Александр Звягинцев

Последний идол (сборник)

Отмщение

Следователь Викентий Владиленович Багринцев так спешил с завершением расследования дела об убийстве, что примчался перекусить в столовую райисполкома, когда там уже заканчивалось обеденное время и все столики были пусты. Так что пришлось ему довольствоваться уже холодны ми котлетами с макаронами и стаканом чая.

Устроившись в углу, Викентий Владиленович уже заканчивал свой солдатский обед, когда в столовую заглянула прокурор Лидия Николаевна Моторина. Увидев Багринцева, она решительно направилась в его сторону.

Следователь и прокурор были хорошими знакомыми — учились вместе на юрфаке, а потом расследовали вместе несколько дел. Фамилия у Моториной была, что называется, говорящей. Энергии у нее было с избытком, к тому же она была женщиной не только решительной, самоуверенной, если не сказать, нахрапистой, но и увлеченно делала карьеру. Сейчас она уже работала в прокуратуре области. В суде у нее была репутация прокурора, которого нельзя разжалобить, и сроки, которые она требовала для обвиняемых, обычно были максимальными. Судя по всему, Моторина была убеждена, что чем больше срок, тем выше оценят ее работу. Но работала она, надо отдать ей должное, профессионально, в законодательстве ориентировалась прекрасно, ни в чем не уступая самым ловким и красноречивым адвокатам.

Правда, где-то полтора года ее в прокуратуре не было видно — рожала. Но на работу вышла при первой возможности и сразу ринулась в бой.

— Я знала, где тебя искать. Поесть любишь больше, чем родину, — незлобно пошутила Моторина, усаживаясь напротив Багринцева.

— Случилось чего? — отставил стакан с остывшим чаем в сторону Багринцев.

— Случилось. Мне поручили поддерживать в суде обвинение по делу, которое ты расследуешь…

— Поздравляю.

— Это мы еще посмотрим — поздравлять или чего… Как дело? Трудное?.. Хорошо расследовал? Сам понимаешь, мне после декрета надо показать себя во всей красе, — откровенно призналась Моторина. — Так что дело нужно отработать от и до. Гарантируешь?

— Смотря что, — пожал плечами Викентий Владиленович.

— Так все-таки? Доказательная база в порядке? Не на косвенных сляпана?

Багринцев знал, что если Моторина вцепилась в человека, то отвязаться от нее невозможно, все равно придется уступить. А после рождения ребенка она как будто стала еще напористее.

— Доказательная база в порядке. И вообще дело-то простое. Орудие убийства есть, пальцы убийцы на нем тоже… Признание тоже есть, умысел налицо…

— Ну да? Ничего себе! Не дело, а конфетка. Просто подарок на день рождения, — хохотнула Моторина. — А чего ж ты такой кислый? Если все в таком ажуре?

Багринцев только вздохнул в ответ. Моторина хитро прищурилась:

— Видимо, есть какое-то большое «но»?

— Да нет, просто…

— Что просто-то? Ну, следователь, ты даешь! — откинулась на спинку стула Лидия Николаевна. — Интересно… Давай, рассказывай!

Труп Жирнова обнаружили у дверей его собственного гаража-ракушки. Судя во всему, он возился с замком, его окликнули, он обернулся и в него выстрелили три раза. Контрольного выстрела не было. Свидетелей тоже не обнаружили.

Зато выяснение личности убитого дало обильную пищу для размышлений. Жирнов, который был в свое время судим, решил вместе с приятелем ограбить прохожего. Тот стал сопротивляться. Его сбили с ног, а потом избили ногами так, что парень — а это был совсем еще молодой человек — умер от потери крови. Звали его Николай Колязин. Грабителей скоро задержали. Жирнов и его подельник получили по восемь лет. Как известно, зона часто превращает человека в закоренелого преступника. И Багринцев эту точку зрения разделял. Однако, как выяснилось, Жирнов, выйдя на свободу, вел вполне пристойную жизнь. Устроился на работу, женился, у него родилась дочь, в общем, осознал человек, выправился…

А через несколько дней у своего дома был застрелен из того же пистолета, что и Жирнов, его подельник по грабежу и убийству девятилетней давности. И это обстоятельство сразу переменило расклад. Викентий Владиленович поднял дело об убийстве Колязина Николая Николаевича. Парню было семнадцать лет. Он готовился к поступлению в институт, никто ничего плохого сказать о нем не мог. Рос он без отца. Мать его, Колязина Вера Алексеевна, работавшая в регистратуре районной поликлиники, души в сыне не чаяла. Ее в районе все знали и любили. Смерть сына сильно подкосила Веру Алексеевну, но с годами она оправилась, все-таки женщина была еще совсем не старая. В поликлинике говорили, что выглядела она в последнее время несколько переменившейся, словно вернувшейся к жизни, решили даже, что у нее появился мужчина, потому как женщина она была очень даже симпатичная, несмотря на пережитое горе, по-прежнему привлекательная.

Обдумав всю эту информацию, Багринцев поручил операм и участковым еще раз опросить людей, которые могли что-то видеть вблизи места преступления. И оказалось — видели. Видели идущую куда-то Колязину. Почему сразу не сказали? Так ведь спрашивали про подозрительных и незнакомых, а Колязина всем знакомая, да и какие могут быть в ее отношении подозрения?..

Викентию Владиленовичу уже приходилось сталкиваться с женщинами, которые после сильного душевного потрясения или горя уходили из реальности в какую-то другую жизнь. У одной такой женщины утонул в реке сын, только что поступивший в институт. Сначала подозревали, что его избили, ограбили и утопили, но потом выяснилось, что парень действительно утонул сам. Мать так и не смогла в это поверить. Сын «являлся» к ней каждую ночь, они подолгу разговаривали. Через три года она втайне от мужа отправилась на то самое место, где утонул сын, на глазах у загорающих, прямо в одежде вошла в реку и с криком: «Сынок, я пришла к тебе!» — скрылась под водой. Ее долго не могли найти. Муж потом рассказал: она была убеждена, что сын ждет ее где-то под водой и зовет к себе…

Почему нечто подобное не могла переживать Колязина? Правда, прошло уже много лет, но увидев убийц сына, живых, радующихся жизни, она могла сорваться. И нанять киллера, чтобы отомстить…

Идти к Колязиной Багринцев, все больше и больше утверждавшийся в своей версии, решил сам, без оперов. Если она причастна к убийствам, надо будет уговорить ее на явку с повинной и чистосердечное признание, суд учтет эти обстоятельства… Правда, полной уверенности в своих выводах у него не было. Да и не могло быть. Прямых улик нет, только догадки и фантазии, Колязина могла оказаться вблизи места преступления случайно, по каким-то своим житейским делам, а Жирнов с подельником встряли в какую-то темную историю с людьми, с которыми вместе сидели.

Колязина встретила его с улыбкой, провела в комнату. Багринцев сразу увидел на стене большую фотографию сына, очень удачную, где он улыбался как-то хорошо, притягивающе.

— Ну, вот вы и пришли, — сказала Колязина, все так же легко улыбаясь. — А я так и знала… Ждала.

— Вера Алексеевна, — прокашлялся Викентий Владиленович, — я пришел сказать вам, что вас видели недалеко от места, где стреляли в Жирнова и…

Колязина все с той же безмятежной улыбкой перебила его:

— Да вы не беспокойтесь, товарищ следователь, я все, что надо скажу.

— Что надо — не надо, — серьезно сказал Багринцев, понимая, что разговор получается, какой-то странный. — Вы скажите правду.

— Правду… — протянула Колязина. — А, правда такая… Вы не представляете себе, как у меня теперь легко на душе!.. Все эти годы мой мальчик смотрел на меня с укоризной… Спрашивал: как же так, мама? Как же так получилось, что они живут, а мы с тобой нет?.. И ничего я ему ответить не могла. Ничего. Но как-то терпела. А когда я увидела их на воле после тюрьмы, просто помертвела. Он, Жирнов этот, с женой беременной под ручку ходит, доволен всем, улыбается… А ведь у моего мальчика тоже девушка была, вот только не знаю, успели они хоть раз поцеловаться… Или эти звери раньше его встретили… И поняла я, товарищ следователь, что жить рядом с ними на этом свете не смогу… Или себя надо убить, или их.

— И вы решили…

Колязина продолжала, будто не услышав следователя:

— Но я тогда подумала — а себя же за что? За какие грехи? И кто за могилой сына ухаживать будет?.. Нет. Если я удавлюсь, никто ничего не поймет. А вот если этих гадов убить, то и люди, может, поймут, что есть на свете наказание.

— Но Жирнов отсидел восемь лет.

— И вышел опять на волю. Вот я и решила… А теперь будто груз с души упал, и мне все равно, что мне за это будет. Поверьте, я счастлива, что убийц моего сына нет больше на свете.

— Но у Жирнова молодая жена, дочка недавно родилась…

— Я знаю, — спокойно согласилась Колязина. И с какой-то уже давней убежденностью продолжила:

— Мне эту девушку, конечно, жаль, но… Я ее, кстати, в поликлинике видела, хорошенькая. Но она должна была понимать: от убийцы рожать нельзя. Понимаете — нельзя давать ему плодиться. Убийство все равно на нем лежит, и после тюрьмы тоже. Она должна была об этом подумать. А дочка ее как будет жить, когда узнает, что отец ее родной — убийца?.. Ну, как?

Багринцев хотел было сказать, что дочь могла и ничего не узнать, например, но понял, что говорить это бесполезно. Все свои мысли Колязина выносила и выстрадала и ее с них не сбить.

— Так что жена этого сделала свой выбор, а я свой. Сына моего нет, но он хотя бы отомщен. Хотя бы…

Чуть помедлив, Багринцев задал странный вопрос, который от себя и не ожидал:

— А ваш сын… Вы же с ним как бы разговариваете? Он как отреагировал?

Колязину вопрос ничуть не удивил.

— Он сказал: мама, я понимаю, как тебе было тяжело, на что ты решилась ради меня… Значит, иначе было нельзя. Теперь мы с тобой еще ближе.

Викентий Владиленович смотрел на плачущую женщину и не мог понять, с кем она говорит.

— Да, ничего себе дело, — хмуро сказала Моторина. — И что — все подтвердилось? Откуда у нее, у регистраторши в поликлинике, пистолет?

— Муж был военный, в Афганистане еще воевал, оттуда и привез. Во время следственного эксперимента все ее показания полностью подтвердились…

— А психиатрическая и психологическая экспертизы что установили?

— Особых патологий не выявили…

— Может, повторные провести?

— Смотри, если сочтешь необходимым.

Моторина задумалась. — Что? Сочувствуешь? — спросил Багринцев.

— Даже не знаю. Если бы с моим ребенком такое случилось… Не знаю, что бы я сделала…

И повторила:

— Не знаю…

Какое-то время они молчали. Каждый думал о своем. Викентий — о том, что рождение сына неугомонную Лиду, похоже, переменило. И что если закон один для всех, то чувство справедливости у всех свое.

— Знаешь, будь моя воля — я бы отпустил, — вдруг вырвалось у него.

— Не надо было загонять в угол, — вдруг грубовато оборвала его Моторина. — А то припер ее доказательствами, а теперь в сторону хочешь соскочить.

Она резко встала и ушла. Багринцев удивленно посмотрел ей вслед. Нашла виноватого!

Он повертел в руках стакан с остатками совсем остывшего чая. Колязину, конечно, никто не отпустит. Нет прокурора и судьи, который пошел бы на такое решение. И в обычном, человеческом суде это будет правильно, так, как и должно быть. Вот только есть еще и другой суд, и что он решит там?

1987

Наследственный порошок

— Ну, давай, Багринцев, колись, что ты мне на сей раз приготовил? Какую гадость?

Моторина, как всегда, ворвалась в кабинет без стука, плюхнулась в кресло и, положив нога на ногу, принялась раскачивать ногой в новеньком красивом сапоге.

«Хорошо еще, что она не курит, — подумал Багринцев, — а то бы точно дымила уже как паровоз!»

Сам он страдал самой настоящей аллергией на табачный дым и запах, от них у него сразу начинало ломить голову.

— А чем тебе мои дела не нравятся? — поинтересовался он. — С ними в суд идти — одно удовольствие. Все улики, признания, экспертизы — отработаны. Признания обвиняемых есть… Приписывать я ничего не приписываю… Никого ни к чему не понуждаю…

— Ну, да все у тебя есть, — фыркнула Моторина, — только я с твоими делами в суде сама себя виноватой чувствую. Я должна быть справедливым, но карающим мечом, а по твоим делам в последнее время так получается, что в суде каждый раз какие-то новые ранее непредвиденные обстоятельства возникают.

— Ну, ладно, не преувеличивай! И потом — я же следователь, не судья. Я людей не сужу, приговоры не выношу, мое дело разобраться, что произошло и почему… Бывает же не умысел, а стечение обстоятельств, случайностей, просто незнание последствий… И потом, я веду следствие только предварительное… Собираю доказательства. А вы там в суде все по полной программе оценивайте, разбирайте… Гласно… Вот и случается…

— Случается, не случается — мне до этого дела нет. Я прокурор и должна быть твердо уверена, виновен человек или нет. Мне в суде нужно для него конкретный срок требовать. А не тут в кабинетчике у тебя предаваться размышлениям, что там у обвиняемого внутри, чего это он убить-то задумал и какие детские страхи его по ночам терзают… Когда есть умысел — это одно. А в стечении обстоятельств и глупостей разбираться, знаешь, радости мало.

— Понимаю. Тут, — Викентий Владиленович потряс папкой с обвинительным заключением, — все налицо — умысел, признание… Только вот… Не все так просто…

— Все, Багринцев, хватит! Сама разберусь. А то от твоих «не все так просто» руки опускаются.

Моторина вскочила, буквально выхватила у него из рук папку с обвинительным и умчалась. Он и сказать ничего не успел. Но подумал: да, Лида, ждет тебя сюрприз!

Дело-то на первый взгляд было простое, но статья по нему предусматривалась серьезная — как-никак покушение на убийство. А началось все неожиданно.

В отделение милиции пришла молодая еще женщина, которая испуганно заявила, что ее близкая подруга вот уже целый год травит мужа — добавляет ему в пищу средство для борьбы с грызунами. Каждый день! Откуда ей это известно, да сама подруга, Антонина Тишина, и сказала. А ей, заявительнице, становиться соучастницей отравления не хочется!

Тишину, миловидную женщину с извиняющейся улыбкой, вызвали для разговора, и она сразу во всем созналась. Выдала яд, подробно рассказала, как и когда подмешивала его в еду. Как это пришло ей в голову? Прочитала в книжке про одну даму из Сицилии, которая еще в XVIII веке, продавала женщинам, которым уже было невмоготу жить с нелюбимыми мужьями, бутылочки с жидкостью без запаха, вкуса и цвета — это был раствор мышьяковой кислоты. Смерть от нее наступала медленно, а симптомы напоминали очень многие болезни, так что уличить отравительниц было трудно. Тишина подумала, что неожиданная смерть ее мужа, сорокалетнего здоровяка, будет выглядеть подозрительно, и решила действовать не спеша — подмешивала в пищу ничтожные доли препарата. Рассчитывала, что со временем яд сделает свое дело.

Что же у них с мужем произошло? Да ничего особенного. Он к ней охладел, перестал видеть желанную женщину, явно завел кого на стороне… Да еще руки стал распускать.

Викентий Владиленович Багринцев, узнав про дело, убедил прокурора города, что в нем надо покопаться посерьезнее. Тут было несколько причин. Во-первых, он одно время сильно увлекся историей отравлений. Вспомнил некую сицилийскую даму, звали ее, кстати, Теоффания ди Адамо, она бежала из Палермо в Неаполь и именно там развернула бурную деятельность по отправке нелюбимых мужей на тот свет. Снадобье свое она готовила предположительно из водного раствора белого мышьяка с добавлением трав. Пяти-шести капель этой самой «аква тофана», «воды Теоффании», хватало, чтобы муж перестал докучать темпераментной неаполитанке.

Именно белому мышьяку в прошлом была уготована особая роль — роль «короля ядов». Им так часто пользовались при разрешении династических споров, что за мышьяком даже закрепилось название «наследственный порошок». Особенно широко его применяли при французском дворе в XIV веке, среди итальянских князей эпохи Ренессанса и в папских кругах того времени — кошмарного времени, когда мало кто из зажиточных людей не боялся умереть от яда. Причем отравители могли чувствовать себя в относительной безопасности. Если их и судили, то лишь на основании косвенных улик, потому что сам мышьяк оставался неуловимым.

Обнаруживать мышьяк научились лишь в середине XIX века, когда химик британского Королевского арсенала Джордж Марш разработал весьма чувствительный способ определения мышьяка, который вошел в учебники по аналитической и судебной химии под названием «Проба Марша». Череда безнаказанных убийств прервалась.

Одной из первых осужденных за отравление стала француженка Мари Лафарг, обвиненная в смерти своего мужа. Жарким сентябрьским днем 1840 года рота солдат окружила здание суда, где рассматривалось ее дело. Отбоя от любопытствующих не было. Процесс длился шестнадцать дней и завершился приговором «Виновна!».

Ну и самая, пожалуй, громкая история с отравлением мышьяком — исследования, позволившие спустя полтора века после смерти Наполеона Бонапарта не только подтвердить версию о его предполагаемом отравлении, но и назвать имя наиболее вероятного убийцы, соотечественника Наполеона — графа Монтоллона. Граф был одним из приближенных императора, который согласился разделить с ним изгнание, и единственным человеком в его окружении, имевшим доступ в винный погреб. Опираясь на данные нейтронно-активационного анализа и кропотливо, по дням изучая развитие болезни Наполеона, описанной в мемуарах его современников, исследователь пришел к выводу, что императора медленно отравляли точно рассчитанными дозами мышьяка…

Все эти истории Багринцев в свое время читал с упоением. Мог ли он представить себе, что сам столкнется с подобным! Что какого-то завхоза из техникума будут травить так же, как самого Наполеона!

Но и это было еще не все. Вторая причина интереса Викентия Владиленовича к делу Тишиной была такой: оно сразу напомнило ему прогремевший в свое время на всю Россию скандальный судебный процесс дореволюционных времен. Газеты тогда просто захлебывались от восторга.

В Петербурге на Таврической улице в доме № 7 проживал молодой человек Константин Берзинг. Был он пылок, горяч и романтически настроен. Ранней весной 1910 года он стал часто встречать у своего дома весьма привлекательную незнакомку. Женщина обычно просто неторопливо прогуливалась, рассеянно глядя по сторонам. В какой-то момент они стали узнавать друг друга. Легкие улыбки, взаимные приветствия вскоре переросли в знакомство и легкий флирт, потому что была весна, а они были молоды и одиноки. Правда, прелестная барышня оказалась женой довольно крупного чиновника Главного казначейства по фамилии Ивашкевич, но что из того!?.. Уже скоро Людмила, так звали незнакомку, пожаловалась Берзингу на тоску и одиночество, на старого мужа, от которого у нее было двое детей, на незадавшуюся жизнь, на приступы отчаяния…

Берзинг как мог утешал ее, говорил, что все еще можно исправить, что можно устроить так, чтобы все было иначе, что они придумают, потому что любят друг друга. И разумеется, их отношения перешли в бурный роман. Страстные встречи и пылкие объятия заканчивались горькими слезами Людмилы — опять возвращаться в ненавистный дом, к этому ужасному старику, который считает ее своей собственностью! Берзинг сжимал кулаки. Он окончательно потерял голову. Кто из них предложил избавиться наконец от этого страшного ненавистного старикана, сказать трудно. Все как бы решилось само собой. Проще всего — отравить. Но где взять надежный яд? И тут же Берзинг вспомнил, что у него в Парголове есть один знакомый фельдшер. Фамилия его была Семенов. Они уже, правда, давно не виделись, но он не откажет, поможет достать яд.

Берзинг отправился в Парголово, явился к Семенову и сразу поведал о некой прекрасной, но несчастной даме, которую жестоко угнетает старый муж. Несчастная дошла в своих страданиях до того, что готова наложить на себя руки. Берзинг заявил опешившему от неожиданности фельдшеру, что помочь несчастной он считает своей «нравственной обязанностью», а потому просит Семенова достать ему яду, чтобы отравить мучителя несчастной женщины. Чтобы просьба звучала убедительнее, пообещал заплатить за яд хорошие деньги.

Обескураженный фельдшер сначала долго отговаривал Берзинга от нелепой затеи, но потом, зная его пылкий характер, согласился. Но давать яд для заведомого убийства благоразумный Семенов не собирался, поэтому взял два сорта обычного зубного порошка, смешал их и вручил Берзингу, сказав, что это «первосортная» отрава. Любовники, прежде чем отравить мужа, решили испытать действие «яда» на кошке. К их разочарованию, кошка, выпив молока с зубным порошком, помирать не собиралась.

Берзинг снова отправился к Семенову и стал требовать у него другой яд, причем такой, чтобы отравление им выглядело как тяжелая болезнь. Например, какой-нибудь токсин — холерный или тифозный. Фельдшер Семенов сразу понял, что Берзинг начитался газет, которые в те дни расписывали недавнюю ужасную историю, когда некий доктор-шарлатан отравил подобным препаратом князя Бутурлина. Чтобы избавиться от разгоряченного Берзинга, который сопровождал свои просьбы уже и угрозами, Семенов вручил ему самую обыкновенную настойку йода, распрощался, а сам поспешил в полицию.

В полиции к сообщению Семенова отнеслись со всей серьезностью, потому как к тому времени уже располагали агентурной информацией, что чиновника Ивашкевича хотят отравить. После заявления фельдшера полицейские известили Ивашкевича, что ему грозит опасность быть отравленным. И что угроза связана с его женой… Тот сначала полицейским не поверил и попросил полицию не давать ход делу. Однако полицейские решили побеседовать с его женой, пригласили ее в сыскную часть. Та явилась и тут же сообщила, что у нее есть любовник, фамилия его Берзинг и он уговаривает ее отравить мужа и даже обещает достать яд. Сама же она совершенно ни при чем. В доказательство своей искренности, Людмила указала место и время их очередной встречи, на которую Берзинг должен принести яд.

Через день в Таврическом саду Константин Берзинг был арестован, когда спешил на свидание с Людмилой. У него нашли два пузырька — один с йодом, полученным от фельдшера Семенова, а другой с синильной кислотой, которую он раздобыл, видимо, не надеясь на препарат Семенова после истории с кошкой…

Начались допросы любовников. Людмила Ивашкевич по-прежнему уверяла, что идея отравить мужа принадлежит Берзингу. Причем приводила все новые подробности и доказательства. Говорила, что Берзинг сначала грозил сам повесить мужа, затем хотел нанять бандитов, чтобы те зарезали Ивашкевича, и лишь потом решил прибегнуть к отравлению. Людмила рассказала, что он и раньше приносил ей различные препараты и требовал подсыпать их супругу в пищу. Но она, хотя она и живет с мужем плохо, ни разу этого не сделала, хотя Берзинг настаивал и даже угрожал ей.

Узнав об этих обвинениях, Берзинг заявил, что это как раз Людмила подстрекала его к убийству своего мужа. Заразить супруга холерой или тифом тоже придумала она, узнав подробности отравления князя Бутурлина, и это по ее требованию он отправился к фельдшеру Семенову.

Разобраться, кто из любовников врет, а кто говорит правду, было сложно. Полицейские решили ухватиться за письма Берзинга, которые он писал Людмиле, а она предъявила полиции. В одном из них он утешал Людмилу — если кошка не пострадала от отравы, то отчаиваться не следует, ведь можно достать и другое средство. «Только ты не отворачивайся от меня и люби по-прежнему», — умолял он, а заодно просил денег. Подобные просьбы о деньгах в его письмах к Ивашкевич повторялись довольно часто. Людмила говорила, что Берзингу они нужны были для покупки яда. Сам он говорил, что просто в последнее время поиздержался и ему не на что было жить.

Полицейские ему не поверили. Берзинга взяли под стражу, а Людмилу Ивашкевич оставили на свободе.

Следствие по делу о попытке отравления чиновника Ивашкевича шло к концу. Берзингу грозило тяжкое наказание, и вдруг… Летом того же года на парадной лестнице своего дома двумя выстрелами из револьвера Ивашкевич был убит. Убит собственной женой!

Заплаканная, бьющаяся в истерике Людмила Ивашкевич рассказала полицейским, что произошло. В тот день они поссорились с мужем из-за сына. Муж пришел в ярость, припомнил ей любовника, который к тому же хотел его убить, схватил револьвер, лежавший в столе, и стал кричать, что прикончит ее. Ей показалось, что он потерял рассудок. В ужасе она ударила его по руке, вышибла револьвер… Он объявил, что вызывает полицию и заявит, что она хотела убить его. И пошел к двери. Она, будучи уже «в каком-то затмении», подняла револьвер и пошла за ним. На лестнице, когда он сказал, что теперь точно отправит ее на каторгу, она, «ничего не понимая», два раза выстрелила, смертельно ранив мужа.

Рассказ ее, конечно, вызвал много вопросов. К тому же вскоре Людмила отказалась от своих слов и заявила, что муж… застрелился сам. «Выстрелив в себя два раза подряд?» — усмехнулся полицейский офицер. И сообщил ей, что нашли свидетелей, которые видели, как она шла за старым мужем с револьвером в руке по лестнице. На это Людмила ничего не ответила. А вскоре стала «обнаруживать признаки ненормальности» и поэтому была помещена в психиатрическую лечебницу Св. Николая Чудотворца на экспертизу или, как тогда говорили, «на испытание»…

Судебные заседания по делу о покушении на отравление и убийство чиновника Главного казначейства Ивашкевича состоялись в 1912 году, то есть почти через два года после событий. Слушания проходили в 1 отделении Петербургского окружного суда. Председательствовал на них судья Рейнбот, обвинителем выступал товарищ (заместитель) прокурора Пенский, а защиту представляли присяжные поверенные Адамов и Кашинцев.

На скамье подсудимых сидела только Людмила Ивашкевич, поскольку Берзинг к этому времени умер в тюрьме от чахотки и свидетельствовать против нее уже не мог. Виновной в убийстве мужа и покушении на его отравление она себя не признала.

В качестве экспертов в суд были приглашены доктор Карпинский и женщина-врач Головина. Поскольку тогда женщины-врачи были еще редкостью и не всеми даже признавались за специалистов, то адвокаты возражали против ее присутствия, однако судья их требования не удовлетворил.

Перед судом прошли многие свидетели — фельдшер Семенов, помощник начальника сыскной полиции, агенты полиции, няня Ивашкевичей, их прислуга, а также мать подсудимой. Все они говорили о том, что мира и лада в семье Ивашкевичей никогда не было.

Особенно поразил публику рассказ матери Людмилы Ивашкевич. Как оказалось, отец ее был алкоголиком и хроническим сифилитиком. Он умер, оставив жену одну с маленькой дочкой на руках без всяких средств к существованию. Поэтому вдова была вынуждена держать квартирантов. Чиновник Ивашкевич был одним из них. Он стал оказывать покровительство матери, а заодно и баловать гостинцами и подарками приглянувшуюся ему девочку-подростка. Так продолжалось до тех пор, пока она не достигла 14-летнего возраста. Тогда, заманив ее к себе, Ивашкевич угрозами и силой овладел ею. И это повторилось еще не раз. Девочка никому о своем ужасном положении не рассказывала. Но потом Людмила забеременела и они вынуждены были пойти на то, что старый сладострастник на ней женился.

«Что могла чувствовать эта женщина-ребенок к своему, уже тогда старику-мужу? — вопрошала в суде рыдающая мать. Ничего, кроме отвращения!» Сама Людмила в это время сидела на скамье подсудимых с опущенной головой и глазами полными слез, как писали репортеры.

Несмотря ни на что, Людмила была вынуждена жить с Ивашкевичем и родить двух детей, она постоянно болела, была нервной и часто не отвечала за свои поступки. Еще ряд свидетелей утверждали, что жизнь Людмилы с мужем-деспотом была «адской жизнью».

После этого были заслушаны результаты судебно-психиатрической экспертизы. Врачи нашли, что до того, как она попала к ним на обследование, Людмила плохо питалась, кроме того, у нее обнаружили «зоб, признаки деградации, общую слабость и нервность…» Тем не менее, утверждали врачи, она имела ясное сознание и полностью контролировала свои поступки. Ярко выраженных психических патологий у нее обнаружено не было.

По свидетельству врача Головиной, в больнице Св. Николая Чудотворца было выявлено, что Людмила Ивашкевич имела некие «половые ненормальности». Проявлялись они в том, что Ивашкевич сильно привязалась к своей соседке по палате и повсюду ходила за ней. Их часто заставали страстно целующимися, причем санитаркам «приходилось насильно отрывать одну от другой». Когда их разлучали, это причиняло невыносимые страдания Людмиле. «Надзиратели также наблюдали нечто свидетельствующее о половых извращениях», — заявила врач Головина. Однако и по ее мнению явных признаков помешательства у Ивашкевич обнаружено не было.

Выслушав всех свидетелей, суд перешел к прению сторон.

Обвинитель Пенский говорил, что суд имеет дело с извращенной натурой, не желавшей отделять добро от зла, так как чиновник Ивашкевич, женившись на ней, вырвал ее из нищеты. «Такие не останавливаются ни перед чем, чтобы избавиться от ненавистного мужа. Их следует удалять из общества как вредные и опасные элементы», — подвел итог обвинитель.

В свою очередь адвокат Адамов доказывал, что Людмила Ивашкевич, убивая мужа, «пребывала в чаду», ибо она — «само страдание». «Это нравственно убитый человек, — восклицал адвокат, обращаясь к присяжным. — Она тонет в море житейской грязи. Так не осудите же тонущую мать двоих детей!»

Присяжные заседатели долго совещались, перед тем как вынести свой вердикт. В итоге вину за покушение на отравление чиновника Ивашкевича они целиком возложили на умершего Берзинга, а виновной в убийстве своего мужа Людмилу не признали, посчитав, что она действовала в состоянии аффекта. Поэтому судье ничего не оставалось делать, как вынести мужеубийце оправдательный приговор.

«Присутствовавшая в зале многочисленная публика встретила приговор громкими аплодисментами», — отмечали столичные газеты.

Больше Викентию Владиленовичу никаких сведений о судьбе Людмилы Ивашкевич обнаружить не удалось. Однако своя версия происшедшего у него сложилась. На его взгляд, все объясняла отмеченная во время «испытания» в больнице страсть Людмилы к соседке по палате. У нее явно имелись лесбийские наклонности, возможно, развившиеся в результате перенесенного в детстве насилия со стороны мужа. Скорее всего, мужчин она не выносила и долгие годы готовила план — расправиться с мужем. И пылкого Берзинга она просто соблазнила, чтобы сделать из него убийцу ненавистного старика. Однако Берзинг не оправдал ее надежд, он не смог расправиться с ним сам, не смог найти наемных убийц. Тогда она уговорила его найти подходящий яд, но он и этого сделать не смог. Поэтому она сдала его сразу и без всякой жалости. Ни о какой страстной любви, как отмечали полицейские, там не могло быть и речи.

«Половой ненормальностью» легко объясняется и убийство мужа. Видимо, старик Ивашкевич обнаружил пристрастие Людмилы к женскому полу, по тем временам, когда и женщина-врач была в диковинку, это давало ему возможность легко расправиться с ней — отлучить от детей, лишить наследства, засадить в сумасшедший дом. Видимо, этим он и грозил ей, и тогда она взяла в руки его собственный револьвер…

Воспоминания об этом старинном деле и вызвали у Багринцева желание подробнее изучить дело Тишиной. Уж очень соблазнительны и поразительны были некоторые совпадения. Неужели женщина могла просто так, только из обиды, начитавшись книжек, решится на убийство мужа, и целый год хладнокровно подсыпать ему яд и с любопытством ожидать, когда тот начнет действовать? Может быть, все-таки сообщник? Любовник?..

Но ничего накопать на Антонину Тишину не удалось. Тихая домохозяйка, у которой, кроме двух подруг, и знакомых-то не было. Даже муж ее, довольно-таки неприятный тип с солидным пивным животом, ничего плохого сказать про нее не смог. И в то, что она хотела его отравить, долго поверить не мог.

— Слушайте, а как вы себя чувствуете? — спросил, глядя на его красную физиономию, Багринцев. — Все-таки она вас год мышьяком кормила…

— Да вроде ничего, нормалек. Она, дура, не учла, что у нас семья вся такая… кряжистая. Мы — как дубы. В нас, чтобы завалить, надо ведро отравы влить, — хохотнул Тишин.

Он выглядел таким довольным собой, что Викентий Владиленович решил на всякий случай заглянуть в его медицинскую карту. Может, анализы что-то покажут. Ведь бывает так, что человек чувствует себя хорошо, а анализы выявляют тайную хворь. В поликлинике врач, изучив карту Тишина, сказал, что никаких поводов для тревоги нет, анализы нормальные, наоборот, он за последний год прибавил в весе. Правда, были год назад жалобы на ослабление потенции, но с тех пор новых уже не поступало. «Впрочем, вы же понимаете, — сказал врач, — мужчины не любят о таком…»

Через день Багринцев вызвал Тишина еще раз. Рассказал о визите в поликлинику. И о том, что вчера к нему заходил адвокат его жены, который обратился к специалистам в области гомеопатии, и они дали ему заключение, что в крайне малых дозах мышьяк не только не является ядом, но и может, напротив, оказать благотворное влияние на здоровье.

Тишин тяжело задумался.

— Слушайте, а что у вас с женой год назад произошло? С чего вы стали на нее руку поднимать?

— А-а…

— Ну, а все-таки?

— Понимаете, товарищ следователь, понял я, что не тянет меня к ней… Не получается ничего. Да если бы только с ней!.. Ну, я и вбил себе в голову, что ослабел я, как мужик, из-за нее…

Багринцеву вдруг пришла в голову шальная мысль.

— А сейчас как?

— С этим делом? Сейчас порядок. Проверил и не раз! — гоготнул Тишин.

И вдруг уставился на следователя, что-то ворочая в мозгах.

— Вы что, хотите сказать, что это Тонька меня? Своей отравой вылечила?

— Не знаю, я не специалист, но совпадение по срокам — полное…

— Ну, Тонька, ну, ведьма!..

Вернувшись из суда, Моторина заглянула к Багринцеву.

— Радуйся, дали твоей отравительнице условный срок. Доволен?

— Да я тут при чем?

— Притом. Адвокат только и говорил, что она мужа от импотенции вылечила! Теперь такое начнется!

— Да что начнется?

— А то, что все бабы в городе начнут своих импотентов мышьяком выхаживать. Только как Тишина жалеть не станут — сыпать будут от всей души!

1987

Первая кровь

За бетонным забором базы подготовки ОМСДОН — Отдельной мотострелковой дивизии оперативного назначения — шумел глухой таежный лес. На полигоне шли обычные занятия. Бойцы ползком преодолевали водно-грязевые препятствия, бросались в полосы огня, метали ножи и топоры в движущиеся силуэты, крушили ладонями кирпичи и доски-горбылины…

Подпрыгивая на колесах, подскочил и затормозил юзом газик. Из машины вылез костистый полковник в каракулевой папахе и заорал во все горло:

— Старший лейтенант Карагодин, ко мне!

Высокий светловолосый боец, готовившийся метать топор, обернулся, недоуменно вытер ладонью грязное лицо и подошел к полковнику.

— Значит так, Карагодин… В соседней области групповой побег из зоны. Человек двадцать… Напали на охрану, разоружили — и ушли. С оружием, — многозначительно поднял палец полковник. — Так что поднимай своих, брать их надо, пока не натворили дел.

— Из зоны? Зэки? — удивился Карагодин. — Мы-то тут при чем?..

— Разговоры отставить, товарищ старший лейтенант! — оборвал его полковник. — Это приказ! Сбежали убийцы, насильники, прочая шваль… Трех охранников зарезали! У них сейчас автоматы, знаешь, сколько они пацанов из лагерной охраны положить могут?.. А если до поселка какого доберутся? Сколько они там женщин и детей перестреляют? Так что… Или сдаются всей бандой, или… Жалеть этих зверей не за что, ясно?.. Людей своих не подставлять. Понял?

— Понял.

Пристально оглядев Карагодина, полковник вдруг негромко и загадочно бросил:

— Потом спасибо скажешь…

— За что, товарищ полковник?..

— Да за то, что твои бойцы узнают, что такое настоящий противник и кровь вражья… Не кирпичи молоть, а врагов! Понял! Попробуют здесь, а не там, куда вас завтра пошлют и где жалеть вас никто не станет, — жестко отрубил полковник. — А если кто из твоих слабину даст, того — на списание, понял?.. Пусть здесь остается, а там ему не выжить… Не по нему работа. Понял, наконец? Или дальше лекцию читать?

— Понятно, товарищ полковник. Только…

— Все, я сказал! — процедил полковник. — С вами пойдет капитан Соболев из внутренних войск.

Полковник ткнул пальцем на спокойно сидящего в газике капитана с погонами внутренних войск. У него было красивое, невозмутимое лицо.

— Он этот контингент хорошо знает, — объяснил полковник.

А на реке уже вовсю начался ледоход. Голубовато-серые льдины с шипением и хрустом налезали друг на друга, разламывались и плыли дальше в грязно-черной воде…

Два вертолета «Ми-8» неслись над рекой на параллельных курсах.

Прильнувшие к блистерам бойцы возбужденно переговаривались:

— Лиса на льдине, лиса!

— Какая лиса, собака это!

— Салага, сам ты собака!.. Говорю, лиса!

— Глянь-ка, глянь, трактор унесло!..

— Ой, мужики! Зайцы… Зайцы, блин!

Действительно напуганные ревом вертолета зайцы прыгали со льдин в воду, отчаянно барахтались в ледяном крошеве.

Река уходила за скалистый поворот, внизу проплывали озера с нетающим донным льдом. В обрамлении нежно-бежевых мхов тянулись острова, еще заснеженные пади и буреломные распадки. В одном из них четко была видна группа одетых в черное людей.

При появлении вертолетов зэки сбились в кучу. А с первой вертушки тем временем несся усиленный динамиками голос Карагодина:

— Имею приказ — в случае неподчинения вести огонь на поражение! Предлагаю немедленно сложить оружие! В противном случае все будут уничтожены!

В ответ тут же загремели вспарывающие обшивку вертолета автоматные очереди. Под восторженные вопли и угарный мат зэков машина задымила и, теряя высоту, потянулась к луговине за распадком.

Когда оба вертолета плюхнулись на луговину, Карагодин стал громко отдавать команды:

— Взвод Хаутова отрезает им юг, взвод Савченко — сопки! Остальные со мной — гнать их к реке!.. Огонь по зеленой ракете. К выполнению боевой задачи приступить!

Тяжелый, глухой топот армейских сапог… Лязг оружия… Запаленное, хриплое дыхание…

Из-за камней, за которыми залегли зэки, несся мат и истеричные крики:

— Давай, давай, устроим вам сабантуй, менты поганые!

— Подходи ближе, сучары позорные!

— Мочить без пощады, мочить легавых!

По знаку Карагодина бойцы охватили камни полукольцом. В синее небо ушла зеленая ракета. И тут же с южной стороны из-за буреломов и со стороны северных сопок начали бить пулеметы. Крики и мат за камнями стихли. В довершение ко всему сержант Бурлак положил точно перед камнями гранату. Когда дым от взрыва рассеялся, в наступившей тишине повис одинокий, тоскливый крик:

— Обложи-и-и-ли, су-у-уки! Ата-а-ас, кенты-ы-ы-ы!

Охваченные паникой заключенные перепуганным стадом бросились через луговину к обрывистому берегу реки. Автоматные очереди за спинами усиливали их ужас. Добежав до реки, они растерянно метались по крутому берегу. Впереди под обрывом была лавина несущихся льдин, отделенная от береговых камней широкой полосой черной воды. Позади и с боков неумолимо приближались грозные бойцы в краповых беретах совсем не похожие на привычную лагерную охрану…

Один из зэков, вопя что-то матерное, от живота пустил в наступающих длинную, неприцельную очередь и тут же свалился на камни, сраженный ответными точными выстрелами.

— Хана, кенты! — засипел худющий зэк с белыми остановившимися глазами. — На нас спецназ спустили! Хана!

Огромный, похожий на стоящую на задних лапах гориллу, заключенный с впалыми глазницами схватил автомат и, петляя, побежал к густым ивовым кустам у края луговины. Очередь из пулемета, как плугом, вспорола перед ним землю. Зэк остановился, попятился, заорал и вдруг, приставив ствол к подбородку, разнес себе голову…

«Краповые береты» приближались спокойно, неумолимо, как смерть.

— Кенты, сукой буду — замочат! — фальцетом закричал зэк с изуродованным шрамом лицом. — Мы им живые не в мазу-у-у-у! Всем, всем кранты, братаны! В Ухте уже такое было-о-о-о!..

И вдруг с диким, каким-то нечеловеческим воплем один из них бросился с обрыва в черную реку. Подчиняясь страху и стадному чувству, остальные беглецы посыпались следом.

Бойцы Карагодина, добежав до берега, молча смотрели, как в черных засасывающих воронках и в крошеве льда пропадали люди со стрижеными затылками…

Только двум беглецам все же удалось преодолеть полосу кружащейся, вскипающей бурунами воды и вплотную приблизиться к несущимся льдинам. Чудом успели они схватиться за ломкий край и выбраться на шершавую поверхность. Один из них был тот самый зэк со страшным шрамом. Второй на вид совсем еще молодой.

И тут с другого края на льдину забрался невесть откуда взявшийся Карагодин. Зэк со шрамом выхватил из-за голенища сапога нож и, ощерясь на Карагодина гнилым ртом, пошел прямо на него.

— Не тебе, тля ментовская, вора в законе Сеню Гнутого под вышак ставить! — сипел он, полосуя ножом воздух. — Щас повертишься на перышке, волчара позорный!..

Отступая, Карагодин поскользнулся и упал спиной на льдину. Гнутый прыгнул на него с занесенным для удара ножом, но ботинок Карагодина вошел ему в пах, и зэк, пролетев по инерции вперед, пропахал небритой физиономией по ледяным застругам, а потом с воплем ушел под льдину.

Второй зэк, что помоложе, смотрел на Карагодина изумленными глазами.

— Виталька! Карагодин!.. Это же я, Генка Хмелик, мы с тобой в одном дворе… — просипел он сорванным, простуженным голосом.

Карагодин, еще весь в азарте страшного боя, не верил своим глазам. Перед ним в арестантской робе стоял и дрожал действительно Генка Хмелик, сосед с нижнего этажа, у которого он и дома бывал. Мать Хмелика как-то даже угощала его горячими пирожками на Новый год… Генка был слабый, но верный товарищ в давних пацанских драках двор на двор… Потом они куда-то переехали, и Карагодин про него ничего больше не слышал.

— Ты тут как?

— Срок мотаю.

— А за что?

— Долго рассказывать, Виталик… Подставили нас…

— Как это?

— Двое с зимнего этапа, ростовские… Сказали, что за бабки через начальника обо всем договорились… Что дадут нам спокойно уйти.

— А стреляли вы зачем? Тоже ростовские виноваты?..

— А это уже нервы… Как на охрану набросились, тут такое началось… Там же, в зоне, половина психов…

— Ладно, — огляделся Карагодин, — сейчас вон река поворот делает, там нас мои бойцы снимут…

— А давай я уйду, — вдруг по-детски улыбнулся Хмелик.

— Как это? — даже не понял Карагодин.

— А там, на повороте вот льдины сбились, я по ним, а…

— Куда ты уйдешь по реке? Утонешь…

— Утону, значит, утону… Значит, судьба моя такая. Неужели в зону возвращаться? Мне за побег еще накинут.

Карагодин хотел спросить его, за какие грехи сидел он здесь, но не успел. Льдины уже вставали на повороте реки торчком, лезли одна на другую…

Бойцы, стоя на берегу, махали руками, примеряясь, как половчее снять командира со льдины. Чуть в стороне стоял красивый капитан Соболев с автоматом в руках. Вдруг он вскинул его и навел в сторону Карагодина. Ничего не понимая, Карагодин обернулся. И увидел, что Генка Хмелик, уже перепрыгнул на соседнюю льдину и примеривается перебраться на следующую.

— Стой, — заорал Карагодин. — Пропадешь, идиот!

Хмелик даже не обернулся.

А в следующее мгновение Карагодин увидел, как капитан Соболев приник к автомату и аккуратно, как на стрельбище, выпустил длинную очередь. А потом увидел, как распростертое на льдине тело Хмелика перемалывают серые глыбы…

Он даже не понял, как бойцы вытянули его на берег. Подошел к Соболеву, который невозмутимо смотрел на него, и зло спросил:

— Зачем? Его можно было взять живым…

Соболев удивился:

— Зачем? Зачем таких брать живым?

— Это был пацан с нашего двора… Ему же лет было…

— Ошибаетесь, товарищ старший лейтенант, — спокойно поправил его Соболев. — Это был не пацан с вашего двора. Это был особо опасный преступник Геннадий Хмелик, организовавший коллективный побег из мест заключения. Потому что сидеть ему надо было пятнадцать лет. А знаете за что: за то, что он был главарем банды, которая врывалась в квартиры и резала всех подряд — женщин, детей, старух… Ему не дали «вышку» лишь потому, что сам он рук пачкать не желал. Только присутствовал и смотрел, как женщинам и детям режут горло…

Карагодин помотал головой, словно стряхивая наваждение, и спросил:

— А ростовские, которые побег организовали?

— Какие там еще ростовские? Они-то какое отношение имеют ко всем его злодеяниям? Это вам Хмелик наплел, что ли? Да, он был большой придумщик… Вот так он и на суде из-под расстрела ушел… Были там двое ростовских, только их в самом начале заварухи зарезали. Как думаете — кто?

Вечером того же дня полковник слушал доклад капитана Соболева.

— Значит, говоришь, они с одного двора были… А вообще, как он тебе? Работать может?

— Способен он, конечно, на многое. Только вот… Думает лишнее. О том, о чем с его профессией думать не надо бы. Если решит, что его используют или обманывают, — сильно расстроится и начнет правду искать.

— Ну, это уже его проблемы. Правда она штука такая, что радости от нее порой бывает немного.

1988

Ворон

Вор в законе Ворон, а по паспорту Григорий Прохорович Варакушин, был родом из небольшого хутора, затерянного в лесах и болотах на стыке России, Украины и Белоруссии. Крестьянской семье Варакушкиных Бог дал одних сыновей, пятерых. Двое старших готовились к срочной службе, потому семьями пока не обзаводились, а двое средних только что закончили семилетку, но кулаками и статью вполне сходили за взрослых мужиков. Поскребышу, книгочею Грине, шел двенадцатый год. Братья с родителями, богомольными добрыми людьми, от зари до зари горбатились на болотистых наделах, потом и мозолями добывая хлеб насущный. Богатства особого в семье не было, но и с протянутой рукой по миру не ходили.

Коллективизацию и раскулачивание в этих местах ретивые комиссары «учудили» как раз в тридцать третьем году, когда крестьяне вымирали от голода целыми семьями, а у живых порой не было сил по-людски похоронить умерших.

Утренней ранью, когда молочные туманы укрывают болота и заколосившиеся овсы, нагрянули в их дом люди с винтовками, в фуражках с красными околышами. От шума проснулся на сеновале Гриня и увидел сверху, как мечутся по двору куры и гуси, визжат под ножами в лужах крови свиньи, а его батяню и братьев, со связанными за спинами руками, красные околыши волокут к подводам, к которым уже привязаны обе их кормилицы — комолые пестрые коровы. Заорал он от страху и свалился с сеновала прямо на голову выходившего из хлева красного околыша.

— Гринюшкаааа, бегииии, рооодненькиииий! — повис над рассветным хутором крик его матери, и этот крик он навсегда унес в свою взрослую жизнь…

У самого забора схватил было его красный околыш, но тут в него мертвой хваткой вцепился сорвавшийся с цепи пес Тишка.

Он перемахнул через забор в сад, из сада в зацветающую картошку, там метнулся в укрытые туманом овсы и упал без чувств под куст конского щавеля, вымахавшего на проплешине в два его роста.

Почти сутки пролежал он без движения в овсах и, не зайдя на разграбленное родимое подворье, побрел куда глаза глядят…

Опустевшие в тот голодный год украинские шляхи к зиме привели его в богатый город Харьков, бывший в то время столицей Украины. Помыкавшись здесь с протянутой рукой, Гриня примкнул к подростковой банде, промышлявшей мелким воровством на вокзале и базарах. Через два года он стал ее вожаком. Вот тогда-то, за черный как смоль чуб и особый дар освобождать фраеров от карманных часов, перстней, колец и всего прочего, что блестит, получил он у взрослых урок кличку Воронок.

Время шло, и Воронок превратился во взрослого Ворона. Как-то на «гастролях» в Киеве один уркаган с дореволюционным стажем доходчиво объяснил ему: воровать у граждан — дело последнее. Воровать надо у государства, так как государство само — самый большой грабитель ибо во главе его стоят самые крутые паханы, которые все добро, нажитое простым людом, все богатство страны только со своими однопартийцами и делят. С тех пор повзрослевшая банда завязала с «раздеванием» фраеров и переквалифицировалась на государственные магазины, продуктовые склады и торговые базы. Милиция Харькова с ног сбивалась, но дерзкие ограбления следовали одно за другим. Ворон считал, что мстит красным околышам за разоренную свою семью. Все награбленное шло в воровской общак. А еще Ворон люто расправлялся с отступниками от воровских законов.

Время от времени кто-то из харьковских урок «залетал» в зону, и от них пошел гулять по ГУЛАГу слушок о фартовом харьковском жигане по кликухе Ворон. Как водится, слушок обрастал фантастическими подробностями его воровских подвигов. Но в конце концов его взяли. Подельников Ворон не заложил, никаких бумаг не подписал. Ему влепили семь лет и отправили в Воркуту.

Зона баклана с громкой воровской славой встретила сдержанно. Королем зоны был здоровенный армянин-глиномес, карточный шулер из Сухуми по кличке Арно Туз. Ворон стойко перенес обязательную для баклана «прописку» и издевательства спаянной кавказской шоблы Арно, от которой больше всего, с благословения вертухаев, доставалось доходягам политическим. Держался Ворон замкнуто и власти Арно над собой не признавал. Тот решил поставить строптивого новичка на «четыре кости», и тогда Ворон на виду у всего барака точно рассчитанным движением всадил ему в солнечное сплетение заточку из оленьего рога. Зэки при виде мертвого Арно оцепенели от ужаса, но быстро опомнились и понесли по кочкам кавказскую шоблу. На другой день вертухаи свезли за зону на подводах шесть трупов и закопали их в вечно мерзлую воркутинскую землю.

Ворону добавили еще восемь лет и отправили по этапу в лагерь на заполярной горной реке Собь. С этапа он бежал, воспользовавшись жуткой пургой, бушевавшей несколько дней над Полярным Уралом. Река к тому времени еще не стала, и он, соорудив плот, сплавился на нем до Лабытнанги. Там через ссыльных поселенцев с Украины ему удалось достать документы на имя местного жителя и наняться пастухом оленей в ненецкий колхоз. За зиму на парной оленине, рыбе и полярных куропатках Ворон раздался вширь и вошел в полную мужскую силу: рост под сто девяносто, косая сажень в плечах и пудовые кулаки.

Но и они не помогли, когда его вычислили. Потом был свердловский этап, червонец за побег и ходка на дальняк, в Магадан. Туда уже дошли вести о «подвигах» харьковского уркагана. Признанные воровские авторитеты сочли за честь скорешиться с уркой, замочившим в Воркуталаге ссучившегося Арно Туза, и отвели ему место на нарах у окна. За приверженность воровским традициям лагерные паханы уже через два года произвели Ворона в воры в законе.

В магаданской зоне в ту пору был на отсидке народ самый разный. Один сумасшедший поп, мотавший срок еще с ленинских времен, раскрыл Ворону великую тайну: над человеком есть только двое судей — Бог и он сам.

Когда дошла весть о вторжении фашистов, ГУЛАГ забурлил страстями. Война примирила всех: вертухаев, политических и уголовников. Все рвались на фронт. После битвы под Москвой по ГУЛАГу пронесся слух, что бывший зэк генерал Рокоссовский набирает зэков в штрафные батальоны. Ворон написал заявление. Лагерное начальство радо было избавиться от отпетого рецидивиста, якшающегося с политическими, и включило его в списки штрафников первым номером.

В новогоднюю ночь под сорок третий год штрафбат, где оказался рядовой Варакушин, прямо с марша бросили на прорыв немецкой обороны на Ельнинском плацдарме. По оттаявшей во время оттепели болотине штрафники вплотную подползли к немецким окопам и под огнем наших батарей пошли врукопашную. Резались молча. Опешив от незнакомой тактики боя и от их звериной ярости, немцы в панике бежали. Штрафники на их плечах ворвались во вторую линию окопов. Резня там продолжалась до утра. Когда рассвет открыл поле ночного боя, выяснилось, что от батальона остался двадцать один штык.

— Где комбат и командиры рот? — спросил подъехавший комдив. — Всех начальников выбили фрицы еще на первой линии.

— Кто же вас на вторую линию привел?

— Он, — показал пожилой штрафник на окровавленного Ворона, сидевшего в стороне.

— Ранен, солдат? — подскочил к нему полковник.

— Нет, — поднялся Ворон. — То кровь чужая…

— Жаль, — огорчился комдив, протянул ему фляжку со спиртом. — Я б тебя тогда на законном основании в разведбат забрал…

За этот бой Ворон получил орден Красной Звезды, что у штрафников было большой редкостью.

Потом штрафников бросали на прорывы — под Гжатск, Псков, под Великие Луки. В деревне Поречье, что под Великими Луками, в ночной рукопашной схватке Ворон напоролся грудью на эсэсовский тесак. Уезжать в тыловой госпиталь он отказался, и его поместили в дивизионный медсанбат. Там Ворон сразу же запал на молоденькую медсестру, раскосую казашку из Гурьева. И она не устояла перед красивым русским парнем. Целый месяц провалялся Ворон в госпитале, отогревая возле нее свою промороженную душу.

После выписки, теперь уже на полном законном основании, комдив направил его в дивизионный разведбат. С такими же забубенными головушками — фронтовыми разведчиками — ползал он на брюхе по немецким тылам: доставал «языков», взрывал мосты. А по возвращении, хоть на час летел в медсанбат к своей казашке, обещавшей родить ему после войны косоглазого сына.

Под городом Перемышлем немцы обошли дивизию с флангов и совершили рейд по ее тылам. После ожесточенных боев положение выправилось, и, пользуясь затишьем, Ворон полетел в медсанбат… Пожилой санитар показал ему сложенные во дворе трупы и пояснил:

— Ворвался фриц, всех раненых и лекарей-мужиков зараз перебил, а потом уж и лекарок… Но поперву ссильничали лекарок, псы шелудивые.

Ворон поцеловал растерзанную свою косоглазенькую и укрыл ее наготу плащ-палаткой. В ту же ночь, взяв с собой только финку, он уплыл по болоту на немецкую сторону. Сутки провел Ворон в вонючей жиже какой-то протоки, высматривая добычу. При приближении немцев уходил в жижу с камышовой трубкой в зубах. А на следующую ночь перерезал финкой глотку закемарившему в окопе перед штабным блиндажом часовому и вошел туда. Глотки семи спящих эсэсовских офицеров распластала его финка, а восьмого, полковника с Железным крестом, Ворон оглушил кулаком и, затолкав ему в рот кусок портянки, утянул в болотину, прихватив с собой офицерские планшеты… Через полчаса немецкая артиллерия начала такую обработку болота, что комдив, ставший к тому времени генералом, несказанно удивился:

— С Ельни такой «симфонии» не слышал!

Еще больше удивился генерал, когда командир разведбата доставил ему оглохшего сержанта Варакушкина и немецкого полковника, обладателя Железного креста с дубовыми листьями.

Полковник оказался крупной штабной птицей из Берлина, а в размокших немецких планшетах нашли важные документы. Комдив лично приколол Ворону очередной орден, недавно введенную солдатскую «Славу» третьей степени, и снова угостил его спиртом из своей фляжки.

На Дунае, уже в Австрии, на разведбат навалились превосходящие его по численности вдвое власовцы, прорывавшиеся к американцам на Запад. Поняв, кто перед ними, мутной злобой налилась фронтовая разведка, но и тем русским, одетым в куцую немецкую форму, терять было нечего — плена для них не существовало. Среди сбегавших к Дунаю одичавших виноградников полыхнул такой неистовой, беспощадной лютости рукопашный бой, которого Ворон не помнил за всю войну. После этой бойни комдив приколол к окровавленной изодранной гимнастерке контуженного Ворона «Славу» второй степени и молча, по-братски обнял его.

Войну Ворон закончил в Вене, но впереди еще была война с Японией. И снова ему пришлось ползать на брюхе по тылам, брать «языков», проводить диверсии на коммуникациях противника. Но та война закончилась быстро.

Однако в Харькове, куда он вернулся, демобилизованного вора-рецидивиста сразу же взяли на карандаш. Ворон твердо решил завязать со старым. Он поступил работать каменщиком на тракторный завод и как герой войны получил небольшую комнатенку в бараке, обшарпанную, с обгорелой оконной рамой. Чтобы покрасить эту самую раму, Ворон попросил в заводской малярке литровую банку белил, в магазинах-то тогда белил днем с огнем не сыскать. С этой банкой белил его остановили в проходной.

В милиции его привели к мордастому майору по фамилии Скорый. Тот требовал сдать банду, которую якобы сколотил Ворон. Сдавать Ворону было некого, и уже через две недели рецидивисту Варакушину впаяли червонец и отправили в Каргопольлаг.

Послевоенная зона резко отличалась от довоенной. Штрафбатовцы, познавшие на войне вкус крови, но не прижившиеся на воле, теперь снова возвращались на нары. Мокрые разборки стали обычным делом. Заправляли в Карлаге воры в законе, отошедшие за войну от воровских традиций, так называемые ломом подпоясанные и отколотые. Они и Ворона поначалу ломанулись подмять под себя. Ему снова пришлось кулаками утверждать свой статус вора в законе. Но беспредельщики не унимались, и Ворону, чтобы всегда иметь под рукой оружие, пришлось на животе сделать подкожную пазуху для заточки.

В пятьдесят первом году «ломом подпоясанные» подбили зэков на массовый побег. Напрасно Ворон пытался образумить людей. Разоружив охрану, в побег тогда ушли сто восемьдесят человек. Когда пляшут все — пляши и ты… Ворон тоже ушел, но сразу же за колючкой откололся от основной массы и с двумя московскими ворами в законе, знакомыми еще по штрафбату, залег в тайге. Участь остальных бежавших была предрешена — на реке Онеге их разбомбила авиация, а остатки были выловлены и расстреляны.

В тайге Ворон с московскими скрывался три месяца, полагая, что на них объявлен всесоюзный розыск. Когда немного затихло, сначала перебрались в Иркутск, а через год в Москву, где у его спутников были связи и кореши. Они помогли Ворону прописаться и купить дом в Подольске.

