Олег Быстров

Гренадер

Глава 1

Судетский излом

1

Коричневый дом – тяжеловесное мрачноватое строение в три этажа, что расположилось по адресу Бриеннер-штрассе, 45 в Мюнхене, расцветилось флагами. В обычное время лишь круглая эмблема НСДАП на фасаде слегка оживляла неприступный вид здания. Но сегодня государственные флаги Англии, Франции и Италии вперемешку с многочисленными черно-красными стягами Третьего рейха украсили балконы второго этажа. Десятки цветных полотнищ и ни одного красно-бело-синего – ни республики Чехословакии, ни Российской империи.

Мягкая мюнхенская осень подметала мощеные улицы лёгким ветерком, сдувала к обочинам жёлтые листья клёнов и лип. День выдался тихий и ясный, какие частенько выпадают здесь в начале осени. В такое время приятно пройтись по нешироким улицам и бульварам, посидеть в бесчисленных «bier-stube» с кружечкой баварского тёмного.

Но не красоты здешней осени и не знаменитое баварское пиво привлекали суровых, сосредоточенных мужчин, что подъезжали к главному входу Коричневого дома на огромных чёрных, блестящих лаком автомобилях. Дорогие осенние пальто и шинели с генеральскими погонами, мягкие фетровые шляпы и фуражки, лакированные туфли и начищенные до нестерпимого блеска высокие офицерские сапоги.

Покидая «мерседесы», мужчины целеустремлённо втягивались в дверь штаб-квартиры немецкой национал-социалистической партии. Навытяжку, каменными изваяниями, застыли по обе стороны прохода офицеры СС в чёрной как ночь форме с витым серебряным погоном на правом плече.

Шёл первый час пополудни 29 сентября 1938 года.

– Резче работай правой, Крюков! Бей навстречу!.. Поручик Саблин, командир первого взвода третьей роты Отдельного гренадерского батальона Третьей гвардейской пехотной дивизии, азартно подался вперёд. Младший унтер Крюков ушёл от бокового удара и попытался ответить правым прямым, как советовал командир, но ефрейтор Сыроватко сам ударил вразрез. Быстро и сильно. Унтер полетел на землю, вздымая тучу пыли. Подпрапорщик Карамзин, исполнявший роль судьи, начал отсчёт.

– Эх, – с досадой махнул рукой Саблин. – Учишь вас, учишь…

Бокс в войсках набирал всё большую популярность. Родившись на Британских островах, он оброс правилами и традициями за океаном, а теперь победно возвращался в Старый Свет, захватывая прочные позиции в армейской среде. Саблин сам отлично боксировал и поощрял интерес к боксу у подчинённых. Тем более в гренадерском взводе, бойцы которого для того и предназначались, чтобы лезть в самое пекло, незаметно просачиваться в тылы противника и наносить молниеносные разящие удары. Здесь и физическая сила нужна немалая, и быстрота, и ловкость, да и умение одним ударом сбить противника с ног не помешает.

А ещё – Саблин был уверен – бокс не просто драка. Бокс учит думать, находить слабые места противника, менять тактику по ходу боя, воспитывает инициативу в хорошем смысле и способность к нестандартным действиям. Конечно, никто не отменял стрелковой подготовки, любой гренадер с тридцати шагов бил в пятак из нагана, с пятидесяти – очередью из «пятёрочки» – навскидку укладывал поясную мишень. И нож не был забыт, и сапёрная лопатка, но в ближнем бою кулак – не последнее дело!

Чешские пограничники несли службу по расписанию: дозоры, секреты, обходы границы и всё прочее, из чего состоит жизнь заставы, но в воздухе висело напряжение. Как перед грозой, когда ничто ещё вроде не предвещает ненастья, и небо чистое, и солнце ясное, но вдруг появляется под сердцем истома: тяжкая и тревожная, как предчувствие беды, и начинаешь улавливать некие признаки, которых не замечал раньше. Оказывается, и птицы поют несколько иначе, и листва шумит чуть-чуть по-другому.

Ожидание грядущих событий разливалось в пространстве над заставой как чернильное пятно на водной глади, оно ощущалось и чехами, и русскими. И вот, чтоб разрядить напряжение, гренадеры применили старый испытанный способ: врыли столбы, натянули канаты и давай лупить друг друга от души. Саблину и самому порой хотелось попрыгать по рингу, но не до того сейчас. А бойцы, что ж их… пускай лупят. Злее будут, когда пора придёт.

Чехи только рты раскрывали и восхищённо охали.

Третий день гренадеры обживались на заставе неподалёку от городка Зноймо, в излучине Дыи. Неширокую эту речку немцы называют Тайей, и здесь она приближалась почти вплотную к бывшей австрийской границе. Между речкой и нейтральной полосой оставалось несколько километров пространства с дубравой на чешской стороне, а дальше – рейх.

У той самой дубравы пограничники и расположились. Здесь везде так: рощи да перелески из бука и дуба перемежаются с неубранными полями ржи. Чехам неспокойно, видно, даже руки до урожая не доходят. Застава появилась совсем недавно, ещё в начале марта сопредельной стороной считалась дружественная Австрия. Теперь там рейх. И вот… застава.

Три барака для личного состава, штаб (крошечная избушка), вышка, плац для поверок и развода пограничных дозоров. Ещё витал в воздухе запах свежеспиленного дерева и краски.

В трёх километрах вверх по течению располагался дот оборонительной линии «Моравский Святой Ян», ниже по течению, в полутора километрах – ещё один. Между ними зияла брешь – голое, незащищённое пространство. Здесь и поставили пограничников. В помощь пограничникам прибыл взвод Саблина.

Добирались перекладными, кружным путем. Польша твёрдо обещала сбивать любой российский самолёт, появившийся в её воздушном пространстве. После немыслимых ухищрений дипломатов воздушный коридор дали румыны. Тяжёлый трёхмоторный «Громовержец» с крыльями, потрясающими воображение своей шириной и размахом, перенёс их из-под Одессы в Словакию. Далее по железной дороге, в литерном поезде. Оружие и боезапас в запечатанных ящиках, сухой паёк в руки. Поезд двигался по «зелёному коридору», если случалась заминка, Саблин шёл к начальнику станции и тряс перед его носом бумагами. Обычно вопрос тут же решался. Поручика снабдили такими документами, что вытягивались в струнку чиновники железной дороги, козыряли полицейские и военные патрули.

В пути гадали, что ждёт впереди, вспоминали Дальний Восток. Взвод получил боевое крещение в конце тридцать седьмого, устраивая регулярные вылазки в расположение японских войск, оккупировавших Китай. Русское правительство не собиралось терять столь выгодного партнёра, и Отдельный гренадерский батальон бросили на восточную границу. Там и шлифовали бойцы навыки резать и душить противника бесшумно и без потерь.

А в июле тридцать восьмого грянул Хасан. Третья рота принимала участие в конфликте с первых дней, но особенно прославился первый взвод. В августе, в боях при сопках Приозёрная и Безымянная. Выбитые с позиций японцы обрушили на занятые русскими позиции ураганный огонь тяжёлой артиллерии и ракетных миномётов «Такагава».

В такой кромешный ад Саблин ещё не попадал. Сопки окутались дымом и пылью, казалось, это курятся вновь открывшиеся вулканы, выбрасывая в воздух фонтаны рыжего пламени. Земля содрогалось, и дрожь эта передавалась на многие километры вокруг. Казалось, ещё миг – и мироздание рухнет.

Взвод получил приказ подавить огонь неприятеля во что бы то ни стало. Они подбирались к японским батареям среди бела дня, без прикрытия и, по сути, без подготовки. Подорвали склад снарядов, устроенный японцами на позиции, а орудийные и миномётные расчёты вырезали и расстреляли в упор из «пятёрочек» в считаные минуты. Не помогло ни боевое охранение, ни близкое расположение отступивших частей. Японцы просто не успели сообразить, что происходит.

Взвод выполнил задачу, но на отходе попал в окружение – самураи опомнились и спешно, но умело приняли меры. Если бы не подоспела группа поддержки из пехоты, неизвестно, чем дело кончилось. Но половина взвода осталась в приграничной земле. Многие получили Георгиев разных степеней, в том числе и посмертно.

Да, было дело. Только вернулись, переформировались, и вот…

Вызвал комбат, подполковник Осмолов. Рядом сидел ротный, капитан Синицкий. Комбат усадил напротив, посмотрел в глаза:

– Господин поручик, задание вам предстоит архиважное. Знаю, вы только с китайской границы. Знаю, вам положен отдых. Но ситуация требует направить взвод в Чехию. Там могут понадобиться ваши обученные и обстрелянные ребята. Прибудете на место, дадите радиограмму и впредь – дважды в сутки будете освещать обстановку кодированными сообщениями. Для экстренных случаев мы через чехов организуем телефонную связь. Но злоупотреблять ею нельзя, повторяю – это на самый крайний случай. Ну а дальше – по обстановке. Возможно, придётся повоевать. Всё ясно?

– Так точно, выше высокоблагородие, – привстал Саблин.

– Сидите, поручик, – остановил жестом подполковник. – Детали обсудите с непосредственным командиром. – Он посмотрел на Синицкого.

– Слушаюсь, Иннокентий Викторович, – кивнул ротный и подался к Саблину. – Детали обсудим, но вы будьте там внимательны, Иван Ильич. Есть данные, немецкие части стоят у границы…

Шестью днями раньше, глухой ночью Колчак проснулся как от толчка. Комната отдыха при кабинете в Кремле, где премьер ночевал вот уже третьи сутки подряд, вдруг показалась особенно тесной. Настолько тесной, что не хватало воздуха для дыхания.

Негромко тикали ходики на тумбочке.

Адмирал потянулся за стаканом с холодным чаем, сделал глоток. Горький напиток не освежил пересохший рот, лишь связал язык и нёбо.

– Тьфу ты чёрт! – тихо выругался премьер и вытащил из коробки папиросу.

Состояние внутреннего опустошения, почти отчаяния было знакомо ещё по девятнадцатому году. Вспомнился Омск, середина октября. На фронте затишье после сентябрьских побед, но именно тогда Александр Васильевич понял: все усилия идут прахом. Опереться не на кого, во главе войск амбициозные недальновидные дураки, поставившие единоличную славу спасителей Отечества превыше общего дела, а сами войска раздроблены, обескровлены – ни резервов, ни патронов.

А главное, утрачен боевой дух. Тот единый порыв, что вёл солдат и офицеров в начале наступления, благодаря которому были достигнуты столь значительные успехи, всё рассеялось как пар, выпущенный из паровозного котла. Упал градус борьбы, ушла жажда победы, остались лишь шкурные интересы и одно стремление на всех – драпать подальше от фронта, прихватив по пути как можно больше добра. Разбой, грабёж:, повальное пьянство и кокаинизм.

Тогда тоже стояла глухая ночь. Он лежал без сна на застланной койке. Так же остывал чай в стакане, а душа трепыхалась заполошно, словно воробей в кулаке, и что-то стонало внутри, что-то очень важное, без чего сама жизнь невозможна и закончится непременно, сию же минуту.

Наутро голова была пустой, а тело ватным, непослушным. Но дух жил, и рука сама, нашарив перо и лист бумаги, начертала:

Первое: поднять новое знамя борьбы с большевизмом, и знаменем этим будет низверженный монарх, и он сплотит рассыпающееся и гибнущее Белое движение.

Второе: издать собственные декреты о земле и вольностях, ущемить интересы помещиков, но привлечь свежие народные силы, оттянув их одновременно от большевиков.

Третье: на новых условиях договориться с Антантой.

Золотой запас таял, французы с англичанами заламывали такие цены на оружие и боеприпасы, что оставалось только диву даваться. Но и этого мало, платить придётся по самому высшему счёту: территориями, концессиями на добычу уральских руд, бакинской нефти и сибирского золота. А иначе ту Россию, которую он знал, любил и называл Родиной, не спасти…

Получил он что хотел? Вопрос этот мучил Колчака все двадцать лет, что правил он остатками той великой державы, каковой была Россия когда-то.

Тогда, в девятнадцатом, всё получилось. Более года прошло со дня казни Николая Александровича и его семьи, но томился в Перми великий князь Михаил Александрович. Группа монархистов мастерски провела подмену. Отработали ювелирно – пермские чекисты, если живы, и сейчас уверены, что расстреливали брата Николая II.

За достоверность заплатил жизнью секретарь и друг Михаила – Джонсон. Но жертва не была напрасной: великого князя вывели из-под удара, спрятали в Швейцарских Альпах, вылечили его застарелую язву желудка. В марте семнадцатого великий князь отрёкся от скипетра, но сейчас, после спасения, сделать этого не смог. Новоиспечённый государь император Михаил II вынужден был принять власть.

Всё прочее тоже сладилось, большевистский бунт утопили в крови английскими и французскими танками, пушками и пулемётами. Так добился он того, к чему стремился?

Помощь Маннергейма Юденичу обошлась суверенитетом Финляндии с присоединением к ней Карелии вплоть до Онежского озера и Ладоги. Мало того – получившие призрачную свободу Эстляндская, Лифляндская и Курляндская губернии, образовавшие Союз Прибалтийских Государств, оказались под финским протекторатом. Независимая Польша вернула себе Виленскую губернию, присоединила большую часть Белоруссии и Украины, Восточную Пруссию с Гданьским коридором. И теперь Варшава послушно выполняла директивы из Парижа. Бессарабия стала румынской. Дальний Восток беззастенчиво грабят улыбчивые, благожелательные японцы.

А на просторах родной отчизны… Государь император чудесно устроился в Царском Селе, окружил себя приближёнными – балы, увеселения, неожиданно проснувшаяся страсть к дорогим автомобилям, унаследованная, не иначе, от старшего брата.

Каждое лето ездит на воды под предлогом язвы, хорошо залеченной ещё швейцарцами, и совершенно не желает заниматься политикой. Лишь дело доходит до серьёзных вопросов – дражайший Александр Васильевич, вы наш кормчий! Доверяю вам безоговорочно!

Государственный совет – скопище вельможных старцев, политических импотентов. Брать на себя ответственность трусят отчаянно. Дума же тонет в прениях и дискуссиях – болтуны и краснобаи. Только в Совмине и остались единомышленники. С ними, с Деникиным и Куропаткиным, нести адмиралу бремя управления великой страной, пусть ампутированной, обкусанной по краям злейшими друзьями, но ещё живой и могучей.

Двадцать лет послевоенная Европа старается не замечать гиганта, блокирует инициативы, не допускает к международной политике. Что ж, в истории имеются примеры. Пётр I в своё время уже заставил Запад изумиться, теперь пришло время адмирала Колчака. Потому и трепещет душа, словно воробушек в кулаке. Оттого и назначено совещание на завтрашнее утро. Точнее, уже на сегодняшнее.

Колчак вызвал на совещание Деникина личным звонком, загодя. И Антону Ивановичу, в общем-то, было ясно из-за чего. Гитлер торит дорожку на восток. Запад еле успел проглотить аншлюс Австрии, и вот Судеты. Пронацистская партия Генлейна, истерия вокруг тяжёлой судьбы тамошних немцев, провокации, смута. И Судетский укрепрайон, бронированная заслонка на пути в Восточную Европу.

Сейчас военный министр исподтишка поглядывал на премьера. Железный адмирал выглядел как обычно: наглухо застёгнутый морской мундир, острое, как лезвие ножа, лицо почти без морщин (и как ему удаётся?) и такой же холодный, острый взгляд.

Антон Иванович часто ловил себя на мысли, что Колчак единственная фигура в современном мире, способная противостоять Гитлеру. Если отбросить политические реверансы, адмирал тоже диктатор. Да, после разгрома красных он добровольно отрекся от звания Верховного в пользу восстановления монархии, «коя едино способна поддерживать мир и государственность в российских пределах». Но что толку в троне, если нет власти? Реальной власти, которую имеет Колчак. Силе можно противопоставить только силу.

Просторный кабинет премьера отличался скромностью обстановки. Широкий стол с писчим прибором и аккуратными стопочками бумаг, книжные шкафы под потолок, кресла для посетителей. Единственное украшение – шёлковые шпалеры в простенках, виды моря и парусников, выполненные под заказ в Обюссоне. Ностальжи, мон ами.

Деникин выступать не спешил: сидел, помалкивал, поглядывал из-под кустистых бровей то на хозяина кабинета, то на министра иностранных дел.

– Начните вы, Алексей Платонович, – коротко кивнул Колчак Куропаткину.

– Ситуация накаляется, Александр Васильевич, – отчеканил министр. Гладко выбритый, с идеальным пробором, в отличном цивильном костюме, он предпочитал точные формулировки и всегда имел собственное мнение по любому вопросу. – Английский премьер продолжает играть роль миротворца, надеется насытить людоеда куриным крылышком. Наивно. Этим он лишь разогревает аппетиты Гитлера. Конечно, если Чемберлен сможет уговорить немцев остановиться на Судетах, авторитет Англии в Европе возрастёт неимоверно. Но вряд ли наши западные партнёры этим удовлетворятся. Россия сегодня кое-кому как кость в горле: уровень развития страны превысил довоенный, оснащение армии не уступает ни немцам, ни англичанам. Это не слишком радует наших друзей с туманного Альбиона. Поход тевтонов на восток устроил бы многих.

Как всегда, чётко, без экивоков, молодец Куропаткин. Политик нового поколения, за ним не стоят ни слава победителя большевизма, ни титулы, ни высокое родство. Карьеру делал сам, собственным умом и проницательностью, дослужившись от мелкого чиновника МИДа до портфеля министра. Нет, право слово, молодец.

– Франция? – приподнял бровь Колчак.

– Деладье во всём ориентирован на Чемберлена. У нас есть информация, что Прага уже напоминала Парижу об обязательствах. Ответом было совместное англо-французское предложение пойти на германские требования. Президент Бенеш отказал, в ответ британский посол в Праге, сэр Камил Крофт, заявил, что непримиримая позиция чехов приведёт к негативной реакции Британии. Посол де Лакруа вторил ему от имени Франции. Бенеш попросил де Лакруа письменно подтвердить отказ Франции сражаться. Ответа ждет до сих пор.

– Однако и мы связаны с Чехословакией договором. Полагаю, Россия, в отличие от западных партнёров, не имеет права манкировать своими обязательствами. Ваше мнение, Антон Иванович?

– Так Алексей Платонович всё уже расписал в лучшем виде, прямо как в преферансе, – хитро прищурился Деникин, но тут же посерьёзнел. – Вермахт будет готов к большой войне к сорок второму – сорок третьему году. Сейчас немцы бряцают оружием около Судет, и это наглый блеф. Коль скоро дойдёт до штурма, потери тевтонов будут колоссальны. Однако Чехословакия раздражает фюрера, он это прямо заявил в Нюрнберге. К тому же чехи – это не только восточная территория, но ещё и военная промышленность, ресурсы. Чего стоит одна «Шкода» с её налаженным производством артиллерии и прочего. Возьмут немцы Чехию – усилятся. Аппетит взыграет. Так что нам оставаться в стороне никак не пристало, Александр Васильевич. Нужно показать зубки, коль скоро к дипломатии нас немец не подпускает. Так ведь, Алексей Платонович?

– К сожалению, – подтвердил Куропаткин. – На переговоры по Судетам нас не пригласят. Как в тридцать четвёртом Геринг с Шахтом ограничились торговыми соглашениями, так и по сей день немцы в политической сфере на конструктивные переговоры не идут, англичане стараются нас не замечать вовсе, французы потакают англичанам. Круг замкнулся.

– Что же, господа, всё предельно ясно, – адмирал слегка откинулся в кресле и прихлопнул ладонями по столешнице полированного дуба. – Если есть хоть малейший шанс помешать Гитлеру безнаказанно резвиться около границ Чехословакии, нам необходимо таким шансом воспользоваться. Кому мыслите поручить подготовку столь непростого дела, Антон Иванович?

– Думаю, лучшей кандидатуры, чем Михаил Огнеборец, не сыскать.

Адмирал и генерал скупо улыбнулись, дипломат согласно кивнул.

Молодого генерал-лейтенанта Михаила Николаевича Тухачевского знала вся армия. Выпускник Московского Императрицы Екатерины II кадетского корпуса, отличник Александровского училища, он начинал Мировую войну в звании гвардии подпоручика. Воевал умело (пять орденов за полгода), потом плен, четыре безуспешных попытки побега, пока пятая, наконец, не увенчалась успехом. Махнув через пол-Европы, Тухачевский возвратился на родину.

Летом восемнадцатого, преодолевая кровавую неразбериху прифронтовой полосы, бесчисленные проверки скорых на расправу комиссаров и пропитанных классовой ненавистью чекистов, где хитростью, где нахрапом, перешёл Восточный фронт и влился в ряды колчаковцев.

До лета девятнадцатого он умело сражался с красными, а осенью был приведён в действие план «Белый Орёл», призванный собрать Белое движение в единый кулак. Добровольческая армия Деникина соединилась с Восточным фронтом, Москва пала. Деникин добился-таки от Колчака согласия на помощь Маннергейма, и сто тысяч финских штыков, окрыленных идеей суверенитета родной Суоми, приняли участие в освобождении от красных Петрограда и Карелии.

К тому времени Тухачевский дослужился до полковника.

К двадцать первому году сопротивление большевиков было сломлено окончательно. Ленин с ближайшими соратниками бежал за границу, те, что остались, ушли в глубокое подполье. Но долго ещё полыхали по просторам империи вооружённые восстания, подпитываемые идеями о всеобщем равенстве. Кровавая резня, захлёстывавшая страну, грозила утопить государственность в кромешном хаосе анархии и бандитизма.

И в самых горячих точках появлялся Тухачевский. Наводил порядок свинцом, огнём и ядовитыми газами. Залпы расстрельных команд звучали по городам и весям, как погребальные аккорды по русскому бунту, бессмысленному и беспощадному.

Крестьянские восстания и мятежные гарнизоны трясли державу вплоть до двадцать пятого. Тухачевский не щадил никого, но своего добился. К двадцать шестому Россия вернулась к мирной жизни, и люди вздохнули свободно. Нуждами армии теперь уже генерал-лейтенант продолжал интересоваться очень живо. Именно с его подачи в конце тридцатых Россия закупила английские и американские танки, а потом сама наладила выпуск лёгких «Витязей» и тяжёлых «Держав».

Ныне генерал обретался в Генштабе, но обожал инспекционные поездки в войска. Ему настоятельно требовалось постоянное живое общение с этим гигантским, сложным и многообразным организмом, называемым российской армией. А главное, Тухачевский был способен на поступок, мог принимать решения и претворять их в жизнь. Пусть даже ценой высоких потерь в личном составе. И негласное прозвище Михаила Огнеборца закрепилось за ним накрепко.

Три чиновника, облечённых высочайшей властью в Российской империи, знали, кому поручить непростую проблему Судетов, и в выборе были единодушны.

Вернувшись из Кремля в свой кабинет на Знаменке, Деникин вызвал начальника Разведывательного управления, генерал-майора Злобина.

Генерал попал в Генштаб по рекомендации Колчака. В своё время занимался контрразведкой в штабе Восточного фронта и проявил себя в оперативной работе с наилучшей стороны. Попав в военную разведку, отменно нёс службу, слыл сотрудником толковым, дотошным и требовательным. Деникин доверял разведчику, его знаниям и чутью.

– Господин генерал, я только что от премьера. – Антон Иванович значительно посмотрел на подчинённого. – Речь шла о нашем участии в Судетском кризисе.

Злобин подался вперёд, словно гончая, взявшая след.

– Есть конкретные распоряжения, ваше высокопревосходительство? – осведомился он. – Мы вводим войска в Чехословакию?

– Не так скоро, Николай Павлович. Присядьте. И давайте без титулов, по-простому, – благодушно улыбнулся Деникин.

Он погладил кожу, туго обтягивающую череп. Знал – появились на ней предательские пигментные пятнышки, предвестники старости. Да, так молодцевато, как Колчак, ему не выглядеть. Не говоря уже о Куропаткине. Вот и бороду, ставшую совершенно седой, побрил, оставил лишь усы да баки на американский манер. А всё равно время не обманешь…

– Шумных баталий пока не предвидится. Но премьер высказался в том смысле, что определённое содействие чехам оказать нужно. Не явное, но действенное. Меня интересует ваше мнение по этому вопросу.

– Сейчас у немцев недостаточно сил для успешного штурма судетских укреплений, Антон Иванович. Даже с учётом того, что почти половина крепостей не вооружена по полному штату, потери при атаке в лоб будут для вермахта равносильны самоубийству. Доты типа эс-девятнадцать не берут ни крупнокалиберные артиллерийские снаряды, ни ракетные миномёты. И немецкие генералы это отлично понимают.

– Вывод? – наклонил голову министр.

– Если вторжение состоится, то начнётся со стороны Австрии. Разумеется, бывшей Австрии… теперь это Рейх. Тут укрепления строят всего как год, и делается это наспех. Доты типа ло-тридцать шесть и ло-тридцать семь легче, но главное, между ними есть промежутки, порой довольно широкие. По нашим данным, на участке обороны «Моравский Святой Ян» выстроена лишь половина укреплений. В промежутках будут стоять пограничные заставы, другого выхода у чехов нет.

– А Судетский вал?..

