с громадным, в мой рост, «пенни-фартингом» под управлением бородатого господина в пенсне. Думаю, лишь аристократическое воспитание помешало ему обложить меня с высоты своего сиденья извозчичьей бранью. А как он ухитрился не навернуться со своего аппарата – бог весть.

Мне, впрочем, было не до того. Увернувшись от «паука», я со звоном влетел в другое колесо – принадлежащее солидной, похожей на артиллерийский лафет, машине, которой управляла молодая дама в бежево-зеленом платье и изящном цилиндре с вуалеткой. Удар вышел неслабым – в последний момент я успел выжать оба тормоза, но скорость все равно была слишком велика. Трехколеска покачнулась, встала на два колеса, зависла на мгновение – и величаво повалилась набок. Дама огласила лужайку ультразвуковым визгом, а я, перелетев через руль, едва не грохнулся на бедняжку всеми своими пятьюдесятью пятью килограммами.

– Вы с ума сошли, юноша! Как же можно быть таким неосторожным? Смотрите, что вы наделали!

Я резво вскочил – и что бы вы думали! Передо мной стоял тот самый морской офицер, которому мы с Николкой дней десять назад носили открытки! Только сейчас он был не в мундире, а в «спортивном» костюме викторианского стиля – в бриджах, крагах и в шерлок-холмсовской круглой кепочке с пуговицей на макушке. Смотрел, впрочем, он так же иронично.

– Не ушиблись, молодой человек… Иван, кажется?

Я пробурчал что-то невнятное и сделал попытку кинуться на помощь пострадавшей в ДТП даме. Но там уже обошлись без меня: вокруг нее суетились аж три циклиста, выпутывая несчастную из руин ее трехколески. Впрочем, насчет «руин» я преувеличил – аппарат был цел, даже колесо, в которое я так лихо въехал, не пострадало. Дама отряхивалась и бросала на меня возмущенные взоры. И надо было оказаться таким олухом!

Я сделал попытку принести извинения:

– Простите, мадам… то есть, сударыня… я не хотел… только он тоже виноват, – и я кивнул на владельца «паука». – Тормозить вовремя надо, а если ездить не умеешь – так и нечего браться…

Нет, ну в самом деле – выскочив на круговую дорожку, я слегка подтормозил – и увидел, как справа на меня надвигается громадное колесо бицикла. А сидящий верхом на нем господин в цилиндре и пенсне судорожно вцепился в руль и останавливаться не собирается! Даже рот открыл от удивления – с нижней губы свисала тонкая черная сигара.

Вывернув влево и надавив со всей дури на педали, я выскочил из-под «паука», а вот увернуться от встречи с дамским трициклом уже не смог.

– Как же, по-вашему, молодой человек, я мог затормозить? – возразил охаянный мною господин. Видимо, он не вполне отошел от происшествия и вместо того чтобы поставить на место зарвавшегося сопляка, стал оправдываться. – Если бы я предпринял попытку остановить колесо при посредстве педалей, то непременно опрокинулся бы прямо на вас! А если бы повернул, то никак не смог бы избежать столкновения с дамой! – и он кивнул на пострадавшую. Та, слава богу, потеряла интерес к моей персоне и наслаждалась вниманием спасителей, один из которых был в военной форме.

А ведь точно, тип в пенсне прав. А я, значит, выгляжу идиотом. На «пауках» нет не то что ручных тормозов – вообще никаких; педали насажены прямо на ось громадного переднего колеса, и единственный способ тормознуть – слегка попридержать их ногами. Но попробуйте-ка сделать это на скорости! Исход будет один: полетишь через руль с высоты своего роста, а это, уж поверьте, неприятно, особенно в пенсне и с сигарой во рту!

– Господа, господа, прошу вас извинить моего сына! Мы с ним недавно в России, и он еще не вполне научился вести себя в обществе!

Ага, а вот и отец. Он, конечно, не пытался угнаться за нами с Николкой, предпочитая прилично сопровождать семейство Овчинниковых, передвигавшихся пешим порядком, – тем более что на багажнике его роскошного круизера была пристроена корзина с прихваченной для пикника снедью. Вот и пропустил самое интересное; впрочем, мне от этого легче не будет.

– Пап, да я не хотел – кто же знал, что они тут все без тормозов…

– Помолчи, Иван! – строго осадил меня отец. Я послушно заткнулся – что спорить, когда кругом виноват?

– Никол, ты-то хоть цел?

Николка стоял в паре шагов, в обнимку со своим самокатом. Он был ошарашен таким стремительным развитием событий – и теперь пытался прийти в себя. В завале гимназист не участвовал, вовремя спрыгнув со своего финского пепелаца. Я в очередной раз похвалил себя за то, что не поддался на уговоры посадить его на велик. А то разгребали бы сейчас куча-малу в стиле Тур-де-Франс…

– Какая у вас интересная машина, юноша!

А господин в цилиндре, похоже, позабыл об обиде и с интересом рассматривает мой аппарат. Вон он, валяется на обочине дорожки, зарывшись рогами в траву. Ну да, конечно, интересно – все же сто двадцать восемь лет развития техники чего-нибудь да стоят. Стоп-стоп, он что, поднять его намылился?

– А какой легкий! Это просто невероятно… неужели рама – из таких тонких труб? А по виду и не скажешь!

Ну все, понеслась. Пострадавшая дама забыта, циклисты столпились вокруг нас – точнее, наших великов. Лейтенант в первых рядах – вон уже просит покататься! Да, точно – отец с помощью Яши снимает с багажника корзинку и помогает лейтенанту взгромоздиться на незнакомую конструкцию, а Овчинниковы, стоя в стороне, наблюдают за разгорающейся суетой.

– Ты хоть иногда будешь задумываться над тем, что собираешься делать? – выговаривал сыну Олег Иванович. Пролетка тарахтела по булыжной мостовой Садовой. Из открытых дверей обжорок проезжих обдавали волны запахов: кислых щей, подгоревшей каши – застоявшийся чад давно не проветриваемого помещения. Над Москвой ползли серые низкие облака – к вечеру, похоже, собирался дождь.

Ваня отмалчивался. Он уже в десятый раз выслушивал упреки отца. Спорить мальчику не хотелось, тем более что Олег Иванович был совершенно прав. Велопрогулка, задуманная для внедрения в велосообщество Москвы, началась с досаднейшего конфуза. Ваня, не справившись с управлением, протаранил трехколеску дочери московского обер-полицмейстера Козлова. К счастью, обошлось без травм – барышня, правда, изрядно напугалась, но не пострадала; происшествие списали на растерянность мальчика, впервые оказавшегося в столь блистательном обществе.

Ну а потом – поклонники бициклов окружили велосипеды новичков, робко испрашивая разрешения прокатиться. А пришедший в себя Иван гонял по крутым склонам, демонстрировал резкие повороты, разгоны, торможения – словом, все то, о чем почтенные члены Общества велосипедистов Москвы и мечтать не могли. Даже пострадавшая дочка полицейского чина с упоением прокатилась на Николкином самокате – барышня хотела оседлать и чудо-машину Олега Ивановича, но узкое, бежево-зеленого бархата платье не позволяло подобных вольностей.

Циклисты буквально засыпали Олега Ивановича вопросами. Особо выделялся среди московских знатоков двухколесного транспорта Юлий Александрович Меллер; в известной Олегу Ивановичу истории ему предстояло в 1893 году основать московскую велосипедную фабрику «Дукс[127]». Меллер был известен в Москве как спортсмен, изобретатель и почетный член основанного пять лет назад Московского общества велосипедистов-любителей. Опробовав машины гостей, изобретатель пришел в восторг. Было видно, что дай ему волю – он прямо тут разберет агрегаты по винтику.

Когда суета улеглась, праздник пошел своим чередом. Было все, что и полагается в подобных случаях, – речи, посвященные торжественному событию, закуски и даже полковой оркестр. Марина представила мальчикам Варю Русакову – девочка явилась на праздник вместе с Никоновым, который, конечно, не смог отказать любимой кузине.

Все четверо беззаботно наслаждались пикником. Марина привычно подкалывала кузена и его приятеля, но мальчики отшучивались – настроение у всех было превосходное.

Олег Иванович тем временем заводил полезные связи. Никонов представил его Александру Александровичу Лейтнеру, два года назад основавшему в Риге велосипедную мастерскую[128]. Предприятие выпускало велосипеды типа «паук»; продавались они в основном в Лифляндской губернии. В Москву Лейтнер приехал по приглашению клуба и привез с собой два «паука» собственного производства. Фабрикант, разумеется, был в курсе европейских велоновинок, да и сам подумывал о выпуске новейших «безопасных» моделей. А заинтересовал Лейтнера Николкин самокат; да, велосипеды «американцев» были великолепны, но выпускать что-то подобное в Риге было нереально, а вот самокат-кикбайк казался весьма простым агрегатом. Лейтнер предложил 600 рублей золотом за невиданный механизм, но получил отказ: Олег Иванович заявил, что самокат – собственность Николеньки, а тот не согласится с ним расстаться. Однако обещал, не откладывая, выписать для Лейтнера точно такой же.

Когда об этом услышали остальные циклисты, заказы посыпались со всех сторон – скоро у Олега Ивановича уже был список из восемнадцати известных персон, готовых хоть сейчас приобрести новинку. Запредельно высокая цена – 1000 рублей за велосипед – никого не отталкивала. Собравшиеся в Петровском парке поклонники двухколесного транспорта не привыкли себе отказывать.

А Лейтнер, опробовав круизер, предложил продолжить знакомство позже, в приватной обстановке. Дело намечалось серьезное – Олег Иванович не сомневался, что фабрикант будет говорить о поставках узлов велосипедов. И он заметил, как вспыхнули глаза Меллера. Похоже, фабрике «Дукс» предстояло возникнуть на несколько лет раньше срока.

Олег Иванович успел побеседовать и с Никоновым и остался очарован обходительным лейтенантом – так импонировала ему тонкая ирония моряка. Мужчины обменялись визитками и условились о встрече как-нибудь, на днях.

Глава 7

Яша трясся в пролетке рядом с Марьяной, в обнимку с корзинами, и в который уже раз прокручивал в голове прошедший день. Да, сегодня в копилку попала масса интересного: и ажиотаж, вызванный появлением его подопечных на празднике циклистов, и восторги по поводу их машин, и уже знакомый Якову лейтенант.

Взгляды, которыми обменивалась кузина моряка с Ваней, не укрылись от внимания юного сыщика. Яков и сам не мог объяснить, к чему он собирает эти сведения: ощущение тайны все не покидало молодого человека.

Наконец пролетки остановились у дома на Гороховской. Яша помог разомлевшей Марьяне подняться наверх, отнес на кухню корзины и принялся перетаскивать велосипеды. И не зря: улучив момент, он заглянул в одну из наваленных в мастерской коробок. Ее содержимое оказалось, мягко говоря, необычно – серые, жуткого вида гуттаперчевые маски с ребристым хоботом и круглыми стеклянными глазами, черные ремни, увешанные сумочками из неизвестной, но очень плотной ткани со странными застежками – Яша так и не смог их открыть. Ему смерть как хотелось сунуть одну из непонятных вещичек в карман, чтобы разобраться на досуге, но молодой человек сумел себя пересилить. Задвинув ящик с его загадочным содержимым в угол, он накрыл велосипед рогожей и, от греха, покинул мастерскую – не хватало еще и попасться! Яша шел по следу и не собирался сворачивать; правда, и сам не понимал, куда ведут эти поиски.

Надо сказать, что пищу для размышлений получил не один только Яша. Лейтенант Никонов тоже вернулся из Петровского парка в задумчивости. Отужинав с сестрой и ее супругом, моряк сказался уставшим и удалился к себе. Но отдыхать не стал – наоборот, присел за стол и, положив перед собой лист бумаги, принялся заполнять ее аккуратным, бисерным почерком.

За окном темнело. Тени в углах Спасоглинищевского переулка быстро густели, наливаясь чернильной тьмой; лампа в зеленом абажуре тускло освещала стол и стены, а потолок комнаты тонул в темноте, накрывая Никонова шатром полумрака…

Лейтенант приводил в систему все те странности, которые успели накопиться вокруг его новых знакомых. Он уже давно думал о загадке, которую подкинули ему Ваня с Николкой; узнав же о том, что мальчик с отцом прибыли в Россию из Русской Аляски, Никонов, поддавшись внезапному импульсу, решил навести справки об американских гостях. Благо труда это не составило – в канцелярии градоначальника офицеру легко дали необходимые сведения, ну а потом в ход пошли связи.

Согласно выписке, полученной от пройдохи-делопроизводителя (она обошлась Никонову в полтора рубля серебром), Олег Иванович с Ваней прибыли в пределы империи из Персии, через Баку. В их бумагах имелись все положенные отметки с бакинской таможни, однако паспорт, необходимый иностранцу для пребывания в России, был выдан не как положено, бакинским градоначальником, а здесь, в Москве. Никонов, и так испытывая некоторое неудобство от того, что он, морской офицер, вынужден заниматься, в сущности, жандармским промыслом, не стал расспрашивать чиновника об этой странности. Имелся и другой путь – один из товарищей Никонова по Морскому корпусу командовал канонерской лодкой на Каспийской флотилии. Каспий служил чем-то вроде места ссылки для проштрафившихся или попавших в немилость офицеров флота; однокашник Никонова угодил туда из-за некрасивой истории с карточными долгами. Но лейтенант не стал, подобно многим сослуживцам, прерывать отношения с опальным товарищем. Вот ему-то и написал теперь Никонов с просьбой навести справки об Олеге Ивановиче и Ване. Моряк нисколько не сомневался, что столь колоритные путешественники ни в коем случае не могли остаться незамеченными в азиатском Баку, где европейцы вообще были наперечет.

Ответа из Баку Никонов ожидал буквально со дня на день – желая ускорить дело, он воспользовался телеграфом, поставив, после некоторых колебаний, на послании казенный гриф. Оставалось пока лишь гадать, что за ответ придет с берегов Каспия, но лейтенант чувствовал – вне зависимости от его содержания, объясниться с новым знакомым все же придется. Открытка со зловещей надписью на японском, с которой все и началось; манера речи, не имеющая ничего общего (Никонов был уверен в этом) с говором русских выходцев с Аляски; навыки обращения с оружием, продемонстрированные мальчиком; сегодняшний фейерверк технических диковин… Вокруг этих двоих скопилось слишком много вопросов, и Никонов был твердо намерен получить ответы хотя бы на часть из них.

А пока следовало продолжить столь удачно завязавшееся знакомство, благо повод к тому имелся, и вполне приличный. А заодно – прощупать нового знакомого в достаточно неожиданной для него обстановке. У Никонова имелся в Москве один приятель – и с его помощью лейтенант надеялся разговорить загадочного американца, да так, что тому некуда будет деваться. А сегодняшнее знакомство позволяло сделать это, не нарушая правил хорошего тона.

Глава 8

Под ногами мерзко хлюпало. Застоявшийся смрад был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Дно тоннеля покрывал слой топкой дряни; чтобы не увязнуть в нем по колено, приходилось держаться у стены. Яша проклинал себя: ну зачем понадобилось спускаться в эту клоаку? Нет чтобы дождаться, пока бестолковые барчуки вдоволь измажутся в подземельях и сами выберутся наверх! Ну чего такого могло быть там, кроме грязи, крыс и смрада?

Но жалеть было поздно. Когда, поддавшись мгновенному порыву, Яша полез вслед за мальчиками под землю, еще не поздно было одуматься. Да и когда они отошли от лаза на полсотни шагов – можно было на ощупь добраться до выхода. Но теперь, когда троица миновала уже четвертый или пятый поворот, путь назад был отрезан. Яша мог лишь следовать за далеким светом и молить бога Авраамова, чтобы тот не дал ему отстать: своего фонаря у Яши не было. Правой рукой он старался не отпускать стены; порой пальцы попадали во что-то ледяное, мерзко-осклизлое, мягкое. Яша несколько раз падал в вонючую жижу на дне тоннеля, а кольцо света неумолимо уходило вперед, заставляя вставать и, проклиная собственную дурость, плестись за неверным отблеском фонарей. Поначалу Яков боялся, что Ваня с Николкой, обернувшись, увидят незваного попутчика; но теперь он был готов заорать, привлекая их внимание. Один раз, когда нога, оскользнувшись, провалилась в какую-то дыру, Яша и правда завопил; но звук поглотила липкая, смрадная тьма. А фонари уходили все дальше по бесконечному коридору…

Сначала Яша пытался считать повороты, но мальчики, как назло, часто меняли направление. На развилках тоннелей Ваня с Николкой останавливались и принимались совещаться – лучи плясали по стенам в такт поворотам голов. А Яша прижимался к заплесневелым кирпичам, забыв о том, что только что готов был звать на помощь. Один раз он потерял осторожность настолько, что замер в десяти шагах от мальчиков, успев лишь втиснуться в узкую нишу, и видел, как Николка (сейчас он различал мальчиков только по росту) медленно поворачивался на месте, водя перед собой проволочной загогулиной. Его спутник, Ваня, потушил фонарь, поднял руку, и Яша, оцепенев от ужаса, увидел, как на стене возникла большая, светящаяся лиловым стрела-указатель[129]. Иван включил фонарь, и знак исчез. Когда мальчики покинули развилку, Яша ощупал то место, где появлялся загадочный знак. Но не нашел ничего; лишь пальцы его пахли чем-то резко химическим.

Кто же мог знать, чем обернется самая обычная вылазка мальчишек в город! Через неделю после достопамятной велопрогулки Яша, как обычно, пришел на Гороховскую. Олега Ивановича дома не оказалось; Яша совсем уже было отправился по своим делам, как вдруг увидел выходящих из дома Ваню с Николкой. Мальчики были навьючены большими бесформенными ранцами; не заметив отцовского помощника, они поймали извозчика и направились в сторону центра города.

Яша и сам не понял, зачем последовал за ними. В подобной слежке уже не было необходимости – ведь уже несколько дней состоял у Олега Ивановича в помощниках, бегал по его поручениям и мог бывать на Гороховской улице вполне свободно. Однако что-то подтолкнуло молодого человека остановить плетущегося мимо «ваньку» и, сунув ему гривенник, скомандовать: «Гони за той пролеткой, с пацанами, алтын на водку!»

Мальчики отпустили извозчика у приметного дома на углу Хрустального переулка и углубились во дворы. Яша последовал за ними; притаившись за углом дома, он видел, как Ваня расплачивался с приказчиком, служившим, надо понимать, при расположенных здесь же складах; получив несколько монет, тот отвел мальчиков к неприметной двери, скрывавшейся в лабиринте дворовых пристроек и сараюшек. Отомкнув огромный висячий замок, приказчик впустил ребят. Немного выждав, Яша последовал за ними; за дверью скрывался заброшенный лаз в знаменитые соляные подвалы, получившие это название в наследство от Государева Соляного двора, стоявшего здесь еще два века назад. Яков притаился за какими-то ящиками и гадал – что же понадобилось его подопечным в этом нехорошем месте?

Место оказалось удобным – начинающий сыщик во всех подробностях видел, как Ваня с Николкой готовились к подземному путешествию. Странности начались сразу: Ваня достал что-то из кармана, встряхнул – и полумрак рассеял мертвенный бледно-зеленый свет. Яша пригляделся – свет испускала небольшая палочка длиной примерно в четыре вершка[130]. Что там в ней горело, юноша не разглядел, но палочка испускала ровное, несильное сияние, при котором юные искатели приключений принялись облачаться в бесформенные серые хламиды. Потом натянули на головы гуттаперчевые маски вроде той, что Яша видел в веломастерской, а поверх них – глубокие шлемы с фонарями. Яша не сразу понял, что это именно фонари, – блестящие коробочки не были ни на что похожи. Мальчики что-то сделали с ними, и из коробочек ударили невыносимо яркие в зеленом полумраке лучи.

Покончив с приготовлениями, Ваня с Николкой пошли в глубину подвала; шагали они тяжело, дыхание их сделалось чрезвычайно громким и каким-то хрипатым – будто каждый вдох давался с трудом. Ваня остановился, пошарил лучом по стене; за кучей хлама оказался лаз, ведущий в кромешную тьму. Мальчик сделал знак спутнику и шагнул в тоннель.

Надо сказать, Яша не ограничивался чтением книжек про сыщиков; все происходящее напоминало ему теперь сцену из приключенческого романа. Молодой человек осознал, что боится до колик, – и не подземелья, а этих двоих. То, что происходило, не поддавалось разумному объяснению… и Яша, снедаемый страхом и любопытством, двинулся в глубь московской клоаки.

Глава 9

Знай Олег Иванович о планах лейтенанта Никонова, он бы не на шутку встревожился. Но, увы. Гость из будущего занимался тем, что расписывал самые срочные дела, и в первую очередь, конечно, велосипедные проекты.

После достопамятной прогулки в Петровском парке прошло уже около десяти дней, и Олег Иванович с чистой совестью мог сказать, что ситуация изменилась кардинально. Для «велосипедного» проекта удалось найти сразу двух партнеров. Владелец рижской веломастерской Лейтнер специально задержался на четыре дня в Москве, дожидаясь заказанного самоката-кикбайка. Промышленник выложил за него восемьсот рублей, так что теперь Олег Иванович смог вздохнуть спокойно. Больше не было необходимости пускаться в сомнительные сделки вроде часовой аферы: можно было не думать о деньгах на текущие расходы как минимум месяца на три-четыре вперед. А ведь в очереди на новейшие бициклы числилось еще не менее десятка состоятельных московских «спортсмэнов»!

В ожидании заказа Лейтнер дважды встречался со своим новым знакомым и каждый раз заводил разговоры о поставках. Рижанин задумал освоить производство новых велосипедов «безопасного» типа и надеялся склонить американского гостя к долговременному сотрудничеству. Пока Олег Иванович соглашался снабжать рижскую фабрику комплектами для выпуска «велосамокатов» – по десять-двенадцать в месяц, по сто рублей за каждый; в них входили колеса со стальными ободами, втулки и задний тормоз. На долю рижского промышленника оставалась рама и рулевая колонка. Шины он решил пока делать цельнолитыми, гуттаперчевыми, а вот конструкцию переднего амортизатора Лейтнер собирался копировать самостоятельно. Так что на лифляндский, а вскорости и на петербургский рынки должен был выйти «Беговел» – сильно утяжеленная копия финского кроссового кикбайка. Но куда более интересным партнером представлялся москвич Меллер, будущий создатель велосипедной фабрики «Дукс».

Меллер стал счастливым обладателем первого в Москве дорожного велосипеда, выложив за невиданный агрегат целую тысячу рублей. Но Юрий Александрович не считал, что переплатил: в июне Петербургское общество велосипедистов-любителей устраивало гонку Петербург – Царское Село. Меллер рассчитывал, что новая машина принесет ему победу.

Сам известный изобретатель, Меллер тоже собирался выпускать велосипеды из приобретенных за границей деталей, но Олег Иванович отлично знал, что этим предприниматель не ограничится. Недаром в известной нашим героям реальности завод «Дукс» в начале двадцатого века выпускал не только велосипеды, но и автомобили, аэропланы и даже дирижабли. Так что было решено сделать ставку на московского изобретателя – Меллер был готов разработать свой вариант гоночного велосипеда с пневматическими шинами и ножным тормозом. Причем собирался в итоге наладить выпуск большинства узлов самостоятельно – в России или в Германии, по собственным чертежам. Олегу Ивановичу отводилась роль партнера, снабжающего будущую фабрику особо деликатными механизмами вроде подшипников и конечно же идеями.

К тому же он, Олег Иванович, собирался наладить в своей мастерской доработку меллеровских агрегатов – установку ручных тормозов, разных видов резины, а также переключения передач. Здесь же владельцы бициклов могли бы приобрести насосы, запасные камеры и другую необходимую мелочовку. Меллер рассчитывал уже к сентябрю выпустить первый экземпляр (пока с «привозными» узлами) и производить потом по десять-пятнадцать машин в месяц, по цене около трехсот рублей – невиданный демпинг на велорынке одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года, где самый примитивный «паук», предоставлявший владельцу отличную возможность свернуть себе шею, обходился не меньше, чем в четыре сотни. А чтобы продемонстрировать новинки во всей красе, Меллер рассчитывал выставить на гонки Петербургского императорского велоклуба в октябре не менее трех машин – базовый «Дукс», улучшенную модель с тремя передачами и гоночный, облегченный, на котором собирался выступить он сам.

Олег Иванович отложил «велосипедную» тетрадь и взял коричневый листок – пергамент. Пора было наконец на что-то решаться. Перевод, сделанный в Московской духовной академии, не оставлял сомнений – хронопутешественников ждала скальная церковь в древнем православном монастыре Святой Феклы, в Маалюле, в Сирии. А вот с точным местом тайника было сложнее – в тексте говорилось лишь о некоем барельефе, который содержал ключ к загадке.

Надо было решаться и ехать на Ближний Восток. В отличие от две тысячи четырнадцатого года, Сирия девятнадцатого века была мирной окраиной Османской империи, и попасть в Маалюля мог любой желающий. Российские паломники регулярно посещали эти края – в Сирии хватало православных святынь. Можно было, конечно, присоединиться к подобной группе, но для этого пришлось бы изображать из себя странников-христиан. Ни Олег Иванович, ни Ваня не были готовы к подобному испытанию – надежнее было выйти прямо на организаторов этих «туров» и договориться о поездке в частном, так сказать, порядке. Олег Иванович как раз сочинял пространное письмо в Российское Православное Палестинское общество, когда в дверь постучали: мальчишка-посыльный принес запечатанный конверт и визитную карточку. На бежевой картонке значилось: «Никонов Сергей Алексеевич, лейтенант Российского Императорского флота».

Еще в парке, разговорившись с Семеновым, лейтенант упомянул о своем увлечении фехтованием. Он приобщился к этому благородному искусству еще в Морском корпусе; фехтование в Российской империи никогда не было особо популярно, а вот в Конной гвардии встречались мастера «игры клинками». Один из них, отставной кавалергард барон Корф, как раз и преподавал фехтование в Морском корпусе. Несколько лет назад бывший гвардеец покинул Петербург и перебрался в Москву и открыл там атлетический и фехтовальный клуб.

Олег Иванович немедленно выразил желание посетить заведение барона. И вот теперь лейтенант предлагал посетить клуб вместе и собирался заехать за своим гостем.

Олег Иванович взглянул на часы – до визита Никонова оставалось чуть больше пятидесяти минут. Оставалось припомнить – какие костюмы в девятнадцатом веке считались приличными для занятий спортом?

Глава 10

С противогазами я, пожалуй, перемудрил. Недаром опытные диггеры не советуют надевать их сразу, но уж очень сильное впечатление произвел на меня дядя Гиляй[131] и описания его подземных странствий. Меньше всего мне хотелось окунаться в смрадные стоки Москвы девятнадцатого века, дышать ее гнилостными миазмами. И в итоге – мы маялись в проклятой резине, объяснялись знаками, искали дорогу на ощупь – стекла противогазной маски запотевали, несмотря на силикон[132]. Я уже готов был плюнуть на все и содрать проклятый ШМС – удерживала вонь, которая, казалось, проникала через угольные фильтры и резину химзащиты.