Надо было решать, как жить дальше. Решил так: назад, в неворовскую жизнь, дорога ему отрезана. Сколотив банду из местных блатарей, снова принялся брать торговые базы и грузы на железных дорогах. Имея опыт фронтового разведчика, он теперь разрабатывал хитроумные операции. Так продолжалось восемь лет…

В шестьдесят втором, проходя по Кузнецкому Мосту, он случайно увидел майора Скорого из харьковской уголовки, правда, теперь он был полковником московской милиции. На его груди красовался целый «иконостас», но особенно Ворона удивили два ордена Славы. «Если в сорок седьмом мусор был майором, значит, войну он пахал офицером, — размышлял он. — Но офицерам „Славу“ не давали… И колодки на орденах что-то больно знакомые…»

Подольская братва дала Ворону наколку на полковничью квартиру. Ограбление он подготовил, как опытный вор-шнифер, хотя квартирами сроду не занимался. Взял ее он по осени, убедившись, что полковник выехал на дачу. В забитом норковыми шубами шкафу Ворон нашел парадный мундир с «иконостасом». У него задрожали руки, когда он увидел номера орденов Славы. Это были его, политые кровью и потом, солдатские ордена.

«Тогда, в Харькове, мусорок оприходовал мои „бебехи“ в свою пользу», — понял Ворон.

В сейфе еще находилась коробка, набитая деньгами, несколько сберегательных книжек, почти на сто тысяч рублей — на предъявителя, и драгоценности.

«А мусор-то, волчара позорный, власть свою советскую, как корову, доит», — присвистнул Ворон.

Прихватив все, Ворон покинул квартиру, оставив большой плевок на парадном фото полковника. Сберегательные книжки с рублями он отдал в воровской общак, а ювелирку, бриллианты, золотишко и свои фронтовые «бебехи», запаяв в молочный бидон, закопал в лесу.

Взяли Ворона через год, впаяли по совокупности пятнадцать лет. Сначала сидел во Фрунзе, а потом, после неудачной попытки побега, ему добавили еще и увезли на станцию Харп, на ту самую заполярную реку Собь, по которой он сплавлялся до войны еще безусым жиганом. Зона в Харпе уже знала о Вороне, поэтому обошлось без разборок и поножовщины. У уголовных авторитетов, как у ученых академиков: полжизни работаешь на имя ты, потом имя работает на тебя.

В семьдесят восьмом с воли пришла малява о том, что с весенним этапом придут на зону три московских блатаря-мокрушника по его, Ворона, жизнь… Заплачено им, мол, за нее серьезными людьми. Он сразу догадался, — Скорый пас его, боясь, что он заговорит и расскажет, что в квартире его тогда нашел.

Когда по весне пришел этап, он наметанным взглядом сразу вычислил ссученных блатарей, всех троих. Одного пришлось ему самому завалить заточкой из напильника, отморозок уж больно напролом, буром пер… Двое других на правеже бухнулись перед авторитетами на колени: приезжал, мол, в СИЗО серьезный ментовский полковник, обещал от сто второй мокрушной статьи избавить и срок пересмотреть, если Ворона по-тихому на зоне замочат…

— Ноги тебе надо делать, Ворон, — сказал тогда пахан зоны, старый вор по кличке Нафт. — Не выпустят тебя мусора отсюда, уроют.

Но бежать в ту пору было не так-то просто. Выручили московские кореши — по неведомым Ворону каналам устроили они ему перевод в Ухталаг. Там жить можно было, хотя Ворона стали уже донимать болезни и хвори… В восьмидесятом году зэки в Ухталаге взбунтовались. Проломили кирпичом голову хозяину зоны, полковнику по кличке Барон, и взяли заложников. Бунт быстро утихомирили, а за проломленную голову Барона притянули к ответу двух молодых воров.

«Пропадут желторотые, — вдруг подумал Ворон и неожиданно для всех взял вину на себя. — Мне, чахоточному, так и так гнить здесь, а они, может, еще жизнь увидят…»

Барон был мужик порядочный, он хоть и знал, кто ему кирпич на голову опустил, но за такой поступок зауважал Ворона и не настаивал на большом сроке. Накинули Ворону еще пять лет и по ходатайству Барона оставили его на зоне.

Авторитет Ворона у зэков после того случая стал непререкаемым. Воры выбрали его хранителем общака и патриархом — судьей зоны. Судил он хоть и строго, особенно за стукачество, крысятничество и отступничество от воровских законов, но всегда по справедливости.

После восемьдесят пятого года жизнь в стране стала круто меняться, но за колючую проволоку долетали лишь разрозненные слухи, из которых невозможно было составить полной картины происходящего. Впрочем, Ворон и не пытался понять, что такое перестройка, ускорение и гласность. Его здоровье резко ухудшилось, открылся туберкулез. Сам Ворон понимал, что земная его жизнь заканчивается, и с философским спокойствием ждал своего смертного часа.

«Всю жизнь по зонам, а вот лежать на тюремном кладбище с насильниками и мокрушниками чего-то мне неохота, — иногда думал он тоскливо. — Да жизнь не кино — обратно не перемотаешь».

Оживлялся Ворон лишь тогда, когда по другую сторону колючей проволоки появлялись дети охранников и вольнонаемной лагерной обслуги. Часами он мог, не шелохнувшись, сидеть у окна, наблюдая за их играми и проделками. По ночам на него стала вдруг наваливаться стариковская маета. Наглотавшись чифиря, лежа на своих паханских нарах, он мысленно прокручивал всю свою жизнь, и чаще всего память уводила его в далекие годы войны. Перед ним возникали как живые лица его фронтовых друзей-разведчиков и косоглазенькой казашки из Гурьева. Он живо, до родинки на теле, представлял детишек, не рожденных ими, и особенно внуков от тех своих не рожденных наследников. В грязном, пропитанном мерзостью бараке по ночам ему стали вдруг мерещиться их звонкий смех и голоса.

Еще он думал, могла ли его жизнь сложиться иначе, и ничего придумать не мог. Вспомнил он и сумасшедшего попа, который сказал ему, что над человеком есть только двое судей — Бог и он сам. Насчет Бога он придумать ничего не мог — если встанет перед ним, тогда и узнает, что он про раба своего Ворона думает, какой приговор ему вынесет…

А вот сам он о себе много чего думал. Например, чего он так всю жизнь за воровские законы стоял. Ведь и их не с неба спустили, а насильники, жулики и убийцы придумали, чтобы самим друг друга поменьше резать да мусорам сдавать. Вот и вся польза от этих законов… И молодым ворам на эти законы уже плевать — они свои устанавливают. Полковник Скорый, конечно, «оборотень» и сволочь, но ведь вел он себя чисто по-воровски: была возможность тайно от своих же ментов — крал у того же государства, что и Ворон, подставлял под ножи и пули невинных фраеров, с которыми по воровским законам можно творить что угодно… Так что ничуть он был не хуже его, Ворона, подельников. Да и его самого. Не лучше, конечно, но такой же…

Наверное, ночные эти мысли не проходили зря. Окружение Ворона скоро заметило, что старик сдал, размяк, в судьи уже не годится — беспрекословности и жестокости в нем нет. «Не дотянет старый Ворон до весны», — толковали простые зэки меж собой. Но молодым беспредельщикам весны ждать было уже невмоготу, они давно уже думали, как подмять зону под себя, и ночью кашляющего Ворона быстро придушили подушкой. Истерзанный болезнями старик почти и не дергался. На следующий день в зоне был уже другой патриарх.

И никому не было дела до того, что в последнее время Ворон все чаще раскаивался в своих скорбных делах и очень жалел, что ему придется умереть здесь в зоне как паршивой собаке, и еще думал про себя: «Не по-людски ты жил… Не по-людски…»

А пожалело о смерти Ворона только начальство колонии, потому что с новым паханом здесь можно было ждать больших неприятностей.

1989–1991

Интимные обязанности

Городской прокурор Алексей Алексеевич Харитонов хмуро слушал следователя Альбину Петровну Шип, которая докладывала о проделанной работе по недавно поступившему в прокуратуру необычному заявлению. Заявление было озаглавлено «Понуждение к действиям сексуального характера», автором его была молодая еще женщина, работавшая бухгалтером в одном из городских учреждений.

Еще недавно невозможно было представить себе, что здесь, в старинном российском городе с прочными казацкими корнями и соответствующими нравами, кому-то в голову придет обратиться в прокуратуру с заявлением об этом и давать откровенные показания. А потом еще и быть готовой обнародовать все публично в суде! Во всяком случае, на памяти Харитонова и других опытных следователей-мужчин ничего не было. Поэтому Харитонов расписал заявление для проверки следователю Альбине Шип, женщине еще молодой, одинокой, но это одиночество уже явно тяжело переживающей. Мужики могли подойти к делу легкомысленно, а уж эта спуску не даст… Примерно так думал Харитонов. И теперь видел, что в своих расчетах не ошибся.

Из рассказа Шип следовало, что начальник одного из городских учреждений Василий Харлампиевич Хачериди, 44-летний мужчина с греческими корнями, что называется, положил глаз на новую сотрудницу Маргариту Могилевскую и стал настойчиво домогаться от подчиненной взаимности. Мужчина он видный, самоуверенный, избалованный вниманием в практически женском коллективе учреждения. Но замужняя Могилевская делала вид, что намеков начальника не понимает. Наконец, когда она пришла к нему в кабинет подписывать заявление на отпуск, тот прямо предложил укрепить служебные отношения — интимными. Получив отказ, Хачериди страшно оскорбился и предложил Могилевской хорошо подумать. А то ведь так можно и работу потерять, а по нынешним временам да при безработном муже оказаться без зарплаты…

— Из чего можно сделать вывод, — заключила Шип, — что Хачериди специально изучил семейное положение Могилевской и готовился к шантажу…

Харитонов автоматически кивнул.

Дальше — больше. Даже во время отпуска воспылавший страстью руководитель звонил Могилевской домой и прямо спрашивал: «Что надумала?.. Нет? Тогда пойдем по жесткому варианту…»

— Это что значит? — нахмурился Харитонов.

— Видимо, шантаж и давление, — объяснила уже разгорячившаяся от собственного рассказа Шип. — Домогательства продолжались, и когда Могилевская вышла на работу. Кроме угроз увольнения, в ход шли дорогие подарки и обещания более высокой должности и оклада… Причем оказалось, что это были не просто слова — Могилевскую назначили на более высокую должность, повысили зарплату чуть ли не на треть…

— Господи, чего он к ней пристал-то? — не выдержал Харитонов. Что она — красавица писаная?

— Да ничего особенного, — поджала губы Альбина Петровна. — Полноватая такая. Думаю, просто не мог смириться, что кто-то ему смеет отказать. Мужской шовинизм…

«Ишь, каких слов набралась, — мельком подумал Харитонов. — Сама-то, небось, только и ждешь, когда на тебя какой-нибудь шовинист внимание обратит. Вот будет радости!»

А пока Шип увлеченно продолжала рассказывать. Могилевская так и не захотела ответить на все знаки внимания начальника.

— Вот только Хачериди этот не учел, что женщина она современная, поэтому пошла к адвокату, — торжественно доложила Шип, блеснув глазами. Мол, знай наших!

— И тот, надо думать, объяснил ей, что доказать домогательство очень сложно, — скучным голосом сказал Харитонов. — Потому как надо доказать, что тебя пытались принудить к сексуальным действиям путем шантажа, угрозы уничтожения, изъятия имущества либо с использованием материальной или иной зависимости. Просто навязчивые ухаживания коллеги по работе под действие статьи не попадают…

— Объяснил. Но только Могилевская не сдавалась — купила и стала носить с собой диктофон, чтобы записать угрозы.

— Записала? — поинтересовался Харитонов.

А сам подумал: «Вот вляпался мужик!»

— Не удалось, — разочарованно покачала головой Шип. — Как назло, Хачериди в этот момент перестал угрожать, а прибег к пылким признаниям и уверениям в необыкновенной любви… В общем, после повышения Могилевской он посчитал, что теперь отказа ему не будет. Однажды Хачериди вызвал ее и сказал, что ждет ее в номере гостиницы и протянул ключ. Она ключ взяла…

— И пошла в магазин, чтобы купить кинокамеру и запечатлеть все на пленку, — неосторожно пошутил Харитонов, которого эти страсти из индийских кинофильмов уже стали утомлять.

— Нет, — не приняла его шутку Шип. Она уже вся пылала.

— А зачем же она ключ брала? Ведь Хачериди явно понял это как знак согласия?

— Она решила пойти в гостиницу с диктофоном для решительного разговора. Или ее оставят в покое, или она идет в прокуратуру…

«Вот она, женская логика во всей красе! — подумал Харитонов. — Берет ключ, идет в номер гостиницы, чтобы… поговорить».

Каким-то чудом Могилевской удалось добиться своего. В номере гостиницы, где, естественно, был уже накрыт стол, она начальнику сказала, что быть его любовницей не хочет, тот, уже доведенный до кондиции близостью желанного, впал ярость, произнес массу угроз, которые она благополучно записала на диктофон. Правда, все могло кончиться печально, потому как Хочереди был совершенно не расположен согласиться на неудачу и готов был добиться своего силой. Но каким-то чудом Могилевской удалось выскочить в коридор. Собственно, чудо заключалось в том, что Хачериди после того, как Могилевская взяла ключ и согласилась прийти в номер, посчитал, что все уже на мази и просто в пылу бушующих страстей забыл запереть дверь…

— Ну, ладно, — прервал душераздирающий рассказ Харитонов. — Что он сам-то говорит?

— Отпирается. Говорит, ничего не было. Чисто служебные отношения. Я его приперла. У меня записи Могилевской, показаний свидетелей, работников гостиницы, квитанции об оплате номера…

— А их что — несколько?

— Как выяснилось, в этом номере гостиницы раньше бывали и другие сотрудницы, но они боялись и молчали…

«А может, им просто нравилось это дело?» — подумал Харитонов, но говорить ничего не стал.

— Ладно, раз ты такую работу провела, то давай заканчивай дело быстрее.

— Только я, Алексей Алексеевич, кроме «сексуальной» статьи, буду вменять Хачериди злоупотребление служебным положением.

— Это еще как?

— Он номер в гостинице для своих утех снимал за счет организации… — зло прищурившись, сказала Альбина Петровна.

— А-а, ну тогда… Только с квалификацией его действий вы там разберитесь еще…

«Да, не повезло мужику с бабами. Причем сразу с двумя, — подумал Харитонов, когда Шип ушла. — Эти его точно упекут, не помилуют. Причем по полной программе».

Надо сказать, сексуальная проблематика обрушилась на голову Харитонова как ливень, заставший посреди пустого поля. Во-первых, послесоветская жизнь была пронизана ею так, что спрятаться от нее было негде. Телевизор стало стыдно при дочке включать, газеты разворачивать. Женское тело победно перло со всех сторон. Однажды в первые перестроечные годы он увидел на улице небольшую очередь из сумрачных мужиков, которые покорно стояли у двери в какой-то подвал. Оказалось — видеосалон, где по телевизору с большим экраном крутили разных «греческих смоковниц». Харитонов представил себе, как эти потные мужики с пластиковыми пакетами и сумками в руках набиваются в душный и смрадный подвал и смотрят там запретные недавно прелести, а потом идут к своим раздобревшим женам…

Но главное было в том, что и сам Харитонов мучился по этому вопросу. Его жена умерла, когда дочка входила в колючий и непредсказуемый подростковый возраст, поэтому жениться снова, привести в дом мачеху он не решился. Однако естество брало свое, мужчина-то он был еще нестарый, вот и приходилось крутиться то там, то сям. И гостиницы, почти как у этого самого неугомонного Хачериди, тоже случались…

Незаметно у дочки подошло время всяких женских дел, прокладок и циклов, и он попросил одну из теток обстоятельно поговорить с ней на эту тему.

Тетка заперлась с Галиной в комнате, а через час вышла из нее с изменившимся лицом.

— Ну, объяснила? — встревоженно спросил Харитонов, который все никак не мог поверить, что его дочь, вся сотканная из пуха и перьев, должна теперь жить непростой женской жизнью.

— Объяснила? — мотнула удивленно головой тетка. — Это она мне все объяснила да растолковала. Я ничего такого раньше и не знала! Это надо же, сколько лет прожила темная, как корова!

На этом просветительская работа с дочерью была закончена. Тем более что после убытия потрясенной открытиями тетки, Галина насмешливо сказала: «Пап, не надо заботиться о моем просвещении, ладно? Я уже сама все знаю».

А потом последовал звонок от классной руководительницы, которая попросила зайти в школу. Выглядела она взволнованной, хотя Харитонов ее встревоженности сначала не понял. Подумаешь, Галина в сочинении на тему «Мой любимый герой» написала, что ее героиня — гимназистка Оля Мещерская из рассказа знаменитого русского писателя Ивана Бунина «Легкое дыхание». Что из того? «А вы рассказ-то помните?» — укоризненно спросила учительница. В ответ Харитонову пришлось молоть чепуху про чрезвычайную занятость на работе и рост уровня преступности в связи историческим переломом, который постиг страну.

«Я все понимаю, Алексей Алексеевич, — с грустным сочувствием произнесла учительница. — И про уровень преступности, и исторический перелом. Но рассказ вы все-таки почитайте. И тогда мы с вами вернемся к нашему разговору».

Поздно ночью, Галина уже спала, Харитонов отыскал оставшуюся от жены книгу Бунина, нашел нужный рассказ и погрузился в чтение, хотя его еще ждала куча бумаг, принесенных с работы.

Чтение его увлекло. Тем более что после всего, что он узнал в школе, в молоденькой гимназистке с радостными, поразительно живыми глазами он видел свою ненаглядную Галину. Он с умилением читал про то, как нескладная девочка превращается в прелестную девушку, вызывающую всеобщую любовь и поклонение. Тут он совсем расчувствовался, но рассказ развивался дальше и дошел до места, где юная и прелестная девушка легко и чуть ли не радостно признается своей начальнице, что она давно уже не девочка, а женщина… И виноват в этом друг папы и брат начальницы…

На этом месте ошеломленный Харитонов вынужден был прервать чтение и сходить на кухню попить холодненького чайку.

Дальнейшее чтение привело его в еще большее смятение. Потому что в небесной красоты и чистоты девушку стреляет на вокзале казачий офицер, некрасивый и плебейского вида, которого она, как выясняется, завлекла и с которым стала близка…

Ошеломленный Харитонов читал страницы дневника Оли Мещерской, в которых сама девушка рассказывала о ее совращении «другом папы», с полным ощущением, что он читает дневник своей дочери!

Ужас, охвативший его после чтения бунинского шедевра, не поддавался описанию. Он понимал теперь, почему вдруг учительница захотела с ним поговорить, но и ясно видел, что говорить-то не о чем, потому что сделать он ничего не может.

Утром, когда Галина убежала в школу, он, еще не отошедший от впечатлений от гениального рассказа, забрел зачем-то в ее комнату и обнаружил прямо на столе забытую пачку презервативов и видеокассету. Он сунул ее в видеомагнитофон и нажал кнопку воспроизведения. Это была самая грубая и мерзкая немецкая порнография. Глядя на противно сопящих и чмокающих гадов и гадин, совокупляющихся в разных видах, Харитонов не мог представить себе свою дочь, смотрящей эту мерзость по собственному желанию. Легче было верить, что кто-то вынуждает и принуждает делать ее это. Но умом он прекрасно понимал, что этим кем-то была жизнь. Именно она превратила его нежную и трогательную дочь в чужого человека, о мыслях и чувствах которого он почти ничего не знает…

Вот такие мысли и воспоминания овладели прокурором Харитоновым, когда неистовая воительница с мужским шовинизмом Альбина Петровна Шип покинула его кабинет. Можно было не сомневаться, что она доведет дело до суда и там любвеобильному Хачериди придется несладко. Вот только жизнь на этом не кончится и кто знает, чем она обернется для героев этого любовного детектива.

Харитонов как в воду смотрел. Даме с диктофоном суд и приговор счастья не принесли. Сначала от нее ушел муж, не поверивший в ее честность и то, что она отправилась в гостиницу с ключом от номера только для серьезного разговора. А потом ей пришлось уйти с работы — сотрудники теперь на нее косились, мол, вдруг все разговоры записывает, а сотрудницы, особенно те, у которых с Хачереди была связь, невзлюбили люто — ишь ты какая благородная да чистая. Устроиться же на новую работу ей никак не удавалось — начальники то ли не хотели с ней связываться, то ли мстили из мужской солидарности… А жена же Хачериди ничему не поверила и заявила на суде, что его оклеветали порочные женщины, потому что для него семья важнее всего, и она будет его ждать.

Что на сей счет думает Альбина Петровна, продолжавшая куковать в одиночестве, Харитонов не спрашивал. Ни к чему.

1995

Майские церемонии

Только уже повзрослев, он уяснил для себя, почему Руслан, его ровесник, худенький, рыжеватый, улыбчивый пацан с хитрыми глазами из дома напротив, стал для него с детства безусловным авторитетом и примером для подражания. А ведь Леня всегда был физически сильнее и здоровее его. Но Руслан все знал про окружающую жизнь, про ее законы и понятия, тайные и явные, про тех, кто сегодня в силе, с кем связываться можно, а с кем нельзя, кому нужно уступить, а кого послать подальше. Нет, он даже не просто знал, он это по-звериному остро чувствовал, и, самое главное, принимал без всякого колебания и смущения, потому законы эти и понятия, были и его собственные, тут не в чем было сомневаться. А вот Лене приходилось их постигать на собственной шкуре.

Поселок Майский располагался за городским вокзалом. Несколько улиц частных домов с садами и огородами, разделенных ухабистым асфальтом, по которому машины пробирались осторожно, словно наощупь. Здесь были и жалкие хибары, за полуразвалившимися, сгнившими заборами, и крепкие кирпичные дома с гаражами и пристройками по всему участку. Где-то заканчивали свой век одинокие потемневшие от времени и горя старухи, пережившие всех своих родных, никому давно не нужные. Где-то ютились многочисленные семейства, не знающие, как уместить в доме ораву детишек.

В Майском постоянно случались пожары. Закопченные стены сгоревших домов с обвалившимися крышами, которые годами не ремонтировались, превращали и без того не слишком веселый пейзаж в угнетающее зрелище. Из-за обилия собак и неумолкающего лая непривычному человеку заснуть тут ночью было непросто.

Здесь, кроме русских и украинцев, жили своим замкнутым кругом татары и цыгане, кто-то постоянно «тянул срок», кто-то торговал наркотиками, а кто-то самогоном. А еще — ожесточенно играли в карты. Несколько самых умелых игроков регулярно выезжали в Сочи — «попасти лохов».

Улицы стекались к центру поселка — заброшенному парку, который местные называли «парчок», двухэтажной школе и Дворцу культуры с облупленными античными колоннами, где показывали кино.

А уже за «парчком» тянулись панельные пятиэтажные «хрущобы». Там уже начинался сам город.

Дом у Руслана был небольшой, запущенный, дети ночью спали на полу, а все дни проводили на улице. Отец его, дядя Леша, был мужиком не злым, но выпивал крепко. А мать, тетя Рая, крутилась на всех работах, которые подворачивались, тянула семью, сыновей.

Пока была жива Ленина мама, Руслан любил забегать к ним — мама Лени всегда угощала чем-то вкусным, объясняла что-то про школу и уроки. Когда мама Лени умерла и в доме поселился ее двоюродный брат со своим семейством, Руслан ходить к ним перестал — сразу почувствовал, что делать ему теперь здесь нечего. Зато он стал Лениным покровителем на опасных улицах поселка, где без нужных знакомств можно было нарваться на любые неприятности. Несколько раз Руслан спас Леню от жестоких испытаний, которым подвергали в уличных компаниях новичков и слабаков.

Уже накатывали новые времена, прежнее государство рушилось, власть, играя в демократию, боялась всего, и уличное хулиганство, всегда процветавшее в Майском, приобрело небывалую доселе жестокость. Подростки, почувствовавшие, что устои рушатся и теперь нужно утверждать себя в новой жизни, теперь, вымогая деньги, могли не просто избить, но и забить насмерть случайного прохожего.

На улицах Майского теперь все чаще стреляли. Иногда на заказ, иногда сводя счеты, а иногда просто для самоутверждения или демонстрации собственной безнаказанности. Одно время завелась такая мода — разъезжали по улицам на мотоциклах с обрезами и палили по окнам через забор. Нужно было доказать, что ты теперь «крутой», что ты можешь разобраться с кем угодно и ничего тебе за это не будет. Для многих путь в «крутые» очень быстро оказался дорогой на кладбище.

Руслана интересовали две вещи — карты и деньги. Впрочем, одно было неотделимо от другого. Взрослые парни-каталы, уличные короли поселка, сразу поняли, что Руслан в этом деле уникум — зрительная память необыкновенная, «увидел, как сфотографировал», — и приняли в свою компанию. Сначала улица, потом вокзал, потом нелегальное казино в Доме культуры, а потом уже Сочи, Москва… Лохи легко велись на улыбчивого худенького пацана, который потом без всякой жалости обдирал их как липку.

Перемены в большой Советской стране и в отдельно взятом поселке Майский меняли жизнь до неузнаваемости. Кроме карт, Руслан вдруг занялся мясным бизнесом. Стал помощником Алика Джуса, работавшего мясником в гастрономе. Работа «по мясу» быстро сделала Джуса самым богатым и авторитетным человеком поселка. Схема была простой и сказочно прибыльной — поступавшее в гастроном по государственной цене мясо, минуя прилавок, моментально оказывалось на соседнем базаре, где продавалось по рыночным ценам. Держать весь процесс под контролем Джусу было некогда, за него все отслеживали помощники, среди которых Руслан оказался самым умным, четким и жестким. Подкупить, уговорить, обмануть его было невозможно. Скоро Джус стал контролировать уже весь рынок, а Руслан стал его правой рукой.

Однажды Леня услышал, как жена дяди зло шептала: «Как они деньги зарабатывают? Как! Звонят в дверь, хозяева открывают — им в морду „хлоп“, и выносят все ценное!.. И этот Русланка среди них, поганец малолетний!» — «А ты что сама видела?» — «А ты думаешь, я все придумала!»

Леню услышанное не слишком поразило. Это были годы, когда уже все вокруг торговали, чем могли, воровали, что можно, кидали при первой же возможности… Сам он в это время без особой охоты учился, оканчивал школу. Игра в карты у него не пошла — не было ни особых способностей, ни злого, безжалостного азарта, как у Руслана.

С Русланом, бесконечно занятым, они виделись все реже. Тот смотрел снисходительно, но дружелюбно. Посмеивался: «Давай соображай быстрее, чем заняться…» Леня знал, что если попросить, Руслан пристроит к «мясу», но туда его не тянуло. А потом их обоих вызвали в военкомат. Тогда все родители боялись, что отправят в Чечню. Леня услышал, как жена дяди сказала про него с надеждой: «Может, к чеченам пошлют!» Надежда ее была понятна: чтобы не вернулся…

Когда дело дошло уже до отправки, выяснилось, что Руслан «откосил». Видимо, Алик Джус откупил своего помощника. На прощание Руслан с улыбкой сказал Лене: «Там тебе объяснят, что к чему и почем». «А ты не хочешь узнать?» — спросил Леня. Руслан беспечно рассмеялся: «А я уже все без них знаю!»

Отпахав в десантных войсках два года, побывав в «горячих точках», где люди расправлялись друг с другом самым зверским образом, Леня вернулся домой. Там его никто не ждал. Надо было искать, где жить. Помог Руслан — нашел однокомнатную квартиру в «хрущобе» за «парчком». Сказал, что о деньгах пусть не беспокоится — эту квартиру он «взял» у одного фраера в счет долга.

Потом беспечно спросил: «Ну, и что теперь? Как жить собрался, братан?»

Наверняка, Руслан предложил бы свою помощь, но что-то по-прежнему мешало Лене просить его об этом. Может, понимал, что придется быть на побегушках… И он, не особо задумываясь, сказал: «А мне наш ротный посоветовал в школу милиции поступать. Говорит, там таких, как ты, с мускулами и мозгами, раз-два и обчелся. Ты там хорошую карьеру сделаешь».

Он ожидал, что Руслан начнет над ним потешаться, в поселке «мусоров» не жаловали, но тот вдруг задумался и с явным одобрением сказал: «В менты значит? А что… Что-то в этом есть. А мне даже в голову не приходило! Давай, братан».

Пока Леня в окружении многочисленных отпрысков «милицейских династий» готовился стать оперуполномоченным уголовного розыска, Руслан становился в масштабах поселка все более серьезным авторитетом, постепенно расширяя сферу своих интересов за пределы Майского на весь город. Встречались они нечасто, но вполне по-дружески. Из разговоров становилось ясно, что Руслан знает о милиции много такого, чему в школе не учат. Он ни о чем никогда не просил, наоборот, предлагал любую помощь, но Леня знал, что придет время, когда Руслан попросит… И это будет очень серьезная просьба.

Получив погоны лейтенанта, Леня приступил к службе в городском отделе внутренних дел. Служба началась с грандиозного события — в своей машине был взорван главный авторитет Майского — Алик Джус. Взрыв был такой силы, что от Джуса практически ничего не осталось. Никто не знал, что там хоронили в закрытом гробу из красного дерева.

Таких похорон Майский не видел никогда. Гроб пронесли по улицами поселка. Следом шли десятки мужчин в дорогих черных костюмах с охапками роз, булыжными физиономиями и каменными затылками, за ними медленно, как стадо коров, двигались бесчисленные джипы и «мерсы»…

Леня, мобилизованный для охраны порядка и ведения оперативного наблюдения вместе со всем отделом, с любопытством разглядывал это невиданное шествие. Было понятно — это не просто похороны, это демонстрация новой силы, воцарившейся в городе и уже ничего не боящейся. Той силы, с которой Леня должен был теперь по долгу службы бороться.

Среди самых близких к гробу людей шел Руслан с напряженным, но спокойным лицом. Лене показалось, что он заметил его в толпе и чуть заметно кивнул.

Люди шепотом говорили, что в гробу вовсе не Алик Джус. На него никто не посмел бы поднять руку. Просто он решил свалить и сейчас, живой и здоровый, веселится где-то за границей на берегу теплого моря. Уже в отделе Леня услышал другую версию — Джуса заказал Руслан, который давно уже слишком много о себе думает. А Леня думал, что могло быть все, что угодно, вот только никто никогда не узнает правды, потому что Руслан умеет прятать концы основательно. Тогда он еще понял окончательно, что нет уже соседского пацана и уличного друга Руслана, а есть способный на все деловой человек Руслан Алексеевич Галеев.

Руслан неожиданно вызвал его на встречу где-то через месяц. Сидели в отдельном кабинете лучшего городского ресторана. Руслан выглядел непривычно утомленным, сказал, что много хлопот с дележом наследства — Алик Джус к смерти не готовился, поэтому наследников и шакалов объявилось много, рвут весь бизнес на части. Им объясняешь, что делу от разделов только вред будет, — ничего знать не хотят.

Руслан вдруг посмотрел на Леню цепко, оценивающе. У Лени сразу засосало под ложечкой — сейчас начнется. Сейчас он о чем-то попросит. О чем-то таком…

— Там у вас на Дрючка ничего нет? — рассеянно поинтересовался Руслан. — Ничего по нему не затевается?

Сема Дрючок, подручный Алика Джуса, был одним из тех «шакалов», что теперь драли его наследство.

— Да вроде ничего конкретного, — неохотно сказал Леня.

— Дрючок завтра в «парчке» будет брать партию дури… Чисто конкретно, — засмеялся Руслан. — Часиков так в восемь вечера, когда там уже никого нет. У бывшей «Комнаты смеха». Помнишь такую? Где мы в зеркалах кривых друг над другом потешались?

— Помню, — сказал Леня.

— Ну, вот и хорошо, — опять улыбнулся Руслан. — А мне пора… Да и вообще нам лучше вдвоем не выходить.

Подмигнув, Руслан стремительно исчез, а Леня остался один за шикарно накрытым столом. Остался решать задачку, которую ему задал Руслан.

Дрючка действительно взяли у бывшей «Комнаты смеха» с партией дури. А через пару недель Руслан сообщил о квартире, где спрятано оружие. Операция и там прошла успешно. Потом был чиновник администрации, бравший взятки за сдачу участков городской земли в долгосрочную аренду.

А потом Леню вызвал к себе заместитель начальника городского отдела внутренних дел подполковник Грибанов, грузный мужик, уже подумывавший о выходе на пенсию, так что много чего повидавший и много чего позволявший.

— Ты, Леонид, парень неглупый, так что я с тобой буду говорить напрямую, — сразу отрубил Грибанов. — Как ты думаешь, наш отдел собственной безопасности долго будет просто наблюдать за твоими контактами с Русланом Галеевым?

— Товарищ подполковник, мы друзья детства, росли вместе… — забормотал Леня.

— Это я знаю. Ты давай не юли… Думаешь, не догадываюсь, откуда у тебя информация про Дрючка? Про квартиру с оружием? Про взяточника этого? Леня, Руслан свои вопросы таким образом решает, конкурентов убирает… Тебе это растолковывать надо?

— А нам-то что с того? — несильно упирался Леня. — Информация зато точная. Взяли с поличным. У каждого оперативника должна быть агентура, информаторы… Чем больше, тем лучше.

— Агентура? — зло выговорил Грибанов. — Это Руслан Галеев твоя агентура? А ты не думаешь, что для других все наоборот?

— Что наоборот?

— А то, что на их взгляд, это ты для него — агентура. Ты для него свой человек в органах. Может, это он тебе посоветовал в милицию пойти?

У Лени что-то екнуло внутри, вспомнился давний разговор с Русланом после возвращения из армии. По возможности твердо сказал:

— Товарищ подполковник, я ему никакую информацию не сливал. Он и не спрашивал…

— А если спросит?

Леня опять внутренне сжался. Грибанов вслух задал вопрос, который он много раз задавал себе сам.

— А он обязательно спросит! — Грибанов даже кулаком по столу пристукнул. — Друг детства! Руслан — бандит. Хитрый и беспощадный, жалости не знающий. Всех под себя в поселке и городе подмял.

— А я думал — бизнесмен, — продолжал упираться Леня. — Его вон и в администрацию городскую приглашают, за благотворительность хвалят, в пример ставят…

— Им надо — они и хвалят. У них политика. А мы с тобой знаем, кто он такой. Знаем точно. Я тебя предупредил, Леонид. Смотри, подставит он тебя. Обязательно подставит. Можешь не только со службы вылететь, но и чего похуже схлопотать… Ладно, иди и думай.

Собственно, ничего нового Леня от Грибанова не услышал. Все это он сам прекрасно понимал и не раз обдумывал. Только вот решиться ни на что не мог. Да и что было делать? Отказаться от встреч с Русланом вообще? Встречаться тайком? Все равно узнают. И главное — он уже устал от ожидания того момента, когда Руслан скажет, что ему от него, оперуполномоченного Леонида Свиридова, надо…

И этот день настал. Руслан позвонил и сказал, что надо встретиться. Отключив телефон, Леня вдруг подумал: ну вот и приехали… Уж очень жестко и требовательно Руслан говорил… А потом еще: вдруг его разговоры уже слушают? Грибанов-то не зря его предупреждал…

На трамвае, убедившись, что за ним нет хвоста, доехал до рынка. Там нашел своего информатора Кудрявого, державшего палатку. Отошли в сторону. Леня поспрашивал для порядка, что и как, а потом, как бы невзначай, сказал, что Руслан завтра будет там-то и там-то. Причем один. Про Кудрявого точно знал, что он стучит еще и брату Дрючка, который среди своих клялся, что Руслану он брата не простит.

На следующий день Леня сидел в отделе и смотрел, как стрелки часов подбираются ко времени, которое назначил Руслан. Минут через пятнадцать после того, как урочный час пробил, из дежурки позвонили — стрельба у ресторана, есть убитые. Мелькнула мысль: а кто? Вдруг брат Дрючка? Руслан парень ловкий и стрелял прилично… И что тогда? Руслан все сразу поймет…

С бьющимся где-то под подбородком сердцем Леня отправился на место происшествия. Еще издалека он разглядел джип Руслана, пропоротый автоматными очередями. Голова его лежала на руле. И Лене вдруг бросилось в глаза детское улыбчивое лицо своего прежнего уличного друга, «настоящего пацана», который когда-то учил его жизни… И мгновенно, совершенно спонтанно выплыли из мрака не такие уж далекие доармейские годы, овеянные мальчишеской романтикой и дружескими отношениями с Русланом, и сердце заколотилось, зачастило пуще прежнего. Но вспомнив «задушевную» беседу с Грибановым, он подумал, что память проснулась как-то не вовремя, и быстро взяв себя в руки, тут же испытал некое чувство облегчения — ведь теперь того опасного разговора, которого он боялся больше всего, уже не будет. Детство давно уже прошло…

В какой-то момент среди зевак он увидел испуганное лицо Кудрявого. Взглянул на него так, что тот побледнел и пропал в толпе. Это была еще одна проблема, которую ему в ближайшее время предстояло решить…

1995

Женщина племени «фарангов»

Ближе к вечеру, когда Алексей Георгиевич Ольгин, начальник Центра информации и общественных связей прокуратуры, уже позвонил жене и сказал, что все в порядке, задерживаться не будет и в театр придет к началу спектакля, секретарь принесла ему письмо, оставленное кем-то на проходной. Адресовано оно было лично Ольгину.

Алексей Георгиевич покрутил в руках конверт без всяких штемпелей и марок, хмыкнул и стал его вскрывать:

— Надеюсь там не белый порошок неизвестного происхождения?

Секретарь пожала плечами и усмехнулась.

— Будем надеяться…

Вскрыв конверт, он достал оттуда три листочка бумаги, густо заполненных отпечатанным на принтере текстом.

— Я вам нужна еще сегодня, Алексей Георгиевич? — нетерпеливо спросила девушка.

— Да нет, идите, на сегодня пожалуй все, — отпустил ее Ольгин, погружаясь в чтение.

И вот что он прочел:

«Здравствуйте, Алексей Георгиевич! Пишет вам Алла Клевцова, та самая, которая была у вас несколько раз с Димой Щербаченко. Один раз мы брали у вас интервью, а второй консультировались по одному опасному материалу…

У меня о вас остались самые добрые воспоминания, и мне очень жаль, что наше знакомство оказалось столь нелепо связанным с этим ужасом… А Дима незадолго до смерти сказал мне, что в трудной ситуации я могу обратиться к вам, потому что вы очень порядочный человек…»

Ольгин на какое-то время отвлекся от чтения. С Димой Щербаченко он много сотрудничал в последние годы. Это был человек, которому можно было доверять, он не добивался сенсаций любой ценой, не придумывал в материалах небылиц, соблюдал договоренности — если Ольгин говорил «не для печати», можно было быть уверенным, что Щербаченко не использует сведения из личного разговора. В последнее время Щербаченко мечтал о собственном сайте и предлагал Ольгину быть там постоянным гостем.

Несколько раз они разговаривали не по делам, и Щербаченко поведал Ольгину про «фарангов». Это были его враги по жизни. «Фаранги» с бычьими затылками и их раскрашенные телки — существа непоколебимые, не пробиваемые ничем, убежденные в своем праве жрать и пить больше других. Их физиономии за темными стеклами иномарок, замороженные тупым выражением бесконечного превосходства над остальными, были лицами другого народа, с которым нельзя договориться, у которого не стоит просить пощады. Ибо хотят они только одного — давить и опускать тех, кто слабее. На их презрение, считал он, можно отвечать только ненавистью. И эта ненависть не подлежит осуждению.

Выраженьице это, «фаранги», Щербаченко привез из Таиланда. Так тайцы, объяснил он, называют приезжих из Европы и Америки, бледнолицых варваров с карманами, набитыми деньгами. «Фаранг» вечно пьян, высокомерен, глуп и желает лишь одного — ублажать себя, тупую скотину. Он уверен, что ему все позволено и все вокруг ему обязаны.

Хуже «фарангов», как понял Ольгин, в системе щербаченковского мироздания были лишь гаденыши — совершенно отмороженные молодые бездельники, стаями толкущиеся у подъездов и грязных скамеек, наплевывая рядом с собой целые лужи гнилой слюны, а теперь научившиеся у приезжих азиатов часами сидеть на корточках, словно справляя нужду на глазах у всех. Они смотрят вокруг себя злобными, обиженными шакальими глазами и готовы за медный пятак убить любого. А могут убить и просто так, без всякого пятака.

А два месяца назад тело Щербаченко нашли на улице. А перед этим в его газете появился скандальный материал о коррупции в могучей корпорации «Рокет». Однако экспертиза признаков насильственной смерти не нашла, это был обычный инфаркт.

Что же касается Аллы Клевцовой… Ольгин хорошо запомнил ее. Она появилась в прокуратуре в полном боевом прикиде — сверкающие, словно рыцарские доспехи, кожаные джинсы, туго обтягивающие длинные ноги, белоснежный свитер с высоченным воротом, подпирающим подбородок, такая же белая челка, закрывающая лоб и опускающаяся на самые глаза, сияющие охотничьим блеском. Еще тогда Ольгин, увлекавшийся в свое время физиономистикой, отметил, что уздечка ее вполне изящного носика очень ярко выражена, а носовые отверстия довольно большие и высоко вырезанные. А это обычно говорит о том, что дама склонна к крайностям, не знает границ в своих действиях и умеет использовать в своих целях слабости другого человека. Выяснилось, что Клевцова родом из Крыма, даже работала там в отделе расследований местной газеты и кое-чего насмотрелась. Еще Ольгин тогда сразу заметил, что у нее с Щербаченко не просто служебные отношения, и подумал, что тихому и приличному Дмитрию такая особа явно не пара. Скорее, она была из телок тех самых «фарангов», которых так ненавидел и боялся Дима. Но, разумеется, говорить ему об этом Ольгин не стал.

Однако пора было возвращаться к письму. Времени на чтение оставалось в обрез.

«Сейчас я не в Москве. Я бежала из столицы нашей бывшей родины, потому что оказалась в положении, когда ничего нельзя ни объяснить, ни доказать. К тому же мне совершенно очевидно угрожала опасность. Причем с нескольких сторон. Что мне оставалось делать?

Что привело меня несколько лет назад в Москву? Ясное понимание, куда движется незалэжная держава Украина, и столь же ясное понимание, что перспективы у меня в ней смутные и нерадостные. К тому времени я уже была сыта по горло нравами и правилами жизни на курорте. Ехать в Киев? Я журналист, пишущий и думающий по-русски, что мне там делать? Да, там есть русскоязычные издания, но в них нужно из кожи лезть, чтобы непрерывно доказывать свою преданность Украине. Возможно, люди, там работающие, ничего такого и не ощущают, но я-то ощущаю. И я не виновата в том, что у меня российское, а не украинское восприятие мира. Я не впадаю в тихий экстаз при слове «европейский выбор», у меня какое-то задиристое, а не холопское отношение к американцам… Все-таки мой отец был военным летчиком, а мама преподавала в школе русский язык и литературу. И я с детства знала слова Суворова: „Мы — русские, какое счастье!“ Про Пушкина и Достоевского уже не говорю.

В общем, я продала все, что осталось от папы с мамой, и отправилась покорять Москву с уверенностью, что никогда уже на Украину не вернусь.

В Москве все сложилось вполне нормально. Сняла квартиру, устроилась сначала в газету, потом на телевидение. Бегала по тусовкам и мероприятиям — заводила знакомства среди влиятельных людей. Я видела, что при известном терпении и ловкости здесь можно добиться многого. Москва — город жестокий, но и возможностей здесь достаточно, если знаешь правила игры и соблюдаешь их.

И вот в один прекрасный день мне поручили сделать материал про компанию „Рокет“, и я предстала пред светлые очи господина Чуглазкина… Он был замом генерального директора, а на самом деле играл роль серого кардинала, особы приближенной и облеченной особым доверием, знающим все обо всех…

Чуглазкин сразу «положил на меня глаз» — вот, кстати, выраженьице, от которого меня просто тошнит. Предложил встретиться. Я, кстати, прекрасно знала, что такие встречи и предложения на моем пути покорения Москвы неизбежны, и потому спокойно согласилась. К тому же он был вполне ничего себе — респектабельный, элегантный, сдержанно-остроумный. Правда, слишком уж на манекен похож. Выглядел он так, словно его только что вынули из целлофанового пакета и ни одна пылинка еще не успела опуститься на него. Он сиял, благоухал и походил не на живого человека, а на какого-то свежеиспеченного гомункулуса. Но страсти в нем играли. Мы встретились в ресторане, поговорили. Я, разумеется, сразу поняла что к чему и доложила о своей нелегкой жизни. Да еще и поканючила на всякий случай. Но в меру. Все сработало.

Через пару дней он пригласил меня в свой кабинет и предложил все сразу — работу в их отделе по связям с общественностью, бесплатное проживание в служебной квартире на Второй Тверской, московскую регистрацию. А в обмен для начала ободряющее похлопывание пониже талии. И взгляд, обещающий многое.

Все было ясно. В ответ на эти щедрые авансы я должна была стать его любовницей. Никаких принципиальных возражений у меня не было. К тому времени я была девушкой и опытной, и свободной. И уже знала расценки на этом рынке.

Вот так начался наш роман. Мне он даже поначалу нравился. Это потом я вдруг почувствовала его гнетущую тяжесть. Дело в том, что Чуглазкин был по натуре тираном. Властвовать, торжествовать над другими, заставлять их чувствовать себя вечно и непрестанно обязанными ему, великому и неповторимому, было его страстью. Даже в постели он требовал, чтобы я каждый раз восторгалась его достоинствами. Достоинства были, не скрою, но не такие, чтобы я каждый раз исполняла ритуал искреннего благодарения и восторга.

А тяжесть становилась все невыносимее.

Однако я понимала, что если он догадается об этом, то расплатиться придется по самому большому счету. Да и красивая жизнь с хорошими деньгами затягивала.

А потом появился Дима. Человек, совершенно противоположный Чуглазкину. Во всем. Вот уж для кого свобода другого человека была вещью совершенно не подлежащей ни сомнению, ни обсуждению. Он никогда ничего от меня не требовал, ни на чем не настаивал. С ним я отдыхала от Чуглазкина, как отдыхают в отпуске на море от осточертевшей работы.

У нас с Димой появились совместные планы. У него была куча проектов, но он не выносил организаторской работы. Я готова была взять ее на себя. О Чуглазкине мы с ним никогда не говорили. Иногда мне, правда, казалось, что он знает о нем, а потом это ощущение проходило.

В общем, я решилась. Когда Чуглазкин был за границей, я сняла квартиру и съехала со Второй Тверской. Через некоторое время, я пошла к нему, чтобы сказать, что все закончено, я ухожу с работы.

Он выслушал меня внимательно и довольно спокойно. А потом вдруг сказал:

— Ты думаешь, тебе будет с ним на Солянке лучше, чем нам с тобой на Тверской?

То есть он все знал и за нами с Димой следили по его приказу.

Он был в каком-то бешенстве. Я уже слишком хорошо знала его и хорошо представляла себе, о чем он думает. Что-то вроде того, что вот эта крымская тварь предпочла ему, замечательному и великолепному, щедрому и неотразимому, какого-то безвестного журналиста!.. Как булгаковского прокуратора, его душил самый страшный гнев — гнев бессилия. И вот эта детская обида — что не он бросил, но его посмели бросить!

— Трахнуть тебя, сучку, прямо здесь, чтобы запомнила, — вдруг прошипел он.

Тут я просто рассмеялась — нашел чем пугать.

И грубо ответила:

— Если тебе это поможет, могу отпустить по старой памяти.

Он позеленел. А я просто ушла.

Честно говоря, я очень боялась, что он будет мстить, но прошел месяц, другой, и ничего не случилось. Мы с Димой занимались проектом собственного сайта, искали деньги. Он, кстати, иногда говорил, что если дело раскрутится, то надо будет обязательно привлечь к сотрудничеству Ольгина. Про Чуглазкина я и не вспоминала.

Так прошло полгода. И тут на меня вышли знакомые люди из „Рокета“ с предложением опубликовать материал о скандале в компании, показали документы. Почему-то меня не насторожило, что они хотели публикации именно в „Эхе“. Деньги были не такие уж и большие, но на них было вполне возможно прокатиться вдвоем на недельку в Европу. Да и немного насолить Чуглазкину, ближайшему человеку генерального директора Скрябина, захотелось по ходу дела…

Дима поначалу отказывался, потом, убедившись, что документы подлинные, согласился. Но при условии, что он сам на основе этих документов напишет текст, такой, какой считает нужным, а документы останутся у него. Заказчики, мои бывшие коллеги, не возражали…

Как я и ожидала, публикация не вызвала никакого шума, и мы спокойно отправились в Норвегию. Когда вернулись, Дима уехал в командировку в Киев.

Он вернулся раньше, чем должен был, страшно встревоженный и подавленный.

Я пыталась выяснить, что случилось, связалась с людьми, которые предоставили мне документы. Мне сказали, что ситуация странная и необъяснимая. Скрябин в истерике, топает ногами и рычит на службу безопасности, хотя никаких оснований для этого вроде бы нет, потому что наверху нашу публикацию проигнорировали…

Поэтому, когда Дима пропал, у меня были все основания считать, что он не загулял и не прячется где-то сам. Конечно, я перепугалась, не знала, куда деваться и что делать. И тут позвонил Чуглазкин. Очень участливым и сочувствующим голосом сказал, что знает, что произошло, просит принять искренние соболезнования и предложил встретиться вечером на Второй Тверской — ему есть что сказать мне. Я и поехала. Он уже был там.

Едва увидев его, поняла, что совершила глупость. Поняла по его торжествующему и презрительному взгляду, по высокомерной ухмылке, с которой он смотрел на меня. А когда он демонстративно запер дверь и положил ключ в карман, мне стало страшно.

Затем он стал растолковывать мне, что к чему.

Опущу многословные объяснения того, какая я неблагодарная тварь, которая даже не подозревает, сколь глубокую рану я нанесла его чувствительной душе, которую он так опрометчиво распахнул передо мной…

Потом он спросил, знаю ли я, что произошло на самом деле? И рассказал. Это именно он сам внушил оппозиционерам в „Рокете“, что есть возможность свалить его босса Скрябина сейчас! Представляю ли я, почему с компроматом обратились именно ко мне? Да потому что это он направил заказчиков ко мне. Зачем? Он знал, что я с этими документами буду делать и к кому побегу. К хахалю своему…

Когда же материал был опубликован, он стал каждый день накручивать Скрябина, пугать его новыми разоблачениями, убеждать, что надо обязательно выяснить, кто передал материалы… Как выяснить? Очень просто! Надо, чтобы ребята из службы безопасности поговорили с журналистом, пусть раскроет свои источники.

— Я Скрябину каждый день твердил, что в газете готовятся новые публикации, — хохотал Чуглазкин. — А он верил, трясся от страха и впадал в лютую ненависть к этому журналюге!

И в какой-то момент Скрябин не выдержал и отдал приказ решить вопрос. И ребята из службы безопасности пригласили Диму «потолковать»…

— И ты знаешь, что было потом? — торжествующе прошипел Чуглазкин. — Ты думаешь, они его били, пытали? Нет, они даже не успели толком его ни о чем спросить. Он просто обделался от страха и откинул копыта!.. Вот такой герой! Просто обделался от страха! Потом труп вывезли на машине поближе к его дому, чтобы подумали, что это произошло по пути домой, и оставили… Вот так вот все и было. И ничего геройского. А ты наверняка думала, что он прошел через пытки, но не назвал твое имя? Да и на кой нам твое имя, если я сам направил людей к тебе?

Я как-то сразу поняла, что так и было. Дмитрий не выносил насилия, ему, например, становилось плохо, когда он слышал об изнасилованиях женщин и детей. И я представляю, что он испытывал, когда они запихнули его в машину, а потом приволокли на служебную квартиру…

— Значит, это ты все устроил? — спросила я.

— Я, милая моя, — с гордостью ответил он. — Своими собственными руками.

— И давно ты это придумал?

— Давно. Ведь я с самого начала знал, что ты не сдержишь свою сучью натуру и в какой-то момент изменишь мне… Я знал, что тогда я накажу вас обоих. Жестоко! Надо было только придумать, как сделать это чужими руками.

— Ты хочешь сказать, что дело было только в твоей ревности? — я никак не могла поверить ему. — А вовсе не в операции по выводу технических секретов за рубеж?

— Нет, дело было не в ревности. Неужели ты думаешь, что я похож на этого доверчивого дурака Отелло? Дело было в ненависти. Вы со своим хахалем нанесли мне смертельное оскорбление. А я такие вещи не прощаю! Ты должна была дождаться, когда я к тебе остыну, а затем оставлю тебя сам, когда ты надоешь мне. Это бы произошло довольно скоро, ведь я твое нутро сучье очень быстро раскусил. Но я бы тогда нашел, чем заплатить тебе в благодарность за все, что было между нами. И я заплатил бы. Заплатил очень щедро. Но ты меня предала, грязная курва! Тварь! Ты решила, что ты можешь делать со мной что захочешь! Ты — со мной! Ты — которая в этой жизни еще ничего не достигла, не видела, не мучилась и не страдала! А теперь…

Но я знала, что теперь.

Теперь я становилась единственным человеком, кто знает всю правду. А значит, меня не должно быть. Все просто. Он не оставит в живых такого свидетеля. То есть мне надо спасать свою жизнь. Но как?

Я посмотрела на него и по всем признакам, которые уже хорошо знала, поняла, что его душит похоть, что ему надо трахнуть меня в последний раз, совершить обряд обладания, поставить меня на колени. А еще я поняла, что это мой единственный шанс. Мужчина без штанов становится уязвим и расслаблен. В конце концов, если он вывалит свое самое уязвимое достоинство наружу, у меня будет шанс вырубить его на какое-то время.

— Так что теперь? — спросила я.

— Теперь? Ты хочешь знать, что теперь? — он даже глаза прикрыл от удовольствия. — А теперь я поимею тебя так, как еще никто тебя не имел. Для начала…

К этому я уже была готова и только сказала:

— Пойдем в спальню?

Мне надо было его немного успокоить. Уж очень он был взведен. Прямо до отказа.

— Нет, дорогуша, никуда мы не пойдем… Все будет прямо здесь.

И тут я все поняла. Ему надо не просто овладеть мною. Он хочет меня изнасиловать. Зверски, оскорбительно. Ему надо унизить меня и надругаться. До этого мгновения я была уверена, что сам он меня убивать не станет, но бешенство просто душило и мутило его…

Уже ничего не соображая, я бросилась из кухни. Куда? Ведь входная дверь была заперта…

Он тоже, видимо, уже плохо соображая, рванулся за мной, схватил за свитер, я отчаянно дернулась, и он упал…

Я выскочила в коридор, подбежала к двери с намерением барабанить в нее что есть сил, бить ногами, кричать как можно громче, ибо сумка с ключом от квартиры, который у меня был с тех пор, когда я жила в ней, осталась на кухне…. Но в квартире стояла такая тишина, что она меня буквально оглушила.

Прижавшись спиной к двери, я еще долго вслушивалась в каждый шорох. И ничего не слышала. Ни звука.

Прошло какое-то время, прежде чем я нашла в себе силы отлепиться от двери. Осторожно, с трудом делая каждый шаг, я двинулась к кухне. А вдруг он просто затаился там и готов опять на меня накинуться. Но тишина стояла такая, что я поняла — что-то случилось…

Наконец я добралась до кухни. Слыша, как колотится мое сердце. Заглянула…

Он лежал и не шевелился. И не дышал. Мраморный угол стола был в крови.

Взяв свою сумочку, я с трудом переставляя ноги, прошла в гостиную и плюхнулась на диван. Что мне было делать? Звонить в милицию? А когда они приедут, доказывать, что я не верблюд? Где гарантии, что они мне поверят? Особенно после того, как подключатся люди из „Рокета“, сам господин Скрябин и его покровители? Что они со мной сделают? Что захотят, то и сделают.

Не скрою, у меня вдруг мелькнула шальная мысль позвонить вам, но я тут же от нее отказалась. Что вы могли для меня сделать? Чем помочь? Кто я для вас? Какая-то залетная бабенка, которая вовлекла в темную историю вашего друга и стала причиной его смерти!

И тут я вдруг подумала: да, я виновата в смерти Дмитрия, но зато я отомстила, я своими руками уничтожила того, кто эту смерть задумал и осуществил. И никто другой не смог бы этого сделать, потому что доказать что-либо невозможно.

А может, подумала я, просто уничтожить все следы и уехать домой? И жить как ни в чем не бывало, а если что, говорить, мол, знать ничего не знаю. Но в какой-то момент я совершенно ясно поняла — надо бежать. Бежать из Москвы, бежать из России! Никто меня теперь здесь не хватится, никому я тут не нужна.

Достав ключ из сумки, я заперла дверь и выскользнула незаметно на улицу. На такси быстро добралась до дома, собрала какие-то вещи, деньги и помчалась на Киевский вокзал. Взяла билет на первый же поезд до Киева и уже утром была там…

Вот так все это было. Надеюсь, вы не будете меня разыскивать. Зачем? Ведь Дима действительно умер. Его не били, не пытали. Я думаю, он просто умер от стыда и ужаса, когда понял, что находится в лапах «фарангов», а жалости и помощи ждать неоткуда. Ему было стыдно передо мной — он боялся, что не выдержит напряжения, что не сможет меня защитить, если за меня примутся.

Так что не надо разыскивать убийц и виноватых. После смерти Чуглазкина их нет. Разве что я…

Но представьте себе, что сделают из Димы наши с вами коллеги-журналисты, если эта история получит известность? Влез в грязную историю за бабки, а потом помер от страха. На его имени с удовольствием потопчутся. И никому вы не докажете, что все было иначе, не так.

Конечно, подставил его Чуглазкин, но он и поплатился за это. Перед Димой я виновата, но зато, повторяю, я и отомстила за него. Правда, теперь мне предстоит жить с мыслью, что я убила человека. Да, не нарочно, да, он хотел надругаться надо мной и уничтожить, но все-таки…

Не хочу убеждать вас, что муки совести меня грызут непрерывно и приводят в отчаяние, вовсе нет, но какое-то время, чтобы пережить все это, мне необходимо.

А там, глядишь, пыль уляжется, все забудется, и я снова появлюсь в Москве, по которой вдруг начала скучать. Все-таки Москва, хотя она и не принесла мне счастья, мне как-то ближе…

Почему-то не хочется, чтобы вы думали обо мне плохо…»

Закончив читать письмо Ольгин потянулся, посмотрел на часы и, подумав, что вот жизнь какие детективные истории подкидывает, позвонил своему давнему приятелю начальнику Следственного управления Онуфриеву. Тот ему рассказал, что дело о смерти Чуглазкина расследовалось обстоятельно — все-таки гибель заместителя генерального директора мощного концерна, связанного с оборонными заказами, вещь серьезная. Как оказалось, следствие пришло к выводу, что имел место несчастный случай. Господин Чуглазкин прибыл на корпоративную квартиру, сам запер дверь, ключи нашли у него в кармане, на кухне, где на полу был уложен скользкий ламинат, он поскользнулся, упал и ударился головой об острый угол столешницы, изготовленной из мраморной крошки… На столешнице обнаружены следы крови, куски кожи и волос Чуглазкина. След от удара и угол столешницы совпадают на сто процентов. «А следы посторонних людей? Отпечатки пальцев?» — спросил Ольгин.

«Да их там сколько угодно, на любой вкус — там же проходили переговоры, жили какие-то люди, даже вечеринки устраивались… Ну и опрос соседей ничего не дал — никто никого не видел, ничего не слышал. Так что будем».