– Мои аналитики считают, что шум вокруг вала – политический ход. И только. Отвлекающий манёвр. Чехи опасаются удара именно с этой стороны, они готовы к нему. А если просачиваться со стороны Австрии небольшими ударными группами между укреплений, захватывать плацдармы, с которых впоследствии можно двинуть мощные бронетанковые соединения на Брно и Прагу… На это сил у вермахта хватит.

– Вы хотите сказать, что если помогать чехам, то именно там, на границе с Австрией?

– Так точно, Антон Иванович. Силами гренадерских подразделений.

– Хорошо, Николай Павлович. Ступайте. Директивы получите в ближайшее время.

2

От Зноймо до заставы гренадеры ехали в закрытом фургоне. Вначале катились по какому-то шоссе, потом свернули, очевидно, на просёлок, и трясти стало безбожно. Саблин подумал тогда, вот, мол, все ругают русские дороги, а оказывается, и в цивилизованной европейской Чехии есть колдобины с ухабами.

Наконец добрались. Поручик выпрыгнул из кузова, с наслаждением потянулся, хрустнув всеми суставами, вдохнул полной грудью напоённый запахом спелой ржи воздух. Следом начали выгружаться его гренадеры, и тут же рядом возник высокий подтянутый офицер в форме защитного цвета.

– Поручик Саблин? – проговорил он почти утвердительно.

– Так точно. С кем имею честь?

– Надпоручик Чехословенска Армада Милан Блажек, – козырнул чех. – Командир заставы. Мы ждали вас. Это ваши бойцы? – снова скорее утвердил, чем спросил, надпоручик.

– Так точно. – Саблин тоже отдал честь. – Первый взвод третьей роты Отдельного гренадерского батальона.

Припомнил звания в чешской армии: надпоручик идёт перед капитаном, как и поручик в российской. Значит, по рангу они примерно равны.

– О, гренадеры! – разулыбался Блажек. – Мы слышали о победах русских на Востоке.

– Вот как? – озадачился Саблин. – Честно говоря, мало кто знает о подвигах гренадеров. Даже в России.

– Нам дали некоторую информацию. Строго конфиденциально, естественно. И мы… как это… могила!

И улыбнулся уже совершенно ослепительно. Чувствовалось, этот чешский офицер искренне рад прибытию русских воинов, видит в них друзей, пришедших на подмогу в трудную минуту. Неожиданно для себя Иван Ильич почувствовал к нему ответную симпатию, чувство, какое можно испытать только на войне, когда начинаешь понимать: этот человек прикроет тебе в бою спину.

– А давай по имени! И на «ты»! – протянул он руку надпоручику, повинуясь внезапному порыву.

– Идёт! – тряхнул головой чех и ответил крепким рукопожатием.

Получилось как-то очень по-русски.

– Меня, кстати, Иваном зовут. По-вашему, наверное, Ян?

– Да, Ян. Но я буду называть тебя Иваном, как нарекли батюшка с матушкой. Так правильно.

– Милан, где ты научился так чесать по-русски? – не сдержался Саблин. Чех говорил почти без акцента, лишь иногда запинался да произносил слова слишком старательно, как на родном языке не говорят.

– Я учился в Москве! – снова улыбнулся Милан. – Высшее имени Михаила Кутузова пехотное училище. Выпуск тридцать четвёртого года.

– А я – Московский Императрицы Екатерины II кадетский корпус, а потом Александровское училище. В точности как Тухачевский! Только выпускался в тридцать пятом.

– О, Тухачевский! – закивал Милан. – Мы его тоже знаем. О нём знаем – много славного. Я рад, Иван, что вы прибыли. Я почти уверен, нам понадобится ваша помощь. И… надо будет присесть как-нибудь вечерком, поговорить. Наверняка найдутся… знакомцы по Москве.

– Посидим, Милан. Обязательно посидим. А сейчас скажи, что немцы?

– Немцы? – тут же посерьёзнел пограничник. – Немцы есть, Иван. Пошли на вышку, сам увидишь.

Посмотреть было на что. Прямо у границы, на сопредельной стороне, расположилось подразделение вермахта. Милан дал бинокль, Саблин вгляделся: не пограничники. Судя по количеству палаток, разбитых сразу за буковой рощей, чтобы не быть совсем уж на виду у пограничников, минимум стрелковая рота. Слегка дымит полевая кухня, движутся фигуры в серо-зелёной форме, а в самой рощице, среди деревьев, что-то припрятано, замаскировано ветками. То ли временный склад, то ли ещё что.

И стоит это подразделение, со слов чеха, уже вторую неделю.

А ещё, между прочим, углядел Саблин, немцы тоже увлекаются боксом! Не мудрствуя, натянули верёвки между четырьмя подходящими деревьями, и две голые по пояс фигуры характерно подпрыгивают и крутятся внутри импровизированного ринга. И даже пара болельщиков покрикивает у канатов, подбадривает бойцов или дает советы, как это принято у всяких приличных болельщиков.

Однако информации было совершенно недостаточно. Саблин дал гренадерам время разместиться, немного освоиться среди чешских свободников и ротни, как у чехов назывались подофицерские звания, но к концу дня, как раз к вечерней поверке, отправил тройку во главе с прапорщиком Урядниковым на разведку.

Бойцы принесла данные, которые требовали осмысления. Штат немецкой стрелковой роты по расписанию включает почти две сотни личного состава, сто тридцать ружейных стволов, шестнадцать пистолетов-пулемётов, двенадцать ручных пулемётов и три миномёта калибра пятьдесят миллиметров.

По расписанию – да, но разведчики углядели новенькие автоматы МП-38 чуть не у каждого третьего бойца, миномёты не пятидесяти, а восьмидесяти одного миллиметра, а в рощице – то, что Саблин принял за склад боеприпасов и амуниции, – замаскированные стопятимиллиметровые гаубицы числом три. Да не на конной тяге – на бронеавтомобилях «хорьх». Тех, что немцы называют «специальная машина 222», и это ещё две двадцатимиллиметровые пушки и два пулемёта МГ-34.

По всему выходило, что противостоит гренадерам не обычная рота, а ударная группа. И это вносило существенную поправку в расклады.

Саблин прикидывал свои силы. Гренадерский взвод включает три отделения. В отделении три тройки – старшим идёт фельдфебель, с ним два унтер-офицера. Десятый – подпрапорщик или прапорщик, командир отделения, который в боевых условиях примыкает к тройке на особо опасном направлении. Итого тридцать бойцов и он сам, командир взвода. Тридцать один человек до копеечки.

Правда, в бою каждый стоит десятерых. У всех «пятёрки» – пятая модель автомата Фёдорова в укороченном десантном варианте. Отличное, безотказное оружие с хорошим боем, удивительно тихое. Различить звуки выстрелов можно только вблизи, и то автоматная очередь напоминает этакое стрекотание, а не пальбу. Плюс наганы, казачьи ножи-засапожники. Но вот пулемётов, например, у них не было. Незачем диверсантам пулемёты. А ударная группа наверняка имеет не по одному МГ на отделение, а больше. М-да… задачка.

Далее, погранцы. Сорок бойцов вместе с командирами. Итого численностью они проигрывали немцам более чем вдвое. Оружие у чехов своё, изготовленное на «Ческа Зброёвка». Очень неплохая винтовка CZ.24, легкая и точная, но всё же магазинная винтовка. Это вам не самозарядка, не пистолет-пулемёт. Пока передёрнет чех затвор, германец его из МП в решето превратит. Пулемёты приличные – ZB.26, но их мало, всего четыре на заставу. Пистолеты у офицеров.

И главное, чехи-погранцы обучены стеречь контрольно-следовую полосу да ловить нарушителей границы. Сражаться с регулярными частями не их, в общем-то, дело. И застава совершенно не приспособлена удерживать штурм ударной группы. Укреплений здесь нет, и быстро их не возведёшь. А времени у него, Саблин был уверен, очень мало. Или почти нет.

Есть о чём задуматься.

– Почему так получилось, Милан? – спрашивал Саблин у чеха поздним вечером. Тот достал бутылку Бехеровки, чтоб посидеть, но лёгкого трёпа под рюмку крепкого ликёра, настоянного на двух десятках трав, как-то не получалось. – Где ваша армия? Почему против ударной группы «Гансов» одна ваша застава, беззащитная как голенькая девочка перед пьяным ландскнехтом?

– Я сообщал, – глухим голосом отвечал Блажек. – Специально ездил в дот сто двадцать девять. Докладывал о подходе германского подразделения. Мне сказали, что это провокация. Приказ – не поддаваться на провокации.

– Ага, провокация. Если эта «провокация» ударит из всех стволов, от вашей заставы живого места не останется.

– Ты немного не знаешь, Иван, – сокрушался надпоручик. – Наверху уверены, что если будет удар, то в Судетах. Туда сейчас прикованы взгляды всей Чехословакии. Там основные силы. Нас прислали сюда, на австрийскую границу, лишь две недели назад.

– Ладно, – кивнул Саблин, разливая по стаканам. – А «гансы» таки на нас двинут, мы можем рассчитывать на помощь? Из дота или ещё откуда?

– Им приказано оборонять свой участок, – покачал головой Милан. – И их всего семеро. Гарнизон в Зноймо невелик, и у них тоже приказ. Нет, Иван, справляться нужно самим.

Два дня прошли спокойно, но напряжение на заставе не уменьшалось – нарастало. Милан и его заместители, подпоручик Куберт и поручик Несвадба, ходили хмурые, покрикивали на бойцов. «Войины-свободники-дэсатники» быстро и точно выполняли распоряжения, шустрили по службе, но вид при этом имели какой-то… потерянный. Только опытный командир мог заметить растерянность рядовых и подофицеров, и Саблин видел.

А немцы обустроились на совесть и, казалось, не обращают внимания на пограничников. Дымила полевая кухня, случались построения, личный состав разбивался на группы – то ли чистили оружие, то ли проводили какие-то занятия. Разве что строевой не занимались да не устраивали учебных стрельб.

Но Саблин не обманывался, не единожды замечал он проблески оптики в невысоких кустах перед рощицей, в самой роще засёк хорошо замаскированные пулемётные гнезда. И о гаубицах помнил поручик, и о миномётах не забывал. И был уверен – прибытие русских не осталось незамеченным.

А вчера на свободное пространство вышел гауптман и принялся нагло, в упор рассматривать заставу через бинокль. По-хозяйски так рассматривал, будто прикидывая – пойти и выгнать чехов прямо сейчас или подождать до завтра? Саблин был на вышке и тоже рассматривал немца, лицо которого почему-то казалось странно знакомым.

Поручик поднапряг память и вспомнил. Точно! Приезд делегации рейхсвера в тридцать пятом. Наметилось тогда некоторое потепление в отношениях двух держав. Среди прочей программы были предусмотрены спортивные состязания. Саблин, зелёный подпоручик, только что окончивший училище, томился при штабе в ожидании назначения. В кадетском корпусе был Иван чемпионом по боксу, успешно боксировал и в училище, неудивительно, что его включили в программу. Выйти на ринг выпало против здоровенного фельдфебеля. Сил у немца было много, а умения – не очень.

Сейчас Саблин невольно улыбнулся, вспоминая былое. Как измотал он тогда германца уходами и уклонами, разъярил его, заставил слепо выбрасывать бесполезные удары, а потом перешёл в контратаку. Хорошо попал правым прямым – раз, чётко приложил через руку – два и акцентированно, левым боковым прямо в челюсть – три! Аут. В угол тевтона уносили.

Вот где встретиться довелось! Что, «ганс», померяемся силой?

3

Никогда ещё большой зал Коричневого дома не слышал столь отъявленной лжи. С момента приобретения 26 мая 1930 года нацистской партией Германии, с последующей обширной реконструкцией, проведённой Паулем Тростом по эскизам самого Гитлера, в преддверии переезда всего высшего руководства партии, никогда ещё большой зал не был свидетелем такой подлости и такого унижения.

Начал премьер Италии Бенито Муссолини, один владевший языками и взявший на себя роль толмача. Предоставил слово канцлеру Германии. Адольф Гитлер – сухой, поджарый, в парадном кителе с партийным значком на галстуке и свастикой на рукаве – говорил долго и напористо: о политической целесообразности и исторической справедливости, о мире в Европе и притеснениях немцев в Судетах, о возрождении Германии и верности международным договорённостям. Порой его заносило, и фюрер сбивался на яростный пафос митингов и партийных собраний. Летела с губ слюна, воинственно топорщилась щёточка усов, и косая чёлка закрывала левый глаз.

Муссолини переводил, добавляя от себя, играли желваки на малоподвижном лице, блестела оливкового цвета кожа на гладкой, как бильярдный шар, голове. Время от времени итальянский премьер поводил крепкими плечами, будто готовился броситься в рукопашную.

Напротив расположились премьер Англии Артур Невилл Чемберлен и премьер Франции Эдуард Деладье. Чемберлен задирал подбородок, смотрел в основном поверх голов. Будто где-нибудь там виделись ему интересы Британии, заботившие премьера более всего. Невысокий и кряжистый Деладье, напротив, прятал лицо, рассматривал пол, будто надеясь найти там ответ, как же выпутаться из всей этой непростой ситуации. И отчаянно потел.

А в нескольких километрах от зала, в маленькой комнатке второсортного отеля сидели представители Чехословакии Войтех Маетны и Хуберт Масарик. Настроение было подавленным – их даже не пустили в Коричневый дом. Маетны курил сигарету за сигаретой, а Масарик вдруг вспомнил, как во время одной недавней консультации показывал карту Чехословакии английским политикам. Тогда у него сложилось впечатление, будто британцы видят страну впервые. «О, как любопытно, – сказал один. – Какая забавная форма! Можно подумать, перед тобой большая сосиска…» Масарику вдруг нестерпимо захотелось пить. Воды принесли.

Наконец пришло распоряжение, чехов отвезли в резиденцию нацистской партии, пригласили в зал и объявили решение.

– Вы собираетесь лишить меня родины! – выкрикнул вне себя Маетны.

– Вы уже лишили родины три миллиона моих соплеменников, – отчеканил в ответ Гитлер.

За окном стояла глубокая ночь.

D половине четвёртого утра Саблина разбудил прапорщик Урядников.

– Ваш-бродь, ваш-бродь, – тряс прапорщик Саблина за плечо, – проснитесь! Чехи к телефону кличут. Его высокоблагородие господин капитан на проводе. Срочно!

Саблин вскочил, ещё не совсем соображая, что и как. На ночь он снимал только куртку и сапоги, портупею клал под подушку. Сборы были недолги. «Что случилось?» – тревожная мысль быстро отгоняла остатки сна. Все эти дни он исправно отправлял донесения по радио. Но телефон… ведь подполковник предупреждал – только в крайнем случае…

Расстояние от барака до штабной избушки Саблин преодолел за минуту. Не вошёл – ворвался в тесную комнатушку. Вскочивший телефонист без слов подал трубку. Рядом застыл Блажек с напряжённым лицом.

– Господин поручик, важные новости, – раздался в трубке хорошо знакомый бас капитана Синицкого. – По нашим данным, переговоры в Мюнхене зашли в тупик. Гитлер с англичанами и французами вынуждали чешских представителей отдать Судеты. Те потребовали время на обдумывание, даден им был один час. По истечении назначенного срока один из представителей принял яд и умер на месте. Другого заставили подписать договор. Однако президент Бенеш отказывается его признать. Видно, не миновать драки. Посему, господин поручик, слушайте приказ командующего Западным военным округом, его превосходительства генерал-лейтенанта Тухачевского. При попытке немцев перейти границу Чехословакии вашему взводу надлежит применить все имеющиеся силы и средства для воспрепятствования вторжению. Вам понятно?

– Так точно, ваше высокоблагородие! – отчеканил Саблин.

– Знаю, Иван Ильич, – смягчил тон Синицкий, – положение у вас сложное. Немцы пока не получили приказа к атаке, но получат его обязательно. Ещё до обеда получат. Их силы, судя по донесениям, много превосходят ваши. Но вы не хуже меня знаете, что такое долг и что такое честь. Обеспечить поддержку взводу не в моих силах, но нужно продержаться. Дальнейшие распоряжения получите. Вопросы?

– Никак нет, Дмитрий Амвросиевич. Нет вопросов. Будем держаться.

– С Богом, – глухо проговорил капитан. Саблин положил трубку. Глазами показал Блажеку: удали телефониста. Надпоручик скомандовал по-чешски, и, только дверь за связистом затворилась, Саблин приоткрыл её вновь.

– Урядников, – тихо позвал он темноту.

– Ваш-бродь! – Прапорщик проявился в проёме, как изображение на фотографической пластинке.

– Вот что, бойцы, слушайте меня внимательно…

Ранним утром 30 сентября солнечные лучи тронули верхушки дубов и буков. С неубранных полей наплывал косыми полосами туман, настоянный на запахах увядающих трав, но жизнь у заставы кипела. Пограничники под руководством гренадеров распиливали брёвна на доски и бойко подтаскивали их к невеликому пространству ничейной полосы между чешской и немецкой границей.

Саблин отметил, что в буковой роще это не осталось незамеченным, то и дело блестели линзы биноклей. Тевтоны явно заинтересовались приготовлениями и насторожились. Естественно, подумал Саблин, их тоже оповещают о событиях в Мюнхене. Оставалось надеяться на слова капитана – если немцы получат приказ, то чуть позже. Однако и он не имеет права на упреждающий удар. Только при попытке перейти границу. Не ранее.

А до тех пор, формально, они с немцами не воюют. Но имелось одно обстоятельство. Ожидание всегда расслабляет, притупляет чувство опасности. Как в дозоре – вначале на каждый шорох ствол вскидываешь, а к концу дежурства и на чужака реагируешь куда спокойнее. Так и германцы за десять дней ожидания наверняка расслабились. На этом и строил расчёт Саблин.

Дав интересу противника разгореться до нужного уровня, поручик уверенно направился к нейтральной полосе. Прошёл за уложенные штабелями доски и стал так, чтоб его хорошо было видно.

– Солдаты вермахта! – прокричал он, сложив ладони рупором. – Позовите старшего офицера!

Прокричал на плохоньком своём немецком, английский у поручика был несравненно лучше. Прокричал и взмолился про себя: лишь бы вышел сам гауптман, лишь бы не послал кого-то из подчинённых и не врезали бы сразу из пулемёта…

В кустах у леса зашевелились, замелькали серые силуэты. Выходить немцы не торопились, но и стрелять не спешили. Присматривались, опасаясь подвоха. Но, рассмотрев, что никакой угрозы нет, что пограничники сложили винтовки в пирамиды и заняты исключительно заготовкой досок, решились. Из подлеска вышел офицер с двумя автоматчиками и направился в сторону Саблина. Не доходя двух десятков шагов, остановился:

– Слушаю вас, герр офицер.

Сердце Саблина радостно забилось – тот самый! Немец изменился, заматерел, дослужился до офицерского чина и физической формы, как видно, не терял, плечи вон какие широкие, двигается легко и пружинисто. Подумалось: «А не авантюру ли часом ты, братец, затеял?» Но вслух начал с улыбкой:

– Герр гауптман! Пока начальство спит, а политики играют в свои игры, предлагаю настоящее мужское состязание! Сейчас мои бойцы из этих досок сколотят помост, закрепят по углам столбы и натянут канаты. За час управятся. Чёрт, или как правильно по-немецки? Сделают! Герр гауптман! Мы получим настоящий ринг. И попробуем, чьи вооружённые силы крепче!..

Немец нахмурился:

– Вы – русский. Что делаете вдали от родины, в середине Европы?

– Мы в гостях! – Саблин старался не сбиться с взятого весёлого тона, мол, война будет нет ли, ещё вопрос, а пока хорошо бы размяться по-молодецки. Всё остальное несущественно. – У России с Чехословакией договор. Что удивительного, если мы прибыли перенять опыт у чешских коллег?!

– Вы не пограничники, – с сомнением заметил тевтон. – Таких нашивок я не знаю.

– Нет, не пограничники. Спортивный взвод. По приглашению командования Чехословенска Армада помогаем улучшать физическую подготовку чешских военнослужащих. Но чехи не умеют боксировать!..

Перекрикиваясь, заговорщицкую интонацию передать было трудно, но Саблин постарался. Немец мотнул головой:

– Мы здесь не для того, чтобы заниматься ерундой, герр офицер. Мы несём службу на границе великого Рейха!

– Мы тоже служим великой империи, герр офицер, – откликнулся Саблин и широко улыбнулся. – Но скучно, и день-то какой хороший намечается.

Как раз бы в такой денёк попробовать, чей кулак крепче, русский или немецкий?

– Глупая затея, – отрезал тевтон и круто развернулся. Сейчас отправится обратно в свою рощу…

– Жаль! – крикнул Саблин ему в спину. – Может, в этот раз вам повезло бы больше!

Гауптман будто споткнулся, секунду постоял, закаменев спиной, словно в широкую эту спину целились из люгера, а потом резко повернулся к русскому.

– Donnerwetter! Так это вы! Я не узнал сразу…

– Так точно, герр гауптман! – веселился Саблин. – Предлагаю реванш. Заодно укрепим боевой дух наших ребят!

– Учтите, я уже не тот новичок, что прежде. Много тренируюсь и буду… как это… – Он перешёл на русский, немногим лучший саблинского немецкого. – Бить морда по щём зря!

– Отлично, герр офицер! – прокричал поручик. – Я готов! Через час ринг будет готов, милости просим!

– По одному секунданту, – отчеканил немец. – И мой судья. Чтобы всё было честно.

– Идёт, – согласился Саблин. – Пусть будет твой судья… Зато хронометрист – мой!

За час пограничники управились. Помост в половину человеческого роста поднялся как по мановению волшебной палочки: новенький, с пылу с жару, аппетитно пахнущий свежеспиленным деревом. Настил выложили гладкостругаными досками. Солнце, наконец-то заглянувшее в приграничную зону, заиграло теплым светом на жёлтой древесине. На столбы натянули толстый «морской» канат в два ряда. Даже табуретки спроворили для отдыха бойцов между раундами.

Саблин волновался. Пожалуй, немец не врал. Наверняка действительно тренировался, оттачивал удары на челюстях подчинённых. Чего нельзя было сказать о Саблине. Конечно, поручик поддерживал форму. Нагружал себя вместе с гренадерами кроссами и полосой препятствий и в ринг выходил порой, но настоящими боксёрскими тренировками это не назовешь. Четыре года прошло с тех времён, когда он занимался боксом всерьёз, а сейчас…

Но, может, это и к лучшему.

В уговоренное время от буковой рощи двинулась процессия. В окружении автоматчиков шёл гауптман – в спортивных трусах, кедах и майке с имперским орлом. В боксёрских перчатках. Позади, среди солдат с оружием, мелькнула офицерская фуражка. Ясно, зрители. Наверное, все, кто был не занят по службе, направились поглазеть на состязание. Поглазеть и поддержать морально, а если понадобится, то и огнём. Вон пулемёты в гнёздах наверняка нацелены на ринг.

Саблин надел свой бывалый, вылинявший от пота и солнца тренировочный комплект, взял у чехов старенькие кеды и сейчас видом своим явно проигрывал крепкому, статному немцу. Ладно, не на свадьбу собрались…

Процессия приблизилась. Гауптман отделился от толпы, вместе с ним пошли двое: атлетически сложённый мужчина в спортивном костюме и унтер-офицер в форме, но без оружия. Секундант и рефери, понял Саблин. Он искоса глянул на своего секунданта Урядникова. Прапорщик знал толк в боксе, мог в нужный момент поддержать морально и подсказать. Но одеться попристойнее не догадался, рохля, толкался рядом в выцветшей гимнастёрке и замурзанных галифе. Ну да пусть его, сказано же, не на свадьбу. Немцы подошли.

– Мой секундант, – представил лейтенант, – фельдфебель Рунге. Рефери в ринге – унтер-офицер Гросс. Меня зовут Карл Дитмар. Наши условия: бьёмся до нокаута. Раунды по три минуты, количество раундов неограниченно. Количество нокдаунов не учитывается.

Да, «ганс», который Карл, крепко тебя зацепило в тридцать четвёртом, подумал Саблин, но вслух сказал:

– Гвардии поручик российской армии Иван Саблин. Мой секундант прапорщик Анисим Урядников. Условия приняты. Прошу. – Он указал на ринг, на тот его угол, где к столбу была привязана красная ленточка. Дань уважения сопернику – красный угол для фаворита.

Сам поднялся в синий угол, который для претендента. Нырнул под канаты, продышался, оглянулся.

С одной стороны помоста столпились немцы, с другой – сгрудились чешские пограничники. Из гренадеров только пара-тройка крутилась в поле зрения, но и те скоро пропадут. Подпрапорщик Карамзин замер у подвешенного рельса с секундомером в руке.

Унтер, исполнявший роль рефери, вышел в центр ринга.

– Ахтунг! – поднял он руки, посматривая на боксёров.

Карамзин ударил в рельс – гонг!

– Бокс! – крикнул унтер и свёл ладони. Бойцы двинулись навстречу друг другу.

4

Да, тевтон стал сильнее, это Саблин почувствовал сразу, и опытнее стал после давней той встречи, и расчётливее. С дурочки не лез, держал дистанцию и с удобной для него позиции выбрасывал вроде несильные, но точные и жёсткие удары левой. Американцы называют их «джебами».