Тренировки не прошли даром: Николка ловко управлялся с «искалкой» и в противогазе. Блуждать почти не пришлось – мы уверенно выбирали нужные повороты, и когда в стене появилась низкая арка, никто даже не удивился. Только, в отличие от портала на Гороховской, этот возникал не в голой стене, а в глубокой нише, отделенной от тоннеля ржавой решеткой. Она, как водится, была заперта – висячий замок давно уже превратился в сплошной комок ржавчины. Я поковырял в нем шилом мультитула, но впустую – работать в перчатках от ОЗК[133] было чудовищно неудобно, и не прицепи я инструмент на страховочную лямку – лежать бы ему в вонючем иле на дне тоннеля.

Монтировке замок тоже не поддался – пора было прибегать к решительным мерам.

«Главное – покрепче закрой глаза и смотри в другую сторону, – поучал меня командный пиротехник Сашка Мартовский. – И отойди подальше: эта пакость здорово искрит. Попадет на ОЗК – прожжет на хрен». Так что я отогнал Николку на десять метров по коридору. И как там в бессмертном фильме? «Махмуд, поджигай!»

Я успел отойти на пять шагов – и все равно, даже сквозь ОЗК, почувствовал обжигающую волну жара. Стены тоннеля озарились ослепительно-белым светом; некоторое время спустя он потускнел и принял оранжевый оттенок. Тогда я повернулся и принялся нащупывать монтировку, предусмотрительно вставленную в дужку треклятого замка.

Термитная паста не подвела: стоило чуть-чуть нажать на рычаг – и замок отлетел, плюхнулся в жижу, и весь тоннель наполнился пронзительным шипением и смрадным паром. Николка испугался – он что-то кричал, но я не разбирал слов. Освобожденная от замка решетка висела, покосившись, на верхней петле, а за ней призывно темнел зев портала.

Глаза Яши спасло одно – между ним и ослепительной вспышкой, залившей тоннель, стоял Николка. Если бы доморощенный сыщик смотрел на замок в тот момент, когда вспыхнул термит, он навсегда лишился бы зрения. Яша и теперь был уверен, что ослеп: сквозь чернильный мрак, заливавший подземелье, не пробивался ни единый лучик света. Держась за стену, юноша кое-как доковылял до того места, где он в последний раз видел своих подопечных. Больше всего он боялся упасть – тогда Яша непременно потерял бы направление, и тогда оставалось бы или подыхать, или ползти куда-то на ощупь, без всякой надежды.

Но обошлось. Когда Яша нащупал решетку, та была еще ощутимо теплой. Юноша случайно ухватился за пережженную термитом дужку и завопил от боли – не остывший еще металл сильно обжег кожу.

Втиснувшись в нишу, Яков обшарил мокрую кирпичную кладку – прохода не было. Молодого человека била дрожь; он подносил пальцы к самым глазам, но ничего не видел. Да, сомнений не было – страшная вспышка лишила его зрения, и он теперь обречен ждать смерти в этой мерзкой клоаке. А даже если каким-то чудом его найдут, что потом? Влачить жалкую жизнь нищего слепого, выклянчивая цадку[134] у дверей синагоги?

Запаникуй Яша сейчас – и ничто не смогло бы его спасти. Но обошлось. Яков выбрался из ниши, проковылял вдоль стены несколько шагов – и – о чудо! – наткнулся на низкий выступ шириной в десяток вершков.

Наконец-то можно было присесть, не опасаясь свалиться в вонючую слизь! Рядом с выступом из стены торчала скоба; неудачливый сыщик вцепился в нее, да так, что руки занемели. Чтобы оторвать Яшу от скобы, пришлось бы силой разжимать палец за пальцем.

Если хочешь жить – не паникуй, думай… Найти дорогу назад – нечего и надеяться; ждать, что кто-нибудь набредет на него, просто глупо.

Оставался один шанс. Мальчики ставили на стенах метки – верно? Метки эти, конечно, потом исчезали, но ведь не бесследно! Один раз ребята, видимо, свернули не туда и, когда вернулись к предыдущей развилке, светящаяся стрелка вновь возникла на кирпичной стене!

А раз так – была надежда, что Ваня с Николкой будут возвращаться той же дорогой. Увидеть их Яша не увидит, но, возможно, услышит шаги – и тогда можно будет заорать, позвать на помощь. Яша надеялся, что мальчики вытащат его наверх: не станут же они бросать живого человека на верную смерть!

Оставалось ждать. И Яша, устроившись поудобнее, обратился в слух.

Глава 11

– Ну вот мы и прибыли. Прошу вас, дражайший Олег Иванович! – Никонов указал своему спутнику на дверь, рядом с которой висела бронзовая табличка: «Фехтовальный клуб. Содержит Евгений Корф, барон».

Обстановка напомнила Олегу Ивановичу скорее музей или дорогой джентльменский клуб, нежели спортивное заведение. Отдав шляпы и трости лощеному швейцару в гербовой ливрее, гости проследовали в сводчатый готический зал. Стены его были увешаны широкими панно в темных дубовых багетах; на зеленом бархате прихотливо расположились разнообразные шпаги, сабли, палаши, кинжалы и старинные дуэльные пистолеты. В простенках между гранеными полуколоннами, сходившимися высоко в полумраке, красовались длинные стойки с древковым оружием; изящно выгнутые итальянские алебарды соседствовали с абордажными полупиками и топорами-интропелями[135]. Дальше выстроились в рядок фехтовальные рапиры и сетчатые маски, обтянутые по ободу толстой бурой кожей.

У дальней стены, напротив стрельчатых витражных окон, стояли глаголи[136] из толстого дубового бруса; на них, подобно удавленникам, болтались кожаные безголовые чучела-манекены с коротенькими руками, лишенными кистей. У одного из таких огрызков занимался молодой человек в борцовском трико; он наносил чучелу удары кулаками, коленями, а порой даже и ступнями ног.

– Сават?[137] – спросил Олег Иванович, кивнув на борца. Никонов кивнул:

– Да, его еще называют «французская ножная борьба». Милейший барон буквально помешан на этой галльской забаве и все мечтает сочетать ее с фехтованием – надеется создать идеальную методу ближнего боя. Я-то отношусь к этому скептически – по мне, фехтование должно оставаться чистым искусством, на манер балета. В конце концов, на поле боя теперь царствуют винтовка и револьвер, а клинок – это средство поддержания благородства души, а не достижения победы.

Олег Иванович слегка наклонил голову в знак согласия – его внимание привлекли пары, упражняющиеся в центре зала, на больших белых кругах, нанесенных прямо на темный паркет. Первая пара фехтовала на классических эспадронах; а вот бойцы второй орудовали широкими испанскими шпагами со сложными, переплетенными эфесами. Один из них держал в левой руке еще и кинжал, но управлялся с ним несколько скованно. В отличие от партнера, фехтовальщик стоял в левой стойке; рука с кинжалом была поднята на уровень глаз. Шпагу боец держал много ниже, направив клинок в пояс противнику. При всякой атаке он норовил отвести клинок партнера кинжалом, после чего делал длинный шаг правой ногой «вперед – в сторону» и глубоко припадал на правую ногу; клинок шпаги при этом нацеливался «снизу-вверх», наискось, точно в гортань визави. Бойцы повторяли эту связку раз за разом; прием никак не давался. Боец с кинжалом после каждого повтора с досадой мотал головой.

– Анри, мон шер, вы машете дагой[138], как хитровский мизерабль кухонным ножом! Так нельзя, право же! Это благородное искусство, а не кабацкая поножовщина! – выговаривал неловкому фехтовальщику тренер – высокий, статный мужчина. Его могучий торс выделялся среди посетителей зала, являя собой некий гибрид классических цирковых борцов поколения Поддубного и знаменитого «дяди Вани» (Ивана Лебедева) – и кабальеро с испанской острой бородкой, залысинами и закрученными вверх усиками. Последнее сходство усиливало еще и загорелое лицо, а также кавалерийский стек, служивший, видимо, указкой и напоминанием для нерадивых учеников.

– Приветствую вас, дорогой барон. – Никонов слегка поклонился тренеру. – Прошу, Олег Иванович, это хозяин клуба – барон Корф, ротмистр Конной гвардии и мой добрый знакомый. А это – господин Семенов, недавно приехал к нам из Русской Америки, а уже успел удивить московских циклистов. Олег Иванович выразил желание посетить ваш клуб, барон, так что позвольте представить вас друг другу.

Глава 12

– Ух ты! Ну и полыхнуло! У меня до сих пор круги перед глазами! – пробубнил в противогаз Николка, выходя из портала. – Ну и где это мы?

Мальчики стояли в низком помещении с серыми цементными стенами. Вдоль стен выстроились жестяные шкафчики; двери иных были распахнуты, а то и вовсе отсутствовали. Вдоль шкафчиков тянулась длинная скамья в одну доску, крашенная когда-то в салатовый цвет; краска облупилась и пошла пузырями. Все вокруг было покрыто толстым слоем пыли; под потолком висела заросшая серыми хлопьями электрическая лампочка в решетчатом колпаке.

Ваня огляделся, потом решительно стащил противогаз.

– Все, Никол, снимай эту хрень. Здесь не воняет. Мы, похоже, уже в нашем времени… вот, смотри! – И Ваня показал спутнику на дверку шкафа. На крашеной некогда жести можно было различить полустертую надпись, сделанную по трафарету желтой краской: «М. ков. ий мет…..лит. н».

– «Московский метрополитен»! Выходит, мы с тобой в метро. Ну, это железная дорога такая, подземная – помнишь, я тебе рассказывал? У нас она под всей Москвой.

– Что-то не похоже, – отозвался Николка, сдирая с лица опостылевшую маску. Он, конечно, помнил рассказы своего товарища – Ваня даже показывал фотографии огромных, роскошных, как дворцы, станций, украшенных мрамором, мозаикой и полированным металлом. Но пыльная кладовая, в которой они стояли, ничуть не напоминала это подземное великолепие.

– Да нет, точно – какая-то подсобка метровских работяг. Только здесь давно никто не был, видишь? – Иван провел пальцем по скамье, и на перчатке остался толстый слой пыли. – Наверное, уже много лет прошло… может, заброшенная станция? Я про такие читал.

Мальчик опасливо огляделся. О метро ходило немало жутких слухов – от крыс-мутантов до секретных веток, построенных еще при Сталине, где пачками пропадают бомжи и неосторожные диггеры. Комната подозрительно напоминала интерьеры компьютерной игры «Метро-2033», так что Ване было слегка не по себе. Он торопливо стащил неудобные перчатки и ощупал подсумок на бедре – «галан» был на месте. Иван, конечно, понимал: случись что серьезное, антикварный револьвер вряд ли поможет, но все же оружие придавало уверенности. Неудержимо тянуло извлечь револьвер и взвести курок; но Ваня сдержался, не желая тревожить спутника.

Николка завозился, запихивая противогаз в сумку; за ним последовали перчатки. Очень хотелось и вовсе снять ОЗК – за время скитаний в подземельях старой Москвы резиновый костюм надоел ему хуже горькой редьки, но гимназист мужественно терпел.

Ваня оглядел стены – луч фонаря уперся в запыленный донельзя выключатель. Мальчик щелкнул рычажком, и лампочка под потолком вспыхнула; слабый свет с трудом пробивался сквозь наросты пыли.

– Здорово! – восхитился Иван. – Смотри-ка, ток есть! Давай фонари погасим, батареи побережем, а то мало ли что…

В свете старой лампочки бытовка выглядела уже не так зловеще – скорее, мирно и обыденно. Мальчики прошлись вдоль шкафчиков; некоторые были заперты, но хилые замки легко поддавались монтировке. Внутри было по большей части пусто. Кое-где висели старые, в пятнах масла, спецовки; стояли по углам тяжелые рабочие башмаки и кирзачи с ремешками на коротких голенищах. Из одного шкафчика Ваня извлек плоскую коробку с массивным фонарем на толстом резиновом шланге; фонарь не горел, и мальчик засунул его на место.

Громко лязгнуло – Николка вытащил из шкафчика ребристую каску с брезентовым ремешком; на ней была та же надпись, что и на дверках. Под каской обнаружились пожелтевшие листки, когда Николка вытащил их и поднес к свету, те оказались свернутой в несколько раз газетой. Ваня оживился:

– Здорово! Ну-ка, что там?

– «За мир, за дружбу между народами!» – начал было Николка, но закашлялся – наглотался пыли. – «…Сегодня в «Правде» публикуется постановление Комитета по международным Сталинским премиям «За укрепление мира между народами». За выдающиеся заслуги в деле борьбы за сохранение и укрепление мира…» – дальше читать? – переспросил мальчик. – Вань, а что такое – Сталинские премии?

– Долго рассказывать, – буркнул Иван, отбирая у товарища газету. – Ну, если коротко – был правитель такой, диктатор – лет шестьдесят назад… то есть будет, через… дай подумать… Да, через пятьдесят лет – если считать от вашего восемьдесят шестого. Сталин его звали, Иосиф Виссарионович. В честь него и премия – Сталинская. Великий был человек, только ругают его сейчас всякие козлы…

– А за что ругают, раз великий? – продолжал настырный гимназист, но Ваня нетерпеливо махнул рукой:

– Некогда, потом расскажу. Смотри – газета «Московская правда», двадцать первое декабря одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Ничего себе, раритетик!

– Так что, это, значит, мы не в вашем времени? А совсем в другом – его… пятьдесят пятом году? И сейчас правит этот… как его… Сталин?

– Ну, это вряд ли, – покачал головой Иван. – Видишь, бумага какая? – Мальчик смял между пальцами уголок газетного листа, и тот рассыпался в труху. – Ей лет пятьдесят, наверное. Думаю, мы там, где надо: в две тысячи четырнадцатом. Кстати, вот сейчас и проверим!

Иван положил газету на скамью и принялся расстегивать ОЗК. Вытащил смартфон – на экране появился значок сетевого соединения.

– Вот видишь? – обрадовался мальчик. – Точно, и дата правильная! «Мегафон» ловится, хотя всего одна ступенька. Ну-ка… – И Ваня принялся быстро елозить пальцем по экрану. – Ты смотри даже вайфай есть, Метросеть! Это мы, выходит, где-то на красной линии?[139]

Николка прошелся вдоль рядов шкафчиков – за ними прятался похожий на жестяную улитку короб: вверх от него отходила толстая квадратная труба. Рядом с коробом нашлась дверь. Ручки на ней не было – вместо нее в пробитой в двух местах фанере болтался кусок толстого провода, скрученного жгутом. Мальчик опасливо потянул, и дверь с протяжным скрипом распахнулась.

Глава 13

– Однако и задали вы мне работы, сударь! – Корф, переложив шпагу в левую руку, вытирал пот. – Давненько я так не фехтовал.

Олег Иванович нашел в себе силы только на то, чтобы кивнуть. Ноги его не держали; и лишь самолюбие не позволяло ему, доковыляв до стенки, рухнуть на скамейку. Схватка с бароном продолжалась около пяти минут, и эти минуты буквально высосали из него силы. Руки предательски дрожали; чтобы никто, не дай бог, этого не заметил, Олег Иванович небрежно (каким усилием далась эта небрежность!) сложил ладони на эфесе шпаги, упертой в носок туфли. Надо было что-то сказать, но он боялся, что голос предательски собьется, выдавая усталость.

После короткого, по всем правилам, представления барон предложил гостю облачиться в колет и выбрать клинок по вкусу – в его правилах было самолично проверять новичков. Чем руководствовался при этом ротмистр, было решительно непонятно; люди, хорошо его знавшие, говорили, что хозяин клуба мог отказать весьма недурному фехтовальщику, принимая в клуб полнейшего новичка. Общественное положение и чины соискателя совершенно барона не волновали; впрочем, бывший конногвардеец мог позволить себе любые чудачества. Когда его прямо спрашивали, чем он руководствуется при отборе кандидатов, Корф отвечал:

– Клинок открывает душу человека. Дайте ему холодную сталь и поставьте напротив себя – и узнаете его лучше, чем иная жена мужа за полвека супружества. Только надо уметь смотреть, – добавлял барон. – А то ведь в наши богоспасаемые времена всяк только собой интересуется, а другие для него – так, момэнт…

Трудно сказать, какие истины открылись барону на этот раз, а только за пять минут боя соперники трижды меняли оружие. Начали они с эспадронов, потом перешли на испанские шпаги с кинжалами, а завершили бой рубящими клинками. Корф вооружился шотландским палашом, а Олег Иванович выбрал в стойке старинную венгерскую саблю с цепочкой от перекрестья к навершию.

Барон разгромил гостя, однако же его нельзя было упрекнуть в недостатке такта. Всякий раз, когда клинок готов был нанести решительное туше[140], барон или придерживал оружие, или неуловимо менял направление атаки, задевая вместо шеи локоть или слегка касаясь плеча визави. Но Олег Иванович был слишком опытным фехтовальщиком, чтобы обмануться, и каждый раз делал шаг назад, обозначая левой рукой место, куда на самом деле должен был бы попасть клинок, и в приветствии вскидывал свое оружие. Корф довольно кивал.

«Да, тренироваться надо, хоть иногда, – сконфуженно думал Олег Иванович. Он, впрочем, не совсем уж опозорился – два или три раза ему удалось задеть барона кончиком клинка, а один – и вовсе, поймав на противоходе, уйти влево и достать Корфа кинжалом в открывшийся правый бок. – Совсем обленился, еще немного – и пора в утиль…»

Но барон, видимо, полагал иначе.

– Роскошно, сударь, просто роскошно! – довольно прогудел он. – Признаться, я несколько озадачен: ни разу не видел, чтобы кто-нибудь так вольно и, простите уж, беспардонно мешал разные стили и школы! Позвольте полюбопытствовать – кто вам ставил руку?

Вопрос был опасным. Не приходилось сомневаться, что Корф, великолепный знаток фехтовальной науки, отлично знает все существующие в Европе школы фехтования. О том, что встреча примет такой оборот, Олег Иванович не подумал. Он не сомневался, что Никонов уже успел поведать барону о его мнимом участии в войне Севера и Юга, и теперь приходилось лихорадочно выдумывать верную линию поведения в этой щекотливой ситуации.

– Ну вы и скажете, барон, какое там «ставил»! – нашелся он наконец. – Так, случалось брать уроки у одного мексиканца, а они все помешаны на клинках и фехтовании. У нас-то холодное оружие не слишком уважали – я имею в виду в армии аболиционистов.

– Право же? – удивился барон. – Хотя я что-то в этом роде слыхал. Вроде бы ваши кавалеристы предпочитали доброму клинку пальбу из револьверов. Даже атаковать в строю толком не научились – скакали, как наши казачки, лавой?[141] А вы, простите, по какому роду оружия служить изволили?

Вопрос был с подвохом. Объявить себя кавалеристом – значило засыпаться сразу и бесповоротно; Олегу Ивановичу случалось бывать на Бородино в составе одного из «конных» клубов, но изображать из себя кавалериста перед натуральным конногвардейцем? Нет, так далеко его наглость не простиралась.

С артиллерией тоже рисковать не стоило. Олег Иванович, разумеется, имел представление об этом роде войск, но лишь самое общее, да к тому же касавшееся совсем иных времен. А Никонов как моряк не мог не разбираться в пушечном деле. Нет, надо было придумать что-то такое, в чем ни один из собеседников не разбирался вовсе… есть!

– Боюсь, барон, со знатоками моего рода оружия вам, слава богу, встречаться не приходилось, – ответил Олег Иванович. – Я, видите ли, служил в отряде рейнджеров, снайпером. Так у нас называли стрелков, обученных особой манере стрельбы.

– Снайпером? – переспросил Никонов. – Никогда не слыхал. Есть, правда, английское «snipe» – бекас. Но птичка-то здесь при чем?

– А при том, лейтенант, – ответил Олег Иванович чуть-чуть снисходительным тоном. – При том, что бекас – птичка малая и шустрая. И на лету меняет направление, как пожелает, угадать, куда она свернет, да еще и подстрелить – не всякому дано. Вот лучших стрелков и прозвали – «снайперы», сиречь «бекасинники».

– Вот как? – заинтересовался барон. – Так вы, выходит, изрядно стреляете?

– Не жалуюсь, – кивнул Олег Иванович. Он и правда недурно стрелял из охотничьего карабина и СВД. – Вам, барон, конечно, приходилось видеть ружейные телескопы?[142]

Фехтование было забыто. Следующие полчаса все трое провели в кабинете барона, неспешно потягивая коньяк и обсуждая премудрости снайперского дела. Боясь засыпаться на каких-то неожиданных деталях, Олег Иванович старался огорошить собеседников вещами, по определению им неизвестными, и принялся рассказывать о накидках «гилли»[143], тактике снайперских двоек, стрелковых засадах, охоте за офицерами и артиллерийскими наблюдателями. Вопросы сыпались градом, и Олег Иванович с ужасом понимал, что все глубже погружается в дебри военной науки, отстоявшей от текущего одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года не меньше чем на полстолетия. Он явно наговорил лишнего, но успокаивал себя тем, что сведения, нечаянно выданные отставному, немолодому уже конногвардейцу, не сыграют особой роли. Да и войн особых пока не предвидится, а к следующей большой войне, Китайскому походу, Корфу будет уже далеко за пятьдесят и он конечно же не сможет да и не захочет, скорее всего, пустить в ход нечаянно подслушанные секреты из будущего…

А беседа тем временем продолжалась: спрашивал по большей части барон. Никонов же отмалчивался, отговорившись незнанием тонкостей сухопутного военного дела. Однако же от Олега Ивановича не укрылось то, сколь заинтересованно внимал лейтенант его словам. Пару раз на лице Никонова появлялось озадаченное выражение, но он воздерживался от вопросов, предоставив инициативу конногвардейцу. И все равно у Олега Ивановича осталось сильнейшее ощущение недосказанности. Словно бы столь непринужденно начавшийся разговор обязательно будет иметь продолжение, причем самое неожиданное…

Совесть Никонова была неспокойна. По всему выходило, что он коварно расставил гостю ловушку, да еще и в сговоре с хозяином клуба. Столь беспардонно воспользоваться неосведомленностью приезжего было, разумеется, поступком предосудительным – такое подобало жандарму, а не офицеру флота.

С тонняги[144] Корфа спрос невелик – недаром кое-кто из общих знакомых называл Корфа и Никонова Портосом и Арамисом, сетуя, что для этой парочки не нашлось Атоса и д’Артаньяна. Добродушный барон всецело доверял лейтенанту, полагая его хитрой лисой и умницей; тот старался не разочаровывать друга.

В свое время барону случилось понюхать пороху – гвардия сопровождала государя на Балканы. С тех пор служба его протекала по большей части в Петербурге, но полученные на турецкой войне уроки Корф усвоил крепко.

Гвардия быстро наскучила барону. Во время поездки в Европу он увлекся классическими школами фехтования, склонность к которому приобрел еще в бытность свою кадетом. Выйдя в отставку, Корф принял должность преподавателя атлетики и фехтования в Морском корпусе; там он и встретился впервые с Никоновым, тогда еще гардемарином.

Их знакомство было возобновлено много позже, когда Никонов, вернувшись с Дальнего Востока, перешел на работу в Морской Технический комитет, и скоро приятельство переросло в дружбу. Год спустя барон перебрался в Москву, где и открыл фехтовальный клуб; и когда Никонов по служебным делам отправился в Первопрестольную, он первым делом нанес визит старому товарищу. С тех пор лейтенант дважды в неделю посещал клуб барона, а после занятий вел длинные беседы за коньяком и кубинскими сигарами, до которых Корф был великий охотник.

Других столь же доверенных знакомых у Никонова в Москве не было; так что, пытаясь приоткрыть завесу тайн, окружавших гостей из Америки, Никонов обратился именно к бывшему конногвардейцу.

Нельзя сказать, что барон с восторгом принял просьбу друга. Его прямой, открытой натуре претили иезуитские замыслы лейтенанта, однако Корф не счел возможным отказывать другу, взяв, правда, с того слово как-нибудь подробно рассказать о том, что, собственно, понадобилось ему от «американца». Никонов обещал – он чувствовал, что история эта будет иметь продолжение и к помощи барона придется прибегнуть еще не раз.

И вот на руках у лейтенанта оказалась очередная порция загадок. Мало того что Корф, великий знаток фехтования, уверял, что манера боя новичка ничего не имеет общего с испанской школой, так еще и откровения о «снайперах» и особых приемах войны, которые гость якобы освоил на североамериканском континенте…

Готовясь к визиту в клуб Корфа, лейтенант неплохо изучил историю войны Севера и Юга и нарочно попросил Корфа навести гостя на беседу о его военном прошлом. Так вот ничего подобного тому, о чем рассказывал Семенов, лейтенант не встречал ни в воспоминаниях участников войны, ни в описаниях боевых действий. Еще одна странность? Не много ли их накопилось? Лейтенант не изучал трудов немецкого философа Гегеля; ему не было знакомо понятие «перехода количества в качество». Однако ощущал, что масса непонятностей, сопровождающая американских гостей, вот-вот трансформируется во что-то весьма неординарное.

Глава 14

За дверью оказался темный коридор. Сколько мы ни шарили по стенам – выключателя найти не удалось; пришлось включать налобники. Коридор заканчивался тупиком – неровной кирпичной кладкой. Сгоряча я пару раз врезал по ней монтировкой, но тут из-за стены послышался слабый гул. Я прислушался – гул нарастал; тогда я прижал к кирпичам ухо.

Так и есть – за стеной, не особенно-то и далеко, прогрохотал поезд метро. А значит, проломив ее, мы окажемся в служебных тоннелях метрополитена и наверняка на кого-нибудь наткнемся. Не то чтобы я опасался напороться на фээсбэшных оперативников, но рисковать без нужды не хотелось. Тоннелей мы с Николкой не знали и, случись что, деться было некуда: разве что бежать назад, а значит – наверняка засветить подсобку с порталом. Да, самого портала преследователи не найдут, а вот проход наверняка заделают. Или же приспособят подсобку для своих нужд. А оно нам надо? Отец был кругом прав: проку от этого портала сейчас никакого, но мало ли как дальше повернется! Пусть будет у нас запасным выходом – на всякий случай.

Все эти соображения я изложил Николке. Тот не спорил – вояж по подземелью здорово его вымотал. Так что решено было возвращаться в подсобку и хорошенько отдохнуть. Пока гимназист стаскивал ОЗК, я извлек из рюкзака сухпай – горсть сникерсов, упаковку фиников и две пачки галет. В термосе плескался черный кофе, во флягах – вода; так что можно было присесть и со вкусом пообедать. Заслужили как-никак.