На сцене творилось что-то невообразимое. Актеры без зазрения совести ругались матом, женщины ходили полуголые или почти нагишом и только и ждали повода лечь и развести ноги, а мужчины на это никак не реагировали, поскольку все поголовно изображали из себя гомиков…

Ольгин толкнул локтем жену — это что? Жена развела руками — современное искусство, терпи. Тогда он прикрыл глаза и стал думать, что все то, что поведал ему Онуфриев, очень совпадало с письмом Клевцовой. Бедный Щербаченко, он влюбился не в ту женщину. Их отношения не могли кончиться ничем хорошим. Потому что она тоже на самом-то деле была из племени тех самых «фарангов», которых Щербаченко так не любил и боялся. В результате его втянули в грязное дело, он запутался в нем безнадежно и не смог выбраться.

И все же оставался вопрос: а зачем, собственно, Клевцова написала ему это письмо-признание? Чтобы он отпустил ей грехи? Но вряд ли она в этом нуждается. Да и кто он, Ольгин, для нее, чтобы ей было так важно его отношение к ней? Нет, тут дело не в моральных страданиях. Уздечка носа не может обманывать. Этот человек склонен к крайностям, и умеет использовать в своих целях слабости другого человека. И письмо не зря передано так, чтобы установить, откуда оно, было невозможно… Чего-то она добивается… Может, все тогда, в этой квартире на Второй Тверской, было не так? Да и сейчас она вовсе не на Украине?..

Утром следующего дня Ольгин первым делом позвонил Онуфриеву: «Загляни, есть о чем поговорить…».

2001

Внеслужебный роман

Как-то вечером Ядвига Семеновна Вишневская попросила сына Кирилла, студента-медика, погулять с собакой. Едва он вышел из подъезда с таксой по кличке Чапа, как чьи-то грубые руки в перчатках зажали ему рот, скрутили руки за спину и затолкали на заднее сиденье машины. А когда тронулись, силой разжали рот и влили в горло чуть ли не бутылку водки. Вскоре Кирилл перестал соображать, что с ним происходит.

Через час в квартиру Вишневских позвонили. Это был сосед сверху — он обнаружил во дворе трясущуюся от холода и страха перепуганную Чапу. Ядвига Семеновна, ничего не понимая, смотрела то на радостно шмыгавшую по квартире Чапу, то на соседа, который рассказывал, что нашел собачку у подъезда, одну, а Кирилла не видел, и ужас сжимал ее сердце.

Ядвига Семеновна была женщина сильная, преуспевающая, но не очень счастливая. У нее был свой небольшой фармакологический бизнес, отнимавший все ее время и силы, и не было мужа, который несколько лет назад погиб в авиакатастрофе. Она так и осталась с тех пор одинокой женщиной со всеми вытекающими последствиями. Завести на глазах уже подросшего сына нового мужчину она и помыслить не могла. В ее жизни, кроме Кирилла и работы, ничего, собственно и не было. Ну, разве что ласковая Чапа с масляными преданными глазами…

Когда поздним вечером ей позвонили, она уже понимала, что с Кириллом произошло что-то жуткое. Пугающе грубый мужской голос потребовал за возвращение сына три миллиона долларов.

— Я заплачу, только не трогайте Кирилла! — торопливо, захлебываясь прокричала Ядвига Семеновна. — Но у меня нет сейчас столько! Я не соберу…

— Не морочьте мне голову! Мы знаем, сколько у вас на счетах денег, — оборвали ее.

У нее затрепыхалось сердце.

— Вы же мать, неужели вам деньги дороже сына? Единственного сына, студента, отличника, спортсмена… — хохотнули в трубке.

Ядвиге Семеновне стало совсем плохо.

— Кстати, если хотите, можете идти в милицию, — ухмыльнулся голос. — Они все равно ничего сделать не смогут. Мы знаем, как ведутся такие дела… Все. Позвоним через три дня.

Но таких денег на руках у Вишневской в тот момент действительно не было — бизнес в последнее время приносил одни убытки, контракты не выполнялись, долги росли. Занять три миллиона она тоже не смогла — знакомые и партнеры были в курсе ее трудностей, поэтому помогать не торопились. Продать что-то? Но что? Квартира на такую сумму не тянула…

Похитители позвонили, как и обещали, через три дня. Услышав, что денег нет, пригрозили убить сына. А потом смилостивились — ищи, мамаша, бабки, мы подождем, только ты хорошо ищи…

Ядвига Семеновна в отчаянии бросилась в милицию, написала заявление о пропаже. Однако скоро она поняла, что большого желания искать сына у милиционеров нет. Случайно услышала, как один из них сказал другому в коридоре, что пацан наверняка инсценировал похищение, чтобы раскрутить мамашу на бабки. Надоест прятаться, сам выйдет. И вообще, эти самопохищения уже задолбали… Поверить, что ее сын способен на такое, она не могла.

И тогда Ядвига Семеновна, небольшая фирма которой не могла позволить себе иметь собственную профессиональную службу безопасности, начала искать людей, которые могли бы найти и освободить сына. Во время очередного визита в милицию, который не принес никаких результатов, один из сотрудников отвел ее в сторону и тихо сказал:

— Есть один человек… Он профессиональный опер, занимался именно похищениями людей, грамоты и медали за это получал, но пару лет назад вышел в отставку. Связи, опыт все при нем… Поговорите с ним, может, возьмется. Фамилия его Петрухин. Зовут Алексей Германович. Если он что-то найдет, мы подключимся…

Вишневская бросилась к Петрухину. Он ей сразу понравился. Спокойный, уверенный в себе мужчина примерно одних лет с Вишневской. Выслушав ее, сказал, что, судя по всему, похитители не садисты, сына не тронут и с ними можно торговаться. И в принципе он готов этим делом заняться.

Петрухин произвел на Вишневскую такое впечатление, что она сразу предложила ему место начальника торопливо учрежденной службы безопасности своей компании с приличной зарплатой. Разумеется, заниматься он будет только поисками сына, а там видно будет… Женщина энергичная и самостоятельная, Вишневская поставила одно условие — он должен постоянно держать ее в курсе расследования. Петрухин, подумав, согласился. И приступил к работе.

Как он объяснил Вишневской, работать предстоит в двух направлениях — в переговорах сбивать цену выкупа и одновременно искать похитителей. Как? Начать с похожих преступлений. Похитителей можно будет вычислить по почерку.

На связь представитель похитителей выходил по скайпу через Интернет и появлялся на экране в маске, пугавшей Вишневскую до судорог. Обычно рядом с ней в таких случаях теперь был Петрухин, но он стоял чуть в стороне, чтобы его не было видно на экране. Однажды похититель вдруг потребовал повертеть веб-камерой на ноутбуке по комнате, чтобы он мог видеть все помещение. Ясно было, что хочет проверить, нет ли кого рядом с Вишневской. У той заколотилось сердце, но Петрухин не растерялся — он просто моментально рухнул на пол и замер у ног Ядвиги Семеновны. После того как Вишневская покрутила ноутбук, похититель удовлетворенно хмыкнул и сказал, что надо спешить. Пока они не хотят никому причинять вреда, но, как бизнесмен, она должна понимать, что время — это деньги. Сына все еще кормят бананами и апельсинами, но скоро могут начать пальцы и уши резать и присылать мамаше…

Вишневской опять стало плохо. Но Петрухин успокоил — просто пугают, судя по всему, на такое они не пойдут. Потому как по информации, которую он раздобыл с помощью бывших коллег из милиции, эти похитители к кровавым жестокостям не прибегают. То есть у него уже появились конкретные подозреваемые. За ними несколько похищений детей бизнесменов. Их так же держали довольно долго, по нескольку месяцев, в каких-то подвалах, а после получения выкупа, который оказывался значительно меньше первоначально названных сумм, просто выталкивали из машин на пустынном шоссе… Ядвига Семеновна слушала его, и в душе ее появлялась робкая надежда, что все обойдется и Кирилл скоро будет опять дома.

Расследование требовало немало денег, но Вишневскую траты не смущали. К тому же она, уставшая от одиночества еще вполне привлекательная женщина, уже скоро стала испытывать к Петрухину, спокойному, сильному, никогда не теряющемуся мужику вполне определенные женские чувства. Она теперь постоянно думала о нем. Ежевечерние «доклады» Петрухина очень быстро стали ритуалом, без которого она уже не могла обходиться. А потом один из затянувшихся докладов закончился тем, что Ядвига Семеновна и Петрухин стали любовниками. И случилось это прямо в ее рабочем кабинете. Было и стыдно — в такой момент, и страшно — вдруг узнают люди, но она ничего не могла с собой поделать. И главное — не хотела.

События развивались именно так, как и предсказывал Петрухин. Похитители постепенно сбавляли сумму выкупа и уже опустили до миллиона. А Петрухин сумел установить, что главарь банды находится за границей и команды поступают оттуда. Он даже вычислил его давних знакомых, через которых получил информацию, что жизни Кирилла пока ничего не грозит.

Но Вишневская уже не могла ждать. Ее мучили страх за сына и стыд, что она в это страшное время завела себе любовника, отказаться от которого у нее уже не было сил. Нервы ее были на пределе. И Петрухин, поняв, что тянуть дальше уже нельзя, иначе Вишневская сорвется, предложил собрать какую-то посильную сумму и отдать ее похитителям. У них тоже заканчивается терпение, предположил он, и поэтому они согласятся на реальные деньги, пусть и не такие, на которые рассчитывали сначала.

Его расклады оказались верными. Бандиты согласились на двести пятьдесят тысяч долларов, которые набрала Вишневская. Деньги упаковали в сумку, Петрухин выбросил ее из окна ранней первой электрички на указанном километре, который ему назвали по мобильнику буквально за минуту до этого.

А Кирилла в тот же день вытолкнули из машины на обочину шоссе. Добравшись домой, он рассказал, что держали его, судя по всему, в подвале гаража где-то за городом. Спал он на матрасе, брошенном на бетонный пол, причем было понятно, что до него там держали кого-то другого. Подвал был разделен надвое решеткой с толстыми прутьями. Через решетку Кирилла кормили — в основном лапшой быстрого приготовления. За ним следили через видеокамеру, прикрепленную на потолке. Кирилл рассказал, что вел себя намеренно спокойно, старался отключаться и побольше спать — «Иначе можно было сойти с ума». Его не трогали, хотя как-то один из охранников и пригрозил отрезать пальцы. Кирилл тогда сказал: «Дайте я сам отрежу. Я — медик и сделаю так, чтобы не было заражения». У охранника глаза вылезли на лоб.

Когда Петрухин спросил, надо ли ему искать похитителей, чтобы сдать их милиции и вернуть деньги, Вишневская резко воспротивилась. Черт с ними с деньгами, как-нибудь выпутается! Ее больше волновало, что теперь будет у них с Петрухиным после возвращения Кирилла, который очень скоро обо всем неминуемо догадается. Она сама предложила ему пожениться. Петрухин рассудительно ответил, что надо какое-то время подождать. Теперь есть Кирилл и надо посмотреть, какие у них сложатся с ним отношения, не хотелось бы, чтобы ей пришлось метаться между ними… Это было разумно и она согласилась.

А через какое-то время Петрухина арестовали. По обвинению в похищении людей.

Случилось вот что. В ходе розыска еще одного похищенного наследника богатого бизнесмена оперативники в который раз прослушивали кассеты с записью переговоров с похитителями. Как раз в этот момент в комнату зашел сотрудник другого отдела и, услышав голос на пленке, воскликнул:

— О, это же Лехи Петрухина голос! Я сразу узнал…

Опера только переглянулись. Потому что сами все это время мучились — голос вроде знакомый, но вот чей? А тут сразу как пелена с глаз спала — точно, Петрухин! Стали поднимать материалы по другим похищениям — на них тот же самый голос. Не веря в происходящее — провели экспертизы в разных учреждениях. Ответ был один и тот же — в том, что голос принадлежит Петрухину уверенность процентов семьдесят… Вспомнились и другие сомнительные истории, случавшиеся с ним.

Несколько лет назад, еще до увольнения Петрухина из органов, брали двух бандитов во время получения выкупа. Брали со стрельбой, с погоней. Бандиты оказались то ли акробатами, то ли альпинистами — уходили чуть ли не по вертикальным стенам. Но их все-таки взяли. А потом одного из них, причем явно главного, с поддельным паспортом, следователь просто отпустил… Он, видите ли, счел, что «доказательств его причастности к похищению нет, задержанный — только свидетель происшедшего, а бежал от милиции потому, что сильно испугался…» А то, что паспорт поддельный, якобы выяснилось уже после того, как преступника отпустили. Другая история. Взяли главного организатора похищения. А он скоро сбежал — по дороге на допрос зашел с милиционерами за сигаретами в магазин и сбежал через черный ход.

Оба раза в делах мелькали крупные суммы, которые задержанные предлагали операм за освобождение. Оба раза и следователь, и милиционеры, упустившие преступников, быстро ушли с работы. И оба раза в делах участвовал Петрухин. То есть первое, что можно было предположить, следователя и милиционеров купили. Но сделать это мог только тот, кто имел доступ и к ним, и к преступникам. Первым кандидатом тут несомненно значился именно Петрухин.

Вот такая сложилась картина. Вишневская, когда узнала об аресте, не хотела верить в предъявленные ему обвинения. Наотрез. Этого не может быть — и все тут. Она буквально осаждала следователя, стараясь объяснить, какой замечательный человек Петрухин, наняла дорогого адвоката и умоляла его сделать все, чтобы Петрухина освободили, обещала ему деньги сверх гонорара… Кирилл ее поддерживал, говорил, что ничто не указывает на причастность Петрухина к его похищению.

Собственно, защита Петрухина не была делом слишком трудным. Во-первых, еще служа в органах, Петрухин участвовал в раскрытии нескольких похищений с целью выкупа и даже получил за это медаль «За отвагу» и грамоту из рук министра, а после выхода в отставку уже как частный детектив раскрыл несколько подобных преступлений. Во-вторых, у обвинения было немного прямых улик, в суд дело направили потому, что поджимали сроки, поэтому главное было — заставить суд усомниться в том, что на записях голос именно Петрухина. Сделать это удалось, проведя несколько дополнительных экспертиз, которые подтвердили, что прямой уверенности в том, что голос принадлежит Петрухину, нет. Еще адвокат нажимал на то, что специалист по расследованию похищений никогда не стал бы сам лично вести переговоры о выкупе по телефону, прекрасно зная, что они пишутся. К тому же и сообщников его задержать не удалось. А организовать похищения в одиночку он, разумеется, не мог.

Сыграло свою роль душераздирающее выступление Вишневской, в восторженных тонах описавшей честность и порядочность начальника ее службы безопасности. Однако больше она его так и не увидела. Сразу после освобождения он пропал. Ядвига Семеновна была в отчаянии, но сделать ничего не могла. А через полгода, она трагически погибла — сгорев в своем загородном доме. По версии следствия, случилось возгорание коттеджа из-за утечки газа, которое произошло, как было указано в постановлении о прекращении дела, по вине хозяйки дома — Вишневской Ядвиги Семеновны.

Опера, работавшие с Петрухиным, долго еще спорили, мог он сам заняться похищениями людей или нет.

Одни утверждали, что его подставили. Дескать есть все основания считать, что этот бизнес контролируют очень непростые люди. Непосредственные исполнители только пешки. Но когда Петрухин подобрался к ним, его решили нейтрализовать. И сразу появились аудиопленки с записью голоса, похожего на его голос. А голос сегодня подделать ничего не стоит.

Другие были убеждены в том, что Петрухин мог не устоять перед искушением. Как человек, занимавшийся расследованиями похищений, он знал, что дело это в принципе может быть практически абсолютно безопасным и по-настоящему прибыльным. Но при соблюдении некоторых условий. Если правильно выбирать объект, если назначать сумму выкупа, точно зная, сколько за похищенного могут заплатить, если обходиться без ненужных жестокостей. Нужно изучить людей, которых предстоит шантажировать, — есть люди, готовые расстаться с очень большими деньгами, а есть такие, у которых миллиарды, но даже за детей они платить не будут.

Были и другие мнения.

Но все эти воспоминания о прошлом через год-полтора и вовсе прекратились. Жизнь каждый день подкидывала сыскарям все новые и новые и еще куда более зубодробящие криминальные кроссворды, от которых только голова пухла. Однажды все опять заговорили о Петрухине.

Старую тему взорвал один матерый рецидивист. Федор Кондрат отбывая пожизненное наказание за совершение особо тяжких преступлений, находясь на последнем градусе чахотки, перед тем как отправиться в мир иной, покаялся во всех своих смертных грехах. Он написал явку с повинной, в которой, в частности, сообщил, что это он сжег коттедж Вишневской вместе с хозяйкой дома. И сделал это для того, чтобы замести следы преступления. Оказывается последние десять лет своей жизни Кондрат, будучи агентом Петрухина, работал на него. Уйдя со службы Петрухин сколотил устойчивую преступную группировку в которой Кондрат выполнял самую грязную работу. Бывший милиционер часто его обманывал. А в последний год и вовсе кинул на большие «бабки». Вот и поквитался он с ним. Правда, писал Кондрат, вычислить его было непросто. Старый опер умел заметать следы. Но он все же его переиграл и накрыл, когда тот приехал на дачу к Вишневской. Здесь, в тайне от сына, Ядвига Семеновна продолжала встречаться с Петрухиным. Тот, пользуясь ее расположением, постоянно брал у нее деньги и периодически жил в этом прекрасно обустроенном доме, продолжая крутить свои делишки. О чем Вишневская, естественно, даже не подозревала. Труп Петрухина Кондрат закопал недалеко от дачного участка Вишневской в лесу. Там же, приблизительно в десяти шагах от захоронения под старой раскидистой елкой, одиноко стоящей у самого болота, спрятал деньги и ценности, захваченные им во время этого нападения.

Кондрат достаточно точно описал места, где им были зарыты труп и ценности, поэтому найти их не представило никакого труда. Что касается Петрухина, то работавшие с ним опера теперь уже спорили о том, был ли их бывший коллега «оборотнем» или с ним просто свел какие-то свои давние счеты старый уркаган, зная, что после его смерти никто ничего уже не проверит.

2005

Схватка с вепрем

Ольгин неторопливо брел по Монпарнасу. Направляясь к Люксембургскому саду, он приостановился и устроился в уличном кафе за крохотным круглым столиком в плетеном кресле рядом с пластмассовым ящиком, в котором росли веселенькие цветочки. Рассматривая беспечно-оживленную в этот замечательный денек парижскую толпу, он подумал, что ей нет никакого дела до проблем, которые участники международной встречи по борьбе с терроризмом и экстремизмом пытаются утрясти второй день. А ведь это здесь, в Париже, сейчас лютуют экстремисты — поджигают машины, громят магазины, стреляют в полицейских. На встрече все очень убедительно говорили о том, что победить зло хотят все, но вот поступиться какими-то своими интересами или просто амбициями не хотел никто. От этой изнурительной и вполне бесцельной борьбы Ольгин и хотел передохнуть, побродив по парижским улицам. Заказал бокал вина.

— Алексей Георгиевич! Здравствуйте!

Ольгин недоуменно поднял глаза. Молодой светловолосый мужчина с тонкими чертами лица, длинноватым носом и несколько безвольным подбородком, который не скрывала даже небольшая рыжеватая бородка, махал ему рукой. Такие лица обычно бывают у субтильных, сутулых юнцов, подумал Ольгин, мучающихся от своей физической немощи. Но у этого были совершенно неожиданные для такого лица могучая шея, мощные плечи. Словно к телу настоящего атлета каким-то мудреным способом приделали чужую голову. Видимо, развивал свое слабое от природы тело изнурительными упражнениями, а вот с лицом сделать так ничего и не смог. Впрочем, время у него еще есть, как известно, человек начинает отвечать за свое лицо лишь где-то после сорока…

Лицо мужчины показалось Ольгину знакомым, но и только. Ни имени, ни фамилии в памяти не всплыло.

Мужчина, развязано и одновременно конфузливо улыбаясь, подошел поближе.

— Не узнали… — протянул он.

По лицу можно было понять, что он страшно разочарован и даже обижен. Помолчав, уже с упреком, сказал:

— А я вот вас сразу узнал.

— Напомните, если вам нетрудно, где мы с вами встречались, — с нарочито холодной вежливостью предложил Ольгин. Встречи на парижских улицах с неведомыми соотечественниками вовсе не входили в его планы.

Мужчина скривил губы. Опять обиделся, отметил Ольгин. Судя по всему, тип вполне психопатический. С такими людьми мучительно сложно — их можно обидеть чем угодно.

— Карагодин… Виталий… Когда мы с вами познакомились — капитан отряда спецназа ГУИН тогда еще Министерства внутренних дел Российской Федерации… Теперь — спецназа Министерства юстиции.

— Да-да, конечно!

Ольгин действительно вспомнил капитана Карагодина.

Это было в Доме приемов МВД. Ольгин представлял там одну из своих первых книг о российских прокурорах — рассказывал, как собирался материал, а чтобы публика не скучала, вставлял разные байки из прокурорской жизни, потом раздавал автографы… Карагодин тогда приклеился к нему намертво. Оказалось, он учился в юности на историческом факультете, потом бросил, попал в армию, оттуда в спецназ, но увлечение историей не прошло, он и сам хотел бы работать в таком же жанре исторических расследований…

Ольгин слушал Карагодина, а сам думал о том, что человеку, который прошел спецназ ГУИН, уже вряд ли какая другая история будет интересной. В тюрьмах и колониях, особенно когда там вспыхивают волнения или бунты, такое творится, что нормальным людям этого лучше и не знать.

— Вы тогда были без бороды, — как бы извиняясь за свою забывчивость, сказал Ольгин.

— Я тогда и капитаном был, — махнул рукой Карагодин.

— А теперь?

— А теперь я никто! Торгую здесь китайскими шмотками… Вот такая у меня история, Алексей Георгиевич.

История действительно классическая — встретить в Париже на улице русского человека с незадавшейся судьбой и не знающего, к кому обратиться за помощью.

— Присаживайтесь, — предложил Ольгин, понимая, что избежать тяжелого разговора уже не удастся.

— Только сразу хочу сказать — денег мне от вас не нужно, — несколько даже высокомерно сказал Карагодин.

«Значит, обойдемся сочувствием и советом», — подумал Ольгин, но вслух говорить ничего не стал.

Карагодин попросил молоденького гарсона принести пиво. Жадно осушив бокал, он закурил и рассказал, что с ним случилось на родине. Случилось банальное — вспылил, разругался с начальством. В результате вместо награды и повышения — выговор, снятие с должности под предлогом «неполного служебного соответствия», рапорт об отставке и превращение в простого российского безработного, водка. Жена вскоре бросила.

— А как вас в Париж-то занесло? — поинтересовался Ольгин.

Карагодин нервно дернул щекой:

— Жизнь свою никчемную надо было спасать. Только я со службы ушел, у меня сразу столько «крестников» появилось! Те, кого я в тюрьмах и колониях во время бунтов опять в камеры загонял. Те, кто в бега уходил, а я их отлавливал и опять на нары сажал…

Крагодин замолчал, видимо, вспомнив из прошлого что-то особенное.

— Чувствую, не жить мне, потому что один я теперь перед ними, никого за мной нет, государству я больше не нужен. А они это по-звериному чуют… Несколько раз я смерти чудом избежал. Вот и свалил через Турцию. Отправился сначала в Германию в славный город Кельн, потом в Лондоне кантовался… Теперь вот здесь, на Елисейских полях. Сбылась мечта идиота — походить по камням, которые еще король Генрих IV с королевой Марго топтал. Только я сейчас, Алексей Георгиевич, все больше Варфоломеевскую ночь вспоминаю, когда трупы невинно убиенных некому было убирать с улиц, а король расстреливал своих подданных из окон дворца из аркебузы…

«С такими нервами и фантазией тебе не в спецназ ГУИН надо было идти и даже не в ночные сторожа, — подумал Ольгин. — В садовники тебе надо бы — цветы поливать».

— Ну да это все лирика, — вдруг жестко прервал себя Карагодин. — Сдается мне, что я влип в историю похуже, из которой мне уже не выбраться. Вот разве вы что посоветуете, Алексей Георгиевич. Как юрист, историк и заместитель Генерального прокурора в одном…

— Спасибо за доверие, — вяло пошутил Ольгин, не испытывавший никакого желания влезать в темные дела малознакомого человека.

Но было уже поздно…

С месяц назад на рынке, где Карагодин обычно торговал, к нему подошел человек. Осмотрев с усмешкой карагодинские богатства — кроссовки, спортивные костюмы, игрушки — сказал, что зовут его Тарас, а Карагодина он помнит по давним событиям в Красноводской колонии. История такая в жизни Карагодина действительно была. В Красноводске взбунтовались заключенные, недовольные порядками, которые стал устанавливать новый начальник, и Тарас оказался в числе работников колонии, которых эти заключенные взяли в заложники. Карагодин тогда спас ему жизнь — вместе со своими спецназовцами разблокировал санчасть, в которой Тараса держали.

Карагодин этот случай тоже хорошо помнил. Всем спецназом они тогда крыли последними словами Тараса и его начальника, которые поперлись к разъяренным заключенным на переговоры. Хотя должны были знать, что раз не удалось подавить бунт в зародыше, надо выждать пока у бунтовщиков иссякнет запал, выплеснется первая злость и начнутся неминуемые внутренние раздоры. А тогда Тарас со своим начальником валялся, связанный, как баран, на загаженном полу санчасти Красноводской тюрьмы, а взбунтовавшиеся зэки, к которым они отправились на переговоры, демонстративно харкали на них, проходя мимо…

Тарас запомнился Карагодину по Красноводским событиям шебутным, болтливым мужичком, много о себе думающим, легко возбуждающимся и в этом возбуждении способным на любые глупости и подвиги. В Париже он таким и остался. Послушать его, так он теперь был чуть ли не главное лицо в некоей серьезной организации, занимающейся всякими рискованными делами — охраной, безопасностью, разведкой, силовыми операциями, и ворочающей огромными деньгами. Но тут же на Тараса налетала злобная жалость к себе, и он начинал жаловаться, что его не ценят, не дают развернуться, платят не те деньги, на которые он рассчитывал и которых достоин.

— Нетрудно догадаться, что сей Тарас предложил вам бросить свой неблагородный промысел и стать членом этой самой таинственной конторы, — грустно улыбнулся Ольгин. — И вы согласились.

— А что мне оставалось? — тут же обиделся Карагодин. — Умереть, торгуя китайскими кроссовками?.. К тому же Тарас сказал, что сейчас они готовятся к очень серьезной акции, по завершении которой все участники получат такие деньги, что можно будет зажить уже по-новому.

Ольгин вздохнул.

— Господи, Виталий, вы же профессионал! Как можно покупаться на такие банальные разводки?

— А бедность, уважаемый Алексей Георгиевич? Знаете, что такое бедность? До чего она может довести?.. Да какая бедность — нищета!.. Отчаяние, тоска, злоба на себя и весь мир! Я, капитан спецназа Виталий Карагодин, у каких-то китайцев на посылках!

Эх, ты, историк, мелькнуло в голове Ольгина. Мог бы знать, что здесь, в Париже, не капитаны спецназа, а потомственные российские князья в такси работали да в ресторанах на потеху публике музицировали.

— Мне тут, знаете, — зло прищурил глаза Карагодин, — тоже иной раз очень хочется, как тем арабам из предместий, что-нибудь поджечь. Закатить такой погромчик покруче.

— Не вздумайте, — холодно остановил его Ольгин. — Арабов-то простят, им еще денег за это выделят — на социальную адаптацию. А вам отвесят по полной программе.

— Да знаю я все! Задолбали господа французы своей политкорректностью!.. Но организация эта, куда меня Тарас потянул, авторитетная. Тарас мне намекнул, что здесь за ней стоят серьезные спецслужбы. И деньги у них есть, и штаб.

— Так вы уже туда вступили, что ли?

— Прохожу испытательный срок. Тарас меня рекомендовал, сейчас они наводят обо мне справки. Объяснили, что и в Москве у них есть люди, через которых они достанут любую информацию. Ну, мой послужной список должен их устроить, я думаю. Тарас говорит, у них там полный интернационал — украинцы, прибалты, кавказцы, арабы… В общем, это что-то вроде «Иностранного легиона»…

— Если хотите моего совета, Виталий, — без всякой улыбки сказал Ольгин, — то завязывайте вы с ними к черту, пока не влипли в какую-нибудь грязную историю.

Карагодин в ответ невесело усмехнулся. Ясное дело, уже взял какие-то деньги, а потом этот Тарас объяснил ему, что у них там действует знаменитое бандитское правило — за вход рубль, а за выход десять. А может, выхода и вовсе нет. Не предусмотрен.

— А ведь я книгу мечтал написать, у меня и темы есть хорошие…

Каргодин поник головой, нахохлился. Вот тебе и гордый капитан спецназа!

Но уже через мгновение Карагодин ухарски махнул рукой, посмотрел на Ольгина с вызовом. Русский человек во всем своем великолепии. Я царь, я раб, я червь, я бог… И все вместе, и все тут же, и все в одном лице.

— А может, и правильно все! Денег срублю, уеду на какие-нибудь теплые острова и засяду там за роман из российской истории! Я такие сюжеты накопал. Мне же только начать, а там бы пошлопоехало.

Ну да, молочные реки, кисельные берега, золотая рыбка, исполняющая все желания, и конек-горбунок тут же под окном бьет в нетерпении копытом… Эта извечная русская мечтательность, ни на чем, кроме беспечности и веры в чудеса, не основанная.

— Вы извините, Виталий, я уже опаздываю. Но то, что вы рассказали и близко не стоит с «Иностранным легионом».

— А вы сюда, в Париж, надолго?

— Думаю, что ненадолго. В крайнем случае, до пятницы.

— А можно я вам позвоню? Мне бы так хотелось с вами про свои замыслы о романе поговорить. Может, посоветовали бы что… Мне толчок нужен, Алексей Георгиевич. Я от одного сюжета к другому бросаюсь и никак не могу остановиться. Если бы вы мне сказали — пиши вот про это, я бы вам сразу поверил.

— Виталий, давайте мы так поступим, — чуть устало сказал Ольгин. — Диктуйте мне свой телефон, я позвоню вам сам, когда выясню, как у меня тут дела складываются…

Карагодин поначалу, судя по насупившемуся лицу, решил обидеться, но потом справился с собой и продиктовал номер мобильного.

Скутер выскочил из тьмы улочки прямо в тыл обороняющейся от погромщиков полицейской группы. И водитель, и седок за его спиной были в шлемах с затемненным стеклом. Скутер резко затормозил и развернулся к полицейским боком. Полицейские его не заметили — все их внимание было приковано к беснующейся среди горящих автомобилей толпе, из которой летели камни и бутылки с зажигательной смесью…

Человек, сидевший за спиной водителя скутера, поднял двуствольное ружье, лежавшее у него на коленях, и дважды пальнул прямо в стражей порядка, которые, судя по всему, даже не расслышали звука выстрелов в невообразимом шуме, царившем на площади. Но один из них схватился за плечо, а потом ничком свалился на старинную булыжную мостовую.

Стрелок без всякой спешки перезарядил ружье и снова разрядил оба ствола в полицейских. После этого скутер круто развернулся и пропал в темноте, которая казалась непроглядной рядом с площадью, где адским пламенем вспыхивали все новые и новые машины… Темнокожие подростки, захлебываясь от ненависти и подстегиваемые ощущением безнаказанности, забрасывали полицейских камнями, громили железными прутьями все, что попадало под руку.

Ольгин смотрел на битву, которую демонстрировали на экране участникам антиэкстремистской встречи, как профессионал. Все его симпатии были, конечно, на стороне полицейских. Он слишком хорошо знал, каково это — стоять против обезумевшей от злобы толпы, которая ненавидит тебя до умопомрачения и, будь ее воля, разорвала бы тебя на кровавые куски… И еще он видел, что полицейские тут заложники политики — они связаны приказом быть максимально осторожными, чтобы их нельзя было обвинить в неоправданной жестокости или неоправданном применении силы. Они вообще выглядели пришельцами иных миров и времен в своих черных рыцарских доспехах и шлемах с прозрачными забралами. То ли космонавты из будущего, то ли крестоносцы из сумрачного Средневековья. Кому что нравится, подумал Ольгин. Либо так будет выглядеть надвигающееся будущее, либо все стремительно и неумолимо возвращается в прошлое. И попробуй отыскать между ними много различий…

Площадь на экране теперь была освещена ярко, как сцена. И уже на другой улице, выходящей на нее, появился еще один скутер с двумя седоками в масках. Маневр был все тот же — скутер выскочил за спинами полицейских и на секунду остановился. Правда теперь, эти партизаны были без дробовика, но зато в руках у сидящего сзади были две бутылки. Он тут же швырнул их в полицейских. На сей раз им повезло — бутылки не долетели и разбились об автобус, который тут же вспыхнул, как спичечный коробок. Если бы зажигательная смесь попала на полицейских, никакие доспехи не помогли бы…

Потом красивая дикторша строгим голосом доложила, что большинство участников беспорядков — подростки из неблагополучных районов, в основном дети иммигрантов из Африки и арабских стран. Но проблему нельзя назвать этнической и расовой. «Эти подростки выходят протестовать не против других национальностей, а против государства вообще! Они не признают его власть, разрушают все, что символизирует государство. Они нападают даже на пожарных!.. Но главный объект их ненависти — полиция. Власти недооценивают непонимание, существующее между национальными меньшинствами и полицией…» Затем министр юстиции, заявил, что «беспорядки носят организованный характер. В происходящем видна организованность, присутствует стратегия и гибкая тактика. Если бы я был в состоянии ответить на вопрос, кем они организуются, то эти люди уже сидели бы в тюрьме. Способы действия этих организованных банд неоспоримо указывают на наличие координации между ними…»

Во время обсуждения увиденного Ольгин несколько раз вспомнил Карагодина. Отчаявшийся спецназовец, униженный и оскорбленный, вполне мог оказаться среди организаторов таких банд. Несколько раз он набирал номер Карагодина, но телефон не отвечал.

Окраина Парижа в этот послеобеденный час была пустынна. Карагодин и Тарас остановились у обычной многоэтажки, достали из багажника машины тяжелый баул и вошли в обшарпанный, разгромленный подъезд. Поднялись в ободранном лифте на пятый этаж. У Тараса был с собой ключ от нужной квартиры.

Они вошли в запущенное помещение, больше всего похожее на притон, и Тарас тут же ринулся в туалет. Пока оттуда доносились какие-то мерзкие звуки, словно его там застукала парочка геев, Карагодин обследовал баул. Как он и ожидал, в нем было несколько помповых ружей, пара пистолетов и патроны.

Выбравшись из туалета, Тарас бросился к телефону договариваться о встрече с теми, кому предназначались «подарки». Через полчаса появилось потное, липкое, жирное чудовище, именуемое, как сообщил Тарас, Вепрем и явно гордящееся своей кликухой. Громила был явно обдолбанный, под кайфом. Огромный, толстый, с глазами, подернутыми наркотической поволокой и мокрой нижней губой, отвисшей до самого подбородка. Слава богу, он притащился один.

Вепрь рухнул в кресло, достал из баула, который ему услужливо пододвинул Тарас, ружье и удовлетворенно хмыкнул.

— Сегодня мы им покажем, — зловеще сказал он. — Сегодня эти французские придурки у нас узнают, что к чему. Зажравшиеся кретины!

— Кто? — не выдержал Карагодин.

Вепрь лениво посмотрел на него полуприкрытыми глазами.

— Полицейские. А кто же еще! И этот их вонючий президент. Он назвал нас мерзостью, швалью. Теперь он ответит за свои слова. Он будет ползать перед нами на коленях, а я буду ссать ему в лицо!

Морда Вепря расплылась в гнусной ухмылке.

— И эта шлюха, его жена, она тоже свое получит.

Он схватил своей волосатой пятерней собственные вонючие причиндалы между ног и, несколько раз мерзко дернувшись, показал, как именно получит жена президента.

Тарас, явно обделавшийся от страха перед этим обдолбанным злобным животным, попытался понимающе улыбнуться.

А Вепрь схватил ружье, прицелился в окно и сладостно сказал:

— Бах, и нет полицейского!

А потом пропел: «Настоящий парень должен убить полицейского! Убей его — и тогда ты крутой!» Эту песню в исполнении очень популярной группы Карагодин слышал уже не раз, ее даже как-то крутили по радио.

Вепрь вдруг уставился на Карагодина.

— А ты не француз? Хотя смахиваешь на французскую собаку.

— Нет, мы не французы, — подобострастно проблеял Тарас.

— Но — враги, — тупо сообщил Вепрь. И наставил на Тараса ружье.

Этот придурок вполне мог пальнуть, понял Карагодин. Ему все по барабану.

Пока Вепрь, высунув слюнявый язык, откровенно наслаждался ужасом Тараса, Карагодин шагнул в сторону и оказался сбоку от него. В следующую секунду он одним прыжком очутился рядом и рубящим ударом ладони врезал ему по шее. И тут же толкнул кресло ногой.

Враз обмякший Вепрь, моментально обратившийся в аморфный мешок, свалился на пол. Ружье отлетело в сторону.

— Ты чего? — оторопело прохрипел Тарас. — Зачем?

— А ты думал, я ему дам стрелять в людей? В полицейских… Я сам полицейский, понял? И таких скотов я всегда делал и буду делать.

— Чего теперь будет? — бормотал Тарас. — Нас убьют. Ты понимаешь это? Все — кранты нам.

Он подошел к неподвижной туше Вепря и склонился над ним, пытаясь понять, в каком тот состоянии. И тут чудовище вдруг ожило. Издав какое-то утробное мычание, Вепрь схватил Тараса обеими руками за горло, повалил и подмял под себя. Тарас завизжал, беспомощно дергаясь. И тогда Вепрь, все так же мыча, вдруг вцепился ему в горло зубами и стал рвать его на куски. Он рычал как дикий зверь. Сразу стало ясно, откуда у него такая кличка.

Карагодин, хорошо знавший, что в таких ситуациях все человеческое в тебе должно отключиться, схватил валявшийся на полу помповик и принялся изо всех сил молотить им по мерзкой башке страшного животного, грызущего насмерть человека.

Он перестал только тогда, когда Вепрь замолк и перестал дергаться.

Карагодин ногой отпихнул его тяжеленное тело в сторону. На Тараса было лучше не смотреть. Надо было родиться и жить, чтобы тебя в Париже загрыз бешеный обкуренный кретин.

«Пора сматываться, — одернул себя Карагодин. — Пока не появились дружки этого обдолбанного. А они наверняка где-то рядом. Эти суки по одиночке не ходят, они всегда стаями».

Поначалу он решил баул не трогать, а потом подумал, что если оставить оружие здесь, его найдут другие бандиты и начнут убивать — полицейских и просто всех, кто окажется на пути. Он содрал с окна пыльную штору и тщательно стерев отпечатки пальцев с помповика, которым долбил по башке Вепря, сунул его в баул. Выглянул в окно. Машина Тараса стояла на месте.

Чуть приоткрыв дверь, Карагодин прислушался — из коридора не доносилось ни звука. С баулом он вышел в коридор и опять прислушался. Посмотрел на распахнутую дверь, аккуратно прикрыл ее и запер торчавшим в замке ключом. Чем позже найдут трупы, тем лучше. Ключ он выкинул в стоявший в коридоре ящик с каким-то мусором. Пусть копаются, если сильно надо.

К лифту он не пошел, решил спуститься по узкой лестнице, заваленной мусором и дерьмом.

Добравшись до первого этажа, он увидел их. Двое молодых парней в спущенных на задницах широких штанах и надвинутых на глаза капюшонах толклись у входной двери. Видимо, поджидали Веп ря. Карагодин опустил баул на пол и размял затекшие пальцы. Вот такие молодые злобные хорьки опаснее всех — у них ни жалости, ни мозгов нет. Договориться с ними о чем-то невозможно. Зверье, которое забьет, загрызет без всякой жалости, если ты им поддашься. У них наверняка ножи или еще чего похуже.

До парней было несколько шагов. И надо было как-то подобраться к ним поближе… Карагодин взял баул двумя руками, как официант поднос, засвистел ту самую песню «Настоящий парень должен убить полицейского!» и пошел прямо на них. За баулом, который он поднял до самых глаз, они не могли видеть его лица. А свистел он, чтобы показать — я, мол, тут вещи переношу, ничего опасного во мне нет.

Ничего не понимая, приятели Вепря смотрели на надвигавшийся на них громадный красно-белый баул с залихватской надписью «Bon voyage», из-за которого доносился веселый свист.

Когда до них оставался один шаг, Карагодин что есть сил швырнул тяжеленный баул прямо в их тупые рожи. Один от удара свалился на пол, другой отлетел к стене. Первому Карагодин въехал ногой прямо под подбородок, а второму резко хлопнул ладонями по ушам. Первый лег сразу, а второй заныл и схватившись за уши стал трясти головой. Вполне возможно, что у него лопнули барабанные перепонки.

Подхватив баул, Карагодин выскочил на улицу. Она была пустынна. Можно было ехать.

По дороге в центр города он притормозил у первого попавшегося пруда и зашвырнул баул как можно дальше от берега. Глядя, как он исчезает под водой, пуская пузыри, подумал, что опять пришла ему пора начинать новую жизнь. Он глубоко вздохнул, и в это мгновение за его спиной раздался шум мотора. Карагодин обернулся. В нескольких шагах от него стоял скутер. Оба седока были в черных шлемах. Человек, сидевший за спиной водителя, поднял помповое ружье, лежавшее у него на коленях, и дважды выстрелил. «Ну вот, боец Карагодин, ты и отстрелялся!» — только и успел подумать он и рухнул как подкошенный.

Через два месяца при рассмотрении очередной входящей корреспонденции Ольгин обратил внимание на международное следственное поручение поступившее от французских коллег. В нем сообщалось, что в одном из парижских районов обнаружено тело застреленного двумя выстрелами мужчины, в кармане у него нашли просроченное удостоверение на имя капитана спецназа ГУИН Министерства внутренних дел Российской Федерации Виталия Петровича Карагодина… По данному факту прокуратурой возбуждено и в настоящее время расследуется уголовное дело. Французы просили оказать содействие в установлении личности погибшего. Выяснить принадлежит ли удостоверение убитому, либо оно попало к нему каким-то образом и проживает ли настоящий капитан Карагодин в России?.. Копия документа прилагалась.

Ольгин открыл удостоверение и долго смотрел на молодое, еще безбородое лицо Карагодина. В те времена, когда делался снимок, разве мог он представить, что готовит ему судьба? «Вот и еще один русский воин, — подумал Ольгин, — сгинул в чужих краях, не найдя счастья на родной земле…»

2008

Другие ценности

Повесть, основанная на реальных событиях и судьбах

Дар приносящий

— Алексей Георгиевич, звонили с проходной — там какой-то Коваленко просится к вам на прием. Говорит, что вы его знаете… Помощник Генерального прокурора Ольгин, моложавый мужчина лет сорока в модных слегка затемненных очках в большой оправе, оторвался от кипы бумаг и недовольно посмотрел на заглянувшую в дверь секретаршу:

— Коваленко? А это еще кто?

Секретарша пожала плечами.

— Не знаю. Сказать, что вы заняты?

— Как видите не гуляю… Но спросите, по какому вопросу, — рассеянно сказал Ольгин и снова уткнулся в бумаги.

Он уже второй день дорабатывал материалы для Генерального, которому предстояло выступать на пленуме ЦК партии с информацией о перестройке в работе органов прокуратуры в условиях все расширяющейся гласности. Генеральный нервничал, пытался вложить в строго регламентируемое по времени сообщение массу информации, а это не очень-то удавалось. Его можно было понять — этот самый процесс расширения и углубления, который, как выражался сам недавно избранный президентом Горбачев, «пошел» и набрал такую силу, что в прессе, на телевидении и митингах, везде, где только можно было, стали открыто костить правоохранительные органы. Серьезно доставалось и прокуратуре. А тем временем уже тянулись через границу караваны с гуманитарной помощью из-за рубежа, к которой в обнищавшей до потери гордости стране не знали, как относиться. Иногда под видом подарков присылали и просроченные лекарства, продукты. Однажды даже обнаружилось, что на адрес сумасшедшего дома в одном из городов России из Германии прислали теплую одежду — зимнюю форму армии уже бывшей ГДР. Именно на адрес сумасшедшего дома. Чтобы душевнобольные люди вырядились как на потеху. Издевательство, конечно, открытое, но ведь сами себя до такого состояния довели.

Секретарша молча кивнула, потом вдруг добавила:

— Он коллекционер…

— Кто?

— Этот Коваленко из Ленинграда.

Ольгин потер лоб, что-то вспомнив.

— Ну так бы сразу и сказали… Пусть пропустят.

Секретарша несколько удивленно посмотрела на него, а потом молча закрыла дверь.

Ольгин отодвинул кипу документов, присланных со всех концов страны, из которых можно было сделать лишь один вывод: власть теряет авторитет, произвол набирает обороты. А ведь еще год назад, когда он только столкнулся с делом этого самого ленинградского коллекционера, подобные мысли его еще не посещали, потому что преступность снижалась и оставались надежды, что все еще выправится, люди поймут, что можно, а чего нельзя, и страна пойдет на подъем.

О судьбе Коваленко ему тогда поведал напросившийся на прием главный редактор юридического журнала «Человек и закон». Он рассказал, что некий потомственный коллекционер, человек порядочный, ни в чем дурном ранее не замешанный, вдруг очутился в центре странных, даже загадочных событий. В результате оказался в тюрьме. Провел там больше года, находясь под следствием. Перенес два инфаркта. Коллекции его экспонировались на многих международных выставках. Кстати, во время одной из них гражданин США Митчел изъявил желание купить одну лишь коллекцию из янтаря за полтора миллиона долларов. Коваленко тогда от этого предложения отказался, сказав, что не считает возможным торговать национальным достоянием…

Прошли два суда. Первый вернул дело на доследование. Второй назначил наказание в виде исправительных работ сроком на 2 года с удержанием 20 процентов заработка в доход государства. Такой приговор — наказание мягче даже минимального по статье о спекуляции в крупных размерах, к тому же не связанное с лишением свободы, то есть ниже низшего предела, — сразу наводило на мысль, что и прокурор, и судьи сами в глубине души не верили в виновность коллекционера…

А потом главред еще и намекнул, что дело это, похоже, связано с мафией, которая имеет своих людей в правоохранительных органах, они вели себя в деле Коваленко весьма сомнительным образом. Да и вообще темные истории, связанные с собирателями ценных коллекций в «колыбели революции», как тогда любили называть Ленинград, происходят регулярно.

Нельзя сказать, что Ольгин не был поражен рассказом журналиста, он и сам мог рассказать ему немало историй из жизни коллекционеров, этих весьма специфических представителей советского общества. Например, о внезапной кончине коллекционера Душевина, о попытке его жены скрыться в больнице от преследований со стороны каких-то темных личностей и ее загадочной смерти там спустя неделю после ухода мужа, о таинственном исчезновении завещаний коллекционера, о взломе квартиры работниками милиции совместно с сотрудниками одного музея и составленных ими описях, в десятки раз занижающих реальное количество предметов миниатюрной живописи, картин, медалей… Коллекция, в общем, была попросту разграблена в присутствии каких-то странных понятых.

А нашумевшая смерть отставного полковника, известного одесского коллекционера — почти столетнего человека? Под видом санитаров «Скорой помощи» к нему в квартиру проникли какие-то мерзавцы, вынесли все картины, а полковника-фронтовика оставили на полу с кляпом во рту… Сердце старика, собиравшего картины всю жизнь, естественно, не выдержало.

В последние годы началась самая настоящая охота на коллекционеров. Многие из пострадавших были просто одержимы своими собраниями. Не имея особого достатка, они порой, собирая их, экономили на всем, даже на еде и одежде. Отчасти это происходило потому, что уже стали видны плоды принятого пару лет назад закона о кооперации. Среди «кооператоров» быстро появились богатые люди, искавшие, куда выгодно вложить свалившиеся на них деньги. Произведения искусства, стремительно дорожавшие, подходили для этого лучше всего. Однако в музеи соваться было еще опасно — всетаки там ценности, принадлежащие государству, а вот коллекционеры, многие из которых хранили свои картины либо в «хрущобах» с их картонными дверями, либо и вовсе в коммуналках, оказались весьма удобным объектом охоты. Их не любили граждане — откуда у нашего человека ценностей на миллионы? Их не жаловали журналисты, для которых образ подпольного миллионера оставался еще желанным объектом разоблачений. Их терпеть не могли милиционеры, судьи и прокуроры, которые тоже подсознательно были уверены, что богатства эти не от трудов праведных…

Так что сама по себе история злоключений коллекционера не могла поразить Ольгина, насторожило его другое — то, что активными участниками дела были правоохранительные органы. Устойчивая преступная группа, работающая по коллекционерам, в рядах служителей закона — это уже серьезно. Именно с этим Ольгин и пришел к Генеральному, который, выслушав его, распорядился провести проверку дела Коваленко.

Спустя какое-то время специально командированная в Ленинград по указанию Генерального прокурора СССР группа прокуроров из Москвы, покопавшись в деле, пришла к выводу, что состоявшиеся по делу все судебные решения являются незаконными. В президиум Ленгорсуда был направлен протест, в котором поставлен вопрос о прекращении данного уголовного дела по реабилитирующим обстоятельствам. Однако Президиум Ленгорсуда сознаваться в ошибке не захотел и протест отклонил. В качестве одного из оснований он, в частности, указал, что отдельные нарушения при расследовании «не влияют на юридическую квалификацию содеянного осужденным».

Узнав об этом, Ольгин снова отправился к Генеральному. Тот приказал внести протест на судебные решения по делу Коваленко прокуратуре РСФСР. И через какое-то время Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР признала Коваленко невиновным.

В общем история тянулась долго, а ситуация в стране и государстве все это время стремительно менялась, на прокуратуру наваливались все новые и новые проблемы, к тому же началась война законов между Союзом и республиками… Словом, Ольгину было не до мытарств Коваленко. Тем более он мог считать, что сделал все, что было в его силах — коллекционера признали невиновным, коллекцию должны были ему вернуть. Мало того, была создана следственная группа во главе со следователем по особо важным делам Владимировым, которая занялась расследованием нарушений законности, допущенных в деле Коваленко и фактами противоправных действий работников органов внутренних дел…

Что и говорить, на «подпольного миллионера» Коваленко был совсем не похож — так называемая «водолазка» серенького цвета, немодный кримпленовый пиджачок. Худой, интеллигентного вида, с седыми пышными волосами, зачесанными назад, заметными уже залысинами, больше всего он походил на рядового сотрудника какого-нибудь НИИ. Но держался он спокойно и с достоинством, о мытарствах в заключении рассказывал без особой охоты и надрыва. Торопливо поведал, как и когда увлекся коллекционированием.

Как говорится, это было ему на роду написано — родился в семье коллекционеров, где собирательством занимался еще при царе дед, горный инженер, некогда управлявший серебряными рудниками под Тифлисом. Коллекции деда в течение всей своей жизни пополнял по возможности и отец, инженер-гидротехник. Мать коллекционированием не увлекалась, даже поругивала отца, когда тот тратил на собирательство слишком много денег, но в годы войны, когда муж был на фронте, она в блокадном Ленинграде распродала все, что только можно, а вот коллекции сохранила в неприкосновенности…

Но гораздо больше занимали Коваленко обстоятельства его ареста. К ним он возвращался постоянно.

— Насколько я вас понял, Олег Александрович, вы считаете, что вас сознательно заманили в ловушку? — решил уточнить Ольгин.

— Да, теперь это мое твердое убеждение. Знаете, сколько раз я в заключении проигрывал в уме все, что случилось в тот злополучный день? Беспрерывно! И днем, и ночью.

— Хорошо, давайте проследим события шаг за шагом. Итак…

— Ну, смотрите, — сразу оживился Коваленко. — Я собираю китайские нефритовые фигурки XVII–XVIII веков. Два года назад в марте зашел в комиссионный магазин «Фарфор-хрусталь», где меня хорошо знают, потому что бываю там часто, и познакомился с коллекционером из Клайпеды по фамилии Томулис. Естественно, заговорили, кто что ищет. Оказалось, Томулис хочет поменять свои скульптуры из нефрита на юбилейные рубли царской чеканки или на эмаль. Статуэтки из нефрита, фотографии которых он мне показал, были редкостные по красоте!.. Я буквально загорелся. И предложил Томулису поехать ко мне домой, чтобы он выбрал себе в обмен что-то из моей коллекции китайских перегородчатых эмалей. Поехали ко мне, он внимательно посмотрел мою коллекцию, но меняться не стал. Потому что ему нужны были не китайские, а русские эмали, причем старинные и в хорошем состоянии. Но я русские эмали не собирал. Тогда я сказал Томулису, что найду нужную ему ростовскую финифть…

— А финифть и эмаль это…

— Финифть — старинное название эмали. От греческого слова финифтис, что означает блестящий, — торопливо пояснил Коваленко.

— А где вы ее собирались приобретать?

— Ну, общаясь много лет среди коллекционеров, я знал, что внушительная коллекция финифти есть у Ядринцева, и что он не прочь кое-что из нее продать. Договорился с ним, поехал и купил 10 икон на эмали за 1140 рублей. А недели две спустя — еще 12 икон за 1400 рублей… Потом позвонил Томулису, привез ему эмали, а он вдруг заявил, что обстоятельства изменились, меняться ему совершенно не с руки, но он готов уступить дюжину фигурок из нефрита за 3 тысячи рублей… То есть нужны живые деньги. Я опять бросился к Ядринцеву и предложил вернуть ему его эмали за ту же цену, даже дешевле, но он наотрез отказался.

— Вас это не насторожило?

— Ах, Алексей Георгиевич, вы не знаете, что такое азарт коллекционера! Когда ты уже видишь эту вещь на своей полке! Когда она снится тебе по ночам! Конечно, я знал, что Ядринцев человек со специфической репутацией…

— В смысле?

— Ну, в свое время он был осужден, — замялся Коваленко. — Но это было давно… Я тогда об этом и не вспомнил — не до того было.

— Итак, вы истратили весьма приличные для простого человека деньги и оказались с ненужной вам финифтью на руках… Я правильно понял?

— Да, совершенно верно. Но мне нужно было срочно найти еще деньги, чтобы выкупить нефрит!.. Томулис согласился подождать несколько дней. Я бросился на поиски, обзванивал знакомых, потом мне стали звонить люди, которые узнали, что я продаю финифть. Так я вышел на Петровского, который сначала сказал, что ему нужна крупная партия, что тех эмалей которые у меня есть, ему недостаточно. А потом вдруг позвонил сам и, не торгуясь и даже не взглянув на эмали, согласился купить мою финифть за 2500 рублей…

— И это вас тоже не насторожило?

— Я же говорю — я весь пылал. Азарт! Я боялся, что Томулис найдет другого покупателя и нефрит уплывет от меня. В общем, Петровский приехал вечером, и я продал ему финифть. А на следующий день меня вызвали в УБХСС и прямо там задержали, предъявив обвинение в спекуляции в особо крупных размерах… И той же ночью в моей квартире провели обыск и изъяли всю коллекцию…

— А на чем были основаны обвинения?

— На заявлениях каких-то анонимных граждан, что я занимаюсь спекуляцией. А потом Петровский опознал во мне человека, который продал ему финифть в количестве 22 штук за 2510 рублей, а вслед за ним Ядринцев удостоверил, что недавно продал мне те же 22 иконы на эмали за 1140 рублей, хотя я купил у него за эти деньги только 10 икон…

— Таким образом, круг замкнулся, — подвел итог Ольгин. — Спекуляция налицо.

— Да, по показателям этих «свидетелей» я заработал только на данной операции больше тысячи рублей… К тому же следователь объявил, что никакого Томулиса не было вообще.

— Вот как.

— Да. Оказывается, я его придумал. А из этого следует, что я изначально приобретал финифть не для обмена, а для спекуляции… Но он-то, этот самый Томулис, был!.. Приезжал ко мне домой, его соседи видели. Я у него и паспорт смотрел.

— Похоже на провокацию, — согласился Ольгин. — Видимо, он приезжал к вам, чтобы оценить коллекцию. Вы кого-нибудь подозреваете?

— Конкретно — нет. Но… Я ведь работал старшим экспертом Ленинградской лаборатории судебной экспертизы, специализировался в геммологии — то есть изучал драгоценные камни. От моих заключений зависело, признают ту или иную вещь подделкой или оригиналом. А разница в цене между ними, сами понимаете, на порядки… Так что я мешал людям, которые занимались подделками ценных вещей. А это серьезные люди. За ними самые настоящие организации с большими возможностями.

— Не преувеличиваете?

— Несколько лет назад ко мне в комиссионном магазине подошел человек. Сказал, что знает, кто я такой, и спросил, не хочу ли я зарабатывать хорошие деньги. Я поинтересовался, а что надо делать — давать ложные экспертные заключения? Оказалось — нет. Все гораздо невиннее, так сказать. Мне будут показывать готовые вещи, а я должен буду определять, где болевые точки вещей — те самые, по которым эксперты могут определить подделку… Эти болевые точки потом убираются, а вещь выдается за оригинал. Я отказался. Он сказал: вы еще пожалеете.

Коваленко помолчал, словно снова переживая испытанные тогда чувства.

— Потом было еще одно подобное предложение. Причем мне сказали, что мое участие в деле ничем не грозит, я буду под защитой серьезных людей, адвокатов, более того — меня будут охранять. Представляете? Предлагали десять тысяч в месяц каждое первое число, а моя зарплата тогда была двести сорок рублей… Хорошая разница, правда? А когда я отказался, опять последовали угрозы — смотри, еще пожалеешь.

Ольгин смотрел на человека, по которому безжалостно проехались судьба и правоохранительная машина, между шестеренками которой лучше не оказываться. За время работы в прокуратуре он видел множество людей с переломанными судьбами, искалеченными жизнями, многим по-человечески сочувствовал, но точно знал, что слишком часто очень трудно отделить беду от вины, что спешить с выводами просто нельзя, потому как закон и справедливость зачастую разные вещи. Ведь закон для всех один, а понятия о справедливости у каждого свои…

— Олег Александрович, — успокаивающе сказал он, — сейчас вашим делом занимается опытный следователь по особо важным делам. С ним работает целая группа. Они во всем разберутся. И в частности установят роль сотрудников ОБХСС в этом деле. То ли они добросовестно заблуждались, то ли просто хотели состряпать дело для улучшения отчетности, то ли имели другой злой умысел…

— Да, надеюсь, — как-то рассеянно кивнул Коваленко.

Ольгин видел, что он хочет сказать что-то еще, но то ли не решается, то ли не знает, как начать.

— Вам уже сказали, когда вернут коллекцию?

— Да, обещали, но все тянут. Впрочем, я понимаю, почему…

— И почему же?

— Боюсь, что от коллекции остались рожки да ножки. К тому же во время изъятия пропала моя картотека, где была полная опись коллекции.

В этот момент позвонил телефон приемной Генерального. Секретарь сообщила Ольгину, что через полчаса его ждут с вариантом доклада.

— Ну, вот, Олег Александрович, извините, но меня ждут дела.

— Ну что вы, это вам спасибо за все, что вы для меня сделали. Если бы не вы…

— А с коллекцией, уверен, следствие разберется.

— Вот только…

— Что «только»? — уже поторапливая, спросил Ольгин.