А за джебами держал наготове правую руку. Правая у него сильная, это Саблин помнил. Но и возвращает он её после удара не сразу, это поручик помнил тоже. Вот только нокаутировать тевтона сегодня в планы Саблина не входило…

Первый раунд бойцы кружили по рингу, присматривались. Гонг. Во втором опять примеривались, пробовали короткие наскоки, малые серии и одиночные удары. Гонг. Урядников в перерывах поливал голову Саблина водой, растирал набрякшие от ударов подглазья и лоб. А поручик просматривал пространство за рингом и видел: количество зрителей с немецкой стороны постепенно прибывает. Это хорошо, на это вся надежда.

В третьем раунде немец попал, да так, что Саблин чуть не рухнул на настил. Чудом удержался на вмиг ослабевших ногах, вошёл в клинч. Провисел на немце до спасительного гонга. За минуту перерыва восстановился, понимая, что это только начало.

С четвёртого раунда Саблин начал продуманно подставляться. Он позволял бить себя больше и больше. Уходил в углы, прижимался к канатам и принимал град ударов – на плечи, руки, в голову, по корпусу. Иногда изворачивался и слегка отрезвлял тевтона сильным боковым или прямым ударом, затем вновь уходил в глухую защиту, позволяя противнику войти в раж:.

Зрители, поначалу молча наблюдавшие бой, теперь непрерывно свистели и кричали: по-немецки и по-чешски, смачными местными и постными германскими ругательствами, подстёгивая боксёров. Глаза Саблина заплывали, но и через щели разбухших век он различал, как всё больше немцев выбирается из леса. Кто-то бегом присоединялся к толпе у ринга, кто-то наблюдал бой от кустов, опасаясь командиров, но любопытство и азарт побеждали, и количество зрителей постепенно увеличивалось.

«Эй, Фридрих! Там господин гауптман делает фарш из русского!» – такие, наверное, возгласы слышались в расположении немецкой роты. И очередной Франц, Густав или Пауль не выдерживал: отрывался от письма домой, бросал ковыряться в двигателе «хорька», а кто-то, чего греха таить, и оставлял пост. Ненадолго и недалеко, лишь глянуть одним глазком, но ведь оставлял!

Пятый, шестой, седьмой раунды! Гонг! Гонг! Гонг! Вновь ринг. Восьмой раунд!

Саблин чувствовал, как тают силы. Не та подготовка, не тот кураж! Теперь подставляться уже не было необходимости, всё происходило естественным путём. Карл, неутомимый, как машина, обрабатывал голову и корпус, бил жёстко и умело. Вот прилетел незаметный хук справа, и настил ринга больно ударил по лицу и груди.

«Айн!.. Цвай!.. Драй!..» – отсчитывал немецкий унтер, склоняясь над русским боксером, и отмахивал рукой.

Саблин поднялся, цепляясь за канаты. Он больше не смотрел за ринг, он вообще уже плохо различал что-либо вокруг, но прозвучало: «Бокс!» – и пришлось вновь поднять перчатки к лицу.

Гонг!

За три минуты девятого раунда поручик ещё дважды побывал на настиле. Губы превратились в кровоточащие лепёшки, левый глаз заплыл почти полностью. Всё лицо превратилось в уродливую маску. Саблин стоял из последних сил, ноги почти не держали.

Капитан обещал – до обеда! – стучало в мозгу вместе с током крови. Ведь должен же быть какой-то знак?! Что-то должно произойти!..

– Это… ваш-бродь… – горячечно шептал в перерыве Урядников. – Давайте я его из нагана, да и дело с концом! А? Сколько ж можно-то?..

– Не сметь! – хрипел поручик. – Они… первые… должны… Не сметь…

Гонг – и он вновь шагнул в ринг.

Но всему наступает конец. От кустов, неразборчиво выкрикивая и размахивая бумажкой, бежал немецкий связист. «Герр гауптман! Герр гауптман!» – только и смог разобрать Саблин. В глазах всё плыло, фигура в сером мундире бежала наклонно к горизонту. Карл Дитмар прекратил боксировать, поднял руку, обернулся на крик. Обернулись и секундант – фельдфебель Рунге, и рефери в ринге – унтер-офицер Гросс. А Саблин тяжело повис на канатах.

– Герр гауптман, радиограмма! – Связист протискивался сквозь ряды зрителей, те расступались неохотно. Наконец серая фигура добралась до помоста, подала бумагу офицеру. Немец пробежал глазами текст.

– Donnerwetter! Молите Бога, поручик, что я не имею возможности покончить с вами. К сожалению, состязание придётся прервать, у меня приказ от начальства.

– Приказ перейти границу? – прохрипел разбитым ртом Саблин.

Немец только глазом зыркнул, собираясь нырнуть под канаты.

– Бросьте, Карл, – хрипло крикнул поручик. – Весь мир знает, какого рода приказ вы ждали от своего фюрера. Не даёт вам покоя Чехословакия. А у России, между прочим, с этой республикой договор о взаимной помощи. В том числе и военной. Вторжение автоматически переводит вас в разряд противника. А противника мы бьём…

Карл Дитмар, обернувшись к Саблину, взирал на него уже с нескрываемым удивлением. А Саблин продолжал:

– Либо вы и шага не ступите за нейтралку, либо сразу прикажите своим солдатам сложить оружие, построиться в две шеренги и поднять руки. Право слово, герр гауптман, только так можно избежать потерь.

– Поднять руки? – не поверил ушам тевтон. – Вы мне предлагаете капитулировать? – И рассмеялся заливисто, как смеётся человек, услышавший действительно смешную шутку. – Моравия будет нашей в течение двадцати четырёх часов!

– Так точно, господин офицер, капитулировать, – гнул своё Саблин, обвиснув на канатах. Слова давались ему с большим трудом, разбитые губы нещадно саднило. – У меня тоже приказ командования: воспрепятствовать попытке вашего подразделения пересечь границу Чехословакии любыми возможными способами.

– Вам дважды повезло, поручик, – гауптман угрожающе наклонил голову. – Во-первых, я вас не нокаутировал на глазах у подчинённых. Уже за это вы должны быть мне благодарны. Во-вторых, из уважения к вам, как к мужественному бойцу, я не стану превращать заставу в пылающий факел. При условии, конечно, что это вы с пограничниками сдадите оружие и построитесь в две шеренги. Так мы действительно избежим кровопролития. – Пренебрежение сквозило во взгляде тевтона, больше он не видел в Саблине ни соперника, ни противника. – Солдаты! – повернувшись к подчиненным, зычно крикнул он. – Немедленно вернуться в расположение! Готовность номер один!

В частях вермахта готовность номер один означала готовность к атаке.

Их разделяло не больше двух метров: командира немецкой ударной группы и командира российского гренадерского взвода. Из последних сил Саблин крикнул:

– Карл!

Немец обернулся. Рефлексы у тевтона были что надо, тут же вскинул перчатки к голове, встал в стойку, – но в следующий миг поручик оттолкнулся, используя пружинистую натянутость каната, – почти взлетел над рингом и совершенно немыслимым свингом – из-за головы, сверху, используя маховое движение, – обрушил кулак на челюсть германца, пробивая защиту.

Дитмар рухнул. Саблин повалился на него сверху. В следующий миг Урядников выхватил из сумочки, где держал губки, полотенца и прочую утварь боксерского секунданта, два нагана и направил оружие на Гросса и Рунге.

– Лечь! – громовым голосом проорал прапорщик. – Мордой вниз, сучьи дети! Или стреляю!

Скорее всего, немцы не понимали по-русски, но интонации и жесты были достаточно красноречивы. Наганы – тем более. Унтер и фельдфебель бросились на ринг рядом с боксёрами.

Толпа немецких солдат внизу покачнулась, отхлынула. Движение это было безотчётным, продиктованным не воинской выучкой или рассудком, но инстинктом застигнутой врасплох толпы. Лишь один из офицеров, выхватив люгер, кричал на подчинённых. И тут обращенная к немцам стенка помоста рухнула наружу, а оттуда – зло и нетерпеливо – высунулись рыла пулемётов ZB.26. Трёх из четырёх имеющихся. Четвёртый целился во вражеских солдат сверху, с вышки.

Пограничники быстро рассредоточивались, выхватывая припрятанное у помоста оружие, залегали. Количество взятых на изготовку чешских винтовок становилось всё больше с каждой секундой.

– Оружие на землю! Руки вверх! – заорал по-немецки выскочивший как из-под земли надпоручик Милан Блажек.

Вместо этого солдаты продолжали пятиться. Защёлкали беспорядочные выстрелы, кашлянул МП-38. И тогда в дело вступили пулемёты. Первые ряды немцев выкосило начисто. Остальные валились на землю, бросая оружие.

В следующий миг в лесу тяжко ухнуло, среди крон деревьев взметнулся чёрный, жирный султан дыма. Первый взрыв, затем второй, третий… Это рвались немецкие «специальные машины 222» вместе с гаубицами.

В буковой роще стихала короткая перестрелка. Гренадеры обезвредили пулемётные расчёты ещё при первых выстрелах со стороны нейтральной полосы. Застигнутый врасплох, дезорганизованный противник оказать сопротивления не смог, и теперь русские выводили оставшихся немецких солдат под дулами автоматов и трофейных пулемётов.

За десять минут всё было кончено. Бойцы ударной группировки вермахта топтались на ничейной полосе бывшей австрийской границы, вокруг стояли чешские пограничники с винтовками наперевес. Гауптман Карл Дитмар, сидя на настиле ринга и с трудом отходя от тяжёлого нокаута, смотрел на всё это со смертной тоской.

Отдельно лежали на земле укрытые плащ-палатками тела павших пограничников и гренадеров, русских и чехов, друг подле друга. В нескольких метрах – погибшие немецкие солдаты.

– Герр гауптман, – Саблин подошёл к Дитмару. Поручик успел умыться, Урядников обработал его избитое лицо, но речь офицеру давалась пока с трудом. – Вас и ваших людей я объявляю военнопленными. Впредь с вами будут обращаться соответственно статусу военнопленных, оговоренному Женевской конвенцией.

– Ты опять нокаутировал меня, русский. – Немец продолжал смотреть на своих пленённых солдат. – Но это не конец…

– Увидим.

Саблин ждал транспорт из Зноймо для конвоирования пленных. Блажек пошёл в избушку, связаться со штабом округа. Заверил, что задержек не будет. Милан пребывал в радостном, приподнятом настроении, серые глаза блестели, фуражку он залихватски сдвинул набок и постоянно улыбался. Дать отпор штурмовой группе вермахта силами пограничной заставы, пусть даже с помощью русских гренадеров, это было для него событием.

Спустя час Иван Ильич сидел на ступеньках помоста, отходя от бани, устроенной ему «Гансом» на ринге, когда хлопнула дверь, и надпоручик быстрой походкой направился в его сторону. Что-то изменилось в чешском офицере, Саблин не сразу понял – что. Блажек приблизился.

Улыбки, той чудесной открытой улыбки, что так шла Милану, не было и в помине. Наоборот, губы его сжались, превращая рот в горькую складку. Глаза потускнели, лицо осунулось, словно офицер заболел неожиданно тяжким недугом.

Он подошёл и проговорил севшим, надтреснутым голосом:

– Прости, Иван, у меня приказ. Час назад президент республики Чехословакии подписал документ, по которому Судеты отходят Рейху. Полностью и безвозвратно. Гитлер заявил, что инциденты на границе, если таковые имели место быть, досадное недоразумение. Вот такой приказ, считать нас всех досадным недоразумением. Оружие немцам вернуть, обеспечить беспрепятственный переход на свою территорию. Помочь собрать погибших.

Чех умолк. Саблин посмотрел на тела под плащ-палатками.

– Наших мы похороним сами, – тихо произнёс он. Трое гренадеров навечно останутся в чужой земле. Саблин испытующе заглянул в глаза надпоручика:

– Что у вас тут творится, Милан?

– Предательство, – прошептал тот. – У нас тут творится предательство, Иван. Господь видит, я желал сражаться за Родину. И мои подчиненные, все до единого солдата, готовы биться до последнего. Но политики не хотят воевать. Они продают нас, как щенят на птичьем рынке в Праге. Мне жаль, что так случилось, Иван, поверь. Мы поможем хоронить твоих бойцов с воинскими почестями, но… У меня приказ: немцев отпустить.

Саблин только кивнул. Слов уже не осталось.

– Ваше благородие, разрешите обратиться! – Он и не заметил, как сбоку подошёл подпрапорщик Сыроватко. – Срочная радиограмма!

Поручик взял бланк, пробежал глазами: «В связи с изменившейся обстановкой подразделению надлежит срочно вернуться в расположение батальона. Маршрут возвращения: вариант А. Командир Отдельного гренадерского батальона подполковник Осмолов».

Это означало, что в Зноймо их посадят на поезд до Словакии. И дальше обратным путём на Украину.

Чехи, опустив стволы винтовок, растерянно наблюдали, как немцы собирают оружие, строятся в колонну по два. Из-за движущихся фигур появился гауптман, пристально посмотрел в сторону помоста. Саблина он не видел, но думал наверняка о нём. И Саблин думал о немце: «Что ж, Карл, ты прав. Поединок только начинается».

В марте тридцать девятого гитлеровские войска заняли Чехословакию без единого выстрела.

Глава 2

Злые ветра Галиции

1

Авангард Третьей гвардейской дивизии в составе двадцать второго пехотного полка двигался ко Львову. Два стрелковых взвода, усиленные танками и отделением гренадеров в качестве разведки, шли впереди боевым дозором. До Золочёва колонна шла быстрым маршем. Дорога здесь была вполне приличная. Построенная ещё во времена австрийского владычества, она и поляками поддерживалась в должном состоянии. Мелькали одноэтажные домишки окраин, утопающие в яблоневых и грушевых садах, резные наличники, палисадники, «журавли» у колодцев.

Здесь обитали в основном украинцы и белорусы, русских они встречали с радостью. Выходили из домов: расшитые воротники, рубахи навыпуск, заправленные в начищенные сапоги шаровары. Снимали шляпы, кланялись. Или приветливо махали этими самыми шляпами русским воинам, женщины в нарядных сарафанах махали платками.

Колонна в три лёгких танка «Витязь» и в четыре трёхосных грузовика «Геркулес», выпущенных «Руссо-Балтом» специально для армии, вошла вглубь городка. Гремя траками, скрипя тормозами и поднимая тучи пыли, машины остановились на центральной площади, среди добротных каменных домов с высокими окнами и черепичными крышами, с лепниной и балконами. Пестрели вывески магазинов на польском и немецком языках. Костёл расположился немного наособицу, и легко угадывалась ратуша.

Но пусто было на площади и на улицах. Не гремели повозки по брусчатке мостовых, не гудели клаксонами авто. Не останавливались на тротуарах степенные паны в обязательных костюмах, при галстуках и с тросточками. Не спешили на рынок и в магазины женщины в расшитых блузах и юбках до пят. Тишина – настороженная, недобрая, угрожающая, как ружейный ствол, мелькнувший между кустов.

Лишь кое-где колыхнётся занавеска в окне, выдавая опасливое любопытство.

С брони танков посыпались пропитанные пылью и запахом солярки гренадеры. Тут же начали разбегаться по периметру площади, поводя стволами автоматов. Из люков высовывались чумазые от машинного масла танкисты, но машины покидать не спешили. Пулемёты на башнях зорко присматривали за окрестностями. Пехотинцы ловко прыгали через борта грузовиков, командиры выставляли боевое охранение. Мы на чужой территории, ребята, не терять бдительности!

Все чувствовали разницу. В Винницу входили, эх, как весело! Никакой стрельбы, наоборот, украинцы встречали русские войска как освободителей, избавителей от опостылевшей польской колонизации. Люди гурьбой валили на улицы. Цветы, улыбки, ладони, протянутые для рукопожатия. Всюду приветливые лица, здравицы на русском и украинском языках.

Немногочисленный польский гарнизон покинул город накануне. Люди в военной форме сели в грузовики немецкого производства, на украинских лошадей, и только пыль взметнулась на дороге, ведущей в «укохани Польска». Вместе с военными укатили и чины городской администрации, наместники и управляющие из Варшавы. Скатертью дорожка! Отряды самообороны, набранные прежней властью в основном из украинцев, распались сами собой. Оборонцы просто разошлись по домам.

Далее на пути полка лежали Проскуров, Волочиск и Тарнополь, и если в Проскурове ещё встречали цветами и улыбками, то от Волочиска начиналась Галиция. Долгое время была она австрийской, позднее – польской. Здесь перемешались русские и украинцы, поляки и евреи, белорусы и немцы. Но ополячивание славян проводилось настойчиво и жёстко: закрывались русские и украинские школы, православные церкви, повсеместно насаждалось всё инородное. Даже газеты издавались исключительно на польском языке. И всё же премьер-министр Колчак считал этот край частью Российской империи. И потому был дан приказ двигаться на запад.

Солдаты чувствовали: они на недружественной территории. И чем глубже продвигался полк в извечно спорные земли, тем отчётливее нарастало напряжение. Галиция затаилась. Галиция насторожилась. В Зборове уже имелась многочисленная польская община, появились немцы. Ни те ни другие не встречали русские танки цветами. Всё чаще попадались польские хутора, притихшие, будто не замечающие движения войск. Лишь изредка выйдет к плетню кто-то серый, безликий, посмотрит из-под шляпы с недобрым прищуром на пылящую колонну да сплюнет под ноги…

Впрочем, сопротивления не оказывали. Не появлялись из-за домишек пригибающиеся фигуры в защитной форме с оружием на изготовку, не звучали команды «К бою!», не взрёвывали моторы, не захлёбывался на чердаке пулемёт, не стреляли из окон и подворотен.

Летняя тишина плыла над полями и перелесками Галиции – сухая и пыльная. Время было здесь подобно стоячей воде, и даже грохот танковых моторов не мог изменить его едва заметного течения.

Колонна стала. Штабс-капитан Столбов, командующий дозором, подозвал командира гренадеров прапорщика Никифорова:

– Не нравится мне эта тишина, господин прапорщик. Или встречали бы хлебом-солью, или уже пальнули б на подходе. Всё понятнее, кто друг, а кто враг. Но краткий привал сделать необходимо. Пусть бойцы пожуют сухой паёк, танкисты зальют воду в радиаторы. Да и осмотримся заодно…

Никифоров был согласен со штабс-капитаном.

Разведданные, доведённые до войск перед наступлением, указывали, что сильных гарнизонов и войсковых соединений противника на территории Волыни, Подолии и Галиции нет. Пограничная стража тоже походила, скорее, на таможенных чиновников, чем на защитников рубежей. И всё же полное отсутствие хоть какой-то реакции на движение войск смущало. Создавалось впечатление, что подразделения Войска Польского получают приказ на отход лишь чуть приблизятся «Витязи» и «Геркулесы» русских.

Столбов закурил папиросу, прищурился от табачного дыма:

– Но для вас у меня есть особое задание. Пока мы здесь оглядимся, сажайте-ка вы своих архангелов на броню одного «Витязя» и прокатитесь километров тридцать. Как раз полпути до Львова. Посмотрите обстановку, доложите по радио. Если что, в бой не вступать, определить силы противника, доложить и ждать подкрепления. Вы, гренадеры, горячие головы. Знаю. Но прошу, даже приказываю, как командир дозора: только разведка.

– Слушаюсь! – козырнул Никифоров. – Всё сделаем в лучшем виде, господин штабс-капитан.

– Надеюсь. Ну с Богом, орлы. Стояла середина августа 1939 года.

За городом дорога пошла прямая как стрела. «Витязь» даром что считается лёгким танком – восемь тонн брони! – бодро врубался траками в гладкое дорожное полотно, покачивая коротким хоботом сорокапятимиллиметровой пушки. Скорость танкисты держали невысокую, так чтобы было время среагировать на неожиданности.

Никифоров взял в разведку две тройки. Сейчас его бойцы прилепились к броне, поглядывая по сторонам, держали наготове свои «пятёрочки». С обеих сторон дороги простирались поля, перемежающиеся рощицами и перелесками. Никакого движения вокруг не наблюдалось. Картина представлялась самая что ни на есть мирная, хотя на душе у прапорщика Никифорова было неспокойно. Не верилось, что русские войска пройдут по всей Галиции гуляючи, словно по бульвару. Пока возвращение отданных когда-то территорий происходило легко и без потерь, но теперь начиналась Польша. Ляхи всегда считали Галицию своей землёй. Где же все-таки польская регулярная армия? Где боеспособные части, готовые выступить навстречу вторгающимся российским войскам?

Или поляки надеются на французов? Ну не на немцев же! Те сами зубки точат на привисленские пространства, глядят на восток. Сегодня в политике понимают все – от генерала до рядового. Недаром в роте что ни день – беседа, обсуждение, и всегда с комвзвода во главе, а то и с ротным. Тем более странной казалась эта тишина вокруг. Будто русские танки приехали в Галицию покататься по городам и весям ради любопытства.

Только подумал, и в следующий миг у недалёкого перелеска зашевелилось, а следом из-за деревьев вымахнули всадники. Они неторопливо рысили по полю примерно в полукилометре от танка. Никифоров взялся за бинокль – польские уланы. Неполный взвод, десяток конников с пиками, саблями, карабинами за плечами. Солнце тускло отсвечивало на касках слегка приплюснутой формы, а на шевронах хорошо различался характерный польский зигзаг, прошитый серебряной нитью.

Неожиданно кавалеристы встали, не приближаясь к дороге. Гарцевали под всадниками породистые скакуны, но на подготовку к атаке это не походило. Никто не потянул с плеча карабин, не изготовил пику или другое оружие – никаких враждебных намерений.

«Витязь» сбавил ход, поворачивая орудийный ствол, потом и вовсе остановился. В Меморандуме государя говорилось о возвращении отторгнутых у России территорий за недействительностью предыдущих договорённостей, но официального объявления войны не было. Боевых действий по ходу движения войск не отмечалось, не считая двух-трёх мелких перестрелок с националистами на Волыни. Русские части катилась свободно и широко, и так же легко, без единого выстрела откатывалось Войско Польское. И вот уланы…

Тем временем всадники съехались в кучу. Что делали, было не разглядеть. Но вот разъехались, разделившись примерно поровну и оставив между собой двоих пеших. Дальше началось странное, а потом и страшное.

Один улан стал, широко расставив ноги. На плечо вскинул нечто длинное, похожее на трубу, но с квадратным щитком посередине, точно как у пулемёта «максим», только поменьше. Приладил и начал выцеливать. Второй, с неким непонятным предметом в руках, отступил на метр от первого, проделывая с тем самым предметом какие-то действия – то ли кнопки нажимал, то ли рычажки двигал.

Никифоров слышал о конной артиллерии поляков. Так что, перед ним сейчас она и есть? Сказать по правде, на артиллерию это походило мало. Ручных пушек прапорщик отродясь не видал, да и какой выстрел можно произвести с плеча? Что за калибр у поляков, смех один?!

Пока гренадер соображал и удивлялся, из конца ярко полыхнуло с глухим хлопком, и в сторону танка рванула шипящая дымная полоса. Она стремительно приближалась по пологой дуге и – Никифоров мог бы поклясться – выписывала в воздухе лёгкие зигзаги, будто чья-то невидимая рука слегка подправляла движение.

Ещё не понимая, не осмысливая происходящего, но инстинктом бойца угадывая в этом странном, ни на что не похожем движущемся дыму смертельную опасность, прапорщик гаркнул:

– С брони!

Услышали его или нет, Никифоров уже не узнал. Жуткая полоса воткнулась прямо под башню «Витязя», чудовищный взрыв сотряс пространство. Вспышка ослепила, а горячая тугая волна подняла прапорщика и швырнула через дорогу. Каким-то чудом он не потерял сознания и видел – в полёте видел! – как восьмитонный «Витязь», весь в клубах дыма, приподнялся, как взнузданный скакун. Башню сорвало, будто пробку из шампанского, и снесло в придорожный кювет.

На одну бесконечную секунду танк завис в неестественном положении, а потом рухнул на гусеницы, изрыгая из своего нутра языки рыжего пламени и облака чёрного жирного дыма. Изломанными тряпичными куклами разлетались в стороны гренадеры.

Тут тело прапорщика Никифорова приложило об землю, аж дух выбило из груди. Несколько долгих, тягучих мгновений он ещё видел над собой голубое летнее небо в мазках чёрного дыма, потом сознание померкло.

Галиция сделала русским первое предупреждение.

К вечеру того же дня передовые части двадцать второго полка занимали Львов. Город молча, без единого выстрела впустил войска. Польская армия покинула окраины за несколько часов до того, как там появился русский авангард…

Происшествию на дороге близ Золочёва предшествовал ряд важнейших событий, малоизвестных широкому кругу государственных деятелей Российской империи, но сыгравших в дальнейшем решающую роль. Началось всё в июне.

Адмирал Колчак потребовал новый стакан чая – погорячее и покрепче. Адъютант, как по привычке называл премьер секретаря, бесшумно заменил стакан в серебряном подстаканнике. Адмирал любил именно так – не новомодный кофе в миниатюрных чашечках, а крепкий, горячий сладкий чай. И непременно из стакана, поставленного в подстаканник.

Премьер кивнул, адъютант испарился.