Николку, похоже, знобило. Он насквозь пропотел в костюме химзащиты, а в подсобке ощутимо сквозило – из ржавой решетки вентиляции тянул сырой ветерок. Мне тоже было не жарко, но вполне терпимо, а вот за напарника я, признаться, побаивался – ему такие маршброски в полной выкладке непривычны. О сменном белье мы, конечно, не подумали – кому бы пришло в голову, что получится с комфортом отдохнуть прямо под землей? Так что оставалось отпаивать парня кофием и надеяться, что все обойдется; тем более что мандражит его наверняка от нервов. Еще бы – после такого-то путешествия!

Пока Николка давился сникерсами и горячим кофе, я еще раз обшарил подсобку – и не зря. В небольшой нише, за шкафчиками, обнаружился телефон. Он был укреплен прямо на стене, в проржавевшем жестяном коробе – старинный аппарат в массивном эбонитовом корпусе, с наборным диском и здоровенной трубкой.

Я снял трубку с рычажка – и ушам своим не поверил, услышав в трубке гудок! Неужели все эти годы – лет шестьдесят, не меньше – аппарат работал? А еще ругают, гады, советскую технику! Вон у отца его любимый мобильник, «Симменс», год назад сдох – уж как он убивался! А ведь всего-то лет шесть проработал!

Я набрал на диске номер своего мобильника – не соединяет, короткие гудки. Местный номер, наверное… а если через девятку? Смартфон в кармане исправно отозвался вибрацией. Даже номер определился. Ну все, теперь будет у нас своя подземная база, даже с телефонной линией. Чем плохо?

В общем, поели – пора было идти. Николка что-то совсем смурной стал. Пока в ОЗК упаковывался – чуть с ног не свалился; а я-то надеялся, что отдохнет и повеселеет. Ну да ладно, вернемся домой – чаю напьется, отойдет. А пока – вот он, портал, здравствуй, подземная Москва тысяча восемьсот восемьдесят шестого года!

Нам повезло. Уж не знаю какая интуиция подсказала мне не включать фонарь, а войти в портал с ХИСом[145] вместо налобника, иначе я ни за что не заметил бы желтых отсветов в конце тоннеля. Я сдал назад, спиной вжимая Николку в нишу – по коридору ковыляли три сгорбленные фигуры. В голове была полнейшая каша, и вместо того чтобы уйти в портал и там переждать, я стал нащупывать револьвер.

Увидев свет, Яша подскочил от удивления, да так, что чуть не свалился со спасительного выступа в грязь. У него словно гора с плеч свалилась: оказывается, он не ослеп, вот он, свет, – значит, глаза могут видеть! Видимо, вспышка лишь на время лишила юношу зрения; а пока оно восстанавливалось, мальчики, которых преследовал Яков, куда-то свернули, а он остался в полной темноте.

Но плясать от счастья было еще рано. По тоннелю шли совсем другие люди. Они освещали себе путь то ли факелами, то ли лампадами – фонари Николки с Ваней давали совсем другой, куда более яркий свет. Яша, конечно, слыхал массу жутких историй о московских подземельях. И, судя по доносящимся репликам, визитеры как раз и относились к тем самым хитровским душегубам, которые, как уверяли слухи, безраздельно хозяйничали в этих коридорах. Встреча с ними не сулила ничего хорошего, но оставаться здесь было еще страшнее. Кто знает, вернутся ли ребята, Яков уже потерял счет времени и не знал, сколько просидел здесь, в кромешной темноте. Он готов был идти теперь хоть за чертом с рогами, лишь бы вывел наверх!

Яша медленно отступал в глубь тоннеля, не сводя глаз с пришельцев, и пропустил момент, когда в коридоре возникли две знакомые мешковатые фигуры. Мелькнул зеленоватый сполох и тут же пропал; Яша лишь увидел, как мальчики прижались к стене, – видимо, тоже заметили бродяг. Те тоже насторожились, но ничего не разобрали; немного посовещавшись, вновь двинулись вперед. Первым шел здоровенный, оборванный детина с клочковатой бородой. В одной руке он держал палку, обмотанную горящей паклей; в другой тускло поблескивал нож. И тут из ниши в стене на середину тоннеля шагнул Николка.

Яша смотрел на Николку со спины, но отлично мог представить картину, явившуюся несчастному оборванцу. Страшное рыло с хоботом, кровавые отсветы факела в круглых стеклянных зенках, серая, осклизлая шкура… Образина подняла руку, и по глазам бродяги ударил сноп ослепительного света. Хитрованец взвыл, уронил факел, плюхнулся на четвереньки и ежом метнулся назад, сбивая с ног замерших спутников. Тоннель огласили вопли ужаса, всплески, шлепки тел: незваные гости, побросав факелы, бежали, не разбирая пути, оскальзываясь, шлепаясь в вонючий ил, – скорей, скорей, лишь бы подальше от лютого подземного ужаса!

У юноши подкосились колени: чтобы не упасть, пришлось схватиться за стену. А мальчики двинулись в тоннель, куда только что бежали хитрованцы; Яша разглядел в руках Вани револьвер. Радуясь чудесному спасению, молодой человек поплелся вслед за ребятами, привычно держась поближе к стене…

Уф-ф-ф… ну и пердимонокль! Что? А-а-а, это словечко такое. Отец в последнее время густо уснащает ими речь, да и мне, признаться, нравится. «Храпоидол», «колоброд», «пердимонокль»… Буквально это слово означает «монокль упал». Знаете, такая круглая линза, ее еще в глазницу вставляют. Да нет, не контактная – обычная, со шнурком – как на портретах прусских генералов. Вот если такая штука вдруг выпадет – случается «пердимонокль», то есть неожиданный конфуз.

В общем, я оконфузился, да еще как! Когда шагнул из портала в тоннель девятнадцатого века, я буквально нос к носу столкнулся с кучкой местных бомжей – они зачем-то шарились по подземным тоннелям, причем не просто так, а с факелами. Пока мы готовились к этой вылазке, Николка порассказал мне немало страшилок о публике из московских трущоб – их еще называют «Хитров рынок», – которые бродят по подземельям, прячут в них трупы и вообще занимаются нехорошими делами. Вот на такую шайку мы, похоже, и нарвались.

Признаюсь честно – я растерялся. Только что мы были в заброшенных тоннелях метро, можно сказать, в одном шаге от постапокалиптического антуража Глуховского: ржавые противоатомные заслонки, Метро-2, крысы-мутанты, подземные бункеры КГБ… В общем, можете представить, чем у меня была забита голова! А тут – какой-то бомж с палкой, обмотанной тлеющими тряпками! В общем, я отпрянул назад, чуть не сбил с ног Николку – и потянул из подсумка револьвер. Стал бы я стрелять или нет – большой вопрос… но револьвер зацепился и никак не хотел вылезать наружу. Спина мгновенно покрылась липким потом, руки дрожали, а косматая тень с факелом неумолимо подходила все ближе и ближе…

Положение спас Николка. Уж не знаю, просек он или нет, что его бравый наставник из будущего запаниковал, а только гимназист решительно отодвинул меня в сторону и шагнул прямо на середину тоннеля. Детина, что шел впереди компашки бомжей, аж присел, а когда Николка врубил на полную мощь налобник, взвыл, плюхнулся в воду и на четвереньках ринулся назад, в темноту, аж волны пошли. Остальные тоже не стали задерживаться – побросали факелы и ножики и так рванули по тоннелю, что стены затряслись. Я привалился к стене; ноги не держали, и к тому же меня сжигал стыд – тоже мне, опытный сталкер, поучал мальчишку, а как приперло – в кусты, и хвостик трясется…

Бежали оборванцы как раз в ту сторону, куда нам предстояло идти. Но это было уже не суть важно – когда бегут вот так, то останавливаются только к вечеру… да и то лишь для того, чтобы сменить обгаженные подштанники. Так что мы спокойно двинулись своей дорогой. Впереди шел Николка – похоже, победа над подземными бомжами вселила в парня уверенность в себе. Я плелся следом, не уставая проклинать себя за неожиданное малодушие. «Галан» оттягивал мне руку, но прятать револьвера я не стал – мало ли?

Возвращались мы по своим маркерам, с ХИСами – в свете налобников знаки, нанесенные флуоресцентным спреем, терялись. А в зеленоватом свете палочек наши стрелки послушно проявлялись на стенах, стоило подойти поближе. Так что дорога назад не заняла много времени – мы уверенно вышли к лазу в соляные подвалы. Я мельком подумал, что, если придется вновь навещать подземный портал, надо будет расставить по тоннелю сигналки, тогда уж точно любые незваные гости получат свою долю острых впечатлений задолго до того, как выйдут к нашей точке. Но после драки кулаками не машут; сейчас оставалось лишь тащиться за Николкой и думать нелегкую думу – как это ни обидно, но в первом же серьезном деле я показал себя отнюдь не с лучшей стороны…

Яша отодвинул в сторону доску, прикрывавшую узкий лаз, и выбрался на улицу. Прежде чем выходить, он несколько минут простоял перед проемом, давая глазам привыкнуть к дневному свету, и все равно голова закружилась так, что пришлось хвататься за стену. Солнце, еле проникающее в узкий колодец двора, ударило по глазным яблокам, как кувалдой. А воздух! Яков и не подозревал, что затхлый воздух китайгородских двориков может быть таким ароматным: так бы и стоял и дышал им взахлеб, до потери сознания…

Однако пора было уходить. Яша видел, что мальчики, прежде чем покинуть соляные подвалы, переоделись в чистую городскую одежду, увязав гуттаперчевые костюмы и маски в ранцы. Но Яше не во что было переодеться – его одежда пропиталась смрадной жижей подземелья, волосы слиплись, сам он вонял как выгребная яма. Спасало одно – всего в двух кварталах отсюда располагалась часовая лавочка дяди Ройзмана, так что можно было попробовать пробраться туда дворами, а уж там и привести себя в порядок. Не хотелось, правда, думать о том, что скажет сам Ройзман, увидав дорогого племянника в таком виде… но другого выхода все равно не было.

Яше нужно было отдохнуть. Содрать с себя грязь подземелья и попробовать разложить по полочкам все то, что он сегодня видел. Можно было смело сказать – за эти страшные три часа Яша узнал о своих «подопечных» больше, чем за предыдущие две с лишним недели слежки. И одновременно не узнал ничего. Ровным счетом ничего. Все то, чему он был свидетелем в подземелье, могло бы стать захватывающим эпизодом фантастического романа господина Жюля Верна о капитане Немо, но никак не сценой из реальной жизни. Яша представил, как он описывает события этого дня… ну, скажем, квартальному надзирателю, и поежился. Нет, в желтый дом Яше категорически не хотелось – а именно туда его и упекут, рискни он честно поведать о своих приключениях.

Рассказать дяде Ройзману? Тот, конечно, не сдаст его в желтый дом. Все будет куда хуже. Придется долго и мучительно объясняться с ребе – ведь именно к нему старик Ройзман и отведет спятившего племянничка. Не то чтобы Яша не хотел врать ребе – просто он точно знал, что этот номер у него не пройдет. Московский городовой раввин Шимон Шврабахер был крайне проницательным человеком, и не Яше было пытаться морочить ему голову. А что будет, если раввин поймет, что история, рассказанная Яшей, чистая правда?

Тут у Якова сомнений не было – ребе Шврабахер немедленно посоветует Ройзману отправить племянника подальше от Москвы, к родичам, в Винницу. А туда Яше хотелось ничуть не больше, чем в дурдом. Он всего три года как вырвался из нищей безнадежности местечка – и готов был на все, лишь бы не возвращаться туда.

Так что же – молчать? И забыть обо всем, что произошло? Здравый смысл подсказывал Яше – да! Забыть и молчать. Молодой человек понимал, что прикоснулся к чему-то, находящемуся вне его понимания, и следующий шаг к разгадке этой тайны может стать шагом к краю могилы. Но… Яша очень хотел стать сыщиком. И всем своим нутром ощущал: стоит вот сейчас испугаться и отступить – все, на мечтах можно будет поставить крест. Всю оставшуюся жизнь он будет только уступать и отступать, а это не тот путь, пойдя которым юноша из еврейского местечка может сделать карьеру детектива. Жизнь, похоже, подкинула ему единственный в своем роде шанс – и теперь и решается, как этот шанс будет использован… и как в итоге сложится жизнь винницкого мечтателя.

Был, правда, еще вариант. На самый последний, крайний случай: рассказать обо всем Олегу Ивановичу. Яша имел все основания подозревать, что сегодняшняя вылазка состоялась без ведома отца Вани. Молодой человек не догадывался, что искали мальчики в подземелье и зачем им понадобилось скрывать свои намерения, но чутье подсказывало, что делали они это втайне от взрослых. А с Олегом Ивановичем у Якова установились весьма доверительные отношения, так что… можно было и рискнуть. В любом случае – отец мальчика наверняка не отмахнется от этого сообщения.

Но, слава богу Израилеву, решать это трудные вопросы предстояло позже. А пока следовало преодолеть еще два квартала, не попавшись на глаза бдительным дворникам да амбарным сидельцам. Ведь ни один из них не пропустит через свои владения такое грязное и вонючее чучело…

Глава 15

– …В общем, что мы собираемся делать – я не очень понимаю. То есть да, конечно, съездим в Сирию, велосипеды опять же, туда-сюда… А дальше что? Так и будем ходить сюда на экскурсии?

Олег Иванович не ожидал от сына такого напора. Вчера Иван вернулся на Гороховскую поздно вечером – и тут же повалился на кровать. В последнее время отец с сыном все чаще ночевали здесь, в девятнадцатом веке, стараясь как можно глубже вжиться в обстановку, да и маячить лишний раз возле портала не хотелось, тем более что в их отсутствие время в двадцать первом веке текло вдесятеро медленнее.

Проспал Ваня почти до обеда следующего дня и встал бодрым, полным энергии. Его распирало – вместо того чтобы выслушать рассказ отца о визите в фехтовальный клуб, он затеял дискуссию, от которой Олег Иванович успешно уклонялся всю последнюю неделю. Но на этот раз – увы, не удалось. Ваня припомнил все потрясения, которые ожидали Россию в течение ближайших двух десятков лет: и террор эсеров, и Русско-японская война, и Кровавое воскресенье, и революционные бури Пресни.

– А мы будем, как овощи, сидеть и ждать? Или того пуще – денежку зарабатывать на хронокоммерции? Ах да, прости, ты же осчастливишь реконструкционное сообщество репортажами в стиле «Девятнадцатый век онлайн»… Конечно, вклад в историческую науку, а как же! Нет, как хочешь, а по-моему – все это стыдно и унизительно. Из всех людей на планете только нам достался этот портал, а мы…

– А ты уверен, что только нам? – спросил Олег Иванович.

– Что? – Иван явно не ожидал такой постановки вопроса. – Ну да, конечно… а что, есть сомнения?

– Сомнения всегда есть, – усмехнулся отец. – Если мы не знаем о других пришельцах, то это еще не значит, что их нет.

– Так надо искать, – вскинулся Ваня. – Если мы здесь не одни, то вместе можно таких дел наделать…

– Каких? Ну, хоть приблизительно, чем ты намерен осчастливить этот мир? – с иронией спросил Олег Иванович. – И потом – с чего ты так уверен, что эти, другие путешественники, будут рады нас видеть?

– Ну как же… – неуверенно ответил мальчик. – Они, наверное, тоже не знают, что делать, вот и обрадуются своим. Я бы точно обрадовался. Да и вообще – откуда там взяться еще кому-нибудь из нашего времени? Четки-то у нас!

– Верно, – согласился отец. – У нас. Но ты забыл о профессоре – он ведь пропал, и скорее всего – здесь, в двадцать первом веке. А раз так – его бусины вполне могли кому-то достаться. И не факт, что этот «кто-то» предварительно не убил самого профессора!

Ваня задумался. Похоже, эта мысль ему в голову еще не приходила.

– Нет, не получается! Если бы кто-то отнял бусины у профессора, то наверняка бы проник сюда – так? И не просто проник бы, а ходил бы туда-сюда, как это мы делаем!

– Логично, – признал Олег Иванович. – Может, так и происходит?

– А вот и не может! – с торжеством в голосе заявил Ваня. – В пергаменте было сказано про два портала, так?

– Ну так. На Гороховской и под землей. И что с того?

– А то, что через наш портал они не ходят – верно? Если бы ходили, мы бы точно знали – портал под присмотром у Николки, да и дворник их гадский точно засек бы чужаков. А под землей точно никто не ходил, потому что… – тут Ваня немного замялся. – Ну, ты сам говорил – опасно, центр Москвы, охрана… в общем, вряд ли они там пробрались. Да и о портале том, подземном, еще узнать надо – мы вот в пергаменте прочли, а они-то его не видали!

– Ну, это как раз просто, – покачал головой отец. – Если они схватили профессора – из него могли все сведения и выбить. Но в одном ты, пожалуй, прав – зачем лезть в опасный подземный портал, если есть вполне доступный, на Гороховской? Разве что профессор им нарочно о нем не сказал…

– Ну, это уж слишком натянуто, – не согласился Иван. – Он что, героический подпольщик, чтобы молчать под пытками? Нет, не верится мне в эту историю про других пришельцев.

– Да и мне не верится, – признался Олег Иванович. – Это я так, перебираю возможности. И не в пришельцах даже дело. Вот ты подумай – нашли мы этот портал. Скоро вот отправимся в Сирию – искать манускрипт; и, надеюсь, найдем. Так?

– Так, – согласился Ваня. – Вот я и говорю – найдем мы его, научимся порталы открывать-закрывать… а дальше что? Обустроим себе эксклюзивную дачку в девятнадцатом столетии?

– Да нет, не то, – Олег Иванович усмехнулся. – Ты вот не хочешь задуматься: а что это вообще за четки, манускрипт, кто их сделал, кто создал эту возможность путешествий во времени? Не думаю, что в манускрипте что-то сказано на этот счет, вон профессор пишет, что там говорится только об управлении порталами… Я вот о чем гадаю, – продолжал он. – Вряд ли эти самые четки настроены так, чтобы создавать портал только в наше время. Нет, наверняка там есть способ управлять и местом расположения портала, и выбирать, куда он будет вести! А раз так…

– То есть мы сможем попасть и в другие времена? – опешил Иван. – И это у нас будет не портал, а машина времени?

– Ну, ты землю копытом пока не рой, рановато. Это я пока только предположил, а как оно на самом деле будет – кто его знает. Нам еще в Сирию съездить надо, тогда, может, что-то и прояснится. Знаешь, чем больше я думаю – тем больше мне хочется разбираться не с ходом местной истории, хотя подумать об этом, конечно, еще придется, а с самой возможностью путешествий во времени. Ну в смысле – не во времени, а между этими параллельными мирами. Я тут на досуге подумал – и вот что получается… – И Олег Иванович положил перед собой лист бумаги. – На самом деле, даже если я прав и существует возможность открывать порталы в любое время, а не только в одна тысяча восемьсот восемьдесят шестой год, это еще не значит, что у нас есть машина времени.

– Это почему? – удивился Иван. – А как еще это назвать? Соорудил портал – и пожалуйста, хоть к Пушкину в гости, хоть к Илье Муромцу… ну в смысле к Владимиру Красное Солнышко. Что мешает?

– Во-первых, – усмехнулся отец, – к Владимиру точно не получится. Судя по тем порталам, о которых у нас есть сведения, их можно строить только на каком-то неподвижном объекте, который существует в обоих временах… то есть мирах. Здесь, на Гороховской, это стена дома. Что в подземном портале – мы пока не знаем, но, видимо, часть старой кирпичной кладки в стене тоннеля.

Иван хмыкнул. Он-то знал, где находится подземный портал, но не говорить же об этом отцу, тем более что он кругом прав?

– Ну а где ты найдешь такой объект для времен Владимира? Разве что стена в какой-то очень древней церкви, да и то… в России почти наверняка ничего такого не сохранилось. В Европе, на Ближнем Востоке – там да, легко…

– Точно! – поддакнул Ваня. – Недаром пергамент спрятан в Сирии! А вдруг он тоже завязан с каким-то порталом в древность?

– Ну… – замялся Олег Иванович, – об этом я как-то не подумал. Полагаю, Владимир здесь ни при чем, а манускрипт спрятан в Сирии… ну, скажем, потому что был написан очень давно и… Короче – не знаю. Это – загадка в стиле Индианы Джонса. Тут нам пока остается только гадать; вот доберемся до Маалюля – может, и выясним. А может, и нет – манускрипт-то еще прочесть надо.

– Да прочтем, куда он денется! – отмахнулся Ваня – Или ты боишься, что монахи не дадут забрать его с собой?

– Вот именно, боюсь. Точнее – уверен, что не дадут, – кивнул Олег Иванович. – Профессору вот не дали – иначе зачем ему было оставлять этот документ там, в Сирии? Я думаю, он смог лишь мельком взглянуть на манускрипт, а то наверняка хотя бы копию снял. Если так, то есть надежда, что он не все успел прочесть и в древнем тексте на самом деле еще много чего интересного имеется.

Ваня почесал нос.

– Хорошо бы. Только ведь мы вообще ничего прочесть не сможем. Профессор – он, наверное, древние языки знал, а мы как? Копии-то снять не позволят, хорошо если вообще посмотреть на минутку дадут…

– Ну, это как раз не проблема. Сфотографируем. То есть они, я полагаю, это тоже запретят, но вряд ли сирийские монахи хоть раз видели микрокамеру, – успокоил сына Олег Иванович. – Лишь бы до манускрипта добраться, а там уж как-нибудь.

– Доберемся, куда мы денемся! – мотнул головой Ваня. – Профессор добрался – а мы что, дурнее?

– Надеюсь. Но я, собственно, не об этом. Вот, смотри, – и Олег Иванович нарисовал на листе прямую линию. Потом поставил на ней две точки, возле одной из которых поставил «2014», а возле другой – «1886».

– Вот эта линия – наша реальность, та, в которой мы с тобой живем. Когда Николка открыл портал, – и Олег Иванович соединил две точки дугой со стрелкой, – он позволил нам проникнуть в наше прошлое. И с этого момента время как бы раздвоилось. – И Олег Иванович провел от точки «1886» другую линию, идущую под углом к первой. – С этого момента стал существовать как бы второй мир – почти такой же, но все же отличающийся от того, из которого мы с тобой проникли в восемьдесят шестой год. И отличия эти – в том, что в нем есть мы с тобой и все, что мы сюда принесли. Мало того – с этого момента все наши путешествия в прошлое и обратно приводят нас на боковую линию. – И Олег Иванович добавил на схему еще одну дугу, на этот раз – пунктиром. Начальную и конечную точки дуги он пометил как «1886, день 1» и «2014, день 1». – Эта линия – наше перемещение между мирами в первый день. Видишь? Что бы мы теперь ни сделали в этом «как бы прошлом» – это оказывает влияние только на события, происходящие на боковой линии, которая возникла в момент нашего появления в прошлом, а на нашем мире никак не сказываются. Мы ведь провели проверку с газетой – помнишь? Теперь на свою «мировую линию» мы попасть не сможем – во всяком случае, ДО того момента, когда мы в первый раз оказались в восемьдесят шестом году. Вот, видишь, я помечаю новую «мировую линию» пунктиром – это тот отрезок прошлого, на который наши действия теперь могут влиять. Понятно?

– Ну да, чего тут понимать, – кивнул Ваня. – Мы как бы ходим в прошлое, но не своего мира, а того, другого. А наше прошлое… то есть, тьфу, будущее… короче – наша история уже состоялась, и ее изменить нельзя. Так?

– Так, – подтвердил отец. – Но вот представь, что мы находим этот самый сирийский манускрипт и открываем портал… Ну, скажем, в одна тысяча восемьсот двенадцатый год. Происходит это в этом же году, в некий «день Х», – захотелось мне, например, увидеть своими глазами Бородинскую битву, почему нет? – И Олег Иванович поставил над прямой еще одну точку и провел на схеме еще одну дугу.

Ваня хмыкнул. Наполеоника была давней слабостью отца.

– Ну вот. И в тот момент, как мы попадаем в тысяча восемьсот двенадцатый год – возникает еще одна боковая «мировая линия» – и в ней мы тоже есть. – Олег Иванович провел от точки «1812» третью линию. – И все наши путешествия теперь будут приводить нас на нее – вот, смотри, обозначаю сдвоенным пунктиром. И теперь продолжение возникшей третьей «мировой линии» не соприкасается ни с нашей, ни с той, что возникла в момент нашего появления в восемьдесят шестом году.

Ваня кивнул.

– Ну да, все ясно. То есть если ты, скажем, вновь отправишься в тысяча восемьсот двенадцатый год вот отсюда, – и он ткнул карандашом в точку, обозначенную как «2014, день Y», – попадешь на Бородинское поле и застрелишь там из снайперской винтовки Наполеона – он и в нашей, и в Николкиной истории все равно останется жив и возьмет Москву? А на этой исторической линии, – и мальчик ткнул карандашом в пунктир, продолжающийся от точки «1812, день Y», – битву выиграет Кутузов, потому что без Наполеона великая армия растеряется и не будет сражаться так, как в нашей истории. Так?

Олег Иванович тоже кивнул, и Ваня продолжил:

– Только что-то тут не так… дай соображу… Ну да, точно! По этой схеме получается, что вот эта линия, в которой мы меняем историю, возникла в тот момент, когда мы с Николкой сгоняли в прошлое… ну, в одна тысяча восемьсот восемьдесят шестой год?

– Да, верно, – кивнул Олег Иванович. – Я же говорю…

– А вот и неверно! – торжествующе заявил Ваня. – Потому как где же тогда путешествия профессора? Ну, того самого, что создал портал? Он ведь уже попал в наш, двадцать первый век? И может быть, даже пару раз сходил туда-сюда, прежде чем пропал, так?

– А ведь точно… – И Олег Иванович удивленно взглянул на мальчика. Он не ожидал от сына такой глубины мысли. – Тогда получается, что либо боковая линия создана не в момент вашего путешествия, а тогда, когда этот неизвестный профессор создал портал, то есть существовала ДО того, как Николка отыскал эти четки? А ведь точно!

– Вот! Не так-то все и просто, – глубокомысленно заявил Ваня. Он был доволен – не так уж часто ему удавалось поставить отца в тупик.

– Впрочем, для нас это особого значения не имеет. Даже если Николкина мировая линия возникла и раньше – для нас это ничего не меняет. Все равно наши путешествия каждый раз будут выводить нас в один тот же мир, а профессор, если жив, находится где-то здесь… – Олег Иванович замолк. – Нет, погоди… не так. Когда этот самый чудак открыл свой портал и попал в наш двадцать первый век – он тоже создал боковую линию, уже третью… то есть первую…

Тут он принялся лихорадочно черкать карандашом на новом листке.

– Получается… вот так – возникает боковая мировая линия, на которой профессор и его портал уже есть… А все путешествия – и профессорские, и наши – происходят уже между двумя боковыми ветвями реальности.

– Что ж это выходит? – озадаченно хмыкнул Ваня. – Мы, значит, тоже живем в боковой мировой линии?