Коваленко выдохнул и решительно произнес:

— Алексей Георгиевич, я хотел бы, когда мне вернут коллекцию, подарить часть ее вам. Я имею в виду всю коллекцию янтаря…

Ольгин недоуменно посмотрел на него:

— Не понял…

— Я хочу, когда мне вернут коллекцию, подарить ее вам, — повторил Коваленко. — Я еще в тюрьме решил: если меня в конце концов оправдают, то все ценное, что останется, я немедленно передам государству. Не хочу, чтобы мои дети подвергались опасности, пережили то, что пережил я.

— Ну, тогда подарите государству! Я-то тут при чем? Есть музеи, обратитесь туда.

— В музеи я уже обращался. Два раза предлагал безвозмездно передать коллекцию, но с гарантией, что она будет выставлена. Отказали. Потом я решил продать другому музею за небольшие деньги. Мне сказали, что будут принимать янтарь без описи, указав только общий вес и количество штук… Их эксперты оценили мои янтарные скульптуры в среднем по 3 рубля за штуку, всего набежало — 670 рублей… Это те самые работы, за которые американцы десять лет назад предлагали полтора миллиона долларов! Вы же понимаете, зачем это делается. Если скульптуры вдруг исчезнут кто-то с готовностью внесет 670 рублей в погашение ущерба, якобы по небрежности нанесенного государству! Вот и все. А если будут исчезать штуками, то возместят по три рубля за штуку.

Коваленко скривил губы.

— Мы с отцом собирали эти вещи сорок лет. Начали еще тогда, когда янтарь стоил гроши, его перерабатывали в янтарную кислоту, а в основном он шел на изготовление янтарного лака. Кстати, им покрывали железнодорожные вагоны. Художники, работавшие тогда с янтарем, бедствовали, получали гроши, были рады, что хоть кто-то покупает их работы, пусть и за гроши… Это сейчас их работы есть в Лувре!

— Олег Александрович, я понимаю, как заключение действует на людей, но все-таки не стоит подозревать теперь всех и каждого. Так вам будет тяжело жить.

— Я понимаю, вам кажется, что я озлобился. Нет, дело в другом. Понимаете, я провел под стражей больше года… Я, конечно, следил за тем, что происходит на воле. В камере постоянно спорили о том, куда мы идем. Но вернулся я в другой мир. Я это почувствовал сразу. Это будет мир, где все решают деньги. И я сразу понял, что в этом мире мне со своей коллекцией делать нечего. Либо продавать, либо «уходить в подполье», распустив слух, что у тебя теперь ничего нет… Либо заводить охрану из бандитов или милиционеров, платить им. Ни один выход меня не устраивает. Поэтому я и предлагаю коллекцию вам.

— Но это невозможно. Я думаю, вы сами это понимаете.

— И что же мне делать. Просто раздать все бандитам и настоящим спекулянтам?

— Давайте поступим так. Мы подумаем, как передать вашу коллекцию государству таким образом, дабы ее сохранность была гарантирована, — решительно отсекая все возражения, сказал Ольгин и протянул Коваленко руку.

Коваленко, вздохнул:

— Извините, если что не так.

Когда Коваленко ушел, Ольгин снова погрузился в материалы к докладу. Вспомнив вдруг через пару минут о диком предложении, усмехнулся, живо представив себе, как отреагировало бы прокурорское сообщество на известие, что помощник Генерального получил от проходившего по уголовному делу коллекционера в подарок его коллекцию стоимостью в полтора миллиона долларов. Даже для наступивших новых времен с их потрясением основ и воцарением новых правил жизни это было чересчур.

Пациент

Он вышел из проходной прокуратуры, поднял воротник своего старенького, продуваемого насквозь уже студеным октябрьским ветром пальто и побрел вверх по Пушкинской к кинотеатру «Россия».

Дойдя до кинотеатра, свернул налево. Весь тротуар у стендов с газетой «Московские новости» был заполнен ожесточенно о чем-то спорящими людьми. Было ясно, что многие стоят тут давно, часами, слушают, кричат, что-то доказывают, объясняют и не имеют сил уйти, хотя ничего нового и действительно важного не услышат.

Подобные же бесконечные и безнадежные споры он часами слушал, когда сидел в переполненных камерах следственного изолятора. Там, в «Крестах» тоже все клубилось, цеплялось одно к другому, мгновенно забывалось, чтобы вспениваться вновь с прежним ожесточением и результатом.

Коллекционирование способствовало увлечению историей. И все происходящее в стране теперь прямо напоминало ему то, что творилось в России накануне февральского переворота, закончившегося отречением царя. Тогда тоже все непрерывно и бесконечно говорили и говорили, митинги буйствовали на каждом углу, и у людей не было сил не слушать. Потому что всеми овладевал описанный французскими историками революционный невроз. Впрочем, его еще Достоевский описал в знаменитом сне Раскольникова…

«Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров… все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем одном заключается истина… Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали…»

Он шел среди что-то доказывающих друг другу людей и все вспоминал и вспоминал великого пророка. «…Люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, но тотчас же начинали что-то совершенно другое, чем сейчас же сами предлагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались…».

Пробившись сквозь толпу по длинному и узкому подземному переходу, Коваленко добрался до памятника Пушкину, заметил освободившуюся скамейку, сел спиной к возбужденной толпе. Подумал, что у Достоевского весь этот мор кончается куда как печально. Начался голод, все и все погибало. И спастись во всем мире должны были только несколько человек… Чистые и нравственные, они должны были начать новый род людской и новую жизнь. Вот только никто и нигде этих людей не видел, никто не слышал их слова и голоса…

Философские прозрения гения перевел на современный практический язык авторитетный сокамерник Юрий Арнольдович Блом. Это был аккуратный мужчина лет уже за пятьдесят, о котором говорили, что за ним большие люди стоят как на воле, так и в тюрьме. Так что в камере Блома никто не трогал, он считался чуть ли не на особом положении. Проходил он, как и Олег Александрович, по делу о спекуляции. Только занимался более прозаическими вещами — уже много лет скупал и перепродавал меха. Среди его клиенток было немало жен высокопоставленных чиновников, поэтому он мог судить о том, что творится наверху.

— Скоро уже все переиграют, дорогой мой, — негромко, но совершенно уверенно говорил Блом, сразу выделивший Олега Александровича из остальных обитателей камеры. — Нам надо только перетерпеть и дожить до новых времен, когда наши с вами грехи, именуемые сейчас спекуляцией, объявят почтенным занятием и этим будет заниматься полстраны.

— Вы что считаете, что они откажутся от социализма?

— А куда они денутся? Все идет к возврату к частной собственности, кооперативы только начало. Когда они начнут зарабатывать большие деньги, за ними побегут остальные. Зарабатывать захотят все. Государственные предприятия обрастут кооперативами, через которые будут сбывать все, что попадет под руку. А там частные предприятия, заводы, магазины…

— Неужели вы думаете…

— Да нечего думать, — усмехался Блом, — готовиться надо. Потому что впереди веселые времена. Вы себе представляете, что такое делить эту махину — государство российское? Тут такое начнется!.. Увидите, это будет новая гражданская война. Может быть, обойдется без фронтов и боевых действий, но воевать будут все. Все против всех.

— А кто не захочет воевать? Есть же такие люди…

— Есть. И их громадное большинство. Вот как раз их первыми обдерут как липку. Без всякой жалости. А они даже сопротивляться не будут, потому как не приучены и более законопослушны. Будут терпеть, просить о помощи, но кто на них обратит внимание, когда пойдет такая свалка! Погодите, еще чуть — и вы не узнаете эту страну. Потому что все будут решать деньги. Когда социализм отомрет, окажется, что у нас ничего нет — ни традиций, ни религии, ни нравов… Ничего! И останутся только деньги. И верить будут только в них. Причем как верить!

— Не может быть! Наши люди воспитаны совсем иначе, уже несколько поколений, — упрямился Олег Александрович. Верить в речи Блома ему не хотелось, но он чувствовал в них жуткую правду. — И потом исторически…

— Да бросьте вы, — отмахивался Блом. — Вот именно исторически! Вспомните, как Россия отмахнулась от царя, веры, отечества, и поперлась с восторгом за химерой какого-то там коммунизма и интернационала! А знаете почему? Потому что там мерещилась воля от всего — от государства, от долга, от необходимости служить! А тут соблазн еще страшнее — схвати свои деньги и делай, что хочешь. Схвати любой ценой! Ведь тут обращение к самым диким, самым низменным и самым примитивным чувствам. Они живут в каждом. Только государство, идеология не давали им вырваться наружу. А теперь придется выпустить все, весь пар, даже самый зловонный и ядовитый… Вам о себе надо думать, дорогой мой. Потому как в этих новых временах тяжко вам придется, если, конечно, вам удастся свои бесценные фигурки сохранить. Придут к вам…

— Кто?

— Ну, во-первых, те, кто вас сюда упек. Видимо, люди серьезные, с большими возможностями. Так просто они вас не оставят. Сейчас еще какой-то закон работает, а скоро такое начнется… Там закон будет один: видишь деньги — забери их любой ценой. А вы драться за свое добро не очень приспособлены, потому, как я вижу, человек вы глубоко советский, несмотря на свои миллионы.

Блом покровительственно улыбался, глаза его под кустистыми седыми бровями остро поблескивали.

Ночью уже, когда камера угомонилась, Олегу Александровичу пришла в голову мысль, что Блом затеял с ним разговор по душам не просто так. Человек он был тертый, много повидавший и никак не бескорыстный. А может, Блому поручено кем-то довести его, Олега Александровича, до понимания, что с коллекцией все равно придется расстаться? Сначала в изоляторе ему просто угрожали: будешь жаловаться на пропажи во время обыска, «пришьют» в тот же день, когда окажешься «на зоне». Его шесть раз переводили из камеры в камеру, и всякий раз в числе сокамерников оказывались люди, убеждавшие его, что надо признать свою вину и получить по минимуму, а иначе — хана… Да что там убеждавшие, несколько раз его довольно жестоко избили, приговаривая: «Сам знаешь за что, сука!» А теперь вот добрый дяденька Блом оказался рядом, и таскания из камеры в камеру прекратились, и угрозы тоже.

Олег Александрович незаметно для себя превращался в опытного заключенного, уже усвоившего тюремный закон: не верь — ибо все лгут, у всех свой отдельный интерес, не проси — все равно не дадут, а если дадут, то заломят такую цену, что потом костей не соберешь. Вот только насчет «не бойся» ничего не выходило. Олегу Александровичу было страшно, да что страшно — жутко. Особенно, после показательных избиений. Ему часто казалось, что он уже не выйдет из камеры никогда. Когда с тошнотворным страхом удавалось справиться и рассуждать более или менее трезво, он приходил к выводу, что об изъятии коллекции, которую провели с нарушением всех правил, пока лучше всего молчать, перестать упоминать их в жалобах и ходатайствах. Прежде всего, надо выбраться на волю, а там уже видно будет, как действовать, чтобы спасать изъятое. О том, как изымали коллекцию, что сохранилось, а что пропало, он и задуматься боялся — сразу ломило сердце.

Ничего не получалось придумать, и когда он начинал размышлять о том, кто же его мог так подставить. Все началось с этого вдруг сгинувшего Томулиса. Но ведь он встретился с ним совершенно случайно! В магазин он заглянул просто по пути, не мог же тот его ждать там специально? Что касается милиции и следователя, то в них он чувствовал скорее откровенную неприязнь к богатому человеку, каковым они его, судя по всему, считали… В общем, какие-то смутные подозрения были, но и только — на него вдруг словно надвинулась какая-то бесформенная темная масса, которая давила его, как каток, укладывающий асфальт. А как бороться с катком, с его громыхающими, медленно ворочающимися колесами? Можно только увернуться, выскочить, убраться с его пути и бежать как можно дальше.

Так он и пропадал, иногда ясно чувствуя, что сердце не выдержит, из тюрьмы ему уже не выбраться. Наверное, так и загнулся, сгинул бы там, все-таки два инфаркта не шутка, говорят, больше трех не бывает, если бы не Тамара…

Имя это ей удивительно шло. Иногда он даже называл ее про себя царица Тамара. Несмотря на молодость (младше него на девятнадцать лет), она была, пользуясь старинным выражением, степенна и всегда невозмутима. Все у нее было несколько крупновато — ладони, ноги, нос, тяжелые темные волосы, падающие на лоб. Крупновато, но не чрезмерно. И выражение лица — такое несколько отрешенное, будто то, что у нее внутри, гораздо интереснее и важнее того, что творится вокруг.

Впервые он увидел ее на той самой выставке, после которой американец предложил ему за коллекцию полтора миллиона долларов. Она была в черном, сидела в углу на низком диванчике, погруженная в свои мысли, не вступая ни с кем в разговоры, ради которых по большому счету все такие мероприятия и проводятся. Олег Александрович прошел несколько раз, подумав что-то вроде: любопытная женщина, но, похоже, что-то у нее случилось… Надо сказать, женщины его никогда особенно не интересовали. Не то, чтобы он их побаивался или стеснялся, просто не было сил заводить какие-то серьезные отношения. Так, были какие-то встречи, служебный романчик, ничем не закончившийся. Всегда останавливала чеховская едкая фраза: как представишь себе, что вот это лицо будет мелькать перед тобой с утра до вечера… И потом мысль, что надо привести в свою небольшую квартирку, где царила коллекция, постороннего человека, сразу действовала охлаждающе.

А тогда… Через пару дней после всех волнений с выставкой — привези, отвези, да так, чтобы ничего не повредить, да еще постоянные терзания, не случится ли чего ночью, когда в помещении никого нет, — у него подскочило давление, и он отправился в поликлинику. Дежурным терапевтом оказалась эта запомнившаяся женщина в черном, звали ее Тамара Сергеевна Левашова. И когда она слушала сердце, оно вдруг заколотилось не столько от недуга, сколько от непонятного волнения…

Все это время Олег Александрович сидел и думал, как сказать ей, что он видел ее на выставке, что она показалась ему грустной и печальной… Но она его опередила. И как бы ненароком заметила, что была на выставке, что никогда не думала, что инклюзы такое любопытное зрелище. Олег Александрович неожиданно для себя вдруг стал пылко — именно пылко — рассказывать, что инклюзы, образцы янтаря, внутри которых лепестки цветов, веточки деревьев, насекомые и пауки, некогда попавшие в жидкую клейкую смолу и навеки оставшиеся в ней, имеют большую ценность для науки. По ним можно воссоздать облик того таинственного леса, который рос миллионы лет назад, во времена динозавров!.. Инклюзы насекомых всегда стоили очень дорого. Известно, что еще в начале нашей эры финикийские купцы платили за такой экспонат 120 мечей и 60 кинжалов, а это была самая большая ценность в те времена… Сегодня такой янтарь стоит десятки тысяч долларов.

Тамара Сергеевна слушала с улыбкой, быстро заполняя медицинскую карту. Путь из поликлиники домой прошел в терзаниях. Олега Александровича мучили мысли, что он нес чепуху, бахвалился и вообще выглядел идиотом. Из чего можно было сделать вывод, что женщина если не поразила, то задела. Следующего визита в поликлинику он ждал с нетерпением и страхом одновременно. Она встретила его как доброго знакомого, была приветлива, мила. А он уже думал о новой встрече. И когда она сказала, что пора и выписываться, хотя ходить к кардиологу теперь придется регулярно, он вдруг выпалил:

— Можно я к вам лучше буду ходить?

Она чуть заметно улыбнулась:

— Ну, ко мне вам все равно заходить придется. Но к кардиологу запишитесь обязательно.

Олег Александрович встал, потоптался у стола и вдруг бухнул, замирая:

— А давайте увидимся… вечером! Я вам свою коллекцию покажу, там есть удивительные вещи… Я живу тут рядом, буквально через дорогу.

Она внимательно посмотрела на него. Даже чуть прищурившись:

— Хорошо. Я заканчиваю в семь.

В дверь заглянула какая-то сварливая старуха. Злобно проскрипела:

— Доктор, уже мое время.

Олег Александрович, боясь, что она может передумать, попрощался до вечера и выскочил на улицу. Шел, ничего не видя перед собой, и вдруг с ужасом вспомнил, что они так и не договорились, где встретиться. Потом сообразил, что можно подойти к концу смены. И тут же удивился сам себе — перепугался, что не увидит ее, всерьез.

Вечером, в начале восьмого, он встретил Левашову на ступенях перед входом в поликлинику и протянул цветы. Сказал — боялся, что не встретит ее, ведь о конкретном месте свидания они не договорились. Тамара улыбнулась: «А у меня ваш адрес есть — взяла в регистратуре. Так что не потерялись бы».

Дома показывал ей фигурки из нефрита. Рассказывал про этот удивительный камень. Нефрит — горная порода, его очень сложно расколоть на куски, он тверже стали и не поддается истиранию. Свое название получил от греческого слова «нефрос» — почка. Китайцы называют его «камнем жизни» и вечности. Считается, что нефритовые талисманы отражают жизненные неудачи и несчастья. А вот древние ацтеки использовали нефритовые ножи для человеческих жертвоприношений…

Кто же знал тогда, что с нефритом будут связаны все обрушившиеся потом на него несчастья!

А тогда понравилось, как Тамара его слушала — без неискренних восторгов и глупых вопросов. Потом пили шампанское, лакомились тортом «Птичье молоко», она рассказывала про работу в поликлинике, оказалось она еще комсомолка, хотя уже через полгода перестанет быть по возрасту, он удивился про себя — такая молодая? А ведь все повадки взрослой женщины.

Позже опять перешли на коллекцию нефрита. Он чуть не стал рассказывать, что китайское выражение «нефритовый дракон» служит как обозначением мужского полового члена, так и мужчиныпартнера священной Тигрицы. В даосизме это тот, кому она доверяет, на чью защиту, поддержку и выдержку полагается. Нефритовый дракон вступает в сексуальную связь с Тигрицей. Дракон и Тигрица вовлечены в вечную битву друг с другом. Гармония же достигается только тогда, когда оба индивидуума проникаются друг другом и помогают друг другу достичь просветления. И вообще в древности китайцы полагали, что нефрит — это семя дракона, павшее на землю… Но Олег Александрович вовремя остановился — еще подумает, что он пытается совратить ее своими восточными легендами.

Уже ближе к одиннадцати она сказала, что ей пора — ехать далеко, практически за город, там она снимает комнату… Он радостно сообразил — значит, семьи нет. И опять вдруг, ни на что не надеясь, сказал: «А может, останетесь?» И, признаться, глуповато добавил: «Отсюда на работу близко». У нее заискрились глаза: «А я завтра выходная». Он сокрушенно вздохнул, а она сказала: «Ну, если оставаться, то можно еще чая…»

Ночь — а Олег Александрович очень волновался, его донжуанский список и без того весьма скромный, очень давно уже не пополнялся — неожиданно прошла спокойно, будто это между ними происходило уже не в первый раз, Тамара вела себя согласно заповеди врача «Не навреди», и утром Олег Александрович был совершенно счастлив. Он предложил Тамаре перебраться к нему, но она все с той же врачебной мудростью, сказала, что спешить не надо: «Давай присмотримся друг к другу…». У нее уже был малоудачный опыт супружеской жизни, так что поживем — увидим. Она не спешила со свадьбой, не торопилась даже тогда, когда выяснилось, что она беременна. Беременность протекала сложно, ей приходилось ложиться в больницу на сохранение, Олега Александровича арестовали как раз в один из таких моментов. Мысли о том, как там Тамара и ребенок, постоянно терзали его в камере.

Ей тоже досталось — вышла из больницы, а квартира опечатана. Где жить?…На пятом месяце беременности? Приходила к следователю и слышала только один вопрос — кто вы такая? Мало ли что вы беременны? Мало ли от кого? Выход был один — добиваться разрешения на брак с заключенным. Она добилась. Когда Олег Александрович увидел заявление гражданки Левашовой о желании вступить в брак с заключенным Коваленко, удостоверенное органом ЗАГСа, он расплакался. Так и заполнял ту часть заявления, которая относится к нему, вытирая слезы. Потом была процедура бракосочетания в «Крестах», которую он не мог бы себе раньше представить даже в горячечном бреду. Тамара была удивительно спокойна, не обращала ни малейшего внимания на все глупости и нелепости, которые были неизбежны при церемонии в таком месте, а он просто не мог поверить, что это происходит с ним и что это вообще не сон. Она в какой-то момент рассказала, что все ее отговаривали. На работе сказали, что не надо мнить из себя декабристку — там была любовь, а тут моральное разложение. Были и такие, кто считал, что она это делает из-за денег, потому что в газетах появились статьи, рассказывающие о миллионах Коваленко…

Спустя неделю ее исключили из комсомола, хотя она и так должна была выбыть оттуда через месяц по возрасту. В общем, начальство устроило такой показательный процесс, чтобы отчитаться перед райкомом партии. Тамара на собрание не пошла, чтобы не дай бог, не разродиться прямо там. Потом подруги ей рассказывали, что все сидели и молчали. Секретарь парткома сказал, что, выходя замуж за преступника, Левашова тем самым демонстрирует, что разделяет его взгляды и, по сути, становится сообщницей. Кто-то возразил и заявил, что до суда человека объявлять преступником нельзя, на что ему отрезали: наши органы не ошибаются, это раз, а два — откуда у обычного советского человека, живущего на зарплату, коллекция стоимостью в миллионы, как это пишут газеты? Или, по-вашему, газеты тоже лгут?.. Собственно на этом обсуждение и закончилось, потому что возразить было нечего.

Но все это Олег Александрович узнал уже потом, когда вышел на свободу. Тогда и пришла ему в голову мысль, что в жизни нам часто не понять, к чему ведут те или иные повороты судьбы, их смысл становится ясен лишь потом, годы спустя. И если бы не обрушившиеся на него несчастья, приведшие его в тюремную камеру, может быть, они с Тамарой так и не поняли бы окончательно и бесповоротно, что не могут друг без друга…

Волки и лисы

На людей, мало его знавших, следователь по особо важным делам Виталий Алексеевич Владимиров производил впечатление несколько сонного, погруженного в себя тяжелодума. Но впечатление это было обманчиво. Несмотря на внешнюю округлость форм — невысок, круглоголов, полноват, нетороплив и скуп в движениях, — Владимиров мыслил остро и быстро, мог соединять в единое полотно разрозненные факты, а главное — был вполне бесстрашен в выводах, какими бы опасными они ни выглядели.

Занявшись с подачи самого Генерального делом коллекционера Коваленко, он для себя сразу сделал вывод, что тут вероятна — политика. Уголовщина само собой, но история коллекции Коваленко должна была продемонстрировать согласно указаниям, идущим с самого верха, что в стране действительно происходят перемены и богатый человек теперь не является классово чуждым элементом, пребывающим под постоянным подозрением, а наоборот — полезный гражданин, которого государство будет защищать и оберегать от посягательств уголовного мира. Вот так — просто и понятно.

В Ленинграде, куда прибыли небольшой следственной группой, быстро нашли первую серьезную зацепку. Просматривая дело Коваленко, Владимиров сразу заметил, что анонимное заявление, в котором коллекционер обвинялся во всех смертных грехах — от спекуляции до торговли валютой и незаконном хранении оружия, после которого приступили к разработке Коваленко, отпечатано на машинке с серьезными дефектами, причем дефектами весьма характерными, запоминающимися. Дефекты эти Владимиров сразу вспомнил — он их видел, просматривая документы, представленные работниками того самого отдела ОБХСС, который и возбуждал дело против Коваленко. То есть получалось — анонимка была просто-напросто изготовлена там — в отделе…

Кстати, Указ Президиума Верховного Совета от 2 февраля 1988 года гласил: «Письменное обращение гражданина должно быть им подписано с указанием фамилии, имени, отчества и содержать помимо изложения существа предложения, заявления либо жалобы также данные о месте его жительства, работы или учебы. Обращение, не содержащее этих сведений, признается анонимным и рассмотрению не подлежит».

Сам Владимиров, как и другие его коллеги, с одной стороны был доволен этим Указом — наконец-то прекратится стукачество и очернение порядочных людей; с другой — считал, что это решение, мягко говоря, не совсем продуманно.

Ни одна правоохранительная служба мира не может себе позволить не реагировать, пусть даже и на анонимный сигнал о террористической угрозе или убийстве! Вот и наши многие работники правоохранительных органов все равно анонимную информацию фильтровали — серьезные сообщения брали на заметку, официально ими не оперировали, но негласно все же проверяли. Правда, на анонимке о злодействах Коваленко предусмотрительно была поставлена нужная дата — до выхода Указа, хотя в ней речь ни об убийствах, ни о терактах не шла…

Чем больше следственная группа копала, тем очевиднее становилось — тут даже не грубая, а наглая, вызывающе хамская работа. Люди были абсолютно уверены в своей безнаказанности. Например, изымать коллекцию прибыли на частных автомобилях, неизвестно кому принадлежавших. Коллекции как положено не описали. Все сгрузили в картонные ящики. Сохранность ее не обеспечили, картотека пропала. В общем, сразу было ясно, что возврат коллекции владельцу заранее исключался. Следователя и оперов ничуть не озаботило, что люди, на чьих показаниях строилось обвинение, хорошо известны с вполне определенной стороны — Ядринцев в прошлом был судим за скупку краденого, а Петровский был известен как наводчик и вымогатель, обиравший в основном стариков, у которых оставались какие-то старинные вещи. Следователь, приняв к своему производству уголовное дело, проводить расследование особо не торопился. Через некоторое время он продлил срок следствия и содержания обвиняемого под стражей, тем самым показывая, что он намерен держать Коваленко как можно больше, соответствующим образом его обрабатывая…

Картина окончательно сложилась, когда в материалах по другим делам обнаружился… тот самый Томулис, существование которого опера из ОБХСС со смехом отрицали, говоря, что Коваленко его сам придумал. Несуществующий Томулис из Клайпеды в самых разных делах проходил то понятым, то свидетелем, то даже пострадавшим… В общем, на все руки мастер, всегда выручит. На самом деле это был не человек, а… паспорт. Сей документ в отделе пускали в ход при всякой надобности, изготовлен он был специально для таких ситуаций и хранился у одного из сотрудников.

Однако опера, работавшие с Коваленко, оказались мужики тертые, стояли на своем. Подумаешь, на машинке из отдела заявление напечатано! Обратился в отдел сознательный гражданин, поговорили, сказали, что просто сигнала мало, нужно заявление, ну, он сел и тут же его и напечатал… А что до Томулиса, то какая разница — кто с его паспортом раскрутил Коваленко? Главное, что вывели на чистую воду!

Задержанный старший оперуполномоченный Шипулин, непосредственно разрабатывавший Коваленко и игравший в операции первую скрипку, даже прочел Владимирову во время допроса небольшую лекцию:

— Товарищ следователь, надо же специфику нашей работы, понимать. Если, например, уголовный розыск работает от факта совершения преступления, то мы занимаемся выявлением состава преступления. Сначала устанавливается подозреваемый, а уже потом наша задача — выяснить, что конкретно он совершил, и доказать это преступление. Вы вот знаете, какая у этого Коваленко зарплата? Знаете. Можно на нее коллекцию, только одну коллекцию янтаря на полтора миллиона долларов собрать? Нельзя.

— Ее еще его дед собирать начал, потом отец собирал.

— И бабушка наследство оставила, — хохотнул Шипулин. Мужик он был нагловатый и неглупый. — Меня, начинающего опера, на этот счет как-то просветили старшие товарищи. «Знаешь, — говорят, — чем отличается уголовный розыск от ОБХСС? Уголовный розыск — это волки, а мы — лисицы». Не сразу я их понял. Наша главная задача — переиграть своего клиента, перехитрить. Тут, знаете, азарт профессиональный — кто кого? Ну, иногда захлестывает, бывает… Так без охотничьего азарта этих хищников не возьмешь.

— Значит, вы уверены, что Коваленко — хищник? — поинтересовался Владимиров.

— Конечно, а кто же он? Такие деньги нагреб! Да если бы мы его не взяли, он бы точно все за границу сплавил. У нас и такая информация была.

— Ну да, от товарища Томулиса, — усмехнулся Владимиров.

— Дался вам этот Томулис! От людей. Наши люди подпольных миллионеров не любят. Чужие они здесь.

— А вы квартиру его видели? Это же нищета! Он в одном пальто двадцать лет ходит, в диетических столовых питается.

— Жадный потому что, за свое богатство на все пойдет. Эти люди остановиться не могут. Мы и не таких выявляли! У него денег на детей, внуков и правнуков наворовано, а он все равно ворует, остановиться не может. Не наши это люди!

«Ну, да, а вот ты зато наш», — вздохнув, подумал Владимиров. Но нагловатый Шипулин знал, что говорил. Ведь так же думал и судья Кравцов, выносивший первый приговор Коваленко. Внешне судья удивительно походил на коллекционера, их можно было принять за родных братьев. И в разговоре с Владимировым он не стал скрывать, что внутреннее неприятие богатого человека сыграло тогда свою роль в его решениях.

— Дело-то было простое — человек что-то купил, а потом продал дороже. Купил, имея именно этот умысел — получить навар. То есть спекуляция. Коваленко говорил, что купил для обмена. Но факты свидетельствовали о другом. И продавцу Ядринцеву, и покупателю Петровскому врать было незачем. Их никто ни в чем не уличал, ни в чем не обвинял… Если верить Ядринцеву, то Коваленко совершил преступление и должен был быть осужден на срок от 3 до 10 лет с конфискацией имущества. А если поверить Коваленко, то все выходило наоборот. То есть преступления не было. Кому верить? А в следственном заключении, между прочим, было прямо сказано, что для приобретения ценностей, которые изъяты, нужны денежные средства, которых у Коваленко не было и не могло быть.

— То есть вас ничего не смущало? Но следователь даже не пытался выяснить, сколько ценности стоили тогда, когда приобретались. А ведь цены с тех пор выросли многократно!

— Если бы ничего не смущало, я не отправил бы дело на доследование. А я отправил. Но, честно говоря, скорее, на всякий случай. А что вы хотите? Я — человек, воспитанный нашим обществом. Моя зарплата весьма скромная, примерно такая же, как у Коваленко. Но ни я, ни один другой судья не может похвастаться миллионной коллекцией. Значит, подсознательно судья, занимающийся этим делом, уверен, что на труды праведные палат каменных не построишь. То есть конкретно с коллекцией Коваленко что-то не так…

Ночным поездом Владимиров в тот же день уехал в Москву, где его ждали несколько неоконченных дел, которые пришлось отложить из-за поручения Генерального. В Москве он рассчитывал пробыть дня три, все это время сотрудники его следственной группы должны были работать с задержанным Шипулиным, постараться выяснить, кто вывел его на Коваленко, чей заказ он выполнял.

Просидев целый день с бумагами, вечером Владимиров включил дома телевизор и наткнулся на модную ленинградскую телепрограмму, в которой демонический красавчик-ведущий, стремительно создавший себе репутацию честного и бесстрашного борца с несправедливостью и преступностью, рассказывал о том, что сегодня ОБХСС вернуло изъятые во время ареста ценности на миллионы рублей некоему скромному служащему Коваленко, которого суд почему-то счел возможным отпустить на свободу…

На экране выкладывали из ящиков музейного вида вещи, называли сумасшедшие суммы, которые за них можно получить, мелькал сам Коваленко, который просил не снимать происходящее, безнадежно пытался закрыть от камеры коллекцию своим телом, а ведущий многозначительно повторял, что этому господину возвращаются ценности на пять миллионов рублей…

«Откуда он взял пять миллионов, — подумал Владимиров. — Выходит, что за два года пребывания в кладовых ГУВД стоимость имущества, изъятого у Коваленко, почти удвоилась?»

Впечатление от короткого сюжета было вполне определенное — вместо того, чтобы сажать явного спекулянта, его выпускают да еще возвращают вещи, место которым в музее… Ведущий играл голосом, делал многозначительные паузы, у сотрудников ОБХСС на экране были скорбные лица, а у зрителей, наверное, сжимались кулаки и вскипала благородная ярость. Затем последовали другие сюжеты, все про воровство, начальственную дурость, подкупы и взятки. В общем, это был контекст, в который Коваленко вписывался только как жулик и хищник.

Владимиров выключил телевизор. Вряд ли старший оперуполномоченный Шипулин, находясь в тюрьме, мог организовать столь эффективную акцию по дискредитации коллекционера Коваленко и решений суда в его пользу…

Утром, придя в прокуратуру, Владимиров первым делом отправился к Ольгину. Они хорошо знали друг, были на «ты», потому как учились вместе в институте.

Ольгин сразу спросил:

— Телевизор вчера смотрел?

— А как же…

— И какие впечатления?

Владимиров пожал плечами:

— Работают люди.

— Кого ты имеешь в виду?

— Того, кто все это организовал. Там и в газетах целая компания против Коваленко прошла… Подпольный миллионер под личиной скромного советского служащего! Только так.

Ольгин сложил руки за головой, задумчиво поглядел в потолок.

— А ты у него был дома? У этого Коваленко?

— Был. Специально зашел посмотреть, как он живет.

— Ну и?

— Обычная однокомнатная хрущоба с сидячей ванной, совмещенной с туалетом. Ремонта там не было много лет. Ужинали они при мне — ели картошку с подсолнечным маслом и черные грузди домашней засолки. Кстати, он сказал, что единственное, что его не волновало в следственном изоляторе, это еда. Котловое питание на 34 копейки в сутки его вполне устраивало, потому как привык к самой простой еде. Курит он «Приму» без фильтра, дешевле не придумаешь…

— А жена его «декабристка»?

— По-моему, больше всего она хотела бы от этой коллекции избавиться. Ей ведь тоже досталось, пока он сидел… К тому же им до сих пор звонят по телефону с угрозами. Думаю, после вчерашней передачи звонков прибавится…

— Ну, положим, все так… И что ты обо всем этом думаешь?

— Пока все складывается так. Старший оперуполномоченный Шипулин узнает, что скромный советский служащий является обладателем миллионной коллекции. Прямо в отделе он пишет на машинке поддельную анонимку и начинает разрабатывать Коваленко. Другие опера могут и не знать, работают по привычной схеме — есть подозреваемый, нужно доказать, что есть преступление. Но на Коваленко ничего нет, тогда Шипулин решает, что надо преступление создать. Один из его агентов, вооружившись поддельным паспортом на имя Томулиса, заманивает Коваленко — предлагает китайский нефрит в обмен на эмаль. Коваленко бросается ее искать. За ним следят. Он выходит на Ядринцева, покупает у него эмаль. Но лже-Томулис отказывается от обмена, говорит, что ему нужны деньги. Коваленко хочет вернуть эмаль Ядринцеву, но того уже предупредили, что возвращать деньги не надо. Потом на Коваленко выводят Петровского, который покупает у него эмаль… Остается допросить Петровского и Ядринцева. Причем Ядринцев должен в два раза занизить цену, по которой он эмаль продал… Ну, а дальше начинается самое интересное…

— Изъятие?

— Да какое! Ночью приезжают на частных машинах, коллекцию сваливают в картонные ящики из-под чешского пива.

— А санкция прокурора на обыск?

— А им не нужно — у них, сам понимаешь, неотложный случай, когда имеют право на выемку при условии последующего сообщения прокурору.

— Но все равно потом нужно сообщить об этом прокурору, и сообщение с резолюцией прокурора должно быть приобщено к делу.

— Должно, но сообщение есть, а резолюции нет… И как-то никто не обратил на это внимание. Причем обыск производится фактически без понятых — вместо них дружинники, которых регулярно задействовали и при других обысках… А знаешь, как описано в протоколах то, что изымалось из квартиры Коваленко?

Владимиров саркастически усмехнулся.

— «14 коробок с изделиями… Коробки синего цвета размером 36×24 см, 1 коробка красного цвета размером 33×17 см, 1 черная коробка 33×17 см… Ну и так далее. Коробки стоимостью два рубля описаны подробно, а что за камни в этих коробках и сколько их — об этом ничего!.. Отдельно почему-то указаны шариковая ручка и вилка…

— Ну, чтобы была видимость дотошной работы.

— При этом, когда Шипулин, например, изымал финифть, которую купил, а потом продал Коваленко, он честь по чести заполнил протокол, указал точные размеры и сюжет каждой иконы на эмали…

— Ну, понятно, это нужно для того, чтобы посадить Коваленко.

— Естественно. А ящики с богатствами Коваленко оказываются в их полном распоряжении. Пока тот в тюрьме, выбирай, что хочешь, притом не торопясь, и продавай… Тот же янтарь, инклюзы можно подменить какой-нибудь дешевкой… Большой кристалл изумруда и бирманский рубин цвета «голубиной крови» доставшийся Коваленко еще от деда, какими-нибудь стекляшками.

— Лихо.

— Слишком даже.

— В смысле?

— Слишком лихо для того же Шипулина. Он мужик, конечно, верченый, ловкий, но, похоже, кто-то ему это дело заказал, кто-то всю эту операцию придумал и исполнителей отыскал… Ну что, Шипулин будет сам камнями и инклюзами торговать? Где? И потом тут выход за границу нужен — там настоящие деньги дадут. К тому же все эти статьи в газетах, телепередача вчерашняя… Нет, тут другой масштаб нужен. Тут, брат, размах, тут выходы в иные сферы…

— И что же ты будешь делать?

— А что тут делать — раскручивать веревочку дальше, ну и… Шипулина колоть. Пусть скажет, кто ему заказал Коваленко.

Помолчали, оба понимали, что задача это не простая. Тишину прервал звонок телефона. Ольгин взял трубку.

— Да, у меня… А что случилось?.. Понятно…

Он положил трубку, аккуратно, одним пальцем потер лоб. Владимиров, понявший, что искали его, вздохнул:

— Что еще?

— Звонили из Ленинграда. Ночью в камере повесился Шипулин…

Владимиров прикусил нижнюю губу.

— Повесился или повесили?

— А вот поедешь и разберешься, — развел руками Ольгин.

— Да что там разбираться! Такие, как он, сами не вешаются.

— Все равно разобраться надо.

Созерцание зеленого дракона

Но разбираться со смертью подследственного Шипулина самому Владимирову не пришлось. В тот же день он был включен в группу следователей, выезжавших в одну из горячих точек на юге страны, где шла самая настоящая гражданская война. А ленинградское дело передали другому следователю.

На юге группа застряла надолго, хотя разобраться в кровавой мясорубке было невозможно. А тем более, восстановить там законный порядок. Однажды вечером неимоверно уставший Владимиров включил в гостинице телевизор, чтобы посмотреть новости из Москвы, и вдруг увидел на экране Коваленко. Он рассказывал о своей коллекции янтаря, о том, какими трудами она собиралась. А потом на экране возникли другие узнаваемые лица — жена президента СССР, знаменитый академик, заместитель Генерального прокурора, Ольгин… Диктор торжественным голосом поведал, что ленинградский коллекционер, которому прокуратура помогла вернуть и сохранить уникальные ценности из янтаря, передает их в дар Советскому фонду культуры. Владимиров смотрел на знакомые инклюзы, а за окном вдруг полоснули автоматные очереди…

Вернувшись в Москву, Владимиров с головой ушел в новые дела, одно заковыристее и необычнее другого, и о деле Коваленко он уже не вспоминал редко. Государство, в котором он жил, тряслось и трещало по швам, а потом рухнуло на глазах изумленного мира — такая страна обрушилась не в результате войны или глобальной катастрофы, а просто сама собой, не разобравшись в самой себе.

Новая жизнь не была Владимирову по нраву. Он никак не мог в нее вписаться и понять, что происходит. И надолго ли все это… Однако надо было жить, кормить семью и, поколебавшись какоето время, вскоре после бойни в центре Москвы, когда танки расстреливали парламент, а люди смотрели на это убийство просто как зрители, он из прокуратуры ушел. Перешел на другую сторону баррикад — стал адвокатом. В новой стране шли смертные бои за собственность и денежные потоки, так что работы хватало. Старые связи помогали, и постепенно он оброс солидной клиентурой.

Как-то один из солидных клиентов попросил помочь с деликатным делом — разделом наследства между ним и родной сестрой — уж очень его не любившей. Клиент был родом из Ленинграда, но уже несколько лет жил в Москве. В городе же на Неве, теперь называвшемся Санкт-Петербург, жил его отец, оставивший после себя обширное наследство. Впрочем, относительно денег и акций покойник оставил четкое завещание, а вот относительно коллекции антиквариата и драгоценных камней почему-то распорядиться не успел.

В ночном поезде клиент, выпив чуть ли не бутылку коньяку, сказал Владимирову, что, скорее всего, у старика не хватило духа делить коллекцию. Он собирал ее всю жизнь, в советские времена отказывал себе во всем, семья из-за этого если не голодала, то многих радостей жизни лишилась. Когда клиент окончательно охмелел, он, едва ворочая языком, полушепотом поведал, что сохранить коллекцию отцу удалось, как он догадывается, благодаря хорошим и тщательно законспирированным завязкам с правоохранителями. Ведь они тоже люди.

Владимиров слушал эти пьяные излияния и думал, что сколько он ни встречал в своей следственной практике коллекционеров, все они любили рассказать, на какие жертвы шли ради своего увлечения. Тут, разумеется, вспомнилось дело Коваленко, и он подумал, что любопытно было бы узнать, как у того теперь все сложилось.

В Ленинграде Владимиров, так и не привыкший сразу выговаривать Санкт-Петербург, во время встречи в загородном доме ненавидящих друг друга родственников пробежал глазами список ценностей, которые предстояло делить, и с изумлением увидел знакомые названия. Кристалл бирманского рубина цвета «голубиной крови» весом 35 каратов… Кристалл изумруда высшего качества весом 202 карата… Кристалл темного сапфира весом 90 каратов… Древнекитайский нефрит «Созерцание Зеленого дракона»…

Это были вещи, знакомые Владимирову как раз по делу Коваленко! Часть из них, как жаловался тогда Коваленко, просто пропала вместе с подробной картотекой… Как же она попала к покойному?

Брат и сестра уже готовы были вцепиться друг другу в глотки, и Владимирову с коллегой-адвокатом, представлявшим интересы противной стороны, пришлось их чуть ли не растаскивать. Чтобы как-то успокоить разошедшихся господ, Владимиров рассудительно поведал им следующее. Разделить коллекцию напополам очень сложно. Во-первых, нужно еще раз оценить ее с помощью профессионального эксперта, чтобы отделить подлинные вещи от подделок, которые вполне могут среди них оказаться. Во-вторых, если господа наследники не смогут договориться сами, придется обращаться в суд, а это может привести к нежелательным последствиям…

— Не надо пугать, господин адвокат! — зло процедила сестра. — Какие последствия вы имеете в виду?

— Очень простые. Все коллекции, все ценности имеют свою историю. Причем часто не самую простую и законную. Поверьте, я знаю, о чем говорю, потому как имел дело с коллекционерами… Так что в суде могут всплыть различные обстоятельства, в результате которых права покойного, а значит, и ваши права на эти вещи могут быть поставлены под сомнение. Что может обернуться соответствующими исками. И потом…

— Чем еще вы решили меня напугать?

— Такая информация сразу станет достоянием, так сказать, общественности, и вашей репутации будет нанесен серьезный урон…

— Так что делать будем? — хмуро спросил окончательно протрезвевший клиент Владимирова, видимо, вспомнивший, что покойный составлял коллекцию не только на средства, сэкономленные на еде.

— Искать действительно профессионального эксперта.

— Я знаю такого, — вступил в игру коллега. — Профессиональный геммолог, лучше у нас не найти.

На том и остановились.

А на следующий день утром Владимиров, заночевавший вместе с клиентом в особняке, подошел к окну на втором этаже и увидел, как из подъехавшей машины выходит с кейсом в руке не кто иной, как Олег Александрович Коваленко… Судя по всему именно он оказался тем самым уникальным экспертом-геммологом. «Интересно, как он себя поведет, когда увидит вещи из своей собственной коллекции, — подумал Владимиров. — Не натворил бы бед…»

Он спустился вниз. Клиент его, собиравшийся по делам в город, сказал, что эксперту отвели специальное помещение, ему понадобится несколько часов, так что вернуться к разговору придется только вечером. Предложил поехать с ним. Владимиров отказался. Ему надо было переговорить с Коваленко с глазу на глаз.

Владимиров уселся на диван в просторной гостиной так, чтобы видеть дверь, за которой работал Коваленко. Он был уверен, что ждать придется не слишком долго, ведь Коваленко, как он помнил, курильщик, так что скоро выйдет.

Когда Коваленко вышел, разминая в руках сигарету, Владимиров встал и окликнул его. Коваленко узнал его сразу.

— Как вы поживаете? — быстро спросил Владимиров, внимательно присматриваясь к нему. — Давайте пройдемся, поговорим… Я, кстати, уже не следователь, а адвокат. Разбираюсь с наследством моего клиента.

— А кто ваш клиент — дочь или сын?

— Сын.

— Понятно.

— Олег Александрович, давайте сразу объяснимся. Вчера я смотрел список коллекции и обнаружил там вещи, которые проходили тогда по вашему делу… Вещи из вашей коллекции.

— Ну и память у вас, — улыбнулся Коваленко.

— Что вы собираетесь предпринять?

— В смысле?

— Ну, некоторые вещи пропали после обыска у вас…

— Ах, вот вы о чем… Нет, ничего предпринимать я не буду. Во-первых, мне сейчас никак не доказать, что предметы принадлежат мне. Ведь, когда их во время обыска у меня изымали, никто их в протокол, как вы наверное помните, не вписывал. И во-вторых, и это наверное самое главное… Видите ли, дело в том, что я теперь свою коллекцию ненавижу. Будь она проклята!

— Господи, а что случилось?

Коваленко прикрыл глаза.

— Вы тогда уехали, мне сказали, что дело передали другому следователю…

— И что? Он повел себя как-то не так?

— Да никак он себя не повел! Вел какое-то вялое следствие, после того как повесился Шипулин, производство по делу вообще приостановил… А потом был путч, потом ОБХСС расформировали, потому как не стало социалистической собственности. Но все это неважно.

— Так что случилось.

— Понимаете, меня не оставляли в покое. Коллекцию, вернее, то, что от нее осталось, мне вернули, но какие-то люди постоянно предлагали продать ее. Причем судя по тому, что они требовали, я понял, что моя картотека оказалась у очень профессиональных субъектов — они точно знали, чего хотели. Прав был старик Блом! Новые времена оказались куда страшнее.

— А кто — Блом?

— И вы продали коллекцию, — подвел итог Владимиров.

— Но сначала я ее возненавидел. Я смотрел на эти камни, эмали, сосуды и не понимал, зачем они мне? Какая теперь от них радость? Разве стоят они человеческих слез и горя?.. Я стал просто всего этого бояться. Думал, что сойду с ума. У меня мелькала безумная мысль — сломать все к черту, выкинуть, утопить, избавиться любой ценой!.. Но мне нужно было спасать Тамару. И я пошел к Ядринцеву…

— Это тот самый, что подвел вас под арест?

— Тот самый… Зато он знал самых крутых в этом бизнесе — тех, кто может дать нормальные деньги. Мне нужно было, чтобы хватило на новую квартиру и на лечение Тамары.

— Заплатили?

— Да. Я отдал все до последней фигурки, до самого завалящего камня, не оставил ничего. Купили квартиру, возил Тамару к лучшим специалистам, на курорты… А потом мне предложили работу в «Доме камней», есть тут у нас такая фирма. Теперь я эксперт-геммолог солидной компании, получаю вполне приличные деньги.

— А Тамара?

Коваленко обреченно вздохнул:

— Это теперь самое дорогое, что у меня есть. Сейчас ей уже лучше, но детей она больше иметь не может. И вообще ее теперь надо оберегать от любых стрессов и потрясений. Так что у меня сейчас другие ценности. Вы можете ни о чем не беспокоиться, мне и в голову не придет предъявлять какие-то права на эти вещи. Ведь при слове «коллекция» ее трясет… Ну, мне пора работать.

Владимиров задумчиво смотрел ему вслед и думал, что странно Господь распоряжается судьбами человеческими. Коллекция стала причиной самых тяжких испытаний, выпавших на долю Коваленко. Но ведь именно благодаря ей он встретил свою единственную и самую нужную ему женщину, которая вернула его к жизни, стала его путеводной звездой. Правда, потом эта коллекция ударила и по ней…

И еще одна мысль пришла ему чуть позже в голову. А не покойный ли, наследство которого сейчас дерут в клочья наследники, являлся той самой главной таинственной фигурой, которая раскручивала дело Коваленко?.. Факты в его голове складывались в стройную версию, легко и естественно срастаясь друг с другом. И ему многое теперь становилось понятно. Если бы еще покопаться в прошлом, прояснить кое-какие моменты, то…

«Да, господин адвокат, — усмехнулся он про себя, — следователем ты был, следователем и остался».

1995

Последний идол

Сцены из современной жизни

Действующие лица

Семья Иконниковых:

Вера Александровна — мать, вдова Николая Николаевича Иконникова, известного деятеля прошлых времен.

Виктор — старший сын.

Максим — младший сын.

Дунька — дочь Виктора.

Семья Юсиных:

Геннадий Алексеевич — друг покойного Николая Николаевича Иконникова.

Таисия (Тася) Семеновна — его жена, подруга Веры Александровны.

Клава — сторожиха дачного поселка.

Инга Завидонова — детская подруга Максима, коммерческий директор администрации дачного поселка.

Игорь Неволин — друг Максима.

Шофер.

Гастарбайтеры.

Сцена представляет собой разрез старой деревянной двухэтажной дачи советских времен — две комнаты вверху, две внизу, лестница — и часть участка, где видны кусты, деревья…

В даче темно. Снаружи осеннее утро, туман, сырость, голые ветки, листья под ногами. Звуки дождя, ветра, крики птиц…

Действие происходит то в одной, то в другой комнате. То снаружи на участке…

Время от времени внутри дачи слышны какие-то звуки, неразборчивые голоса, стуки, шаги. Открывается сбоку дверь, сцена несколько высветляется. Из двери появляется мужчина. Он что-то долго ищет, потом поднимает с пола ломик. Несколько секунд помедлив, с трудом раскрывает с помощью ломика скрипящую дверцу большого стенного шкафа — что-то вроде чулана. Там в темной глубине вдруг проступают контуры громадной человеческой фигуры — голова, плечи…

Откуда-то раздается женский крик: «Господи, ты где!?..»

Мужчина оборачивается и торопливо закрывает шкаф. Быстро уходит.

Через какое-то время появляется женщина. Когда она проходит мимо шкафа, дверь его вдруг сама со скрипом распахивается. Женщина видит неясную фигуру, испуганно вскрикнув замирает перед ней. Раздаются чьито шаги. Она быстро закрывает дверь, но та снова распахивается. Шаги все ближе. Женщина с силой захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной, не давая раскрыться. Появляется мужчина с молотком в руке.

Это Вера Александровна и Виктор.

Виктор. Вот ты где… Что ты тут затаилась?

Вера Александровна. Я? Я ничего… Просто голова закружилась… Я сейчас…

Виктор. Может, тебе прилечь?

Вера Александровна. Да нет сейчас все пройдет…

Виктор (внимательно посмотрев на нее). Опять рыдать собралась?

Вера Александровна. Я? Нет, я просто…

Виктор (настойчиво). Пошли-пошли, полежи немного, успокойся.

Вера Александровна. Ты иди, я сама… Я могу сама…

Виктор. Сама… Знаю я тебя. Пока не свалишься, будешь колготиться тут, изводить себя…

Виктор чуть ли не насильно уводит Веру Александровну. Какое-то время в комнате стоит тишина, потом дверь шкафа снова со скрипом начинает распахиваться. Опять возникают очертания фигуры.

Влетает Виктор с молотком и ожесточенно заколачивает дверцу несколькими гвоздями. Заколотив, переводит дух и уходит. Опять тишина.

Снаружи появляется группа молодых азиатских гастарбайтеров в спецодежде с надписью на спине «Спецремупр № 28». Они останавливаются напротив дачи и что-то оживленно обсуждают, указывая на дом руками.

С другого конца сцены выходит Неволин. Он останавливается в нескольких шагах от гастарбайтеров и слушает их разговор. Заметив его, они смолкают и быстро уходят. Неволин смотрит им вслед, а потом долго рассматривает дачу, словно припоминая что-то. Потом идет в дом.

Опять ветер, шум дождя, крики птиц…

Резкие, грубые звуки — что-то ломают, везут по полу, бухают об стену…

Испуганный женский крик: «Я тебя умоляю, не надо!.. Погоди!»

Опять что-то везут, роняют, звон бьющихся стекол…

«Господи, что ты делаешь! Ну, зачем? Зачем ты это делаешь!?»

В темноте слышен грохот, что-то, видимо, летит по лестнице, испуганный крик… Тишина.

В большой нижней комнате становится светло — то ли свет включили, то ли позднее осеннее утро прояснилось…

Вера Александровна стоит внизу и с ужасом смотрит на обломки какой-то мебели у своих ног. Виктор стоит наверху, кривя губы, смотрит вниз.

Вере Александровне уже давно за шестьдесят, но она еще легка и подвижна, сохранила какую-то девичью способность реагировать на происходящее, не скрывая эмоций. Иногда кажется, что она уже абсолютно покорна давлению своих сыновей и только подстраивается под них. Но в другие моменты вдруг становится ясно, что она умеет решать и брать ответственность на себя — сказывается трудная и долгая жизнь, в которой было многое — и бедность, и одиночество, но было и благополучие, и власть.

Виктору уже за сорок. Он нервно истощен, в нем идет постоянная внутренняя работа, о которой можно догадываться по яростным вспышкам, причиной которых бывают поводы совершенно того не заслуживающие.

Вера Александровна. Ну, вот… Господи, я же говорила тебе: подожди! Один ты все равно не сможешь! Этот трельяж, он был такой тяжелый…

Виктор(орет). Да пропади он пропадом этот ваш трельяж! Все равно его некуда девать! Некуда! Нельзя тащить с собой все, хоть от чего-то нужно избавляться. Хоть от чего-то!

Вера Александровна(видимо, вступая в какой-то уже давний спор). Конечно, ты бы избавился от всего. Будь твоя воля…

Виктор. Моя воля! Будь моя воля!

Вера Александровна. Представляю себе. Ты бы просто все сжег.

Виктор. Вот именно! Сжег! Все и к чертовой матери! Но разве ты дашь!

Вера Александровна. Ну, зачем ты все пытаешься сделать сам? Один? Кому ты хочешь что доказать?

Виктор. Никому и ничего. Просто хочу как можно быстрее убраться отсюда. Здесь нам нечего делать. Все кончено. Нас выгнали отсюда. И сделать ничего нельзя. Так зачем длить мучения? Зачем? А ты только этим и занимаешься!

Пауза.

Вера Александровна. Давай дождемся Максима… Он уже сейчас приедет. Он сказал, что приедет с другом, который нам поможет…

Виктор. Давай подождем… Но сколько надо ждать? Я имею право знать, сколько мы будем ждать. Час? Три? День? Год?.. Двадцать лет, как коммунизма?.. Или всю жизнь? Вы хоть предупреждайте, сколько надо ждать этого счастья. На что надеяться?

Вера Александровна. Не говори глупости. Он уже давно выехал.

Виктор. Выехал. Они соизволили выехать. Интересно — куда? В Малаховку? В Питер? В Париж?

Вера Александровна(вдруг теряя уверенность). При чем здесь Париж? И зачем ему Ленинград? Он туда и не собирался… кажется…

Виктор(саркастически). Кажется! Ты уверена? А может, все-таки в Париж?

Вера Александровна(с оскорбленным достоинством). Да уж будь спокоен — в этом я уверена. Хотя с некоторых пор — и ты сам прекрасно знаешь с каких! — мне трудно быть в чем-то уверенной… Я живу, не зная, что будет со мной завтра… Где я окажусь?.. Кому буду нужна?

Виктор(пытаясь сменить опасную тему). Нет, ну, сколько можно быть таким идиотом!? Я же заранее знал, что все будет именно так. Именно так, как было сто, тысячу раз до этого! Он подводил меня всегда, каждый раз, когда от него что-то зависело! Эти люди заняты только собой. Он даже на похороны родной бабули сумел опоздать. Бабуля, которая любила его больше всех. И он знал это. И пользовался этим всегда, деньги у нее выпрашивал. А на похороны опоздал — не до нее было. Нашлись дела поважнее!

Вера Александровна. Он опоздал совсем немного…

Виктор. Ну, конечно, какая радость. Ведь мог и вообще не появиться. Просто забыть. Надо спасибо сказать, что вспомнил!

Вера Александровна(беспомощно). Он твой брат, между прочим.

Виктор. Да ну? Что ты говоришь? А может, ты скажешь, где он сейчас, брат мой? Мой обаятельный братишка, убежденный, что у него есть право от всех получать, но никому не быть должным. Шалунишка, прощающий всем свои долги. Ты знаешь, что он должен всем — тебе, мне, своим друзьям, твоим друзьям! Он умудрился назанимать у всех, но не собирается никому отдавать. При этом — какая удовлетворенность собой…

Вера Александровна(растерянно). Про кого ты говоришь? Я не понимаю…

Виктор. Все ты понимаешь. И все знаешь. Только не хочешь знать и видеть.

Вера Александровна. Зачем все так преувеличивать?

Виктор. Они еще не дожили до таких понятий, как долг и совесть. Их оберегали от них. И уберегли. Можете быть довольными… Но почему я верю ему? Зачем опять связался с ним? Вот это мы умеем — верить. Нас вы этому научили. Успели. Все на что-то рассчитываем, на кого-то надеемся…

Вера Александровна. Можешь говорить теперь что угодно, но мы всегда хотели вам, своим детям, добра.

Виктор. О, вот в этом я не сомневаюсь!.. В том-то и ужас, что вы хотите только добра! А вы хоть знаете, в чем оно заключается? Что это такое?

Входит Тася с коробкой в руках. Она чуть моложе Веры. Из тех женщин, что постоянно озабочены каким-то неотложным делом, поглощены им и потому на все остальное переключаются с трудом, хотя это могут быть вещи несоизмеримо более важные. Поэтому объяснить, доказать что-либо ей очень тяжело — в это время она все равно занята своими соображениями.

Тася(озабоченно). Ну вот, книги все сложила… А Максима так до сих пор нет? Вот паршивец! Никогда вовремя не придет. Даже на свою свадьбу опоздал… Я тогда начну посуду складывать….

Вера Александровна. Тасенька, дорогая, спасибо. Что бы мы без тебя делали! Отдохни. Ты и так уже все собрала, пока я тут…

Тася. Веруня, дорогая, мне нетрудно. Пойду займусь посудой.

Тася уходит.

Виктор(негромко). А ее ты зачем сюда притащила? Без нее бы не обошлись!

Вера Александровна(тоже шепотом). А что я могла сделать? Ты же ее знаешь! Заладила: я поеду с тобой, я обязана быть рядом, в такую минуту… Что я могла сделать? Это наши самые старинные друзья… Других уже не осталось…

Виктор. Потому и не хочется перед ними душу выворачивать. Зачем?

Вера Александровна(как бы не слыша его). Геннадий Алексеевич столько лет проработал с твоим отцом…

Виктор. Я знаю — друг и соратник. Одно слово — дядя Гена! Я все знаю. Но все равно они чужие люди! И выворачивать перед ними свою требуху, выглядеть жалкими неудачниками… Зачем тебе это?