Серебряный имперский орёл на подстаканнике гордо воздел обе своих головы. Вот только можно ли Россию сегодня по праву называть империей?

Премьер невольно посмотрел на карту вполстены, сейчас занавешенную. Что толку раздёргивать шторки? Он знает расклад назубок, во сне порой видит. На севере Финляндия с прихваченными бывшими российскими территориями – Карелией и Кольским полуостровом. Под боком у Суоми Союз Прибалтийских Государств – Эстония, Латвия и Литва, лишённая Виленской области. Тот ещё, кстати говоря, камешек преткновения. На западе Польша, окружённая со всех сторон, кроме границы с Россией, – Германией, протекторатами Богемия и Моравия, марионеточной Словакией. И там наши бывшие земли.

Рейх пухнет, как паук, сосущий чужую кровь, а страны Антанты либо не могут, либо не хотят этому помешать. Притом что Россия, долженствующая по праву участвовать в политической жизни Европы, сделать сего не может. Не допущена-с!

Колчак встал, одёрнул мундир. Он так и не изменил адмиральской форме. Прошёлся, разминая плечи, по своему обширному, аскетически обставленному кабинету. Вот только шёлковые шпалеры в простенках. С видами моря и парусников. Ностальжи, мон ами?

В сентябре тридцать восьмого, считал Колчак, ситуация еще полностью не созрела. Чехословакия питала опасные иллюзии защищённости, уповая на связи с Англией. Польша слишком надеялась на Францию. И все вместе боялись России едва ли не больше, чем Германии. Тогда можно было лишь показать коготочки.

Для этого отправили гренадеров в Чехословакию, и те выполнили свой долг с честью. Однако все планы смешало предательство самих европейцев. Испугались, надавили на президента Бенеша, и тот сдал вначале Судеты, а потом и всю Чехословакию. Кровь русских солдат пролилась зря. Впрочем, нет, не зря. Многие после этого поняли, на что способны российские воины. И пришло наконец время обнажить клыки.

Только что он отпустил Деникина, Куропаткина и Злобина, начальника разведки Генштаба. Его представил Деникин, и генерал понравился премьеру своей вдумчивостью и дотошностью. Долго совещались: всё обсудили, взвесили, прикинули ожидаемые противостояния и возможные последствия и сошлись в едином мнении – пора. Теперь, прокрутив в голове всё с самого начала, Колчак и для себя решил окончательно, что лучшего случая не представится. А если так, то надо действовать.

Премьер взялся за серебряный колокольчик, раздался мелодичный перезвон. Комендант предлагал провести к секретарю электрический звонок, мол, так сейчас везде делают. Колчак отказался. Разве сравнится прелесть колокольца с дребезжанием электрического приспособления?

Дверь скрипнула, появился адъютант.

– Всё готово?

– Так точно, ваше высокопревосходительство. Машина ждёт.

На столе остался нетронутый чай в серебряном подстаканнике.

Скорый поезд «Орлан» покрывает расстояние от Москвы до Петрограда за неполные десять часов. Адмирал поспал, усилием воли отбросив мысли о делах. Наутро шестидесятипятилетний премьер-министр выглядел свежим и подтянутым.

«Мерседес-770», или «Гросс-Мерседес», как называли его немцы, быстро домчал Колчака от вокзала к Александровскому дворцу. Колчак знал – несмотря на раннее время, государь уже на ногах. Долго нежиться в постели, даже при своей любви к балам и приёмам, было не в привычках Михаила Второго.

Премьер нашёл императора в гараже за осмотром новенького «ситроена» модели «Traction Avant». Этот серийный экземпляр французы изготовили специально для русского царя с учётом целого ряда пожеланий. Практически под заказ. Насилу оторвав монарха от лакированного чуда, Колчак увлёк его в рабочий кабинет и настоял на том, чтобы государь выслушал своего первого министра безотлагательно.

– Ваше императорское величество, международное положение требует вашего немедленного участия, – напористо начал премьер. – Расклад сил на сегодняшний день таков, что мы имеем выгодную возможность восстановить свою территориальную целостность и прекратить грабёж: русских земель всеми этими «Бритиш Петролеум», «Минье Франсез» и прочими «Фильдер».

– Александр Васильевич, не горячитесь, дорогой мой, – рассеянно ответствовал царь. – Сколько мне помнится, и территориальные претензии, и концессии иностранных компаний закреплены юридически в соответствующих документах.

– Совершенно верно, ваше величество. – Премьер чуть наклонил голову, будто собирался боднуть своего царя. – Однако в договорах есть существенный момент, все они составлены и подписаны с точки зрения союзнического пакта со странами Антанты. События в Чехословакии показали, что мнение России в современной политике Западом не учитывается. Нас не принимают в расчёт при заключении договоров по европейской безопасности, не допускают на конференции и саммиты. Англия и Франция делают вид, что российской политической воли просто не существует. Можно ли назвать подобные отношения союзническими?

Монарх задумчиво пожевал губами. То, что страна не принимает активного участия в европейской политике, устраивало его. Он сам активно устранялся от политической жизни страны.

Колчак нажал:

– Государь, Европа сейчас как паровой котёл, а стрелка манометра давно пересекла красную черту. Позволю себе напомнить некоторые события последних месяцев, напрямую влияющие на расстановку сил. После мартовского захвата Чехословакии в Виленском воеводстве чрезвычайно активизируется партия «Балтийский Ястреб» во главе с её лидером Валдисом Куршнисом. Одновременно в Вильно через Эстонию и Латвию начинает поступать оружие из Финляндии. В Эстонии проходят подготовку литовские стрелки. Уже в апреле при поддержке военных формирований «Балтийский Ястреб» захватывает власть, и первое, что делает Куршнис: требует присоединения Виленской области к Литве. От имени населения Вильно, разумеется. А Литва, приняв предложение, тут же вступает в Союз Прибалтийских Государств. И всё это с благословления Хельсинки. Широко известно, СБГ может существовать лишь под патронатом финнов. Поляки консультируются с Парижем, поддержки не получают и вынуждены проглотить горькую пилюлю.

Государь молчал, но слушал внимательно, чуть покачивая головой в такт словам министра.

– В то же время, – продолжал премьер, – в Кенигсберге приходит к власти партия «Единство» с Гербертом Штоссом во главе. Полный близнец генлейновской партии в Судетах. В мае Штосе проводит всенародный референдум, на основе которого обращается к Гитлеру с просьбой включить Восточную Пруссию в состав Рейха. Нацистское правительство заявляет о своих претензиях на «польский коридор» и Данциг, в противном случае угрожая Польше полномасштабной военной операцией. Пруссия и Данциг становятся немецкими, и поляки глотают и эту пилюлю. А теперь, по нашим данным, Рыдз-Смигла и Бек ведут активные переговоры с Риббентропом. Апофеоз: поляки сами рвутся в объятия германского фюрера, и эти объятия, не приходится сомневаться, будут распахнуты.[1]

– Вы хотите сказать, что интересы Гитлера могут полностью повернуть на запад?

– Да, государь. Но только в том случае, если Россия выкажет твёрдую политическую линию и заявит о себе самым решительным образом.

– И каким же видится вам, Александр Васильевич, этот «решительный образ»?

– Ваше императорское величество, мы обсудили положение с военным министром и министром иностранных дел и пришли к единому мнению: Россия имеет полное моральное и юридическое право выразить вотум недоверия союзническим обязательствам, а также аннулировать предыдущие договорённости, чтобы восстановить свои территории на Украине и в Белоруссии. Это наша земля, ваше величество, там живут русские люди и братские нам народы. Коль европейская система безопасности не может оградить их от угрозы вторжения гитлеровской Германии, это сделает Россия.

– То есть вы предлагаете ввести на Украину и в Белоруссию войска?

– Так точно, до линии Станислав – Львов– Брест – Гродно. По сути, всё та же линия Керзона. Ничего нового и неожиданного.

– Польша может воспротивиться подобному шагу. Если они попросят помощи у французов? Или у тех же немцев?

– Парижу Варшава больше не доверяет, иначе не шепталась бы с Берлином. Да и самим французам не до того. Концентрация частей вермахта у линии Мажино и на границе с Бельгией такова, что впору серьёзно думать о собственной безопасности. Немцам воевать на два фронта тоже не с руки. По данным разведки, ваше величество, крупных армейских соединений на территории Украины и Белоруссии нет, и помощь туда быстро не перебросить. Поэтому – тем более! – медлить нельзя. Необходим Меморандум, обращение к правительствам стран Европы. И ввод войск. Если кто-то попытается встать у нас на пути… Что ж… Армия готова. На западных границах сейчас сконцентрированы значительные силы. И командующий есть.

Император приподнял бровь.

– Генерал-лейтенант Тухачевский, – ответил на невысказанный вопрос премьер. – Со времён Судетского кризиса командует Западным военным округом. В случае необходимости будет командующим Западным фронтом.

– Вы меня убедили, Александр Васильевич. Приступайте к составлению соответствующих документов… – В глазах Михаила Александровича, российского императора, появилась неподдельная тоска.

– Проект готов, ваше величество, – Колчак вынул из принесенной папки несколько листов бумаги. – Соблаговолите внести угодные вам коррективы и завизировать монаршей волей.

– Ну слава Богу, – обрадовался царь. – Право слово, Александр Васильевич, я счастлив иметь такого премьера. Оставляйте бумаги, ознакомлюсь в ближайшее время…

Взгляд его величества соскальзывал к окну, где в отдалении виднелся гараж:. Государю не терпелось вернуться к новому «ситроену».

2

– Пошёл! – Высокий широкоплечий офицер дал отмашку.

Знаков различия на форме заметно не было, линялая гимнастёрка без погон застёгнута на все пуговицы, такие же галифе, стираные-перестираные, потерявшие изначальный защитный цвет и ставшие светло-жёлтыми, пыльные ботинки с обмотками. Полевая фуражка выгорела на солнце, её ремешок опущен и туго затянут на подбородке.

И всё же это был офицер. Чувствовалось в нём что-то сильное: особые командные нотки в голосе или уверенность в движениях, убеждённость, что слову его будут повиноваться немедленно и беспрекословно. Или нечто во взгляде серых глаз, в твёрдой линии рта, неуловимое, но не позволяющее усомниться – это не нижний чин, не унтер. Офицер.

Боец, по внешнему виду не слишком отличающийся от своего командира, разве только готовностью моментально и точно выполнить приказ, рванулся вперёд. Пригнувшись, выставив перед собой оружие – диковинный карабин с длинным рожком и примкнутым штыком, больше похожим на нож, он быстрой рысью достиг первого препятствия.

Поперечная балка, укреплённая на уровне пояса взрослого человека, чадно горела, выделяя чёрный удушливый дым. Не снижая скорости, боец прыгнул «рыбкой», перемахнул преграду и приземлился с переворотом через плечо. Оружие при этом он держал перед собой в вытянутых руках, что совершенно не мешало исполнять любые кульбиты. Миг – и воин на ногах, а карабин рыщет стволом в поисках цели.

Р-раз! Справа встаёт силуэт солдата в квадратной германской каске. Глухо стучит короткая очередь в три патрона, мишень заваливается, а боец принимает влево и так же быстро, пригибаясь, движется дальше.

Офицер стоял на возвышенности, внимательно наблюдая за действиями подчинённого.

Оп! Прямо под ногами яма. Прыжок. Приземление, опять с переворотом и рывок в сторону, а там, где только что находилось солдатское тело, шлёпаются жирные красные пятна – имитация пулемётной очереди. И тут же слева появляются грудные мишени. Солдат срезает их одной длинной очередью.

Потом был узкий мостик через глубокий ров с жидкой грязью, штурм окна на первом этаже обшарпанного здания, бег по пересечённой местности. И всё со стрельбой по постоянно появляющимся то тут, то там ростовым и грудным мишеням. Затем бойца чуть не накрыло взрывом, а на закуску он ловко, как кошка, взобрался по канату на двадцатиметровую высоту и спустился, как скалолаз, по тонкому прочному шнуру.

– Молодец, Сыроватко, – похвалил офицер вернувшегося бойца. – Ни одного прокола!

– Рад стараться, ваше благородие! – улыбнулся тот, утирая с лица пот, пыль и гарь.

– Как «шестерочка»? – спросил офицер, указывая на оружие. Теперь стало заметно, что от обычного карабина автомат отличается ещё и удобной пистолетной рукоятью, расположенной между прикладом и скобой спускового крючка.

– Полегче «пятёрки» будет, ваше благородие, да и поухватистее. А бой – так просто сказка! – Улыбка на чумазом лице стала ещё шире.

Только сейчас, приблизившись вплотную, стало возможным различить на рукаве офицера основательно выгоревшую и пропылённую нашивку гренадерского корпуса – круглая бомба с подпаленным фитилём. Под эмблемой вышиты две маленькие звёздочки – поручик.

У подчинённого на рукаве та же эмблема, но под ней прошита одна широкая полоса. Подпрапорщик – унтер-офицерское звание. Впрочем, среди гренадеров, да ещё побывавших в боевых операциях, субординацией не заморачивались. Подчинённые к командиру испытывали чувства уважения и разумного послушания – так младшие братья относятся к старшему, более опытному.

Сказывалось ещё и то, что работали гренадеры тройками. В каждом отделении по три тройки плюс командир отделения, примыкающий во время операции к той из групп, что находилась на более опасном или ответственном направлении. Отсюда особые отношения.

– Ладно, Игнат, – улыбнулся в ответ поручик. – Собирай ребят и двигайте в расположение. Оружие сдать, себя привести в порядок. Ну сам знаешь. Обед скоро. Я буду чуть позже.

– Слушаюсь, ваш-бродь! – вытянулся подпрапорщик и, крутанувшись на каблуках, опрометью бросился к остальным бойцам, дожидавшимся окончания занятий за бугорком в тени.

Поручик же направился к арсеналу, устроенному рядом со стрельбищем. Заведовал оружейным складом фельдфебель Куприянов. Служака старой закалки, он дрался в гренадерских частях во времена Мировой войны, когда подразделения эти имели совсем другой смысл и назначение. Нехватка ружей привела к появлению команд крепких и смелых парней, обвешанных ручными гранатами, как новогодняя ёлка игрушками. Да ещё палаш, сапёрная лопатка, нож:. Хорошо если револьвер. В условиях «окопной» войны гренадеры должны были вплотную подбираться к позициям противника и забрасывать окопы гранатами.

Потери гренадеры несли жестокие, но мужества, ловкости и отваги им было не занимать. Именно из этих подразделений постепенно рождались нынешние тройки – оружие первого, часто – упреждающего удара: диверсанты и разведчики, способные скрытно подобраться и уничтожить в мгновение ока подготовленного, превосходящего по силе и численности врага.

В двадцатом, сражаясь в рядах Добровольческой армии Деникина, Куприянов потерял ногу и считал, что ему ещё повезло. Многие сложили голову. Теперь он сам себя шутливо называл «завскладом». В действительности вся жизнь ветерана прошла на войне, без армии он себя не мыслил. Повидал столько, что хватило бы на пятерых, знал толк и в оружии, и в людях. За это его уважали все, от начальника лагеря полковника Нестерова, до матёрого гренадера, спавшего в обнимку со своим автоматом. Молодёжь уважительно называла промеж: себя профессором.

– Степаныч, – обратился офицер к оружейнику по-свойски, – будь добр, дай тот, вчерашний.

– Сей момент, Иван Ильич, – браво отвечал вояка. Он один из нижних чинов мог позволить себе называть обер-офицеров по имени-отчеству. И выдал требуемое.

Пистолет вызывал уважение. Поручик покачал на ладони почти девятьсот граммов смертоносного металла – двадцатисантиметровый, покрытый тёмным строгим воронением, с экономными и по-своему изящными очертаниями. Очень удобная, ухватистая рукоятка с ребристыми накладками, ударно-спусковой механизм куркового типа, калибр девять миллиметров под патрон «парабеллум». Солидно. Но главное, магазин на тринадцать патронов. Возможность долго стрелять, не перезаряжаясь, дорогого стоит. Порой – жизни. Ни один другой тип современных пистолетов, не говоря уже о револьверах, подобной щедростью не обладал.

Поручик вскинул оружие, прицелился. Сухо щёлкнул курок. Всё удобно, сподручно, спуск мягкий. Бельгийский браунинг тридцать пятого года, известный во всём мире как модель «Хай пауэр». Выбор сделан, осталось только пристрелять.

– Хорошая вещь, – подтвердил его мысли Степаныч. – И в бою не подведёт, и конструкция несложная.

Про конструкцию – это он правильно. Хорошо известно, чем проще, тем надёжнее и приятнее. До последнего времени гренадеры пользовались наганами. Револьвер считался проверенным и эффективным оружием со времён борьбы с большевиками. Однако противник активно пользовался другими системами. Кольт сумасшедшего калибра за двенадцать миллиметров, называемый по-американски «сорок пятый», вальтер модели П-38 или такие вот браунинги. Да и люгер П-08, более известный как парабеллум, хоть и старый знакомый, но по характеристикам тоже превосходил знаменитый наган.

Ветерана признали устаревшим. Командование предложило гренадерам опробовать образцы зарубежного оружия. Мол, нужно шагать в ногу со временем. Отечественный пистолет тульских оружейников Трояновского и Титаренко, прозванный в войсках «три-тэ», обладал хорошей пробивной способностью, но малым останавливающим действием. Гренадерам же был выгоднее как раз второй эффект.

В скоротечных схватках и диверсионных вылазках, для которых эти бойцы предназначались, нужно или резать по-тихому, чтоб никто ни звука не услышал, или бить громко, но наверняка, когда попадание сбивает противника с ног. Кольт это проделывал ещё эффектнее, но он поручику не понравился – громоздкий, тяжёлый, громкий. Грубое оружие, таким ворон хорошо на поле гонять. Вальтер неплох, но вот браунинг понравился больше. Так бывает – не только ты выбираешь оружие, но и оно тебя. Уж не говоря о тринадцати патронах в магазине.

Строго говоря, перевооружение затронуло не только гренадеров. Недавно привезли партию пистолетов-пулемётов Говорова, моментально прозванных «говорунами». Оружие предназначалось для стрелковых подразделений, в составе которых, начиная со взводов, теперь выделялись отделения автоматчиков. Серьёзная машинка весом около пяти килограммов и с высокой скорострельностью.

Гренадеры попробовали «говоруна», похвалили боевые качества нового оружия, но для своих нужд забраковали. Велик больно и тяжёл. А вот «Фёдоров-6» понравился всем несказанно. Излюбленная «пятёрочка» – предшествующая модель «Фёдоров-5» – была хороша и привычна, но сложна в разборке-сборке и капризна, как девушка. Содержать её приходилось в исключительной чистоте, чтоб не подвела в нужный момент.

Опять же, боевую скорострельность имела много ниже технической из-за малой ёмкости магазина. Радовала прицельная дальность выстрела, но в тройках имелись снайперы, и, если задание того требовало, они брали трёхлинейку с оптикой. Надёжнее старой доброй винтовки Мосина в этом плане ничего пока не придумали.

Однако гренадерам требовалось хорошее оружие ближнего боя. И вот– «шестёрка». Уменьшенный патрон позволял выстреливать в бою очередями сто пуль в минуту и поражать на дистанции до четырёхсот метров. При этом «шестёрка» была короче пятой модели, легче и удобней, проще и надёжней. Наконец, автомат имел откидной приклад и штык-нож:.

Гренадеры носились с оружием, словно дети малые с новыми, только что подаренными игрушками. Разбирали, собирали, часами проводили на стрельбище, дырявя мишени. Со стороны посмотреть – игра, но на самом деле иначе и быть не может. Пока оружие не станет своим, привычным для руки и глаза, толку от самого лучшего ствола немного. Нужно прирасти к пистолету или автомату, сродниться с ними. Недаром у гренадеров всё оружие было индивидуально подобрано.

В экстремальной ситуации скоротечного боя всё решают рефлексы. Вот их и нарабатывают на стрельбищах, полосах препятствий, в особом учебном городке, где разбросаны двух– и трёхэтажные пустые строения, предназначенные для учебных штурмов в условиях максимально приближенных к боевым. Словно памятники солдатскому усердию стоят: старый танк, весь в языках копоти, и грузовик, усеянный, как решето, сотнями пулевых отверстий.

Впрочем, у поручика Ивана Ильича Саблина, командира первого взвода третьей роты Отдельного гренадерского батальона Третьей гвардейской дивизии, боевой опыт имелся. Довелось поучаствовать в событиях на озере Хасан и на границе Чехословакии с Австрией, ставшей тогда территорией Рейха. События тех дней жили в памяти весь остаток осени и всю зиму в придачу. Надпоручик Чехословенской Армады Милан Блажек, симпатичный чех, храбрый солдат и честный человек. Гауптман Карл Дитмар, командир ударной группы вермахта. Боксёрское состязание, устроенное Саблиным, чтобы отвлечь внимание немцев и в конце концов пленить.

Саблину ночами снился этот ринг, жёсткие, точные удары Дитмара. Порой казалось, он физически ощущает их на лице и плечах. И последние слова гауптмана: «Ты опять нокаутировал меня, русский. Но это не конец…»

Что ж, может, ты и прав «ганс», который на самом деле Карл. События-то вон как повернулись.

А потом случилось предательство. Храбрый солдат и честный человек Милан Блажек чуть не плакал, прятал глаза – извини, Иван, не моя вина… Президент Чехословакии Бенеш отдал Судетскую область Рейху. Гитлеровцев отпустили, вернув оружие.

И вот тренировочный лагерь под Уманью, затерянный, спрятанный между полей и перелесков. Закатилась осень тридцать восьмого, кончился и сам год, наступил тридцать девятый. Зиму взвод провёл как в спячке. Тренировались, конечно: зимние стрельбы, марш-броски. И боксировали в оборудованном зале. Бокс набирал популярность в войсках, особенно среди гренадеров. А, учитывая то, что в лагере собирались бойцы из отдельных батальонов разных дивизий и корпусов, посоревноваться было с кем.

Саблин считался хорошим боксёром. В своё время был чемпионом кадетского корпуса, да и в Александровском ходил не в последних. О его бое с тевтоном прослышали, часто вызывали на спарринги и поединки. В спортивном зале Иван Ильич оживал, становился быстрым и сильным. Но вот в остальное время свои обязанности выполнял как-то вполсилы, словно нехотя. Будто присутствовала в теле, а больше того в душе, постоянная сонливость и заторможенность. Уснувшая душа – тяжёлая штука. Служба, столь необходимая, добровольно выбранная и желанная, как невеста, без которой, казалось ещё недавно, и жить невозможно, стала вдруг скучной и тяжёлой повинностью, которую и бросить нельзя, и тянуть еле сил достаёт.

Саблин удивлялся себе, бранил себя и понукал, но ничего изменить не мог. Видно, провальное последнее задание оставило в душе поручика неизгладимый след. Так казалось.

Но пришла весна. Забродили в природе молодые соки, повеяло свежим ветром, а в Европе заварился, выдавливая серую пену заговоров и закулисных махинаций, мутный бульон политического кризиса. Значительные события посыпались одно за другим. Мартовское падение Чехословакии с образованием протекторатов Богемии и Моравии больно отозвалось в сердце. Саблин теперь воспринимал горе чешского народа как своё. А потом было «тихое» восстание в Вильно, присоединение Виленской области к Литве, а Восточной Пруссии и «польского коридора»– к Рейху. Польша разваливалась, мир находился на пороге новой большой войны.

Саблин вздрогнул, выходя из спячки.

И наконец, в середине июля – как взрыв бомбы! – Меморандум! Государь император России Михаил II объявил вотум недоверия англо-французской системе безопасности в Европе и об отказе от союзнических территориальных обязательств, навязанных стране в двадцатых. Исконные земли Украины и Белоруссии возвращались в лоно империи.

Саблин пробудился окончательно.

Витало в воздухе что-то такое и до Меморандума. Вечерами в собрании офицеры толпились у радиоприёмника, ждали новостей, потом слушали, затаив дыхание, а после начинался шум и гвалт. Все бурно обсуждали происходящие события, но даже во время самых горячих споров, бывало, вдруг замрёт кто-то из офицеров, будто прислушиваясь к неслышному зову и пытаясь угадать в калейдоскопе европейских превращений будущую судьбу, свою и Отчизны.

– Господа, – восклицал штабс-капитан Рюмин, командир третьей роты, – сдаётся мне, ждут нас в скором времени значительные перемены!

– Да уж непременно, Пётр Афанасьевич! – вторил командир второго взвода, поручик Александровский.

То же самое творилось и в клубе для унтер-офицеров.

В лагере как-то незаметно увеличилось движение личного состава. Прибудет, к примеру, рота Отдельного батальона Пятнадцатой дивизии. Побегают-попрыгают бойцы неделю – и нет их, убыли. За ними другие: рота, взвод – и тоже на короткий срок. И слухи, слухи: войска концентрируются на западной границе, подтягиваются бронетанковые соединения, авиация. Потом начали уходить старожилы, те, с кем Саблин делил лагерную жизнь с осени. Одного за другим их переводили в войска.

Но с момента обнародования Меморандума все совершенно сошли с ума. Полковника Нестерова забросали рапортами об отправке в войска. От приёмника не отходили всё свободное время. Сводки о движении российских войск глотали, как живую воду.