– А ты чего хотел? – усмехнулся отец. – Именно так. И заметь – на основной мировой линии живут точно такие же Ваня с отцом, которые и знать не знают ни о каких порталах и перемещениях между мирами. И мы на эту линию попасть можем только в момент, предшествующий появлению «профессорского» портала. – И Олег Иванович провел карандашом по дуге, изображающей путешествие в одна тысяча восемьсот двенадцатый год. – Ну а там… в общем, как мы с тобой и говорили. Вот так-то, сын…

Ваня почесал затылок.

– Так что же это значит? Может, и наш мир кто-то уже изменил? Ну, кто-то кроме профессора, – поправился мальчик. – То есть, может, и у нас тут были свои попаданцы – скажем, помогли японцам победить при Цусиме? Ты вот сколько раз говорил, что японцам везло во время той войны, так, может, это не просто так было, а тоже – боковая мировая линия?

– А что, вполне возможно, – усмехнулся Олег Иванович. – Вот все эти авторы попаданческих книг обожают писать, как их герои переделывают историю, – а что, если мы сами обитаем в такой, уже переделанной реальности?

– Ну да, – подхватил сын. – Причем переделывал какой-нибудь японский гаденыш-попаданец. А сделать мы ничего не можем, потому что…

– …Потому что, – подхватил Олег Иванович, – даже если мы и научимся создавать порталы, то, попав в прошлое, где действует этот самый японец, создадим очередную боковую ветку истории. И на нашей собственной, уже испакощенной им, наши действия никак не скажутся: мы будем менять новую реальность, а наша собственная останется прежней.

Ваня в очередной раз кивнул:

– Ну хорошо, с этим ясно. То есть ничего не ясно, но хоть понятно, что дальше делать. Но ты вот скажи: а почему все же ты против того, чтобы мы помогли этой реальности? Ну, сделать так, чтобы у их России не было поражений, террора, революции в конце концов?

Олег Иванович тяжко вздохнул. Как же он хотел уйти от этого разговора…

– А ты сам подумай. Вот, к примеру, книги про попаданцев. Помнишь?

Ваня помнил.

– Там в прошлое попадает человек или какая-то группа. Как правило – не по своей воле и, что называется, с «билетом в один конец». То есть выбор у них прост – либо жить спокойно, ни во что не вмешиваясь, либо, исходя из своих знаний и, что куда важнее, представлений, менять историю. Вернуться они не могут. А мы – мало того что можем, – так еще и в состоянии выбирать тот момент истории, в который можем попасть. То есть, – поправился Олег Иванович, – будем в состоянии, если я, конечно, прав. Верно?

– Верно, – согласился Ваня. – Но это здесь при чем?

– А при том, что почему ты хочешь менять именно эту реальность? А все остальные как, по боку? Что за прок от изменения этой реальности, если существует бесчисленное множество других, в которые ты никогда не попадешь? А там ведь тоже живут люди, страдают, умирают, льется кровь. Или ты хочешь рассуждать так: «раз уж мы здесь – давайте что-нибудь сделаем?» Не очень красиво выходит – будто мы заполучили в качестве игрушки целый мир и теперь перекраиваем его историю так, как это нам нравится. А он, между прочим, живыми людьми населен! Ты их спросил?

– Вот и спросим, – заметил Ваня. – Того же Николку и спросим. Как думаешь – что он скажет?

– Ну, что он скажет, я, уж поверь, примерно представляю, – усмехнулся Олег Иванович. – Только что это меняет? И к тому же откуда ты знаешь, что наши изменения не принесут еще больше горя? Это ведь только в книжках стоит продумать изменения и все шаг за шагом выполнить – и все получится. Но только одно дело играть в такие вот интеллектуальные игры, а другое – ломать судьбы людей, и не одного-двух, а многих миллионов. Не многовато на себя берем?

– Так что, стоять в сторонке и наблюдать? А они тут пусть… – Ваня задыхался от возмущения. – Вот, скажем, Николка – ему сейчас тринадцать лет, а в тысяча девятьсот четвертом будет тридцать. Он, наверное, по стопам отца пойдет, в Морской корпус – и погибнет при Цусиме! А мы могли бы подсказать, помочь – и он придумает что-нибудь заранее и японцев на хрен перетопит!

– Ну вот, снова-здорово, – обреченно вздохнул Олег Иванович. – «Предупредить Сталина, присобачить командирскую башенку на Т-34[146] – и все дело в шляпе», так?

– Какая башенка? – не понял Ваня. – И вообще танков тогда не было… то есть не будет. А кстати, если подсказать вовремя, может, и будут – прикинь, русские танки под Порт-Артуром!

– Вот-вот, и я о том же. – Олег Иванович уже устал спорить – разговор явно шел на второй круг, и никаких просветов пока не наблюдалось. – Давай так: Николка есть Николка, это его мир и его право что-то в нем менять. В конце концов, он наш друг и партнер, и мы можем дать ему возможность получить любые знания в нашем мире. А уж как он ими распорядится…

– Предлагаешь всю ответственность на него переложить? Типа «мы тут чужие и не имеем права решать за вас»? – презрительно фыркнул Иван. – А мне как ему в глаза потом смотреть? «Вот тебе автомат, дорогой товарищ, стреляй, а я уж посмотрю, как ты, и посочувствую»…

– Да хватит уже кривляться! Думаешь, мне самому все это нравится? – Олег Иванович не выдержал и сорвался на крик. Ваня с удивлением воззрился на отца – несмотря на вспыльчивость натуры, он обычно не позволял себе подобного тона с сыном. – Да, мы не отсюда, и у нас СВОЙ мир и своя история. Об этом ты не думал? Вот элементарно – об ответственности? Не прикидывал, сколько бед в НАШЕЙ жизни происходит от того, что люди не знают своей истории? И сколько поганых проблем современности можно было бы снять, если бы не существовало некоторых белых пятен и загадок в прошлом? А мы с тобой – если я прав, конечно, и можно будет по своей воле создавать порталы в любое время, – как раз и можем помочь человечеству ЗАПОЛНИТЬ эти белые пятна! И поверь – это будет никак не проще и уж точно не безопаснее, чем перекраивать историю по рецептам попаданческих книг!

– То есть предлагаешь нам заняться разрешением загадок истории в глобальном масштабе? – усмехнулся Иван. – А ведь вспомни, я это с самого начала и предлагал. Найти ученых потолковее, показать им портал…

– Так я и не говорю, что ты не прав, – великодушно согласился отец. – Только ведь сначала надо самим во всем разобраться. А то делим шкуру неубитого медведя – а вдруг окажется, что никакие порталы в прошлое открывать вообще нельзя? И где будут все наши благие намерения? Нет, брат, – и Олег Иванович убрал исчерченную схемами бумажку в стол, – без Сирии нам с тобой теперь никак не обойтись. А там – посмотрим.

Слова его прервал торопливый стук в дверь. Ваня бросился открывать – на пороге стояла Марина, сестра Николки. Глаза у нее были вспухшие, заплаканные.

– Ваня, Олег Иванович, Николке очень-очень плохо. Весь горит, кашляет, папа за доктором послал – тот сказал: «Надежды совсем нет». Никол вот просил вам непременно передать… – Девочка сунула Ивану что-то в руку и, уткнувшись в ладони, зарыдала.

Ваня развернул скомканную бумажку – и увидел россыпь темных бусинок, все восемь штук, что достались мальчику при дележе коптских четок.

Глава 16

Ох, как нелегко было Яше заставить себя отправиться на Гороховскую после пугающего вояжа по московскому подземелью. Хорошо, хоть удалось избежать расспросов старого Ройзмана – часовщика очень вовремя не оказалось в лавке, а троюродный братец Яши Натан обещал промолчать о том, в каком виде начинающий детектив вернулся на Варварку, – за гривенник, разумеется. Весь следующий день Яков вел себя тише воды ниже травы: носу не казал из лавочки и все время, минуту за минутой, вспоминал все, что пришлось увидеть под землей. А на следующий день, ближе к вечеру, все же собрался – отпросился у дяди и уже через полчаса был возле дома Овчинниковых. Фомич, уже знавший Яшу как помощника нового жильца, встретил молодого человека неласково:

– Ну, чего приперся? Шел бы ты, мил человек, по своим делам, хозяевам не до тебя сейчас. В отсутствии оне, за дохтуром поехали.

– А что, заболел кто-то? – забеспокоился Яша. – Вроде только третьего дня заходил, все были здоровы…

– Так то третьего дня было! А вчерась к вечеру молодого паныча какая-то лихоманка скрутила. Марьяшка, прислуга ихняя, говорила – весь горит, болезный, лежит в беспамятстве, слова сказать не могет… Дохтур у них с утра, в трубочку слушает, порошки небось пропишет – а какой от их прок…

– Постой, ты же сказал – Олег Иванович за доктором отправился? Ваня что, тоже заболел? – не понял Яша.

– Нет, с им все слава богу, – ответил Фомич. – Это наш молодой барин занемог. Как вчера слег – так и не встает. А дохтур как пришел, так от него и не отходит. Сказал… лихорадка легкая. А какая ж она легкая – коли барчук помирает? Нету этим дохтурам веры…

– Может, легочная, а не легкая? – поправил дворника Яков. Он помнил, как три года назад от такой болезни в три дня сгорела мамина троюродная сестра тетя Циля. Приезжий из Винницы доктор-поляк, запойный пьяница, пользовавший больных по окрестным местечкам, поставил диагноз «легочная лихорадка» и прописал отвар ипекакуаны[147]. Поили Цилю и настоем на ягодах бузины с медом, но ничто не помогло, и двумя днями спустя ее снесли на старое еврейское кладбище. «Вейзмир[148], – сказал ребе, – раз время пришло – что могут сделать люди?»

– Так, раз доктор уже здесь – значит, Олег Иваныч за другим поехал? Что, хуже Николке стало?

– А с чего ему лучше-то станет? – сварливо ответил Фомич. – Так и перхает, болезный, вон аж во дворе слышно. Лихоманка его изнутре жгет. А барин твой, – и дворник мотнул головой на подъезд, где была квартира Семенова, – как услыхал, что дохтур сказал, – так сразу обругал его коновалом, собрался и уехал. А сынок ихний там сидит, у молодого барина. Переживают очень. Ты бы шел, право слово. – Фомич опять взялся за метлу. – Нечего тебе тут делать, не до тебя господам сейчас.

– Слышь, Фомич, а можно я тут, на скамеечке посижу? – не сдавался Яков. – Глядишь, и понадоблюсь – сбегать куда-нибудь, к примеру – в аптеку. Дядин родственник, Моисей Клейман, на Садовой аптеку держит, тут недалеко. Если надо – враз обернусь!

– Ну сиди, коли делать нечего, – согласился Фомич. – Только в дом не лезь, покуда не кликнут. Если что – Марьяне скажем, передаст…

Делать было нечего. Яков пристроился на скамейке в глубине дворика и приготовился ждать.

Ожидание не затянулось – скоро во двор спустился сам хозяин дома. Он шел с каким-то незнакомым Яше господином, по виду – доктором, о котором говорил давеча Фомич. Вслед за мужчинами семенила Марьяна. Глаза ее распухли от слез; девушка все время шмыгала, утирая лицо передником.

– Не будем терять надежды, уважаемый Василь Петрович, – говорил доктор. По тону его ясно было, что он уже не в первый раз повторяет эту фразу; собеседник кивал, нервно ломая пальцы.

Выглядел Василий Петрович не лучшим образом – всклокоченная бородка, красные, видимо, от бессонницы глаза, жилетка, криво застегнутая не на ту пуговицу.

– И непременно пошлите за настойкой лауданума[149], – продолжал врач. – Крупозная пневмония, батенька, – случай очень серьезный. Я ближе к вечеру ожидаю кризис, так что непременно загляну. А пока вот вам рецепт. – И господин, остановившись, передал Василию Петровичу листок; тот взял и немедленно принялся, сам не замечая, комкать в нервических пальцах. – Будем надеяться, дорогой мой, надеяться и молиться. Все же организм молодой, и, даст бог, еще поборется…

Дядя Николки сокрушенно кивал.

– А за лауданумом пошлите прямо сейчас, мешкать ни в коем случае не рекомендую.

Яша сорвался со скамейки и подскочил к беседующим:

– Добрый день, Василь Петрович, я служу у вашего жильца из третьей квартиры, помните меня? Я еще с вами в Петровском парке на празднике был, вот и Фомич меня знает. И Ваня, сынок Олег Иваныча, – тоже. Если надо – могу слетать за лауданумом, у меня аптекарь знакомый, враз обернусь, только скажите!

Доктор остановился и близоруко глянул на Яшу:

– Вот и славно, юноша, вот и славно… Василий Петрович, засим откланяюсь. И если что с больным – непременно теперь же шлите за мной… да вот, хоть этого любезного молодого человека. Отыщете, юноша? – И доктор протянул Якову картонку с фамилией и адресом. – Я живу неподалеку, в Лефортово, так что…

Яша истово замотал головой.

– Вот и хорошо. Что ж, будем надеяться и, главное, не унывать! Больному нужна сейчас ваша поддержка и вера в счастливый исход.

– Макар, ты? Это Семенов, узнал?

Смена у Каретникова только что закончилась – звонок застал его по дороге домой. Андрей Макарович Каретников, заведующий детским отделением 7-й городской больницы, как раз свернул с Каширки и направлялся в сторону Нахимовского, когда мобильник разразился резкой трелью: звонил старый бородинский знакомец, Олег Семенов. Каретников общался с ним, по большей части, на фестивалях и иных реконструкционных событиях, но не был удивлен неурочным звонком. Старый «бородинец» был известен среди своих как отличный детский врач, так что товарищи по увлечению не раз обращались к нему по поводу болячек своих отпрысков.

– Привет, Олегыч. Всегда рад слышать конных егерей. Что на «Солдатике»[150] -то не был?

– Да вот не случилось. Слушай, Макар, у меня срочное дело – как раз по твоей части. А о «Солдатике» потом поговорим, лады? Ты сейчас сильно занят?

– Да нет, вот домой еду. А что, Ванька приболел?

– Почти. Да нет, с ним все слава богу… Тут, понимаешь, такое дело. Мой… племянник свалился с какой-то заразой, температура за сорок, что делать – не знаем. Ты не посмотришь? Очень буду тебе признателен…

Каретников присвистнул.

– За сорок, говоришь? «Скорую» вызывали?

Собеседник на секунду замялся.

– Да нет… ты понимаешь, семья там… странная. Они вообще сторонники народных, так сказать, методов, врачам не верят. Что-то там у них было – то ли тетку «скорая» не довезла, то ли что-то еще… в общем, не хотят они звать «скорую». А парню совсем худо. Вот я и убедил их, чтобы ты посмотрел пацана, – меня-то они слушают. Только ты там полегче насчет «срочно «скорую» – люди, как я уже говорил, своеобразные, для них современные доктора – вроде чертей с рогами.

– Нет, Олегыч, я гляну, конечно… говори, куда ехать. А все же – сказал бы ты им: пусть бросают этот декаданс. Температура за сорок – это не шутки. Ладно, давай вкратце, что там с парнем?

– Олегыч, ты что, окончательно спятил? – Каретников трясло. – Ну ладно, эти клоуны – хозяева, о них отдельный разговор… но ты-то? Не понимаешь, на что меня толкаешь? У парня – крупозное воспаление легких в такой стадии, что я должен – ДОЛЖЕН, понимаешь? – сделать все, чтобы его госпитализировали. Нашли время в игры играть, придурки… Это все называется просто и незамысловато – уголовщина. Ты что, хочешь, чтобы парнишка тут помер, а меня под статью подвели? – И врач потянул из кармана мобильник. – Черт, Сети нет… Сдох он, что ли? Дай-ка твой… «скорую» надо срочно звать.

Олег Иванович грустно улыбнулся.

– Мобильник я тебе дам, конечно, но я же говорю – не ловит здесь, место такое…

– Тогда пошли на улицу! Там уж точно ловит – сам звонил, когда к дому подъехали!

Это было чистой правдой. Буквально за несколько секунд до того, как машина остановилась у дома на улице Казакова, мобильник доктора зазвонил. Каретников, правда, отделался парой слов – очень уж торопил его спутник, – и, наскоро припарковав «Ниву-Шевроле», приятели последовали в подворотню. Двор проскочили с ходу, и только когда на лестнице их встретила заплаканная хозяйка дома со свечой в руке, Каретников недоуменно посмотрел на своего спутника. Олег Иванович пробурчал что-то насчет «дом старый, перед капремонтом, вот проводка и сыплется», отодвинул супругу Василия Петровича в сторону и решительно проследовал в квартиру. Каретников прошел за приятелем, покосившись на платье женщины, – уж он-то знал толк в реконструкционных нарядах. Но это, как оказалось, были еще цветочки.

Следующий удар нанес Каретникову рукомойник. Услышав неизменное «Где тут у вас руки можно помыть?», Николкина тетя засуетилась и велела Марьяне проводить гостя в ванную комнату. Олег Иванович попытался было дернуться вслед, но сдержался, осознав, что изменить все равно уже ничего не сможет.

Педиатр вернулся в гостиную с круглыми от удивления глазами, на ходу вытирая руки длинным вышитым полотенцем. Олег Иванович попытался делать знаки, которые должны были, по всей видимости, означать «ничего, не обращай внимания», но в ответ получил уничтожающий взгляд.

– Итак, где у нас больной? Пойдемте-ка…

Последовать за своим другом в комнату Николки Олег Иванович не решился. Он и сына на всякий случай заранее отослал прочь, чтобы тот чего не ляпнул; Ваня околачивался теперь во дворе и страдал от неизвестности. Из комнаты Николки слышались голоса: напуганные и встревоженные Ольги Георгиевны и Василия Петровича и несказанно удивленный – Каретникова. Пару раз Марьяна бегала туда-сюда с полотенцами; потом принялась метаться по комнатам в поисках таза, а под конец убежала на кухню, заявив, что «доктор велели воды согреть поболе». Продолжалось это с полчаса, после чего Василий Петрович позвал вконец измаявшегося гостя к Николке.

Олег Иванович шел в комнату больного как на Голгофу. Он, конечно, уже понял, сколь наивными были его рассуждения, когда он только собирался приглашать врача сюда, в девятнадцатый век; но, с другой стороны, делать все равно ничего не оставалось. Доктор, еще раз навестивший к вечеру Овчинниковых, пытался успокоить хозяйку дома, внушая ей что-то насчет кризиса. Но стоило женщине выйти – посоветовал Василию Петровичу звать батюшку. Николка пылал в сильнейшем жару, сотрясаясь от приступов раздирающего кашля; Марьяна то и дело меняла влажные простыни. Казалось, куда уж проще – в этом мире, не избалованном антибиотиками, одна-единственная ампула пенициллина должна была оказать эффект чудодейственный… Как, во всяком случае, предсказывали авторы попаданческих романов. А если нет? И вообще – в двадцать первом веке еще есть пенициллин? Разных противовоспалительных средств – уйма, но какое именно выбрать в такой ситуации? Судить об этом Олег Иванович не брался, но что такое анафилактический шок, представлял себе превосходно – несколько лет назад на его глазах едва удалось откачать парнишку-реконструктора, перепутавшего сильнодействующие антибиотики.

Оставался, правда, еще один выход – тащить мальчика через портал и на машине в ближайшую больницу. Но, во-первых, Николка выглядел, мягко говоря, нетранспортабельным, а во вторых – даже скромных познаний Олега Ивановича в медицине хватило, чтобы отказаться от такого эксперимента. Везти ребенка в тяжелейшем состоянии, с иммунитетом девятнадцатого века, в современную больницу, этот рассадник всевозможной заразы… это даже если забыть о тех неизбежных вопросах, на которые придется отвечать уже в приемном отделении!

В общем, Олег Иванович выбрал вариант, который казался наиболее разумным. Благо с Каретниковым он был знаком уже лет семь, полагал его человеком своим и надеялся как-нибудь объяснить неизбежные несообразности.

Надежды эти рассеялись почти сразу – стоило врачу оказаться в квартире Овчинниковых. Отсутствие электричества, древний «мойдодыр» вместо нормальной раковины, мыло, обстановка, наряды хозяев дома… все это можно было еще как-то пережить. Но когда на вопрос о том, на какие антибиотики у мальчика аллергия, последовал недоуменный вопрос: «Простите, сударь, о чем это вы?» – у Каретникова глаза на лоб полезли. Он хотел было обматерить кривлявшегося хозяина дома: хобби – это, конечно, здорово, но время надо выбирать! Ребенок в тяжелейшем состоянии, а он тут…

Ольга Георгиевна, видимо, уловила, что речь идет о лекарствах, прописанных племяннику, и вместо того чтобы переспрашивать, что означают слова «антибиотик» и «аллергия», молча подала доктору склянку, доставленную Яшей из аптеки. Каретников взял ее, изучил этикетку – не этикетку даже, а прикрученную куском бечевки прямо к флакону бумажку – и потрясенно уставился на женщину.

– Лауданум? Это… ему? Где вы это сперли? И какая сво… простите, КТО посоветовал дать это мальчику?

Услышав это слово, Олег Иванович понял – все! Любые попытки что-либо сочинить заведомо обречены. Можно рассказывать о чудаках-сектантах, не признающих современной медицины до такой степени, что готовы запретить прививать своего ребенка… можно объяснить старинную обстановку и одежду причудами свихнувшихся поклонников истории. Но убедить детского врача, кандидата наук, что на свете может найтись его коллега, посоветовавший дать тринадцатилетнему ребенку, больному крупозной пневмонией, спиртовой настой опия…

Так что, встретив совершенно безумный взгляд Каретникова «Ты куда меня привел, что это за притон чокнутых маньяков?», – Олег Иванович мог лишь виновато пожимать плечами и жалко улыбаться.

Я во всем виноват, я! Это из-за меня Николка подхватил воспаление легких – нашел, понимаешь, место для отдыха на сквознячке – вот и отдохнули, проветрились… а туда же – мир менять! Нет, прав отец, мне до чувства ответственности – как до Луны… на четвереньках.

Когда Марина поведала о болезни кузена, мы тут же кинулись к Овчинниковым. Тетя Оля долго не могла понять, что нам надо, – и лишь с третьего раза отец сумел втолковать ей насчет профессора из Америки, который вроде как собаку съел на простудных болезнях, пользуя золотоискателей на Аляске. Я, как услышал, тоже обалдел – какой на хрен профессор? Я думал, мы напичкаем Николку антибиотиками – и все, дело в шляпе: местная зараза против современных антибиотиков шансов не имеет, так что всем бактериям кирдык. Но не все так просто – оказывается, отец боялся, что наши убойные таблетки вместе с бактериями и самого Николку прикончат. Вообще-то в это я поверить могу – мы ведь почти сотню лет ко всякой лекарственной химии привыкали; может, организмы уже у всех людей переродились, мутировали, что ли? Отец как-то рассказывал про староверскую семью в Сибири, которая полвека прожила в отрыве от людей, а потом, когда их отыскали, все и поумирали от заразных болезней[151]. Вот отец и решил пригласить врача прямо сюда, в девятнадцатый век. А чтобы крыша у того не сразу поехала – обратился к дяде Андрею, нашему доброму знакомому из клуба ахтырских гусар. Он и меня лечил, когда я два года назад страдал хроническим бронхитом; да и дома у нас часто бывал.

Дядя Андрей – классный мужик, он меня верхом учил ездить; папа не очень верховую езду жалует, хотя и умеет, конечно. Ахтырцы потом меня в полк свой звали, только я не пошел – познакомился с их народом, кто помоложе, и те втянули меня в страйкбол.

В общем, узнав, что к Николке поедет дядя Андрей Каретников, я слегка успокоился – во-первых, он классный детский врач, кандидат наук, а во-вторых, просто отличный дядька, который, если что, сможет все понять.

Ну вот. Позвонив дяде Андрею и договорившись встретиться через час на площади Курского вокзала, папа приступил к самому трудному – принялся готовить Овчинниковых к визиту «американского доктора». Непонятно? А вы сами подумайте. Что делает нормальный доктор, приходя к тяжелобольному? Температуру меряет. Давление. Если надо – анализ крови берет. Ну, может, насчет анализа я загнул, его потом делают, – только у дяди Андрея в машине всегда неслабый такой чемоданчик – как у медиков «скорой помощи». Он как-то говорил, что возит его всюду, потому что без него чувствует себя как без рук. Так у него там разве что персонального рентгеновского аппарата нет, а так и прибор для давления, и пузырьки всякие для анализов, и лекарства, и инструменты… Я как-то видел, как он на Бородине его разворачивал, когда кому-то с сердцем плохо стало, – так врач «скорой» ходил и завидовал, как кот вокруг сметаны. Дядя Андрей рассказывал, что чемоданчик этот десять лет формировал и отбирал, чтобы уж на все случаи.

Так вот. Представьте себе, как на местный не избалованный научным прогрессом народ подействует сам вид этих медицинских чудес? Представили? Вот и я тоже. А уж как подумал, что будет, столкнись дядя Андрей у Овчинниковых с их старым семейным доктором… Нет, он дядька хороший, у такого лечиться, наверное, одно удовольствие; но уж больно методы у него… дремучие. Оно и понятно – ни антибиотиков, ни рентгена, ни анализов всяких химических. Недаром он, как просек, что с Николкой, сразу Василь Петровичу заявил, что парень, скорее всего, не выкарабкается. Я разговор этот слышал из-за двери – так Василь Петрович побледнел и прямо весь затрясся, отцу его даже подхватить пришлось. Да я и сам… нет, я ни на минуту не допускал, что мы позволим Николке умереть, но все же стало… не по себе. Очень. Честно говоря, я перепугался, как никогда в жизни не боялся…

Наверное, из-за этого уговаривать Василь Петровича особо даже и не пришлось. После того, что он услышал от доктора, дядя Николки готов был, кажется, хвататься за любую соломинку. Отец заодно убедил его не сообщать о страшном прогнозе супруге – зачем раньше срока ее пугать? И еще – предупредил, что «американский профессор», во-первых, жуть какой продвинутый и использует невиданное в Европе медицинское оборудование и лекарства, а во-вторых, последние пятнадцать лет пользовал пациентов грубых и маловоспитанных, вроде ковбоев и золотоискателей, так что с деликатным обращением у него не очень. Николкин дядя только кивал; ему, похоже, уже было все равно, а вот тетя Оля самую малость напряглась. Она даже порывалась отправить Марьяну за старичком-доктором, но тут мы заранее приняли меры – Яков, хитрая бестия, прислал к врачу какого-то своего приятеля, якобы пригласить его к тяжелому больному куда-то в Замоскворечье. Предполагалось, что этот прохвост часа полтора промурыжит «Айболита» в пролетке, а потом смоется, расплатившись тремя рублями за напрасное беспокойство. Доктор, конечно, будет возмущен, но уж простите – на войне как на войне. В конце концов, мы его же нервы бережем – встреча с разъяренным педиатром из двадцать первого века может оказаться слишком сильным переживанием. А в том, что дядя Андрей выйдет из себя, познакомившись с местными методами врачевания, отец не сомневался.