Вера Александровна. А для меня они — не чужие люди. Они хотя бы помнят, кто был твой отец… И столько хорошего он для них сделал…

Виктормашет рукой.

Вера Александровна. И потом ты сам все время говоришь: быстрее, быстрее, скоро машина придет! А она вон, как пчелка с самого утра крутится…

Виктор(молчит, потом с неожиданным смехом). Мать, да ты, я смотрю, — эксплуататор! Капиталистический хищник.

Вера Александровна. Как же — нашел хищника!

Виктор(продолжает смеяться). Не просто хищник, а еще и циничный…

Вера Александровна(с невольной улыбкой). О-о-о… Если бы все были такими циниками…

Входит Тася с ящиком. С удивлением смотрит на них.

Тася. Смеетесь?

Виктор. Кто смеется? Этот смех у нас стоном зовется…

Виктор уходит, подмигнув матери.

Тася и Вера Александровна смотрят друг на друга. Тася начинает плакать.

Тася. Как тяжело, как несправедливо все! Как я тебя понимаю! Если с Геннадием Алексеевичем что-то случится, я не смогу жить. У тебя хотя бы дети, а я останусь одна…

Вера Александровна(вяло). Не надо об этом думать. Зачем?

Тася. Я уже какую ночь не сплю…

Вера Александровна(в отчаянии). Господи, и так голова кругом, а тут ты еще плачешь. Не надо.

Тася(всхлипывая). Тебе хорошо говорить…

Вера Александровна. Да, мне как раз хорошо! Просто лучше всех!

Тася(с непонятной увлеченностью своей мыслью). Тебе хорошо, потому что ты — права. Тебе мучаться не надо. Тебе тяжело, но тебя все жалеют, потому что ты — жертва. И это всем понятно. Никому ничего не надо объяснять, доказывать…

Вера. Что ты говоришь? Я ничего не понимаю…

Тася(упорно). Жертвам всегда сочувствуют, их жалеют. Им есть, чем утешаться…

Вера. Какое счастье — тебя все жалеют! Умереть можно от такого счастья! Повеситься!

Звонит телефон. Раз, другой. Тася всхлипывает, Вера молчит, погруженная в свои мысли.

Спускается по лестнице Виктор, хватает трубку и тут же кладет — звучат длинные гудки.

Виктор. Вы что, трубку снять не можете?

Тася, хлюпнув носом, уходит с коробкой в руках.

Виктор. Что это с ней?

Вера Александровна. Не знаю, вдруг стала молоть какую-то ерунду. Что нам хорошо, потому что мы жертвы и нас все жалеют… Представляешь себе?

В дверях появляется Неволин, стучит костяшками пальцев в дверь и откашливается. Вера Александровна и Виктор оборачиваются к нему.

Вера Александровна. Вот он и приехал. Я же говорила!

Неволин. Здравствуйте, Вера Александровна. Привет, Виктор…

Виктор. Здорово, Неволин. А где твой друг?

Вера Александровна. Да, а где Максим?

Неволин. Он будет позже. Во всяком случае он мне так сказал… Мы договорились встретиться на вокзале, но он позвонил и сказал, что задерживается и чтобы я ехал сам, он подъедет позже… Вот я и приехал. Готов помогать. Что надо делать?

Виктор(зло). Я так и знал! Ну, здорово, Неволин. Дружки у тебя те еще!

Неволин. Какие есть.

Виктор(оборачиваясь к матери). Спорим, он вообще не приедет? Или появится, когда уже все будет сделано?..

Вера Александровна. Глупости! Он сейчас будет…

Виктор. Да что с тобой говорить!

Виктор берет ломик и по лестнице поднимается наверх. Вера Александровна и Неволин остаются вдвоем.

Вера Александровна(подходит к окну). Знаете, Игорь, моя мама несколько лет просидела в кресле у этого окна. Она уже не могла ходить, как говорится, обезножела… Вы ее помните?

Неволин. Галину Евграфовну? Нет… Я ее уже не застал.

Вера Александровна. Странно, а я думала, вы появились у нас в доме, когда она была еще жива… Так вот один раз она сказала мне: «Смотри, как раскачиваются сосны под ветром — как маятник. Отмеряют мою жизнь». А теперь они отмерили и мою. Почему-то здесь вдруг все стало другое… Даже эти сосны. Даже воздух… Виктор называет меня ненормальной. Может, я действительно просто схожу с ума? Как вы считаете, я уже окончательно похожа на сумасшедшую? Вам со стороны виднее, мы не виделись столько лет…

Неволин. Три года.

Вера Александровна. Три года. А Николай Николаевич умер семь лет назад… Вы же теперь живете за границей?

Неволин. Да. В Германии. Работаю в университете.

Вера Александровна. И как вам там? Нравится?

Неволин. По-разному.

Вера Александровна. А возвращаться не собираетесь?

Неволин. Честно говоря, пока было просто некуда. И потом, таких условий для работы как там, здесь мне никто не предлагает… Предложат — посмотрим.

Вера Александровна. А на немке еще не женились?

Неволин. Пока нет.

Вера Александровна(думая о чем-то своем). Да, как интересно… Извините, мне надо кое-что найти, а то потом забуду…

Вера Александровна уходит и Неволин остается один. Подходит к окну, за которым раскачиваются сосны, смотрит на них…

В комнате неожиданно появляется Дунька. Она хищно, на цыпочках подкрадывается к Неволину и буквально вспрыгивает ему на спину, обняв за плечи и не давая обернуться. Ошарашенный Неволин пытается повернуть голову и разглядеть, кто это, но она не дает ему это сделать. Потом Неволин делает слишком резкое движение и они мягко валятся на пол. Дунька оказывается внизу. Он какое-то время смотрит на нее, а она, призывно улыбаясь, обнимает его за шею. Неволин разнимает ее руки, встает. Отходит на безопасное расстояние. Дунька остается сидеть на полу, обняв руками колени, и с усмешкой смотрит на него.

Дунька. Испугался, да?

Неволин. А если твой отец войдет? Что он подумает?

Дунька. Да какая разница! Ты еще бабушку вспомни!

Неволин. А ты тут как оказалась?

Дунька. А живем мы тут! Вернее, жили. Или забыл?

Неволин. Да нет, не забыл… Как раз вспоминал, как ты носилась тут в одних трусишках с ободранными коленками… Мы пиво дули, а ты из-за кустов подглядывала!

Дунька. Ну и подглядывала! Но вы ж тут не только пиво дули… вы еще и парнуху, в тайне от бабули посматривали. Я все помню… Помню, как ты меня в речке спасал, когда я тонула… Наверное тогда я в тебя и влюбилась. И наверное на всю жизнь.

Неволин. Лучше б я тебя не спасал…

Звонит телефон. Неволин кивает Дуньке — возьми трубку. Но та лишь показывает ему язык.

И тут в комнату вваливается Максим. Ему уже к тридцати, но выглядит гораздо моложе. В нем есть природное обаяние, которым он пользуется совершенно автоматически, не задумываясь, по привычке.

Максим. Вы что ненормальные? Трубку взять не можете?.. Алло, да, да… Ах вот оно как… И насколько? Ага. Ясно. С вами не соскучишься.

В комнату влетает Вера Александровна, услышавшая его голос.

Вера Александровна. Где ты пропадаешь? Виктор в ярости. Он все разобрал сам. Почему ты не ночевал дома? Где ты был? Ты же сказал, что будешь ночевать дома?

Максим. Мать, я должен сообщить тебе радостное известие!

Вера Александровна(испуганно). Боже мой! Опять?

Максим. Только возьми себя в руки и постарайся удержаться на ногах.

Вера Александровна. Опять что-нибудь придумал, чтобы снять с себя вину?

Максим. Какую там вину? Тоже мне преступление века!

Появляется Виктор. Тащит на спине матрац от тахты. Молча проходит мимо, чуть не сбив нарочно Максима с ног.

Максим(отскакивает в сторону, кричит вслед). Убить же так можно, ненормальный!

Вера Александровна(горячо). Нет, это ты ненормальный. Через час приедет машина, а у нас еще ничего не собрано!

Максим. Ах, машина… Какая машина? Расслабьтесь и получайте удовольствие. Машина будет после обеда. В лучшем случае.

Вера Александровна. Может, у кого-то машина будет после обеда, а у нас — через час. И не морочь мне голову.

Максим. Хозяин — барин. Наше дело предупредить.

Вера Александровна. Откуда ты это взял?

Максим. Звонили.

Вера Александровна. Кто звонил? Откуда? Опять твои идиотские шуточки.

Максим. Ты видела, как я разговаривал по телефону? Или ты своим глазам не веришь?

Вера Александровна. Своим глазам я верю. Я тебе не верю.

Максим. Увы, мне!.. Так вот, звонили, между прочим, из конторы. Сказали, что машина ушла утром в другой поселок, а по дороге сломалась. Сейчас ремонтируется. В лучшем случае будет после обеда. Так что отбой, граждане.

Вера Александровна(трагически). Виктор!.. Витюша!

Снова появляется Витюша. Вид демонстративно недовольный.

Виктор. Ну что еще? Можно спокойно делом заниматься? Машина через сорок минут…

Вера Александровна. Машина будет только после обеда. В лучшем случае.

Виктор. Интересно. И кто это сказал?

Вера Александровна. Максимка говорил по телефону… Она уехала, а потом сломалась, и теперь ее чинят…

Виктор, постояв, бросается к телефону.

Виктор. Сейчас я им устрою… Сломался он, чинит! Потом будет темно, поздно и выпить уже пора… Знаем мы эти совковые штучки! Сломался! Пусть дают другую машину!

Вера Александровна. Если бы был жив Коля, они бы не посмели…

Виктор. Мама!.. Может, не надо сегодня! (Швыряет трубку). Никто не подходит. Все как обычно. Отвечать некому.

Максим(поддакивая). Полный маразм.

Виктор. Маразм — это договариваться с тобой о чем-то! Где ты был? Сколько можно? Тебя три часа ждут!

Максим. Вы же слова не даете сказать! Больные какие-то… Мне пришлось ночевать у Светки!

Вера Александровна(в ужасе). Неужели тебе не с кем переспать, кроме твоей бывшей жены?

Максим. Мать, что за выражения! Интересно, что такого? Что такого необычного в том, чтобы переночевать у собственной жены? Как тебе известно, мы не разведены.

Дунька(хлопает в ладоши). Дядя, ну ты, блин, даешь! Трахаться со своей бывшей супружницей! Это жест доброй воли или так — от нечего делать?

Максим. Дура, она ждет ребенка… Она мне справку показала!

Вера Александровна. От кого?

Максим. Мама, что за вопрос?

Вера Александровна. Так ты у нее бывал все это время!?

Максим. Ну, бывал. А что такого?

Вера Александровна. После всего, что она сказала об отце!?.. После всего, что она вытворяла дома? Она же грозила меня убить.

Максим. Мать, ну мало ли что бывает в семейной жизни… Ты, знаешь, тоже не подарок! Ты про нее тоже такое говорила…

Вера Александровна. Значит, теперь вы будете жить вместе, и она вернется к нам?

Максим. Посмотрим…

Вера Александровна. Я так и знала! Я знала, что этим все закончится…

Вера Александровна не глядя ни на кого уходит.

Дунька. Эй вы, сыновья и братья! Она на себя руки не наложит?

Виктор и Максим тяжело смотрят друг на друга.

Виктор. Идиот! Ты же ее убил просто! Другого дня не нашел, она и так еле ходит! Она же Светку твою не переносит. Они не могут жить вместе!

Максим(язвительно). А твою жену она переносит! С ней она жить вместе может? Может? Тогда давай поменяемся. Вы будете жить с матерью, а я отдельно…

Дунька(наклоняясь к Неволину). Это называется контрольный выстрел.

Виктор бессильно молчит.

Максим. Устраивает? Ну, давай меняться! Я тебе давно предлагаю. Она, между прочим, и твоя мать… Так что давай — решай. Ты же теперь у нас глава семьи. Прямо вождь и учитель. Давай, вперед!

Виктор тяжело дышит, но сказать ничего не может.

Максим. Что испугался? Страшно? Страшно с собственной матерью под одной крышей жить? Не в кайф?

Кажется, сейчас они бросятся друг на друга. Неволин встает между ними, отталкивает Максима.

Неволин. Слушай, кончай… Нашел время.

Дунька(хохоча). Ничего себе семейка! Сдохнуть можно! Неволин, ты смотри далеко не уходи, а то они тут изуродуют друг друга. Тут кровопролитием пахнет. Мне с ними без тебя не по себе.

Вдруг входит Вера Александровна. Все смотрят на нее, не зная, чего от нее ждать.

Вера Александровна(неожиданно спокойно). Смотрите, что я вчера нашла! Я и забыла совсем. (Показывает листок бумаги). Меня вызывают в суд. Вот повестка. Явиться…

Максим. Мать, ты кого-то убила? Или гробанула? Сознавайся, все свои.

Вера Александровна. Если я кого-то убью, то только себя.

Виктор. Да ты можешь, наконец, объяснить, в чем дело! Просто объяснить.

Вера Александровна. Это по поводу дачи. Требуют немедленно освободить. Так что можно уже и не являться, ведь мы уезжаем…

Виктор. Что-то не похоже.

Максим. О! Я сейчас в контору схожу! Узнаю, что да как. Может, знакомых кого встречу, они с машиной помогут…

Максим уходит.

Виктор. Все понятно — похмеляться пошел… И мы будем ждать его теперь до ночи. Все заранее известно! Учтите все! Мы все равно уедем сегодня. Хватит! Иначе тут с вами с ума сойдешь.

Виктор уходит, и тут же сверху раздается грохот передвигаемой мебели. Вздохнув, идет на кухню Вера Александровна.

Неволин и Дунька остаются вдвоем.

Неволин. Слушай, что тут у вас происходит?

Дунька(небрежно). А… Распад империи. Вернее, падение дома Иконниковых, акт последний… После смерти деда этот дом остался единственным, что нас соединяло… А теперь — кранты… Скоро и видеться перестанем… Деда, который был главой рода, нет. Бабуля — потерявшийся во времени человек, который всем теперь только в тягость. Вот увидишь, кончится тем, что они, ее любимые сыновья, сдадут ее в дом престарелых. А она это предчувствует и страшно боится…

Неволин. Ладно, не клевещи. Они ее сыновья и никогда на такое не пойдут.

Дунька. Ха! Сыновья-то сыновья, да полные неудачники. Папаша мой — свихнулся на ненависти к советской власти. Коммуняки, как выясняется, всю жизнь его погубили, вот он до сих пор только об этом и думает… А Максим, дяденька мой родимый, как был законченным раздолбаем в шестнадцать мальчишеских лет, так им и навсегда остался…

Неволин. А ты?

Дунька. А я… Я… Отрезанный ломоть. Но ломоть очень даже ничего себе… Вот сижу и жду своего тевтонского рыцаря, который вернется из дальних стран и заберет меня с собой…

Неволин(делая вид, что намек не понял). Так отец твой живет теперь с новой женой…

Дунька. Живет. А мать моя родная оказалась на Украине и ни с ним, ни со мной видеться особо не желает, у нее там своя семья имеется… Говорю тебе — распад. Куда ни ткни — тлен… Ладно, ну их, надоели! Ты лучше про себя расскажи? Что ты теперь делать будешь? Ты же теперь у нас свободный человек — богатый вдовец.

Неволин. Вдовец… Дурацкое слово.

Дунька. Так она, твоя жена, все-таки пьяная была, когда разбилась на машине?

Неволин. Да какая теперь разница? Не все ли равно…

Дунька. И все-таки?

Неволин. Ну, пьяная…

Дунька. И не одна…

Неволин. И не одна. Все — допрос закончен?.. Кстати, почему ты решила, что я теперь богатый? Откуда такие сведения?

Дунька. Так ты теперь после смерти жены единственный владелец квартиры на Фрунзенской набережной… А это сумма!

Неволин. Но почему ты решила, что я буду ее продавать?

Дунька. Ну сдавать можно, тоже вариант… Жить-то ты будешь в Германии. И возьмешь меня туда с собой… (Дунька вдруг жалостливо и дурашливо затягивает песню). «Миленький ты мой, возьми меня с собой… Там, в краю далеком, буду тебе женой…»

Они смотрят друг на друга. Неволин несколько растерян Дунькиной откровенностью. Она смотрит на него спокойно, без всякого стеснения.

Тут появляется Клава — местная сторожиха. Платок надвинут на глаза, понять, какого она возраста, трудно.

Клава. Здравствуйте, кого не видела… Погоди, это ты что ли, Неволин?

Неволин. Я, Клава, я.

Клава. Сколько же лет я тебя не видела?

Неволин. Много.

Клава. А ты ничего, почти не изменился… Макса-то, твоего дружка, вон как разнесло — чистый боров. А чего ему — жрет да пьет, да горя никакого не знает. Ему хоть кол на голове теши — все одно. А ты, видать, переживаешь, душа у тебя есть…

Дунька. Зато хорошенький какой, да, Клава? Прямо хоть в мужья бери…

Клава. А ты уже присосалась, бесстыжая!

Дунька. Ничего себе рекомендация!

Клава. А то мы тебя не знаем! Сызмальства такая была.

Дунька (уже чуть зло). Значит, жизнь научила.

Клава. Жизнь она всех учит, только каждый от нее свое берет…

А в тебе добра отродясь не было… Мне Вера Александровна нужна, поговорить надо, где она?

Дунька. На кухне, кажется…

Клава уходит.

Неволин. Знаешь, как ее тут звали? «Глас народа»! Потому что правду-матку резала в глаза кому угодно.

Дунька. Да знаю я!.. Вот только еще если бы она знала, где правда, а где матка!

Неволин. И все-таки она никого тут не боялась.

Дунька. Давно это было. Времена теперь совсем другие изменились, ее уже никто не боится. Режь свою матку сколько угодно, никто даже не обернется…

Кухня. Среди разора у окна сидит растерянная Вера Александровна. Входит Клава.

Вера Александровна. Это вы, Клава… Попрощаться пришли?

Клава. Чего уж так сразу. Прощаются с покойниками, а мы с вами еще живые.

Вера Александровна. Живые, говорите…

Клава. А то нет! Вы вон какая дама… представительная!

Вера Александровна(с невольной улыбкой). Представляю себе.

Клава. А чего вы убиваетесь-то так? Ну, дачу отняли, так вам что — жить негде?

Вера Александровна(про себя). Не с кем…

Клава(не расслышав ее). Так люди всю жизнь без дач живут. И ничего, не убиваются… Я же вам говорила тогда: приватизировать надо, тогда все приватизировали…

Вера Александровна. Не разрешили нам, не дали…

Клава. Значит плохо просили, по начальству не ходили… Надеялись, что вас не тронут… А сейчас народ лютый пошел, старые заслуги не в счет. Конечно, Николай Николаевич тут все построил, землю под поселок выбивал, только сейчас об этом никто не вспомнит. Народ стал другой… А что на вас так насели — съезжайте и все тут! — значит, кто-то на вашу дачу глаз положил, кому-то ее отписали…

Вера Александровна(беспомощно). Отписали?..

Клава. Вот именно. Я имею в виду — уже отдали. Тут теперь так просто ничего не делают. Да, нынче так — ты еще живой, а из-под тебя уже тащат. А ты не моргай — все равно не пожалеют… А вы бы с Инкой Завидоновой поговорили, она же теперь в конторе работает.

Вера Александровна. А кто это? Я не помню… Хотя, погодите, это девочка тут жила… Или я что-то путаю? Мне кажется, Максим ее знает…

Клава. Еще бы ему Инку не знать! Она же за ним бегала как собачка!

Вера Александровна. Что вы говорите!

Клава. Что было, то и говорю! Инка она же местная, у нее мать бухгалтером была… Она в Максима вашего влюблена была — страсть. А он что…

Вера Александровна. Что?

Клава. А то… Если приедет сюда один — то, глядишь, приласкает от нечего делать, побалуется… А если приезжал с друзьями да с девками городскими, то на нее и не глядел, вроде как брезговал перед своими-то… Так Инка так из-за этого переживала, что однажды в петлю полезла, едва спасли… Ее, кстати, знаете кто из петли вынул? Неволин!

Вера Александровна. Игорь?

Клава. Он. Увидел, как она висит, веревку перерезал, людей позвал, врача вызвали… Если бы не он…

Вера Александровна. Какой ужас! А я ничего не знала…

Клава. А чего вам было знать? У вас тогда другая жизнь была, своя… Вы за границей, отдыхаете, а Максим тут колобродит… Вы тогда за границу часто ездили, а Максим тут без вас совсем распустился…

Вера Александровна. Вы хотите сказать, что сегодня это все — расплата? За то, что когда был жив Коля, я слишком хорошо жила? Что пришла пора заплатить?

Клава. А кто ж его знает? Тут каждый сам решает — расплата или божья воля…

Пауза.

Клава. Вера Александровна, да не убивайтесь вы так? На то она и божья воля, чтобы принимать со смирением и жить дальше?

Вера Александровна. Как? Зачем?

Клава. А там видно будет, жизнь подскажет, бог научит… А ведь я к вам по делу… Вы памятник Николаю Николаевичу ведь с собой в город не повезете?

Вера Александровна. Памятник? Какой памятник?

Клава. Ну, статую эту… Белую такую…

Вера Александровна. Ах, бюст! Вы о нем говорите… Не знаю, не решили еще, что с ним делать…

Клава. Да на кой он вам? Что я не знаю, что вы его не знаете, куда теперь девать?

Вера Александровна(выпрямляется). Клава! Давайте договоримся, что это не ваше дело. И не надо мне указывать!

Клава(спокойно). Ну, смотрите, решайте… Я тогда попозже зайду.

Клава уходит. Вера Александровна какое-то время сидит, опустив голову, потом вдруг бросается к стенному шкафу, пытается открыть, но у нее ничего не получается. Появляется Виктор.

Виктор. Я забил дверь. Гвоздями.

Вера Александровна. А зачем? Зачем ты это сделал? Чего ты хочешь этим добиться? Хочешь сделать вид, что его нет?

Виктор. Я хочу уехать отсюда. Сегодня. Нам тут нечего делать. А ты думаешь только об… этом (Колотит кулаком по двери шкафа). Что я тебя не знаю? Если его не спрятать от тебя, ты будешь думать только о том, что с ним делать. Всех заставишь думать только об этом! Как будто у нас других забот нет. Нашла себе проблему!

Вера Александровна. А ты хочешь уехать, а его оставить здесь. Просто оставить. Бросить! Забыть. Чтобы его выбросили на свалку и лили на него помои… Он будет лежать в грязи, под ногами у всех, и каждый сможет плюнуть на него!

Виктор(пытаясь быть спокойным). Мама, единственное, что я хотел, это чтобы сначала собрали вещи, а потом спокойно решили, что делать с этим (стучит по шкафу).

Вера Александровна. Ты все время оправдываешься… Знаешь, почему? Потому что это выглядит как предательство.

Виктор. Мать! Я тебя прошу!

Вера Александровна. Предательство! Предательство!

Виктор в ярости бросается к шкафу, обдирая пальцы пытается открыть дверцу.

Вера Александровна. И когда ты ушел с работы, бросив отца одного, когда ему было так трудно, — это тоже было предательство… Ты не захотел работать с собственным отцом, бороться вместе с ним за дело, которому он посвятил свою жизнь… Ты сбежал! А он так на тебя рассчитывал. Все на него тогда набросились, а сын в это время подал заявление по собственному желанию… И ушел…

Виктор яростно распахивает дверцу шкафа.

Виктор. Вот! Любуйся! Ты этого хотела? Теперь ты довольна? Можешь встать перед ним на колени и помолиться! А с меня хватит!.. Хватит! Я не могу больше!

Виктор убегает, Вера Александровна остается одна, а из темной глубины шкафа возникает громадный белый бюст пожилого мужчины. Выглядит он нелепо и жутко одновременно.

Вера Александровна стоит перед ним. Неожиданно влетает Виктор и сразу начинает орать.

Виктор. Это для тебя его слова (указывает рукой на бюст) были единственной истиной. Он сказал… Он хочет… Он не хочет… А он многого уже просто не знал и не понимал! Он весь жил там, в проклятом советском прошлом! Потому что там была его жизнь. А в конце, когда вся эта дурацкая, проклятая система гикнулась, ушла, проклятая, под воду, у него ничего не осталось. У него земля уходила из-под ног. Он связался не с теми людьми! Что ты знаешь об этом? Что ты в этом понимаешь?.. Предательство! Я его предал!.. Он не оставил мне другого выхода. Мы по-разному смотрели на все. Он вообще не хотел меня слушать. Не хотел ничего понимать!.

Вера Александровна. Ты был его сыном. Он ждал от тебя хотя бы понимания.

Виктор. А я? Я не ждал от него понимания! Но хотел быть верным своим идеалам! Каким? Какие у этой проклятой системы были идеалы?

Вера Александровна(ласково). Витюша, признайся, ты тогда просто испугался. Побоялся встать рядом с ним. Рядом с отцом…

Виктор. Ах вот оно как! Испугался! Предал! Как я мог встать рядом с ним, если он был просто не прав. Пойми ты — он защищал и оправдывал то, чему не было оправдания!

Вера Александровна. Он защищал нашу жизнь. А ты хотел, чтобы мы признали, что прожили ее зря. Он считал, что ты его наследник. И пусть в этом наследстве не все хорошо, но что-то можно и исправить… Что в этом дурного и неверного? Отец имеет право считать сына наследником. Имеет право рассчитывать на его понимание… Отец не может считать своего сына Хамом, иначе зачем ему жить… А ты вел себя как посторонний… Как будто у тебя с нами ничего общего…

Виктор. Мать, ты судишь! Судишь безжалостно, но ты ничего не знаешь… Но судишь!

Вера Александровна. А разве ты не судил все эти годы нас? И жалости в тебе было немного. И никакого желания понять, что с нами было… Ты даже не видел, как ему было больно! Желающих судить было много, и ты, его сын, почему-то был с ними, а не с ним… А потом у него не выдержало сердце.

Виктор. Рак! Он умер от рака!

Молчание.

Вера Александровна. Спасибо, что напомнил. Ты думаешь, я забыла?

Виктор. Зачем? Зачем мы сейчас об этом говорим? Почему именно сегодня? Сейчас?

Вера Александровна. А сегодня такой день. Особый. Нас выгоняют из дома, где прошло твое детство, где вырос твой брат, где умерла моя мама… Я не хочу, чтобы эта проклятая машина приезжала! Лучше бы она не приезжала никогда… А ты так спешишь, так рвешься отсюда…

Пауза.

Виктор(вглядываясь в бюст). Странно, он всегда казался нам просто чудовищным… Ничего общего с отцом! А сейчас такое ощущение, что что-то схвачено… И очень точно. Помнишь, когда он задумывался, он тер лоб. Вот так…

Вера Александровна. Однажды пришел выпивший, мы легли спать, и он начал храпеть. Я его растолкала и говорю: «Что может быть хуже пьяного мужика!» Он посмотрел на меня и сказал, как отрезал: «Пьяная баба!» И тут же снова заснул, как убитый…

Виктор. Слушай, а каким он казался тебе в молодости? Я помню его фотографии — такой здоровый парень, лицо простоватое, обычное… Это уже потом вдруг проступило совсем другое лицо…

Вера Александровна. Для меня он всегда был одним… Мне страшно, Витюша! Что с нами будет? Без отца…

Виктор. Помнишь, бабка говорила: «Живым в могилу не ляжешь, хотя и впору уже».

Вера Александровна. Ну, утешил. Ты как скажешь, так не знаешь — плакать или смеяться.

Виктор. Смеяться, мать. Если выбор такой, то только смеяться… Сейчас бы выпить! У нас ничего нет случайно?

Вера Александровна. Надо посмотреть.

Они уходят. Смотрит из темноты белый бюст.

Появляется Тася. Подходит к телефону. Берет трубку, но тут замечает бюст, ахнув, роняет трубку. Смотрит на бюст, он словно притягивает ее. Она подходит совсем близко, пытается закрыть дверцу, но та со скрипом открывается вновь. Тася в смятении торопливо уходит.

Входят Максим и Неволин. Сразу видят бюст.

Максим(он явно слегка выпивший). Елы-палы, мать моя! Ничего себе встреча!

Неволин. Да, впечатляет. Слушай, а откуда он у вас, я что-то и не помню… Помню, что был, а откуда, зачем?

Максим. Что, брат, пронимает? Берет за душу?.. Это тебе не хвост собачий. Тут штука посильнее «Фауста» Гете! Отец его, знаешь, как называл? Идолище поганое. Какой-то ваятель-любитель осчастливил. Отец ему помог с чем-то… Не помню уже… То ли с квартирой помог, то ли ребенка на операцию пристроил… Он же все время кому-то помогал… А мужик этот, оказывается, после работы ваял скульптуры для души. И как-то раз подвозит на грузовике это произведение прямо к дому. Мы туда-сюда, а как откажешься?.. Думали-думали, что с ним делать, потом спрятали в чулан, чтобы людей не пугать. Не перед домом же было ставить!.. Решат, что Иконниковы спятили… (Максим смотрит на бюст внимательно). А ведь схватил ваятель что-то… Что-то в этом чуде-юде есть от отца. Раньше я не замечал…

Неволин. Значительность чувствуется… Человек-то был незаурядный.

Максим. Это да, мы пред ним ничто, муравьи, спешащие по своим делам… Для кого величия, а для кого… Знаешь, я не успел с ним пожить на равных. Так и остался для него маленьким. Он — титан, а я под ногами крутился. Это Виктор считался наследником и продолжателем, а я так… Он меня ничем не нагружал. Только в последнее время его потянуло как-то ко мне, когда Виктор ушел от него… Но он уже умирал… и ничего у нас не получилось. Опоздали. (Бюсту). Вот так, старик. А ты ничего и не знаешь. Я жил с ощущением, что за мной — стена, железобетон. И вдруг оказалось, что стены нет и надо самому…

Неволин. Да вроде пора уже и самому… Где-то и что-то…

Максим. Пора, брат, пора…

Неволин. Слушай, а что вы действительно побежали отсюда как муравьи? Мать вон довели… Для нее же этот отъезд, как конец света!

Максим. А ты что предлагаешь?

Неволин. Не хотите — не уезжайте.

Максим. Вот так вот. Ты что ли нам разрешаешь?

Неволин. Попробовали бы вот его отсюда выгнать! (Указывает на бюст). А вас, выходит, можно… Вы сами на все согласны, что ж вас жалеть? С вами делай, что хочешь…

Максим. Вот как ты запел! Ишь ты! В своей Германии что ли научился?

Неволин. И там тоже. Там, знаешь, на печи не полежишь! Знаешь, скольких сил мне стоит каждый раз добиться продления визы? Немцы делают все, чтобы я там не остался, регулярно стараются выпереть, каждый раз надо искать с высунутым языком новый рабочий или издательский договор…

Максим. Ну и возвращался бы!

Неволин. Куда? Куда мне было возвращаться? Ни жить негде, ни работать!

Максим. Не надо было квартиру своей жене оставлять. Раз развод — значит, распил. Всего! Все пополам. А ты ей квартиру оставил, а сам уехал. Слава богу, хватило ума не выписаться оттуда и сохранить на нее права. Теперь-то она твоя? Квартира?

Неволин. Теперь моя. Так что осталось найти работу и можно возвращаться…

Максим. Слушай, так она точно пьяная с каким-то мужиком была?

Неволин. Да какая теперь разница! (Смеется) Ну вы и семейка! Вас одно интересует — пьяная и с кем? Ты еще спроси сколько теперь квартира стоит?

Максим. Да я уже прикинул — бабки хорошие, если продавать. Кстати, как на предмет занять?

Неволин. А как дачу сохранить тебе не интересно?

Максим. А ты что — знаешь?

Неволин. Да вы начните сначала что-то делать! Хотя бы! У вас столько знакомых осталось, вполне влиятельных людей. Этот друг твоего отца, Юдин сейчас зам генерального директора в фирме. Обратитесь к нему. Кстати, я узнал, что Инга Завидонова сейчас в конторе здешней работает, не последний человек… Можно с ней поговорить… В суды пойти… Надо просто что-то начать делать!..

Максим. Да ладно, не суетись. Поздно уже. Ушел поезд…

Неволин молча смотрит на него, удрученно крутит головой.

Максим. Пойдем лучше пивка дернем. Я там во дворе в кустах шесть банок спрятал!

Неволин(смеется). В том самом месте? Как в детстве? Чтобы мама не нашла!

Максим. Ну!.. Эх, какие были времена!

Они уходят. Из другой двери появляются Виктор и Вера Александровна. В руках у Виктора бутылка. У Веры Александровны несколько рюмок. Садятся за стол, Виктор наливает две рюмки.

Вера Александровна. А что ж мы вдвоем, как пьянчужки? Надо всех позвать.

Виктор. Да ты не волнуйся, сейчас они все на запах налетят. Ладно, мать, давай… Что поделаешь, всему приходит конец…

Вера Александровна выпивает, и на глазах у нее выступают слезы. Виктор молчит, наливает себе еще рюмку и пьет.

Постучав в дверь, входит Инга Завидонова. Стройная, подтянутая, подчеркнуто деловитая, воплощенная бизнесвумен.

Инга. Добрый день. Не помешала? Вы тут собираетесь…

Виктор(неожиданно захмелевший). Простите, мадам, а вы собственно кто?

Инга. А я работаю в дирекции дачного поселка.

Виктор. Начальство, так сказать. Власть! Как я вас всех не люблю!

Инга(хладнокровно). Что поделаешь. Вот зашла посмотреть, как вы съезжаете, все ли в порядке!

Виктор(орет). Да ничего у вас не в порядке! Как был совок, так и остался! Где эта чертова машина, которую вы обещали!

Инга. Непредвиденные обстоятельства, машина скоро будет!

Вера Александровна(возмущенно). Съезжаем! Оказывается, это мы съезжаем! Мы сами! Нет, это вы гоните нас! Вы подали на нас в суд. Подумать только — в суд! Как будто мы какие-то мошенники, проходимцы! А мы здесь прожили столько лет. Когда мы приехали сюда, здесь еще ничего не было. Вашей конторы уж точно! Это мой муж строил здесь все. А вы теперь нас в суд тащите!

Виктор(разваливается на диване, на него вдруг находит благодушие). Мы здесь теперь чужие люди. Проходимцы, мать, проходимцы. Ты уж называй вещи своими именами. Мать, что ты набросилась на человека? Что ты от него хочешь? От него ничего не зависит, неужели ты не понимаешь?

Вера Александровна. Ни на кого я не набросилась. Очень нужно!

Инга(с чуть заметной усмешкой). Кое-что и от меня зависит… Главное, чтобы все прошло без эксцессов.

Виктор. А что вы понимаете под эксцессами, мадам? Может, разъясните?

Инга. Вы же не первые освобождаете дачу, и до вас уезжали люди… Ну и случалось… Истерики… Некоторых даже пришлось выносить с милицией и судебными приставами… Ну, судя по всему, сегодня мы обойдемся без милиции…

Виктор. Да уж, этого удовольствия мы вам не доставим. Обойдетесь!

Инга. Скажите, а Максим тоже здесь?

Виктор(дурашливо). А зачем это он вам понадобился? Что за счастливчик — чем он так баб привораживает? Толстый стал, лысеет, а бабы к нему все равно льнут. Мадам, как вы понимаете, к вам это не имеет ровно никакого отношения. Я понимаю, у вас к нему сугубо деловые вопросы. Наверное, он задолжал вам определенную сумму. Впрочем, как и всякому встречному…

Инга. Да нет, дело не в деньгах…

Инга уходит.

Виктор. Экая таинственная незнакомка. Аж жуть!

Вера Александровна(в ужасе). Боже мой, это она! Это точно она!

Виктор. Да кто она? Мать, ты что — бредишь?

Вера Александровна. У меня сразу сердце сжалось…

Виктор. Да кто это, черт побери!

Вера Александровна. Клава мне сегодня рассказала… У Максима с ней была какая-то история, но он ее чем-то обидел, и она пыталась кончить жизнь самоубийством… Она повесилась, а ее случайно спас Игорь Неволин… Зачем она пришла? Она пришла ему отомстить, я чувствую, она пришла отомстить…

Виктор(выпивает). Да, история… Ладно, мать, успокойся, никто никому мстить не будет… Мало ли что на даче бывает, на свежем воздухе! Если бы можно было представить, сколько человек здесь пере… пере… В общем, предавалось любовным утехам… Это был настоящий дом любви! Да-да, дом любви назло моральному кодексу строителя коммунизма! Здесь было море любви. Разливанное море любви! И за это надо выпить!..

Часть участка перед дачей. На скамейке сидит Максим, раскинув руки. Появляется Инга. Какое-то время они молча смотрят друг на друга.

Максим(неуверенно). Привет. Давно не виделись…

Инга. Да все как-то не получалось… Или желания не было.

Максим. Ты как?

Инга. Фифти-фифти. Что-то удалось, что-то пока нет…

Максим. Ты теперь здесь командуешь, я слышал.

Инга. Ну, всем командуют владельцы, акционеры…

Максим. И кто это?

Инга. Ну, это тайна великая… Там черт ногу сломит, пока разберешься среди всех этих офшоров и Каймановых островов!

Максим. А ты тогда кто?

Инга. Наемный менеджер. Чья цель — обеспечить прибыль. Любыми способами, которые сочту нужными.

Максим. Надо же… Значит, наше изгнание твоих рук дело?

Инга. Все еще можно изменить.

Максим. Вот как! И что же для этого надо сделать?

Инга. Не знаю.

Максим. А кто же знает?

Инга. А ты подумай сам.

Максим. Ничего не понял.

Инга. А что тут непонятного? Можно все изменить. Я могу все остановить. Но зачем мне это делать? Я не знаю. Подумай, может, что придумаешь.

Инга уходит. Появляются Неволин с Дунькой. У них в руках пакеты, из которых они достают пиво и какую-то закуску.

Максим. Ты знаешь, кто сейчас здесь был? Инка Завидонова…

Неволин. Господи, а она откуда?

Максим. Она теперь тут всем распоряжается. Большой человек.

Дунька. Так, я могу узнать, что это за персонаж тут объявился и чего ему тут надо.

Неволин. Инка Завидонова — местная девчонка, у нее с твоим дядей было что-то вроде юношеской любви…

Максим. Да какая там любовь! Так, пару раз по пьяному делу… А она решила… Потом оказалось, что она даже от ревности повеситься сдуру собралась, а вот Неволин ее спас — из петли вынул…

Дунька. Ничего себе вы тут развлекались! По полной программе… А ты, Неволин прямо настоящий спасатель — меня спас, ее спас… Герой настоящий! Дай-ка я тебя поцелую…

Дунька целует Неволина.

Неволин. И чего она хочет?

Максим. Да я ни хрена не понял! Я, говорит, могу остановить ваш отъезд, но не знаю, зачем мне это делать. Вот ты, говорит, и подумай, зачем мне это делать…

Дунька. А до тебя что — так и не дошло?.. Тебе или жениться на ней надо. Ну или просто трахнуть тут по-быстрому. В смысле заняться с ней любовью, чтобы снять тягостное воспоминание о попытке суицида, который гнетет ее всю жизнь, и тем самым вселить надежды на будущий роман… Элементарный психоанализ. На детском уровне.

Максим смотрит на Неволина. Тот разводит руками.

Неволин. Во всяком случае никаких других мыслей мне в голову не приходит.

Максим. Куда мне жениться? Если Светка ребенка ждет!

Дунька. Точно ждет?

Максим. У нее справка есть!

Дунька. Ну, справку я тебе любую сейчас сделаю…

Неволин(серьезно). Одно понятно — она пришла по твою душу. Твоя душа ей нужна.

Максим. Зачем?

Неволин. То ли хочет пробудить в ней раскаяние, то ли растоптать уже до конца…

Дунька. Ошиблась девушка. Сильно промахнулась. Души-то у нас никакой уже нет, да, дядя Максим? У нас там теперь выемка, пустое место…

Максим молчит, погруженный в какие-то свои мысли.

Большая комната. Входит Клава. Спускает платок с головы на плечи. Устало садится на пустой стул. Сидит, погруженная в свои мысли. Вдруг дверь чулана распахивается со скрипом, и Клава видит бюст… Клава какое-то время молча смотрит на него.

Клава. И чего они его прячут все? Не нравится? Или стесняются? Нашли чего стесняться! Поставили бы прямо перед домом, как памятник, глядишь, сегодня и не выгоняли бы…

Входит Виктор.

Виктор. Клава, ты что ли? Прощаться пришла?.. Как живешь-то? Что-то мы с тобой давно не виделись…

Клава. Жизнь моя как у всех — сегодня здесь, а завтра на помойке.

Виктор(он все еще расслабленно благодушен после выпитого). Тебя-то уж точно никто не тронет. Без тебя и поселок этот представить нельзя. Ты же здесь как домовая… Всегда была, всегда будешь.

Клава. Ну да… Давно ты тут не был, ничего не видишь, ничего не знаешь. А тут все перевернулось…

Виктор не слушает ее, он вдруг погрузился в воспоминания.

Виктор. А дочь как?.. Девушка Юля, моя первая настоящая любовь! Какая может быть только в юности. Среди лесов, полей, под трели соловья!.. прозрачными ночами… Все было именно тут. Господи, сколько же лет прошло уже!.. Помнишь, как ты нас с ней гоняла?

Клава. Память пока не отшибло.

Виктор. Все пальцем грозила: «Учти, Виктор, я не погляжу, что я тебя еще с таких вот лет помню… Дочку позорить никому не дам! Кого хошь за нее разорву!» А у нас с ней ничего такого и не было… Только целовались у родника среди тучи комаров… Ее они, кстати, совсем не кусали. Лягушки еще орали, как оглашенные… Когда это было!

Клава. Грозилась и правильно делала. Потому что ничего у вас с ней быть не могло. Кто был ты, а кто она? А ты совсем ополоумел тогда, знать ничего не хотел…

Виктор. Зря ты тогда меня боялась, она меня быстро отшила. Надоел… Я же для нее сопляк был, а вокруг нее столько взрослых мужиков с деньгами крутилось, а тут я с потными ручонками… Эх, разбили вы мне с дочкой своей сердце тогда…

Клава. Значит, надо было.

Виктор. Может быть, и надо, может быть… И как она сейчас? Она же вроде бы куда-то уезжала? Потом вернулась…

Клава. Да как… Живет… А лучше бы не жила…

Входит Вера Александровна.

Вера Александровна. Клава, вы про кого этого так?

Клава. Про Юльку, дочь мою, а то про кого же… Про нее, паскуду…

Виктор. Погоди, Клав! Ты что несешь? Ты понимаешь, что ты говоришь?

Клава. В том-то и дело, что понимаю. Спилась она… Насовсем. На человека уже и не похожа… Про другое и не говорю… Она тут по рукам у последних забулдыг ходит. А последнее время с строителями связалась… Этими, как их, гастарбайтерами… Их же сюда теперь все больше завозят и завозят… Они же тут без баб живут, а мужики здоровые, вот она к ним и ходит, зарабатывает на бутылку…

Вера Александровна. Но желать смерти!.. Дочери…

Клава. А что же мне — внучке смерти желать? Она ж уморит ее — или нарочно, или ненароком. Родила, я уже и не надеялась… Беременная была, я места себе не находила — все боялась, что у нее больная или урод родится. А родилась нормальная. Это же счастье какое, что не урод! Девочка такая хорошая, светленькая… А эта… Только месяц, может, и не пила… А потом — то накормить забудет, то на морозе оставит, а сама бегает, похмелиться ищет… Вином поить начала, чтобы девчонка не плакала…

Вера Александровна. Ребенка вином?

Клава. А больше у нее ничего нет. А теперь еще под забором шприцы стала находить… Пусть уж лучше помрет. Господи, что же с человеком делается! Вы же помните, какая она в детстве была — как ангелочек, светилась вся… А теперь? Разве в ней от ребенка хоть что-нибудь осталось? Откуда она такая стала? Почему? Смотрю на нее и одного понять не могу: откуда она такая стала? Когда ее подменили? Ну, не мог тот ребенок такой паскудой стать, не мог!.. Вы же помните, какой она девочкой была? Светилась вся!.. Люди вообще на детей совсем не похожи.

Вера Александровна. Погодите, Клава, погодите! Я не могу это слышать!.. Ее надо лечить, у наших знакомых есть хороший специалист, я поговорю…

Клава. Не будет она больше человеком. Не осталось в ней ничего. Нечего там лечить. Только керосином…

Вера Александровна(беспомощно). А разве керосин помогает?

Клава(после дьявольской паузы). А как же! Еще как! Облить керосином да поджечь — все как рукой снимет.

Вера Александровна. Виктор! Я не могу…

Виктор(с трудом). Клава, ты это брось.

Клава. Я бы бросила, только… Тут все просто. Или она, или внучка. Ее жизнь уже не поправишь, а внучка еще может пожить по-человечески, если ее от матери спасти. Счет-то совсем простой…

Виктор(в ярости). Да выкинь ты это из головы, слышишь! Считает она! Обеих спасать надо, пронимаешь, обеих!

Клава(спокойно). Обеих не спасу.

Виктор. Клава!

Клава. Да не ори ты так, Виктор. Ором не поможешь, тут уже другие расклады пошли. Давайте прощаться — мне идти надо, а то внучка проснулась уже, наверное. Я же ее у соседки оставила, этой-то нет… Опять у строителей, наверное…

Виктор. Клава, обещай мне…

Клава. Чего? Ничего я тебе обещать не могу и не буду. Нечего мне тебе обещать… (Неожиданно) А у вас хороший дом был. Этим, которые на ваше место лезут, счастья тут не будет… (Обращаясь к бюсту). Ну, прощай, Николай Николаевич! По-разному тут о тебе вспоминают, ну да на всех не угодишь. А я так только добром…

Клава уходит. Вера Александровна и Виктор в растерянности смотрят друг на друга.

Вера Александровна. Нет, ты что-нибудь понимаешь? Она же молилась на нее! Мы ее все тут баловали.

Виктор. Девушка Юля… Я задыхался, глядя на нее… Ты объясняла мне, что встречаться с ней не надо, а я ничего не слышал…

Вера Александровна. Я боялась…

Виктор. Сейчас я все понимаю, а тогда… Господи, но ведь любить больше, чем Клава, нельзя. Она бы умерла за нее, не задумываясь… И что? Почему? Зачем все было? Зачем?

Вера Александровна. Зато тогда ей было зачем жить…

Входит Тася.

Тася. Что-то я притомилась… Может чаю?

Виктор. А что — мысль. Пропади все пропадом — сядем и будем чай пить. Как когда-то… Как там у Федора Михайловича? Миру провалиться или мне чаю попить? Так вот — будем чай пить.

Тася и Вера Александровна уходят на кухню. Виктор заваливается на диван. Входят Неволин и Дунька.

Дунька. Пап, а ты чего это разлегся? Мы что не уезжаем?

Виктор. А черт его знает! Надоело все! В конце-концов придет машина, как-нибудь закидаем все… Один черт весь этот хлам девать некуда — потом выкидывать придется.

Дунька. Наконец-то дошло! Я сколько говорила — свалить все в кучу во дворе и запалить!

Виктор. Ты это своей бабушке объясни — ведь тут вся ее жизнь. Во всяком случае, она так считает. Я — пас. Мои возможности исчерпаны.

Неволин. Виктор, я все пытаюсь понять: а почему вы так торопитесь уехать? Чего вы так всполошились? Ведь вы можете элементарно не уезжать! Живите себе, как жили, и все. Никто вас не тронет. Все эти выселения, повестки, суды — это же чепуха. Это только Вера Александровна как настоящий советский человек может их бояться! Никто вас не тронет, пока вы не отдадите все сами… А вы не отдавайте! Отец оставил вам имя, с которым и сегодня ничего не страшно. Вам надо было послать всех, а вы сразу бросились вещи собирать.

Вам просто надо предъявить свои права. Вы недооцениваете своего наследства. Не понимаете. Отец оставил вам столько…

Виктор. А может, оно мне не нужно? А? Может, я не хочу за него бороться? На кой мне все это сдалось?

Дунька. Погоди, отец, ты серьезно?

Виктор вскакивает с дивана.

Виктор. Да на кой он мне сдался, этот дом? Ну, останемся… Опять тут будет колготиться мать круглый год со своими подружками и знакомыми… Он только ей одной и нужен!.. А здесь все сгнило, ткни пальцем — упадет. Или сгорит, потому что вся проводка ржавая. Здесь надо все сносить и строить новый дом. Но на это у меня нет ни денег, ни сил. Да и желания.

Дунька. А ты бабушке это не пробовал объяснить?

Виктор. Не пробовал. Потому что ей это объяснить нельзя. Просто нельзя! Она так и умрет с мыслями о том, как она была счастлива тут. А мне тут все осточертело!

Неволин. Тогда прошу прощения… Тогда действительно остается только чай пить. Пойду руки мыть.

Неволин уходит. Дунька и Виктор остаются вдвоем. Дунька с интересом рассматривает отца. Тот вдруг корчит ей смешную рожу.

Входят Тася и Вера Александровна, накрывают стол для чая. Входят Неволин и Дунька. Рассаживаются за столом. Дунька садится рядом с Неволиным. Вера Александровна вдруг достает из кармана бумагу.

Вера Александровна(смеется). Нет, я не могу! Как все удивительно было — как будто не с нами… Это письмо отца! И знаете, о чем он пишет?

Виктор. А кому он пишет?

Вера Александровна. Как кому? Мне, конечно. Он пишет… хотя… Вы тут ничего не поймете.

Виктор. Ну, еще бы! Где нам?

Вера Александровна. В общем он был тогда в отъезде, мы не виделись месяцами… И вот он пишет… Ах, да, сначала я написала ему… (Она возбуждена, путается). Впрочем, сейчас это, наверное, и непонятно, а тогда… Тогда мне было не до смеха…

Виктор. Мать, если ты хочешь сказать что-то внятное, напрягись и сосредоточься.

Вера Александровна. Ой, не путай меня… Я что-то разволновалась вдруг… В общем, я тогда написала ему… Написала, что я в положении…

Виктор. Поздравляю! Только этого нам сегодня и не хватало!

Вера Александровна. Не говори ерунды, это было столько лет назад!

Виктор. Надеюсь.

Вера Александровна. В общем, я была в положении и написала отцу, что не знаю — оставлять ребенка или нет? Я боялась…

Виктор. А аборты уже были разрешены?

Вера Александровна. Разве в этом дело? Я боялась оставлять ребенка потому… Нет, ты все равно не поверишь! Я боялась…

Виктор. Все боятся.

Вера Александровна. Я боялась войны!

Виктор. Во как! Мать, ты растешь на глазах.

Вера Александровна. Нет, правда-правда! Была какая-то сложная политическая обстановка, напряженная… Все говорили, что может начаться война, а тут ребенок… Вот я и написала ему — оставлять или не оставлять?

Виктор. И что он ответил?

Вера Александровна. Вот тут, я сейчас прочитаю… «Знаешь, я лично в новую большую войну не верю, надеюсь, что у людей хватит ума не допустить ее… Ну а не хватит… Это будет такая война, что мало кто уцелеет. Не бойся, что кто-то один из нас останется страдать. Погибнем вместе, наш ребенок поймет нас и простит…»

Виктор. Да, утешил… Юмор хоть куда! Советский! И как один умрем в борьбе за это!

Вера Александровна. Самое смешное, что я сразу успокоилась и…

Тася. Ну, чай готов, садимся…

Виктор. Значит, я мог стать первой жертвой так и не начавшейся войны. Почетно. Наверное, мне на могилку положили бы грамотку от ЦК КПСС…

Вера Александровна. Но ты же не стал! А кстати, очень многие стали.

Тася. Тогда все относились к этому очень серьезно… Обстановка была нехорошая. Вам, Виктор, этого, конечно, сейчас уже не понять… А тогда нам было действительно страшно…

Виктор. Да, запугали вас тогда до самого основания. Такую борьбу за мир вели, что готовы были все и всех в клочья разнести ради каких-то коммунистических химер…

Входит Максим.

Виктор. А вот и герой нашего времени пришел. Верный продолжатель дела отцов. Надежда и опора. Он наплевал на все тревоги и страхи человечества! Он выше их! Поприветствуем продолжателя!

Максим. Спокойствие, граждане! Ценю ваши чувства, но постарайтесь держать себя в руках. Все остаются на местах. Объятия и поцелуи отменяются. Все садятся.

Максим и Виктор дурачатся, разыгрывая какое-то представление, и обнаруживают немалый артистизм. Вера Александровна любуется ими.

Максим. Продолжайте, граждане, пусть вас не смущает наше присутствие… Я и сам могу чашечку…

Виктор. Неужто соизволите?

Максим. Отчего же не соизволить? Еще как соизволю.

Виктор. Нет, что делается! Просто душа замирает от восторга и благоговения… Вы уж на нас не сердитесь, Максим…

Максим. Николаевич.

Виктор. А как же! Обязательно — Николаевич. Непременно! Мы же понимаем. Свое место знаем. А мы тут, знаете, по-простому так, по-дачному, чайком балуемся. Вы уж не судите нас строго.

Максим. Да уж я потерплю, придется. Куда от вас денешься! Чай-то хороший? Или из опилок?

Виктор. Да как можно!?.. Да разве мы посмели бы вас да из опилок!

Вера Александровна. Виктор, довольно, а то я сейчас лопну от смеха!

Тася. У вас всегда было весело… Даже без всякого повода…

Виктор. Ну, как же без повода! У нас повод ого какой! Всем поводам повод.

Вера Александровна. Что ты имеешь в виду?

Виктор. Ну, как же, мы же ждем прибавления в семье, ты что забыла?

Вера Александровна. Мы?

Виктор. Мы. Семейство Иконниковых. Это ты войны боялась, я из-за своих по ночам не сплю, а сын твой и наш брат ничего не боится. Ему ничего не страшно. Он продолжает размножаться как ни в чем не бывало!

Максим. Что ты несешь?

Виктор. Я несу? Это ты несешь…

Тася. О чем вы все время говорите?

Виктор. О том, что у них будет ребенок — у него и его ненормальной жены.

Тася. Так он же развелся?

Виктор. Кто тебе сказал? Зачем ему разводиться? Ему так удобнее — не разводясь. На всякий случай — вдруг понадобится.

Максим. Да что ты понимаешь!

Встает и уходит.

Тася. Если у Максима будет ребенок, то…

Виктор. Его жена вернется к нему… А мать после всего, что было, не сможет с ней жить под одной крышей. И она, тварь, это знает… Она специально это сделала!

Неволин. Погодите, может быть, это все просто розыгрыш… Уж я жену Максима знаю — она и не на такие штуки способна…

Вера Александровна. Да нет, ничего уже не может быть. Я теперь и там, в Москве, лишняя… Лишняя в собственном доме… Только мешаю… У меня отнимают все. Сегодня этот дом… Потом она выживет меня из квартиры, в которой мы жили с Николаем… Жить я с ней не смогу, придется разменивать, если я доживу… У меня отнимают все.

Вбегает Максим.

Максим (Виктору). Кто тебя просил? Зачем?

Виктор. Лучше знать правду.

Максим. Да нет никакого ребенка! Нет! Я наврал. Просто наврал. Представил себе утром, как ты начнешь орать, что я опоздал, и решил соврать что-нибудь… Чтобы тебя, припадочного, успокоить.

Тася. Максим, ну ты даешь! Совсем уже ничего святого…

Виктор. Да он слова-то такого не знает!

Вера Александровна. Нет, правда? Значит…

Виктор. Мать, откуда ты знаешь, что он сейчас не врет?

Вера Александровна. Ты, правда, не врешь сейчас?

Максим. Да правда, правда…

Вера Александровна. Слава богу!

Дунька. Ну вот мы уже все и счастливы… Учись, Неволин. У нас, Иконниковых, все по-быстрому, мы китайские церемонии разводить не любим… Мы чай пьем по-простому, по-нашему…

Входит Инга.

Инга. Добрый день, извините, если помешала… Но мне надо срочно переговорить с Таисией Семеновной.

Тася (встает, очень взволнованна). Да-да, пойдемте куда-нибудь… Чтобы не мешать…

Виктор. Да вы присаживайтесь, чайку с нами попейте…

Инга (садится за стол).

Виктор. Мы — народ незлобливый, вы нас — в суд, а мы вас — за стол…

Дунька. Да уж, это по-нашему, по-иконниковски.

Вера Александровна. Вы меня так этой повесткой перепугали, мне даже плохо стало…

Виктор. Наша мать — человек советский и потому твердо знает, советский суд оправдать не может, только осудить. Ну там лет пять и десятку по рогам!

Вера Александровна. По каким еще рогам — что за глупости!

Виктор. По рогам — это значит на поселение… Солженицына читать надо было!

Вера Александровна. А я уже бог знает что подумала….

Максим. Ох, мать, ты как солдат из анекдота всегда об одном думаешь!

Все смеются. Весело.

Инга(улыбаясь). Но вы и нас поймите. У вас аренда кончилась. Куда нам было деваться? Повестка появилась только после того, как люди, которые займут вашу дачу, стали жаловаться, ходить по начальству, начальство требовать…

Тася всхлипывает и убегает.

Вера Александровна. Что это с ней?

Дунька. Какая прелесть! Замечательно!

Вера Александровна. Что замечательно?

Дунька. Насколько я понимаю, дача переходит им…

Вера Александровна. Кому им?

Виктор. Судя по всему, нашим старым и верным друзьям…

Вера Александровна. Нашим?

Виктор. Ну да, Тасе и дяде Гене…

Вера Александровна. Что за ерунда! (Смотрит на Ингу).

Инга(разводит руками). Да, было принято такое решение… Они очень просили, у них деньги, заслуги…

Вбегает Тася, в слезах.

Тася. Вера, дорогая, это все не так! Не так! Это не мы, нам предложили… Мы так измучились, извелись… Неужели ты думаешь!

Вера Александровна. Я уже ничего не думаю… Отказываюсь.

Тася. Я так и знала! Что ты обидишься, неправильно все поймешь… Мы не хотели, но потом подумали, что ты поймешь…

Вера Александровна. Что я должна понимать? Что?

Тася. Мы хотели, как лучше! Хотели помочь тебе!

Вера Александровна. Помочь мне, выгоняя меня из дома? Извини, мне это действительно трудно понять. Что за день сегодня! Я его не переживу!

Тася. Мы не хотели, чтобы сюда пришли чужие люди! Совсем чужие! Вот чего мы хотели! А так ты сможешь всегда жить здесь, приезжать, когда захочешь… сколько захочешь!

Вера Александровна. Нет, вряд ли… Вряд ли я теперь этого захочу…

Виктор. Господи, Тася, неужели нельзя было сказать нам об этом раньше?

Тася. Я боялась… Мне было страшно… Я все время откладывала и откладывала… Вы могли все не так понять, могли подумать, что… А мы хотели как лучше для вас! Не для себя!

Дунька. Ну, это мы уже поняли. Уразумели.

Телефонный звонок. Максим снимает трубку.

Максим. Да… Да, я… Здравствуйте, дядя Гена! Да вот собираемся потихоньку… Машину ждем… Да здесь… Тася, тебя…

Тася(схватив трубку). Да, Гена! Что?.. А валидол ты нашел? Прими немедленно! И от давления!.. И ложись, тебе надо лежать… Зачем? Зачем ты сюда едешь? Я не понимаю, зачем… (Кладет трубку). Это Гена. У него плохо с сердцем, а он зачем-то едет сюда… Вера, у тебя есть сердечное?