Наши в Виннице! В Житомире, в Каменец-Подольском! Подолия радостно освобождается от польского засилья, русские войска встречают с цветами. На Волыни слегка постреляли, там позиции поляков были крепче, но обошлось почти без потерь. Зато в Белоруссии Туров, Слуцк, Минск, Борисов с облегчением стряхивают с плеч польский жупан. Местные отряды самообороны помогают русским гнать панов.

События развивались стремительно. Наши вошли в Галицию, движутся ко Львову! Польская армия бежит, боестолкновений не зафиксировано. И вот известие: наша армия вышла к границе Перемышль – Владимир-Волынский – Брест – Гродно. Земли Украины и Белоруссии возвращены России. На проведение операции потребовалось всего две недели.

К тому времени лагерь почти опустел, но взвод Саблина в расположение батальона не отправляли. Притом что родная третья рота в составе Третьей дивизии шла победным маршем по Подолии! Иван Ильич тоже рвался в ряды действующей армии, писал рапорт за рапортом, но получал от начальника лагеря один и тот же ответ: «Штаб батальона приказа о переводе не присылал». Оставалось сидеть на месте, оттачивать боевое мастерство на тренажёрах, осваивать новое оружие и ждать дальнейших распоряжений.

В конце концов, не выдержав, поручик написал сначала командиру роты капитану Синицкому и, не дождавшись ответа – слишком уж великое испытывал нетерпение, – комбату подполковнику Осмолову. Иннокентий Викторович, «батя», откликнулся: «Взвод находится в оперативном резерве, как и многие другие подразделения гренадерского корпуса в разных соединениях и частях Западной армии. Придёт время, Иван Ильич, позовём и вас. Пока же наберитесь терпения и мужества».

Тем временем пришла новая весть – Польша сама напросилась в состав Великой Германии. Без вторжения, без оккупации, без единого выстрела – с 25 августа на карте Европы появилось Польское генерал-губернаторство с фактическим управлением из Берлина. Бывшее правительство отчасти бежало в Англию (как видно, Франции польские политики больше не доверяли), отчасти вошло в новый марионеточный сейм.

Российская империя впервые получила общую границу с Третьим рейхом. Солдаты пограничных гарнизонов разглядывали в бинокли смешанные польско-немецкие разъезды и заставы – эй, «гансы-збышеки», как живёте-можете?!

И наконец, 1 сентября Германия объявила войну Франции. Радио сообщало об упорных боях на линии Мажино и в Бельгии, куда, после отказа валлонов от боевого братства с французами, высадился мощный английский десант. Англия, верная договорам с Парижем, вступила в войну с Германией. До сей поры победы фашистам давались легко, теперь дивизии и корпуса вермахта опробовались на прочность в горниле тяжёлых затяжных сражений.

Саблин совсем было затосковал, когда его неожиданно вызвал полковник Нестеров и вручил приказ. Первому взводу надлежало прибыть в город Львов, в штаб двадцать второго полка и поступить в распоряжение подполковника Иоффе. Срок исполнения одни сутки.

Кто такой Иоффе, Иван Ильич понятия не имел, а полковник лишь пожал плечами. Тем не менее Саблин испытал огромную радость и облегчение: наконец-то будет живое дело. Дальнейшее пребывание в учебно-тренировочном лагере он мог расценить только как незаслуженное наказание. Бегать по полигону, когда в мире такое твориться…

Начиналась вторая декада сентября.

3

В старинный, вечно прекрасный Львов пришла осень. Первые сентябрьские дни были ещё по-летнему тёплыми, но солнце светило уже чуточку иначе. Оно не обжигало, не гнало львовян в тень развесистых клёнов и лип, листва которых не начала даже желтеть, или в прохладу старинных домов, за толстые стены, построенные ещё в прошлом веке в стиле барокко и ренессанс.

Каменные свидетели ушедших лет, помнившие власть австрийцев и поляков, слышавшие разноязыкий говор: украинский и польский, идиш и немецкий, русский и чешский, – теперь они молча взирали на тротуары с неторопливыми прохожими, на мостовую, где катил дребезжащий трамвай, отмеряя остановки пронзительным перезвоном.

Но было и кое-что новое, чего не видели старые дома раньше: русские бронемашины «Сокол» с пулемётами на боевых рубках, стоявшие у львовской ратуши, у вокзала, у центрального почтамта, во всех нервных узлах города. Пехотинцы с винтовками и громоздкими пистолетами-пулемётами через плечо, с трёхцветными бело-сине-красными нашивками на рукавах. Гренадеры в шлемах Адриана с гребнем, с короткими автоматами. Любезные русские офицеры, заменившие уставные сабли на короткие палаши. Они строем проходили по улицам, размещались во временных казармах.

Впрочем, патрулей на улицах не наблюдалось. Документов никто не проверял, облав и оцеплений не устраивал. Русские считали эти земли родными, а всех живущих здесь – братьями.

Львовяне, испытавшие шок после августовского ухода польской власти, когда по улицам бесконечной колонной двигались грузовики с имуществом и документами, не работала почта, закрывались магазины, а на вокзале напуганные люди штурмовали переполненные составы, уходящие в Краков, постепенно приходили в себя.

Заработала связь, поезда возобновили регулярное сообщение с городами Украины и России. Один за другим открывались магазины, рестораны, стали выходить газеты на русском, украинском и польском языках. Львовская опера расклеивала афиши о предстоящей премьере.

Теперь горожане с некоторым даже любопытством разглядывали бравых усачей, стоявших на часах у временных советов самоуправления, у штаба дивизии, разместившегося в Доме инвалидов, у казарм российских гарнизонов. Вновь дребезжали на улицах трамваи, и на тротуарах появились мужчины в деловых костюмах и женщины в элегантных платьях.

Но не все жители старинного города отнеслись к изменениям в жизни столь спокойно. Гриц Суржак, человек, в котором смешалась поровну польская и украинская кровь, нажимал на акселератор своего чёрного «Адлера Стандард 6» двадцать седьмого года выпуска. Точно такого, какой был у Клеоноры Штиннес и на котором отважная гонщица совершила первый кругосветный автопробег.

Впрочем, судьба великой женщины Грица не занимала. Не беспокоили его и русские регулировщики в военной форме – они цивильный транспорт не останавливали. А милиционеры из местных, заменившие польских полицейских, испытывали суеверный ужас перед дорогой германской машиной. Документы у Суржака были в полном порядке, оружия он не имел – чего бояться?

И всё же настроение было прескверным. Пан Станислав поручил ему первое самостоятельное задание, но какое! Лучше бы назначил исполнителем кого другого…

Гриц рулил от Центрального рынка по Лычаковской. Здесь он с блеском показал возможности шестицилиндрового мотора своего «адлера», обгоняя знаменитые львовские трамваи и беспрестанно нажимая на клаксон по причине общей нервозности. Далее путь его пролегал с Лычаковской на Сельнеровскую. Предстояло добраться до старого кладбища и отыскать напротив кладбищенской ограды доходный дом, где назначена встреча.

Сельнеровка основательно петляла, что, в свою очередь, не прибавляло спокойствия. А у кладбища тревога и вовсе овладела сердцем связного. Может, близость мертвых шляхтичей с их мавзолеями и ангелами создавала особую гнетущую атмосферу, но скорее предстоящая встреча была тому причиной.

На квартире, наверняка обшарпанной меблирашке, ждали его ребята из Организации украинских националистов. И не просто оуновцы, а бойцы из крыла Степана Бандеры. Это значит, самые отчаянные, дикие и фанатичные нацисты из всех, какие сейчас водятся на Галичине.

А националистов во Львове сегодня хватало. Тут можно было встретить и последователей Гитлера, повторявших бред о Великой Германии и арийской нации, и приверженцев Евгена Коновальца, и почитателей Андрея Мельника, строителей незалежной и самостийной Украины. Сам Суржак входил в организацию «Орлята Яна Собеского». Польская кровь побеждала, и Гриц мечтал о воссоздании Речи Посполитой – без немцев, тем более без русинов, с украинскими холопами в виде рабочего скота. Чтоб знали своё место и пахали на панов от зари до зари. Вот о чём мечтал Гриц.

Но пока без союза с этими самыми холопами не получалось. Пан Станислав, командир ячейки «Орлят», выбрал его переговорщиком из-за матери-украинки. Посчитал, что полукровке легче будет договариваться с ОУН. Но бандеровцы – это ж люди без мозгов! Вместо головы на плечах ящик динамита, а вместо рук – пистолеты-пулемёты! Потому и тревожился Гриц Суржак, добираясь на встречу.

Вот и дом в три этажа, мрачный, громоздкий, помнивший, наверное, ещё Франца Иосифа. Старый камень кое-где осыпался, на углах сгладился от дождей и ветра. Высокие стрельчатые окна в давно не крашенных рамах занавешены. Подъезд зияет уродливой скважиной в престарелом, нездоровом теле здания.

Тёплым сентябрьским днём стало вдруг украинскому поляку зябко, пробежал по спине неприятный холод. И даже краски наступившей осени словно поблекли. Но отступать некуда, пан Станислав не поймёт.

Он оставил машину немного поодаль и прошёл по тротуару к входной двери. Улица была совершенно пуста, ограда Лычаковского кладбища равнодушно и отстранённо наблюдала за посланником, исчезающим в провале подъезда.

По заплёванной лестнице Гриц поднялся на второй этаж:. Пахло сыростью и чем-то затхлым. Постучал условным стуком в правую крайнюю дверь. Подождал – ни шороха. Но он чувствовал: кто-то внимательно рассматривает его через некую скрытую щель, изучает. Наконец клацнул замок. Показался здоровенный, ростом под потолок, с неохватными плечами мрачный мужик, заросший бородой до глаз. Кивнул, мол, заходи.

Тёмной прихожей они прошли в комнату. Так и есть, дешёвая меблирашка. Помимо провожатого, оставшегося у входа, в помещении находились ещё трое. Сидели за столом с бутылкой водки и несложной закуской. При появлении Грица встал высокий, худой и сутулый человек со впалыми щеками и совершенно лысой головой. Одет он был в косоворотку с расшитым воротом и холщовую жилетку. Подошёл быстрым шагом:

– Пан Суржак? – И, не дожидаясь ответа, протянул руку: – Тиртый.

Степан Тиртый в львовской организации считался главарём, по слухам, водил дружбу с самим Бандерой. К тому же имел славу человека жестокого и быстрого на расправу. Но пан Станислав заверил, что о встрече договорено на самом высоком уровне. Дескать, опасности никакой. Несмотря на это, от взгляда пронзительных бесцветных глаз и цепкого рукопожатия – будто собака ухватила за штанину – Гриц слегка оробел.

Двое товарищей Тиртого спокойно взирали на пришельца, дожёвывая закуску. Были они чем-то неуловимо похожи друг на друга. Наверное, лицами, одинаково холодными и острыми, как топоры, то ли кистями рук, что свободно лежали сейчас на несвежей скатерти, но готовы были в любой миг – имелось такое ощущение – вцепиться гостю в горло.

Главный оуновец пригласил Грица к столу, налил рюмку водки.

– Прошу, пан Суржак, угощайтесь. Как говорят москали, чем богаты, тем и рады.

Гриц махнул рюмку, закусил кнакенвюрстом – тонкой сухой колбаской, кожура которой отрывается с характерным хрустом, – затем горько вздохнул:

– Русские… их войска уже в городе.

– Об этом и речь, – поддержал Тиртый. – Зато водка у них хороша, не правда ли? Эту бутылку мне привезли из Москвы. «Петровская», напиток богов. Я, конечно, патриот своей Родины, но украинская горилка, скажу честно, нравится мне меньше.

– А я предпочитаю польскую, от Бачевского, пан Тиртый, – нашёлся Гриц. – Пусть москали сами пьют свою водку. У себя дома.

– А украинцы – горилку в Киеве? – усмехнулся собеседник. – Так и там теперь русские. Империя… Мы не политики, пан Суржак, не нам рассуждать, отчего польская армия покинула Львов без единого выстрела. На то были, верно, веские причины. Но нам – я имею в виду ОУН – категорически не нравится русская Галиция.

– Полякам тоже не нравится русская Галиция, – поддакнул Гриц.

– А как вообще видится полякам будущее нашего края? – остро взглянул Тиртый.

Эти бандеровцы всегда сразу берут быка за рога. Пан Станислав предупреждал. И ещё он предупреждал об осторожности. Начиналась самая трудная часть разговора. Суржак поглубже вдохнул воздух.

– Галиция – исконно польская земля, ещё от Речи Посполитой. Сейчас трудная ситуация. В Варшаве решили, что союз с Германией лучше войны с Россией, но это временная мера. Настанет час, и Польша вновь обретёт независимость, раскинет свои пределы от моря до моря! – Гриц невольно цитировал Рыдз-Смиглу и иже с ним, всё больше воодушевляясь польской идеей. Но вовремя спохватился. – Конечно, рядом всегда найдётся место братским народам. И украинскому в первую очередь…

– Угу, – покивал представитель братского народа, – только пока вместо Польши «от моря до моря» мы имеем генерал-губернаторство, окраинную провинцию Третьего рейха.

– Повторяю, пан Тиртый, так будет не всегда. Союз с немцами поможет изгнать завоевателей, позже мы избавимся и от колбасников. Вот тогда польский орёл расправит крылья! А Галиция вздохнёт свободно!

– Польша, Польша… Одна только Польша! – с раздражением прервал оуновец. – Поэтому я и спрашиваю, пан Суржак, как вам представляется положение украинцев после победы над всеми супостатами, неважно русскими или германскими?

– Сейм! – выпалил Гриц. – Безусловно, галицкий сейм! Наравне с радой. Возможны варианты смешанного правительства, это дело будущего. Но в любом случае равноправие польского и украинского населения во всём! Вы получите самоуправление, свободу вероисповедания, образование. Школы с преподаванием на украинском, национальный факультет в университете…

– А вас не смущает, что украинцев в восточной Галиции, в частности во Львове, втрое больше, чем поляков? И кстати, во времена Речи Посполитой, поминаемой вами, пан Суржак, с такой нежностью, эти места назывались Руським Воеводством. – Тиртый поиграл желваками. – Ваше место в Кракове, а во Львове и на других прилежащих территориях законными хозяевами будем мы. И никакого сейма – только рада.

– Пан Тиртый, все эти вопросы ещё предстоит решать, – попытался сгладить острый угол Гриц. – Уверяю вас, найдутся умные головы, все необходимые законы будут приняты ко всеобщему благу. Но после победы. Сейчас у нас другая задача. Есть один для всех враг – русские.

– Есть враг – будем драться, – спокойно сказал оуновец, присаживаясь к столу и на глазах превращаясь из политика в боевика. – Вы хотите предложить совместные действия боевых бригад? Есть оружие? Люди готовы?

– Наши отряды имеют свой план действий, – уклончиво ответил Гриц. – Но координация усилий и обмен информацией были бы очень полезны. Если мы будем знать ваши ближайшие цели, пан Тиртый, то сможем исключить дублирование, опасные накладки…

– Цель одна и простая – бить москалей.

– Вы планируете акцию? Когда, где? – напрягся Гриц. Выведать ближайшие планы ОУН – именно в этом состояла главная задача, поставленная паном Станиславом.

– А вот, где застал русского солдата, там и бей! – осклабился Тиртый. – Мы – организация Степана Бандеры, передовой отряд украинского святого воинства. За нами не заржавеет. Ещё рюмочку, пан Суржак?

Гриц понял, что встреча подходит к концу. Что ж, он так и доложит командиру ячейки: оуновцы себе на уме, карты раскрывать не торопятся и действовать собираются, судя по всему, самостоятельно.

– Благодарю, пан Тиртый. Мне достаточно. И вообще, пора ехать.

– Не смею задерживать, пан Суржак. Надеюсь, наша встреча не последняя. Михась, – повернулся он к звероподобному мужику у дверей, – проводи гостя.

Гриц, вставая из-за стола, не заметил взгляда, которым вожак одарил помощника. В боевой группе давно была наработана система условных знаков, жестов, даже взглядов. Михась едва заметно кивнул.

Они прошли через прихожую к двери. Бородатый Михась пропустил Грица вперёд.

– Будь ласка, пан, – прогудел он из-за спины, – повэртай щэколду.

Гриц взялся за задвижку, та оказалась необычайно тугая. Пришлось ухватиться обеими руками. В тот же миг Михась сгрёб Суржака и сильным отработанным захватом намертво зажал его руки – не вздохнуть, не крикнуть, не пошевелиться. А громила одним движением проколол грудную клетку «орлёнка» длинным стилетом до самого сердца.

Сын мелкого служащего из Лодзи и уроженки Винницы даже не успел ничего понять, только вспышка острой боли – и всё.

Михась легко подхватил мёртвое тело, перенёс его к двери напротив. Постучал условным стуком. Отворили.

– Принимайте гостя, – прогудел с усмешкой великан и шагнул за порог.

В это время Степан Тиртый, друг и сподвижник Степана Бандеры, повернулся к похожим один на другого хлопцам, не проронившим за время беседы ни слова.

– Что я вам говорил? Паны способны только болтать. Хуже того, начнут суетиться, елозить. Лезть со своей дилетантской инициативой, мешаться под ногами. Пусти их в дело, сами сгорят и нас спалят. С этими «орлятами» нужно кончать. Тем более, они о нас знают.

– А что делать с «Зигзагом»? – спросил один из молчунов. – Их эмиссар ожидается со дня на день.

По данным разведки ОУН, существовала ещё одна националистическая польская организация, напрямую связанная с Дефензивой[2]. Название «Серебряный зигзаг» прямо указывало на знаки воинского отличия в польской армии и прозрачно намекало, что эти ребята предпочитают силовые методы борьбы политическим. Однако в настоящее время представителей «Зигзага» во Львове не имелось. Так, по крайней мере, считали оуновцы.

– Когда появится, тогда и будем решать, – ответил Тиртый. – Посмотрим, что это за птица.

Вернулся Михась. Кивнул, мол, всё в порядке и добавил:

– У вэльможного пана було хорошэ нимэцкэ авто. Точнише, пан був, а авто залишилося.[3]– И улыбнулся широко и добродушно. – Так що з ним робыти?

– Авто, это хорошо, – ответил Тиртый. – Авто нам пригодится уже сегодня. Отгони на Погулянку, к Тодору, пусть спрячет и держит наготове. И кончай эту свою ридну мову. Знаешь ведь, я в ней не очень.

– Слушаюсь, пан хорунжий, – нисколько не смутился Михась. – Всё сделаю в лучшем виде.

Тиртый повернулся к сидевшим за столом.

– Атанас, – обратился к одному, – поднимай людей. Ты знаешь кого, – посмотрел на другого: – С тебя, Игнат, оружие. Тоже учить не надо… Действуйте.

Боевики подтянулись, от расслабленного застольного вида не осталось и следа. Через миг их не было в комнате. Группа украинских националистов не привыкла откладывать дела в долгий ящик, действовала быстро и эффективно.

В девятом часу вечера, когда осеннее солнце уже готово было закатиться за горизонт, по улице Кочановсого с Погулянки мчался на большой скорости чёрный «Адлер Стандард 6». Автомобиль проехал до улицы Лозинского, свернул на Академическую, проехал мимо величественного здания Политехнички, одного из старейших университетов в Восточной Европе, и вырулил на Коперника.

Город готовился к ночной жизни. Зажигались вывески ресторанов и клубов, на тротуарах появлялись нарядно одетые прохожие. Автомобилей стало больше, и чёрный «адлер» не привлёк чьего-либо внимания. Милиционеры, появившиеся на улицах вскоре после августовских событий, так и не решались связываться с большими чёрными машинами, на которых, ко всему прочему, часто ездило начальство.

По Коперника автомобиль домчал до Богуславской, и недалеко от знаменитой львовской Цитадели остановился у небольшого, без претензии на роскошь особняка. В окнах второго этажа ярко горел свет.

Из салона быстро выбрались шестеро, все в плащах и надвинутых на глаза кепках. Полы плащей подозрительно оттопыривались. Смутными тенями гости скользнули ко входу в особняк. Один стал перед дверью и потянул витой шнур, где-то в отдалении зазвенел колокольчик. Остальные участники акции рассыпались вокруг так, чтобы их не было видно сквозь стекло высокой входной двери.

В прихожей зажёгся свет. Престарелый слуга отворил, спросил по-польски, чего желает пан. И тут же получил страшный удар кастетом в лицо. Сухое старческое тело отлетело как пушинка, старик умер, ещё не коснувшись дорогого, до блеска натёртого паркета.

Налётчики ворвались в дом.

На втором этаже особняка происходило заседание ячейки «Орлят Яна Собеского». Руководил ячейкой Станислав Пожацкий, разорившийся шляхтич, уже разменявший шестой десяток. Пан Станислав обладал густой гривой седеющих волос и чрезвычайно аристократичной внешностью, принимал своих единомышленников по-свойски – в вельветовой куртке с бархатными отворотами и мягких домашних туфлях. На большом столе, предназначенном для гостей, стоял дорогой чайный сервиз, фрукты, вазочки с пирожными от Залевского. Для мужчин был выставлен настоящий французский коньяк.

Собственно, ячейка не считала себя боевой организация. В планах «орлят» значилась пропагандистская деятельность и агитационная работа. Членами состояли люди мирные: чиновники средней руки, мелкие коммерсанты, студенты университета. Присутствовало несколько панночек, очаровательные головки которых были забиты суфражистским мусором пополам с национальными идеями возрождения Великой Польши. Все из очень приличных семей.

Собрание больше походило на встречу добрых друзей под чай, пирожные и хороший коньяк. В тёплой доверительной атмосфере комфортно рассуждать о судьбах нации и замышлять акции протеста в виде расклеивания рукописных листовок. Нет, о, матка боска! Не бросать бомбы, не стрелять в русских солдат! Только мирный протест, но высказанный со всей прямотой и твёрдостью истинного гражданина.

И всё бы хорошо, но недавно, а точнее три дня назад, к пану Станиславу пришёл невзрачный человек в поношенном плаще и видавшей виды шляпе. Представился паном Владеком, передал привет от очень влиятельных людей из Варшавы и письмо, где весьма и весьма уважаемый человек просил пана Станислава оказать пану Владеку любое – это слово в тексте было выделено – любое содействие, которое тому понадобится.

Приезжему понадобились сведения об украинских националистах, обосновавшихся во Львове. Его интересовали планы боевиков, их численность и состав, возможности совместной работы. А может, и не совместной, а наоборот, использование гжебней[4] для проведения наиболее грязных и опасных акций. Настоящая разведывательная операция, матка боска, но отказаться не было никакой возможности.

Руководитель «Орлят» слышал о мощной подпольной организации «Серебряный зигзаг» в Варшаве, ссориться с которой не стоило ни в коем случае. Он догадался, кем может быть невзрачный господин, поэтому ценой немалых усилий через пару одиозных личностей с лычаковского городского дна договорился-таки о встрече с очень опасным украинским боевиком.

Послать на встречу решил Грица Суржака. Тот был наполовину украинцем и в ячейке крутился довольно давно, нареканий не вызывал. После короткого инструктажа посланник «Орлят» отправился на задание и вот уже несколько часов не давал о себе знать. Должен был уже вернуться или, в крайнем случае, позвонить, но не сделал ни того ни другого, словно в воду канул.

Пан Станислав нервничал. Раскуривая сигару – конечно, не «Гавану», всего лишь «Патрию», да где сейчас настоящих сигар взять? – одновременно пытался беседовать с учителем гимназии Дворжецким. Но мысли витали далеко от уютного зала на втором этаже родового особняка Пожацких, и пан Станислав то и дело терял нить беседы. Слава об оуновцах в рядах умеренно недовольной польской интеллигенции ходила самая дурная.

В это время очаровательная панна Зося принялась рассказывать какую-то поучительную и патриотическую историю, привлекая внимание молодёжи: двух барышень и трёх юношей-студентов. Учитель Дворжецкий отошёл за рюмкой конька, служащий ратуши Павловский громко заспорил с бывшим предпринимателем Сапехой о роли отдельной личности в историческом процессе.

На миг Пожацкий остался один и потому увидел первым, как резко, словно от удара ногой, распахиваются двери в зал. Воздух неожиданно стал вязким, будто кисель, и движения объектов в этой новой среде замедлились, но были различимы до мельчайших деталей, с поразительной чёткостью. Врываются люди в длинных плащах и кепках, надвинутых на глаза. А в руках у них немецкие автоматы. И люди эти, не произнеся ни слова, не издав ни звука, начинают стрелять. Бьются на дульных срезах огненные бабочки, веером летят стреляные гильзы, но грохота пальбы почему-то не слышно. А может, это он, Станислав Пожацкий, уже ничего не слышит, не ощущает, не понимает? Выплёскивается вдруг кровавый фонтан из головы учителя Дворжецкого, и рука его безвольно роняет рюмку с коньяком. Некрасиво распяливает в беззвучном крике рот панна Зося, но пули сбивают её с ног, тело валится куда-то под сервированный стол. Летят осколки сервиза, лопаются вазы с фруктами… Барышни, юноши-студенты, Павловский с Сапехой – все дёргаются, как в конвульсиях, и пространство вокруг окрашивается красным… И что-то горячее бьёт его в плечо, а потом в бок, а потом…

– Гранату добавь! – кричит один из «плащей» другому, на ходу меняя магазин в МП-38.– И уходим!