«Лауданум» – это же надо! Мы с отцом и представления не имели, что за красивым латинским названием скрывается самая банальная наркота… спасибо, хоть не героин[152]. В общем, беседа у отца с Каретниковым вышла на повышенных тонах. Я прятался в подворотне и все слышал – дядя Андрей требовал немедленно звать «скорую», грозил позвонить в милицию, обзывал Овчинниковых упырями и вандалами, обещался завтра же явиться с бригадой «скорой» и увезти мальчика, пока его тут не отправили на тот свет. Отец вяло отбивался – он, конечно, понимал, что попытка отыскать дом Овчинниковых окончится для дяди Андрея сюрпризом, но не хотел скандала и пытался как-то сгладить ситуацию. В общем, я, конечно, не все расслышал; понял только, что отец клялся, чем только мог: самолично проследит, чтобы мальчика завтра же показали нормальному доктору. И, конечно, передаст дяде Андрею его телефон – и тот сам сможет убедиться, что мальчику ничто не угрожает.

Как он собирался выполнять данное обещание? Не знаю. Никак. Потому что стоит Каретникову успокоиться – и он вспомнит про все остальные несообразности: и про неработающий мобильник, и про керосиновое освещение, и про раритетную обстановку, и про лауданум, наконец… На прощанье папа обещал дяде Андрею все объяснить – пусть только подождет несколько дней. И насколько я мог понять, объяснять он и в самом деле будет все. Ну или почти все. Потому что – не в звонках ментам дело; дядя Андрей – хороший папин знакомый, у них масса общих друзей, и пытаться дурить ему голову не рекомендуется категорически. В общем, чувствую, что этот разговор нам еще предстоит – и могу поручиться, что число пайщиков нашей «концессии» увеличится вскоре до четырех. А как иначе? У меня, например, фантазии не хватает.

Что с Николкой? С ним-то все обошлось.

Дядя Андрей сделал ему целых три укола и прописал кучу таблеток – ну и уколы, конечно. Отец деликатно отобрал рецепты у Ольги Георгиевны, заявив, что лекарства эти редкие, выписывать их придется из Америки, а он якобы знает, как найти их уже сегодня. Николкина тетушка не спорила – так потрясена была визитом американского профессора. Ну и обрадована, когда услышала прогноз дяди Андрея, что Николка дня через четыре встанет на ноги.

На самом деле он встал уже на следующий день. Отец говорил, что все дело в том, что местные микробы и прочие бактерии непривычны к нашим антибиотикам и гибнут от одного их запаха. Так это или нет – не знаю, а только уже наутро Николка пил бульон и вполне бодро расспрашивал меня о событиях вчерашнего дня. Василь Петрович ходил по дому какой-то потерянный и все пытался вызвать отца на разговор об американском профессоре. Пришлось соврать, что тот срочно покинул Москву, но оставил подробные инструкции по лечению.

А лекарства отец был вынужден выдавать Николке лично, по четыре раза в день, и уколы делать. Зачем? А если бы ими заинтересовался местный доктор? Вы хоть представляете, что бы он тогда подумал?

Глава 17

– Сергей Алексеевич, к вам посыльный!

Голос прислуги вывел Никонова из задумчивости. Он уже полтора часа изучал свои записки, касающиеся «американцев». Вчера в копилку странностей добавилась очередная деталь – Марина поведала Вареньке о чудесном исцелении кузена. Никонов, узнав об этом, не поленился отыскать домашнего врача Овчинниковых; тот хоть и был обижен на Василия Петровича, который не пожелал поведать ему секрет исцеления Николки, тем не менее не скрывал радости. По его словам, загадочный «американский» доктор вернул мальчика буквально с того света. Старый врач готов был отдать что угодно за беседу с чудо-целителем, однако дядя мальчика ответил категорическим отказом. По его словам, американский профессор был в Москве проездом и уже покинул город.

Проездом? И как раз в тот момент, когда Олегу Ивановичу понадобились его услуги? Что это – очередное совпадение или привычная уже загадка, которых и без того накопилось немало? Никонов со вздохом убрал записки в бювар.

– Посыльный, говоришь? Что ж, зови!

Ну вот и последний кусочек головоломки. Послание из Баку подтвердило подозрения лейтенанта. Однокашник Никонова по Морскому корпусу отвечал кратко, по существу – лейтенант ради экономии времени попросил своего друга воспользоваться телеграфом: «Семеновы зпт отец сын баку не появлялись тчк канцелярии губернатора не в курсе зпт таможню не проходили тчк Авдеев».

Телеграмма легла в бювар, к остальным бумагам. Никонов глубоко задумался – похоже, пришло время, которое он сам себе назначил для объяснения с Олегом Ивановичем Семеновым. Пока не было подтверждения из Баку (в содержании которого моряк, честно говоря, не сомневался), все тайны, связанные с «американцами», можно еще было как-то объяснить цепочкой случайностей… или, возможно, слишком уж живым воображением самого лейтенанта. Но теперь выяснилось, что американских гостей в Баку никто не вспомнил. Лейтенант ни на секунду не сомневался – подобная колоритная парочка приезжих, да еще и из Америки, непременно была бы замечена в этом небольшом восточном городке. Значит – что? Олег Иванович и Ваня – не те, за кого себя выдают? Предположим – да. И что с того?

Если бы интересы «американцев» хоть каким-то боком касались военных дел империи, Никонов, возможно, и принял бы какие-то меры по служебной линии. Вернее всего было бы обратиться к жандармам, но этот вариант Никонову даже и в голову не пришел. Сотрудничать с голубыми мундирами? По своей воле? Да еще и самому обращаться к ним? Нет уж, увольте. Были и более приятные способы покончить с карьерой морского офицера. Никонов прекрасно понимал, что, получи подобная история огласку – его больше не потерпят ни в одной кают-компании или офицерском собрании Российской империи. Кастовые законы непоколебимы – сослуживцы не простили бы ему связи с охранкой.

Однако же интересы Олега Ивановича Семенова никоим образом не пересекались с военными или государственными сферами. Ну не считать же за таковые приобретение старого, негодного оружия времен Крымской войны на Сухаревской барахолке или складах московского гарнизона! Так что ни малейшего повода давать делу официальный ход не имелось.

Никонов был этому только рад. Он и так испытывал некое неудобство, осознавая, что, по сути, добровольно взял на себя обязанности соглядатая и сыщика. До сего момента это можно было объяснить любопытством; в конце концов, как говорят англичане, мало ли какие у джентльмена могут быть капризы! Но стоило придать делу характер казенный – как все разительным образом менялось, и изменения эти, увы, не шли на пользу лейтенанту. Даже окажись он сто раз прав – куда денешься от вопроса: «А с чего это вы, лейтенант, решили проявить к этому делу интерес? Жандармским эполетам позавидовали?»

Оставался один-единственный способ – вызвать «американца» на разговор и объясниться. Никонов убрал бювар в бюро, запер его на ключ и вновь взялся за перо:

«Уважаемый Олег Иванович! Не сочтете ли Вы возможным составить мне сегодня компанию в фехтовальном клубе барона Корфа? Если Вы не имеете ничего против – я заеду за Вами в четыре часа пополудни. Остаюсь вашим покорным слугой. Никонов С. А.».

В клубе было непривычно тихо. В «дубовой зале» вместо звона клинков раздавалось шварканье веника – пользуясь безлюдьем, служители проводили в зале уборку. Даже сам Корф встретил гостей не в привычных уже бриджах и трико, а в наряде почти что домашнем – жилетка, сорочка, патрикулярные брюки.

– Простите, господа, мы тут порядок наводим. Впрочем, если желаете, я распоряжусь… – и Корф кивнул подскочившему лакею. – Семен, распорядись, чтобы нашим гостям приготовили… а пока – не желаете кофе?

– Ну что вы, барон, не стоит беспокойства Мы, собственно, и не собирались фехтовать. Так, решили вот с господином Семеновым заглянуть мимоходом. Не так ли? – обратился Никонов к своему спутнику.

Олег Иванович кивнул, соглашаясь. Он уже понял, что предстоит серьезный разговор: лейтенант всю дорогу до клуба уходил от прямых вопросов, однако явно не собирался ограничиться чашечкой кофе и сигарой.

– Что ж, господа, тогда я вас оставлю – дела, уж простите. Семен, подай кофе в курительную, да смотри – чтобы никто не мешал! – И понятливый Корф удалился – подгонять суетящихся с тряпками и метелками слуг.

– Однако ж наш милый барон сегодня не в боевом настроении, – усмехнулся Никонов. – Пойдемте, пожалуй? Арабик у него превосходный, природный турок варит. Барон его, говорят, специально из Стамбула выписал.

Кофе и правда был великолепен. Поданный в дымящемся медном кофейнике, черный и густой, как смола, он был сварен с черным перцем, корицей и кориандром. Олег Иванович осторожно прихлебывал едкий и жгучий, как иприт, напиток и вспоминал унылый эспрессо из «Шоколадницы».

Никонов же поддерживал непринужденную беседу – разговор крутился вокруг велосипедистов и бициклов, заказанных Олегу Ивановичу московскими спортсмэнами. Лейтенант и сам был в числе заказчиков – машины уже дожидались новых владельцев в мастерской, на Гороховской, о чем собеседник и не преминул сообщить любезному моряку.

– Кстати, не могу не восхититься тем, как быстро вы ведете дела, – продолжал меж тем Никонов. – Подумать только – две с небольшим недели прошло, а заказ уже в Москве! Вон господин Юшлаков, – лейтенант назвал имя известного в Москве поклонника бициклов, купца первой гильдии, – свой аппарат полгода из Англии ждет, так еще и не привезли!

– Ну в Англии они известные волокитники, – попробовал отшутиться Олег Петрович. – Мы для них сущие папуасы, они, наверное, как увидели, что заказ из Москвы, так и глазам не поверили – небось по сей день думают, что у нас и летом на санях ездят!

– Да уж, высокомерия альбионцам не занимать, – кивнул лейтенант. – И все же, дорогой друг, если, конечно, не секрет – как вы сумели столь быстро доставить бициклы из Америки? Возможно – через Баку, как и сами к нам прибыли?

Олег Иванович слегка напрягся – в голосе лейтенанта, вроде бы безмятежном, ощущался подвох. Однако же пускаться в разговоры о доставке через Варшаву или Одессу не стоило – вопрос был недостаточно изучен, а сочинять с ходу небылицы было слишком рискованно.

– Да, вы правы, лейтенант. Мы там уже побывали с сыном – и я нашел сей вариант весьма и весьма удачным. Не так, знаете ли, Персия дика, как считает московский обыватель. От самого Бендер-Аббаса вполне аккуратно ходят поезда, так что… почему бы и нет?

Моряк кивнул, что-то припоминая:

– А мне, представьте, случалось бывать в Бандер-Аббасе. Четыре года назад, как раз в мае – наш «Разбойник» заходил туда чиниться после Доброй Надежды. Кстати, как там – маяк достроили? Помнится, при нас уже под фонарную рубку подводили; немцы еще новейший калильный фонарь собирались ставить, с какими-то особыми зеркалами – так, представьте, их инженеры сидели который месяц в Бендер-Аббасе и ругались, что оборудование никак не привезут…

Олег Иванович, порадовавшись, что собеседник оставил опасную тему – о визите в Баку, – переключился на разговор о бендер-аббасском маяке, не заметив, как сузились глаза лейтенанта…

Яша уже второй час околачивался во дворе дома Овчинниковых, дожидаясь своего нанимателя. После болезни Николки – когда молодой человек исправно бегал за лекарствами в аптеку и мотался за доктором – Фомич зачислил его в «свои» и теперь охотно беседовал с юношей на разнообразные темы, чего никогда бы не удостоился ни один из обитавших под крышей дома «скубентов».

Достойный блюститель двора был уже в курсе о мечте Яши – стать полицейским сыщиком. Дворник скептически относился к этим планам юноши «иудейской веры», но тем не менее охотно делился с ним последними криминальными новостями, которые исправно получал от квартального надзирателя:

– Ну вот, поначалу-то подумали, мертвый, положили в часовню, где два тела опившихся лежали, а он возьми да и заговори! Сейчас его – в приемный покой, отходили, а утром он уж и ходил своими ногами. Оказалось – богатый немец, брательник его еще на Кузнецком магазин держит. Натурально, энтого брательника и вызвали, он приехал в карете и увез страдальца.

Яша кивал, внимательно слушая Фомича. Молодой человек прекрасно знал, каким бесценным кладезем сведений являются московские дворники, а потому старался, как и полагается сыщику, поддерживать с ними самые теплые отношения. Фомич же, найдя в Яше внимательного и понимающего слушателя, разливался соловьем:

– Так, значить, оно и вышло – загулял немчик, попал в притон, девки затащили, а там опоили его «малинкой», обобрали да и завезли в пролетке – вот к нам, сюда. Тут и бросили. Эдак-то часто бывает, тока обычно так далеко не возют. Зачем? А дело-то и прекратили. Пользы от него никому нет – все по-старому будет, одни хлопоты. Хорошо, что еще жив остался, вовремя признак жизни подал! Ты куды, Яков? А вот еще третьего дня Осип Макарыч рассказывали…

Яша, не слушая словоохотливого Фомича, вскочил. По двору шли Олег Иванович и знакомый уже молодому человеку лейтенант. Вид у Олега Ивановича был весьма встревоженным; Яков издали уловил обрывки их беседы:

– Так вы, лейтенант, смеете утверждать, что я…

– Давайте обойдемся без излишних и неприятных нам обоим подробностей, дорогой Олег Иванович, – досадливо поморщился моряк, – тем более что вы отлично знаете: я кругом прав. Никакого нового маяка в Бендер-Аббасе в помине нет, и это известно всякому, кто хоть раз бывал в тамошнем порту, пусть и пассажиром. Поскольку старую Маячную башню, еще португальской постройки, показывают любому приезжему как местную достопримечательность. И не вынуждайте меня повторять вещи, очевидные нам обоим, – ни в каком Баку вы не были и, следовательно, не через какую Персию не проезжали. Так что извольте уж объясниться, душа моя… Понимаю, в клубе у Корфа вам это было несколько… не с руки. Что ж, как вы и настаивали, мы приехали сюда, но не хотите же вы продолжать разговор во дворе? – И моряк выразительно глянул на замершего Яшу и нерешительно топчущегося у него за спиной Фомича.

Олег Иванович с досадой пожал плечами:

– Ну что ж, если вы так настаиваете – прошу! – и указал на подъезд. Лейтенант, кивнув, направился к двери, но Олег Иванович неожиданно придержал гостя:

– Впрочем, постойте. Давайте-ка я сначала кое-что вам покажу, так вам будет проще понять мои объяснения…

Яша на миг только обернулся, чтобы взглянуть, нет ли во дворе еще кого, а когда повернулся, обоих господ уже не было. Совсем – будто корова языком слизала! А между тем деться им было решительно некуда – до лестницы, ведущей в квартиру Семеновых, было еще шагов десять, а возле подворотни ошивался Фомич – и гостям никак бы не удалось миновать его, вздумай они незаметно покинуть двор.

– Куда же они делись, а, барин? – Фомич озадаченно глядел на своего собеседника. – Только вот были – и нате вам, нету!

– Да никуда! В квартиру зашли, а вы бы, Евсей Фомич, глаза протерли – пылью небось запорошило, – нашелся Яков. – Ну я пойду, господину Семенову, наверное, не до меня теперь, гости у них… – И с этими словами Яша выскочил на улицу.

Глава 18

Олег Иванович не знал, что делать. Объяснение с Никоновым закончилось катастрофой. Нет – КАТАСТРОФОЙ. Мужчина проклинал себя за то, что поддался внезапной мысли – увести настырного лейтенанта на ту сторону, в двадцать первый век, и уже там, пользуясь растерянностью оппонента, ставить свои условия. И ладно бы имелся в этом какой-то смысл – так нет! Ничего – только попытка вывести моряка из равновесия и надавить на него, пока он чувствует себя не в своей тарелке. А что из этого вышло…

Олег Иванович со стыдом признавал – он просто недооценил того стального стержня, что скрывался в характере ироничного, такого мягкого с виду лейтенанта. Наверное, подвело сходство с булгаковскими героями «Дней Турбиных», которых, несмотря на форму и маузеры, он привык все же воспринимать как обычных русских интеллигентов. Нет чтобы вспомнить, как эти лощеные офицеры в голой степи, в лютый мороз, одними штыками разгоняли красные отряды, впятеро их превосходящие и при артиллерии… да и этот вот моряк – хоть и похож на питерского студента-философа, а успел уже дважды обежать вокруг шарика на корабле, лишь условно именуемом паровым…

В общем, по себе судил, чего уж там. Уверовал, что, оказавшись в чужом времени, в немыслимой обстановке, контрагент перепугается настолько, что сразу лапки вверх и «чего изволите». Нет, господа хорошие, как бы не так!

Да и сама идея вот так, сразу, огорошить лейтенанта, раздавив его чуждой обстановкой, по здравом размышлении отдавала даже не безрассудством – глупостью и непорядочностью. Надо было выбрать совсем – СОВСЕМ! – иной способ объясниться, попытаться по-хорошему договориться с моряком – человеком, несомненно, умнейшим и, в общем, вполне симпатичным. А вместо этого – идиотская попытка вот так, с ходу, сломать собеседника через колено! Он проклинал свою глупость – даже не глупость, а чисто интеллигентское неумение быстро принимать решения, что и привело в итоге к такому вот идиотскому финалу! И ладно бы задуманное удалось – так ведь нет…

Нельзя сказать, что Никонов, выйдя на той стороне портала, остался невозмутим и спокоен. Но ничего, напоминающего панику, и в помине не было. А ведь он, как и Николка во время первого своего визита в будущее, оказался на тротуаре улицы Казакова в самый разгар дня, так что паниковать было с чего. И тем не менее Никонов сразу же взял себя в руки. Оглядевшись по сторонам и невольно попятившись от рявкнувшего гудком мусоровоза, лейтенант повернулся к Олегу Ивановичу и, заложив за спину руки в ослепительно-белых перчатках, холодно поинтересовался: «Ну и что все это значит, милостивый государь?»

Куда делась давешняя доброжелательность и мягкая ирония! Перед Семеновым стоял один из тех, кто до последнего стрелял из пушек с уходящего в пучину броненосца или поднимал матросов в штыковые при Ляояне и Порт-Артуре. И Олег Иванович растерялся – и настолько, что выбрал, наверное, самую неудачную из всех возможных линий поведения.

Лейтенанту хватило одной фразы: «А то, господин Никонов, что я предлагаю спокойно обсудить все ваши измышления, – но, уж извините, я сам выберу, где именно состоится наша беседа. Для пущей, так сказать, убедительности…»

Никонов же, как ни странно, не растерялся… а может, и растерялся, но не подал виду. Незнакомое, чужое окружение, шум, рев, бензиновые миазмы… но внешне лейтенант оставался все таким же спокойным и насмешливым. Разве что стали в голосе прибавилось.

– Спасибо, сударь, я обдумаю ваше предложение, а пока – счастливо оставаться! – Никонов повернулся на каблуках и, прежде чем Олег Иванович успел понять, что происходит, скрылся в подворотне.

И тут Семенов сделал вторую ошибку – остался ждать на улице, полагая, что вот пройдет пять, самое большее десять, минут – и лейтенант явится сам, причем с поджатым хвостом. Ну, право же – куда ему деться из замкнутого, как колодец, двора? Посмотрит на загромоздившие двор машины, полюбуется на крылечки офисов турфирм и бюро переводов – и придет назад, договариваться.

Может, так оно и случилось бы. Но…

Если история с порталом в другой мир когда-нибудь станет широко известна, то про двухэтажный домик на улице Казакова (когда-то Гороховской), несомненно, напишут множество книг. И в них будет подробно описана судьба этого здания – с того момента, как был заложен первый булыжник в его фундамент, и до исторического дня, когда мальчик из девятнадцатого века впервые шагнул на тротуар в две тысячи четырнадцатом году. И, конечно, там будет подробно рассказано о том, как в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году дом подвергся кардинальной перестройке; с обратной стороны, выходящей на узкий внутриквартальный проулок, будет проделана широкая арка, как раз такая, чтобы могла в нее проехать обычная грузовая полуторка, каких бегало в ту пору по городам страны великое множество. И когда Олег Иванович, заподозрив неладное, кинулся во двор – он, конечно, не нашел там лейтенанта. Никонов, пройдя двор бывшего овчинниковского дома, бесследно растворился в улицах Москвы.

Олег Иванович отчетливо понимал, что влип в скверную историю. Найти Никонова с ходу не удалось, хотя он и убил два часа на бессмысленную беготню по окрестным переулкам. И теперь это грозило массой неприятностей. Скорее всего, моряк достаточно быстро окажется в дурдоме, куда, несомненно, попадет после первой же встречи с представителями власти. Сомневаться в таком исходе особых оснований не было – ну как еще могли бы поступить типичные московские полицейские, подобрав на улице явно невменяемого типа в костюме стотридцатилетней давности? А вот дальше могли возникнуть проблемы. Олег Иванович отчетливо понимал, что любой нормальный психиатр не сможет просто так отмахнуться от странностей такого пациента – слишком связен его бред, слишком нормально поведение… разве что совсем уж повезет и Никонов и правда сбрендит от футуршока? При этой мысли Олег Иванович испытал укол совести: ведь молодой моряк вызывал у него откровенную симпатию. И повредить этому чувству не могло и недавнее разоблачение. Наоборот, оно заставляло испытывать к Никонову что-то вроде восхищения. Еще бы – не имея никакого представления об оперативной работе и о соответствующих прецедентах из приключенческой и фантастической литературы, вот так, на голой интуиции и любопытстве, чуть ли не вычислить пришельцев из будущего! Олег Иванович остро пожалел, что не поддался возникшему у него еще за кофе, в клубе, секундному порыву и не открылся Никонову. Ну да чего уж там, рассуждать было уже поздно. Оставалось надеяться на то, что разум моряка выдержит столь жесткое испытание, а пока искать беглеца, искать всеми силами.

Ах, да… еще и отметки от прививки! Олег Иванович скривился, будто от зубной боли. Момент, о котором не всякий и не сразу подумает: у любого из жителей двадцать первого века вроде бы должна быть отметка от сделанной во младенчестве прививки. Или их уже не делают? В любом случае у Никонова ничего подобного не имеется. И врач при осмотре странного пациента вполне может обратить на это внимание. Одно дело, когда следа от прививки нет, скажем, у жителя глухой старообрядческой сибирской деревни… или у дикаря из Амазонии… или у фанатичного кришнаита… или другого приверженца какой-нибудь секты из числа тех, что не допускают к своим детям современных врачей. Но обычный молодой человек, в самом центре Москвы, да еще и в историческом платье, что недвусмысленно указывает на некий уровень образования и специфическую область интересов? А если врач заинтересуется и проведет анализ крови, скажем, на антитела? А заодно покажет подозрительного пациента стоматологу? Олег Иванович неважно разбирался в медицине, в основном на уровне оказания первой помощи, но сильно подозревал, что при подобном анализе всплывает много чего интересного. Фантастику в наши дни читали все, так что выводы могли бы быть парадоксальны. Особенно с учетом того, что и сам лейтенант рано или поздно сумеет сложить два и два, поймет, где находится, – и конечно же не станет держать это в секрете. Он ведь хорошо знает и дом, через который пролегает путь между мирами! Нет, разумеется, здесь, в Москве будущего, он вряд ли найдет обратную дорогу сам, но что помешает тому, кто заинтересуется его рассказом, найти нужный дом по старому московскому адресу, который Никонову прекрасно известен? А там – полшага до установления личности путешественников во времени: камеры наблюдения понатыканы на каждом углу, и получить доступ к их записям при желании не так уж и трудно.

Искать, срочно искать! Пора было подключать Ваню – мальчик, к счастью, находился сейчас здесь, в двадцать первом веке, и куда лучше отца разбирался в возможностях, которые дает пользователю Интернет. Открытые сведения на новостной ленте Центрального округа, форумы специалистов – например, полицейских или врачей «скорой помощи»; любительские ролики на Ютубе и в Инстаграме о необычных происшествиях и прикольных сценках на московских улицах… короче, все, что только можно было придумать. Да, еще и городские камеры видеонаблюдения! Олег Иванович никогда не прибегал к помощи подобных ресурсов, но слыхал, что Интернет позволяет подключаться к некоторым из уличных камер. Сейчас это могло оказаться как нельзя кстати. Как же он сразу об этом не подумал! Столько времени потеряно зря… И Олег Иванович набрал номер сына.

– Как же так? – Николка недоумевал. – Неужели нельзя было по-хорошему поговорить с лейтенантом? Он же… моряк! Офицер! Неужели не понял бы? Почему твой папа не объяснил ему все, как есть?

Ваня смущенно замялся. Он и сам не знал, что ответить – известие о том, что Никонов потерялся в Москве двадцать первого века, застало его врасплох. Отец позвонил мальчику и потребовал немедленно – НЕМЕДЛЕННО! – попытаться подключиться к уличной сети видеонаблюдения в районе Курского вокзала; объяснения были отрывочны. Мальчик ничего не понял, но просьбу отца выполнил – и принялся обшаривать местные форумы и свежие ролики в Ютубе в поисках необычных новостей. Отец примчался домой примерно через час, взмыленный и перепуганный. Найти лейтенанта не удалось; ничего не дали и видеокамеры. Олег Иванович отчаялся уже настолько, что готов был обзванивать отделения полиции и расспрашивать о неадекватном молодом человеке в старомодном костюме. Ваня сумел отговорить отца – даже если Никонов и был задержан, ничего, кроме неприятностей, обращение в полицию принести не могло; лейтенант наверняка не стал бы скрывать от стражей порядка ни кто он такой, ни кому был обязан тем, что оказался здесь, так что у тех возникла бы к Олегу Ивановичу масса неудобных вопросов. Так что ограничились обзвоном больниц и моргов, ничего, впрочем, не давшим.

– А в чем хоть он был? В форме или в партикулярном? – продолжал допытываться Николка. Мальчик уже почти оправился после болезни и даже стал вставать; но сейчас он беседовал с Ваней, лежа в постели: тетя категорически настояла на этом, пригрозив в противном случае вообще не допустить гостя к выздоравливающему. Пришлось согласиться, к тому же Ольга Георгиевна дала мальчикам только полчаса, заявив, что племяннику вредно много говорить.

– Да вроде бы в гражданском платье. В светлом таком, как у вас там называют… коло… менском?

– Коломянковом, – поправил Николка. – Ну хоть это хорошо, а то в форме он уж очень в глаза бросался бы.