Вера Александровна. Должно быть в сумке. Пойдем посмотрим.

Уходят, поддерживая друг друга.

Инга. Интересные люди…

Виктор. Кто?

Инга. Да все вы. Вас предали, обманули, а вы обнимаетесь…

Виктор. Но это действительно — ближайшие друзья нашей семьи. Ближайшие! Они очень многое для нас сделали. В конце концов, не вижу ничего плохого в том, что дача перейдет к ним. Тася права — это лучший вариант. И мать сможет тут бывать… Немного отойдет, успокоится… Нет, в этом что-то определенно есть…

Инга. Ну, вам жить…

Инга уходит. Максим бросается вслед за ней. В коридоре затягивает в пустую комнату.

Максим. Зачем ты пришла?

Инга. Сообщить радостное известие.

Максим. И только? Не верю.

Инга. А зачем же еще по-твоему?

Максим(прижимая ее к себе). Чтобы увидеть, что я хочу тебя… по-прежнему… Удостовериться…

Инга. Хватит. Довольно. Уже удостоверилась.

Максим. А помнишь, как мы в детстве голыми купались во дворе в корыте, которое ставили на солнце, чтобы вода нагрелась? И как рассматривали друг друга?.. Вода была такая теплая…

Инга. Голыми мы купались не только в детстве… А шуточки свои ты тоже вспоминаешь? «Наше дело не рожать. Сунул, вынул — и бежать!»

Максим. И это все, что ты помнишь? Немного.

Инга. Я помню все. И даже как ты сказал своему дружку, кивнув в мою сторону: «Хочешь, попробуй!»

Максим. Ты что — пришла отомстить мне?

Инга (снисходительно). Вот еще.

Максим. Так чего ты хочешь? Может, решила все-таки отложить наш отъезд? Признавайся…

Максим опять обнимает Ингу, та не отталкивает его, но абсолютно холодна.

Инга. Отложить-то можно. А ты придумал, почему я должна это сделать?

Максим. Да потому что ты никак не можешь забыть, что у нас тут с тобой было… Никак не можешь… И уже не забудешь никогда…

Инга холодно наблюдает, как он распаляется.

Инга. Может быть… Может быть и не могу… Но пришла я не поэтому…

Максим. А зачем?

Инга. Удостовериться, как ты выразился.

Максим. И в чем же?

Инга. Это мое дело. Кстати, я еще вернусь. Я еще не все сказала… Да, а ты… Ты меня пока ни в чем не убедил.

Уходит.

Большая комната. Неволин, Дунька и Виктор все еще сидят за столом. Возвращается Вера Александровна. Потом появляется Максим, молча садится за стол.

Вера Александровна. Заставила ее прилечь. Она так разволновалась… Когда же, наконец, эта машина придет!

Виктор(обнимает ее за плечи). Правильно, мать, ты молодец. Так и надо. Все кончено и не о чем жалеть.

Входит Клава.

Клава. Вера Александровна, я чего вернулась. Может быть, вы ее мне отдадите?

Вера Александровна. Чего, Клава? Вам нужно что-то из вещей? Вы скажите, что… Пожалуйста. Мне не жалко.

Клава. Да я не про вещи. Я про статую эту. (Распахивает дверь шкафа). Я же понимаю, чего вы мучаетесь. Куда вам ее в город с собой тащить? И выкинуть просто нельзя. Что люди скажут? Вот вы и переживаете. А я бы дома у себя поставила — мне нравится. У меня и сосед штукатур — подправит, если что сломается…

Дунька. Клава, ты чего несешь? Какой еще штукатур? Это тебе что — слоник? Нашла игрушку.

Клава. Вера Александровна, да вы не сомневайтесь…

Вера Александровна. У меня есть сыновья. Взрослые люди. Вот пусть они и решают.

Клава. Да чего они решат! Что я их не знаю! Знаю, вон с каких лет. Им все равно. Все одно вам придется.

Клава уходит.

Виктор. Чего-то она сегодня разговорилась… раньше она себе такого не позволяла.

Вера Александровна. Но нам все равно надо решить, что делать с этим (показывает на шкаф с бюстом).

Дунька. А давайте его оставим Таське с дядей Геной на вечную память! Пускай целыми днями любуются! Они же наши друзья!

Максим. Ага, оставим в качестве привидения. Долго они тут с таким подарком не протянут.

Вера Александровна. Да сделайте же что-нибудь!

Виктор и Максим молчат.

Дунька. Неволин, придется тебе. Как человеку со стороны, у которого рука не дрогнет.

Неволин. Ну давайте смотреть на вещи здраво…

Дунька. По-немецки.

Неволин. По-немецки. Взять его с собой вы не можете. Оставить здесь тоже. Подарить Клаве? Тоже какая-то глупость… Выкинуть?..

Иконниковы молча смотрят на человека, который решает за них, что делать.

Неволин. Тоже не годится. Остается одно — ликвидировать. Чтобы не мучить себя и других.

Вера Александровна. Что значит ликвидировать?

Виктор. Как?

Неволин. Проще всего разбить.

Максим. Точно. Разбабахать на мелкие куски, чтобы никто не догадался, что это было.

Вера Александровна. Какой ужас!

Дунька. И чем бить?

Неволин. Да чем угодно.

Максим. Ломом или топором — какая разница! Когда пошла такая пьянка!..

Виктор. Ну тогда давай — бей его по голове топором. Или ломом.

Максим. А почему я?

Дунька. А кто же еще?

Вера Александровна. Я не могу больше это слышать. Делайте, что хотите, только без меня!

Максим. Мам, ну успокойся ты! В конце концов, это же гипс, просто гипс, а не живой человек…

Неволин. Можно и не разбивать. Можно закопать. Если хотите — захоронить…

Дунька. Точно. Неволин, ты гений!

Максим. И устроить поминки! Вселенский плач! Священника приглашать будем?

Неволин. Да нет, я серьезно. Просто закопать в саду. Вырыть яму поглубже и закопать. Земля сейчас еще мягкая… Там его никто не найдет и не тронет…

Виктор. Да, земля еще мягкая, теплая…

Затемнение. Высветляется участок сада. Неволин копает яму. Один. От дома подбегает Дунька.

Дунька. А ты чего один работаешь? А мои родственнички? Они чего отлынивают?

Неволин(копая). Обещали подойти… Черт, тут корни старые везде, рубить приходится…

Дунька. Ага, ты тут рубишь, копаешь, а эти там выпивают… Что их не знаю! Ох, Неволин, пропадешь ты без меня! Какой-то ты беззащитный, податливый… На тебе все готовы ездить, а ты…

Неволин(усмехаясь). Я уже понял.

Дунька. Что?

Неволин. Что мне без тебя нет в жизни счастья.

Дунька. Ну и молодец. Вот нравится мне в тебе это — что ты понятливый…

Неволин. Но податливый….

Дунька. Ну, это дело поправимое. Под чутким руководством и зорким глазом… Ладно, пойду этих бездельников потороплю. А ты тут особо не усердствуй — не экскаватор им…

Появляется Инга в сопровождении нескольких гастарбайтеров. Что-то им объясняет, показывая на дачу. Видит Неволина, подходит.

Инга. Привет, спаситель. Ты чего тут копаешь, клад что ли ищешь?

Неволин. Наоборот. Решили какие-то обломки закопать, чтобы не мешали. Обломки былого счастья, так сказать…

Инга машет гастарбайтерам: «Идите, свободны!» Те уходят, оглядываясь.

Инга. Ну, что скажешь?

Неволин. Могла бы и помочь, по старой памяти…

Инга. По старой памяти, мне надо бы…

Неволин. Да брось ты! Были молодые, глупые, но ведь счастливые! Вот что помнить надо…

Инга. Знаешь, помочь бы можно… Но пусть попросят, слова найдут… А то все надеются, что им и так все достанется, потому как вроде бы положено… А друг твой все уверен, что если он мне свою лапу под юбку сунет, так я сразу растаю, ноги врозь и все для них сделаю… А у меня от него уже давно ничего не тает. Поэтому и делать мне для них пока нечего. Кстати, и этим их дружкам Юсиным тоже… Ты им, кстати, передай, что их вопрос откладывается…

Неволин. Как откладывается?

Инга. А так… Скорее всего, дача им не достанется. Возник другой вариант, более коммерчески выгодный. Так что передай им там… Пусть не спешат.

Инга уходит, победительно улыбнувшись.

Неволин(глядя ей вслед). Ну вот и докопались!..

Снова высветлена большая комната. Она пуста. Тяжело входит Геннадий Алексеевич Юсин. Видит бюст в распахнутом шкафу, хватается за сердце. Вбегает Тася.

Тася. Геннадий! Ты все-таки приехал… Зачем? Я же просила тебя!

Юсин. Что это? Вот там в шкафу…

Тася. Это бюст Коли. Ты просто забыл о нем. Помнишь, его подарил Коле какой-то скульптор-любитель? Он давно стоит здесь. Его скоро закопают.

Юсин. Закопают? Зачем? Где?

Тася. Тут, на участке. Пусть, пока… А потом мы что-нибудь придумаем…

Юсин. Тася, это все невозможно! Не нужно! Надо немедленно отказаться. Прямо сейчас. Как я мог согласиться на все это! Как?

Тася. Успокойся. Ты выпил лекарство?

Юсин. Это все ужасно, мерзко! Непристойно! У меня и так все шепчут за спиной… Это так унизительно!

Тася. Геннадий, я прошу тебя — успокойся. Тебе нельзя так переживать. Сейчас у всех дачи. Тебе обязаны предоставить тоже. Тебе по должности положено. Вот и предоставили.

Юсин. Неужели ты не понимаешь!..

Тася. Это ты не понимаешь! Вера только рада, что именно мы будем жить здесь. Потому что тогда она сможет сюда приезжать. А если здесь поселятся чужие люди…

Входит Виктор.

Виктор. Здравствуйте, дядя Гена. Как вы?

Юсин. Виктор! А где Вера? Где Максим? Я хочу вам сказать, объяснить… чтобы вы знали… Коля был моим другом, я ему всем обязан!.. А я…

Виктор. Да не переживайте вы так, дядя Гена! Мы все понимаем, и мать тоже…

Юсин. А где Вера? Я хочу, чтобы она… Иначе я не смогу! Только если она скажет, что она… Только…

Тася. Ему плохо! Он должен немедленно лечь!

Входит Вера Александровна.

Вера Александровна. Гена, зачем ты приехал?

Юсин. Вера, я… я… (хватается за сердце).

Вера Александровна. Его надо немедленно уложить! Виктор, помоги!

Виктор и Тася уводят Юсина. Какое-то время Вера Александровна одна. Возвращается Виктор.

Виктор. Уложили… Как бы не пришлось скорую вызывать…

Вера Александровна. Сердце у него давно плохое…

Виктор. Это Таська его втравила, сам бы он не стал…

Вера Александровна. Я знаю.

Входят Максим и Неволин. Потом Дунька.

Максим. Слушайте, тут такой шухер… Инга сказала Неволину, что дачу Таське с дядей Геной не дадут! У них расклад переменился.

Все смотрят на Неволина.

Неволин. Да, она просила передать, чтобы они не спешили с переездом… Больше я ничего не знаю.

Дунька. Отпад! И это, ребята, в натуре круто!

Вера Александровна. А бедный Гена чуть не умер от переживаний. Получается — все зря…

Виктор. Да-а… ситуация… Нет, бог он все-таки не ангел… И если что дает, то на своих условиях…

Вера Александровна. Представляю, как расстроится Тася…

Дунька. Ба, ты еще поплачь о ней… Ладно, но эту штуковину (указывает на бюст) надо все равно закопать… Зря что ли Неволин там такую яму вырыл!

Максим. Надо так надо. Давай, Неволин, заходи с того боку… Сейчас мы его…

Максим и Неволин подходят к шкафу с бюстом.

Максим. Ну, что? Понесли?

Виктор. Какое-то дурацкое ощущение… Будто мы мерзость какую-то затеваем.

Максим. Ну ладно, мы же не человека хороним!

Виктор. Уверен?

Максим. Слушай, кончай свою мистику! А то мать сейчас реветь начнет…

Виктор, Максим и Неволин подступают к бюсту, с трудом поднимают его… Возгласы: «Тяжелый какой!.. Неудобно… На меня подавай!.. Руку перемени!.. Ой, пальцы!»

Вера Александровна(бросается к ним). Осторожно! Разобьете!

Максим и Неволин опускают бюст на пол.

Максим. Мать, ты что — псих? Хочешь, чтобы тебе на ногу свалилось? Ну разобьем, ну и что? Мы же его закапывать несем! В яму, а не в музей!

Вера Александровна. Какой ужас! За что мне все это?

Максим. Виктор, да скажи ты ей! Или мы сейчас закончим этот сумасшедший дом, или… или давайте все вместе дружно сходить с ума! Хором! Это же глина, гипс, камень! При чем здесь отец? Что вы вцепились в этого урода?

Вера. Не смей так говорить!

Дунька. Я сейчас!

Выбегает и возвращается с носилками.

Дунька. Я думаю, так будет удобнее.

Неволин. Действительно.

Дунька ему подмигивает.

Максим. Погнали, пока при памяти.

Максим, Виктор, Неволин укладывают бюст на носилки. Неволин и Максим несут бюст к яме. Виктор поддерживает Веру Александровну, бредущую следом. Дунька идет одна, засунув руки в карманы куртки.

Сад, сумерки. Максим, Виктор и Неволин подносят бюст на носилках к яме.

Опустив носилки на землю, какое-то время стоят, невольно склонив головы.

Максим. Ну, опускаем что ли?

Пауза.

Максим. Или речи говорить будем? (Виктору) Ну, давай, произноси… Скажи, как трудно нам сейчас одним, когда всю ответственность надо брать на себя. Скажи, что нас выгоняют из дома, который он построил, а мы, два бугая, ничего не можем сделать… Скажи, что дом у его жены отнимает его ближайший друг. Мало того, скажи, что его жене негде жить, потому что его сыновья не хотят жить с ней… Если тебе так хочется говорить, говори всю правду!.. Ну, говори же, что ты молчишь? Скажи что-нибудь, потому что уже надоело ждать! Сколько можно!

Виктор молчит, потом вдруг поднимает валяющуюся на земле лопату и замахивается на Максима. Неволин бросается вперед и вырывает лопату из рук Виктора. Вера Александровна страшно вскрикивает: «Виктор! Максим!» и валится на землю. Все бросаются к ней. Крики: «Мама!.. Голову держи!»

Дунька. Вы что, оба совсем очумели! Идиоты, вы ее в могилу сведете! Ведите ее домой, а то у нас тут настоящие похороны начнутся! Мы с Неволиным все без вас сделаем.

Виктор и Максим послушно повели вдвоем мать к дому, который выглядел со стороны таким теплым и уютным со своими освещенными окнами.

Дунька. Ну, Неволин, давай заканчивать весь этот бардак. Больше, как видишь, это сделать некому.

Неволин. Слушай, они там в доме точно друг друга не поубивают? Может, тебе лучше пойти за ними присмотреть?

Дунька. Обойдутся. Ты за них не беспокойся! Это порода особая. Слабаки, но сильно при этом живучие. Сейчас у них все пойдет как по расписанию — поорали немножко, можно и расслабиться, чтобы прийти в себя. Выпить у них всегда что найдется… Вот увидишь, когда мы все сделаем и вернемся в дом, они будут со смехом вспоминать, как чуть не поубивали друг друга. А бабуля будет смотреть на них счастливыми глазами и умиляться… Так что, когда мы туда вернемся, перед нами предстанет святое семейство в лучшем виде. Во всем своем великолепии!

Неволин. А ты, значит, другая…

Дунька. Другая, да не совсем, к сожалению… Ладно, еще разберешься, успеешь… Дай-ка я тебе лучше помогу.

Дунька подошла к бюсту, стоявшему на краю ямы, поставила на него ногу и несильно толкнула. Бюст легко и беззвучно съехал вниз и плюхнулся в темную холодную жижу на дне.

Дунька. Вот и все. Хватит уже, надоело. Нашли себе развлечение! Извини, дед, если что не так. Уж какие есть!..

Дунька дождалась, пока Неволин закидал яму землей, потом взяла его под руку, они медленно пошли к дому.

Вся семья Иконниковых и Неволин за столом. После происшедшего в саду чувствуется опустошение — не о чем говорить…

Раздаются тяжелые шаги. Грубый голос: «Хозяева есть?» Входит шофер.

Шофер. Хозяева живы?

Максим. Да живы-живы.

Шофер. Так ехать будем? Или как?

Максим. Куда же мы денемся…

Виктор(непонятно к кому и о ком). Если бы ты, мужик, знал, как мы тебя ждали… Приехал бы ты вовремя. А у нас все так — не вовремя.

Шофер. А я чего? Пока чинился, потом заправлялся… Покушал потом. Что мне голодному мотаться?.. Я и вообще мог сегодня не приезжать — чинился бы да чинился…

Виктор. Да ты бы всю жизнь чинился, дай тебе волю.

Шофер. Если бы за работу деньги какие надо платили…

Виктор. А какие тебе надо?..

Вера Александровна(словно очнувшись, по-хозяйски). Я сейчас вам все объясню. Что, куда, почем…

Вбегает Тася.

Тася. Геннадий… ему плохо… Он умирает… Я говорила ему: не надо приезжать сюда!

Вера Александровна. Ты лекарство дала?

Тася(рыдая). Дала…

Дунька. В больницу его надо!

Вера Александровна. Надо вызвать скорую!

Виктор. Ты помнишь, сколько ехала скорая, когда отцу стало плохо?

Дунька. Нужна машина! Больница тут не так далеко… Я знаю.

Виктор. А где ее сейчас взять?

Пауза.

Неволин(шоферу). Слушай, шеф, надо человека сначала в больницу отвезти — плохо ему.

Шофер. Какую еще больницу! Про больницу никакого разговора не было! Не успеем мы…

Неволин. Да умирает человек, понимаешь ты!

Тася. Он умирает там… боже мой, он умирает…

Дунька. Так. Сбрасываем вещи, сажаем дядю Гену и едем в больницу!

Шофер. Ни в какую больницу я не поеду! Он помрет еще по дороге!

Вера Александровна. Послушайте, мы вам заплатим…

Шофер. Да что вы мне заплатите! Мне сказано — вывезти вещи, освободить дачу. А жмуриков возить я не нанимался.

Вера Александровна. Каких жмуриков?

Шофер. Трупы! Трупы которые…. Трупы возить специальный транспорт есть. Его и вызывайте.

Тася. Он живой, что говорите?

Неволин(хватает шофера). Слушай, заткнись! Поедешь как миленький, понял?

Шофер (решительно высвобождаясь). Как же! Ты тут не командуй! Нашелся командир! У меня командиров и без тебя хватает!

Дунька. Он без ключей. У него ключи в машине остались.

Максим. А кто машину поведет? Я не умею.

Неволин. Да доедем как-нибудь… Я в армии пробовал грузовик водить…

Шофер бросается к двери. Неволин кидается на него, валит с ног. Борются.

Максим бросается ему на помощь. Виктор смотрит растерянно, не знает, что делать. Свалка. Крики. Неволин и Максим выкручивают шоферу руки за спину.

Шофер. Пусти, кому говорят! Ну, гады, поплачете вы у меня!

Виктор. Ну и что теперь?

Дунька. Да посадите в чулан вместо бюста. Пусть посидит, пока мы дядю Гену отвезем. Потом выпустим.

Неволин и Максим волокут упирающегося шофера к шкафу, где еще недавно стоял бюст.

Шофер. Пусти! Только сядь в машину, только сядь! Посажу гадов! Твари, наплачетесь у меня!

Неволин и Максим заталкивают шофера в шкаф, запирают дверь. Все остальное время из чулана периодически доносится стук и крики: «По суд пойдете! Отпустите, кому говорят!»

Дунька. Папа, давайте с Максимом за дядей Геной… Тася, одевайся быстрее!

Тася. Я сейчас, сейчас… Неужели это наказание?

Вера Александровна. Господи, одевайся быстро, тебе сказали! По дороге будешь рассуждать!

Дунька. Поедем мы с Неволиным. А вы тут будете бабулю охранять от этого… (указывает на шкаф).

Все уходят из комнаты. Пустая сцена и только стук и крики из шкафа.

Появляются все сразу. Виктор и Максим ведут Юсина. Вера Александровна поддерживает Тасю.

Юсин(прерывисто). Вера, все справедливо… Есть вещи, которые нельзя… нельзя себе позволять… Он был моим другом, а я захотел после его смерти занять его дом… Слава богу, все позади… Вера! Мальчики! Поверьте мне…

Тася. Вера, дорогая моя… Я не думала… я не знала! Прости меня!

Вера Александровна(обнимает ее). Все обойдется… Успокойся. Иди, надо торопиться…

Дунька. Ну, все… Мы с Неволиным погнали… Когда вернемся, не знаем… Вы уж тут сами как-нибудь…

Неволин. Вы с этим бугаем поосторожнее (кивает на чулан). С такими надо аккуратно… Мы уедем — выпускайте.

Максим. Оставляешь нас наедине с народом?

Неволин. А другого выхода нет…

Все выходят. Тишина и редкие крики шофера: «Отпустите!» Потом и он замолкает.

Шум отъезжающей машины. Потом возвращаются Вера Александровна, Виктор и Максим.

Вера Александровна. Бедная Тася! Если с Генной что-то случится, она останется совсем одна…

Максим. Зато нам ничего не страшно — у нас же семья!

Из чулана слышится крик: «Откройте!»

Вера Александровна. Да выпусти ты его! Надоел. Орет и орет.

Виктор отпирает чулан. Из него вываливается шофер.

Шофер(задыхаясь от ненависти). Ну, я вам устрою! Я вам сделаю! Я вам сделаю! Под суд пойдете! (уходит).

Виктор. Что же это все нас судить хотят, а мать? Что же мы такого натворили? Чем не угодили?

Вера. На всех не угодишь.

Комната затемняется. Высветляется сад. Неожиданно появляется Клава.

Она подходит к месту, где закопали бюст, поднимает лопату и начинает копать.

Клава. Ишь, чего придумали, в яму закопать!.. С глаз долой, из сердца вон. Как будто все так просто… Нет, так не бывает… Вам не нужен, а нам…

Появляется Инга.

Инга. Ты чего тут ищешь, теть Клава? Неужели Иконниковы клад закопали?

Клава. Клад не клад, а мне нужно…

Инга заглядывает в яму.

Инга. А это… С собой, значит, решили не брать… Не понадобился.

Клава. Ох, Инка, злая ты стала… Ты что их отсюда выжила? За Максима отомстить захотела? Расквитаться? Ты, мол, тогда меня так, а я теперь тебя эдак… Всю семью отсюда повыведу…

Инга(насмешливо). Да брось ты, тетя Клава. Я уж и забыла все, не помню… Что там было, когда?.. Просто мне нужен был дом под общежитие для рабочих…

Клава. Для приезжих, что ли?

Инга. Ага. Для гастарбайтеров… А иконниковский оказался самый удобный. Он на отшибе стоит, просторный… Их в него, этих гастарбайтеров, много влезет… Они люди терпеливые. Так что, тетя Клава, как говорится, ничего личного — дела. Не я, так другой бы их отсюда выпер…

Инга задумывается вдруг, внимательно глядя на Клаву.

Инга. Тетя Клава, а чего это ты так из-за этой хреновины (кивает на бюст) взволновалась? Копаешь тут, надрываешься…

Клава. Не твое дело. Хочу и копаю.

Инга(азартно). Нет, ты погоди… Неужели правду говорили, что твоя Юлька — от него… От Николая Николаевича Иконникова…

Клава. Сказала — не твое дело.

Инга. Значит, правда. А что такого… Ты в молодости, говорят, хорошенькая была… Прямо как я, такая же дурочка… А он что — и не знал? Ты ему и не призналась?

Клава. Не мешай, говорю.

Клава копает, Инга молча наблюдает за ней.

Инга. Ни фига себе история!.. Столько лет молчала! Получается, вы с Иконниковыми, считай, родственники…

Клава молча копает.

Инга. Ладно, ты тетя Клава, одна-то не надрывайся, не молоденькая уже… Я тебе сейчас гастарбайтеров кликну — они помогут…

Инга вдруг свистит по-мальчишески. Потом кричит и машет рукой.

Инга. Эй, Анвар, идите сюда!

Подходят трое гастарбайтеров в спецовках. Один явно главный. Инга обращается только к нему.

Инга. Анвар, вы тетеньке помогите… Выкопайте эту штуку и отнесите, куда она скажет. Вам же здесь теперь жить…

Инга уходит. Гастарбайтеры выкапывают бюст, очищают от земли, о чем-то переговариваются.

Анвар. Какой красивый! Наверное, большой человек был…

Клава. Большой… Красивый… Таких уж нет.

Анвар. Зачем закапывали?

Клава. Теперь уже спросить не с кого… Никого не осталось…

Гастарбайтеры осторожно несут бюст. Клава показывает, куда идти. Уходят.

Налетает ветер, шумит в почерневших ветвях деревьев.

1997–2006

Кто же стоял за убийством Столыпина?

1 сентября 1911 года в 22 часа 30 минут — в Киевском городском театре, в антракте, во время представления оперы Н. А Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане», чуть ли не на глазах самого императора, революционер Дмитрий Богров, бывший осведомителем охранного отделения и пришедший в театр по пропуску, выданному ему охранкой, почти в упор расстрелял Председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина. Это было десятое и последнее покушение на жизнь знаменитого премьера-реформатора. Но это было и первое в кровавой истории двадцатого века фактически нераскрытое убийство видного государственного деятеля.

Смертельно раненный двумя пулями Столыпин, прибывший в Киев на открытие памятника Александру II в составе свиты Николая II, почил в бозе четырьмя днями позднее — 5 сентября 1911 года в «Хирургической больнице доктора медицины И. С. Маковского», которая находилась недалеко от Киевского городского театра на улице Малой Владимирской (теперь это улица Олеся Гончара № 33). Современники утверждали, что когда 3 сентября император приехал проведать Столыпина, супруга премьера, Ольга Борисовна, не пустила его к мужу. Петр Аркадьевич завещал предать тело земле там, где его настигнет смерть. Столыпин был захоронен в Киево-Печерской Лавре рядом с легендарными Василием Кочубеем и Иваном Искрой, обличителями гетмана Мазепы, который казнил их за то, что те сообщили Петру I о намерении гетмана порвать с Россией. В центре Киева, на Крещатике Столыпину был воздвигнут бронзовый памятник, снесенный после революции. Мать Богрова требовала от властей, чтобы на этом месте установили бюст сына.

Кем был для России сын севастопольского героя генерал-лейтенанта А. Д. Столыпина, Петр Аркадьевич — предками и родственниками которого были полководец А. В. Суворов, поэт М. Ю. Лермонтов, дипломат А. М. Горчаков? Тогда, 6 сентября 1911 года, пожалуй, лучше других сказала газета «Новое время»: «Горячий приверженец порядка и законности, он шел прямым путем к скорейшему осуществлению нового уклада государственного строя. Просвещенный политик, экономист, юрист, крупный административный талант, он почти отказался от личной жизни, свою удивительную работоспособность, не знакомую с утомлением, вложил в дело государственного устроения и строительства. Как человек П. А. Столыпин отличался прямодушием, искренностью и самоотверженной преданностью Государю и России. Он был чужд гордости и кичливости благодаря исключительно редким качествам своей уравновешенной натуры. Враг всяких неясностей, подозрений и гипотез, он чуждался интриганства и интриганов и мелкого политиканства. По своим политическим взглядам П. А. Столыпин не зависел от каких-либо партийных давлений и притязаний. Твердость, находчивость и высокий патриотизм были присущи его честной открытой натуре. Столыпин особенно не терпел лжи, воровства, взяточничества и корысти и преследовал их беспощадно».

Тогдашний министр юстиции, генерал-прокурор И. Г. Щегловитов сразу же после покушения прибыл в Киев. Он участвовал в похоронах Столыпина. Вместе с обер-прокурором Святейшего Синода Саблером и другими нес гроб. Присутствовал в зале судебного заседания во время процесса над Богровым.

Родственники премьера настаивали на том, чтобы действия лиц, обязанных охранять П. А. Столыпина, были расследованы сенатором. Щегловитов согласился с этим. Выбор пал на сенатора М. И. Трусевича, бывшего незадолго перед этим директором департамента полиции.

Подозрение в причастности полиции к убийству было настолько серьезным, что даже председатель Третьей Государственной Думы А. И. Гучков говорил: невозможно разобрать, кто убил премьер-министра — революционеры или полиция. Была и другая точка зрения — Столыпина убрала одна из группировок при дворе.

Со своей стороны, генерал-прокурор И. Г. Щегловитов был одним из ревностных поборников привлечения к уголовной ответственности за небрежное выполнение служебных обязанностей товарища министра внутренних дел Курлова, начальника Киевского охранного отделения Кулябко, вице-директора департамента полиции Веригина и подполковника Спиридовича. По его мнению, они создали обстановку, в которой и стало возможно покушение Богрова на жизнь премьер-министра.

Однако они так и остались безнаказанными.

Что касается самого Богрова, то после роковых выстрелов в театре он прожил еще 11 дней. По делу его допрашивали четыре раза. Самые существенные показания он дал ночью 1 сентября. Он заявил: покушение на жизнь Столыпина совершил потому, что считал его «главным виновником наступившей в России реакции».

9 сентября 1911 года в одном из помещений Киево-Печерской военной крепости под названием Косой Канонир, где Богров содержался под стражей, состоялся суд. Государственным обвинителем на нем выступил генерал-лейтенант Костенко, от защитника подсудимый отказался. По словам прокурора, на суде «Богров держал себя корректно и совершенно спокойно, говорил он, обращаясь больше к публике, в числе которой был и Щегловитов».

Началось заседание в 4 часа дня и продолжалось примерно до половины десятого вечера. Приговор огласили через полчаса.

Жена Столыпина Ольга Борисовна обратилась к царю с просьбой отложить казнь над Богровым до тщательного расследования всех обстоятельств дела. Однако это ходатайство удовлетворено не было. В ночь на 12 сентября, в 4 часа смертный приговор киевского военно-окружного суда был приведен в исполнение. Палачом стал Юшков, один из каторжан Лукьяновской тюрьмы. Казнь происходила на Лысой горе под обрывом Лысогорского форта. Место казни было оцеплено плотным кольцом казаков.

На казни Богров сохранял полное присутствие духа, как писал один из свидетелей, «держал себя спокойно и разглядывал собравшихся, освещенных светом факела». На предложение прокурора встретиться с раввином Богров согласился, но попросил эту встречу провести «в отсутствие полиции». Прокурор отказал.

Все присутствующие на казни, уезжая с Лысой горы, взяли на память по куску веревки, на которой был повешен Богров.

После убийства Столыпина многие состоятельные евреи стали спешно покидать Киев, так как боялись мести. (Богров принадлежал к известному в Киеве и весьма преуспевающему еврейскому роду. Звали его Мордкой Гершовым.) Город был на грани взрыва. Дух погрома витал в воздухе. Чтобы предотвратить межнациональный конфликт, на следующий день после покушения с маневров были отозваны три казачьих полка, которые разместили на Подоле — в районе наибольшего скопления еврейского населения.

Почему же не было удовлетворено ходатайство вдовы Столыпина отложить казнь над Богровым до тщательного расследования всех обстоятельств дела? Почему так спешили со следствием и судом? Может быть, что-то пытались скрыть?

Дело в том, в 1906 году под личным давлением Николая II была учреждена так называемая «скорострельная юстиция». Стремясь остановить волну террористических актов, зачинщики которых зачастую уходили от возмездия, пользуясь судебными проволочками и адвокатскими уловками, в России ввели еще и «скорострельные» военно-полевые суды. Приговоры должны были утверждать командующие 12 военных округов; предание суду происходило в пределах суток после акта убийства или вооруженного грабежа. Разбор дела мог длиться не более двух суток, приговор приводился в исполнение в 24 часа. И хотя сам Столыпин не являлся сторонником и тем более инициатором создания военно-полевых судов и применения смертной казни (в феврале 1907 года Столыпин даже предлагал царю ликвидировать военно-полевые суды), в России виселицы стали называть «столыпинскими галстуками». Такое название к ним закрепилось с легкой руки депутата Ф. Родичева, который с думской трибуны именно так окрестил висельную петлю. Столыпин в ответ на это оскорбление вызвал Родичева на дуэль. Однако депутат не рискнул стреляться с обидчивым премьером и предпочел взять свои слова обратно.

Так кто же стоял за убийством Петра Аркадьевича Столыпина? До сих пор идут споры на эту тему. И высказывают по этому поводу различные версии. В конечном счете, как мне представляется, их можно свести к четырем основным.

ВЕРСИЯ ПЕРВАЯ. Богров был агентом охранного отделения и до покушения на Столыпина активно занимался провокаторской деятельностью, выдав самодержавию в общей сложности 112 своих товарищей по революционной борьбе. Под угрозой разоблачения и ликвидации, чтобы сохранить свою жизнь, Богров вынужден был пойти на убийство одного из первых лиц Российской империи — таково было условие его соратников-анархистов. По словам Богрова, в марте 1911 г. с ним встретился некий «господин, присланный из тюрьмы. В это время как раз многие поотбывали наказание и стали делегатами партий, скопившихся в тюрьмах, товарищи требовали от меня объяснений по провокации». В июне 1911 г. делегаты из Парижа якобы потребовали от Богрова отчета в растраченных партийных средствах. Богров сообщал на следствии: «Около 15 августа явился ко мне один анархист, заявил мне, что меня окончательно признали провокатором, и грозил об этом напечатать и объявить во всеобщее сведение. Это меня страшно обескуражило, так как у меня много друзей, мнением коих я дорожил». Уличенному секретному агенту предложили, по его словам, до 5 сентября реабилитировать себя террористическим актом.

И еще одна немаловажная деталь. Многие зрители в киевском театре обратили внимание на то, что после тех роковых выстрелов Богров на несколько секунд замешкался. Не исключено, что после, совершенного покушения должен был погаснуть свет, и убийца, воспользовавшись темнотой и всеобщим замешательством, получал возможность выбежать из театра и сесть в поджидавший его автомобиль. И Богров, вероятно, ждал этого момента! Рассказывали, что подозрительного человека, пытавшегося подойти к рубильнику, спугнул электрик. Этим человеком, как говорят, был начальник императорской дворцовой охраны полковник А. Спиридович, якобы и организовавший всю операцию по устранению П. Столыпина.

ВЕРСИЯ ВТОРАЯ. Богров был честным революционером, а легенда о нем как об агенте охранки была злобной клеветой, пущенной в оборот начальником Киевского охранного отделения Кулябко для оправдания своего полнейшего провала. Промах Киевского охранного отделения ставил под сомнение эффективность системы политического сыска во всей империи. Этой версии придерживался известный литератор А. Мушин, опубликовавший в 1914 году в Париже книгу «Дмитрий Богров и убийство Столыпина». А то, что царские спецслужбы потерпели полный провал, доказывает следующий факт.

Влиятельные сторонники Столыпина, в своих требованиях опиравшиеся на решение Киевского военно-окружного суда, прямо заявили, что существовал сговор высших чинов секретной полиции. Под их давлением царь вынужден был поручить Государственному совету провести расследование деятельности Курлова, Веригина, Спиридовича и Кулябко в Киеве накануне и в момент убийства Столыпина. Первый департамент Государственного совета приступил к рассмотрению этого дела только 20 марта 1912 года.

Предварительное следствие было возложено на сенатора Шульгина. В ходе проведенного расследования Государственный совет пришел к следующему выводу по делу Курлова, Спиридовича, Веригина и Кулябко: «Таким образом, в отношении всех четырех обвиняемых по настоящему делу следует считать установленным бездействие власти, а также создание угрозы жизни государя и его семьи. Богров имел полную возможность подойти во время представления к царской ложе или даже взять с собой в театр снаряд и бросить его в царскую ложу при совершении убийства Столыпина, какового несчастья не случилось только благодаря самому злоумышленнику, не дерзнувшему на такое посягательство».

Далее следовали конкретные обвинения, полностью подтверждающие такой вывод.

«I. Кулябко. Допустил Богрова в партер, не проверив, нет ли у него оружия или взрывчатого снаряда. Не учредил внутри театра охраны царской ложи. Тем самым:

а) создал условия для непосредственной угрозы жизни государя;

б) создал условия для убийства Столыпина;

в) не произвел проверки заявлений Богрова;

г) пустил Богрова в сад купеческого собрания, не удостоверившись, нет ли у него оружия. Оставил Богрова в саду без всякого наблюдения, чем создал угрозу жизни государя императора, находясь в ближайшем расстоянии от пути шествия государя императора.

II. Курлов. Знал, что Богров находился в сношениях с анархистами-коммунистами, и не принял надлежащих мер, чем создал опасность для жизни государя и его семьи. Не поручил Кулябко установить тщательное повседневное наблюдение за Богровым, что не позволило разоблачить ложь Богрова, сочиненную им для проникновения в места посещения высочайших особ (сад купеческого собрания и театр). 31 августа и 1 сентября 1911 года Богров, вооруженный револьвером, оба раза находился в близком расстоянии от государя императора. Бездеятельность Курлова повлекла также за собой убийство Столыпина.

III. Спиридович. Не воспрепятствовал выдаче билетов Богрову, не доложил об этом своему начальству и не учредил в театре и саду купеческого собрания тщательного наблюдения за Богровым, не удостоверился, есть ли у него оружие или какие-либо метательные снаряды. Противозаконное бездействие власти со стороны его, Спиридовича:

а) создало непосредственную, явную опасность для жизни императора;

б) привело к убийству Столыпина».

Веригин обвинялся в том же.

«Вследствие сего, — говорится в заключении Государственного совета, — Курлов, Спиридович, Веригин, Кулябко подлежат суду судебного присутствия уголовного кассационного Департамента правительствующего Сената с сословными представителями».

Казалось, полицейским авантюристам-преступникам на сей раз не отвертеться. Но не тут-то было. Вмешался царь. 4 января 1913 года без каких-либо объяснений своего решения он начертал на заключении Государственного совета: «Отставного подполковника Кулябко считать отрешенным от должности. Дело об отставных генерал-лейтенанте Курлове и ст. сов. Веригине, а также о полк. Спиридовиче прекратить без всяких для них последствий».

Если можно назвать заговором убийство Столыпина, то это был, образно говоря, заговор всей системы политического розыска, помноженный на непрофессионализм и некомпетентность отдельных должностных лиц. Прекратив уголовное дело в отношении этих людей, Николай II по существу оправдывал саму систему розыска. Недаром на благодарственной телеграмме бывшего товарища министра царь сделал приписку: «Благодарю. В верности службы генерала Курлова я никогда не сомневался». Более того, Николай II собирался назначить генерала Курлова на место убитого Столыпина, и только ставший известным факт, что Курлов во время киевских торжеств присвоил миллион рублей из специальных средств, вынудил царя отправить его в отставку.

ВЕРСИЯ ТРЕТЬЯ. В устранении П. Столыпина от власти был заинтересован Николай II. Власть и популярность премьер-министра выросли настолько, что личность Петра Аркадьевича стала затмевать фигуру императора. А столь всевластный премьер, который к тому же ставил своему государю ультиматумы и ратовал за ограничение прав самодержца, Николаю II был не нужен.

Рассказывают, что в августе 1911 года в Крыму, прогуливаясь по дорожкам Ливадийского дворца, Николай II встретил начальника своей личной секретной полиции полковника Спиридовича, проверявшего посты царской охраны. Приветливо поздоровавшись, царь спросил:

— Куда это вы все время от меня прячетесь, Александр Иванович? Если не возражаете, погуляем вместе. Насколько помню, в круг ваших служебных обязанностей помимо моей охраны входит и тайное наблюдение за высшими чинами империи. Не могли бы вы мне подробнее рассказать о Петре Аркадьевиче Столыпине? Чему он в настоящий момент особенно симпатизирует? Последнее время ко мне поступают самые разноречивые сведения. Думаю, и в вашей «комнате провокаторов» в Царскосельском дворце, — царь чуть заметно усмехнулся, — накопилось на этот счет немало материалов.

Произнеся столь необычно длинный для него монолог (он вообще говорил очень мало — больше слушал), император замолчал в ожидании ответа.

Спиридович ответил после некоторого раздумья:

— Утверждают (думаю, не без основания), что по своим политическим взглядам он сторонник конституционной монархии английского типа. Примерно неделю тому назад в Английском клубе в Петербурге в карточной игре приняли участие Столыпин, Бобринский, Гучков и мой доверенный человек, пользующийся расположением Петра Аркадьевича. Во время игры Столыпин жаловался, что, несмотря на его высокое положение в государстве, он не чувствует себя уверенно и прочно. В любой момент государь может прогнать его как последнего лакея. В Англии же, где, как известно, существует просвещенная конституционная монархия, ничего подобного с премьер-министром произойти не может. Снять его с поста, если этого потребуют интересы государства, может только парламент большинством голосов.

Царь и Спиридович не заметили, как спустились к морю. Увидев стоящую у причала лодку, царь предложил:

— А не покататься ли нам немного?

Николай II сел за весла, а Спиридович устроился на корме. Царь греб легко и свободно, как хорошо тренированный, привычный к гребле человек.

— Я слушаю вас, продолжайте, Александр Иванович, — обратился он к Спиридовичу, возвращаясь к прерванному разговору.

— Так вот, когда после основательной выпивки зашел разговор о внутреннем положении России, нынешний лидер октябристов в Государственной думе Гучков начал горячо убеждать присутствовавших, что революционное затишье в России крайне непрочно и вряд ли долго продержится, что лучше бы, не ожидая новой революционной бури, которая наверняка сметет и монархию, и всех нас, самим сверху проделать малую революцию, превратив Думу в полноправный парламент по английскому образцу. Бобринский, ваше величество, заявил, что якобы настоящий царь в России — это Столыпин, подлинный герой всех сословий, сумевший усмирить смуту в России и держащий сейчас в своих руках все сложные нити политической жизни страны.

— Ну и что же Столыпин? — перебил царь.

— Промолчал, ваше величество.

Царь нервно погладил рукой бороду. Приближенные знали: этот жест означает крайнее волнение.

— А я-то все размышляю, почему Столыпин решился разговаривать с императором языком ультиматума. Вы, конечно, Александр Иванович, слышали о его последней беспрецедентной выходке — угрозе уйти в отставку, если я не введу земства в западных губерниях. Требует распустить Государственную думу и Государственный совет, отказавшиеся утвердить эту его затею. Значит, слухи о том, что идет подготовка дворцового переворота, не лишены основания? Что вы можете сказать по этому поводу, Александр Иванович?

— Думаю, что пока это одни разговоры, ваше величество. Но разговоры опасные, и было бы крайне неразумно оставить их без последствий. Всякую опасность надо душить в зародыше.

Царь посмотрел куда-то вдаль, поверх головы Спиридовича, чуть слышно проговорил: — Эти доморощенные либералы просто не знают, с кем они имеют дело. Я как-то одному из таких либералов, министру иностранных дел Сазонову, в ответ на его бредни о либеральном переустройстве России сказал: «Поверьте мне, если когда-нибудь вы и другие вроде вас очутитесь лицом к лицу с русским народом, недели через две от вас ничего не останется».

Неожиданно царь рассмеялся, по привычке прикрыв рукой рот.

— А знаете, Александр Иванович, мне действительно удивительно не везет на премьер-министров. Витте был больше француз, чем русский, Столыпин, как теперь выясняется, больше англичанин, чем русский, да еще сторонник конституционной монархии. Прямо напасть какая-то…

Известно, что после смерти Столыпина, назначая Коковцова Председателем Совета Министров, Николай II сказал ему: «Надеюсь, вы не будете меня заслонять так, как это делал Столыпин?»

ВЕРСИЯ ЧЕТВЕРТАЯ. Если не в гибели, то в отставке Столыпина были заинтересованы очень многие влиятельные особы из окружения российского царя. В частности, Григорий Распутин.

Премьер-министр не любил «нашего друга» и всячески его избегал. В своих «Воспоминаниях» дочь Столыпина Мария Бок пишет, что, когда она завела разговор с отцом о Распутине, который в те годы еще не достиг апогея своего влияния, Петр Аркадьевич поморщился и сказал с печалью в голосе, что ничего сделать нельзя. Столыпин неоднократно заводил разговор с Николаем II о недопустимости нахождения в ближайшем окружении императора полуграмотного мужика с весьма сомнительной репутацией. На это Николай ответил дословно: «Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы». Интерес Столыпина к полуграмотному крестьянину из Тобольской губернии был обусловлен несколькими факторами. Газетные статьи о мужике во дворце подрывали престиж царской семьи, плодили опасные слухи. Вмешательство «отца Григория» в политику было невыносимо для Столыпина, тем более что связь с Распутиным установил один из самых влиятельных и опасных оппонентов Петра Аркадьевича С. Витте. Да и сам премьер подвергался унижениям. Как писала А. Богданович: «Недели три назад приехал с докладом Столыпин и прождал полчаса… потому что царь находился у жены, у которой в спальне сидел этот блажка». В октябре 1910 года Столыпин, как министр внутренних дел, приказал департаменту полиции установить за Распутиным наружное наблюдение. Однако продлилось оно всего несколько дней, так как по личному указу царя было вскоре снято.

В начале 1911 года настойчивый премьер представил монарху обширный доклад о Распутине, составленный на основании следственных материалов Синода. После этого Николай II предложил главе правительства встретиться со «старцем», чтобы развеять негативное впечатление, сделанное на основании собранных документов. При встрече Распутин пытался гипнотизировать своего собеседника. «Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, — рассказывал Столыпин, — произносил какие-то загадочные и бесполезные изречения из Священного Писания, как-то необычно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение к этой гадине, сидящей напротив меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что она производит какое-то довольно сильное, правда, отталкивающее, но все же моральное влияние. Преодолев себя, я прикрикнул на него и, сказав ему прямо, что на основании документальных данных он у меня в руках и я могу его раздавить в пух и прах, предав суду по всей строгости законов о сектантах, ввиду чего резко приказал ему немедленно, безотлагательно и, при том добровольно, покинуть Петербург и вернуться в свое село и больше не появляться».

После этого разговора Распутин отправился паломником в Иеру салим. В Петербурге он вновь появился лишь после убийства Столыпина. И тогда начали распространяться слухи о том, что Распутин прямо предсказывал скорую гибель премьера. Илиодор в своей книге «Святой черт» цитирует будто бы слова Распутина: «Ведь я за семь дней предсказал смерть Столыпина». По другим свидетельствам, 29 августа 1911 г., стоя в толпе, мимо которой проезжал Столыпин, Распутин вдруг воскликнул: «Смерть пришла за ним, здесь она, здесь!» В связи с этим поползли слухи о том, что Распутин как-то связан с убийством Столыпина. Достоверность этого утверждения проверить невозможно. Тем не менее совершенно очевидно, что гибель Столыпина была выгодна и Распутину.

1992

Архипелаг

В 1970 году Александру Солженицыну была присуждена Нобелевская премия в основном за «Архипелаг ГУЛАГ», в котором история происходивших в стране репрессий была обнажена до предела.

Вопрос о «наказании» писателя витал во властных кабинетах и коридорах. Не могли только решить, как лучше это сделать: то ли выдворить из страны, то ли привлечь к уголовной ответственности. Но избавиться от всемирно известного писателя Советское государство решило твердо и роль основного двигателя отвели, как тогда было принято, конечно же, Комитету государственной безопасности. Правда, не последнюю скрипку в этой миссии сыграла и Прокуратура СССР.

После присуждения Солженицыну Нобелевской премии в области литературы был подготовлен проект указа Президиума Верховного Совета СССР «О выдворении А. И. Солженицына из пределов СССР и лишении его советского гражданства». Тогда же Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко и Председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов направили в Секретариат ЦК КПСС довольно любопытную записку, в которой они излагали свое видение «проблемы Солженицына». Они писали:

«Проживание Солженицына в стране после вручения ему Нобелевской премии укрепит его позиции и позволит активнее пропагандировать свои взгляды… Выдворение Солженицына из Советского Союза лишит его этой позиции — позиции внутреннего эмигранта и всех прочих преимуществ, связанных с этим… Сам же акт выдворения вызовет кратковременную антисоветскую кампанию за рубежом с участием некоторых органов коммунистической прессы… Взвесив все обстоятельства, считали бы целесообразным решить вопрос о выдворении Солженицына из пределов Советского государства».

Интересно, что совершенно иную позицию занял в этом вопросе тогда министр внутренних дел Щелоков, который считал, что Солженицыну нужно дать немедленно квартиру, прописку и вообще проявить к нему внимание. «За Солженицына надо бороться, а не выбрасывать его, — писал он. — В данном случае надо не публично казнить врагов, а душить их в объятиях».

Однако ни одна из точек зрения тогда не возобладала. Солженицына не выдворили из страны и не «задушили в объятиях». Но травля писателя продолжалась, и вопрос ни на один день не оставался закрытым. В последующем он обсуждался даже на Политбюро ЦК КПСС, где после долгих дебатов было принято решение предоставить Председателю КГБ СССР Андропову «разрубить гордиев узел». Политбюро приняло специальное постановление «О мерах по пресечению антисоветской деятельности Солженицына А. И.». Проведение «карательной операции» было поручено Андропову и Руденко. Они должны были определить всю процедуру следствия и суда и после согласования всех вопросов произвести арест писателя.

О том, как происходили арест и изгнание, Солженицын подробно описал в своих автобиографических книгах. Но некоторые детали прояснил бывший старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Ю. А. Зверев. Он рассказал, что однажды Руденко пригласил его к себе и, передав вышедшую за границей книгу Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», а также подборку «отзывов прессы» на нее, поручил «изучить на предмет решения вопроса о возбуждении уголовного дела»…

«Я изучил и доложил, что в книге содержится огромный материал, причем наряду с суждениями и выводами автора там огромный массив фактов, которые либо соответствуют действительности, либо ложны… Я и сейчас думаю, что не все отдельные факты абсолютно точны. Это теперь мы все так много знаем о том периоде. А тогда — только слухи… Было очень страшно верить…

Но я был обязан выяснить, соответствует ли изложенный материал действительности или это вымысел, клевета. Я и запросил компетентные инстанции, могут ли они опровергнуть приведенные автором факты. Инстанции ответили, что опровергнуть массив фактов возможности нет.

И тогда я получил указание возбудить уголовное дело и допросить Солженицына. Допросить не удалось: несмотря на неоднократные вызовы, он в прокуратуру не являлся. Руденко предписал доставить его приводом. Я вынес постановление о приводе Солженицына и отправился за ним лично, благо он жил на улице Горького, неподалеку от Прокуратуры СССР.

…Дело Солженицына только формально вел я. Все мои действия через Генерального прокурора направлялись политическим руководством. И доставить Солженицына мне предписали не в здание прокуратуры, в мой кабинет, а в Лефортовский следственный изолятор КГБ СССР…

Солженицын действительно ожидал ареста, и у него все было готово. Он быстро оделся и все заранее приготовленные вещи, уже, видимо, ему послужившие в лагере, сложил в мешок с нашитым полотнищем шведского флага. Я попросил его вывернуть мешок флагом внутрь, что он и сделал без возражений.

К моменту нашего приезда в Лефортово было уже найдено политическое решение, которое и определило дальнейшие действия руководства Прокуратуры СССР. Решение это состояло в том, что Солженицын должен быть лишен советского гражданства и выдворен из СССР…

Конечно, судьбу Солженицына решали не на Пушкинской! (в Прокуратуре СССР — прим. авт.) Но полагаю, что Руденко, опытный и изобретательный юрист, нашел такую форму, которая могла бы придать если не видимость законности, то, по крайней мере, видимость здравого смысла тому, что произошло. Мне предписали возбудить в отношении Солженицына уголовное дело по обвинению не в антисоветской агитации и пропаганде, а по обвинению в измене Родине…

Здесь-то, как я думаю, и обнаруживается «юридический вклад» Руденко. Ведь доказать, что Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» оклеветал Советскую власть, было невозможно даже в то время. А задача состояла в том, чтобы его из СССР удалить. Как? Обвинив Солженицына в более тяжком преступлении — измене Родине, Прокуратура парадоксальным образом смягчила ситуацию. Политическая власть, вмешавшись и лишив Солженицына гражданства, снимала все юридические проблемы, ибо не может изменить Родине человек, не являющийся более ее гражданином. Стало быть, уголовное дело автоматически прекращается. Все это решали, конечно, не я и, думаю, не Руденко, но именно он, по-моему, мог подсказать этот вариант».

13 февраля 1974 года Александр Исаевич Солженицын был выслан из Советского Союза.

Прошло семнадцать лет. За это время многое изменилось в стране. И вот в 1991 году последним Генеральным прокурором СССР Николаем Семеновичем Трубиным были изменены основания прекращения уголовного дела в отношении него (дело прекращалось в связи с отсутствием в действиях опального писателя состава преступления), о чем незамедлительно была направлена телеграмма в США, штат Вермонт, город Кавендиш, где жил тогда Солженицын, с принесением ему извинения за неправомерные действия работников Прокуратуры Союза ССР (дело было прекращено в 1974 году по не реабилитирующим основаниям).

Однако телеграмму, которую готовил тогда автор этой книги, увы, Александру Исаевичу в городе Кавендише (штата Вермонт, США) сразу не вручили на том основании, что в ней не был указан дом, в котором вот уже много лет проживал нобелевский лауреат. Тогда, подготовив сообщение для передачи в средства массовой информации под рубрикой «В Прокуратуре Союза ССР», я отправился к главному редактору программы «Время» О. В. Какучая, с которым у меня сложились довольно дружеские отношения. Выслушав мой рассказ, Ольвар Варламович без всяких формальностей тут же распорядился сообщить в программе «Время» о реабилитации А. И. Солженицына. Вскоре все увидели на экране и самого Александра Исаевича, узнавшего эту новость.

Повторная телеграмма, отправленная мной адресату, уже не вернулась. Вероятно, местные власти из СМИ наконец-то догадались, что у них в городе проживает всемирно известный писатель.

1992

Курортная драма

В 1981 году Виктору Васильевичу Найденову исполнилось пятьдесят. Этот год оказался для него роковым. О том, что он схлестнулся с клевретом Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева, первым секретарем Краснодарского крайкома партии С. Ф. Медуновым и что Найденов поставил вопрос о привлечении к уголовной ответственности ряда руководителей этого региона, в том числе и видных партийных бонз, многие уже знали и всячески от него дистанцировались.

В то время, когда во главе Следственного управления Прокуратуры Союза ССР фактически стоял заместитель Генерального прокурора СССР В. В. Найденов, в обществе активно заговорили о громких уголовных делах, которые расследовались тогда следователями по особо важным делам Прокуратуры СССР. Наибольший резонанс получили, так называемые, дело «Океан» и «Краснодарское дело». Произошло это почти через пятьдесят лет после того, как появился на свет герой этого повествования…

Виктор Васильевич Найденов родился 9 сентября 1931 года в поселке Мучкап Мучкапского района Тамбовской области в семье фронтовика. Отец его, Василий Павлович Найденов, 1907 года рождения участвовал в войне с белофиннами и фашистской Германией. Жизнь Виктора не баловала. Школу жизни он проходил в суровые, холодные и голодные военные и послевоенные годы. В 1952 году, когда юноша учился на втором курсе Московского юридического института, отец ушел из жизни. Это был для Виктора первый тяжелый удар. На руках у овдовевшей Прасковьи Егоровны Найденовой — матери Виктора Васильевича, которой в ту пору исполнилось 43 года, остались только что родившаяся дочь Татьяна и 16-летний сын Владимир. Нелегко тогда пришлось осиротевшей семье. Виктор Васильевич всерьез задумался над тем, чтобы временно бросить учебу и пойти работать. Однако мать остановила его от этого поступка. И Найденов продолжил учебу в институте, совмещая ее с работой.

30 июня 1954 года он оканчивает институт и в сентябре того же года принимается на работу в органы прокуратуры. Начинать свою трудовую деятельность в органах прокуратуры Виктору Васильевичу пришлось в должности стажера народного следователя Дрегальского района Новгородской области. В работе молодой следователь проявлял оперативность, настойчивость и, как отмечалось в характеристике, «инициативу в собирании доказательств», в связи с чем досрочно, в ноябре 1954 года, был переведен из стажера в народные следователи. А уже в декабре того же года прокурором области ему была объявлена благодарность за проявленное старание в расследовании двух уголовных дел — «по обвинению Малышевой в убийстве новорожденного ребенка и по факту изнасилования гражданки Еруковой».

В июне 1955 года способный следователь переводится на работу в Маловишерский район Новгородской области. Здесь он активно участвует в общественной и политической жизни: руководит кружком по изучению истории КПСС на фабрике «Победа», выступает с докладами перед населением, в период выборов в Верховный Совет РСФСР, областной, районный, местный Совет депутатов трудящихся возглавляет агитпункт, избирается членом Пленума райкома ВЛКСМ (в комсомол Найденов вступил еще во время войны в 1944 году).

Не меньшее усердие проявляет Виктор Васильевич на своем рабочем месте. Только за пять месяцев 1956 года он расследовал 49 уголовных дел. Все они были окончены качественно и направлены в суд. Прекращения дел и возвращения их к доследованию не было. Причем 33 дела им были окончены в срок до одного месяца.

Авторитет Найденова растет. Его примечает прокурор области Дмитриев и вскоре ставит вопрос перед Прокуратурой Союза ССР о назначении Виктора Васильевича прокурором Маловишерского района. С ним соглашаются. И 13 июля 1956 года Найденов приступает к исполнению обязанностей прокурора района. Было ему тогда неполных 25 лет.

В новой должности молодой прокурор проявляет себя с самой лучшей стороны. В аттестации того времени отмечается высокая квалификация, большая трудоспособность и принципиальность в отстаивании интересов законности и защите прав граждан. Здесь, на маловишерской земле, он вступает в партию, избирается членом районного комитета КПСС. В 1957 году в семье Найденовых рождается второй сын, Александр. Казалось бы, жизнь вошла в берега, все складывается как нельзя лучше и в семье, и на работе. Однако очень скоро врачи обращают внимание на бесконечные болезни его первенца — старшего сына Сергея и настоятельно советуют поменять климат и переехать на постоянное место жительство в среднюю полосу. В 1960 году просьбу Найденова о переводе в Прокуратуре Союза ССР удовлетворяют и направляют его для дальнейшего прохождения службы в Ульяновскую область. Именно здесь начинается дальнейший стремительный рост его карьеры. Сначала он возглавляет прокуратуру Мелекесского района. Через два года, в 1962 году, он становится заместителем прокурора Ульяновской области, потом первым заместителем, а затем и прокурором области.

Способного и подающего надежды 38-летнего прокурора области довольно быстро замечают в ЦК КПСС, и в 1969 году его, как говорили в те годы, берут «на обкатку» в отдел административных органов ЦК КПСС. Долго он здесь не засиживается — через четыре года его назначают заместителем прокурора РСФСР, а в 1977 году он утверждается в должности заместителя Генерального прокурора СССР — начальника Следственного управления Прокуратуры Союза ССР. Именно на этом месте проявляется масштаб личности Найденова, его недюжинные организаторские способности, умение сосредоточиться на главном и видеть перспективу. Он много делает для совершенствования работы следственного аппарата, внимательно следит за внедрением в практику новых форм работы.