– Ага! – откликается тот.

Он швыряет в зал с расстрелянными людьми лимонку. Сам прячется за притолоку.

Взрыв! Визг осколков!

Налётчики покидают особняк так же быстро и слаженно, как атаковали. В здании начинается пожар, рыжие языки пламени вырываются из высоких стрельчатых окон второго этажа, дымом заволакивает этаж: первый.

От ограды с визгом резины срывается чёрный «адлер». Завтра его обгорелый остов найдут на другом конце города, за вокзалом, на заброшенной железнодорожной ветке.

4

Под штаб Третьей гвардейской дивизии заняли Дом инвалидов. Решение напрашивалось само собой – здесь и удачное расположение на краю города, среди относительно разреженной застройки, и наличие рядом полигона, и обширная лесопарковая зона, примыкающая к зданию с запада, можно в случае чего организовать мощный оборонительный рубеж:.

Да и правду сказать, усталым от баталий и ратных трудов отставникам грандиозное строение давало приют давным-давно, ещё при австрийцах. Последнее время здесь квартировали подразделения Войска Польского.

Двуглавого орла Габсбургов давно сменили одноголовым польским, но статуи, окружающие герб: статного мужчину, достающего меч из ножен, и женщину с пальмовой ветвью и в лавровом венке, – не тронули. Как и большое количество барельефов, расположенных по фасаду. Когда в город вошёл двадцать второй полк, и вид настоящей средневековой крепости с зубчатыми башнями поразил воображение комполка полковника Рожецкого, он велел польского орла заменить двуглавым, но уже российским, вывесить на стенах триколоры и заселяться.

Одна из четырёх башен отошла командиру дивизии генерал-майору Стукалову, назначенному военным комиссаром Львова, остальные заняли штабы и командиры полков. В крыльях, отходящих от основного здания, разместили тыловые службы с их начальством.

Все уже знали, что Стукалов назначен временным военным комиссаром Львова, но сам он ещё не прибыл. Ждали со дня на день. А по прибытии комдива разместили в одном из четырёх – самом мощном – бастионе Цитадели. Были тому причины.

На свободном пространстве между парком и полигоном стал временным лагерем один из батальонов двадцать второго полка с полковым имуществом. К зиме здесь собирались отстроить основательную казарму с подсобными помещениями. Русские офицеры немедленно приступили к использованию готовых плацев и стрельбищ для тренировки и муштры бойцов. Солдат не должен бездельничать и скучать: от этого теряется боевая выучка. Мало ли что город сдали без боя. Враг рядом, и он не дремлет. Об этом помнили все.

На полигоне, ближе к Клепаровской улице и железной дороге, расположился Отдельный тринадцатый танковый батальон, имевший в своём составе два десятка лёгких «Витязей» и пятнадцать тяжёлых «Держав». Впрочем, в парке находились не все машины, часть танков постоянно дежурила у комендатур, разбросанных по городу.

Рядом разместились артиллеристы и зенитчики.

Остальные батальоны двадцать второго и двадцать первого полков рассредоточили поротно, разместили во временных казармах и придали усиленным комендатурам: в районе Левандовки, около вокзала, в Краковском и Галицком районах, в Новом Свете. Вблизи дороги на Станислав, в Мазуровке, Лонзановке и Кайзервальде. Укреплённая застава на дороге в направлении Луцка и гарнизон, разместившийся на Фридрихковке, ближе к железнодорожной станции Львов-Клепаров замыкали кольцо безопасности города.

Двадцатый полк охранял подступы к городу с южной и юго-западной стороны.

С приближением российских войск многие львовяне, особенно поляки, покинули город. Закрылись конторы и банки, магазины, кафе стояли с запертыми дверьми и плотно занавешенными витринами. Погасли огни ресторанов и кинематографа. По улицам разъезжали бронемашины «Сокол», вышагивали вооружённые патрули. В вечернее время комендантский час сковал улицы, словно лютый мороз.

Однако все эти строгости довольно скоро отменили. При содействии военных комендантов создали районные советы самоуправления – преддверие новой жизни. Довольно скоро сюда потянулись коммерсанты различного калибра, мелкие служащие и владельцы небольших предприятий. Брали разрешения на торговлю и производство. Вновь оживали магазины и кафе, рестораны и кинотеатры, конторы и мастерские. Возобновили движение львовские трамваи.

Комендантский час отменили, и по вечерам заиграла музыка в кафешантанах и дансингах. Цветочницы на улицах продавали хризантемы, неповторимо пахнущие уходящей молодостью. Патрули из русских солдат убрали, вместо них при местных советах набирали отряды милиции из горожан. Львов успокаивался. Или русским так казалось. Новая власть торопилась ввести жизнь в нормальное мирное русло.

Разноплемённая львовская публика к изменениям относилась по-разному. Русские, которых было немало, восторженно приветствовали освободителей. Евреи, чехи, немногочисленные белорусы встретили российские части спокойно и благожелательно. А вот с украинцами было сложнее. Те, что недавно переехали на Галичину из Киева, с Волыни и Подолии выказывали дружелюбие. В них ещё жила память о братстве двух славянских народов. Но коренные, ополяченные жители Галиции, часто породнившиеся с ляхами, смотрели исподлобья. Как и чистокровные поляки. К счастью, до открытой вражды пока не доходило.

Город напоминал пруд, где сверху блестит под солнцем водная гладь, плещутся весёлые карасики, цветут водяные лилии и дремлют на бережку ленивые рыбаки. Но в глубине, между донных камней, коряг и водорослей затаились хищники, наблюдают беспечную жизнь верхних слоев и ждут своего часа. Ждут удобного момента, готовые к атаке.

Гарнизон на Фридриховке, тот, что расположился на улице Яновского, состоял из роты стрелков, отделения гренадеров и танкового взвода. У железной дороги нёс службу взвод, усиленный миномётами и артиллерией. Гарнизон жил обычной солдатской жизнью. Под казармы приспособили несколько пустых домов, брошенных сбежавшими поляками, поставили полевую кухню, соорудили баню. Что за служба без бани? Русский солдат привык держать себя в чистоте и строгости. Наряды, караулы – одним словом, служба.

Вечером 5 сентября к командиру гарнизона капитану Шапошникову пришёл начальник местного отряда милиции Игнат Спивак. Отряд существовал всего несколько дней, оружие получил в гарнизоне: трёхлинейки, наганы, палаши. Народ шёл в милицию разный, всех Шапошников не знал, но к Игнату испытывал доверие. Видно было, что мужик он крепкий, честный и порядок уважает.

Дневальный доложил о прибытии милиционера, когда капитан занимался документами вверенного подразделения, просматривал наряды на тушёнку и спирт, полученные от интендантства. Не отвлекаясь от бумаг, махнул унтеру – пусть, мол, войдёт.

– Ваше высокоблагородие… – принялся мять кепку в руках Спивак, топчась на пороге.

– Да заходи уже, Игнат. Что там у тебя за печаль?

– История неприятная вышла, – говорил милиционер на чистом русском, только букву «г» произносил мягко, как принято на юге. – Повадились за Яновским кладбищем мазурики людей грабить. С Пилличёвской, с Гольдмана граждане обращаются. Там улочки всё узкие, кривые, закутков много, схорониться просто. И вот, чуть стемнеет, появляются тати. С ружьями, с револьверами. Отбирают всё, что у человека есть. А вчера и вовсе ворвались к старому Исааку Магелю домой, всё перевернули, жену его, Дануту, прикладом так приложили, до сих пор лежит, встать не может…

– И что ты хочешь от меня? Вы – милиция, представители закона. Оружие у вас есть. Ловите.

– Так у меня в отряде молодые все, необстрелянные. Задора много, да толку мало. Как бы друг друга не перестреляли. А мне сорока на хвосте принесла, собираются эти гады сегодня вечером ювелирку Кацмана причесать. Там деньги могут быть серьёзные, и не только деньги – картины, мебеля старинные. Если весточка верная, туда сегодня хо-ро-о-шая ватага нагрянет. Вот я и подумал, если его высокоблагородие господин капитан поможет, даст бойцов с автоматами, а ещё лучше гренадеров, а? – Спивак искательно заглянул в глаза офицера. – Мы б тогда всю эту банду разом накрыли!

– Ваши формирования, Игнат, для того и создавали, чтоб уголовников ловить. Это не дело армии.

– Так-то оно так, да только чую – сами сунемся, ребят положу, а гадов упустим. Выручай, ваше высокоблагородие. – В голосе милиционера прорезались совсем уже заискивающие нотки. – Век благодарны будем.

Капитан задумался. Имел он информацию: поляки при отходе не всё оружие вывезли. Остались склады с винтовками, маузерами польского производства. И боеприпасы имеются. В смутные времена, при смене режима, криминальный элемент всегда активизируется, это азбука. Так и здесь, паникой и сумятицей воспользовались и мародёры, и грабители, и просто нечистые на руку граждане. А теперь всплывает оставленное оружие, появляются банды налётчиков, которые могут быть очень опасны. Подобное происходит и в Софиевке, и в Левандовке. Из тамошних гарнизонов поступали известия: приходилось уже русским солдатам вступать в огневой контакт с озверевшими бандитами. С польской регулярной армией драться не довелось, а тут вот…

– Хорошо, – вздохнул Шапошников, – уговорил, чёрт речистый. Как считаешь, сколько бойцов нужно?

– Отделение автоматчиков.

– А не жирно будет?

– Думаю, нет, – серьёзно ответил Спивак. – Болтают люди, Ежи Кривой банду собрал. Отчаянные ребята, и все при оружии. Не удивлюсь, если у них и пулемёт найдётся.

– Ну это ты хватил, – не поверил капитан. – Отделение стрелков, четверо автоматчиков и тройка гренадеров. Всё, иди, без тебя дел хватает.

– Премного благодарны, ваше высокоблагородие! – повеселел Игнат.

Старший унтер-офицер Николай Остапенко был по отцу украинцем и галицкие проблемы принимал близко к сердцу, а не просто как службу. Воинский долг дело святое, спору нет, но если цепляет тебя за живое, разница всё же есть. Поэтому приказ командира гарнизона – помочь местным милиционерам – воспринял с воодушевлением. Отобрал людей толковых: стрелков, автоматчиков, отличников боевой подготовки. Про гренадеров и говорить нечего, те всегда были белой костью. Пошушукались промеж: себя, и трое примкнули к отряду чуть ленивой, неуставной походочкой.

К моменту создания Западной армии структура подразделений значительно изменилась. Промышленность обеспечивала войска достаточным количеством вооружений, и стрелковый взвод мог теперь иметь в своём составе отделение автоматчиков, вооружённых «говорунами», отделение стрелков с надёжными, проверенными винтовками Мосина, отделение пулемётчиков и два миномётных расчёта.

Тактические приёмы ведения боя были хорошо известны и капитану Шапошникову, и старшему унтеру Остапенко. Шапошников успел повоевать на Хасане, и отделение стрелков и четыре автоматчика с «говорунами» представлялись капитану грозной силой, а трое гренадеров делали отряд вовсе непобедимым. Уж во всяком случае способным легко разогнать любую банду штатских мазуриков. Не учёл офицер лишь одного: условия городского боя диктуют иное распределение сил. Не было ещё нужного опыта у российских командиров, его предстояло нарабатывать.

Подпрапорщик интендантской службы выдал полуторку, которые в армии назвали «летучками» за большую скорость и открытый кузов. Туда впритирку загрузились шестнадцать бойцов и полдюжины милиционеров во главе со Спиваком. Один из стрелков сел за руль, рядом в кабине разместился Остапенко. К десяти часам вечера отряд выдвинулся.

Ехать предстояло к старым домам между Пилличёвской улицей и Яновским кладбищем. Район застраивался давным-давно и как бог на душу положит. Среди путаницы трёх– и двухэтажных построек прятался нужный дом с ювелирной мастерской в цокольном этаже. Игнат божился, что знает район как собственный карман, что даже план действия у него есть.

Не доезжая до скопления домов, машину оставили под присмотром милиционера. Дальше пошли пешком. Спивак издали показал объект, объяснил где что. Да бойцы и сами уже сориентировались. Получалось, что подъехать к дому можно только со стороны Яновской по единственному широкому проезду. То, что бандиты будут на машине, никто не сомневался: дело крупное, тут без транспорта никак.

Игнат предлагал перекрыть все подходы к ювелирке. «Разобьёмся на группы по два-три человека, – говорил милиционер, – скрытно возьмём объект в кольцо, при появлении противника объединим усилия и всем миром навалимся на супостата». Расположение зданий он знал и даже в полной темноте брался показать самые выгодные позиции среди домов, домишек, пристроек и прочих закоулков.

Но с такой тактикой не согласился старший унтер-офицер Остапенко. Он распорядился поставить засаду из стрелков непосредственно возле дома. Ювелирка была для него охраняемым объектом, то есть своего рода окопом, позицией, и поэтому действовал унтер соответственно. Есть отделение стрелков с винтовками, вот они и возьмут на прицел автомобиль или автомобили с бандитами на дальних подступах и будут ждать команды. Но тут выяснилось, что петляющий проезд не даёт удалённой перспективы. Дальнобойность винтовок практически сводилась на нет обилием домов, закрывающих видимость.

– Не страшно, – не отступал от своего унтер. – Дадим залп с близкой дистанции. Трёхлинейки прошьют любую легковушку насквозь. Будет грузовик – забросаем гранатами. Им и спрятаться будет негде. Не на танке ж гадёныши приедут! – и расставил стрелков по углам здания двумя группами.

А на дальних подступах, в укромных местах унтер решил попарно посадить бойцов с «говорунами». При появлении бандитов их пропустят к ювелирке, и автоматчики окажутся в тылу у налётчиков. Вместе со стрелками они возьмут бандитов в огненные клещи. Гренадеры выбирали себе позиции сами, намереваясь освоить крыши, чердаки, пустующие комнаты верхних этажей ближних домов. И даже мусорную кучу, что расположилась недалеко от объекта.

– А что, – усмехнулся один из диверсантов, – нам не привыкать. Зароюсь в отбросах, ни одна вражина не заметит. Тут я его и прищучу.

Милиционеры оставались на подхвате, чтобы преследовать драпающих хайраков, как здесь называли бандюков, по подворотням.

Уже совершенно стемнело. Ночь обещала быть безлунной. Света в этом районе почти не было, где-то в отдалении горел одинокий фонарь да светилось несколько окон. Бойцы едва различали свои винтовки. Проезд, откуда ждали налётчиков, выделялся на фоне чернильной темени домов едва заметным пятном, чуть более светлым, чем окружающий фон.

– Вот и хорошо, – говорил Остапенко своим бойцам. – Сидите тихонечко, а как фары засветятся, так целик с мушкой и различите. Мишень тут только одна появиться может, хайраки эти самые…

Время от времени вдалеке взрёвывали автомобильные моторы. Бойцы напрягались, но ничего не происходило. Машины проезжали по широкой Яновской, а в тесное пространство перед ювелирным магазином Кацмана никто не заезжал. И сам магазин был тёмен и глух. Да полно, разве есть тут что грабить? Там и людей-то нет, и вообще, наверно, ничего нет. Может, мы зря здесь сидим, братцы?

Но сидели. Молчали, не курили, не переговаривались – ждали. Нервы у всех были на пределе.

Когда погас единственный фонарь, дававший хоть какое-то освещение, никто поначалу не обратил на это внимание. Но через несколько минут Остапенко услышал странные приглушенные хлопки. И сопровождались они до боли знакомым лязгом ружейных затворов, скользящих в ствольной коробке. Слышался звон гильз, падающих на брусчатку, слышался свист пуль над головой и вой рикошетов. Вот только ни вспышек выстрелов, ни грохота…

И вообще ни черта видно не было! Темень, казалось, сгустилась ещё больше, хоть глаз выколи! Может, погасли те немногие окна, что светились недавно, а может, это в глазах унтера потемнело от ужаса и растерянности, потому что воевать с бесплотным противником, неизвестно откуда взявшимся и невесть из чего стрелявшим, он не умел.

Первыми начали падать стрелки. Они успевали только вскинуть свои винтовки, слепо целясь в темноту, но никто не произвёл ни единого выстрела. Бойцы валились снопами, прошитые бесшумными, зловеще свистящими очередями из кромешной темноты!

У автоматчиков, когда те разобрались, в чём дело, не выдержали нервы. Собственно, понять они могли только одно – наших убивают! Бойцы взялись за «говоруны» и в панике принялись лупить во всё подряд, что, на их взгляд, двигалось, перемещалось и представляло хоть малейшую опасность.

Последствия были ужасны. Тёмное пространство между домами переполнилось грохотом очередей и свистом пуль: летело битое оконное стекло, пули доставались своим же стрелкам, но старший унтер не мог докричаться до бойцов, остановить это безумие. А за домами, совсем рядом, те же хлопки, вскрики, полные боли и смертельной тоски. Там точно так же хладнокровно убивали милиционеров.

– Суки! – заорал Николай Остапенко, вложив в крик всю ненависть и всё своё бессилие. Скрываться не было смысла, не от кого было скрываться, да и невозможно. Это их из темноты видели как на ладони и отстреливали как в тире, а он, старший унтер Остапенко, никого не видел и ничего не понимал. И только стрелял и стрелял во враждебную темень из верного «три-тэ», надеясь зацепить хотя бы одного неприятеля. – Суки! Суки!

Короткая, в три патрона, очередь пробила ему грудь, и крик превратился в хрип, а потом во влажный клёкот. Николай рухнул ничком, заливая кровью холодную брусчатку мостовой.

Он умер и не слышал, как открыл огонь гренадер, спрятавшийся в мусорной куче. Чутьём опытного бойца определял он противника, верхним нюхом, и почти в слепую, по лёгким намёкам на движение, посылал во тьму короткие, экономные очереди из «шестерочки». И завизжал кто-то в темноте, завыл от боли, загремело по булыжникам упавшее оружие. Но на вспышки выстрелов отреагировали сразу несколько стволов. Били точно, прицельно, и автомат бойца умолк.

Не слышал мёртвый Остапенко, как спрыгнули откуда-то сверху два других гренадера и затеяли рукопашный бой с невидимым врагом. Но и их, дерущихся, расстреляли из того же бесшумного оружия. Длинными очередями, не разбирая где свой, где чужой, и лишь потом расцепили мёртвые тела. Своих унесли, а гренадеров оставили.

Примерно через два часа в расположение гарнизона добрёл весь израненный и чуть живой милиционер-цыган. Он дико вращал глазами навыкате и постоянно просил пить. Вместо воды цыгану дали спирта, но и после этого ничего вразумительного от милиционера добиться не удалось. «Всех убили! Всех убили! Всех убили!» – только и повторял он.

Шапошников поднял гарнизон по тревоге. Полный взвод и два танка отправились к месту засады. Мощными танковыми прожекторами и фарами грузовиков осветили место побоища, каждый уголок, каждую щёлочку. И везде находили лишь трупы солдат. Каменные дома австрийской постройки стояли тёмные и немые. Ни света в окошке, ни движения за занавеской. Будто вымерли.

Собранные тела погрузили в машины. Спросить, что же здесь произошло, было не у кого. Тихо и пусто, только стреляные гильзы под ногами. Капитан дал приказ возвращаться. Единственной находкой оказался необычного вида автомат со странной продолговатой болванкой, накрученной на конец ствола. Находку забрали с тем, чтобы передать в контрразведку.

Полуторка с бортовым номером «М-356», на которой отряд прибыл на задание, растворилась во мраке. Там, где стояла машина, нашли труп охранявшего её милиционера с перерезанным горлом.

Глава 3

Сокол на рукаве

1

Ранним утром 12 сентября с востока во Львов прибыл воинский эшелон. К дебаркадерам состав не подошёл, свернул на запасные пути. Из вагонов выбирались солдаты, строились, понукаемые зычными командами унтер-офицеров, и, не теряя времени, уходили к специальной площадке, заполненной грузовиками защитного цвета.

После того как сутолока улеглась, и пути обезлюдели, из последнего вагона выпрыгнули три десятка ловких, подтянутых бойцов. Ни одного рядового среди них не было, все в звании от младшего унтера до прапорщика. Форма не новая, но опрятная, сидит на сильных телах как влитая. На рукавах бомбы с дымящими фитилями – нашивки гренадерского корпуса. Высокий поручик негромко скомандовал строиться в колонну по трое и повёл вслед остальным прибывшим.

Честно говоря, причин для особой конспирации не было. Сработала привычка: не торопиться, вначале оглядеться, а потом уже покидать укрытие и выдвигаться. На транспортной стоянке замотанный прапорщик указал Саблину нужный «Геркулес», сказал, что водитель довезёт их до штаба. Загрузились, машина тронулась.

Дом инвалидов поразил Саблина не меньше, чем недавно поразил комполка Рожецкого. Детство Ивана Ильича прошло под Калугой, в небольшом имении отца. Дворянство предкам пожаловал сам Пётр Великий за верную государеву службу, но отец служить не хотел, прирос к земле. Столицу не любил, жил в усадьбе безвыездно. Вёл хозяйство, как умел, миллионов не нажил, зато крестьян не обижал. Может быть, именно из-за этого в смутные времена двадцатых годов усадьба почти не пострадала.

Саблин рос, не слишком отличаясь от сельских мальчишек. Играл с ними в те же игры, бегал на рыбалку, на сенокос, но со временем, по мере взросления, такая жизнь начала его тяготить. Подсчёт урожая ячменя по осени и тихие семейные чаепития на веранде наскучили. Душа стремилась к чему-то большему. Сестра Вера тихо ждала, когда её выдадут замуж:, а Ивана звали дальние дороги, большие города и великие свершения.

К счастью, дворянство (при некотором содействии родного дяди, давно устроившегося в Москве на должности не слишком высокой, но и не маленькой) открыло для него двери в кадетский корпус. Отец отнёсся к решению сына внешне спокойно, противиться не стал, а что творилось у него в душе – только Бог знает. Отпустил. Начались казармы, походные лагеря, учения, и опять казармы, теперь уже Александровского училища. В имение Иван наезжал редко.

Москва соскоблила с него все детское, провинциальное, калужское, как умелый денщик счищает с одежды своего господина последствия весёлой пирушки. Широкие улицы столицы, кремлёвские башни и купола стали роднее берёзовых рощиц и пшеничных полей. Иван превратился в настоящего горожанина, больше того – в военного.

Да и ночная жизнь Москвы не была для курсантов тайной за семью печатями. Ночные рестораны, дома с доступными девицами, игорные залы. Соблазны манили молодых людей. Не однажды будущие офицеры закатывались тайком на весёлые пирушки в ресторации златоглавой.

Но вот началась служба: переезды, гарнизоны, казармы. Суровая походная жизнь, лишённая порой элементарных удобств. Плоские как стол степи на китайской границе, потом граница чешская. Напряжение, опасность, потеря товарищей. И наконец, лагерь под Уманью: изоляция, изматывающие тренировки, душевный надлом…

Замок во Львове произвёл на гренадера неизгладимое впечатление. Вспомнились неожиданно романтические мечты, жажда подвига, гнавшая его с родных калужских земель, навстречу великим ратным делам. И сейчас словно попал поручик ненароком на страницы романа Вальтера Скотта, и вот-вот выйдет из-за угла, звеня доспехом, доблестный рыцарь Айвенго.

Дежурный у входа проверил документы. Далее – караульное помещение, солдаты с винтовками, внимательные взгляды. Он прошёл мимо караулки к мраморной лестнице. Поднимался по ступеням, застланным красной ковровой дорожкой, и чудилось – лестница ведёт к судьбоносным переменам в жизни. Шагал коридорами, козыряя встречным офицерам, через арки, мимо витражей в стрельчатых окнах. Несмотря на крашенные по-современному в тёмно-зелёный цвет стены, казалось, что в коридорах этих ещё витает запах прошедших столетий, смешиваясь с ароматом грядущей необычной жизни.

По счастью, командир роты капитан Синицкий был на месте. Вытянувшемуся было по уставу Саблину, он решительно махнул рукой, бросьте, мол, церемонии.

– Рад вас видеть, Иван Ильич, – он крепко пожал поручику руку. – Будем служить, дел у нас много. Знаю. – Капитан предупредительно поднял ладонь, заметив готовые сорваться с уст поручика возражения. – Знаю, что забросали рапортами полковника Нестерова. Да и нам досталось. Что ж, вот и пришло время. Иннокентий Викторович сейчас отсутствует, да и я долго вас не задержу. В назначении указано предельно ясно: в распоряжение подполковника Иоффе. Это контрразведка.

– Какое мы имеем к ним отношение? – озадачился Саблин.

– Имеем, – кивнул комроты. – В создавшихся условиях – имеем. Отмечайте документы в канцелярии, ставьте на довольствие взвод. В интендантстве – это по коридору направо – вам определят жильё. Не удивляйтесь, казарм для солдат и унтеров пока не хватает, селим куда придётся, но офицеров стараемся определять в приличные условия.

– Слушаюсь, Дмитрий Амвросиевич, – вновь подтянулся Саблин. – А дело когда же?

– Будет вам и дело. Особисты скучать не дадут. Особый отдел дивизии переименовали в отдел контрразведки совсем недавно, и многие называли его так по привычке.