Ваня кивнул. Конечно, в Москве две тысячи четырнадцатого года публика привыкла и не к такому – на улице можно было запросто встретить и кучку ролевиков в кольчугах, и странно разряженных фанатов аниме, и казаков с лампасами и гроздью несуществующих орденов. И тем не менее офицер в царской форме, при кортике бросался бы в глаза куда быстрее, чем молодой человек в светлом полотняном костюме, пусть и несколько старомодного покроя.

– И что же мы теперь будем делать? Ведь там, у вас, с ним непременно случится беда! – настаивал Николка. – Надо скорее отправляться к вам и искать. Вы дворников по окрестным домам расспросили?

– Дворников? Да… то есть нет, – ответил Иван. – Зато я влез в уличную сеть видеонаблюдения. Она там не очень развитая – то есть камер много, но они в основном частных контор, к которым нет доступа. Но одно могу сказать твердо – ни на Казакова, ни на Земляном Валу лейтенант не появлялся. На Садовую вроде тоже не выходил – во всяком случае, поблизости. По переулкам камер почти нет, только пять штук, но и на них ничего. Вот, единственное, что нашел. Смотри. – И Ваня повернул к Николке раскрытый ноутбук.

– Это в двух кварталах отсюда… то есть оттуда. Ну, в общем, ты понял. Судя по времени на скрине – примерно через полчаса после бегства лейтенанта.

Николка всмотрелся. На скверной, черно-белой, размытой картинке, передвигавшейся какими-то рывками, был виден кусок самого обычного московского переулка – мостовая, тротуар с припаркованной легковушкой. Потом из подворотни дома напротив камеры выскочил какой-то детина – именно выскочил; несмотря на дерганое, нечеткое изображение, было видно, что он бежит сломя голову и даже пытается на бегу оглядываться. Посреди улицы детина споткнулся, проехался носом по асфальту, но как ни в чем не бывало вскочил и скрылся из поля зрения камеры.

– Ну и что? – недоуменно спросил мальчик. – Тип какой-то, бежит… а при чем тут Никонов? Этот на него и не похож вовсе.

– Сам вижу, что не похож. Но больше ничего заслуживающего внимания на записях нет – может, этот дылда так бежит, потому что испугался нашего лейтенанта? Ну, помнишь, как ты в первый день от той готки драпал?

– И ничего подобного! – возмутился Николка. – Не драпал, а удивился просто! И потом в Никонове-то чего страшного? Шипов в носу нет, волосы нормальные… и вообще у вас там и не к такому привыкли! Нет, этот верзила точно ни при чем! А лейтенанта надо искать, пропадет ведь…

– Ну да, наверное, – вздохнул Иван. – Просто ничего другого все равно не было, вот я и решил – а мало ли…

Глава 19

Интуиции порой стоит доверять. Именно она, наверное, и подсказала Ивану обратить внимание на запись с бегущим по переулку амбалом. Но что вышло, то уж и вышло, – и откуда было знать мальчику, что он находился буквально в шаге от пропавшего лейтенанта!

А дело было так. Шагнув назад, в подворотню дома на Гороховской (то есть на Казакова, конечно; будем использовать те названия, что соответствуют времени), лейтенант ничуть не сомневался, что найдет там знакомый уже дворик дома Овчинниковых. Однако его ждало жестокое разочарование: вместо скамейки, дворника и прочих атрибутов московского жительства он увидел стоящие бок о бок четырехколесные металлические экипажи, людей в странных одеждах, курящих в уголке двора, и пронзительное верещание загадочного механизма, которым двое азиатов в ярко-оранжевых робах ковыряли стену дома.

Надо отдать лейтенанту должное – он не стал метаться или недоуменно озираться. Правда, на мгновение его посетила мысль вернуться к Олегу Ивановичу и потребовать прекратить идиотские шуточки, но Никонов справился с минутной слабостью. Было очевидно, что американец, кем бы он ни был – злой дух, сумасшедший ученый, подражатель Фауста, – задумал весь этот сверхъестественный балаган для того, чтобы сломить его, лейтенанта, волю. Так что моряк быстрым шагом пересек двор и покинул его с обратной стороны, там, где сплошное каре дома разрывал широкий проезд, перегороженный решетчатыми железными воротами. Поверху ворота зачем-то были украшены черно-оранжевой полосой. Боковая калитка, слава богу, оказалась открыта – и Никонов, покинув негостеприимный двор, вступил в лабиринт московских переулков.

По мостовым, покрытым вместо привычной брусчатки каким-то монолитным серым камнем, проносились экипажи, лишенные всякого признака лошадей; двигались они с опасно высокой скоростью, изредка оглашая переулки мелодичными трелями. Люди, то и дело попадавшиеся навстречу, тоже не походили на привычную московскую публику. Это были дети в необычно ярких одеждах; мужчины в одних сорочках и с непокрытой головой и девушки – девушки, одетые столь фривольно, что лейтенант терялся: то ли ему отводить в смущении глаза, то ли разглядывать стройные, загорелые ножки встречных красавиц. Тем более что те были, кажется, вовсе не против: одна из встречных прелестниц, поймав заинтересованно-смущенный взгляд лейтенанта, призывно улыбнулась и сделала ему ручкой. Чем окончательно выбила молодого человека из колеи – от неожиданности тот даже свернул в ближайший двор и уперся в низкую корму темно-вишневого экипажа, перегородившего половину двора и небольшой зеленый газончик. На газоне кое-где пробивались бледно-лиловые майские цветы, но теперь они были безжалостно смяты широченными колесами.

Рядом с экипажем стоял внушительных габаритов детина в светло-голубых брюках и сорочке без рукавов. Стоял он не просто так, а увлеченно крутил руку барышне, облаченной в точно такие же брюки и совершенно уже неприличную блузу, оставляющую открытыми изрядную часть спины и живот. Барышня вырывалась и кричала на весь двор слова, уместные скорее на палубе во время авральных работ.

– А ну… отпусти меня… такой… Права не имеешь!.. Да я тебя…

Детина тоже не отмалчивался. Как довольно быстро сообразил лейтенант, суть конфликта заключалась в следующем: девица, протестуя против бесцеремонности, с которой тип потравил своим экипажем худосочную клумбу, вознамерилась отмстить супостату, для чего и прокорябала на дверце экипажа одно из тех слов, которыми она щедро разнообразила свои гневные сентенции. Детина, естественно, не одобрил этой выходки – и теперь намеревался призвать барышню к ответу за порчу имущества.

Честно говоря, Никонов не был настроен вникать в суть разгорающегося у него на глазах конфликта. Лейтенант вообще терпеть не мог вульгарности у представительниц прекрасного пола; а уж употребление боцманских загибов позволяло немедленно отнести изобиженную детиной барышню к публике вполне определенной категории, вмешиваться в ссоры которой у офицера не было ни малейшей охоты. Так бы и проследовал лейтенант мимо, обойдя загромоздивший двор экипаж с надписью «Corolla» на задней панели, если бы девица как раз в этот момент не вывернулась из захвата. С воплем: «Неужели в этом городе не осталось настоящих мужчин?» – она подлетела к Никонову и уставилась на него таким гневным взглядом, что у лейтенанта не осталось никакого выбора. Тем более что при ближайшем рассмотрении девица оказалась чудо как хороша – настолько, что Никонов мгновенно простил ей матросскую лексику, которой она только что оглашала дворик. Ободряюще улыбнувшись разъяренной красавице, Никонов шагнул навстречу лбу и ледяным тоном осведомился, как тот смеет подобным образом обращаться с дамой, но увы. Раззадоренный детина не был настроен вступать в дискуссии.

Получив кулаком в скулу, лейтенант отлетел на капот стоящей за его спиной «мазды». Удар был настолько силен, что в глазах у Никонова заплясали цветные круги; но когда он, пошатываясь, поднялся на ноги, в руке у моряка был «дерринжер» – и два его ствола смотрели наглецу прямо в лоб.

Надо признать, что карманный двуствольный пистолетик под мощный кольтовский патрон – не самое привычное оружие для русского офицера. Да и мирные обыватели, приобретая в оружейной лавке карманные стволы, выбирали, как правило, «бульдог» или другой, похожий на него компактный револьвер. Мода, что поделать… после выстрела Засулич эта модель пользовалась в России неизменным успехом[153].

Никонов же получил «дерринжер» в подарок от энсина с американского корвета – когда «Разбойник», на котором Никонов служил тогда еще мичманом, посетил Нагасаки. Американец оказался ярым южанином и много рассказывал о событиях двадцатитилетней давности у себя на родине, а напоследок преподнес русскому моряку пистолетик, двойник которого «чуть не избавил Юг от этих наглых янки»[154]. Никонов не разделял политических убеждений американского моряка, но тот оказался симпатичным малым, водку пил наравне с офицерами «Разбойника», так что подарок был принят. Никонов отдарился казачьим бебутом в богатых, выложенных серебром ножнах и с удовольствием наблюдал, как американец восхищался непривычным оружием.

Никонов достаточно быстро оценил преимущества американского карманного пистолетика – удобный в ношении, он помещался в любой карман; притом обладал довольно сильным боем, чего нельзя было сказать о большинстве столь модных в России «бульдогов».

Но, увы, наглого детину «дерринжер» не впечатлил. Это слегка озадачило Никонова – собственный житейский опыт ясно говорил лейтенанту, что любой мизерабль из городских низов, стоит ему только увидеть направленный ему в лицо пистолет, становится угодливо-покорным и старается как можно быстрее ретироваться. Однако же верзила с малопонятным воплем: «Ах ты, падла, флобером[155] пугать вздумал?» – попер на лейтенанта, занося кулак для очередной плюхи.

Что ж, сам виноват. Никонов направил «дерринжер» в правое плечо негодяя и…

– Ну что, тварь, доигрался? Счас узнаешь, что такое десант!

Детина отскочил в сторону. Со стороны подъезда к детине подскочил невысокий, крепкий малый, одетый в странную, без рукавов, бело-голубую тельняшку. В руках он держал небольшую, как бы лакированную дубинку характерной, расширяющейся к концу формы, и угрожающе размахивал ею перед носом наглого верзилы. Дубинка, похоже, произвела на того куда большее впечатление, чем «дерринжер», – негодяй, выставив перед собой руки, забормотал что-то примирительное, а сам бочком-бочком стал отступать к подворотне. На парня в тельняшке призыв к сдержанности не произвел никакого впечатления – он изо всех сил грохнул дубинкой по огромному, выпуклому окну повозки (оно, против ожидания лейтенанта, не разлетелось вдребезги, а как бы прогнулось, пойдя сплошной мелкой сеткой трещин) и с боевым кличем нецензурного содержания кинулся вслед за супостатом. Никонов с облегчением опустил пистолетик – стрелять, похоже, не придется.

– Ой, вы же весь в крови! Давайте я посмотрю, перевязать же надо! И врача вызвать! Этот… вас сильно покалечил?

Барышня, оказывается, никуда не делась. Стоило Никонову вступиться за нее, как та метнулась в сторону и пропала из виду, – и вот теперь, похоже, нашлась. Она чуть ли не насильно усадила лейтенанта на низенькую скамеечку посреди двора и принялась вытирать его лицо платком. А сам лейтенант, постепенно отходя от потрясения, с удовольствием взирал на едва-едва прикрытые сорочкой прелести девицы, колыхавшиеся буквально в паре дюймов от его лица.

– Подождите, вон какое сильное рассечение! – как ни в чем не бывало продолжала та щебетать. – Пойдемте, поднимемся к нам, надо вам умыться и рану перекисью обработать… а там посмотрим, что делать. Вообще-то тут шить надо – я Ромке скажу, пусть везет вас в травмпункт. И побои хорошо бы снять, пусть потом этот гад покрутится… Ромка! Ромка, давай сюда! Да плюнь ты на этого козла, никуда он не денется, пока тачка его тут стоит! А вы – сможете встать? – Энергичная барышня вновь переключилась на Никонова. – Давайте, я вам помогу… – И с этими словами она ловко подхватила лейтенанта, вынудив его обнять спасительницу за плечи. – Вот так… вас не тошнит? А то вон какой здоровый, вполне может и сотряс быть. Сейчас-сейчас, осторожнее…

В общем, через несколько минут лейтенант уже сидел на кухне, в квартире своих новых знакомых. Ольга и Роман – так звали барышню и воинственного молодого человека – оказались братом и сестрой. За те несколько минут, пока Ольга промывала рану Никонова, она успела поведать ему, что родители их погибли в автокатастрофе (Никонов понял, что речь о каком-то несчастном случае, но переспрашивать не стал), брат совсем недавно вернулся из армии, а она вот учится в мединституте на третьем курсе, а потому умеет оказывать медицинскую помощь.

Значит, еще и курсистка? Что ж, это многое объясняло – в бытность в Петербурге Никонову приходилось весьма близко общаться с тамошними курсистками – простота нравов барышень-бестужевок[156] стала притчей во языцех среди столичных молодых офицеров. Брат ее больше отмалчивался; впрочем, он смотрел на Никонова вполне доброжелательно. Но стоило лейтенанту спросить, в каком полку служил молодой человек и почему так рано оставил службу, от этой сдержанности не осталось и следа. Из долгого и путаного рассказа Романа Никонов понял, что молодой человек служил в чем-то вроде морской пехоты (во всяком случае, он не раз и не два назвал себя «десантником»), службу оставил в чине сержанта из-за полученной на учениях травмы, но намеревается, подлечившись, вернуться в армию «на контракт», как он сам пояснил лейтенанту. В рассказе Романа моряк уловил подробность, мгновенно заставившую его забыть обо всех остальных непонятностях. Дело в том, что молодой человек, среди прочего, назвал год, когда был призван на службу: две тысячи двенадцатый. Сначала Никонов решил, что это оговорка, и переспросил, но Роман легко повторил дату. Да и Ольга подтвердила: да, брата забрали в армию в две тысячи двенадцатом, спустя полгода после того как папа с мамой…

Дальше Никонов слушал, но уже вполуха. В голове набатом билось: «Две»! «Тысячи»! «Двенадцатый»! А календарь с яркими картинками на стене? «Май 2014 года» – значилось на страничке. Это значит, с тех пор прошло уже два года… Выходит, волей «американского гостя» он переброшен в будущее, на сто двадцать восемь лет? Значит, подозрения были справедливы – и Олег Иванович действительно кто-то вроде капитана Немо или Робура-Завоевателя, только поставивший себе на службу не просто науку, но само время? А раз так – то каким же наивным и глупым казалось теперь отчаянное бегство лейтенанта! Раз уж похититель обладал таким могуществом – о каком сопротивлении могла идти речь?

– Ну вот. – Ольга наконец закончила обрабатывать рану лейтенанта и довольно ловко бинтовала голову моряка. – Пока так сойдет, но вообще-то надо в травмпункт. Раз голова не кружится, может, Ромик поможет вам добраться? Тут недалеко есть, на Таганке, в детской поликлинике. Ой, только у вас пиджак в крови, надо вам найти что-нибудь подходящее. – И Ольга кинулась к огромному, почти в высоту комнаты, зеркалу на стене. Зеркало послушно отъехало в сторону – за ним оказался неглубокий шкаф, полный платья. – Ром, я дам Сереже твою ветровку, не против?

Ага, значит, он уже «Сережа»? Никонов и не заметил, когда успел сообщить энергичной курсистке свое имя, но был уверен, что назвался никаким не Сережей, а, как и подобает, Сергеем Алексеевичем. Напористая, однако, барышня!

Лейтенант вздохнул. Оставалось одно – раз уж судьба свела его с этой парой, надо не пытаться играть с ними в кошки-мышки, а открыться: там уж будь что будет. Лейтенант сразу и окончательно поверил, что судьба и злая воля Семенова забросила его в далекое будущее, – и первым делом надо найти кого-то, кто поверит ему и согласится помочь. А раз так, то стоит ли откладывать это действо?

Так что Никонов, не без некоторых колебаний, отстранил от себя хлопочущую курсистку:

– Спасибо, милейшая Ольга… простите, не знаю, как вас по батюшке. И вам я очень благодарен за столь своевременную помощь, сержант. А теперь – не соблаговолите ли вы выслушать мою историю?

Глава 20

Двое мужчин медленно шли по Гороховской улице. Над Москвой угасал закат – небо на востоке наливалось уже синими чернилами, а на густо-розовом фоне западной стороны горизонта ясно вырисовывались силуэты церквей. Лениво процокала мимо пролетка; извозчик, мающийся от скуки, проводил идущих взглядом – вырядятся же баре!

Выглядели эти двое и правда необычно. Если первый был одет как вполне солидный господин – в светлый габардиновый макинтош, при трости и шляпе, – то второй смотрелся нелепо – в короткой, несерьезной и какой-то блестящей куртке вызывающе-оранжевого цвета, шутовской круглой шапочкой с длинным козырьком на голове он выделялся на улицах Москвы как белая ворона. Шутовски одетый господин что-то втолковывал собеседнику, энергично размахивая руками. Тот внимательно слушал, изредка кивая. При этом господин в нелепом платье ухитрялся еще и озираться по сторонам, глазея на все подряд – на проезжающего мимо извозчика, на церковь, на бакалейную лавку на углу, на стайку мальчишек, играющих в подворотне в свайку…

– Ну, Олегыч, слов нет. А я, признаться, решил, что ты… того. Ну, когда начал мне про путешествие в прошлое рассказывать. Ну все, думаю, съехал мужик с катушек – сейчас надо будет по-тихому укольчик поставить – и не спеша в клинику…

– Да я все понимаю, – усмехнулся Олег Иванович. – Я и сам, признаться, как увидел, все гадал, что это – галлюцинации или «белочка» пришла? Хотя вроде я особо не злоупотребляю. Как тебе коньячок, кстати?

– Еще спрашиваешь! – причмокнул собеседник. – Курвуазье, одна тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Вот уважил так уважил!

Каретников был известен среди друзей-реконструкторов как великий знаток и ценитель коньяков.

– Да, брат, Шустовского, уж извини, еще нет. Его только в следующем году делать начнут[157].

– Ну ничего, Олегыч, этот – тоже нектар. Но вот что я тебе скажу: не расколись ты до донышка – хрен бы тебе коньяк помог!

Каретников встретил приятеля весьма неприветливо. Не получив с утра после визита к загадочному больному обещанных координат доктора, Каретников пытался самостоятельно выяснить судьбу мальчика – и с немалым удивлением узнал, что дом, куда он приезжал вчера ночью, вообще числится нежилым; в нем располагаются офисы десятка фирмочек и местная озеленительная контора, а вот никаких квартир там отродясь не было. Придя в совершеннейшую ярость, Каретников принялся названивать Олегу Ивановичу и, дозвонившись, закатил приятелю грандиозный скандал. Семенов кое-как успокоил разъяренного доктора, пообещав никак не позже сегодняшнего вечера приехать и все объяснить. Он даже подготовил длинную путаную речь, прихватив для смягчения неумолимого оппонента презент: Олег Иванович запасся тремя бутылками самого лучшего коньяка, который только смог отыскать в восемьдесят шестом.

Однако чем ближе подъезжал Семенов к дому своего знакомого-педиатра, тем больше сомневался. Еще и суток не прошло после идиотской истории с Никоновым, когда Олег Иванович сломя голову метался по переулкам вокруг Курского вокзала, пытаясь отыскать беглого лейтенанта; еще не успела улечься досада на самого себя и острое сожаление о том, что не хватило мужества сказать въедливому лейтенанту правду и – как знать? – заполучить тем самым бесценного союзника. И вот теперь Семенов ясно понимал, что может повторить прежнюю ошибку, только результат будет совсем уж непоправимым.

А потому, переждав первый взрыв возмущения Каретникова, Олег Иванович прямо заявил старому приятелю: «Макар, извини, я понимаю, поверить в это почти невозможно. Но в тот раз мы с тобой побывали в самом что ни на есть настоящем прошлом, и мальчик, которого ты пользовал, родился на самом деле в одна тысяча восемьсот семьдесят третьем году, за два года до начала Балканской войны. Можешь орать на меня сколько угодно, но если хочешь убедиться, что я не морочу тебе голову, пошли, я немедленно приведу тебе самые убедительные доказательства».

И вот теперь двое приятелей шагали по Москве восемьдесят шестого года. Каретников озирался, все еще не веря своим глазам, а Олег Иванович устало думал, что вот опять он не смог предусмотреть всего, что надо было, заранее… а уж чего было проще – предложить приятелю зайти к ним в квартиру – в ЭТУ квартиру, на ЭТОЙ стороне – и привести себя в надлежащий вид! Благо сложением мужчины напоминали друг друга, и Каретникову вполне подошла бы сюртучная пара спутника.

– Вот что, Макар, давай-ка поедем куда-нибудь, посидим, поговорим, – прервал наконец Семенов восторги друга. – А то, право слово, на нас уже извозчичьи лошади оборачиваются.

Самыми известными из московских трактиров с русской кухней, еще с царствования Николая Первого, были «Саратов», трактир Гурина и два егоровских. Но в шестьдесят восьмом году приказчик Гурина, Тестов, перекупил один из егоровских заведений; на стене нового, роскошно по тому времени отделанного дома появилась вывеска с аршинными буквами: «Большой Патрикеевский трактир». А внизу, эдак неприметно: «И.Я. Тестов». Позже к вывеске прибавились герб и надпись: «Поставщик высочайшего двора». Публику Тестов потчевал русским столом. И петербургская знать, и даже великие князья, случалось, являлись из северной столицы, чтобы откушать тестовского поросенка, ракового супа с расстегаями и знаменитой на обе столицы гурьевской каши – сам владелец трактира непременно рассказывал почетным гостям, что каша эта никакого отношения к конкуренту его, гуринскому трактиру, не имела, а была изобретена неким Гурьевым.

Вот у этого знаменитейшего на всю Москву заведения и высадила пролетка Олега Ивановича с его гостем. Горячий сезон у Тестова начинался обычно в августе, когда помещики со всей России свозили своих отпрысков в московские учебные заведения. Считалось прилично напоследок отобедать с детьми у Тестова или в том же «Саратове». Теперь же, в начале июля, публики в кабинетах было немного; пустовали и две огромные залы, где многие первостатейные московские купцы имели свои столы, которые до условленного, всем известного часа никем не занимались. Так что приятели последовали в один из кабинетов по правую сторону залы; Каретников озирался несколько затравленно, явно стесняясь своей неуместно яркой ветровки и бейсболки.

Встретил их солидных лет половой, натуральный патриарх своего цеха: в белоснежной рубахе, борода чуть ли не белее льна, он выжидательно замер перед гостями, украдкой шепнув что-то подручным мальчишкам-половым:

– Чего желаете-с, господа? Балычок давеча подвезли, с Дону. Янтарный, прямо просвечивает! С самого Кучугура. Так степным ветерком и тянет…

Олег Иванович с иронией глянул на обалдевшего от такого приема Каретникова – наверное, оба приятеля вспомнили бессмертный булгаковский балык у «Грибоедова» и расхохотались. Прежнюю натянутость как рукой сняло:

– А вели-ка нам графинчик водочки… и закуски, чтобы было на что посмотреть. И не забудь еще белорыбки с огурчиком…

Седовласый мэтр понятливо кивнул:

– Прямо манность небесная, господа, а не белорыбка-с. Икорка еще имеется, белужья, парная… Паюсная, если пожелаете, ачуевская; калачики есть чуевские, поросенок с хренком…

– Ну ладно-ладно, уж хватит искушать, поди там… Нам тут с коллегой поговорить надо. Так что уж устрой, друг любезный, чтобы подали нам закуски поскорее, да и не беспокоили с полчасика, а там уж можно и поросеночка. Да смотри мне, чтобы розовенького, корочку водкой пусть смочат, чтоб хрустела!

– Да ты, Олегыч, я вижу, тут уже вполне освоился? – усмехнулся Каретников. – Небось не в первый раз тут чревоугодию предаешься? Смотри, в седло сам не залезешь…

– А то! – подтвердил Семенов. – Небось не Макдоналдс, и даже не «Дрова». У нас, знаешь ли, такого – ни в одном ресторане.

– Верно, – согласно кивнул врач. – Поверишь – я все не могу отделаться, что попал в «Москву с москвичами» Гиляровского.

– Чудак, так ты же в нее и попал! – усмехнулся Олег Иванович. – Ты вокруг себя-то посмотри – сидишь в ТОМ САМОМ тестовском трактире, ждешь, когда половой – не официант, заметь! настоящий, ярославский половой! – принесет тебе ТОГО САМОГО поросенка с хреном! А еще и о сходстве, понимаешь, рассуждает! Хочешь, для полноты ощущений, скажем принести кулебяку байдаковскую, на двенадцать слоев? Нет, брат, тут все «а натюрель»!

– Ну да, ну да, – протянул, озираясь, Каретников. – Только ты мне вот что скажи, дружище, ты что же, вот так тут и сибаритствуешь? А как насчет великих целей?

– Да ты понимаешь, с целями такое дело… – начал было оправдываться Олег Иванович, но затем решительно пресек провокацию: – Слушай, давай-ка сначала водки выпьем и закусим, а уж там я тебе все обстоятельно изложу. И не налегай особо, даже под такую закуску – тебе еще много предстоит узнать… если захочешь, конечно.

Глава 21

Ольга с Романом сидели на кухне. За окном темнело; в соседней комнате спал Никонов. Ольга, закончив шить рану, сделала ему укол успокоительного, и непривычный к лекарственной химии организм лейтенанта отреагировал мгновенно – через пять минут он уже спал на софе, едва успев сбросить штиблеты.

После здравого обсуждения ситуации в травмпункт решено было не ехать, и Ольга, только вчера сдавшая последний экзамен за третий курс высшего сестринского факультета Первого московского меда, решила наложить швы сама – дело для будущей операционной сестры нехитрое.

– Знаешь, Ромка, а я ему верю. Правда-правда, верю. И знаешь почему? Он такой… настоящий…

Брат кивнул. На него лейтенант тоже произвел впечатление – и прежде всего неподдельно аристократическими манерами, речью, неистребимой вежливостью. Очень уж напоминал он белогвардейцев из старых советских сериалов про революцию – порода людей, увидеть которых вживую ни Роману, ни Ольге, да и никому из их сверстников не посчастливилось. А реакция на всякого рода бытовые мелочи? На что угодно – от электрического света до кондиционера? Да и не в технике дело даже. Роман запомнил, каким потрясенным взглядом уставился Никонов на валявшийся в гостиной Ольгин «Космополитан» – и как осторожно и брезгливо, словно внутренности гремучей гадины, рассматривал потом страницы журнала. И главное, на лейтенанта в этот момент никто не смотрел – Ольга хлопотала на кухне, а сам Роман наблюдал за гостем через полуоткрытую дверь своей комнаты. Нет, этот Никонов либо гениальный актер, либо… он и не думал играть.

И все же в голове не укладывалось. Молодой человек, вмешавшийся в обычную в общем-то дворовую ссору, оказывается пришельцем из прошлого! Ольга ощущала себя Алисой из булычевских «Ста лет тому вперед» – только навыворот. Она поверила Никонову сразу и безоговорочно, женским чутьем уловив в лейтенанте искренность и отчаяние, вполне объяснимое для сильного даже человека, попавшего в эдакую передрягу. И уж точно не был Никонов похож ни на мошенника, ни на помешанного на фантастике одержимца.