В этой связи вспоминается по тем временам уникальный труд заместителя прокурора Нижегородской области опытнейшего криминалиста-практика Л. Г. Видонова, который разработал и издал методический альбом «Система типовых версий о лицах, совершивших преступления».

Найденов, изучив этот опыт, не только распространил его по всей стране, но и самым настоятельным образом требовал от всех следственных работников органов прокуратуры абсолютного знания этого исследования и применения его в повседневной работе по раскрытию убийств. Причем на конференциях, семинарах и совещаниях, проходивших с его участием, он нередко сам экзаменовал руководителей следственных подразделений в знании материала.

Интересно отметить, что за 17 лет, в течение которых Видонов руководил следственным управлением, в Нижегородской области ежегодно оставались нераскрытыми 1–3 убийства, раскрывающиеся в последующие годы. И что очень важно: за все эти 17 лет не произошло ни одного незаконного осуждения.

Найденов был высоко эрудированным человеком. Он умел слушать других, был доступен и никогда не допускал грубости или высокомерия в отношении подчиненных. Но в то же время он не робел перед сильными мира сего и был тверд в своих суждениях, в особенности, когда речь шла об отстаивании государственных интересов либо привлечении к законной ответственности должностных лиц, какой бы высокий пост они ни занимали.

Конечно, как и всякий человек, Виктор Васильевич имел свои слабости и недостатки и, безусловно, совершал ошибки. Но не они определяли его лицо. Найденов был стойким бойцом, умеющим держать удар, дерзновенным прокурором, перед которым закон на цыпочки вставал, но он был еще и очень интересным человеком, являя собой одновременно образ огненный и смиренный. Помню, что под его обаяние я попал сразу.

Было это в сентябре 1976 года в Киеве на первом Всесоюзном съезде судебных медиков. Огромная седая шевелюра и молодые глаза, которые светились добротой и умом, вызывали доверие и располагали к общению. Три дня в свободное от заседаний время мы гуляли по городу, осматривали его достопримечательности и разговаривали, разговаривали… Любознательность он проявлял необыкновенную. И хотя с тех пор прошло немало времени и с разными уважаемыми людьми мне приходилось коротать досуг, но таких, как он, встречал я очень мало.

Свои борения с сильными мира в высоком ранге заместителя Генерального прокурора СССР Найденов начал в те годы, когда Генеральным прокурором страны был легендарный человек, человек с мировым именем — в прошлом Главный государственный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе, Роман Андреевич Руденко. Руденко всегда лично курировал расследования наиболее важных уголовных дел. И кто знает, отчего у Романа Андреевича произошел четвертый, последний инфаркт, после которого он скончался. История болезни об этом умалчивает. Зато история так называемого «Краснодарского дела» говорит, что это произошло в самый драматический период его расследования.

После ухода из жизни Руденко неприятности посыпались на Найденова как из рога изобилия…

Но начну по порядку. Все началось с того, что в благодатном Краснодарском крае, хозяином которого тогда был первый секретарь Краснодарского крайкома партии С. Ф. Медунов — член ЦК КПСС, Герой Социалистического труда, близкий приятель Генерального секретаря Л. И. Брежнева, секретаря ЦК К. У. Черненко и многих других важных персон — были выявлены вопиющие факты беззакония, произвола и коррупции. Произошло это так. Следственная часть Прокуратуры Союза расследовала дело по Министерству рыбного хозяйства СССР. Следственной бригадой руководил знаменитый на всю страну опытнейший криминалист, следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Андрей Хоренович Кежоян. Он с санкции заместителя Генерального прокурора СССР Найденова арестовал заместителя министра Рытова. По делу проходили многие чиновники, занимавшие высокие должности. Когда Кежоян тяжело заболел, дело принял к своему производству другой следователь по особо важным делам — Сергей Михайлович Громов, который и закончил это расследование.

Однако при расследовании дела по Министерству рыбного хозяйства СССР следователи «вышли» на курортный город Сочи. Там их заинтересовал директор первого тогда в стране магазина фирмы «Океан» Пруидзе, который был арестован за передачу взятки заместителю министра Рытову. Затем последовали аресты и других сочинских чиновников: заместителя директора магазина «Океан», директора базы мясорыбторга, начальника гаража совминовского санатория и еще нескольких человек. В показаниях замелькала фамилия председателя Сочинского горисполкома Воронкова. Дело в отношении него было поручено расследовать следователю по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Георгию Александровичу Эфенбаху, одному из лучших криминалистов страны, человеку принципиальному и честному.

Так возникло непосредственно уже «Краснодарское дело». Собственно говоря, оно не представляло собой единого целого, а состояло из ряда отдельных дел, которые следователи направляли в суд по мере их окончания, объединенных лишь своей принадлежностью к этому хлебородному краю. На каком-то этапе Найденовым к расследованию была привлечена чуть ли не половина сотрудников Следственной части Прокуратуры СССР, не считая прикомандированных следователей из различных регионов страны. Но в то же время все дела были очень тесно взаимосвязаны. Каждый следователь, занимаясь своим делом, так или иначе вникал и в то, что происходило в кабинетах его коллег. Допрашивать им приходилось не только «своих» обвиняемых, но и тех, кто проходил по другим делам. И над всеми этими делами незримо вставала фигура «хозяина» края Медунова.

В этом «Краснодарском деле» было все: небывалый накал страстей, беспрецедентное давление на следствие, в том числе и со стороны высших должностных лиц страны, шантаж, угрозы расправы, мужественное поведение и стойкость одних прокуроров, следователей и работников органов внутренних дел и предательство других, отставки и увольнения, инфаркты и инсульты у некоторых участников этой драмы, не выдержавших напряжения, и даже трагические смерти. И в конечном итоге — отдельные поражения следствия и его победы.

После того как председатель Сочинского горисполкома Воронков попал в орбиту следствия, он был арестован и препровожден в Лефортовскую тюрьму. Вспоминая это дело, старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Владимир Иванович Калиниченко рассказывал: «В Сочи началась паника. В ход пошли широко известные приемы коррумпированных группировок. Они пытались доказать, что показания обвиняемых о взяточничестве серьезного внимания не заслуживают, что дают их люди, «длительное время содержавшиеся под стражей и находящиеся в условиях изоляции». Именно эту фразу будет позже обыгрывать Медунов в публичных выступлениях, на страницах печати, в докладных записках в ЦК КПСС».

Изыскивались любые возможности для компрометации следствия, благо для этого появилась хорошая возможность. Дело в том, что у одного из свидетелей по делу председателя Хостинского райисполкома не выдержали нервы, и он, после того как его допросил следователь Эфенбах, покончил жизнь самоубийством. Раздались громкие крики о том, что человека довели до самоубийства следователи. Началась служебная проверка, которая никаких нарушений, а тем более злоупотреблений со стороны работников органов прокуратуры и внутренних дел не обнаружила. Но нервы следователям потрепали основательно.

Руководители края делали все, чтобы «закрыть» краснодарские дела. Они пытались «давить» на заместителя Генерального прокурора СССР Найденова, руководившего всем ходом следствия, но все было безуспешно. Владимир Иванович Калиниченко рассказывал, что придумали даже такой хитрый ход: «В Сочи решили провести всесоюзное совещание начальников горрайорганов внутренних дел курортных городов страны. Главная роль в этом спектакле отводилась Юрию Чурбанову (первому заместителю министра внутренних дел, зятю Л. И. Брежнева — Авт.)». Для участия в совещании пригласили и Найденова. Торжественно встречали в аэропорту Адлера высокопоставленных гостей. И сегодня лежит в моих личных архивах цветная фотография, на которой в фойе горкома партии стоят на переднем плане в мундире генерал-лейтенанта внутренних войск и огромным набором орденских колодок Чурбанов и рядом, но чуть сзади, с Золотой Звездой Героя Социалистического Труда — Медунов. За ними — другие гости, принявшие участие в совещании, и в том числе улыбающийся Виктор Васильевич Найденов. Глядя на фотоснимок, я всегда думал, как интересно было бы узнать, что на уме в этот момент у каждого из них. Про других не знаю, но Виктора Васильевича, полагаю, волновала информация о том, что его намереваются пригласить на ужин, угостить спиртным, на обратном пути под благовидным предлогом остановить автомашину и спровоцировать инцидент со всеми вытекающими отсюда последствиями. Насколько что соответствовало действительности, сказать трудно, но он не стал искушать судьбу. Сразу после окончания совещания Найденов с работниками КГБ уехал в Гагры, а Медунов и Чурбанов в «резиденцию» на застолье. Ближе к вечеру последовала команда Сергея Федоровича привезти к ним Найденова, но в гостинице его уже не было…

О том, что подобные опасения были не праздными и что краснодарские власти могли тогда спровоцировать все что угодно, свидетельствует и такой факт, о котором рассказал в своей статье «Судьба прокурора» писатель и ученый А. Ваксберг.

После того, как в «Литературной газете» был опубликован его очерк «Ширма» о бывшем сочинском «голове» Воронкове, ему по кинематографическим делам срочно надо было побывать в Сочи. Накануне отлета Ваксбергу позвонил В. В. Найденов.

А. Ваксберг пишет: «Никогда еще Виктор Васильевич не был со мной так сух и так лаконичен.

— Вы собрались в Сочи, — не спрашивая, а сообщая сказал он. — Настоятельно рекомендую этого не делать.

— Убьют? — мрачно пошутил я, не посмев спросить, откуда у него столь точная информация. Найденов шутки не принял.

— До этого, думаю, не дойдет. Но… Мало ли что… Вдруг вам захочется там нахулиганить. Или… — он запнулся, — кого-нибудь изнасиловать… Вы меня поняли? В обиду вас мы не дадим, но цели они достигнут. Распустят слухи — им не впервой. Вы будете обороняться, а не наступать. Впрочем, решать вам, а не мне. Я только предупредил…

Полет был отменен. Расспрашивать о подробностях мне казалось неловким».

Для того, чтобы опорочить следствие, в Сочи приехали представители комиссии партийного контроля крайкома партии, которые затеяли проверку, обвиняя работников правоохранительных органов в нарушении социалистической законности. Не брезговали даже фальсификацией материалов. Несмотря на это, следствием все же был привлечен к уголовной ответственности и в дальнейшем осужден секретарь Сочинского горкома партии Мерзлый. Однако с подачи Медунова был снят с работы, а затем и исключен из партии прокурор города Сочи заслуженный юрист РСФСР Петр Кузьмич Костюк, активно помогавший следствию и дававший санкции на аресты некоторых высокопоставленных сочинских взяточников. Министр внутренних дел СССР Н. А. Щелоков уволил из органов внутренних дел заместителя начальника УВД Сочинского горисполкома А. Удалова и еще нескольких руководителей, активно способствовавших разоблачению взяточников. Фактически следствию был предъявлен ультиматум — немедленно покинуть Сочи.

Но Найденов и не думал сдаваться. Виктор Васильевич без дрожи в руках продолжал подписывать важные процессуальные документы по этому делу и принимать ответственные прокурорские решения. Аресты высокопоставленных сочинских чиновников продолжались. Оказались в тюрьме второй секретарь Сочинского ГК КПСС Тарановский, заведующий отделом административных и торгово-финансовых органов Перопадя, ряд руководителей торговли и общественного питания Сочи. Тогда Медунов выдвинул «тяжелую артиллерию». Он написал докладную записку в ЦК КПСС, обвиняя следователей Прокуратуры СССР во всех тяжких грехах. Конечно, немедленно была создана авторитетная комиссия. От Прокуратуры Союза ССР в нее были включены заместитель начальника следственной части Юрий Николаевич Шадрин и старший следователь по особо важным делам Алексей Васильевич Чижук. Они дали объективные заключения. Тем не менее Медунов продолжал противостоять следствию. Как вспоминал В. И. Калиниченко, «хозяина» края особенно раздражал следователь М. Розенталь, который занимался следствием непосредственно по городу Сочи, когда Эфенбах уезжал в Москву. От руководителей Прокуратуры Союза Медунов требовал не только отстранения от должности Эфенбаха, Розенталя, Чижука, но и их ареста и привлечения к уголовной ответственности.

Обстановка вокруг дела накалялась с каждым днем. Ряды арестантов пополнил бывший секретарь Краснодарского крайкома партии, а непосредственно перед арестом — уже заместитель министра мясо-молочной промышленности СССР Тарада. У него были изъяты деньги и ценности на сумму свыше 350 тысяч рублей (по тем временам это были очень большие деньги, официальная зарплата чиновника его уровня тогда не превышала 400 рублей) и «нажитое имущество», которое при переезде в Москву он перевозил на рефрижераторах. Был арестован председатель партийной комиссии крайкома Карнаухов, другие высокопоставленные чиновники, бывшие к тому же депутатами местных Советов. Несмотря на представление Прокуратурой СССР доказательств вины обвиняемых, крайисполком не дал согласия на привлечение их к уголовной ответственности. Однако по представлению Генерального прокурора СССР Рекункова, который 9 февраля 1981 года сменил на этом посту неожиданно ушедшего из жизни Романа Андреевича Руденко, такое согласие было получено от Президиума Верховного Совета РСФСР.

Не выдержав напряженной борьбы и постоянных необоснованных нападок, скончался от инсульта в возрасте чуть более пятидесяти лет следователь по особо важным делам Георгий Александрович Эфенбах. Расследуемое им дело принял к своему производству старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Константин Карлович Майданюк.

Прокуратура Союза продолжала активно работать по всем краснодарским делам. И в тот момент, когда Медунов рапортовал на срочно созванном им пленуме краевого комитета КПСС, что комиссия ЦК КПСС никаких нарушений со стороны секретаря Сочинского горкома партии Мерзлого не установила, в Сочинский горисполком поступило представление, подписанное заместителем Генерального прокурора СССР Найденовым, в котором испрашивалось согласие на привлечение депутата Мерзлого к уголовной ответственности. Это переполнило чашу терпения Медунова. Он встретился с Генеральным секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежневым, отдыхавшим в то время на берегу Черного моря, и судьба Виктора Васильевича Найденова была решена. Шел тогда 1981 год…

Именно в это время меня пригласил к себе прокурор Украины Ф. К. Глух (я тогда работал его старшим помощником). Было это 7 сентября 1981 года. Федор Кириллович особую дружбу с Найденовым никогда не водил. Тем не менее в тот критический момент для Виктора Васильевича Глух повел себя очень по-мужски. Он сказал: «Ты с Найденовым в хороших отношениях. Ему сейчас непросто. Послезавтра у него юбилей. Съезди в Москву и поздравь его от нас. Ему будет приятно».

9 сентября в 9 часов 15 минут я был у него в приемной. Найденов принял меня сразу. Как всегда угостил чаем, спрашивал о делах и, хотя он старался ничем не выдать своего настроения, тем не менее привычного озорного блеска в глазах уже не было, и только какая-то роковая печать, как мне показалось тогда, легла на его лицо.

Вскоре, через два месяца, в ноябре 1981 года, Найденов был освобожден от занимаемой должности и уволен из органов прокуратуры. По этому поводу помощник Генерального прокурора СССР по особым поручениям В. Г. Демин тогда написал стихи «На снятие В. В. Найденова»:

По мнению людей приличных,

Он свое дело знал отлично.

Но любят более пластичных

И тех, что все решают лично.

Под тихий шорох авторучек,

Без нахлобучек и без взбучек,

Без шума лишнего и чтения морали

Его убрали.

Ты спросишь, где искать мораль?

Ищи, где хошь, Найдешь едва ль…

Отстоять его Генеральный прокурор СССР Рекунков тогда не сумел — он еще не имел в высших партийных кругах должного авторитета, такого же как его предшественник Руденко. Более того, он не смог оставить его в органах прокуратуры. Не прошло даже его предложение в ЦК КПСС о назначении Найденова на должность директора Всесоюзного института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности (Виктор Васильевич имел ученую степень кандидата юридических наук).

25 декабря 1981 года Виктор Васильевич назначается на незначительную должность заместителя начальника отдела по расследованию уголовных дел в следственную часть Главного следственного управления Министерства внутренних дел СССР, и ему — государственному советнику юстиции 1 класса (что соответствует воинскому званию генерал-полковника) было присвоено всего-навсего звание полковника милиции. Не успел Найденов даже вникнуть во все тонкости этой должности, как был переведен на должность заместителя начальника Академии МВД СССР. Одновременно он возглавил и специальный факультет.

Однако расследование «Краснодарского дела» продолжалось, и Виктор Васильевич с большим волнением следил за ним.

Осмелевший Сочинский горисполком не дал прокуратуре своего согласия на привлечение к уголовной ответственности Мерзлого. Вторично этот вопрос перед депутатами был поставлен осенью 1981 года Генеральным прокурором СССР Рекунковым. Депутаты тянули до последнего, но все же весной 1982 года сдались. В мае того же года Мерзлый был арестован. Его делом занялся следователь по особо важным делам В. И. Калиниченко.

К этому времени К. К. Майданюк сумел «раскрутить» дело Тарады, который, казалось, давал правдивые показания, раскаивался, даже рассказал о некоторых тайниках с драгоценностями. Но следователь понимал, что он многое утаивает. И Константин Карлович нашел-таки деньги Тарады, о которых он не рассказал. Это были вклады на предъявителя на сумму свыше 200 тысяч рублей. Пережить это Тарада не смог. После одного из допросов он вернулся в свою камеру в крайне возбужденном состоянии, потерял сознание и был доставлен в городскую больницу. Через день Тарада скончался.

После того как сменилось руководство ЦК КПСС, а Генеральным секретарем стал Ю. В. Андропов, следствие пошло практически без помех. К длительным срокам лишения свободы были приговорены люди из ближайшего окружения Медунова — Тарановский, Перепадя, Мерзлый, Карнаухов и другие, многие десятки руководителей предприятий, учреждений и организаций Краснодарского края. Сгустились тучи и над самим Медуновым. Теперь и ему пришлось давать показания в Следственной части Прокуратуры Союза ССР.

На должности заместителя начальника Академии МВД СССР Найденов пробыл до июня 1984 года. После смерти Л. И. Брежнева, давшего «добро» на увольнение Найденова, последний стал добиваться восстановления в прежней должности и в связи с этим обратился с письмом к новому Генеральному секретарю ЦК КПСС Ю. В. Андропову. Только после этого, и то с длительными проволочками, его ходатайство было удовлетворено. Правда, теперь как заместитель Генерального прокурора СССР он руководил уже не следствием, а другими участками работы. Ему вновь стали прочить большую карьеру, однако этому уже не суждено было сбыться.

И хотя в марте 1987 года его звезда опять засияла на небосклоне юриспруденции — он был назначен Главным государственным арбитром СССР, и многие именно с этим назначением связывали его будущий взлет, 2 июня 1987 года Найденов скоропостижно скончался. Шел ему тогда всего лишь 56-й год. Похоронили мы Виктора Васильевича в ясный солнечный день на Новодевичьем кладбище.

1993

Враг народа товарищ Сталин

«Что касается фамилии, я лучше глотку себе перережу, чем изменю! Никогда на это не пойду, и говорить со мной об этом нет смысла. Сажали Сталина, судили Сталина, высылали Сталина, а теперь для их удобства менять… Нет! Каким родился, таким и сдохну!»

Василий Сталин написал это в письме к своей тете Анне Сергеевне. Написал в апреле 1961 года, в дни когда страна ликовала после полета в космос Юрия Гагарина. Летчик Гагарин стал любимцем планеты, символом новой эры в жизни человечества, а летчик Василий Сталин был этапирован в эти дни в Казань. Там ему выделили однокомнатную квартиру в доме № 105 по улице, которая через некоторое время стала называться именем первого в мире космонавта. Паспорта у Василия Сталина тогда не было, полгода он жил по справке об освобождении из заключения. На все предложения поменять фамилию следовал решительный отказ: не хочу быть Джугашвили, хочу быть Сталиным!

Что было в этом отказе — упрямство, гордость, признаки психического расстройства или наивная надежда на чудо, на то, что перемены возможны? Кто ж знает… Только все-таки новый паспорт на фамилию Джугашвили он получит. Чуть позже.

Итак, 5 марта 1953 года скончался товарищ Сталин. Страна застыла в ожидании — что-то будет? А среди его соратников и сподвижников началась схватка за власть. Впрочем, не за власть, за жизнь, потому что ясно было — проигравшим пощады не будет.

В этой ситуации тягостного ожидания сын покойного вождя был никому не нужен. Он только мешал всем. Причем он и сам прекрасно сознавал это. Его сводный брат Артем Сергеев потом рассказывал, как Василий, за несколько дней до смерти отца, достав пистолет сказал: «У меня два выхода… Или это, — и он поднес пистолет к виску… — Или это, — и указал на налитый до краев стакан. — Я живу, пока живет мой отец. Едва он закроет глаза, и на следующий день Берия, Маленков с Хрущевым, да и Булганин порвут меня на части. Думаешь, легко жить под топором?»

Что ж, правила политической игры той поры он знал. Мог ли он избежать своей судьбы? Сложно сказать. Сказать можно было другое — чтобы сохранить себя в его положении, нужно было быть другим человеком.

Уже 26 марта 1953 года генерал Василий Иосифович Сталин был уволен в запас без права ношения военной формы за поступки, дискредитирующие высокое звание военнослужащего. 28 апреля он был арестован и по распоряжению Маленкова два года сидел в следственной тюрьме на Лубянке без суда и следствия.

2 сентября 1955 года без всяких адвокатов и прокуроров он был осужден Военной коллегией Верховного Суда СССР к 8 годам исправительно-трудовых лагерей.

Через несколько лет уже совсем в другой жизни он скажет приятелю: «Меня посадили за мой язык. Я не постеснялся при всех напомнить Берия, что он насильник, да и Булганин — большой бабник. Трехкомнатную квартиру в Москве любовнице подарил и обставил ее дорогой мебелью…»

Господи, какая ерунда! Бабы, мебель… Просто сын Сталина в той обстановке совершенно не нужный власти человек. Причем молодой — чуть за тридцать. Самого Берию через два месяца после ареста Василия заберут прямо в Кремле, а еще через полгода расстреляют. И он, вчера еще всесильный, наводивший на всех ужас, будет ползать на коленях и умолять: «Только жить!.. Только жить!»

В тюрьме о Василии просто забыли. Не нужен. Лишний. К тому же совершенно не управляем, алкоголик. Вспомнят о нем лишь через пять лет.

5 января 1960 года Председатель КГБ СССР Александр Шелепин и Генеральный прокурор СССР Роман Руденко направляют в ЦК КПСС записку следующего содержания:

«Совершенно секретно

2 сентября 1955 года Военной коллегией Верховного Суда СССР осужден к 8 годам лишения свободы Сталин Василий Иосифович за злоупотребления служебным положением и антисоветскую агитацию… Сталин В. И. признан виновным в том, что, будучи командующим ВВС Московского военного округа с января 1948 по август 1952 года, преступно халатно относился к исполнению служебных обязанностей, систематически пьянствовал, злоупотреблял своим служебным положением, разбазаривал государственные средства и материальные ценности.

Кроме того, Военная коллегия в приговоре указала, что он проявлял недовольство проводимыми партией и правительством мероприятиями о реорганизации государственного аппарата, изданием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии» и высказывал намерения сделать иностранным корреспондентам заявление, направленное на дискредитацию руководителей партии и правительства.

Сталин В. И. содержится в заключении 6 лет 8 месяцев. За этот период времени администрацией мест лишения свободы характеризуется положительно.

В настоящее время он имеет ряд серьезных заболеваний (заболевание сердца, желудка, сосудов ног и другие недуги).

Учитывая вышеизложенное, просим ЦК КПСС рассмотреть следующие предложения:

применить к Сталину В. И. частную амнистию, освободить его от дальнейшего отбывания наказания и снять судимость;

поручить Моссовету предоставить Сталину В. И. в г. Москве трехкомнатную квартиру;

поручить Министерству обороны СССР назначить Сталину пенсию в соответствии с законом, предоставить ему путевку в санаторий сроком на 3 месяца и возвратить изъятое при аресте лично принадлежащее ему имущество; выдать Сталину В. И. 30 тысяч рублей в качестве единовременного пособия…»

Ну, что ж, по тем временам вполне по-человечески… Всем понятно, что пьянство и злоупотребление служебным положением, конечно, были. Просто потому, что молодой еще человек мог делать, что заблагорассудится, а противостоять ему никто не мог. Что же касается антисоветской агитации и заявлений иностранным корреспондентам, то это, разумеется, чепуха.

В 1960 году Василий Сталин вышел на свободу. Что сделала с ним тюрьма? Во что превратила? Как он собирался жить?

9 января Василий Сталин из Владимирского централа был под конвоем доставлен в Кремль, где в течение получаса его принимал сам Хрущев, новый хозяин государства, вокруг которого уже вздымаются волны нового культа личности.

Вот что об этом рассказывает бывший начальник Следственного отдела КГБ генерал-лейтенант юстиции Н. Чистяков.

«Меня вызвал Шелепин и стал советоваться со мной как с юристом: можно ли освободить Василия Сталина? Я говорю: „Можно! Он отбыл уже больше половины срока. Никаких замечаний нет, тюремного режима не нарушал“. После этого состоялась наша встреча с Василием Сталиным в Лефортово в следственном изоляторе. С ним встречались генеральный прокурор Руденко, Шелепин и я. Весь разговор сводился к тому, что он просил освободить его из заключения, заверяя нас в том, что он больше пить не будет.

Надо сказать, что меня поразил его вид. Я увидел его, 40-летнего генерала, в ужасном состоянии. Реденькие рыжие волосы на голове, маленькая «метелка» рыжих усов. Изможденное, больное лицо. Он был в тяжелом состоянии. Врач Лефортовского изолятора сказал, что он очень болен. У него больная печень, больное сердце, закупорка вен на ногах.

После этой встречи Шелепин говорит мне:

— Отвезите Василия в Кремль. С ним будет разговаривать Хрущев.

Я повез Василия на машине в Кремль. Охрану не брал. Сказал по дороге, что его будет принимать Хрущев. Он был очень обрадован. Приехали в Кремль. Прошли в приемную Хрущева. Я остался в приемной, а Василия увели в кабинет.

Потом Шелепин мне говорил, что Василий в кабинете упал на колени и стал умолять его освободить. Хрущев был очень расстроган. Называл его „милым Васенькой“, спрашивал: „Что с тобой сделали?“ На глазах Хрущева появились слезы. Василий и ему обещал не пить, вести себя правильно, просил дать ему работу.

Когда мы возвращались, Василий мне говорил, что очень доволен встречей…

Через некоторое время мне было поручено готовить документы для Президиума Верховного Совета СССР о применении к Василию частной амнистии, о его досрочном освобождении из заключения. Вскоре он был освобожден».

Для «милого Васеньки» сделали все, что можно. Если в 1953 году он был уволен в запас без права ношения военной формы, то теперь же задним числом министр обороны «уволил» его по болезни. Это означало, что теперь Василий имеет право носить генеральскую форму и получать повышенную пенсию. Власть, кажется, хочет сделать все, чтобы он мог пожить нормально.

После Хрущева уже председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ворошилов принял Василия Сталина у себя в рабочем кабинете и побеседовал с ним, как говорится, «за жизнь». Помощники Ворошилова вели протокольную запись этой беседы:

«— Ну, рассказывай, Василий, как дела, как ты живешь?

— Плохо, Климент Ефремович, работать надо, прошу помочь, иначе без работы пропаду.

— Я тебя знаю со дня, когда ты появился на свет, приходилось нянчить тебя. И я желаю тебе только добра. Но сейчас буду говорить тебе неприятные, плохие вещи.

— Слушаю.

— Конечно, тебе дадут работу, однако прежде всего ты должен стать другим человеком. Ты еще молодой, а вон какая у тебя лысина, у отца твоего не было, хотя он дожил до 74 лет. Все это потому, что ты ведешь слишком бурную жизнь, живешь не так, как нужно.

То, что с тобой произошло, не должно больше повторяться. У нас социалистическое государство, мы строим коммунизм, боремся за каждого человека. Ты носишь фамилию великого человека, ты его сын и не должен это забывать. Ради его памяти тебе иначе надо жить. Ты не ожидал этого разговора?

— Ожидал, думал об этом.

— Помнишь, когда твой отец был уже безнадежно болен, а ты ходил пьяный по коридору? Я тебе говорил: брось пить, отбрось всякие нехорошие мысли. А потом ты стал пить еще больше. Как было горько видеть, когда Сталин не раз сожалел, что ты не умеешь себя вести.

Сейчас вопрос так стоит: или тебя надо лечить, если ты не в состоянии сам начать новую жизнь, или ты соберешь свои моральные силы, возьмешь себя в руки и будешь вести себя как следует.

— Я Вас понимаю, Климент Ефремович. Вы во всем правы. Полностью с Вами согласен, мне надо исправляться, но для этого надо работать.

— Это не проблема. Работу дадут. Но надо понимать, что ты находишься до некоторой степени на особом положении. Я бы на твоем месте изменил фамилию.

Прямо тебе скажу. К тебе всякая сволочь лезет. Недавно ты отдыхал с дочерью в Кисловодске, и как ты там себя вел? Безобразно. Об этом нам все известно, и мы не имеем права об этом не знать.

— Я понимаю.

— К тебе потянулась всякая дрянь. Ты мог бы занять себя чем-нибудь полезным, читал бы хоть книги, писал бы что-нибудь… А ты вместо отдыха устраиваешь встречи со всякими сомнительными людьми, подхалимы тебя восхваляют. Имей в виду, эта братва тебя толкнет в какую-нибудь яму. Почему эти люди не помогут тебе встать на правильную дорогу?

Вот у нас есть письмо, написанное на имя Н. С. Хрущева. Он сказал: „Будет у тебя Василий — прочитай ему“.

(Ворошилов читает письмо полковника запаса Тимофеева на имя Хрущева о поведении В. И. Сталина в Кисловодском санатории Министерства обороны.)

Во время чтения, там, где в письме говорится, что В. И. Сталин пьянствует и устраивает у себя в люксе оргии, В. Сталин говорит: „Тимофеев сволочь, подлец он. Такие люди и хорошее могут изобразить плохим“)

— Я не согласен, что Тимофеев сволочь. Он член партии с 1914 года. Ему жаль тебя и он хочет помочь. Понятно, тебе это не нравится, а он говорит то, что было. Ты продолжаешь пить. От тебя и сейчас пахнет водкой. Я в своей жизни насмотрелся на алкоголиков и знаю, что это такое. Если ты подвержен этому пороку, ты лишен объективности. Поэтому ты должен понять, что Тимофееву жаль тебя.

— Он писатель, книги пишет.

— Значит, он тебя лучше видит, чем другие.

— Он дал мне свою рукопись на рецензию, я прочитал и сказал, что книга дерьмо.

— Ты и обозлен на него. Но дело не в этом, надо вести себя как полагается.

— Я прошу, дайте мне работу.

— Работу дадут. Не в этом дело. Ты должен перестроить свою жизнь. Надо взять себя в руки и категорически прекратить пить. И это только от тебя зависит.

Работу тебе дадут, но ты должен подготовить себя к этой работе, какая бы она ни была. Если ты этого не сделаешь, то тебя может постигнуть прежняя участь. У нас государство, а не лавочка, и нельзя терпеть, когда вокруг тебя околачивается всякая сволочь. Об этом к нам, кроме письма Тимофеева, поступают и другие сообщения.

— Прошу зачитать.

(Ворошилов читает донесение заместителя начальника Главного военно-медицинского управления по политической части генерала Лайок. Во время чтения В. Сталин сначала возмущенно пожимает плечами).

— Напрасно ты возмущаешься. Люди не могут молчать, когда ты ведешь себя безобразно. Они отвечают за порядок в санатории, а значит, и за твое поведение и, если хочешь, за твою жизнь.

— Да, я выпивал, но до утра не пропадал, ездил в Минеральные Воды и вернулся в этот же день около полуночи. Я вас понимаю, Климент Ефремович. Знаю Ваше доброе ко мне отношение. После смерти отца считаю Вас вторым своим отцом.

— Но ты своего отца не слушался. Сколько раз он нам жаловался, когда ты еще учился в школе.

— Людям, которые пишут эти бумажки, делать, видимо, нечего. Пусть правду пишут, а здесь сплошная ложь.

— А что здесь неправда? Ты не отмахивайся. Пишут правду. В тюрьму ты был посажен не так просто, а по делам. Теперь выпущен — надо ценить это. Вести себя как следует. Вот твоя сестра Светлана живет как полагается и на нее никаких сигналов нет. Она любит тебя. А ты ведешь себя неправильно. Если наберешься сил, энергии, то можешь исправиться.

— Спасибо, Климент Ефремович.

— Ты не согласен, вижу?

— Нет, почему же? Но такие слова, конечно, не радуют.

— Дочь Надя, находившаяся с тобой в санатории, — от какой жены?

— От Галины — первой жены.

— Как же тебе не стыдно в присутствии 16-летней дочери устраивать пьянки?

Ты можешь махать руками и возмущаться, но, прочитав эти письма, мы все, члены Президиума, им поверили.

— Это и плохо.

— Ты вышел из тюрьмы. Теперь ты на свободе, тебе помогают найти свое место в нашем обществе. Ты должен оценить это по достоинству. Повторяю, ты необъективен к своим поступкам. Ты должен об этом хорошо подумать. Имей в виду, в компании с тобой могут быть и провокаторы, и люди, подосланные нашими врагами.

Сестра твоя ведет себя правильно, хорошо, к ней никто не придерется. Она считает тебя неплохим человеком. Она прямо говорит — во всем виновата проклятая водка. Повторяю, ты неправильно себя ведешь, за тебя душа болит. Наберись сил и возьми себя в руки.

— Спасибо, Климент Ефремович.

— Ты должен твердо заверить, что больше такие безобразия не повторятся. Ты даешь мне слово?

— Что говорить. Надо делать. Я докажу делом.

— Работа будет в зависимости от того, как будешь вести себя дальше. Если по-прежнему, то это не может быть терпимым.

— Первое и главное — надо работать.

— Прежде чем начать работать, надо покончить со всем тем, что тебе мешает жить и работать. Если ты не заверишь нас, что будешь вести себя хорошо, то работы не дадим.

— Хочу просить Вас помочь мне встретиться с Никитой Сергеевичем.

— Я обещаю помочь, но Никита Сергеевич сейчас в отъезде.

— Куда он уехал?

— На юг.

— Я бы мог поехать к нему?

— Не следует этого делать. Он недели через три вернется.

— Сегодня я был у Малиновского, министра обороны, просил у него работу, но он сказал, что без Никиты Сергеевича решить этого вопроса не может. Вы разрешите мне, Климент Ефремович, к Вам изредка приезжать?

— Не возражаю, если будешь приезжать трезвый.

— Если приеду трезвый — пустите, пьяный — выгоните. Я сейчас одинок, не с кем посоветоваться.

— Какую ты хочешь работу?

— Любую. Тяжело сидеть без дела. Выпрашивать неудобно, какую дадут.

— Если министр обороны не может, придется подождать. Еще раз говорю тебе — немедленно брось водку.

— Не такой уж я отпетый пьяница, больше создали славу. Пойду работать и все встанет на свое место, исправлюсь.

— И надо, у тебя есть сила воли, исправляйся. А из твоих слов выходит, пока не работаешь, можно выпивать. Возьми себя в руки.

— Будет сделано, Климент Ефремович.

— Как живет сестра? Ты с ней встречаешься?

— Не знаю, я у нее не бываю.

— Почему? Она любит тебя.

— Дочь, которая отказалась от отца, мне не сестра. Я никогда не отказывался и не откажусь от отца. Ничего общего у меня с ней не будет.

— Это неправильно. Она не отказывается от всего хорошего, что сделал отец. Но в последние годы у твоего отца были большие странности, его окружали сволочи вроде Берия. Было же так, когда он спрашивал меня, как мои дела с англичанами, называл же он меня английским шпионом. Тысячи других невинных людей были расстреляны… Это все мерзости Берия, ему поддакивали Маленков и Каганович.

Я лишь потому уцелел, что он знал меня по фронту со времени гражданской войны. Мы жили в Царицыне рядом — он с твоей матерью, тогда невестой, я с Екатериной Давидовной и Петей. Он знал меня по делам. Когда на меня наговаривали мерзость, он гнал ее от себя, зная, что я не способен на это. Но меня могли и убить, как убили многих. Эта сволочь, окружавшая Сталина, определяла многое. Никто не отказывается от хорошего, что сделал твой отец. Но было много и нехорошего. У меня при Иосифе Виссарионовиче не раз дело доходило с Берия и Молотовым чуть ли не до драки. И ты не прав, когда говоришь, что Светлана отказывается от отца. Он любил ее. Но ты не можешь сказать, что отец был во всем прав. Не будем об этом говорить. Светлана очень хороший человек.

— Дай ей бог здоровья, желаю ей добра.

— Мы строим коммунистическое общество, авторитет которого и внутри страны, и за рубежом исключительно велик. И каждый советский человек должен беречь этот авторитет. Ты не просто гражданин, ты сын великого человека вчерашнего дня, да, повторяю, вчерашнего дня. Ты должен быть человеком, который активно работает, идет в ногу со всей страной в нашем обществе. Мы должны бороться за наши идеалы, за нашу страну. А кто вертит хвостом, тот не гражданин.

— А какое ко мне имеет отношение „вертеть хвостом»?

— Ты не вертишь, но почему к тебе лезут подозрительные люди, где гарантия, что они не подосланы врагами, зачем они тебе?

— Ко мне, действительно, много народа ходит. Вы правы, по лбу не узнаешь, кто хороший, а кто плохой.

— В том-то и дело. Почему эти люди тебе сочувствуют, тебе поддакивают?

— Приходит много народа, во всех не разберешься.

— Среди них есть сволочь и болтуны и, возможно, связанные с заграничными учреждениями. Твое имя враги могут использовать за рубежом в ущерб интересам нашей страны.

— Я все это понимаю. Но я тут не виноват.

— Гони прочь всех шептунов и включайся в общее дело советского народа.

— Хочу помогать, работать вместе со всеми. Других помыслов у меня нет.

— Я доложу о нашем разговоре ЦК и Никите Сергеевичу.

— А этот Тимофеев, письмо которого Вы мне прочитали, ругал Никиту Сергеевича и Аджубея. Я его за это изматерил и на проекте его книги, которую он дал мне на отзыв, я написал, что это такое дерьмо, которое выпускать нельзя.

— Ты с ним разговаривал?

— Раз пять разговаривал. Он пишет книгу очерков о штурмовиках. Во время одного из разговоров он ругал Аджубея за то, что тот, будучи редактором „Комсомольской правды“, а затем „Известий“, не напечатал два его очерка. Он говорит: не имей сто друзей, а имей Аджубея, зятя Хрущева… Тимофеев, видимо, считает, что я к Никите Сергеевичу должен плохо относиться, а я, кроме благодарности, к нему ничего не имею. Я был у Никиты Сергеевича, он хорошо меня принял, много сделал для меня, я благодарен ему. И когда кое-кто о нем говорит глупости, я им даю резкий отпор.

— То, что ты говоришь сейчас, подтверждает мои слова. Прекрати встречи с подобными людьми. Ты сболтнешь что-нибудь в пьяном виде, они переврут, добавят, преувеличат, и для тебя это может кончиться большими неприятностями.

— Полностью согласен с Вашими словами, Климент Ефремович. Я убежден, что Вы меня любите и желаете только добра.

— Люблю и хочу, чтобы ты жил другой, хорошей жизнью. Помирись с сестрой.

— Я постарше ее и первым к ней не пойду. Придет — приму хорошо.

— Ты давно с ней не встречался?

— За семь лет она ко мне ни разу не приехала. Я это ей не прощу.

— Светлана много раз говорила тебе, чтобы не пил.

— Никогда она мне этого не говорила. Она странная, у нее тяжелый характер, но я ее всегда поддерживал. Случись с ней, что случилось со мной, я бы все пороги обил. Не могла приехать, когда я сидел во Владимире, хотя бы на 15 минут… Дети приезжали.

— Вижу, многого ты не понимаешь. Попал ты в свое время в канаву и, если не возьмешь себя в руки, опять соскользнешь с правильной дороги, на которую тебя вывели.

— Я буду отвечать не словами, а делами.

— Не пей с сегодняшнего дня. Дай слово!

— Я врать не умею. Возьмите надо мной шефство, а я Вас не подведу.

— Вернется Никита Сергеевич, поговорим с ним, попрошу его принять тебя.

— Пока нет Никиты Сергеевича, может быть, уехать куда-нибудь отдыхать? Он дал мне путевки на 4 месяца, а я использовал только один месяц.

— Я не уполномочен руководить тобой.

— Я Вам бесконечно благодарен, дорогой Климент Ефремович, за эту беседу. Мое единственное желание, как можно скорее получить работу».

За этой суконно-услужливой записью помощников Ворошилова со всей очевидностью проступали тайные пружины и смысла разговора. Это старая «сталинская гвардия» разговаривала с непутевым сыном своего бывшего вождя. Увещевала, уговаривала, пугала, намекала… Ты, Василий, пойми: другие времена — другая жизнь. И этот безнадежно повторяемый призыв «Не пей!» на самом деле означает иное — «Молчи! Не болтай языком! Мало ли что у нас на уме, мы ведь помалкиваем!»

Поведение же сына Сталина — это поведение безнадежного пьяницы во всей красе, со всеми неуклюжими попытками хитрить, уходить от неприятных тем, обещать, что угодно, зацикленность на одной теме, в данном случае — «Дайте работу». Какая там работа! Кем он мог работать? Как? Пьяницы всегда врут так — упрямо, безнадежно, хотя всем вокруг все про них уже понятно.

Да, он ничуть не изменился даже за годы в тюрьме. Стоит выпить — и в нем тут же проявляется исковерканный вседозволенностью двадцатипятилетний генерал, перед которым все стоят навытяжку. И в грехи отца он ничуть не верит, и Ворошилов с Хрущевым для него только предатели, и сестра, отказавшаяся от отца, тоже…

Ворошилов после разговора направил записку Хрущеву.

«Очень прошу ознакомиться с беседой, которая записана почти слово в слово. Василий Сталин вел себя скромно и „немножко испуганно“, как мне показалось, но был вежлив и предупредителен в разговоре. Просит дать ему работу, связывая ее со своим поведением. „Дайте мне работу и я исправлюсь“, — все время твердил об этом. Сообщи, пожалуйста, и свое мнение, и предложение по существу. С большим братским приветом К. Ворошилов».

Хрущев передал записку Суслову. А уже на следующий день в ЦК КПСС поступила секретная записка Генерального прокурора СССР Руденко и председателя КГБ СССР Шелепина совершенно иного содержания.

«Совершенно секретно

Считаем необходимым доложить ЦК КПСС о следующем: Несмотря на даваемые ЦК КПСС заверения, В. Сталин систематически пьянствует, проводит время в кругу лиц с низкими моральными качествами, пьяницами, грубит окружающим, выражается нецензурными словами в присутствии женщин и детей, допускает враждебные разговоры антисоветского порядка и возводит клевету на отдельных руководителей Коммунистической партии и Советского правительства.

Недавно, будучи в нетрезвом состоянии, В. Сталин наехал на машину японского посольства. В результате сидящий в ней сотрудник посольства получил ушиб головы. После столкновения с автомашиной японского посольства он не остановился и с места происшествия скрылся.

В. Сталин вызывался в Комитет госбезопасности и предупреждался о неправильном поведении, однако никакого воздействия эта беседа на него не возымела, и он по-прежнему ведет себя неправильно. Находясь в санатории Министерства обороны в Кисловодске, также систематически пьянствовал, нарушал установленный режим пребывания в санатории, проводил время с сомнительными лицами и вел себя непристойно.

В. Сталин на днях посетил китайское посольство, где якобы, по его словам, оставил письмо на имя Мао Цзе-дуна. Подробности разговора в посольстве и содержание этого письма нам не известны.

По имеющимся у нас данным, В. Сталин намерен пойти в китайское посольство и остаться там. Учитывая все это, КГБ и Прокуратура СССР вносят предложение об отмене постановления Президиума Верховного Совета СССР от 11 января 1960 г. и водворении В. Сталина в места лишения свободы для дальнейшего отбытия наказания согласно приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 сентября 1955 г.

Проект постановления ЦК КПСС и постановления Президиума Верховного Совета Союза ССР прилагаются».

Хрущев, узнав об аварии, устроенной Василием Сталиным, долго матерился, спрашивал: «Что будем делать? Посадить — погибнет. Не посадить — тоже».

А еще через день происходит заседание Президиума ЦК КПСС, на котором рассматривается единственный вопрос — о Василии Сталине. На этом заседании Ворошилова резко критикуют, ему просто устраивают разнос — за то, что согласился на встречу с Василием Сталиным, за неправильное поведение во время разговора, беспринципность и политическую близорукость. Остались только тезисные обрывки состоявшегося обсуждения.

«Т. Суслов. Это антисоветчик, авантюрист. Следует пресечь деятельность В. Сталина. Отменить указ, водворить обратно в заключение. Поведение т. Ворошилова… Не надо было связываться, создается впечатление, что эту мразь вы поддерживаете. Себя держали с ним не как член Президиума ЦК.

Т. Ворошилов. Я принял этого дурачка. То, что прочтено — подлейшая ложь.

Т. Игнатов. Водворить в тюрьму. Перерождение привело его к измене Родине. В данном случае он к вам пришел как друг. От вас он пошел в китайское посольство.

Т. Мухитдинов. В. Сталин оказался подлой, грязной личностью. Зачем т. Ворошилову надо было его принимать? К чему проявлять о нем такую заботу? Зачем надо ему говорить о себе? Советовали писать — что он может написать? Неправильный ход беседы.

Т. Шверник. Ты напрасно горячишься, неправильно сделал, что связываешься с этим человеком. Непартийное поведение. Изолировать.

Т. Фурцева. Что касается В. Сталина, надо его изолировать. В. Сталин дискредитирует вас и Президиум ЦК. Какой же он Вам сын, от Вас он пошел в китайское посольство.

Т. Куусинен. В. Сталин двурушник, антисоветский человек. Вы не в качестве Председателя его принимали — тем хуже. Он сумел противопоставить Вас партийному руководству. Тон беседы — что Вы его поддерживаете — нельзя оставить без осуждения.

Т. Козлов. В. Сталин — предатель Родины, побежал в китайское посольство. Его место в тюрьме. Запись беседы двойственная. Приласкал В. Сталина. После беседы с т. Хрущевым он никуда не побежал, а после вашей беседы он побежал в китайское посольство. Осудить поведение.

Т. Полянский. Зачем понадобилось принимать… Если личный прием, зачем требовалось стенографировать? Другой повод? Что-то было не так. Зачем жалобы — „Я старик, скоро уйду“, заявление „пока я жив, тебя никто не тронет“. Осудить поведение.

Т. Косыгин. В. Сталин — государственный преступник. Изолировать. Неправильно, что принял. Т. Ворошилов неправильно ведет себя, обзывая товарищей. Вот: Вы — старый человек… Зачем это говорить?

Т. Ворошилов. Клянусь, что это выдумки.

Т. Косыгин. Осудить поведение т. Ворошилова.

Т. Ворошилов. Вы осудили поведение мое, что принял В. Сталина, признаю это.

Предложения:

1) Отменить постановление в связи с…

2) Считать неправильным поведение т. Ворошилова в связи с приемом В. Сталина».

Да, попал товарищ Ворошилов, попал… Судя по репликам, у товарищей была на руках более подробная стенограмма разговора, чем та, что Ворошилов послал Хрущеву. Что, впрочем, неудивительно — его помощники, естественно, работали на КГБ.

Конечно, многим сегодня покажется, что обзывать Василия Сталина «двурушником», «грязной личностью», «предателем» это уж слишком. Но ведь сегодня мало кто помнит, что это было за время. Именно в том году в центральных газетах Китая была опубликована официальная статья «Да здравствует ленинизм!» В ней резко даже не критиковался, а обвинялся Советский Союз и КПСС за предательство коммунистических идей. Советский Союз был окончательно возведен в статус врага. В пропагандистский обиход китайцев прочно вошел термин «Угроза с Севера». Китайцы не могли простить развенчания Сталина, который в глазах китайского народа воплощал идеалы социализма. По их мнению, разоблачения сталинских преступлений вели к идеологической и психологической деградации народа, которая бы обернулась крахом надежд на возрождение великого Китая.

Так что Советский Союз оказался между двух врагов — между Западом и Китаем. Война с Китаем уже превращалась в реальность, уже говорили, что Китай будет воевать с помощью тактики «людских волн» — миллионы китайцев двинутся на наши границы, одна волна за другой, пока не сметут все… В такой ситуации задергаешься! А тут сын Сталина обращается к китайцам за помощью, пишет письмо Мао!..

И вот еще что тут — ведь сами-то они, сами, самые что ни на есть «сталинские соколы», им выращенные и на вершины власти возведенные. И прекрасно понимают они, что в стране миллионы людей в Сталина по-прежнему верят, а их во главе с дорогим Никитой Сергеевичем считают предателями…

А тут Василий Сталин, пусть уже и жалкий, ничтожный пьяница, но ведь за ним — тень самого… И люди недаром к нему льнут, и китайцы не просто так якшаются!

Но тем не менее по результатам состоявшегося обсуждения Президиум ЦК КПСС принял постановление.

«В связи с преступным антиобщественным поведением В. Сталина отменить постановление Президиума Верховного Совета СССР от 11 января 1960 г. о досрочном освобождении В. Сталина от дальнейшего отбытия наказания и снятия судимости; водворить В. Сталина в места лишения свободы для отбытия наказания согласно приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 сентября 1955 года».

А спустя год, 7 апреля 1961 г., Председатель КГБ Шелепин и Генеральный прокурор Руденко направляют в ЦК КПСС секретную записку.

«28 апреля 1961 года подлежит освобождению из тюрьмы в связи с отбытием срока наказания Сталин В. И.

За период пребывания в местах заключения В. И. Сталин не исправился, ведет себя вызывающе, злобно, требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца.

На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное жительство в гг. Казань или Куйбышев, В. И. Сталин заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет.

На предложение о смене фамилии он также категорически отказался и заявил, что если ему не будут созданы соответствующие условия (дача, квартира, пенсия и т. д.), то он „молчать не будет, а станет всем говорить о том, что осудили его в свое время необоснованно и что в отношении его чинится произвол“.

В неоднократных беседах с ним он постоянно подчеркивал, что по выходе из тюрьмы будет добиваться приема у товарища Н. С. Хрущева и у других членов Президиума ЦК КПСС, а также писать письма и заявления в различные инстанции. При этом он высказал мысль о том, что, возможно, снова обратится в китайское посольство с просьбой отправить его в Китай, где он будет лечиться и работать…»

Ну да, опять работать. Это кем же можно работать в стране, которая готовится к войне с твоей родиной?

«Прокуратура СССР и Комитет госбезопасности убеждены, что В. И. Сталин, выйдя на свободу, будет снова вести себя по-прежнему неправильно.

В связи с этим считаем целесообразным Постановлением Президиума Верховного Совета СССР, в порядке исключения из действующего законодательства, направить В. И. Сталина после отбытия наказания в ссылку сроком на 5 лет в г. Казань (в этот город запрещен въезд иностранцам). В случае самовольного выезда из указанного места, согласно закону, он может быть привлечен к уголовной ответственности. В г. Казани предоставить ему отдельную однокомнатную квартиру.

По заключению врачей состояние здоровья В. И. Сталина плохое и он нуждается в длительном лечении и пенсионном обеспечении. Как прослужившему в Армии более 25 лет в льготном исчислении В. И. Сталину была назначена пенсия в размере 300 рублей (новыми деньгами). Однако, учитывая, что он своими действиями дискредитировал высокое звание советского генерала, предлагается установить для него по линии Министерства обороны СССР пенсию в размере 150 рублей в месяц.

По улучшении состояния здоровья его можно было бы трудоустроить на одном из авиационных заводов г. Казани.

Считаем также необходимым при выдаче В. И. Сталину паспорта указать другую фамилию.

Проекты Постановлений ЦК КПСС и Президиума Верховного Совета СССР прилагаются».

Собственно, на этом и заканчивается история Василия Иосифовича Сталина, генерала авиации. Меньше чем через год он умер от «острой сердечной недостаточности, в результате резко выраженного атеросклероза на фоне алкогольной интоксикации». И поскольку за два с половиной месяца до своей кончины, — 9 января 1962 года, Василий Иосифович все же поменял фамилию, то хоронили его уже как Джугашвили. И было это в день его рождения — 21 марта. Организовало похороны местное управление КГБ. При выносе тела, по подсчетам чекистов, присутствовало 250–300 человек, «преимущественно женщин и детей, проживающих в рядом расположенных домах».

Последней в папке была копия документа из управления КГБ в Казани. «Справка. Расходы на похороны «Флигера» составили 426 рублей 05 коп.»

«Флигер» переводится с немецкого на русский как «летчик».

2010

Он был жестоким демократом

Последние четыре года «правления» Хрущева были для юристов не из легких. Своеобразный характер первого секретаря ЦК КПСС сказывался на всей правоохранительной деятельности. Когда произошел всплеск преступности, была дана команда изменить судебную практику и, как тогда выразился Хрущев, «свернуть хулиганов в бараний рог». За некоторые преступления в начале 60-х годов была восстановлена и смертная казнь. Причем применялась она иногда с грубыми нарушениями законов. И «дело Рокотова» было тому ярким примером…

Суть дела довольно проста. Рокотов и компания длительное время занимались валютными махинациями. В те годы любые противозаконные операции с валютными ценностями признавались преступными и карались длительными сроками лишения свободы. Рокотов и его соучастники предстали перед судом, который и приговорил их к длительным срокам лишения свободы. Казалось бы, что на этом можно поставить точку.

Однако такой итог судебного заседания не устроил Хрущева. Он приказал подготовить указ Президиума Верховного Совета СССР, который бы предусматривал за незаконные валютные операции в качестве меры наказания смертную казнь. Но потом началось непредвиденное. Указу решили придать обратную силу, то есть распространить его действие на деяния, совершенные до его принятия. Именно по этим основаниям приговор суда в отношении Рокотова и других был отменен, и дело слушалось повторно. На этот раз судьи знали, что делали, и приговорили Рокотова к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение.

До недавнего времени считалось, что как Генеральный прокурор Руденко по этому делу явно спасовал перед неудержимым напором Хрущева.

Как же на самом деле вел тогда себя Руденко? Об этом стало известно только в 2006 году. Вот что рассказал мне сын Руденко — Сергей Романович:

«В 1961 году состоялся серьезный разговор отца с моей старшей сестрой Галиной. Отец сказал, что на состоявшемся заседании по делу валютчиков Рокотова и Файбышенко Хрущев потребовал применить к ним высшую меру наказания — расстрел. Это означало придание закону обратной силы. Отец в ответ заявил, что он с этим не согласен, и он лично не даст санкцию на такую меру, так как это противозаконно.

— А вы чью линию проводите — мою или чью-нибудь еще? — спросил Хрущев.

— Я провожу линию, направленную на соблюдение социалистической законности, — ответил отец.

— Вы свободны, — сказал Хрущев.

После этого с Хрущевым у отца долго не было никаких контактов, и он ожидал отставки в любой момент. И вот в один из вечеров после ужина он пригласил к себе в кабинет Галину, все ей рассказал и попросил, чтобы она, когда я вырасту (а было мне тогда 10 лет), объяснила реальные причины его возможной отставки.

Однако все сложилось иначе. На проходящей спустя два месяца сессии Верховного Совета СССР Хрущев вдруг опять обратил внимание на отца, попросил его подняться и, ссылаясь на упомянутый случай, поставил его в пример всем присутствующим как человека, принципиально отстаивающего свои взгляды».

Получив такую информацию, я стал искать ей подтверждение. И нашел — в черновых протокольных записях заседаний Президиума ЦК КПСС.

«Н. С. ХРУЩЕВ. Я вчера читал в газете „Из зала суда“. Я возмущен, как это можно: дали 15 лет, через 5 лет он будет на свободе.

Товарищ прокурор, Вы что, будете свою политику проводить или будете слушать ЦК?

РУДЕНКО. Мы вносили по вопросу валютчиков специальный проект, не утвердили, установили максимум 15 лет, без смертной казни, мы смертную казнь ввели за хищения в особо крупных размерах.

Н. С. ХРУЩЕВ. Да пошли вы к чертовой матери, простите за грубость. Народу стыдно в глаза смотреть, народ возмущается. Грабители грабят, а вы законы им пишете. Что такое? Ишь какие либералы стали, чтобы их буржуазия хвалила, что они никого не расстреливают, а эти грабят рабочих и крестьян. Хотите, я общественным обвинителем выступлю с требованием расстрела, не боюсь, а вы боитесь.

Я думал, расстреляют этих мерзавцев, читаю — 15 лет. Так вы же поощряете других.

РУДЕНКО. Как бы вы меня ни ругали, но если закон не установил смертной казни, мы не можем ее применить».

Старожилы прокуратуры приводили мне много других случаев, когда Руденко проявлял характер. Заведующий кафедрой криминалистики Московской государственной юридической академии профессор Владимир Евгеньевич Эминов рассказывал о стычке Руденко в 1977 году с Бугаевым — министром гражданской авиации, Главным маршалом авиации, фаворитом Брежнева…

«По личному распоряжению Руденко ВНИИ и следственному управлению Прокуратуры СССР было дано задание разработать первую отечественную методику расследования авиационных происшествий в гражданской авиации. Работа поручалась мне и старшему прокурору следственного управления Прокуратуры СССР М. Лодысеву. По итогам этой работы мы подготовили методические рекомендации, а также представление Генерального прокурора СССР министру гражданской авиации СССР „О грубейших нарушениях законодательства о безопасности полетов при эксплуатации легких самолетов и вертолетов в гражданской авиации“.

Проект представления лег на стол Руденко. Многие считали, что такой резкий документ он не подпишет. Ведь представление адресовалось самому Бугаеву — шеф-пилоту и любимцу Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева. Однако Руденко без каких-либо комментариев и сомнений представление сразу же подписал, ибо речь шла о безопасности граждан и интересах государства.

По свидетельству очевидцев, Бугаев, получив представление, пришел в неописуемую ярость и устроил скандал в отделе административных органов ЦК КПСС, откуда немедленно в следственное управление и Министерство гражданской авиации примчались проверяющие. Наша с Лодысевым служебная карьера висела в буквальном смысле на волоске. Однако это продолжалось недолго. Вскоре ревизоры ЦК КПСС завершили проверку. При этом они не только подтвердили все описанные в представлении просчеты, но и выявили еще и другие. Об этом они не преминули довести до сведения обескураженного министра. Руденко же, как всегда, был невозмутим и сразу же подписал приказ, в котором мне и Лодысеву были объявлены благодарности и выданы денежные премии в размере месячного оклада».

Деятельность Романа Андреевича Руденко на посту главного «стража законности» страны продолжалась 27 лет. Ни один советский прокурор не занимал столь долго этот пост. Руденко сумел пережить самые страшные и суровые времена. В оценке его работы мы сегодня можем быть уже спокойными и беспристрастными. Он был героем своего времени. А время ему досталось тяжелое. Но времена не выбирают. В них, как сказал поэт, живут и умирают…

Роман Андреевич пережил три инфаркта. Ушел он в студеные январские дни 1981 года, после четвертого инфаркта.