– Пока обвыкайтесь, осваивайтесь, – продолжал командир. – И вот что, Иван Ильич, не забывайте об осторожности. – Синицкий пристально посмотрел Саблину в глаза. – Вы боевой офицер, у вас за плечами опыт сражений, но тут всё немного иначе. Нет окопов, линии фронта. Враг не всегда на виду, а бегать по улицам с оружием наперевес и криком «ура» запрещено категорически. Самым высоким начальством запрещено. Хотя иногда и хотелось бы…

Что-то не понравилось Саблину в тоне командира. Или в выражении лица? Желваки заиграли? Глаза сузились? Но не успел он оглянуться, как все исчезло. Миг – и перед ним прежний Синицкий, собранный и надёжный, будто всегда готовый к выстрелу пистолет. Даже несмотря на внешнее благодушие.

Взвод удалось разместить поблизости от штаба, на улице Ветеранов. Целый этаж: многоквартирного дома оказался свободным после бегства жильцов. Саблин поручил квартирьерские хлопоты своему заместителю, прапорщику Урядникову, и отправился разыскивать дом на улице Злота. Это оказалось совсем недалеко от Ветеранов. Здесь пани Ядвига Каминьска готова была предоставить жильё русскому поручику.

Домик оказался небольшим, двухэтажным, ухоженным. Мансарда придавала всему строению несколько легкомысленный вид. Вокруг громоздились трёхэтажные дома на несколько подъездов, напротив раскинулся аккуратный скверик, за ним виднелась возвышенность, сплошь заросшая зеленью. И совсем рядом широкая Клепаровская улица, по которой можно вмиг добраться до своего взвода. Саблину понравилось.

Встретила гренадера сама пани Ядвига. На взгляд Саблина, хозяйке было далеко за шестьдесят, хотя выглядела стареющая полячка вполне импозантно. Следы увядшей красоты явственно читались на её аристократичном лице. Седеющие волосы уложены в сложную высокую прическу, светлые глаза, слегка поблекшие, смотрели весело и умно. Старомодное, но дорогое платье дополняло образ угасающей красавицы конца прошлого века.

– Пан поручик, – сказала она певучим, совсем не старым голосом, – я вас ждала.

– Саблин, Иван Ильич, – щёлкнул каблуками гренадер.

– Да, знаю. Из комендатуры сообщили. У нас договорённость, я предоставляю кров русским офицерам. Дом большой, после смерти мужа я живу одна. А об офицерской деликатности и благородстве ходят легенды. – Ядвига улыбнулась. – Прошу.

Первый этаж: занимал просторный зал с камином, на второй этаж: вела винтовая лестница. Справа открывался коридор, ведущий вглубь помещения, слева – проход в кухню, откуда слышался звон посуды.

– У нас есть гостевая комната, можете занимать её, – сообщила пани Каминьска.

– А мансарда? – спросил Саблин. Почему-то ему казалось, что, поселившись наверху, он будет меньше стеснять хозяйку.

– Пожалуйста, – согласилась пани. – Туда можно пройти через второй этаж:, но есть и отдельный вход по лестнице позади дома. Очень удобно для тайных встреч. – Здесь она откровенно рассмеялась. – Вы собираетесь водить к себе юных панночек? Или, быть может, вы шпион, пан поручик?

Саблин смешался. В глазах женщины играл совершенно молодой задор. По-русски она говорила чисто, но с лёгким акцентом, и, странное дело, ей это очень шло.

– Ну хорошо, хорошо, – пани Ядвига забавно замахала ладошками, будто намеревалась разогнать смущение поручика. – Ключи на комоде. Пройдите по веранде, в торце дома лестница. Наверху свежее бельё и всё необходимое. Располагайтесь. Кстати, если пожелаете, можете у меня столоваться. Это будет совсем недорого. Моя приходящая прислуга, Ирена, неплохо готовит.

– Я подумаю, пани Ядвига, – ответил Саблин. – Многое будет зависеть от службы.

Наверху оказалась чистая, уютная комната с кроватью, платяным шкафом и тумбочкой. Рукомойник с ведром. На скошенной стене – огромное окно, от которого комнатка наполнялась светом. Обстановка спартанская, но Иван Ильич, привыкший к походному образу жизни, вдруг испытал непередаваемое чувство почти домашнего уюта. Чего-то постоянного и принадлежащего ему одному.

Наспех разобрав вещи (чего там разбирать-то), Саблин вышел в город.

Военный человек, он заранее изучил карту Львова и сейчас с интересом находил знакомые улицы.

По Клепаровской он вышел на Яновскую, а с неё сразу на Градецкую. С обеих сторон высились трёхэтажные дома с высокими окнами, барельефами, пилястрами, балконами. Магазины пестрели яркими вывесками на польском языке, то и дело попадались ларьки и лавчонки, торгующие всякой всячиной. На тротуарах многолюдно: кто-то спешит деловитой походкой, кто-то неспешно прогуливается. Посреди улицы, позванивая, ехал трамвай.

Обычная картина мирного города. Красивого города, самобытного, с богатой историей. Мощённые брусчаткой мостовые, извозчики, столетние дубы и липы в скверах и парках. Саблин вдыхал воздух Галиции полной грудью. Любовался клёнами, по листве которых осень уже набрасывала шаловливой кистью жёлтые и багряные мазки. Заходил в кафе, спрашивал кофе. Ему отвечали по-польски, он мотал головой, смеясь – не понимаю, я русский! В ответ тоже смеялись, но слово «кофе» звучит похоже на всех языках, и Саблину подавали крошечную чашечку ароматного напитка.

С Городецкой, чуть поплутав, поручик вышел к собору Святого Юра. Вдоволь налюбовавшись этим красивейшим памятником старины, побродил по саду при соборе и улице Святой Терезы, вышел на Леона Сапеги. Прошёлся вдоль могучего здания Политехнички, мимо костела Святой Терезы, украинской академической гимназии и дошёл до костела Святой Елизаветы.

Незаметно добрёл до Большого городского театра, красавца с величественными колоннами по фасаду и крылатыми скульптурами у купола, притягивающими взгляд. Афиши сообщали, что скоро состоится первая после прихода русских премьера.

Недалеко от театра Саблин решил передохнуть, нашёл небольшой ресторанчик и спросил перекусить. Принесли маринованную селедку, хрен, квашеные огурчики и два блюда, на которых располагались шарики печеночной колбасы с петрушкой, пластинки ветчины и пирамиды из польских горячих колбасок. Ко всему этому полагался штофик водки. Почему бы и нет, подумал Саблин. Он был уже опьянён этим городом, водка вряд ли могла что-то изменить.

Сколько времени он не знал мирной жизни? Боевые действия на Хасане, опасная командировка в Чехословакию, изнурительные тренировки в учебном лагере, почти годовое затворничество. А сейчас, кажется, попал в какой-то совершенно иной мир – светлый, радостный. Мир праздника.

Публика в заведении собралась разношерстная. Вот явные студенты университета пьют бутылку какого-то вина, одну на всю немалую компанию. Отмечают экзамен? По соседству то ли мелкие торговцы, то ли служащие уже хорошо подшофе. И барышни присутствуют, к каковским отнести – непонятно, но не проститутки. Но вот дальний угол занимала компания неприятная, шумная и развязная, там много пили и курили. Остальные посетители старались держаться от этого столика подальше.

В каком бы состоянии духа не пребывал гренадер, даже если и вина выпил, он не забывал фиксировать обстановку, обращаемые на него взгляды, перемещения по залу. Смотрели по-разному: заинтересованно, с обычным любопытством, дамы – почти восторженно. Но и по-другому: вприщур, недобро, словно щупали холодными скользкими пальцами.

Поэтому многого себе гренадер не позволил. Выпил пару рюмок, плотно закусил и хотел уже было покинуть заведение, когда за столик его подсели двое. Как раз из той неприятной компании.

Один, высокий и плечистый, сел, заняв, казалось, всё свободное пространство и навис над столиком, как скала. Другой – небольшого росточка, с хитрыми бегающими глазками, в вязаном жилете – заговорил негромко и быстро:

– Ясновельможный пан официер, у нас есть до вас об чём фунясто поболакаць. Уверяю, мы не какие бацяры, а хайрем коммерсанты. Ничего противу закону. И имеем бардзо мостно внёсек, то предложенье до вас.[5] Уловив слово «коммерсанты», Саблин понял основное – торгаши, мелкие спекулянты. Сейчас будут предлагать сделку – ему, русскому офицеру. И ничего хорошего в предложении не может быть изначально.

– Нет, – покачал он головой, – никаких разговоров-договоров не будет.

Маленький залопотал ещё быстрее и уже совсем непонятно. Здоровяк насупился и пристукнул пудовым кулаком по столу. Шум в зале затих. Все теперь наблюдали за столиком Саблина и явно ждали продолжения.

– Повторяю, – по-русски, но как можно внушительнее произнёс Иван, – я здесь кушаю. Вы мне мешаете. Будьте добры, идите с миром.

В ответ собеседник затараторил визгливо и громко, явно работая на публику. В речи часто повторялись «стругаць фуня», «хара», «кирус»[6], ещё что-то, но зал начал хихикать. Все посматривали на поручика, и выражение глаз менялось: насмешка, издёвка, кто-то просто отводил взгляд.

Саблин не знал местного диалекта, но владел одной формулой, понятной любой гопоте.

– Пшли вон! – сказал, как плюнул, вкладывая в интонацию максимум презрения. Русский дворянин, пусть даже из захудалого рода, умеет разговаривать с распоясавшейся чернью.

Его поняли. Лицо маленького перекосило ненавистью, а здоровяк с утробным рыком потянулся к Саблину через стол.

Но поручик был к этому готов, лёгким и цепким движением он прихватил громилу за рукав и дёрнул книзу, одновременно выталкивая из-под себя стул. Здоровяка слегка повело вниз, а Саблин уже стоял на ногах, в очень удобной для нанесения удара позиции. Он и нанёс – правой, сбоку и чуть снизу, точно в челюсть противника. Как на тренировке. Здоровяка отбросило назад, будто его треснули не кулаком, а поленом. Он рухнул навзничь, сбив соседний столик. Треск мебели, звон битой посуды и женский визг.

Но второй – маленький и опасный – уже заходил справа, держа руку на отлёте. От стола с неприятной компанией спешила подмога. Саблин выхватил браунинг.

Передёргивать затвор не было нужды, все гренадеры носили оружие с патроном в стволе и спущенным курком. Механизм самовзвода позволял произвести выстрел с ходу, не теряя ни секунды.

Выхватил и направил на нападающих. Те приостановились. Решимости во взгляде русского офицера было столько, что задумался бы любой.

И тут от двери прозвучало властно и громко:

– Отставить! Районная комендатура! В чём дело?

У входа в ресторанчик стоял подпоручик в синем кителе с нашивкой парящего сокола на рукаве. Крепкий, строгий, решительный. Полномочия его подтверждали два автоматчика за спиной.

Местные босяки моментально сникли. Руки спрятались в карманы, взгляды упёрлись в пол. Все они дружно попятились к своему столику, словно металлические стружки, притянутые магнитом. Вместе со всеми пятился и давешний переговорщик, лишь здоровяк неловко выбирался из-под обломков стола, тряся головой, как лошадь.

– Уберите оружие, господин поручик, – тоном ниже приказал офицер особого отдела. – Не стоит проливать кровь мирных граждан, даже если их воспитание оставляет желать лучшего. Я думаю, у господ нет претензий к русскому офицеру?

Вопрос прозвучал так, что никто не усомнился: претензии, буде таковые появятся, станут непростительной ошибкой для заявителя.

– Прошу вас следовать за мной, – обратился особист к Саблину. В сопровождении автоматчиков они покинули заведение.

– Эх, жаль, – вздохнул гренадер, – такой прекрасный вечер испортили.

– А удар у вас что надо, – усмехнулся в ответ офицер. – Уложить с одного удара эдакого лба, это вам не фунт изюму. Для сведения, эти ребята – бацяры, знаменитые львовские босяки. Бывают опасными, особенно в стае. Если б не ваш боксёрский опыт… Кстати, в гарнизоне ребята поставили сносный ринг, при случае приглашаю побоксировать.

Саблин только кивнул. Он уже заметил, что подпоручик ходит легко и пружинисто, движения экономные и точные. Наверняка боксёр. Но сейчас его занимало другое. Стыд какой! Устроил потасовку с местными босяками! Приехать не успел, и вот…

– Не переживайте, – будто подслушал его мысли контрразведчик. – Всякий опыт полезен. Однако уже вечер. У меня машина, давайте-ка я вас подвезу. Во избежание, так сказать.

Неприметный «опель кадет» имел отлично отрегулированный двигатель, завёлся с полоборота, и особист без лишних слов отвёз Саблина на Злоту.

Только когда он уехал, оставив Ивана Ильича у домика пани Каминьской, тот вспомнил, что адреса подпоручику не называл. Или у них в комендатуре знают адреса всех офицеров? Вряд ли. И упоминание боксёрского опыта Саблина… Откуда особист может это знать? Ох, не прост этот подпоручик, ох, не прост…

Но ломать голову над всеми этими странностями сейчас не было ни сил, ни желания. Он поднялся по лестнице, открыл дверь своим ключом. Мельком отметил, что у хозяйки горит свет. Однако в мансарде лампочка не загорелась, только сухо щёлкнул выключатель. Саблин не расстроился, света хватило, чтобы умыться. Скинув сапоги с кителем, он повалился на застланную постель. Голова кружилась от обилия впечатлений.

Прогулка по старинному городу, романтический вечер, чувство свободы, как в детстве, когда читал он книжки о дальних странствиях и представлял себя первопроходцем, отважным путешественником. Будто попал в другой мир, который ещё предстоит открыть. Или виной всему длительное заточение в тренировочном лагере, где он – чего греха таить – малость одичал?

А потом эта глупая драка…

В дверь со стороны хозяйской половины постучали.

Саблин вскочил, набросил китель на плечи. Вошла пани Ядвига с керосиновой лампой.

– Извините, пан поручик, слышала, как вы пришли. Я принесла вам лампу. Весной повредилась проводка, а я никак не договорюсь с ремонтником. Но обещаю заняться этим в ближайшее время. Вы гуляли?

– Да. Я раньше не бывал во Львове, хотелось посмотреть… – Иван Ильич подвинул хозяйке стул.

Пани Ядвига присела.

– Посмотрели? – с улыбкой спросила она. – Он у нас древний, с богатой историей. Только не всегда ласков к горожанам. Из нас вечно хотят сделать кого-то: австрийцев, поляков, русских… Хотя сами львовяне считают себя украинцами. Моя бабка была наполовину украинкой, наполовину русской. Но мужская линия сплошь польская. Вы обратили внимание на гору за сквером? Это гора Страценя, или гора Смертных казней. Там несколько веков казнили преступников, проливая кровь во славу Австро-Венгерской империи. Без малого сто лет назад там убили моего русского предка. А муж: погиб в Мировую войну от шашки русского казака. Я не хочу, чтобы всё это повторилось.

– Для того мы и здесь, – ответил Саблин осторожно, опасаясь вспугнуть печальный и возвышенный тон женщины. – Весь мир наблюдает, как Германия пожирает государство за государством. Наблюдает и ничего не делает. Мы не хотим войны, но мы не можем допустить, чтобы Галицию проглотили, как это случилось уже с Австрией и Чехословакией.

– Я не люблю немцев, – вдохнула пани Ядвига, – и не хотела бы их прихода. Ничего хорошего украинцам и полякам германцы принести не могут. Да и русским тоже. Всех нас они считают унтерменшами, а по сути – рабами. Но даст ли галичанам свободу русский царь?

– Я в этом уверен.

– Богу было угодно, чтобы в Галиции смешались многие народы. Но жить мирно, не подчиняя себе других, а помогая друг другу, почему-то не получается. Всегда кто-то хочет быть на троне, и чтоб остальные чистили ему сапоги. Полную свободу нам Россия, конечно, не даст, но хотя бы порядок, хотя бы равное положение всех перед всеми. Это уже немало. Я буду молиться, Иван Ильич. Вы позволите мне вас так называть? – Пожилая пани улыбнулась.

– Буду счастлив, пани Ядвига, – искренне ответил Саблин.

– Быть может, вы голодны?

– О, нет! Я чудесно поужинал… – Поручик очень надеялся, что при свете керосиновой лампы не видно, как запламенели его уши.

– Тогда покойной вам ночи, Иван Ильич. Храни нас всех Иисус Христос.

Она ушла. Он уснул. Ему приснился ринг на чехословацкой границе, близ городка Зноймо, в излучине Дыи. И Карл Дитмар снова шёл в атаку, бил сильно и расчётливо: в голову, в корпус и опять метил в голову. А он уходил, уходил, уходил, пока не упёрся спиной в канаты. И тогда понял, дальше пятится некуда. Либо он ударит в ответ, либо упадёт.

А иначе и быть не может.

2

Солнце, по-осеннему ласковое и нежаркое, заглянуло в широкое окно мансарды. Но проснулся Саблин не от его лучей, а от звука автомобильного клаксона. Конечно, это мог быть молочник, привёзший пани Каминьской нежный творог и густую сметану, или почтарь со свежими газетами, однако гренадер был уверен в другом и опрометью бросился к окну.

Так и есть, вчерашний подпоручик с нашивкой парящего сокола и давешний «опель». Особист прохаживался вокруг автомобиля, постукивая носком сапога по колёсам, и делал вид, что оказался здесь совершенно случайно. Но это не обмануло гренадера. Наскоро ополоснув лицо, он влез в форму и поскакал по лестнице вниз. Саблин уже выскочил на открытую веранду перед домом, когда входная дверь отворилась и показалась хозяйка.

– Быть может, кофе, пан поручик? – улыбнулась она.

– Благодарю, пани, в штаб вызывают… – брякнул Саблин первое, что пришло в голову.

– О, конечно, – понятливо покивала Ядвига. – У господ офицеров всегда множество важных и неотложных дел. Но, быть может, подъедете к обеду? Я велю Ирене приготовить свекольник, это блюдо у неё получается отменно.

– Ничего не могу обещать, – виновато развёл руками Иван и скорым шагом подошёл к подпоручику:

– Вы за мной?

– Угадали. Разрешите представиться, подпоручик Станкевич, отдел контрразведки дивизии.

– И наша вчерашняя встреча была неслучайной? – вздёрнул подбородок Саблин. – Вы следили за мной?!

– Не торопитесь обижаться, Иван Ильич, – улыбнулся Станкевич. – Мы в вас заинтересованы. Нет ничего удивительного, что Пётр Соломонович приказал приглядеть за человеком в новом, незнакомом городе. – И, заметив удивление в глазах гренадера, пояснил: – Подполковник Иоффе Пётр Соломонович, начальник отдела контрразведки дивизии. Вы откомандированы в его распоряжение штабом. Так-то вот. И самое время пришло вам познакомиться. Его высокоблагородие господин подполковник ждёт.

– Надо бы побриться, – замялся Иван Ильич, потирая щеку. – Привести себя в порядок.

– В данном случае особый политес не требуется. Дело не ждёт, поручик. Мы и так дали вам время подышать воздухом. Прошу в машину.

Станкевич рулил по Клепаровской, но не к Дому инвалидов, а в обратную сторону. Выехал на Яблоновскую, проехал с задней стороны Большого городского театра и дальше, к Старому рынку, в путаницу старинных узких улиц, вывернул на Краковскую площадь.

У Саблина создалось впечатление, что маршрут выбран неспроста. Вчера он любовался колоннадами, величественными скульптурами, барельефами, Громада театра, университет, изумительное зодчество храмов, а сегодня «опель» петлял в узких улочках, где справа и слева проплывали двухэтажные домишки без резных рам на окнах, пилястров и лепнины.

А подпоручик колесил дальше. Новый рынок, рыночная площадь и опять лабиринт улиц с брусчатой мостовой, где недолго и заплутать, если не знаешь, куда идти. Фасад города и его задник: рабочая часть, где люди ходят на службу, на биржу, на рынок и в магазины. Встречаются, обсуждают новости, пьют и едят – одним словом, живут.

Опытный глаз гренадера подмечал группы мужчин по три-четыре человека, одетых кто во что, с винтовками и повязками на рукавах. Местная милиция. Дежурят на углах улиц, трамвайных остановках. Но не только. Вон стоит «Сокол» и рядом автоматчики. И вообще, обилие мужчин в военной форме бросается в глаза, а женщин на улицах совсем немного.

Вот здание, над входом реет флаг со странным гербом, объединившим галицкую галку с жёлтым трезубцем. Тут тоже бронеавтомобиль, прохаживаются российские стрелки. Офицер курит возле броневика, разговаривая с командиром экипажа.

– Не удивляйтесь, – пояснил Станкевич, заметив взгляд поручика. – Это штаб-квартира партии Новая Украинская Галиция. Дружественная нам сила. Есть ещё Русская Галиция, их представительство вы тоже увидите.

– Удивляет не наличие партии, – откликнулся Саблин, – а присутствие русских «Соколов» и автоматчиков около резиденции. Есть от кого охранять?

– Выходит, что есть, – усмехнулся особист.

– Вчера мне так не показалось.

– Вчера вам многое виделось несколько не так, как есть на самом деле. Вы посетили Львов с парадного входа. Надеюсь, теперь заметили, что он не везде таков?

– И куда мы едем?

– В Цитадель.

«Опель» продолжал колесить по узким улочкам, названий которых Саблин уже не запоминал, кроме двух последних – Богуславской и Ходоровского, по ним они, наконец, добрались до Цитадели. Здесь в охранении помимо «Соколов» стояла пара «Витязей». На въезде несколько раз проверили документы.

Это был уже не замок, а настоящая крепость. Система бастионов, состоящая из четырёх широких башен, образующих почти правильный квадрат. Внутри этого квадрата располагался главный корпус. Сооружение поражало своей монументальностью и надёжностью. Вековые стены, даже на вид очень толстые, окна-бойницы. Саблину казалось, что он попал в Средневековье, во времена мрачные, заполненные войнами и кровопролитием.

На обширном плацу перед главным корпусом машина остановились. Провожатый велел Саблину следовать за ним. Они прошли в левое крыло и скоро оказались перед современной дверью, обитой дерматином и без всякой таблички.

Контрразведчик постучал, и после невнятного ответа они вошли.

Кабинет оказался довольно просторным, но загромождённым до невозможности. Почти всё его пространство занимал огромный стол, заваленный документами: планами, листами машинописного текста, графиками. Яркие воззвания, выполненные на крупных листах плотной бумаги, лежали отдельной кучей.

Рядом с большим столом притаилась маленькая конторка со стаканом чая в подстаканнике и пепельницей. В пепельнице дымилась сигара. Вдоль стен были навешаны стеллажи, заставленные приборами неясного назначения, разобранными и целыми механизмами, инструментами. Бросался в глаза рабочий верстак, в тисках зажата какая-то железяка. Даже по углам лежал всякий хлам. Так, во всяком случае, показалось Саблину.

Навстречу вышел невысокий человек плотного сложения, с высоким лбом мыслителя, крупным носом и маленькими глазками в лучиках морщинок. Поглядывал он исподлобья, отчего нос его напоминал клюв, а сам человек – старую, мудрую, нахохлившуюся птицу. Почему-то именно такая ассоциация возникла у Саблина, хотя хозяину кабинета вряд ли было больше пятидесяти.

Офицеры вытянулись. Саблин собрался было доложить по всей форме, но человек не дал ему такой возможности.

– Рад вашему прибытию, господин Саблин, – просто сказал он. – У нас не принято щёлкать каблуками. Если вы заметили, я и вовсе в цивильном… – Человек действительно был одет в простую вельветовую тужурку и тёмные брюки, вокруг шеи повязан чёрный шёлковый платок. – Мы предпочитаем по имени-отчеству, но для знакомства – подполковник Иоффе, Пётр Соломонович, начальник особого отдела дивизии, или отдела контрразведки. Так принято величать наше ведомство с недавних пор.

Говорил особист спокойно и размеренно, будто на лекции в студенческой аудитории, и больше походил, честно говоря, на профессора, чем на специалиста по тайным операциям.

– С подпоручиком Станкевичем Андреем Викторовичем вы, я думаю, уже познакомились. Может, чаю? Или сигару?

– Благодарю, нет, – коротко кивнул Саблин.

– Действительно, – усмехнулся подполковник, – какие сигары… Вы ведь спортсмен, Иван Ильич, боксёр, чемпион кадетского корпуса, вторая перчатка Александровского училища. Похвально. Не бросаете тренировок и сейчас, надо полагать? Наверняка держите форму, иначе как бы вы противостояли Карлу Дитмару в прошлом году? Трижды похвально. Не удивляйтесь, я многое про вас знаю. Я затребовал у начальства вполне конкретного человека.

Пётр Соломонович сделал паузу, как бы оценивая реакцию Саблина, но гренадер стоял с каменным лицом, ничем не выражая эмоций. Ты теперь в контрразведке, брат, привыкай.

– У вас хорошая выдержка, – похвалил особист. – Впрочем, могло ли быть иначе? И всё же вопросы, я уверен, у вас есть. Зачем, спрашиваете вы себя, контрразведчикам понадобился гренадер-диверсант, специалист по острым акциям? В мирном вроде бы городе, где установлена власть Российской империи. Всё так. Галиция должна стать мирной губернией с определённым статусом самоуправления и равными правами для граждан разных национальностей. Для этого предусмотрена обширная программа политических и социальных мер. Но если в Подолии и на Волыни программа эта уже работает, население с радостью встречает привнесённые российской властью новации, то в Галиции дело обстоит совершенно иначе.