Разговор не клеился. Поверив гостю из прошлого, брат с сестрой оказались перед необходимостью решать – что делать дальше? Предстояло взять на себя заботу о госте, и прежде всего думать о том, как устроить его в двадцать первом веке. Впрочем, сейчас мысли Ольги были о другом – девушка гадала, как помочь лейтенанту вернуться в свое время. Роман же, не занимавшийся, подобно сестре, развлекательным чтивом, слушал ее и поддакивал. Вчерашний десантник думал о том, как выгодно отличается лейтенант от офицеров его родной части – и как бы ему хотелось послужить под началом такого вот человека… и лучше всего – в его собственном времени, а не в неверном две тысячи четырнадцатом году, с его Интернетом, украинским кризисом, гастарбайтерами и прочими благами современной цивилизации.

– Слушай, Оль, – решился наконец перебить сестру Роман. – Так ты что, уверена, что этот… как его… «переход»… и правда где-то здесь есть?

– Ну да, а как же? Сережа ведь как-то попал сюда, верно? А этот тип, который его подставил, он-то наверняка знает секрет перехода во времени! Значит, мы с тобой должны его отыскать и заставить вернуть Сережу назад, в девятнадцатый век! И пусть только посмеет отказаться!

– Легко сказать, – рассудительно заметил Роман. – Я почему-то думаю, что этот его Семенов не один. Наверняка их там целая компания. Станем искать, засветимся – они нас и…

Девушка презрительно фыркнула.

– Тоже мне, десантник называется! Как в тельнике форсить – так мы герои, а когда надо что-то сделать…

– Да нет, я так… – Роман сдал назад. Он с детских лет робел перед старшей сестрой, хотя вообще-то не мог пожаловаться на недостаток решимости. – Я к тому, что осторожнее надо… и вообще вдвоем трудно будет. Оль, я же на гражданке всего ничего, пацаны знакомые разъехались, кто куда… а кто и служит еще. Что я один могу?

Ольга кивнула.

– Да, братишка, тут ты прав. Слушай, а может, Гене сказать?

Роман поморщился. Не то чтобы он недолюбливал очередного Ольгиного поклонника. Просто студент-философ пятого курса МГУ Геннадий Войтюк, с которым с недавних пор встречалась старшая сестра, не вызывал у вчерашнего сержанта Псковской дивизии ни малейшего доверия. Слишком уж легко Геннадий играл словами; и слишком уж многого из того, что он говорил, Роман попросту не понимал. Нет, при желании Геннадий мог объяснить все, что угодно, причем самым что ни на есть простым и понятным языком; но именно это больше всего и смущало Романа. Бойфренд сестры не раз демонстрировал способность нарочно, играя понятиями, вывернуть наизнанку любую мысль, найти убийственно-логичные аргументы для самого парадоксального и вздорного на первый взгляд утверждения.

А еще Геннадий увлекался политикой. Ольга рассказывала, что когда-то ее друг был в нацболах, но потом разочаровался – по его словам, думающим людям там было не место. С тех пор Геннадий упорно искал свой путь в политике, отчетливо склоняясь влево. Впрочем, судить об этом Роман мог опять же лишь со слов сестры; политическая философия не относилась к его сильным сторонам. Впрочем, следовало признать – Геннадий был парнем толковым, небедным и мог похвастаться довольно серьезными связями. Так что резон в предложении Ольги, пожалуй, был.

– Ладно, – решился брат. – Давай завтра с утра звони своему Геннадию. Только пока не говори ему ничего. Познакомим с лейтенантом, а там видно будет.

Глава 22

– Да, Олегыч, ну вы и наворотили дел. Я прямо и не знаю, что присоветовать.

– Согласен, наворотили, – поморщился Олег Иванович. – Я после этой истории с лейтенантом места себе не нахожу – ведь, как ни крути, сам во всем виноват. И перед моряком этим кругом виноват, и вообще…

– Да я не о том. – Каретников подцепил на вилку соленый рыжик. Проблемы проблемами, а кормили у Тестова изумительно вкусно. – Это все, если хочешь, следствие. Я о том, что ведешь ты себя здесь, в прошлом, как-то по-детски. Наивно, что ли, непосредственно. Рассказал бы кто другой – ни за что бы не поверил. Вроде серьезный мужик, жизнью тертый – и на тебе, ляп за ляпом, как в плохом романе…

Семенов тяжко вздохнул.

– Да я и сам бы не поверил. Вчера стал припоминать все, что мы делали, поэтапно – так за голову схватился. Будто не я это был. Наваждение, что ли?

– Психология, брат. – И врач назидательно поднял вилку с наколотым на нее грибом. – Ты сам прикинь – вы вели себя здесь, можно сказать, как туристы. И все-то у вас не всерьез, все на бегу… как будто не в прошлом оказались, а на пикнике, право слово.

– А ведь это ты точно подметил, – кивнул собеседник. – Пикник и есть. Знаешь, у меня даже как-то мелькнула мысль, что примерно так должна была чувствовать себя Алиса в Зазеркалье. Не в Стране чудес, заметь, а именно что в Зазеркалье – она же туда по собственной воле направилась, да и все происходящее воспринимала не всерьез. В Стране чудес она к тому моменту уже побывала и знала, что ничего дурного не случится. Да и само путешествие – припоминаешь? – не что иное, как шахматная партия, игра. Помнишь, как она говорила о Черной Королеве? «Мадам, вы – всего лишь фигурка для игры, и моя Китти может закатить вас под шкаф». Вот и для меня все это было… играючи. Все время сидело в голове, что в двух шагах – портал и всегда можно отправиться домой и спокойно перевести дух… готовясь к новому пикнику. – И Семенов плеснул обоим на два пальца водки. – А знаешь почему? Это все попаданческие книжки, ятить их через колено. Привык, понимаешь, читать о том, как герои каждый шаг просчитывают и последствия пытаются предугадать на три хода вперед. Еще бы, иначе никак – они же прогрессорствуют, историю меняют, тут каждый неверный чих похлеще той бабочки встанет. Опять же опасности на каждом шагу: то тебе танк подобьют, то бомбу на голову сбросят, атомную, американскую… А я как-то для себя решил, что не буду предпринимать никаких попыток вмешательства – во всяком случае, спланированных, рассчитанных на далеко идущие последствия. Тем более что и портал под рукой. Вот и расслабился, на контрасте…

– Решил? – усмехнулся Каретников. – А Ванька твой – он это решение поддержал? Или ты его об этом известить забыл?

Семенов скривился, как от зубной боли.

– Не сыпь ты соль на сахар, Макар! А то я об этом не думаю! Да он сам, если хочешь знать, уже не раз заговаривал…

– И правильно, – согласился Каретников. – Твой сын – отличный парень, и ему точно не понравится такая позиция. Можешь обижаться, Олегыч, но ты рассуждаешь как овощ…

– Ну, ты тоже, того, – возмутился Олег Иванович. Получилось, правда, неубедительно. – Полегче насчет овоща. В конце концов, мое дело – создать здесь возможности. И для себя, и для него, если хочешь. Мне уже не двадцать, да и не сорок уже. Если вдуматься – ко всем этим грядущим великим потрясениям… сколько мне будет? То-то. А он… вырастет – сам решит, что здесь делать. Или там…

– Значит, решил на сына ответственность спихнуть? – Каретников был безжалостен. – Пусть, значит, молодое поколение разбирается, а мы уж как-нибудь в тенечке посидим, чайку похлебаем? Или вот ее? – И он звякнул вилкой по графину. – Не ожидал от тебя, Олегыч…

Семенов совсем сник. Каретников даже пожалел, что затеял этот разговор: старый друг на глазах терял остатки уверенности в себе. Вон даже водка не помогает, а ведь по пятой стопке уже накатили… может, он перестарался с этим бичеванием?

А Семенову и правда было нехорошо. Каретников резал правду-матку, а возразить было нечего. Оставалось беспомощно соглашаться.

– Да все я понимаю, Макар. Какая, оказывается, коварная штука – возможность сделать шаг назад. Вспомни, сколько раз умные дяди по ящику говорили: мол, молодое поколение живет как в компьютерной игре – будто в любой момент можно перезагрузиться и начать все с начала. Так и портал этот… заигрался я, вот что…

– Заигрался, – подтвердил врач. – А ведь люди здешние – не шахматные фигурки из Зазеркалья, Олегыч. Взять хоть парнишку того, что чуть не умер от пневмонии, как он там, кстати? И лейтенант этот ваш несчастный… хотя в нем что-то и есть от Белого Рыцаря. Я его, правда, не знаю, но он мне заранее симпатичен. Это же какую голову надо иметь, чтобы вот так, на пустом месте, можно сказать, пришельцев из будущего вычислить?

– Ну уж и на пустом, – заспорил Семенов. – Я, со своей непосредственностью, столько анахронизмов наплодил – сам потом за голову хватался. Одни часы чего стоили… про велосипеды вообще молчу.

– Кстати, да. Вот чего я так и не понял – неужели трудно было хоть немного подумать? Очевидные же глупости…

– Да понимаешь, Макар, – вздохнул Олег Иванович. – Все казалось – ну кто здесь будет всерьез копать? Что еврей-часовщик? Да и сам прикинь – время-то какое! Что ни день – то какая-нибудь техническая новинка, а нормального обмена информацией нет, даже интересующиеся техникой люди порой не знают, что год назад в тех же Европах придумали. Вот и думал – ничего, обойдется. Уж очень все легко и просто получалось, а это, знаешь ли, затягивает…

– Понимаю. Всегда приятно, когда мозг напрягать не надо, – саркастически поддакнул Каретников. Олег Иванович виновато кивнул и повесил голову. Он чувствовал себя двоечником, которому выговаривают за лень и нерадивость. – Как там: «Всякая сложная проблема имеет одно простое, очевидное всем неправильное решение». Классиков надо читать… и вообще – молись, чтобы этот твой лейтенант оказался единственным таким… въедливым. Я ему, кстати, аплодирую. Молодец малый, таких, как ты, наивных да беспечных, только так учить и надо. Ничего, теперь, надеюсь, будешь поумнее. А что до лейтенанта – как найдем, так непременно поставлю ему бутылку коньяку… если найдем, конечно.

– Вот и я говорю, – уныло пожал плечами Семенов. – Надо непременно найти. А то… нехорошо как-то получается, не по-людски…

Каретников отправил в рот еще один рыжик и откинулся на спинку стула. Есть больше сил не было – жители двадцать первого века не привыкли к таким чудовищным порциям съестного, как те, которыми потчевал посетителей тестовский трактир. Максимум, чего удалось добиться друзьям, – это хорошенько распробовать все принесенные блюда; оставшейся на столе снеди хватило бы еще на четверых. Каретников созерцал почти нетронутый балык и паюсную икру и лениво размышлял, принято ли здесь просить «завернуть с собой», или это природный признак скупердяйского западного общепита?

О деле не думалось. Великолепие тестовского стола настраивало на расслабленный лад – хотелось не торопясь выкурить сигару, заказать извозчика… Каретников одернул себя. Похоже, «погружение в реальность» шло быстрее, чем он ожидал, но, увы, не в том направлении.

– Да не психуй ты, найдем. История с этим вашим лейтенантом, конечно, неприятная. Но если вдуматься, не так все и плохо. Куда он денется?

– Я и сам так поначалу подумал, Макар, – поморщился Олег Иванович. Не далее как сутки назад он теми же словами успокаивал сына, но не добился особого успеха. – Думал: ну побегает, ну попадет в передрягу, ну засветится в ближайшем отделении, а там придумаем что-нибудь. Так нет же! Ванька всю сетку перерыл, я пару знакомых зарядил, они до ментов на Курском достучались, те последние сводки пробили – ничего.

– Не страшно, – успокоил собеседника Каретников. – Мелкие происшествия в сводки только на следующий день попадают, а то и того позже. Вот увидишь – завтра что-нибудь да всплывет.

Врач знал что говорил. Прежде чем осесть в качестве педиатра в одной из крупнейших московских больниц, он лет пять проработал разъездным медиком бригады МЧС и о работе московской милиции знал не понаслышке.

– Завтра по своим каналам проверю – если этот ваш Никонов засветился, непременно найдем.

– Да, Макар, это было бы кстати. А то нам с Ванькой, кровь из носу, ехать надо. Видишь, как обернулось – поезд уже завтра, тянуть никак невозможно – пароход ждать не будет.

За обедом Олег Иванович поведал Каретникову обо всех своих планах, и в первую очередь о визите в Сирию. За день до побега Никонова рассыльный доставил на Гороховскую пакет из Палестинского Православного общества – плотной, хрустящей кремовой бумаги. В конверте были билеты на пароход, совершающий рейсы с паломниками из Одессы в Сирию, а также железнодорожные плацкарты до Одессы. Времени у путешественников почти не имелось; стоило задержаться в Москве всего на день-два – и пароход уйдет без них.

– В общем, я на тебя крепко надеюсь, – продолжал Олег Иванович. – Нас не будет в Москве около двух месяцев – по здешнему времени. А в двадцать первом веке пройдет от силы неделя. Я потому и не хочу оставлять тебе бусину – тогда время по обе стороны портала синхронизируется, и тебе придется ждать нашего возвращения полный срок. А так – за неделю попробуешь разыскать лейтенанта, а там и мы подтянемся. И вот что еще…

И Олег Иванович выложил на скатерть матерчатую папку.

– Это кое-какие наметки по месту будущего портала, – продолжил Семенов. – Если мы и правда найдем в Сирии инструкцию по закрытию и открытию порталов, то первое, что мы сделаем здесь, в Москве, – это перенесем портал с Гороховской в место понадежнее. Особенно теперь, после бегства Никонова: а вдруг портал уже засвечен? В этой папке – возможные варианты: дома в Москве и ближайшем Подмосковье, сохранившиеся с одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года и подходящие для наших целей.

– Это понятно. – Каретников принялся листать содержимое папки. – Займусь, конечно. И на Никонова кое-кого нацелю. Помнишь Андрэ из «девяток»? Ну, который в миру Андрей Давидович? – Каретников говорил об их общем знакомом, реконструкторе из петербургского клуба «9-й гусарский полк».

– У него, кажется, собственное сыскное агентство в Питере. Ну, или что-то в этом роде – ребята как-то говорили. И в Москве, конечно, связи имеются. Попробую к нему подкатить – может, порекомендует кого по старой дружбе?

Олег Иванович кивнул. Он помнил здоровенного, совсем не гусарского роста петербургского реконструктора.

– Да, Давидовича, пожалуй, можно. Только давай договоримся, Макар, пока больше никого во все подробности не посвящаем. Сам понимаешь, тут надо аккуратнее…

– Еще бы не понимал, – согласился с другом Каретников. – Это ты у нас… чемпион по беспечностям, а я уж, будь благонадежен, сначала сто раз подумаю.

Семенов досадливо закряхтел. Он все не мог отойти от выволочки – увы, совершенно справедливой! – которую устроил ему старый друг. А Каретников продолжал:

– Дело, так сказать, деликатное. Ладно, Олегыч, езжай без сомнений – дело нужное. А я уж тут как-нибудь разберусь. Только ты уж там… поосторожнее. Все же Турция – это тебе не патриархальная златоглавая, там и прирезать могут…

– Да понял я, понял. Буду осторожнее. И, кстати, – Семенов пошарил в кармане и вытащил фотографию. – Вот этот парнишка – Николка, тот самый, которого ты лечил. Узнаешь?

– Еще бы. Он мне два дня снился… в кошмарах, – усмехнулся Каретников.

– Ну да, понимаю, прости. Я же говорил – никак иначе нельзя было… – вновь принялся оправдываться Семенов. – И вообще я не о том. Николка с нами не едет, хотя и просился. Во-первых, пока не оправился от болезни – неделя всего прошла! – а во-вторых, как мы объясним его дяде и тете, что решили забрать их племянника с собой в Сирию? Не поймут.

– Это точно, – хмыкнул врач. – Я бы, к примеру, не понял.

– А я о чем? В общем, он останется пока в Москве, а на июль-август его отправят к отцу, в Севастополь, – погреться на солнышке. Так что без присмотра он тут будет недели две, не больше, но мне, честно говоря, все равно немного не по себе. Сам понимаешь, мальчишка есть мальчишка.

– Это да, – кивнул врач. – Такой соблазн! Я бы в его годы…

– Вот именно. Я бы тоже, – вздохнул Семенов. – Конечно, вернее всего было бы отобрать у него все зернышки, чтобы быть уверенным, что он тут без нас не двинет приключаться в двадцать первый век. Но – нельзя. Мы с парнем вроде как равноправные партнеры, еще и обидится… Так что я дам ему мобильник с твоим номером – и душевно прошу: если малый позвонит, сделай для него все, что сможешь. Хочешь – сходи с ним на эту сторону. Только шарики все же сюда лучше не таскай – помни о сжатии времени. Пусть уж оно у тебя тут вдесятеро быстрее идет – меньше нас из Сирии ждать придется.

Колесников спрятал фотографию.

– Ладно, Олегыч, не переживай. Все сделаю в лучшем виде. И с лейтенантом, и с Николкой вашим. А пока – может, коньячку спросим? Грех ведь дать пропасть эдакому-то изобилию…

Глава 23

– Как же так, Олег Иваныч? Вы уезжаете, а мне что делать? Столько ведь всего начато, бросать теперь, что ли? Да вот и насчет пошива формы этой вашей старинной уже договорились…

Яша был не на шутку расстроен. Еще бы – в тот самый момент, когда в его расследовании появились новые, неожиданные ниточки, объекты берут и уезжают! Да не на дачу, за город, на недельку – нет, прочь из России, в далекую Сирию, где ему уж точно за ними не уследить!

Да и не только в расследовании было дело. Надо признать – Яше с каждым днем все больше нравилось работать на Олега Ивановича. Американец доверял своему помощнику, причем настолько, что Яше порой становилось стыдно за свою слежку. Олег Иванович без колебаний доверял Якову крупные суммы, общался с ним подчеркнуто-уважительно и явно ценил оборотистость и таланты юного помощника. Несколько раз Яша даже подумывал о том, чтобы либо открыться перед своим нанимателем, либо попросту взять и прекратить расследование, но неуемное любопытство заставляло каждый раз откладывать это решение.

И вот – дождался! Олег Иванович с Ваней уезжают в Сирию, причем надолго, а что прикажете делать Яше? Впрочем, как выяснилось, у Олега Ивановича были на его счет свои планы.

– Ты, Яш, не волнуйся, все остается в силе. Ружья и амуницию ты, как и договорились, закупай. С формой тоже проследи, чтобы все было готово. Вот, держи, – и Олег Иванович протянул молодому человеку ключ. – Это от нашей мастерской в цоколе. Фомич, дворник местный, в курсе, домовладельца я предупрежу. Все, что будет готово, сноси туда, как приду – разберемся. Денег-то хватит?

– Да хватит, – уныло кивнул Яков. Денег Семенов и правда не пожалел – на расходы и закупку Яше было оставлено пятьсот рублей, плюс еще сто на текущие траты и в качестве жалованья за два месяца вперед. – А вот скажите, если что – я могу как-то связаться с вами?

– Ну, это, брат, вряд ли. Мы ведь сами не знаем, где и когда будем. Вот, впрочем… – И он черкнул что-то на листке блокнота. – Держи. Пиши до востребования, в Стамбул – рано или поздно мы там точно окажемся. Ну а если уж совсем срочно – вот почта пассажирского агента Черноморского морского пароходства. На его имя можно послать письмо или телеграмму, нас разыщут. И вот что еще – у меня есть для тебя особое поручение, с нашими прежними делами никак не связанное. Надо, видишь ли, навести справки об одном господине. Малый ты шустрый, башковитый – думаю, справишься…

Через час Яша бодро шагал по Гороховской. Дурное настроение как рукой сняло: впереди было новое интересное дело – и новый шаг в его расследовании! Олег Иванович поручил юному сыщику разыскать любые сведения о господине, который когда-то снимал квартиру в доме Овчинниковых, причем ту самую, где сейчас и жили владельцы дома. Известно о нем было немного, разве что те отрывочные сведения, что Николке удалось получить когда-то от дворника. Кстати, гимназист оставался пока в Москве, и Яша собирался подключить к поискам исчезнувшего профессора и его тоже. Олег Иванович особо просил при случае приглядывать за Николкой – и, если понадобится, помогать ему, чем только можно.

Что ж, дело казалось достаточно простым. Расспросить еще раз Фомича, разыскать бывших жильцов дома на Гороховской, поднять связи в полицейском участке, а там ниточка и потянется. Уж что-что, а разыскать в Москве пожилого ученого, который к тому же официально по всем правилам снимал квартиру, Яше случалось выполнять поручения и посложнее. А уж в том, что эта задачка приблизит его к успеху в расследовании загадок, связанных с американскими гостями, Яша не сомневался ни на минуту. А там и об учебе можно подумать. Под конец беседы с Олегом Ивановичем Яков упомянул, что собирается поступать на юридический в Московский Императорский университет и неожиданно встретил самое горячее сочувствие. Американец обещал даже помочь поначалу с оплатой учебы, чем окончательно расположил к себе Яшу. Молодой человек чуть было не поддался порыву – так хотелось откровенно спросить: «Олег Иванович, а все же – кто вы на самом деле такой?» – но в последний момент удержался. Вот выполнит это, безусловно, важное поручение… вот вернутся они из Сирии…

А пока пора было браться за работу. Яша нисколько не сомневался, что его ждет блестящая карьера, и только что он сделал первые шаги по пути к славе лучшего московского сыщика.

Глава 24

Мальчики стояли на перроне. Николка в который раз уже выслушивал инструкции Вани и кивал. Мальчику хотелось плакать – друзья уезжали в Сирию искать загадочный пергамент, содержащий тайну чудодейственных четок, – а он оставался в Москве! Их ждали приключения, подобные тем, которые описывали авторы приключенческих романов; им предстояло исследовать чужие края и путешествовать среди диких народов, а он оставался в Москве! Ваня, одетый в костюм путешественника, в высоких шнурованных ботинках и пробковом шлеме, станет бесстрашно пробираться среди сирийских скал и песков к заветной цели. За спиной у него наполненный провиантом ранец, в руках – верный револьвер, над головой будут сиять огромные звезды Ближнего Востока – те самые, что светили крестоносцам и мамлюкам Саладина, – а он, Николка, оставался в Москве!!!

Положительно, жизнь состоит из несправедливостей. И надо было ему так не вовремя заболеть! И вот теперь ни о каких поездках не могло быть никакой речи – тетя Оля даже сюда, на вокзал, отпустила его лишь после долгих уговоров и под честное слово, что мальчик не задержится в городе ни одной лишней минутки. Николка и сам ощущал некоторую слабость – он всего-то дня три как стал вставать с постели, и всякая сколько-нибудь продолжительная прогулка оборачивалась слабостью и холодным потом. Но, подобно героям романов о путешественниках, гимназист не сомневался: ветер странствий вернет ему бодрость.

Но тетя с дядей были неумолимы. Даже привычную поездку в Севастополь, намеченную на конец июня, было решено отложить, пока мальчик не восстановит силы окончательно.

– И смотри, не забывай заряжать «мак», – продолжал тем временем наставлять гимназиста Иван. – Прикрепляешь фотоэлемент «липучками» к стеклу, цепляешь аккумулятор – и вперед, лишь бы день был солнечным. И присматривай там, чтобы особо не светить девайсы, зачем тебе лишние вопросы?

Николка кивал, думая о своем. Уезжая в далекие края, друзья из будущего оставили ему плоский ящичек – удивительное устройство под названием «ноутбук». Николка уже умел обращаться с ним – во время своих визитов в двадцать первый век он не раз вместе с Иваном путешествовал по Всемирной паутине. Память ноутбука содержала огромное количество фильмов – Ваня позаботился, чтобы на время выздоровления Николке не было скучно. Кроме того, по просьбе мальчика Иван закачал в память ноутбука несколько десятков книг, в основном касавшихся тех ста двадцати восьми лет, что разделяли две стороны портала. Николка все как-то откладывал знакомство с еще не происшедшими в его мире событиями – и вот теперь намерен был исправить это упущение. Начинать предстояло с самых азов – в памяти компьютера имелись даже школьные учебники по истории девятнадцатого и двадцатого веков.

У Николкиного ноутбука было еще одно очень важное предназначение. В случае необходимости путешественники могли отослать почтой в Москву посылку с флешкой – устройством памяти из двадцать первого века. На нее можно было бы поместить как найденные в Сирии сведения, так и секретное послание – прочесть его здесь, в девятнадцатом веке, гарантированно никто не сможет, а вот Николка, получив посылку, легко откроет ее на своем чудо-устройстве. Точно так же можно было отослать и обратную депешу – Олег Иванович оставил мальчику несколько адресов, на которые, при необходимости, можно было слать письма и посылки.

– Ладно, Иван, вы не волнуйтесь. Все будет как надо. И не увидит никто ничего, я все сделаю, как договорились.

Оставляя Николке технику из будущего, Ваня постарался принять все меры предосторожности. Мало того что ноутбук был защищен паролем – имелось простое сочетание клавиш, нажатие на которые намертво блокировало компьютер; снять блокировку можно было только с помощью специального загрузочного диска, которого у Николки не было. Эту меру предосторожности предусмотрели на самый крайний случай, если некий гипотетический враг захватит Николку и заставит его включить аппарат, мальчик сможет вывести устройство из строя – и уже никакими силами невозможно будет заставить его включить ноутбук заново.

– Ну, ты чего уж, не раскисай! – продолжал Иван, то и дело озираясь по сторонам. – Подумаешь, два месяца – оглянуться не успеешь, как мы уже будем в Москве. А там – знаешь, каких дел наделаем! Да и Никонова дядя Андрей к тому времени найдет, вот увидишь… – Иван немного замялся. – И вот еще что… ты Варю навести, если сможешь. Узнай, как она там…

Николка кивнул. После исчезновения лейтенанта Никонова Варя целыми днями плакала – так, по крайней мере, рассказывала Марина. Девочка два дня напролет сидела у подруги, пытаясь как-то утешить ее; внушала, что лейтенант, конечно, отбыл по каким-то своим секретным морским делам и скоро вернется…

Иван с Николкой старались об этом не говорить: мальчики-то прекрасно знали, куда делся незадачливый моряк и какие опасности ему угрожают. Так что всякий раз, когда Марина заводила разговор о горе своей подруги, оба испытывали болезненные уколы совести.