На месте Романа Андреевича Руденко в то «известное время» вполне могли оказаться другие люди. И никто не скажет, смог ли бы кто из них в «известных обстоятельствах» сделать меньше дурного и больше хорошего.

2011

Пощечина русскому Агасферу, или Перстень самоубийц

Во время одной из командировок в Женеву я встретился с графом Сергеем Сергеевичем Паленым, с которым меня связывают давние дружеские отношения. Рандеву прошло в уютном кафе на берегу Женевского озера.

— Только дочитал очерк об Александре Федоровиче Керенском в вашей книге «Роковая фемида», — сказал мне Сергей Сергеевич. — Но вот одну любопытную деталь вы все-таки упустили. Я имею в виду скандальную историю, когда Керенский сообщил о том, что он арестовал Николая II и его семью. А ведь моя бабушка тогда в ответ при всем честном народе залепила ему увесистую пощечину. Понимаю, что вы этого могли и не знать, ведь об этом раньше нигде не писалось.

Я поблагодарил графа за ценную информацию. И тут к нашему разговору присоединился Иван Андреевич Гучков, внук того самого Александра Ивановича Гучкова, председателя Государственной Думы и министра Временного правительства. Он передал привет от батюшки, напомнил об одном прекрасном вечере, который мы как-то провели вместе в доме Палена в Париже, и в свою очередь рассказал, что хорошо помнит Керенского, который бывал у них в гостях.

Слово за слово, и в ходе нашего разговора из небытия возникла фигура неординарного человека, который, оказавшись в нужное время в нужном месте, заметно повлиял на ход российской истории, за что и получил в свое время прозвище Агасфера русской революции. (Не все уже, наверное, помнят, что Агасфером называли иудея, который подгонял Иисуса Христа, когда тот нес свой крест на Голгофу; за это Бог обрек этого человека на вечные скитания.)

Своим невероятным взлетом Керенский был обязан случаю: в мае 1912 года он в составе комиссии сенатора С. С. Манухина участвовал в расследовании причин Ленского расстрела. Благодаря этому в том же году Керенского избрали от Трудовой партии в Четвертую Государственную думу. Он активно использовал думскую трибуну для борьбы с царским самодержавием и к началу Февральской революции был в Думе неоспоримым лидером. Помогли и масонские связи — с 1912 года Керенский состоял в масонской ложе и вскоре стал одним из ее руководителей. В 1915 году он был уже Генеральным секретарем президиума Верховного совета масонов России.

Александр Керенский имел репутацию «человека даровитого, но не крупного калибра», тем не менее его яркие и эмоциональные ораторские выступления неизменно привлекали всеобщее внимание. 2 марта 1917 года А. Ф. Керенский вошел в первый состав Временного правительства в качестве министра юстиции и генералпрокурора и сразу же оказался на гребне славы. В те дни Керенский работал день и ночь и от напряжения иногда терял сознание во время выступлений. Он неоднократно выезжал в Москву, Финляндию, Царское Село, на фронт, всюду встречая восторженный прием. Ему приходилось решать одновременно множество сложнейших задач: и наведение порядка в столице, и замена старого чиновничьего аппарата, и образование новых судебных учреждений, и отмена устаревших, противоречащих «революционному правосознанию» законов, и расследование деятельности высших царских сановников. Популярность Керенского была огромна и все возрастала. Он умел, как никто другой, «зажигать сердца людей» и быть «всеобщим оракулом, вождем и любимцем».

Вскоре грянули июльские события 1917 года, сотни тысяч солдат и рабочих вышли на улицы Петрограда с требованием передачи власти Советам. Керенский фактически становится руководителем Временного правительства. После подавления корниловского мятежа в августе 1917 года и провозглашения России республикой Александр Федорович получил неограниченные права: возглавил Директорию из пяти человек и стал Верховным главнокомандующим. Последнее коалиционное правительство было им сформировано 25 сентября 1917 года, но продержаться ему суждено было только один месяц. 25 октября (7 ноября) 1917 года Временное правительство было низложено. Потерпев неудачу, в июне 1918 года Керенский эмигрировал и прожил за границей более 50 лет — сначала в Лондоне, потом в Берлине, позже — в Париже. Когда немецкие войска стали угрожать Парижу, он покинул Францию и перебрался за океан. В России у него осталась жена Ольга Львовна Барановская-Керенская с сыновьями Глебом и Олегом, которых Керенский бросил на произвол судьбы. Позже им удалось перебраться на Запад, обосновались они в Лондоне, где первое время жили в страшной нищете. В эмиграции Керенский вторично женился на Терезе Нелль, с которой прожил до ее кончины в 1946 году.

Александр Федорович умер в Нью-Йорке, но волею судеб был похоронен в Лондоне. И именно поэтому в один из субботних июньских дней, будучи на берегах туманного Альбиона, я и отправился на поиски могилы «русского Агасфера». Знал, что могила Керенского находится на каком-то муниципальном кладбище в британской столице, и свои поиски начал с Putney Lower Common Cemetery.

Покосившиеся облупленные надгробия, поваленные каменные кресты, развалившиеся памятники, затоптанные могилы, какие-то ямы, словно из них выкапывали покойников… и ни одной живой души! Казалось, холодный и безжалостный ветер времени ворвался на этот забытый богом пятачок среди громадного мегаполиса и разнес все в пух и прах, и некому было привести разрушенное в порядок. Я не мог поверить своим глазам. В Лондоне, кичащемся своей цивилизованностью, такое варварство и запустение! Хотелось как можно быстрее покинуть эту забытую равнодушными людьми часть города. Побродив среди обломков неведомых жизней и не найдя ничего похожего на фамилию Керенский, я направился к выходу.

Следующим пунктом стало Putney Vale Cemetery. Это кладбище не производило гнетущего впечатления. Аккуратная металлическая решетка, симпатичный двухэтажный домик в готическом духе при входе, широкие дорожки среди бесчисленных деревьев, образующих тенистые аллеи даже в январе. Поваленные, скособочившиеся надгробия встречались и тут, но они были очень редки и не вызывали столь тягостных чувств. Я зашел в здание администрации, взял план-схему захоронений известных людей, среди которых значился и Керенский, и направился в указанное место. Почти тут же наткнулся на свежую могилу — холмик засохшей земли, три горшка с цветами и оранжево-желтый деревянный православный крест. Какими судьбами занесло на днях православную душу на лондонское кладбище? Бог весть.

Прошел еще немного и сразу увидел слева, среди высоких, потемневших, «не наших» каменных крестов два невысоких, ярко-белых, словно мерцающих православных крестика. Подошел — действительно, могила Керенского.

Два чистеньких белых надгробия с пространством для зеленой травы. Под одним — сам Керенский, под другим — сын Глеб и первая жена Александра Федоровича Ольга Львовна. И не сразу понял, что по другую сторону от могилы Керенского место упокоения еще одного его сына — Олега. Без всякой ограды, с грязноватооблупившимся, заросшим травой и ушедшим в землю надгробием. Я стоял у этих могил и думал о том, что Керенский всю жизнь бегал от своей жены и сыновей, а смерть опять соединила их; думал и о том, что лежит теперь бывший верховный правитель России в чужой земле, на чужом погосте…

Я не имел удовольствия встречаться с Александром Федоровичем Керенским при его жизни. Но Генриху Аверьяновичу Боровику повезло, он виделся с Керенским в Нью-Йорке, причем дважды. И именно от Генриха Аверьяновича еще в середине девяностых, когда он был у меня в гостях, я услышал эту удивительную историю.

— Господин Боровик, — возмущенно говорил мне Керенский, — ну скажите у себя в Москве! Ну пусть перестанут писать, будто я бежал из Зимнего дворца в женском платье! Не было этого! Согласно нашему общему решению, уехал навстречу нашим войскам, которые все не прибывали и не прибывали из Гатчины на подмогу Временному правительству! Уехал на своем автомобиле и в своем обычном полувоенном костюме. Со мной на заднем сиденье сидел Кузьмин, командующий войсками Петроградского округа. А за нами шла другая машина, с американским флажком. В ней сидел один из моих адъютантов. Меня многие видели, я не особенно и скрывался-то. Солдаты даже красные! Если узнавали меня, отдавали мне честь!.. При чем тут женское платье?!»

Жена Генриха Аверьяновича, Галина Михайловна, присутствовавшая при этой встрече, решила сделать комплимент бывшему премьеру Временного правительства: «Удивительный перстень у вас, таинственный! Видимо, старинный?» Керенский поднес к незрячим глазам руку с перстнем, потер его другой рукой, покрутил на пальце: «Ему две тысячи лет. Вокруг него много легенд. Рассказывают, что все, кто им владел, кончали жизнь самоубийством. Он достался мне от одного французского пэра. Мне понравился перстень на его руке, он и подарил. А ему подарил его какой-то восточный набоб. Он называл имя, но я забыл его. Тот набоб и рассказал французу о легенде. А пэр мне. Причем француз уверял меня, что набоб кончил жизнь самоубийством».

Генрих Аверьянович с большим мастерством рассказывал о деталях своей второй встречи с Керенским, которая состоялась у него через несколько недель после первой. Во время этой беседы, вспоминал он, в комнату зашла дама лет сорока, темноволосая, с приятным русским лицом и большими темными глазами. Это была Элен, которую он называл «мой генеральный секретарь».

В 1982 году, когда Керенский уже ушел из жизни, Г. А. Боровику позвонили в Москву из одного нью-йоркского театра и сказали, что собираются ставить его пьесу «Интервью в Буэнос-Айресе». Сообщили, что ее переводит на английский язык превосходная переводчица, у которой есть к нему несколько вопросов. Этой переводчицей оказалась та самая Элен, Елена Петровна.

Скоро во время одной из командировок в Нью-Йорк Боровик с женой познакомились с Элен ближе. Подружились. В беседах чаще всего, конечно, шел разговор об Александре Федоровиче Керенском. Элен тогда смеялась, шутила: «Я выполняю его завещание. Он все уговаривал меня написать книгу о нем. Говорил, что только я могу. Но у меня нет таланта».

В ноябре 1967 года Керенский тяжело заболел. Нужна была операция. Ее сделали 18 ноября как раз в день рождения Элен. Он успокаивал ее: «Раз в день твоего рождения, значит, все будет благополучно». Операция, по словам врачей, действительно прошла удачно. Но ему удалили часть желудка и вывели наружу зонд. После госпиталя он вернулся в медицинское учреждение госпожи Симпсон. Она к нему очень хорошо относилась и, как всегда, приютила его. Своего дома у Керенского не было.

Однажды госпожа Симпсон позвала Элен и сказала, что он стал совершенно невыносим. Ему требуется уход. Но он ненавидит, оскорбляет медсестер. Всех гонит вон. Каждый раз ей приходится платить неустойку, а это большие деньги.

Надо было что-то делать. А у Элен тогда не было ни копейки. У самого Керенского тоже. Госпожа Симпсон звонила сыновьям Александра Федоровича в Лондон, но те никакой помощи отцу не обещали.

Как всегда, Керенского выручила одна знакомая дама. В его жизни добрые дела для него всегда делали преимущественно женщины. Мужчинам он нравился меньше. На этот раз знакомых дам было сразу две: княжна Илинская и ее кузина Флора Соломон, жившие в Англии. Через длинную цепочку знакомых они нашли клинику в Лондоне, начальница которой согласилась положить туда Керенского и предоставить ему уход.

Клиника была муниципальной, для самых бедных, то есть практически бесплатной. Клиника имела лишь один недостаток: она была абортной. В ней делались аборты женщинам с улицы, которым нечем было платить за операцию. Гораздо позже Елена Петровна узнает: когда лондонские поклонницы Керенского обсуждали это обстоятельство, одна из них сказала: «Ну и что? Он всегда любил женщин. Он будет себя чувствовать здесь в своей тарелке. Да он и не протянет долго. Во всяком случае, это гораздо лучше, чем умереть под забором».

Сыновья восприняли эту весть без восторга, но спокойно. Было условлено: ни одна живая душа, кроме самого необходимого узкого круга лиц, не должна знать ни адреса клиники, ни телефона. Так Александр Федорович Керенский, бывший министр-председатель Временного правительства России, был положен умирать в муниципальной абортной клинике одного из районов Лондона.

Госпоже Симпсон передали (а она передала Элен) тогда только одно: Керенского удалось с большим трудом устроить в клинику, где ему обеспечен хороший уход. Но администрация клиники поставила условие: полная секретность, иначе его «выбросят оттуда немедленно».

Перелет в Лондон сказался на самочувствии Керенского плохо. Он впал в бессознательное состояние. Очнулся уже в клинике. Встать не мог. Ему не говорили, в какое заведение он попал. Но постепенно он сам начал догадываться. В его палату заглядывали пациентки с изможденными лицами, сновали санитарки в грязных халатах с окровавленными тряпками и бинтами в руках. Ни одного мужчины. Однажды он спросил у медсестры: что это за клиника? Та ответила. Он пришел в ужас. Состояние его стало резко ухудшаться. Начальница клиники сообщила своим знакомым, которые по просьбе Илинской устраивали Керенского к ней, что ему все хуже, он постоянно без сознания, а в редкие минуты, когда приходит в себя, просит чтобы вызвали Элен, так как жить ему осталось недолго. Об этом известили Елену Петровну.

На следующий день Элен прилетела в Лондон. Только войдя в клинику, поняла, куда попал Керенский. Он лежал худой, обросший бородой, очень бледный. Она подошла к кровати и назвала его по имени. Он сразу узнал ее голос, встрепенулся, открыл незрячие глаза. Она взяла его руку, погладила. Керенский несколько раз шепотом повторил ее имя и снова впал в забытье. Элен просидела рядом с ним несколько часов, не отнимая руки, пока он снова не пришел в себя. Не открывая глаз, он назвал ее имя.

В те дни в Лондоне стояла хорошая погода, и когда Александру Федоровичу стало немного лучше, он несколько дней с утра до вечера спал в кресле во дворе. Только ночевал в палате. Постепенно начал приходить в себя. Элен побрила его, и он снова стал похож на прежнего Керенского. Александр Федорович очень переживал, что земную юдоль ему приходится заканчивать в этом убогом и малопристижном лечебном заведении. «Ты только представь, в энциклопедии будет написано, что бывший премьер России умер в абортной клинике…» — говорил он Елене Петровне.

Правда, он не упоминал о той легенде, которую приклеили к нему, о побеге из Зимнего в женском платье. Но Элен знала, что Керенский со страхом думает, как к этой легенде добавят еще и смерть в абортной клинике. Однажды он спросил: «А где мой перстень? Тот, старинный?»

Перстень находился в камере хранения.

— Принеси мне его, я хочу надеть.

И в ответ на встревоженный взгляд Элен успокоил: «Не бойся, я ничего не хочу с собой сделать. Просто я привык к нему».

Начальница клиники была поражена и обрадована: русский господин ожил! Пошел на поправку! Она была уверена, что он умрет в ее больнице, а смерть мужчины, тем более бывшего премьера России, в абортной клинике могла принести неприятности. Элен и Керенский решили: пока не поздно, пока он чувствует себя немного лучше, надо отсюда уезжать.

Но куда? На какие деньги? «Ну, неужели в Англии нельзя найти благородного лорда с поместьем, в котором он дал бы возможность спокойно и достойно мне умереть?» — однажды сказал Керенский.

И Элен взялась за это нелегкое дело.

После многих телефонных переговоров, встреч, просьб нашелся один лорд с поместьем. Его заинтересовала фамилия Керенского. Лорд, может, и происходил из старинного рода, но, судя по всему, не блистал ни умом, ни тактом. Александр Федорович возненавидел его в первую же минуту. Беседа кончилась скандально. Выяснилось, что лорд все напутал. Хотя у него и были собственный замок, герб и впечатляющее генеалогическое древо, но не было денег! И Керенский заинтересовал лорда только потому, что он предполагал поправить свои финансовые дела, сдав замок в аренду бывшему премьеру России. Керенский был в гневе.

Так закончилась попытка Керенского достойно умереть в английском родовом поместье. А Элен снова принялась искать выход из положения. И вспомнила об архиве Керенского. Когда она сказала ему об этом, он только махнул рукой: кому нужны его нынешние архивы? Что в них осталось после того, как большую их часть похитили в тридцатых годах агенты НКВД, а меньшую пришлось бросить, когда он бежал от немцев из Франции в США… Но она убедила его попробовать. И это ей удалось. Архив купил один американский университет.

Получив деньги, они переехали в Нью-Йорк.

Деньги уходили быстро: квартира, постоянная сиделка, лекарства — все это стоило дорого. Но однажды все переменилось. Керенский неожиданно упал в квартире. Его отвезли в госпиталь. Оказалось, он сломал шейку бедра. Попав в больничную палату, он сразу сник — видимо, вспомнил свое пребывание в лондонской клинике и уже на другой день, когда к нему пришла Элен, сказал ей: «Я устал. Я хочу умереть. Мое существование абсурдно». Элен пыталась успокоить его, говорила, что он поправится. «Чтобы поправиться, придется истратить все наши деньги. Но впереди новые болезни. И куда я попаду? Снова в абортную клинику?!»

Элен не верила, что он действительно хочет уйти из жизни. Но мысль о самоубийстве Керенского не оставляла, становилась все навязчивей.

…Однажды Елена Петровна ушла из госпиталя позже обычного. Весь день она провела с Александром Федоровичем, но он почти все время был без сознания. Прощаясь, Элен поцеловала его в лоб, и Керенский вдруг очнулся и произнес громко и явственно: «Я ухожу… ухожу… иди…» Это были последние слова, которые она слышала от него. 11 июня 1970 года в пять утра его осмотрела дежурная сестра. Он дышал ровно. Еще через полтора часа, в 6.30, к нему пришли, чтобы сделать укол. Но он уже был мертв.

Александр Федорович не был религиозным человеком. Однако хотел быть похороненным на православном кладбище и несколько раз говорил об этом Элен. Она обратилась в Анастасьевскую церковь, неподалеку от которой Керенский много лет прожил в доме госпожи Симпсон и которую иногда посещал. Но прихожанами там, в основном, были монархисты, и Элен ответили отказом: нет, господина Керенского им у себя отпевать не хотелось бы. После смерти отца прилетел Олег. Но он тоже ничего не смог сделать с похоронами в Нью-Йорке. В конце концов, Александр Федорович Керенский совершил свой последний путь снова в Лондон. Его погребли там, на кладбище, где хоронят людей неопределенной веры…

В память о Керенском Элен сохранила тот самый перстень «самоубийц». Она приезжала в Москву, и Галина Михайловна, супруга Генриха Аверьяновича Боровика, увидев этот перстень, как-то сказала: «Боже мой, это у вас перстень Александра Федоровича?»

По словам Генриха Аверьяновича, через несколько лет он опять приехал в Нью-Йорк в командировку и узнал, что год назад Элен умерла от злокачественной опухоли. Ее соседка рассказала ему, что Элен не хотела мучиться и совершила суицид, выпив огромную дозу снотворного.

Так завершилась известная мне часть истории перстня самоубийц. Кто теперь носит его и носит ли вообще — мне неведомо.

1995–2011

Простой российский корифей

Сумерки одного московского вечера открыли мне в Олеге Емельяновиче Кутафине очень интересного человека и сблизили с ним навсегда. За давностью лет сейчас уже не помню, какого числа и в какой день недели произошла эта встреча. Помню только то, что было это в конце сентября или в начале октября 1988 года.

Летом, по предварительной договоренности я отправил О. Е. Кутафину рукопись первой книги семитомного издания истории прокуратуры в лицах под названием «Око государево», над которым мы тогда работали вместе с моим коллегой и соавтором Юрием Григорьевичем Орловым. Мы просили Олега Емельяновича ознакомиться с ней и, если он сочтет возможным, написать небольшое предисловие. Кутафин позвонил сам, сказал, что «сей труд он одолел» и готов к разговору. Предложил встретиться вечером у него.

Когда я вошел в кабинет, за окном таял короткий осенний день, а на столе лежала наша рукопись. Олег Емельянович с уважением отозвался о нашем труде, пообещал в ближайшее время подготовить и передать свое предисловие к книге. Он рекомендовал довести историю прокуратуры до наших дней и сделать документальное приложение к каждому тому будущего издания. Потом, посетовав на головную боль, предложил немного пройтись и подышать свежим воздухом.

Допив чай, мы вышли на улицу. Теплый осенний ветер гонял по пыльным тротуарам ржавые листья, а мы шли и вели неторопливую беседу — о Горбачеве, перестройке, демократии, гласности, юридическом всеобуче и совершенствовании юридического образования. Говорил он по-юношески пылко и увлеченно. Но в то же время в его рассуждениях совершенно отчетливо виделся отточенный талантливый ум, исполненный жизненной мудрости и научного знания.

Когда Олег Емельянович поднял вопрос об острой необходимости создания в России полноценного гражданского общества и правового государства, я увидел перед собой человека, который не только идет в ногу со временем, но и опережает его. Тревожным набатом в его рассуждениях звучала мысль о том, что в перестроечном порыве мы не должны потерять страну. Да, мы обязаны трудиться и над созданием сильного государства, и над тем, чтобы наши соотечественники исповедовали гуманные принципы существования всех народов в единой стране, гарантирующей всем гражданам соблюдение их прав и свобод. Нельзя допустить, говорил он, чтобы в эпоху реформ и потрясений общество раскололось на корпоративные группы с изолированной моралью, чтобы законы и общепринятые нормы перестали влиять на поведение людей, чтобы они решали свои проблемы неправовыми способами…

Тему «острой правовой недостаточности» мы с Олегом Емельяновичем обсуждали еще не раз после этого. Однажды затронули ее на очередном заседании комиссии, которая работала над проектом закона о всеобщем юридическом образовании. Нас в целом поддержали, но дальше дело не пошло. Да и закон, который мы обсуждали, к великому сожалению, так и не был принят — государственная власть тогда стала уже дряхлой и бессильной. Ну а в тот памятный вечер мы долго говорили о тесной связи морали и права. О том, что государству предстоит очень многое сделать для того, чтобы поднять уровень правосознания в обществе…

Еще Олег Емельянович охотно поделился своими планами. Рассказал, что он хотел бы учредить юридический лицей, а лучшие его выпускники смогут затем поступать в высшие юридические заведения (и вскоре, кстати, такой лицей на базе 325-й московской школы им был создан). По всему ощущалось, что он уже приступил к радикальному переформатированию вуза, который не так давно возглавил.

Вечер мы закончили в ресторане Дома журналистов — по дороге встретили нашего общего знакомого, замечательного человека, которого уже тоже нет с нами, Владимира Викторовича Капелькина, который долгое время был одним из руководителей Союза журналистов России; он нам и подкинул идею отправиться в Домжур, а мы особенно не сопротивлялись.

Уже прощаясь, Олег Емельянович в своей доброжелательношутливой манере сказал: «Если возражений не будет, предисловие к вашей книге я, пожалуй, на сей раз напишу без ссылок на решения очередных съездов партии и установки генсека — речь все-таки идет о XVIII веке». Мы рассмеялись — его ирония была понятна.

Потом было еще много встреч — по поводу и без, возникало много разных ситуаций, порой весьма драматичных. Они позволили нам лучше присмотреться друг к другу. И теперь, после того как стали «одной звездой богаче небеса», все больше начинаешь ощущать, как не хватает ее животворящего для нашей юриспруденции света здесь — на земле.

Масштаб его личности невозможно уложить только в рамки научно-педагогической или общественно-государственной деятельности. Олег Емельянович прекрасно разбирался в искусстве — это была его вторая жизнь. Его можно было часто увидеть вместе с женой Натальей Николаевной на вернисажах, в театрах, на концертах классической музыки. Он был еще и очень большим книгочеем. Надо было видеть, как он радовался каждой новой хорошей книге!

Я любил Олега Емельяновича за высокую порядочность, обязательность, прирожденный оптимизм и легкость общения. И за то, что не мнил он себя мудрецом, а всегда был человеком, стремящимся побуждать в других движение к истине. В нем виден был человек, свободный от тщеславия, зависти и пристрастности. Ему были чужды всякая аффектация, всякий показушный пафос, всякий «академический» гонор. Я ценил его ясный ум, широкий кругозор, твердую державную позицию. То, что в своей повседневной деятельности он старался и сам постичь, и донести до многих из нас истинную сущность событий нашего времени.

Последний раз в семейном формате мы общались с ним за пять месяцев до его кончины — на моем 60-летии. Он пришел с Натальей Николаевной, был в хорошем расположении духа, как всегда галантен в общении с дамами, искрометно шутил. Я тогда предложил ему и Наталье Николаевне облачиться в наряды пушкинской эпохи и сфотографироваться. Фотография получилась замечательная!

В тот праздничный вечер 2008 года вместе с подарком Олег Емельянович вручил мне небольшой адрес, написанный им лично в дружеском шутливом тоне. При этом, блеснув улыбкой, он мне сказал: «Твою оду — эпиграмму к моему юбилею — я хорошо помню. Сегодня я долг отдал. Будем считать, что мы квиты».

А та самая эпиграмма, которую упомянул Олег Емельянович, была написана и вручена ему в 1997 году, в год его 60-летия. Она называлась «Ода сэнсэю»:

Есть у Кремля Кутафья башня,

В юстиции свой столп имеется,

И в юридическую пашню

Идеи Ваши густо сеются.

Я не боюсь упреков ложных, —

Завистников не обуздать:

В науке — основоположник,

Вы наш сэнсэй — что ж тут скрывать?

Профессор, доктор, академик:

Видны давно России всей.

Вы рядом с нами и — над всеми,

Простой российский корифей.

Учусь у Вас который год

Уменью видеть суть проблемы,

(Не нарушая строй поэмы,

Скажу: какой идей полет!)

Державный государствовед,

Достав из недр архивной пыли

Традиции прошедших лет,

Меня на труд Вы вдохновили.

И я признать все это рад,

Ведь правда гордость не уронит,

Средь равных первый Вы собрат,

Я ж с благодарностью — в поклоне.

Вот так с поклонной благодарностью я и сегодня склоняю голову перед памятью человека, образ которого был огнен и смиренен, а дух солнечен и целен.

2011

Грозный баловень судьбы, или По законам своего времени

По многолетней привычке в одну из суббот я заглянул в книжный магазин «Москва». Там в букинистическом отделе среди множества книг вдруг сразу бросился в глаза массивный, густо коричневый том в тяжеленном, словно бронированном, переплете.

Я узнал его сразу. «Настольная книга следователя», изданная в 1949 году, где среди трех авторитетных членов редколлегии и авторов был Лев Романович Шейнин. В свое время эта книга многому меня, начинающего юриста, научила. Самое поразительное — она и сегодня по отзывам многих практиков не потеряла актуальности. Разумеется, тут же вспомнил о Шейнине и подумал, без него в те годы такой труд не мог обойтись!

Лев Романович Шейнин был человеком с необычной биографией и удивительной судьбой. Он занимал тогда мои мысли еще и потому, что я работал над романом-хроникой о Нюрнбергском процессе, а Шейнин в нем участвовал, и даже был втянут в серьезную интригу, которая потом обернулась для него самого весьма печальным продолжением…

Человеком Лев Романович, конечно, был незаурядным. Многое успел сделать, многое пережил. Вот только исповедоваться — ни публично, ни в частных разговорах — никогда не желал, до конца дней своих хранил молчание о делах минувших. Что ж, чем оборачивается блуд словес, Лев Романович хорошо представлял, ибо был посвящен в правила игры, существующие в обществе, в котором он жил, и сам неукоснительно их соблюдал. И когда знаменитый актер Василий Борисович Ливанов, в 60-х годах прошлого столетия, едва прикоснувшись к истории его жизни, и будучи поражен услышанным, предложил написать Шейнину мемуары — это будет бестселлер! — тот посмотрел на него так «будто в первый раз видел» и только негромко сказал: «Васечка! Вы что, с ума сошли?!»

Шейнин не считал возможным предать гласности тайны былых времен даже в ту пору, когда был к небу ближе, чем к земле. Он все равно молчал. Но и пружину молчания время от времени история приводит в движение…

О Льве Романовиче я говорил со многими — коллегами, друзьями, которых было не счесть, просто знакомыми, и людьми, которым случайно довелось встретиться с ним на жизненном пути. И что-то из тайн, хранимых этим человеком, становилось более или менее понятным. Пусть не в деталях, а в виде общей картины. Весьма разнообразной и поучительной.

На работу в прокуратуру после Гражданской войны его, семнадцатилетнего студента литературного института, просто мобилизовали по комсомольской путевке только потому, что там некому было работать. И он, пылкий провинциальный юноша, мечтающий о литературной славе в столице, без всякой подготовки становится следователем, получает право арестовывать людей, отдавать их под суд, распоряжаться судьбами человеческими. И одновременно сталкивается с самыми темными и грязными сторонами жизни, с пороками и жестокостью, превосходящей порой все фантазии, доступные молодому человеку. И все это в условиях «обострения классовой борьбы», когда любые собственные промахи и даже проступки ничего не стоит оправдать «классовым чутьем» и «революционным сознанием».

И в этой ситуации сообразительный, умеющий мыслить и сопоставлять факты Шейнин, скорострельно окончивший юрфак МГУ, становится настоящим профессионалом следствия. Это замечают и достаточно быстро назначают следователем по особо важным делам. Мало того, он не забывает о литературных пристрастиях и начинает публиковать в журналах рассказы, написанные на основе тех конкретных дел, которые он вел. Уже через несколько лет появляется ставшая знаменитой книга «Записки следователя». Было ему тогда 24 года. А спустя год Шейнин пишет… учебник по криминалистике.

Его жизнь складывается на редкость удачно — карьера, литературная слава… Чего еще желать?

Но у каждого времени свои законы.

В 1934 году его привлекают для участия в расследовании убийства Кирова. Шейнин становится помощником Прокурора СССР Вышинского, он работает на всех процессах того времени, участвует в разоблачении бесчисленных «врагов народа», руководствуясь порой совсем не теми методами следствия, которые сам описывал в учебнике криминалистики. Это, надо полагать, спасло его самого от участи многих прокуроров, немалая часть которых в те годы, тоже попала под каток репрессий, но, наверняка, сказалось на его отношении к жизни. Вероятно, именно тогда он понял, что есть вещи, о которых ему лучше не говорить никому и никогда. Тем более что и сам он в 1936 году был арестован, его подержали недолгое время в лагере на Колыме, а потом оправдали и вернули на службу. Это было суровое назидание, которое он запомнил на всю жизнь.

Шейнин возглавил следственный отдел Прокуратуры Союза ССР в 1935 году и руководил им более 12 лет. Он вел тогда жизнь баловня судьбы. Получал награды, выпускал книги, по его пьесам и сценариям ставили спектакли и фильмы. Одновременно этот грозный баловень раскрывал громкие уголовные дела, а при надобности по указанию свыше сажал в тюрьмы людей, устраивал по ночам допросы с пристрастием.

Жил он широко и роскошно, сполна пользовался всеми благами, которые ему предоставляли служба в прокуратуре и литературные занятия. Имел машину, великолепную двухэтажную дачу в Серебряном бору, был женат, но это не мешало ему заводить связи с другими женщинами. Как говорили про таких руководителей, был жизнелюб.

Его книги издавались огромными тиражами. Я и сам в молодости читал их взахлеб. Правда, наиболее придирчивые сотрудники правоохранительных органов поговаривали о них с иронией. В реальности, мол, все выглядит иначе, факты изменены, сюжеты подогнаны под жесткую схему… Конечно, это так. Но, во-первых, это все-таки не отчеты о реальных делах и не комментарии к кодексам, а литературные работы. А во-вторых…

Сегодня, конечно, трудно поверить в раскаявшихся «воров в законе», которых он описывал. Тех самых, которые в едином порыве приходят в милицию, чтобы начать новую, честную жизнь. Как и трудно представить себе всех абсолютно безупречных и честных работников НКВД и МВД, думающих только о выполнении воспитательных задач, поставленных партией и правительством…

Однако есть в этих рассказах некое обаяние, которое делает их популярными до сегодняшнего дня. Может быть, дело в том, что они лишены плакатной назидательности и наставительности, автор не педалирует сугубо на идеологические моменты, а вот характеры преступников, сюжетные линии выстроены вполне занимательно, описаны весело и даже благодушно, снисходительно. Такое впечатление, что автор вполне понимает своих героев. Да, жулики, воры, спекулянты, мошенники, но ведь и люди же…

Мне кажется, чувство тревоги и ответственности за дела политические, особенно тридцатых годы, не покидало Шейнина никогда.

Люди, знавшие Льва Романовича, чаще всего разделяли эту мою мысль. Большинство из них считали, что Шейнин не был напрямую причастен к фальсификации доказательств, истязаниям и пыткам. Последний, кто мне об этом сказал, был известный художник-карикатурист Борис Ефимович Ефимов. И было это в 2005 году.

Тогда я работал над документальным фильмом «Нюрнбергский набат» и встретился с Ефимовым, который трудился на процессе. И хотя было ему уже 105 лет, память он сохранил цепкую. Многое помнил до мелочей.

Вести беседу с ним мне было достаточно легко. Мыслил он, когда этого требовала тема разговора, правовыми категориями — и это было неудивительно, еще в 1917 году Ефимов поступил на юридический факультет Киевского университета и учился там у солидной профессуры. Говорил, что за четыре года до того, как он поступил на учебу в университет, его окончил Вышинский, с которым ему довелось встречаться в Нюрнберге. Общался Борис Ефимович там со многими прокурорами, судьями, следователями, контрразведчиками, но, вернувшись в Москву, близкие отношения сохранил только с Шейниным, который участвовал в суде народов в качестве помощника Главного обвинителя от СССР Руденко.

Ефимов называл его «весельчаком», «балагуром» и «душой компании». Утверждал, что они дружили. Он был для него «просто Левчик», а он для Шейнина — «Боря». Рассказывал, что Лев Романович хорошо запомнился ему не только как остроумный, легкий и общительный человек, но и как настоящий профессионал:

«Помню выступает Шейнин на процессе по разделу об ограблении музеев и вывоза фашистами из СССР в Германию произведений искусства, а Геринг, который, как известно, сам всем этим заправлял, сидит на скамье подсудимых и нервничает. Снимает наушники, потом опять их надевает. Потом бросает их перед собой. Наконец не выдерживает и раздраженно говорит Шейнину:

— Господин обвинитель, а вам не кажется, что вы здесь всех вводите в заблуждение, поскольку пользуетесь фальшивыми доказательствами?

Лев Романович тут же отбрил нациста № 2:

— А не кажется ли господину Герингу, что он уже не рейхсмаршал, которому позволено перебивать кого угодно, а просто обыкновенный преступник, который должен отвечать за свои преступления.

Тогда в Нюрнберге такая острая, молниеносная реакция со стороны Шейнина на реплику Геринга имела большой резонанс».

Кстати, о литературных трудах Шейнина Ефимов отозвался спокойно:

«У него были литературные способности. А профессия давала ему материал и возможности».

Встреча с Ефимовым, его воспоминания о Нюнбергском процессе, заставили меня задуматься над одним из эпизодов в жизни Шейнина того времени.

Изучая материалы уголовного дела возбужденного в 1951 году в отношении Шейнина, я наткнулся на допрос, в котором он, уже будучи арестованным органами МГБ, в своих показаниях утверждал, что одной из причин его ареста стал конфликт с руководителем бригады Главного управления «СМЕРШ» полковником Лихачевым в Нюрнберге…

А суть конфликта заключалась в следующем.

Как-то еще до начала процесса, контрразведчики донесли из Нюрнберга в Москву, что работники прокуратуры якобы «слабо парируют» антисоветские выпады обвиняемых. Начались разборки. В дело лично вмешался Прокурор СССР К. П. Горшенин, находившийся в то время в Нюрнберге. Факты не подтвердились. Более того, было установлено, что Лихачев и сам сильно подставился. Разъезжая по Нюрнбергу на лимузине — черно-белом «Хорхе» с салоном, отделанным красной кожей, из гаража Гитлера, полковник вел себя крайне нескромно, даже вызывающе. Был заносчив и дерзок. Его побаивались. Во время проверки выяснилось, что Лихачев принудил к сожительству молоденькую переводчицу, которая забеременела. Он заставил ее сделать аборт. Его люди отыскали врача-немца, но срок беременности был уже велик и операция прошла неудачно. Женщина погибла. Лихачев стал заметать следы, распускать слухи, что она была тяжело больна, однако в советской делегации (не без помощи прокурорских работников, как следовало из показаний Шейнина) узнали что к чему. Ведь тогда в СССР действовал закон, запрещающий аборты. Собранную информацию Горшенин передал в ЦК партии и руководителю «Смерша» Абакумову. Лихачева отозвали из Нюрнберга и посадили на десять суток под арест.

Вот такие были в те времена сюжеты… И это еще не все!

Потом мне удалось установить, что материал о «мягкотелой соглашательской линии поведения нашей делегации в Нюрнберге» Сталину направил Берия. А Сталин дал поручение разобраться Молотову. Об этом мне стало известно в 2008 году от нашего посла в Швейцарии Игоря Борисовича Братчикова, который работал и долгое время поддерживал дружеские отношения с известным советским дипломатом Владимиром Семеновичем Семеновым. В одной из бесед Семенов ему рассказал, что в 1946 году, когда он был политсоветником главноначальствующего СВАГД (Советская военная администрация в Германии — прим. авт.) ему в Берлин позвонил Молотов и дал поручение съездить в Нюрнберг, посмотреть, как идут дела на процессе, и доложить о работе советской делегации. Семенов спросил: «Будут ли какие-либо установки?» Получил ответ: «Нет, не будут».

Приехав в Нюрнберг, Семенов собрал совещание, выслушал доклады наших сотрудников, работавших в трибунале. Затем присутствовал на самом процессе, на допросах Кальтенбруннера, Йодля, Розенберга и других. Спустя несколько дней снова собрал совещание. Сказал, что доложит в Москву, что работают советские представители хорошо, умело отстаивают утвержденную линию, а так как он не специалист в юриспруденции, то делать ему здесь нечего, и он просит разрешить ему вернуться в Восточную Германию, где ему необходимо лично контролировать ход земельной реформы. Написал соответствующую шифртелеграмму и, получив согласие Молотова, вернулся в Берлин.

А спустя лет двадцать в санатории «Барвиха» Семенов встретил тогдашнего председателя Верховного суда СССР Смирнова, принимавшего участие в работе Нюрнбергского трибунала. Смирнов искренне поблагодарил дипломата за то, что четверть века назад он спас его и некоторых других советских участников Нюрнбергского процесса от вероятных репрессий. На что Семенов честно сказал: «Если бы Молотов сообщил мне о „сигналах“ Берии, то не исключаю, что „по законам“ того времени „что-нибудь“ я бы в Нюрнберге нашел».

Вот так делались тогда большие государственные дела. Впрочем, только ли тогда…

Из Нюрнберга Шейнин возвращается триумфатором. Работа на высоком посту в прокуратуре, книги, фильмы, Сталинская премия за фильм «Встреча на Эльбе», слава… Он не отказывал себе ни в чем. Один из приятелей сказал как-то, что Шейнин вел распутный образ жизни и делал это с таким цинизмом, что все выглядело, как «домашний публичный дом». Шейнин отрезал: «Я сожительствовал с рядом женщин, но в публичный дом свою квартиру не превращал».

В послевоенные годы среди московских интеллектуалов была очень популярна такая стихотворная байка: «На берегах литературы пасутся мирно братья Туры и с ними, заводя амуры, Лев Шейнин из прокуратуры».

И в то же время Шейнин работал над «Настольной книгой следователя», с которой начался наш рассказ. Книгой, по которой училось профессионализму не одно поколение следственных работников.

Однако жизнь в это время закручивает сюжет, который даже он, мастер драматургических ходов, не мог предусмотреть. Его нюрнбергский знакомый Лихачев становится заместителем начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР и начинает заниматься делом Еврейского антифашистского комитета, готовясь привлечь к ответственности как можно больше людей и намечая возможные жертвы.

В 1949 году, как раз когда «Настольна книга следователя» вышла в свет, Шейнина неожиданно освободили от должности, не объяснив причин. Сказали, что назначат директором Института криминалистики, но…

Не назначили. Знак был, что и говорить, плохой. Шейнин сидел дома, писал рассказы, пьесы, сценарии. Выжидал, особенно не высвечивался, но при случае всегда «зондировал» почву, пытаясь понять, что его ждет. Он, конечно, догадывался, что освобождением от должности дело не закончится. На одной из вечеринок, на которых бывал Шейнин, подвыпивший сотрудник органов сболтнул: «Эх, Лева, Лева, старый уголовник!.. Умная у тебя башка, а все же мы за тебя взялись…» Кое-кто из его знакомых по писательскому цеху получил рекомендацию держаться подальше от Шейнина, так как его «выгнали» из прокуратуры по настоянию органов безопасности, а скоро вообще «возьмут». Разумеется, это дошло и до Шейнина.

Через несколько лет сам он объяснит такой неожиданный поворот своей замечательной карьеры знакомому только одним словом: «Михоэлс…»

Это очень походило на правду. Накануне увольнения Шейнин был командирован в Минск в качестве следователя по особо важным делам в связи с загадочной гибелью знаменитого артиста Михоэлса. Для многоопытного Шейнина не представило никакого труда установить, что никакой автомобильной аварии, о которой официально было объявлено, не произошло, а имело место подготовленное убийство, следы которого вели куда-то очень высоко… Видимо, от популярного писателя и авторитетного следователя ожидали, что он подтвердит факт «автомобильной аварии» и случайность гибели Михоэлса. Но факты подсказывали Шейнину другую версию, и его немедленно отстранили от дела, а вскоре и уволили.

Но дело было не только в Михоэлсе. Тогда уже усиленно раскручивался так называемый «еврейский вопрос». Нужны были «заговорщики», которые могли сойти за организаторов заговора. Но и это еще не все.

Шейнин был для Лихачева находкой. Прокурорский работник, литератор, имевший обширные связи, особенно в еврейской среде, как нельзя лучше подходил на активную роль заговорщика. К тому же было известно, что Шейнин, осторожный и хитрый, обладавший удивительной изворотливостью, был очень боязлив. Многие его знакомые знали, что он панически боялся допросов с пристрастием и признавался, что он их не выдержит. После истории с Михоэлсом его никто из высокопоставленных знакомых не мог защитить.

Шейнина арестовали 19 октября 1951 года. Прокуратура даже не пыталась вступиться за своего бывшего сотрудника, отдавшего как-никак следственной работе более 27 лет жизни. Да, надо сказать, маховик был запущен тогда с такой силой, что все попытки были бы бесполезны. Летели головы и поважнее…

Поначалу Шейнин связывал свой арест с происками главы МГБ Абакумова. Когда в январе 1949 года сгорела дача Ворошилова, Шейнин со своей командой занимался расследованием. Была установлена халатность органов госбезопасности, охранявших объект, виновные отданы под суд. После этого, встретившись с Шейниным, Абакумов обронил: «Все ищешь недостатки в моем хозяйстве, роешься… Ну, старайся, старайся…»

Но думается, такая версия случившегося была притянута за уши. Ведь к этому времени Абакумов сам уже сидел в тюрьме и терпел пытки. Его даже одно время поместили в тесный холодный карцер без окон, без притока свежего воздуха, держали на хлебе и воде, включая беспрерывно холодильную установку. Описывая эти зверства в письме на имя Берии и Маленкова, Абакумов просил их только об одном передать его дело в целях объективного расследования в Прокуратуру СССР.

В рамках дела, возбужденного против Абакумова, был арестован коллега Шейнина — прокурор отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры Союза ССР Дорон. Путем применения к нему незаконных методов ведения следствия от него добились показаний даже в отношении Генерального прокурора СССР и других руководящих работников органов прокуратуры. Сослуживцы Дорона мне рассказывали, что когда после смерти Сталина, бедолага был освобожден из-под стражи, он признался, что били его «с оттяжкой» металлической пряжкой по обнаженным ягодицам, приговаривая: «Вот тебе материальное право, а вот тебе процессуальное право». Они утверждали, что в те годы якобы проводилась операция под кодовым названием «Пушкинская, 15-а» (место нахождения Прокуратуры СССР). По их версии после еще нескольких арестов сотрудников прокуратуры дело Дорона и Шейнина должно было быть объединено в одно производство.

В постановлении на арест Шейнина указывалось: «… изобличается в том, что будучи антисоветски настроен, проводил подрывную работу против ВКП(б) и Советского государства. Как установлено показаниями разоблаченных особо опасных государственных преступников, Шейнин находился с ними во вражеской связи и как сообщник совершил преступления, направленные против партии и Советского правительства».

Борис Ефимов во время нашего разговора вспомнил, что в те дни арест Шейнина многие восприняли вполне философски:

«Встретил на улице известного поэта, а он говорит:

— А знаешь, Боря, этого толстяка Шейнина посадили. Говорят, упал в обморок, когда за ним пришли. Там теперь, поди, похудеет…

— Да ты что? — остолбенел я. — Да он же сам всех сажает!

— Ну и что? Сажал, сажал и досажался…

Наверное, в этом „досажался“ была доля истины. Здесь выразилось и отношение столичной культурной богемы к двойной жизни Шейнина».

Трудно было представить себе в лубянских кабинетах этого веселого полного жуира, который в своих рассказах писал о том, что презумпция невиновности выше всего и считался чуть ли не автором «ставки на доверие» — особой формы установления контакта с допрашиваемым, а сам очень любил во время работы в Следственном отделе «ночные бдения», то есть допросы ночью, когда арестантам по несколько суток не дают спать…

Почему-то дело Шейнина «тянулось» два года, хотя другие и куда более сложные и запутанные, заканчивались значительно быстрее. Видимо, потому, что «умная голова» умела тянуть время. Профессионал, он тонко чувствовал, чего от него хотят, высчитывал, что можно сказать, а чего нельзя, пытался угадать по течению допросов, как меняется политика на самом верху.

Допросы следовали за допросами, иногда они перемежались очными ставками, дело пухло, и к концу оно уже насчитывало семь огромных томов. Делом занимались в разное время семь старших следователей Следственной части по особо важным делам МГБ СССР. Его допрашивали не менее 250 раз, большей частью ночью, как правило, допросы начинались в 9–10 часов вечера и заканчивались далеко за полночь. Более года держали в одиночке, иногда в наказание «за провинности» лишали прогулок, книг, передач, во время допросов шантажировали, оскорбляли, грозили побоями. Однажды его даже заковали в наручники и не снимали их в течение шести дней. Все это довело Шейнина до такого состояния, что к концу следствия, по собственному признанию, запас его «нравственных и физических сил был исчерпан». Были периоды, когда его силы окончательно покидали и он в эмгэбэшной одиночке ощущал холодное дыхание смерти и слышал, как в ночной тишине, она ему приговор читала.

Протоколы его допросов я внимательно изучал. Что и говорить — это тяжелое занятие. Наводящее на невеселые мысли.

В первый год ведения дела следователи усиленно «раскручивали» так называемый «еврейский заговор». На этом этапе Шейнин давал показания охотно и подробно, «выдавал» всех и вся. Он говорил о своих «националистических» беседах с самыми известными деятелями советской культуры и искусства. «Закладывал» он и своих бывших сослуживцев по прокуратуре. Кстати, и того же Бориса Ефимова тоже присовокупил к числу заговорщиков, о чем я старому художнику во время нашего разговора говорить не стал.

Он с готовностью поведал о своих «националистических» беседах с Эренбургом, братьями Тур, Штейном, Кроном, Роммом, Рыбаком и многими другими известными деятелями культуры.

Вот только один отрывок из его показаний об Эренбурге. «Эренбург — это человек, который повлиял, может быть в решающей степени, на формирование у меня националистических взглядов… Эренбург говорил, что в СССР миазмы антисемитизма дают обильные всходы и что партийные и советские органы не только не ведут с этим должную борьбу, но, напротив, в ряде случаев сами насаждают антисемитизм…»

Следователи, видя его готовность, требовали показаний на Утесова, Блантера, Дунаевского, и даже на Вышинского, руководившего знаменитыми процессами 30-х годов…

В своем письме на имя министра госбезопасности С. Игнатьева Шейнин потом писал: «Следователь пошел по линии тенденциозного подбора всяческих, зачастую просто нелепых, данных, большая часть которых была состряпана в период ежовщины, когда на меня враги народа… завели разработку, стремясь меня посадить, как наиболее близкого человека А. Я. Вышинского, за которым они охотились».

И в другом письме уже на имя Берии: «Вымогали также от меня показания на Вышинского».

«На Вышинского» Шейнин показаний не дал, но вот своих сослуживцев не пожалел.

Так на вопрос следователя: «Вы все рассказали о своей вражеской работе против Советского государства?», последовал ответ:

«Нет, не все. Мне нужно еще дополнить свои показания в отношении преступной связи с работниками Прокуратуры СССР Альтшуллером и Рагинским». Называл он и многих других лиц, например, прокурора Дорона, профессоров Швейцера, Шифмана, Трайнина…

Причем «шил» Шейнин к заговорам даже тех, о ком его и не спрашивали.

Такой была его тактика, всячески демонстрировать готовность сотрудничать со следствием. А стратегия была одна — выжить, избежать пыток. Ради этого, он готов был выложить любые подробности из личной жизни своих знакомых, включая самые интимные. Рассказывая об одной женщине, помощнике прокурора, описал, какие предметы женского туалета оставались в кабинете после ее визита к начальнику.

Через какое-то время «еврейский вопрос» стал терять «актуальность», и следователи принялись усиленно «превращать» Шейнина в шпиона. Пошли вопросы о связях с заграницей. Однако здесь Шейнин держался стойко. Он начисто отрицал свою вину в шпионаже или измене Родине.

Вот, например, отрывок из протокола допроса от 7 февраля 1953 года.

«Вопрос: Материалами дела установлено, что вы проводили враждебную работу против Советского народа по заданию представителя иностранного государства. Признаете это?

Ответ: С представителями иностранных государств я не был связан и заданий по проведению вражеской работы из-за кордона я не получал.

Вопрос: Ваше заявление лживое. Имеющиеся в распоряжении следствия факты полностью изобличают вас в связи с заграницей. Прекратите уклоняться от правды.

Ответ: Еще раз заявляю следствию, что я агентом иностранной разведки не был».

Одновременно он писал заявления на имя первых лиц государства. Вот такие:

«У меня нет чувства обиды за свой арест, несмотря на перенесенные физические и нравственные страдания. Скажу больше: тюрьма помогла мне многое осознать и переоценить. И если мне вернут свободу, этот процесс нравственного очищения и глубокого самоанализа даст мне как писателю очень многое. Слишком легко мне раньше удавалась жизнь».

Что тут скажешь?

После смерти Сталина, когда многие дела стали прекращаться, Шейнина держали в тюрьме еще более восьми месяцев. Он не мог не видеть, как меняется ситуация, узнал, что его личный враг Лихачев арестован, и резко изменил свои показания, многое из того, о чем говорил, стал отрицать. Кстати, Лихачев в декабре 1954 года вместе с другими руководителями МГБ СССР за допущенные злоупотребления будет осужден и расстрелян.

А Шейнин, понимая, что перемены наступили, писал многостраничные заявления: «Я „признавал“ факты, в которых нет состава преступления, что я всегда могу доказать. Следователей же в тот период интересовали не факты, а сенсационные „шапки“ и формулировки. Чтобы сохранить жизнь и дожить до объективного рассмотрения дела, я подписывал эти бредовые формулировки, сомнительность которых очевидна… Я не перенес бы избиений».

21 ноября 1953 года дело Шейнина было прекращено, его освободили. И он этому очень радовался. Радовался еще и тому, что далекое эхо теперь, как ему казалось, невозвратных лет уже отголосило над его головой и его угрюмой страной. Как-то Лев Романович зашел в Верховный Суд СССР. Председатель Верховного Суда Анатолий Антонович Волин, увидев его в коридоре, пригласил к себе в кабинет. Спросил:

— Ну что, тебе там крепко досталось?

— Да нет, — спокойно ответил Шейнин.

— Говорили, что ты признался еще в машине, когда тебя везли на Лубянку после ареста.

— Нет, все было не так.

— Но ты же признавался?

— Я действительно что-то такое признавал, я боялся избиения, — коротко ответил Шейнин и сменил тему.

«Было очевидно, что он ничего не хочет рассказывать, — сказал мне во время одной из бесед Волин, когда вспоминал об этой встрече. — „Умная голова“ посчитала, что так будет лучше. А вообще-то он был по характеру нестойкий…»

Была у Шейнина памятная встреча и в родной прокуратуре, где ему и его коллеге Дорону вернули партийные билеты, хранившийся там после ареста. Это было единственное, что можно было тогда сделать. Как сказал снятый в то же время с работы за то, что не обеспечил надлежащего надзора за исполнением законов в органах МГБ, Генеральный прокурор Г. Н. Сафонов, «где начинался порог МГБ, там заканчивался прокурорский надзор». Впрочем, и сам Шейнин знал это не хуже.

Он знал систему, в которой прошла его жизнь, которой он служил в меру своих сил, и потому никогда и ничего не любил вспоминать из прошлого — ни политических процессов, ни собственного ареста, ни бесчисленных допросов… Ведь многие тайны, в которые он был посвящен, были не только тайнами времени и системы, но и его собственными, глубоко личными тайнами.

В последние годы своей жизни Шейнин работал заместителем главного редактора журнала «Знамя», затем редактором на киностудии Мосфильм, принимал активное участие в создании знаменитого сериала «Следствие ведут знатоки». По его сценариям в это время были сняты фильмы «Ночной патруль», «Цепная реакция», «Игра без правил», поставлена пьеса «Тяжкое обвинение». Завершена трилогия «Военная тайна».

В моей библиотеке на книжных полках среди произведений Шейнина хранится не совсем обычная книга — «Записки следователя». И не совсем обычна она тем, что дарственная надпись автором сделана не мне, а Марку Юрьевичу Рагинскому, который в 1945–1946 годах в том же качестве, что и Шейнин участвовал в Нюрнбергском процессе. Они дружили и работали вместе в Прокуратуре СССР с 1934 года. А подарил мне эту книгу и «Настольную книгу следователя» уже после кончины Рагинского его сын — Дантон Маркович, вместе с некоторыми фотографиями отца и документами, касающимися Нюрнбергского процесса.

Когда был жив Марк Юрьевич он мне в самый разгар перестройки, в 1987 году, как-то сказал: «Понимаете, Александр Григорьевич, объяснить в новой жизни при новой власти то, что творилось тогда невозможно. Никто не поймет. И Лев Романович это хорошо знал. Да и потом, скажем откровенно, воспоминания о прошлых делах могут преподнести самые неожиданные сюрпризы — особенно тем, кто принимается их ворошить. Я не раз на эту тему разговаривал с Шейниным, и он мне говорил, что не собирается ни с кем сводить счеты. Просто хочет жить в свое удовольствие на сколько позволят ему годы и здоровье. И вы знаете, он до конца дней оставался очень интересным жизнелюбивым человеком, говорил, что получает удовольствие от творческой работы. Правда, он всегда немного хондрил и за полгода до смерти подписал мне эту книгу. — И Марк Юрьевич протянул мне «Записки следователя» — Прочтите. Вы видите, он здесь уже говорит в прошедшем времени и будто бы подводит некий итог. А итог — это, простите, ведь почти всегда некий конец!»

Я открыл книгу и стал читать: «Дорогой Марк! — твердым уверенным почерком писал Шейнин — Мы рядом прошли долгую и сложную жизнь. На старости уже нет времени менять друзей и, к тому же, лучше старых не найдешь… Прими эту книгу, как выражение этой идеи и неизменной любви к тебе и Иде. 6/IX 66. Ваш Лева».

И действительно Марк Юрьевич был прав: Шейнин, с его интуицией чувствовал, что он находится на зыбком рубеже и для него уже пробил час прощаний и итогов. Через шесть месяцев и пять дней — 11 мая 1967 года Льва Романовича не стало. Он ушел в мир иной после обширного инфаркта, хотя считал, что сердце у него абсолютно здоровое и всегда боялся умереть от рака.

Льва Романовича Шейнина нет в этом мире более сорока лет, и мало кто сейчас вспоминает о его былых делах и пережитых страданиях, а вот книги его все издаются и с интересом читаются. И имя его у абсолютного большинства поклонников ассоциируется исключительно с творческой деятельностью. С той деятельностью, которая по признанию самого Шейнина лечила ему душу и помогала жить. «Только в творчестве, — говорил выдающийся русский юрист и писатель Анатолий Федорович Кони, — есть радость. Все остальное прах и суета». И ведь прав был…

2010

ФОТОМАТЕРИАЛЫ

«Отмщение»

«Первая кровь»

«Наследственный порошок»

«Схватка с Вепрем»

«Женщина племени „фарангов“»

«Майские церемонии»

«Последний идол»

«Другие ценности»

«Майские церемонии»

«Внеслужебный роман»

«Ворон»

«Интимные обязанности»

Д. Несыпова. Столыпин. Последние минуты

И. Репин. Портрет Столыпина

П. Липгард. Портрет императора Николая Второго

П. А. Столыпин за рабочим столом в своем кабинете

П. А. Столыпин беседует с крестьянином

Клиника Маковского в Киеве. Здесь умер П. А. Столыпин

Памятная доска на клинике Маковского

П. А. Столыпин на смертном одре

Дмитрий Богров

А. Г. Звягинцев и В. В. Найденов. Киев, 1976 (фото из архива автора)

C. Ф. Медунов — делегат очередного съезда партии

Н. Аллилуева с сыном Василием

А. Жданов и И. Сталин с детьми — Василием, Светой, Яковом. 1935 год

В. Ефанов. И. Сталин и В. Молотов с детьми

С. Аладжалов. И. Сталин с сыном Василием

И. Сталин с сыном Василием и дочерью Светланой. 1935 год

Письмо Василия отцу

Р. Руденко, Генеральный прокурор СССР

Из илл. собр. П. Д. Цуканова. А. Ф. Керенский — министр-председатель и военный и морской министр

А. Керенский

Кукрыниксы. Последний выход Керенского

Выступление А. Керенского на завтраке в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне 21 апреля 1938 года

А. Керенский и Г. Брайман в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне 21 апреля 1938 года

А. Керенский в Вашингтоне на встрече в Национальном пресс-клубе 21 апреля 1938 года

А. Звягинцев и граф С. Пален (из архива автора)

А. Звягинцев у могилы Керенского, Лондон. (из архива автора)

Putney Vale Cemetery

О. Кутафин с супругой (из архива автора)

А. Звягинцев и О. Кутафин (из архива автора)

О. Кутафин и А. Торшин (из архива автора)

Дарственная надпись М. Рагинскому от Л. Шейнина на книге «Записки следователя»

Content

Александр Звягинцев
Последний идол (сборник)

Отмщение

Наследственный порошок

Первая кровь

Ворон

Интимные обязанности

Майские церемонии

Женщина племени «фарангов»

Внеслужебный роман

Схватка с вепрем

Другие ценности Повесть, основанная на реальных событиях и судьбах

Дар приносящий

Пациент

Волки и лисы

Созерцание зеленого дракона

Последний идол Сцены из современной жизни

Кто же стоял за убийством Столыпина?

Архипелаг

Курортная драма

Враг народа товарищ Сталин

Он был жестоким демократом

Пощечина русскому Агасферу, или Перстень самоубийц

Простой российский корифей

Грозный баловень судьбы, или По законам своего времени

ФОТОМАТЕРИАЛЫ