Путешественники стояли на перроне Нижегородского вокзала. Олег Петрович занимался багажом – в девятнадцатом веке было принято возить с собой куда больше вещей, чем в двадцать первом, да и сам багаж был не в пример более громоздким. Так что в багажный вагон предстояло сдать несколько огромных чемоданов, массивный кофр с медными уголками и три портпледа – это не считая тех вещей, что путешественники брали с собой, в купе. Вагоны тоже были необычными, совсем не такими, к которым привык Иван, – коротенькие, на трех парах колес, с рядами смешных «грибочков» вентиляции на крышах, да еще и разных цветов. Синие вагоны относились к первому классу, желтые – ко второму. Назывались они тоже забавно – «спальные», или «мягкие». Были еще вагоны зеленые, «жесткие» – третий класс, для публики попроще. В таких вместо парового отопления были устроены печки.

Поезд отходил с Нижегородского вокзала Москвы – будущего Курского. Располагался он совсем не там, где думал Иван, – за Покровской заставой, на Рогожском валу. Неказистое деревянное здание дебаркадера[158] неприятно удивило гостей из двадцать первого века, привыкших к помпезной роскоши московских вокзалов.

Дорога предстояла неблизкая – поезд в Одессу шел через Курск, потом по Курско-Киевской железной дороге, а дальше – на юг, к морским воротам Новороссии. Всего в пути предстояло провести четыре дня.

Раздался пронзительный гудок – черный паровоз в голове поезда окутался клубами пара. Вдоль состава бежал железнодорожник в черной шинели. На бегу он размахивал красными флажками и повторял:

– Поезд отправляется, господа, по вагонам, поезд отправляется! Господа провожающие, поезд отправляется, просьба покинуть вагоны!

– Ну что ж, молодые люди, – Олег Иванович подошел к мальчикам и положил руку на плечо Николке. – Пора отправляться. До встречи, Никол?

Николка жалобно поглядел на отца Вани, но лишь вздохнул. Все уже было давно сказано.

– Да ладно тебе, не вешай носа! – Олег Иванович старался подбодрить мальчика. – И просьба к тебе – там Яков должен выполнить кое-какие мои поручения, ты уж помоги ему, когда в себя придешь. Договорились?

Николка кивнул. Все было неоднократно обговорено заранее. Олег Иванович оставлял Николку старшим «на хозяйстве» – мальчику предстояло подготовить к переброске в двадцать первый век добытые Яшей раритеты, а также передать заказчикам несколько велосипедов, что ждали будущих владельцев в мастерской на Гороховской. Большая часть из двенадцати машин, заказанных московскими циклистами у Семенова, уже отправилась к новым хозяевам. Собственно, только это и сделало возможным весьма дорогостоящее путешествие на Ближний Восток – каждый из велосипедов стоил не меньше тысячи рублей, огромные по меркам одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года деньги. Олег Иванович, кроме того, оставил Николке около пятисот рублей – на непредвиденный случай, а также некоторую сумму деньгами две тысячи четырнадцатого года. Кроме того, мальчик получил ключ от квартиры Семеновых; ему предстояло в отсутствие Олега Ивановича и Ивана заботиться о базе путешественников во времени.

Николка дал страшную клятву, что не будет предпринимать вылазок в двадцать первый век. Олег Иванович особо упирал на то, что, случись нечто непредвиденное – и они с Иваном не смогут прийти на помощь. Правда, «спасительная ниточка» у Николки имелась – мобильный телефон с забитым в память номером доктора Каретникова. «Это – на САМЫЙ крайний случай, – говорил Олег Иванович. – На самый что ни на есть распоследний, когда других вариантов не будет. Проходишь портал, набираешь Макара, он все сделает. Но – НИ В КОЕМ РАЗЕ никакой самодеятельности – прошел, прозвонил, договорился о времени – и назад, в портал. Только ради бога не забудь о сжатии времени – без нас в двадцать первом веке время идет вдесятеро быстрее. Так что, если договоришься с Каретниковым о встрече возле дома через час, – учти, опять через портал придется пройти только через десять часов.

Все это Николка запомнил наизусть и повторил по двадцать раз. Сам-то он уверенно полагал, что готов к любым неожиданностям, – ну, в самом деле, что могло случиться с ним в тихой, патриархальной Москве одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года?

Пронзительный гудок вновь перекрыл вокзальный гомон.

– Ну все, молодые люди, оревуар! – Олег Иванович чуть ли не силой запихнул Ваню в тамбур.

Поезд дрогнул, лязгнул сцепками и медленно-медленно пополз вдоль перрона. Провожающие бежали за вагонами. Бежал и Николка, ухватившись за вагонный поручень; рядом с ним смешно семенила средних лет дама с кружевным зонтиком. Она изо всех сил старалась не споткнуться, махала зонтиком миловидной барышне, высунувшейся из окошка вагона.

Пожилой усатый проводник с неодобрением повторял:

– Осторожно, господа, поезд отправлен, отойдите от вагонов.

Паровоз свистнул еще раз, колеса залязгали на стыках – и Николка остался один на перроне Нижегородского вокзала.

Москва

Март – май 2014

Сноски

1

Дисциплинарный журнал в гимназиях Российской империи, куда вносились записи о нарушениях.

2

Классическое образование, получаемое в казенных гимназиях, подразумевало изучение как минимум одного мертвого языка – латыни. Во многих гимназиях кроме латыни в том или ином объеме преподавали еще и греческий.

3

Плавучие броненосные батареи «Вице-адмирал Попов» и «Новгород», построенные на Черном море в период 1871–1875 годов. Имели в плане необычную круглую форму.

4

Два больших заброшенных дома дворян Чебышевых с флигелями, почти сплошь заселенные студентами.

5

Ныне МВТУ им. Н. Баумана.

6

Военный поход Российской империи с целью покорить Хивинское ханство в 1873 году.

7

Твердый знак, который и правда ставили на конце слов, после согласной.

8

Металлическое кольцо, вшиваемое в кромку паруса, служит для продергивания канатов.

9

Книги С. Лукьяненко (серия) и В. Панова.

10

Главный герой намекает на то, что его отец был в числе тех, кто проводил первое в России (тогда еще СССР) мероприятие ролевого движения – знаменитые «Хоббитские игрища» под Красноярском в 1990 году.

11

Студенты казенных высших учебных заведений Российской империи носили форменные мундиры. Впрочем, как и учителя гимназий, почтовые служащие и вообще все чиновники, состоящие на госслужбе.

12

В терминологии любителей страйкбола пластиковые шары, которыми стреляет страйкбольное оружие.

13

В той же терминологии – электроприводный действующий макет боевого оружия.

14

Главный герой, понятное дело, преувеличивает. Нет у него никаких особых «наработанных рефлексов». Но ведь любому мальчишке хочется казаться крутым, верно?

15

Автору хорошо известно, что в 1886 году полицейские чины носили драгунские сабли. А вот герой может и не знать таких тонкостей.

16

Превосходно, пан! Еще Польша не погибла! (польск.) – Последняя фраза – из «Мазурки Домбровского», гимна Польши.

17

«Уланы герцогства Варшавского» и «Висленский легион» – реально существующие в Москве клубы исторической реконструкции; названы так в честь польских частей, входивших в великую армию Наполеона.

18

Красно-белый – цвета польского флага; белый орел – польский национальный герб, а также популярная в начале 90-х марка питьевого спирта.

19

Точнее, 32 года. Польша, как единое государство, будет воссоздана лишь в 1918 году. А в 1886-м польские земли были разделенными между Россией, Австро-Венгерской империей и Пруссией.

20

Да, эсеры будут позже. Только в 1894 году.

21

Да, наш герой опять перепутал времена. И.В. Джугашвили был зачислен в Тифлисскую семинарию все в том же 1894 году. А в 1886-м ему всего 7 лет.

22

Версия популярнейшей онлайн-игры для мобильных устройств. Бета-тест действительно был запущен весной 2014 года.

23

Роскон действительно имел место в самом конце марта 2014 года на ВВЦ, который наш герой называет на советский манер «ВДНХ». Впрочем, выставочному центру и впрямь вскоре вернут прежнее название ВДНХ.

24

Речь идет о серии новеллизаций популярной настольной и компьютерной игры.

25

Журнал основан в Санкт-Петербурге в 1861 году.

26

В настоящее время – Ситка, столица Русской Америки.

27

Верно. Ему вообще от роду 10 лет, а первая книга писателя на русском языке была издана только в начале двадцатого века.

28

Большая советская энциклопедия.

29

А вот Буссенара здесь уже издавали. Первые романы великого мастера приключений увидели свет в конце 70-х – начале 80-х годов XIX века и практически сразу были переведены на русский язык.

30

С 1993 года Московский государственный университет геодезии и картографии.

31

Ваня имеет в виду советский многосерийный фильм, снятый по трилогии В. Катаева.

32

Наш герой намекает на поэму Р. Киплинга «Баллада о трех котиколовах».

33

Герой ошибается: в 1886 году в Персии уже есть железные дороги, правда, в весьма небольшом количестве. Что интересно, некоторые из них принадлежали подданным России.

34

Этот «городишко» называется Энзели.

35

Наш герой намекает на столь любимую нашими авторами от военно-исторической фантастики коллизию со скрепками в удостоверениях РККА. Немцы в начале войны делали свои подделки со скрепками из нержавеющей стали, а в настоящих, советских, они были из обычной, низкокачественной, которая легко ржавела и оставляла на бумаге характерные следы. На этой мелочи погорело немало немецких агентов и диверсантов.

36

Имеется в виду повесть «Трое на четырех колесах» – продолжение бессмертной повести «Трое в лодке, не считая собаки». Это повествование о путешествии трех героев по Германии на велосипедах и правда написано лишь в 1900 году.

37

Копты – египетские христиане, представители одной из самых древних ветвей христианства, сохранившие в своей истории и культуре черты, уходящие корнями в глубину веков.

38

4 июля 1776 года.

39

Российская императрица из династии Романовых (28 января [7 февраля] 1693 – 17 [28] октября 1740). Наследовал ей малолетний Иоанн Антонович (Иван VI) с регентством Бирона.

40

Автобиографический роман Марка Твена, описывающий его молодые годы, проведенные в Неваде и Калифорнии.

41

Одно из решающих сражений войны Севера и Юга; закончилось победой северян.

42

В 1864 году на Шарлоттаунской и Квебекской конференциях, а также на Лондонской конференции были объединены три колонии – Соединенная Канада, Новая Шотландия и Нью-Брансуик, что привело, по сути, к созданию новой страны – Канадской конфедерации.

43

Государственный исторический музей. Тот, что на Красной площади.

44

Кредитные и банковские билеты в царской России именовались по портретам императоров и императриц на них. На самой крупной, 500-рублевой купюре был портрет Петра I.

45

Dungeons & Dragons (D&D, DnD; Подземелья и Драконы) – настольная ролевая игра в жанре фэнтези, разработанная Гэри Гайгэксом и Дэйвом Арнесоном. Впервые была издана в 1974 году компанией Tactical Studies Rules, Inc.

46

Куртка из комплекта полевой формы бундесвера, армии ФРГ. Подобная б/у военная форма стран НАТО широко доступна в Москве XXI века, да и стоит недорого.

47

Первая англо-бурская война, также известная как Трансваальская война, – колониальная война Британии против Трансвааля.

48

«Апофеоз войны» – картина русского художника Василия Васильевича Верещагина. Картина была написана в 1871 году. Изначально полотно называлось «Торжество Тамерлана», замысел был связан с Тамерланом, войска которого оставляли за собой такие пирамиды черепов, однако картина не носит конкретно-исторического характера.

49

Именно так и выглядели первые машинки для заточки карандашей; сомневающихся можем отослать к российскому многосерийному фильму «Азазель», где представлен точно такой же механический монстр.

50

Восклицание, приблизительно означающее «боже ж мой» (идиш).

51

О боже, за что мне такое несчастье! (идиш)

52

Мгновенно, быстро (идиш).

53

Плащ из непромокаемой прорезиненной ткани, а также летнее (обычно габардиновое) мужское пальто по типу такого плаща, бывшее в моде в середине XIX века. Название происходит от фамилии Чарлза Макинтоша.

54

Того, кто полагает, что автор грешит преувеличением, отсылаем к книге Гиляровского «Москва и москвичи». В главе «Чрево Москвы» приведены очень красноречивые факты, касающиеся отношения к гигиене в конце девятнадцатого века.

55

Льняная плотная гладкая ткань. Была широко распространена в России в XIX веке. Гимназисты носили коломянковые гимнастерки поздней осенью и летом, хотя могли надеть и суконную форменную куртку.

56

Фраза из романа Марка Твена «Налегке».

57

Пожалуйста (англ.).

58

Форма, униформа (англ.).

59

Гражданские лица (англ.).

60

Отец Вани вспоминает, вероятно, свою ролевую молодость, когда костюмы для «Хоббитских игрищ» частенько делались из дешевейших вискозных тканей. «Эльф в занавеске» – своего рода штамп первых лет ролевого движения, означающий игрока, крайне своеобразно относящегося к своему внешнему виду.

61

Темно-серый окрас полевой формы армии Германии – и солдат кайзера, и вермахта. Совершенно не похож на светло-серый цвет гимназической формы.

62

Уильям Генри Маккарти известен как Билли Кид (англ. дословно Малыш Билли) – американский преступник второй половины XIX века. Известен нашим согражданам в основном по фильму «Молодые стрелки».

63

Филипповы – московская купеческая семья, основатели знаменитого хлебопекарного производства.

64

Филиппов имел булочные-кондитерские и булочные-пекарни на Тверской, на Сретенке, на Мясницкой, на Покровке, у Серпуховских ворот.

65

Паперть, или внешний притвор (греч.) – непокрытая кровлей площадка перед внутренним притвором храма. Именно там, как правило, кучковались нищие и разного рода побирушки.

66

Так в Москве называли приезжих, занимающихся частным извозом и не имевших казенных блях, дозволяющих извозный промысел; тогдашний аналог бомбил.

67

Русский беллетрист конца XIX века. Один из первых авторов детективного жанра в дореволюционной России.

68

Животов Николай Николаевич – писатель, сотрудник «Петербургского Листка» и «Петербургской Газеты». Большим успехом пользовались в низших слоях читающей публики его романы «Макарка-душегуб», «Цыган Яшка», «Фабричная рота», «Игнатка-Горюн».

69

Так дозволялось носить книги лишь гимназистам старших классов; для остальных был обязателен ранец.

70

Распространенная в дореволюционных гимназиях (и не только) игра. Для игры в «блошки» необходимы: пуговицы двух размеров, из которых маленькая называется «вошкой», по аналогии с насекомым, нитка и блюдце. Смысл игры – нажав большой пуговицей на маленькую, попасть «вошкой» в блюдце так, чтобы она оттуда не выскочила.

71

Товарищи (нем.). Неизвестно, что имеет в виду учитель – просто оригинальничает или проявляет свободомыслие?

72

Все хорошо, можешь идти (нем.).

73

Клипер «Крейсер» – головной в серии из восьми винтовых клиперов, предназначенных для океанского плавания. Заложен 20 февраля 1873 года в крытом эллинге Нового Адмиралтейства. Спущен на воду 29 августа 1875 года, а уже 3 июня 1876 года клипер с неисправными механизмами ушел в Средиземное море.

74

Милан Обренович – внучатый племянник первого сербского князя Милоша Обреновича. С 1882 года правил Сербией как король Милан I.

75

Флотским офицерам до 23 лет жениться запрещалось. После прохождения данного возраста можно было думать о женитьбе до 28 лет, только получив разрешение командования. При этом кандидат в мужья обязан представить командиру финансовый документ о наличии у него в банке 5 тысяч рублей. Считалось, что морской офицер должен прилично содержать жену и дом, ибо нужда бросает тень на честь мундира.

76

Порядок (нем.).

77

Ошибка (фр.).

78

Скорее одесское, чем чисто еврейское слово, обозначающее неудачника, лузера.

79

Облагороженный вариант простонародного русского кафтана. Имела сзади сборки. Щеголеватые поддевки без рукавов, сверх полушубков, надевали состоятельные ямщики. Носили поддевку и богатые купцы.

80

В советский период в доме № 4 по Старой площади располагался Центральный комитет КПСС; в настоящее время это же здание занимает Администрация Президента Российской Федерации.

81

Монитор перуанских ВМС, знаменитый боем с английскими кораблями – паровым фрегатом «Шах» и корветом «Аметист», в ходе которого перуанский монитор одержал решительную победу.

82

Чистая правда. Царская самодержавная тирания не видела ничего дурного в том, чтобы ее подданные свободно владели оружием. Первые ограничения на продажу мощных автоматических пистолетов и винтовок были введены только после печально известных событий 1905–1906 годов.

83

Сленг страйкбольщиков. Образовано от английского «gun» (соответствует жаргонному «ствол») и японского слова «покемон» – имени фантастического мультяшного персонажа. Применяется к необычным образцам вооружения, обладающим сомнительной практической ценностью.

84

P u p p y («щенок») – общее название совсем уж крошечных малокалиберных дамских револьверов.

85

Офицеры, командовавшие минными катерами во время русско-турецкой войны 1877–78 гг. на Дунае и Черном море, и правда были вооружены револьверами системы Галана.

86

Фантастический прибор для межгалактических полетов из фильма режиссера Г. Данелии «Кин-дза-дза». Прославлен в веках фразой «Как же вы пепелац без гравицапы из гаража выводите?».

87

Знаменитый немецкий пистолет-пулемет МП-38/40. В советской литературе и кино его часто называли «шмайссер», что совершенно неправильно.

88

В конце XIX века стрельба из пистолета или револьвера с двух рук считалась уделом слабого пола.

89

Приказчику действительно было чего удивляться. Его юный клиент, напрактиковавшийся в стрельбе из пистолета на страйкбольных тренировках, демонстрирует современные приемы скоростной стрельбы – так называемое «мозамбикское упражнение», выполняемое в классической стойке Мивера и в позиции для стрельбы с колена.

90

Что ж, приказчик прав. Просто ему и в голову не могло прийти, что через сто лет люди будут для развлечения стрелять друг в друга не пулями, а безобидными цветными шариками, подчас наполненными краской, – и достигать в этом несерьезном занятии немалых высот.

91

Банкноты тогда в России назывались «кредитными билетами», и их курс был заметно ниже курса серебряных денег. Приказчик назвал цену револьвера в серебре, а потом скорректировал ее, поняв, что клиент собирается расплачиваться купюрами.

92

Построена в середине XIX века для обеспечения железнодорожного сообщения между Санкт-Петербургом и Москвой. Движение открыто в 1851 году. До 1855 года носила название Петербурго-Московской, а с 1923 года переименована в Октябрьскую.

93

Искаженное «ваше высокоблагородие». Чин лейтенанта флота соответствует по табели о рангах 9-му классному чину, что подразумевает обращение «ваше благородие». Но приказчик, желая польстить солидному посетителю, обращается к нему как к более высокому классному чину.

94

Мера веса в Российской империи. В одном золотнике – 4,27 грамма. В золотниках мерили обычно товары, приобретаемые в очень небольших количествах, например аптечные препараты или пряности. 30 золотников – это примерно 130 граммов.

95

Винтовка с трубчатым подствольным магазином, продольно скользящим затвором и перезаряжанием от рычага, расположенного под шейкой приклада, разработана и выпущена в конце 1850-х американским изобретателем Генри на основе пистолета «Волканик» фирмы «Смит-и-Вессон».

96

Гениальный оружейник, будущий создатель автоматического пистолета и многих других известнейших образцов стрелкового оружия.

97

Форштевни японских боевых кораблей были украшены изображениями цветка сакуры.

98

Политическая полиция Российской империи, отдельный корпус специального назначения в Русской Императорской армии, военные чины которого составляли основу штата жандармско-полицейских учреждений империи. С 1880 года находился в подчинении департамента полиции Министерства внутренних дел.

99

В Российской империи служба в жандармах, мягко говоря, не пользовалась популярностью, особенно – в рядах военных. А уж морской офицер, заподозренный в том, что он оказывает услуги чинам Жандармского корпуса, мог смело подавать в отставку – среди сослуживцев он не нашел бы ни понимания, ни сочувствия.

100

Система револьвера, при которой приходилось сначала взводить пальцем курок, а потом только производить выстрел.

101

Сейчас она называется РГБ – Российская государственная библиотека. Но почти никто из читателей и сотрудников иначе как Ленинка ее не называет.

102

Намек на соответствующий эпизод из романа А. Азимова «Конец Вечности». Там герой попадает в 30-е годы ХХ века и дает о себе знать, разместив в газете рекламное объявление с картинкой в виде силуэта гриба атомного взрыва.

103

Прошу вас, кузен! (фр.)

104

Юношами (фр.).

105

Душа моя (фр.).

106

Госпожа Сюшар (фр.).

107

Скорее, прошу тебя! (фр.)

108

В охотничьем стиле (фр.).

109

Мой дорогой кузен (фр.).

110

V-образные тормоза-клещи, знакомые всякому велосипедисту.

111

Ныне – ул. Красина. Староживодерный переулок, или просто Живодерка, по одной из Живодерных слобод, жители которой занимались убоем и разделкой скота.

112

Форма нелегальной московской торговли спиртным, на вынос, через форточку. Форточки такие и назывались шланбоями.

113

Официальное название водки.

114

Дмитрий Иванович Евреинов (1742–1814) – русский художник, миниатюрист по эмали.

115

Посреди Лубянской площади и правда был фонтан – на том месте, где сейчас клумба с соловецким камнем, а в советские годы стоял памятник Дзержинскому.

116

Французский десерт из взбитых с сахаром и запеченных яичных белков. Нам больше известен как безе.

117

В учебных заведениях для девочек часто было принято обращаться друг к другу по фамилиям; особенно крепко эта традиция соблюдались в Смольном институте и в Московском институте благородных девиц.

118

То есть из Адмиралтейства.

119

Один из первых российских «джентльменских» клубов, один из центров российской общественной и политической жизни; славился обедами и карточной игрой. Английский клуб располагался на Тверской, в здании, которое сейчас занимает Музей современной истории России (бывш. Музей Революции).

120

В России чиновники гражданских ведомств могли носить при вицмундире и шпагу; по каждому ведомству шпага была своя.

121

Сплав меди (85–90 %) и цинка (10–15 %).

122

Костюм химзащитный Л-1 армейский.

123

Советский военный противогаз со шлем-маской ШМС.

124

«Золотой ключик, или Приключения Буратино» – повесть-сказка Алексея Николаевича Толстого, написана в 1936 году.

125

Имеется в виду советский художественный фильм «Отряд особого назначения», 1978 год.

126

Велосипед 60–70-х годов XIX века с большим передним колесом. Назван так из-за того, что на виде сбоку напоминал две лежащие рядом монетки – большую и маленькую, пенс и фартинг. В России такие агрегаты часто называли «пауками».

127

Один из крупнейших производителей велосипедов царской России. В начале ХХ века на фабрике «Дукс» выпускали мотоциклы и даже аэропланы.

128

Будущая велосипедная фабрика «Россия».

129

Хорошая штука – флуоресцентный спрей!

130

Около 20 см. Один вершок – 4,23 см.

131

Владимир Гиляровский. В книге «Москва и москвичи» он описывает путешествие по подземному руслу речки Неглинки.

132

Фишка страйкбольщиков. В эту игру играют в защитных очках; чтобы их стекла не запотевали, их заблаговременно опрыскивают силиконовым спреем, предназначенным вообще-то для ухода за оружием.

133

Общевойсковой защитный комплект.

134

Цадка (от евр. «цедек» – «справедливость») – одна из заповедей. Обязательное дело в пользу бедных, нуждающихся. В более узком смысле – подаяние.

135

Абордажный топор с крюком на обухе.

136

Старое русское название виселицы.

137

Французская борьба – боевое искусство, в котором используются в равной мере и руки, и ноги, комбинируя элементы западного бокса и удары ногами.

138

Тип фехтовального кинжала для левой руки.

139

Весной 2014 года на Сокольнической линии Московского метрополитена был запущен бесплатный Wi-Fi.

140

Попадание в учебной или спортивной схватке.

141

Чистая правда. Деннисон в своей «Истории кавалерии» пишет: «Один выдающийся генерал (южанин) сообщал, что видел цепи стрелков и развернутые линии пехоты, атакованные конницей северян, и как только люди замечали приближение ее, между ними начинался такой разговор: «Смотри, ребята! Вон скачут эти дураки опять со своими саблями; покажем им!»

142

Так до начала ХХ века называли оптические прицелы. Первые ОП применяли именно американцы, еще в самом начале XIX века на дульнозарядных кремневых винтовках.

143

Ghillie (англ.) – знаменитый «лохматый» маскировочный костюм снайпера. Впервые появился во время Первой мировой войны; согласно легенде, пущен в обиход шотландскими стрелками, бывшими браконьерами и лесничими.

144

Прозвище части офицеров, всегда демонстрировавших прекрасное воспитание, независимо от боевых качеств.

145

Химический источник света, «светящаяся палочка». Продается в магазинах, торгующих туристическим снаряжением и товарами для рыболовов и охотников.

146

Одно из любимых изменений реальности, которые предлагают многие авторы книг про попаданцев во времена Великой Отечественной войны. Другие, столь же любимые – промежуточный патрон, гранатометы и песни Высоцкого из военного репертуара.

147

Рвотный корень. Применялось как отхаркивающее или рвотное.

148

Восклицание, как и прежние, вполне соответствующее выражению «боже мой».

149

Настойка опия на спирту. Использовался как противокашлевый препарат. Прописывали его в том числе и при воспалении легких.

150

Одно из регулярных мероприятий реконструкторов 1812 года – фестиваль «Стойкий оловянный солдатик». Проводится в начале мая на Бородинском поле.

151

Лыковы – семья староверов, прожившая свыше 40 лет отшельниками в горах Саян. Обнаружены геологами в 1978 г. Трое из Лыковых и правда вскоре умерли от пневмонии из-за отсутствия иммунитета.

152

Вот удивился бы Ваня, узнав, что в 1892 году именно героин продавался в аптеках как средство борьбы с кашлем и был в этом качестве рекомендован к употреблению детям!

153

Вера Ивановна Засулич. В 1878 году дважды выстрелила в петербургского градоначальника Трепова, тяжело его ранив. В судебном деле особо отмечалось, что террористка, имея револьвер, купила другую, более мощную и миниатюрную модель – как раз револьвер системы «Бульдог».

154

Президент Линкольн был застрелен как раз из пистолета системы «Дерринжер».

155

Противник Никонова решил, что в руках у лейтенанта – оружие под патрон Флобера – беспороховой, на одном капсюле.

156

Бестужевские курсы – высшие женские курсы в Санкт-Петербурге. Одно из первых женских высших учебных заведений в России.

157

Коньячное производство в Армении было основано в 1887 году. А в 1899-м завод был продан товариществу «Н. Л. Шустов и сыновья». Тогда и появился бренд «Шустовский коньяк».

158

Основное здание ж/д вокзала, где происходит непосредственно высадка и посадка пассажиров.

Content

Борис Батыршин
Коптский крест

Часть первая Вниз по кроличьей норе, или Туда и обратно

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть вторая Пикник в зазеркалье, или «Честность – лучшая политика»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Сноски