Иоффе указал на стулья, стоявшие у стены:

– Присядьте-ка, господа. Вы, Андрей Викторович, здесь с первого дня, но Ивана Ильича надо ввести в курс дела. Итак, галицийские украинцы совсем не те, что в Киеве или, скажем, в Каменец-Подольском. Слишком долго испытывали австрийское и польское влияние. Это не могло пройти бесследно. Кто-то грезит королевством Галиции и Лодомерии, кто-то Галицко-Волынским княжеством, а есть и такие, которые видят на карте Европы свободную республику Галиция. Ни больше ни меньше. Но наиболее популярны среди галичан всё-таки поляки. Старая польская власть ушла, но связи остались.

Сегодня во Львове пересеклись интересы как минимум трёх сил. Первая – это ОУН. Нас особенно интересуют бандеровцы. Те не хотят здесь видеть никого – ни поляков, ни русских, ни даже немцев. Хотя есть сведения, что с тевтонами-то они как раз сотрудничают. Однако больше делают ставку на силу Рейха, чем на долговременный союз с германцами. Тем более не собираются становиться их вассалами.

Появилось тут у нас было ещё одно подполье, игрушечное: «Орлята Яна Собеского». Интеллигенты, мечтали добиться возвращения Галиции в лоно Польши путём воззваний и политических диспутов за чаем. Оуновцы раздавили их как котят. Просто чтоб под ногами не путались. В особняке их лидера, бывшего краковского доцента Пожацкого, перестреляли всю едва народившуюся организацию…

Иоффе раскурил сигару. Саблин слушал крайне внимательно.

– Но существуют и более серьёзные фигуры, – продолжал подполковник. – Нам известно о военизированной организации «Серебряный зигзаг». Создана под патронатом Дефензивы, курируется абвером-2. То есть вторым отделом немецкой разведки. Основная цель «Зигзага» – подрывная деятельность на территории Галиции. Теракты против видных политических и общественных деятелей, саботаж:, диверсии. В общем, всё как положено – гадить везде и как можно больше. В настоящее время «Зигзаг» активно ищет связь с бандеровцами. Сами понимаете, если это произойдёт, смесь получится адская… Словом, поляки – вторая сила.

А третья сила – собственно сам абвер-2. Немцы не выпускают ситуации из-под контроля. Сейчас они связаны жестокими боями во Франции и Бельгии, но это не значит, что восток их не интересует. О немецкой агентуре сведений мы пока не имеем, но и за «зигзагами», и за бандеровцами однозначно стоит служба Канариса. И это обстоятельство имеет очень большое значение.

Иоффе посмотрел на Саблина, потом на Станкевича:

– Давайте, Андрей Викторович, продолжайте. Я чайку выпью, в горле пересохло.

– Слушаюсь, Пётр Соломонович, – откликнулся подчинённый и обратился к Саблину: – Иван Ильич, не подумайте, боже упаси, что я собрался вас экзаменовать, но как вы понимаете противотанковую оборону?

Гренадер недоумённо вскинул бровь:

– Уничтожать танки удел артиллерии. Ещё – противотанковые ружья, гранаты, минные заграждения. Танковый бой, наконец… Правда, это не моя компетенция.

– И всё же с азами вопроса вы знакомы. Акцию по уничтожению артиллерии японцев на Хасане, во всяком случае, – подпоручик улыбнулся, – ваш взвод выполнил блестяще. А представьте, нужно остановить танковую колонну?

– Буду действовать по обстановке, – ответил Саблин, потихоньку закипая. Кто он такой, чёрт возьми, этот особист, чтобы допрос учинять? – Что за колонна, где движется, какие машины, сколько единиц?

– Не обижайтесь, Иван Ильич. Говорю же, не экзаменую я вас, но подвожу к главному. Вы правильно перечислили основные компоненты противотанковой обороны. Но вот «гансы» во Франции, например, вовсю используют ещё и ручные динамореактивные гранатомёты. «Панцерфауст-30» называется. Оружие лёгкое и на малой дистанции чрезвычайно эффективное. И у нас подобные разработки ведутся, и у американцев тоже, но лишь на стадии опытных образцов. До серии, до боевого применения ещё далеко. Отдел планирования при разведуправлении Генштаба уверял, что такие системы появятся не ранее сорок второго – сорок третьего года. И у нас, и у немцев. У нас, вероятно, так и будет, а у них – уже стреляют.

Саблин пока мало что понимал, но ему становилось по-настоящему интересно. До сей поры он был уверен, что российское оружие лучшее в мире. Конечно, сравнить характеристики тяжёлых танков или, скажем, штурмовика «Архангел Гавриил» со знаменитым «лаптёжником», Юнкерсом-87, ему было трудновато. Пусть это делают танкисты и лётчики. Но поговорить о стрелковом оружии он был готов всегда.

Иоффе словно устранился от беседы, курил сигару, прихлёбывая чай. А Станкевич продолжал:

– Но у «фаустников» есть слабое место. Та самая короткая дистанция. Нужно подобраться к цели на тридцать метров. На таком расстоянии гранатомётчика несколько раз подстрелят хоть из танка, хоть пехота. А пятнадцатого августа, когда передовые части двадцать второго полка подходили ко Львову, на дороге Золочёв – Львов были уничтожены разведгруппа, «Витязь» и отделение гренадеров на броне. Мы тщательно осмотрели место атаки, нашли обгорелую трубу со щитком, с пусковой скобой и ручкой для удержания, но казённая часть – всмятку. Очевидно, сработало устройство наподобие самоликвидатора. Тем не менее специалисты определили находку как ручной гранатомёт новой конструкции, а танк поразили реактивной гранатой с дистанции около полукилометра. Позже, по спецзаданию, агентура добыла сведения: да, существуют гранатомёты под гранату калибра восемьдесят восемь миллиметров «Офенрор» и «Панцершрек». Первый в переводе с немецкого означает «печная труба», назван так за внешнее сходство. Второй имеет более героическое название – «Гроза танков». Количество боевых экземпляров крайне ограниченно, но они есть. Внешне «Панцершрек» похож на нашу находку, но бьёт он всего на сто пятьдесят метров, а дистанция эффективной стрельбы и того меньше. Тут же – полкилометра. Значит, опять что-то новенькое.

– У нас такие «офенроры» будут? – не выдержал Саблин. – В определённых условиях очень бы пригодились!

Ему тут же вспомнился Хасан, да и на чешской границе такой гранатомёт оказался бы не лишним…

– Учёные над этим работают, – прервал его размышления подпоручик. – Но самое интересное впереди. Мы привлекли артиллеристов, баллистиков, других специалистов, и все они в один голос утверждают, что попасть с такого расстояния в «Витязя» из гранатомёта с ручным наведением невозможно. Если только… – тут контрразведчик сделал паузу, – если только не корректировать траекторию полёта снаряда.

– Такое возможно?! – поразился Саблин.

– Да, например, при помощи радиосигналов. И запустить такую гранату можно не только по танку, но и по жилому строению, по казарме, по любому другому объекту. Была бы граната. А мы уверены, что она есть. И фугасные, и осколочно-фугасные, и зажигательные – почему бы нет? Именно поэтому резиденцию командира дивизии перенесли в один из бастионов Цитадели, в полуподвальное помещение. Планировали-то поместить его в башне Дома инвалидов.

– Теперь вы понимаете, с чем нам приходится иметь дело? – вступил в беседу Иоффе. – И это не всё. Андрей Викторович, продолжайте.

Станкевич встал и принёс откуда-то из захламлённого угла кабинета автомат и толстый цилиндр, похожий на обрезок трубы. Автомат подал Саблину. Машинка здорово походила на «шестёрку», но ею не являлась. Немного другая форма приклада, чуть иначе расположены ствол, магазин и рукоятка. Но в общем очень похоже.

– Немецкая штурмовая винтовка, «штурмгевер», или «эс-те-ге», как чаще всего зовут её «Гансы»[7]. Мы считали, что приоритет нового поколения автоматического стрелкового оружия у нас. Автомат Фёдорова, шестая модель, тому доказательство. Ан нет! У германцев такой тоже есть. Неприятный сюрприз… Но вот это, – особист покачал в руке цилиндр, – ещё хуже. Прибор бесшумной и беспламенной стрельбы, или, по-простому, «пе-бе-эс». У нас такие разработаны давно, но не применяются. Светлые головы в министерстве сочли изготовление подобных приборов излишним. Мол, зачем солдату во время боя тихариться, ему и громко стрелять хорошо. Более того, под «пе-бе-эс» нужен несколько иной патрон. К чему все эти сложности? Станкевич перевёл дух. Заметно было, вопрос его задевает за живое. После короткой паузы продолжил:

– Неделю назад враг уничтожил отделение наших стрелков, четырёх автоматчиков, трёх гренадеров и отряд милиции из шести человек. Точнее, из пяти, один милиционер чудом остался жив. Итого: двадцать два человека. Двадцать два трупа. Стреляли из таких вот «эс-те-ге» с глушителями плюс ещё одно достижение технической мысли.

Он подал Саблину фотографию. На ней стоял солдат вермахта в необычной амуниции. На спину ему был надет ранец, на плече закреплён прибор, очень похожий на большой фонарь, а на лице – крупные очки наподобие мотоциклетных. Все три составляющие соединялись между собой проводами, это было хорошо видно на фото.

– «Глаз вампира», – прокомментировал Андрей Викторович. – По-простому, прибор ночного видения. На плече солдата инфракрасный фонарь, на лице не очки, а преобразователь изображения. Пока комплекс тяжеловат, весит больше тридцати кило, но у нас подобные штуки и вовсе ставят только на танки. Из-за габаритов, разумеется. Ну и обходятся они недешево, на каждую машину не поставишь. Наших ребят заманили ночью в лабиринт узких улочек в районе Пилличёвки и хладнокровно расстреляли с помощью таких вот приспособлений.

Боевиков было пятеро или шестеро, вряд ли больше, судя по количеству стреляных гильз. Грамотно заняли позиции. Все попадания – голова-грудь. Ответить смогли, к вашей чести, Иван Ильич, только гренадеры. Или ранили кого-то, или убили. Мы нашли следы крови. Тела, если таковые имелись, нападавшие забрали с собой. Неподалёку их ждала машина. А гренадеры погибли. Все до одного.

В странном кабинете с огромным заваленным столом и непонятными стеллажами повисла тишина.

– Мы считаем, нападавшими были оуновцы, вооружённые абвером, – вступил Иоффе. – И это, к сожалению, не полный список неприятных фактов. Есть ещё угрозы активистам партии Русская Галиция, давление на украинских лидеров. Не всё так мирно и спокойно в городе, как могло вам показаться вчера во время прогулки. А через неделю ожидается всеобщий съезд представителей украинских и прочих партий – русских, еврейских, польских. Будут представлены все национальности, населяющие Галицию. Станут решать, как жить дальше. Съезд состоится обязательно, при любых условиях. К этому времени город нужно очистить от террористов, бомбистов, экстремистов и прочей… швали, – не сдержался Пётр Соломонович. – Мы имеем кое-какую информацию: места сбора боевиков, приблизительное время встреч, примерное количество и даже приметы. Но тихих арестов в данном случае не получится. Это в большинстве своём озверевшие фанатики, без боя они не сдадутся. Командование же строжайшим образом запретило широкомасштабные войсковые операции в городе. Мол, не для того мы эти земли освобождали… и прочее тру-ля-ля. То есть высокая политика, господа. Однако обезвредить этих молодцев необходимо. Теперь, Иван Ильич, вы понимаете, зачем нам остро понадобился специалист по эффективным точечным ударам? И не просто специалист, а боевой офицер, уже проявивший себя.

– Так точно, господин подполковник, – отчеканил Саблин.

– Чудесно, – кивнул Иоффе. – Что ж, тогда перейдём к делу…

3

Саблин полной грудью вдыхал воздух, напитанный запахом железа, мазута и ещё чего-то неуловимого, чем всегда пахнет железная дорога. Не потому, что так уж любил поезда и вокзалы, они всегда были для него всего лишь средством передвижения. Но сегодня он прибыл на станцию не из любопытства, не ради романтических запахов дальних странствий. Вчерашний разговор в контрразведке закончился первым заданием.

– Послезавтра утром, – сообщил Иоффе, – во Львов прибывает миссия милосердия. Дело в том, что на улице Пияров находится клиника, самая крупная и старейшая в Галиции. Персонал и руководство там всегда были польскими, и почти все они к пятнадцатому августа сбежали. К тому же забрали с собой большую часть самого ценного и необходимого оборудования, инструменты для хирургических операций и многое другое. Уехали известные профессора и видные врачи. Создалась глупейшая ситуация – больница стоит, но оказывать помощь людям некому. В клинике осталась лишь горстка энтузиастов и недоучившиеся студенты. И вот Россия решила оказать помощь братскому украинскому народу. Специалисты, в том числе знаменитый профессор-хирург Знаменский из Петербурга, едут во Львов совершенно бескорыстно, по зову, так сказать, сердца. Врачи, опытные фельдшера, медицинские сестры – всего полсотни человек. Везут медикаменты и медицинские приборы, кои приобретали на пожертвования. Люди и всё это добро прибудут по железной дороге. Иоффе посмотрел на Саблина:

– Теперь вы знаете методы и возможности наших противников, Иван Ильич. Мы рассчитываем на вашу помощь. Повторяю, мы не можем выделить в сопровождение десяток «Витязей», посадив на броню стрелковую роту. Приезд миссии планируется подать как акт доброй воли, событие радостное и праздничное. Жители Львова должны увидеть в этом дружески протянутую руку. Политически это очень важно. А если доктора будут ехать за частоколом русских штыков, какой уж тут праздник?

Подполковник тяжело вздохнул и пососал потухшую сигару.

– С другой стороны, ни один волос не должен упасть со светлых голов врачей. И груз должен прибыть в клинику в целости и сохранности. Но третьего дня в городе появились листовки, дескать, москали опять пробираются на ридну Галичину, аки гады ползучие. И, мол, никакие это не врачи, а имперские выкормыши, замахнувшиеся на самое дорогое – здоровье наших отцов и матерей, на наше потомство. В клинике, кстати, действительно существует родильное отделение. И дальше в том же духе: не допустим, не позволим и прочее. Подписала воззвание ОУН. Выводы, по-моему, на поверхности. Поэтому прошу вас, Иван Ильич, совместно с Андреем Викторовичем детально изучить обстановку и разработать план. Времени в обрез…

Не откладывая, Саблин со Станкевичем перешли в соседний кабинет, где имелась крупномасштабная карта города. Маршрут предполагался следующий. Состав прибывает на станцию Львов-Лычков. Там оборудование и лекарства перегрузят в два грузовика, а врачей пересадят в капотные автобусы «Русич», вместительные и мощные. Их будет тоже два. Процессия отправится по Кривицкой дороге до Лычаковской и через Сетнеровскую на Пияров. Эта улица, широкая и людная, приведёт прямо к клинике. На этом миссия сопровождения медицинской делегации будет считаться выполненной.

Офицеры отработали этап за этапом: станция, крутой поворот на Кривицкой, развилка на Лычаковской. Саблину сразу не понравилось, что вокруг станции с севера и востока лесной массив, где легко спрятаться. Но и лес не сплошной, между перелесками и рощами пустоши, много свободного пространства для манёвра. Напротив Кривицкой дороги, в непосредственной близости парк Бартоша Словацкого – опять кусты, деревья, плохая видимость, есть возможность подкрасться вплотную к дороге.

– Вот здесь я на вас и рассчитываю, Иван Ильич, – сознался Станкевич. – В пределах города мне проще. Сетнеровская и Пияров – сплошь жилые дома, не слишком пригодные для нападения на движущуюся колонну. Во всяком случае, я могу взять под контроль крыши, чердаки, проулки. Осмотрю всё тщательно силами моих агентов, где нужно – поставлю наблюдателей. А вот там, где заросли, нужны ваши знания и опыт.

Так и договорились: подпоручик взял на себя городской участок маршрута, а Саблину досталась часть пути следования миссии от станции до городского массива. Он решил осмотреться на местности. Особист позволил воспользоваться своим «опелем».

И вот станция Лычков. Вид она имела жалкий: небольшое обветшалое станционное строение, дебаркадер, несколько пакгаузов в отдалении. Больше ничего здесь не было. И действительно, сразу за путями раскинулось поле и рощица невдалеке. Чуть дальше – лес. Постоянно просматривать такую большую территорию будет затруднительно, прикидывал Иван Ильич. Если под каждым кустом сажать по солдату, тут и батальона не хватит. А из рощицы вполне можно всадить гранату хоть бы из «офенрора», а уж про ту дальнобойную невидаль и говорить нечего.

Значит, нужны мобильные наблюдатели, решил поручик.

Он прошёл к станции. Железнодорожник оказался на месте. И вот удача, у него имелся телефон. Саблин связался с контрразведчиком:

– Андрей Викторович, есть у вас мотоциклы?

– Хотите обеспечить миссии почётный эскорт? – хохотнул особист. – Вам повезло, получили на прошлой неделе три новеньких «БМВ», модель К-75. Ещё даже не решили, куда их пристроить.

– Мне они нужны. Все три.

– Если для дела, пожалуйста… – Саблин будто воочию увидел, как подпоручик пожимает плечами. И повесил трубку.

Он вернулся к путям. Ага, троих гренадеров посадим на мотоциклы. Штоколов и Митрофанов из второго отделения и Лемке из третьего. Будут кататься по грунтовкам возле рощи. Появление подозрительного транспорта или группы людей – красная ракета. За пакгаузами поставить «Сокол-ВД», модель повышенной проходимости, в него ещё две тройки. По сигналу мигом домчатся куда следует. И конечно, облазить ближайшие подходы к станции со стороны леса до кустика, до травинки, чтоб с утра местность была знакома как собственный вещмешок. Это можно сделать силами двух отделений. Обычно таких мер для обеспечения безопасности хватало, но слишком уж хорошо оснащены оуновцы. Что ещё могут они придумать? Какие неприятные сюрпризы припасли?

Со станции Саблин проехал дорогой, которой завтра будет двигаться кортеж:. Кривицкая дорога до слияния с Лычаковской делала крутой поворот, место пустое и голое, спрятаться негде. Если существует опасность, то исходить она будет лишь от лесистого пространства за станцией. А вот на самой Лычаковской, на другой стороне, начинается парк. Рядом застава, или, как их тут называют, рогатка. Нужны они были, эти рогатки, ещё при царе Горохе, но будка осталась. Здесь можно разместить милиционеров, не привлекая лишнего внимания. Проверка на дорогах, ничего более.

Но рядом поставим «Сокола», туда ещё две тройки. Наличие броневика на контрольном пункте обоснованно, а то, что внутри гренадеры, готовые к бою, знать будут немногие. Главное, чтобы кортеж: беспрепятственно выехал на Лычаковскую, там использовать дальнобойное оружие будет затруднительно.

Далее, если всё сложится нормально, «Соколы» со станции и от заставы, а также мотоциклисты подтянутся к Сетнеровской.

Саблин свернул, поглядывая по сторонам. Несколько поворотов, трёхэтажные дома по обе стороны. Сопровождать можно параллельными проездами. Это уже зона ответственности особиста, будем надеяться, у него достаточно подготовленных людей. Но и сами держим ушки на макушке. С выездом на Пияров обстановка ещё больше разрядится. Там можно поддать газку, мотоциклы пустим вперёд, «Соколов» – сзади. Пусть действительно думают, что это почётный эскорт. Зато можно не опасаться прямой атаки. Подтянутся все силы, при необходимости броневиками прикроем гостей, примем бой.

Пожелания начальства – дело, конечно, хорошее, но, если дойдёт до свары, сработают законы военной науки. А гренадеры изучали эту науку не по учебникам.

Объехав весь маршрут и продолжая беззастенчиво использовать автомобиль подпоручика, Саблин отправился поднимать своих ребят. Гренадеры устроились, как это умеют делать только бывалые солдаты. Практически из ничего, в пустых помещениях, на месте разгрома, хлама и брошенных вещей уже образовалась удобная, обжитая казарма: койки, столовая, оружейка. Везде чисто и опрятно.

С приездом поручика тихая жизнь кончилась. В комендатуре выбили «Сокола-ВД», и первое отделение, а за ним и третье загрузились в броневик, чтобы отправиться к станции. Задание – досконально изучить местность возле железнодорожных путей. Старшим был назначен прапорщик Урядников.

Лемке, Штоколов и Митрофанов отправились с Саблиным в Цитадель. Там они получили мотоциклы и в течение вечера и ночи обязались полностью освоить технику. Офицеры вновь уединились в кабинете и ещё раз просчитали все возможности. Только поздним вечером поручик вернулся к домику пани Каминьской. Саблин тихонько поднялся на веранду, намереваясь проскочить к своей лесенке незамеченным, но не тут-то было. Стоило ему сделать два шага, как входная дверь отворилась и на пороге возникла хозяйка.

– О, пан поручик! – обрадовалась она. – Заходите на чай, прошу вас!

Саблин хотел отговориться усталостью и страшной занятостью, и даже начал было говорить о том, как много дел у служивого человека, но пани уже вышла на веранду, уже взяла его под руку и мягко, но непреклонно повлекла к двери:

– Да бог с вами, Иван Ильич! Какие дела в половине одиннадцатого вечера? Только если стеречь врага в засаде! – Она расхохоталась. – Но в таком случае возьмите меня с собой. Где-то был мужнин револьвер. Обожаю ловить шпионов и тайных врагов России. Так? Или Украины?

Весело щебеча, она ввела поручика в дом. Сейчас посреди зала стоял большой стол, уставленный блюдечками и розетками. Среди них, как петух среди куриного выводка, стоял полувёдерный самовар, а рядом графин с чем-то рубинового цвета, наверное вином.

При появлении хозяйки и офицера из-за стола поднялась девушка.

– Вот, кстати, познакомлю вас со своей племянницей. Хеленка, это Иван Ильич Саблин, поручик русской армии.

Саблин вытянулся, готовый принять ручку, но девушка подала ладонь по-мужски, для рукопожатия:

– Хелена Кра́вчик.

– Нет-нет, – вновь рассмеялась Ядвига. – Кравчикувна, так будет правильнее. Пан офицер, вы знаете, что в польском языке означает это окончание? То, что девушка не замужем.

– Тётя, – нахмурилась Хелена, – господину офицеру совершенно неинтересно, замужем я или нет.

– Как знать, как знать? – веселилась пани. Она явно выпила того красного вина, что находилось в графине, и беспрестанно смеялась. – Хеленка у нас умница, учится в университете. Мечтает преподавать украинскую историю и литературу. Однако, что же вы стоите? Садитесь! Будем пить чай, Иван Ильич. Или вино? Это очень хорошее вино, из старых запасов. А может, вы голодны? У меня есть жаркое, ещё тёплое. Одну минутку!

И прошествовала за дверь, что вела в кухню.

Саблин не знал, как себя вести. За весь день он лишь проглотил на ходу банку тушёнки с сухарями, молодой организм требовал пищи, но девушка стояла, изучающе разглядывая офицера, и садиться при ней было неловко.

Невольно он тоже рассматривал девушку. Высокая, почти вровень с ним, простое серое платье с белым воротничком не могло скрыть стройной спортивной фигуры. Русые волосы коротко острижены по последней суфражистской моде, чуть смуглая кожа. А глаза!..

Когда-то бабка Меланья, главная хлопотунья при подрастающем бариче, говорила про такие женские глаза: «Ну чисто спелые вишни». Ваня не понимал тогда этого выражения, для него вишня была лишь ягодой, что растёт на дереве. Её можно сорвать и съесть. Но сейчас, глядя в эту наливную, бархатистую, чуть хмельную черноту, он вспомнил слова старухи и подивился точности сравнения.

Но девушку, кажется, совершенно не заботила собственная привлекательность. Смотрела спокойно и уверенно. Спину держала абсолютно ровной, а подбородок – слегка вздёрнутым.

На платье, больше похожем на школьное, никаких украшений, за исключением броши – серебряного колечка с птицей в центре. Птичка распластала крылья, изогнула шею и раскрыла клюв, наверное пела. Или пыталась сказать что-то…

– Садитесь, господин офицер, – сказала Хелена, указывая на стул. Голос у неё был такой же уверенный, как и взгляд. – Тётя Ядзя сейчас принесёт поесть, она любит подкармливать русских офицеров.

Саблину послышалась ирония в словах девушки, но сказано было ровным голосом, без насмешки. Придраться не к чему.

Они сели к столу.

– Судя по нашивке, вы гренадер? – спросила Хелена без перехода. – Самый боевой отряд русского воинства. И много забот у гренадеров во Львове?

– Достаточно, – ответил Саблин. – Жизнь пока только налаживается, возникают вопросы…

– Какие, например? – неожиданно резко спросила мадемуазель Кравчикувна. – Какие проблемы может решать русская армия, вторгшись на чужую территорию?

– Почему же на чужую? – слегка опешил Саблин. – На этой земле проживают и русские, а украинцев мы считаем братьями.

– В гости к братьям на танках не ездят. И в доме друзей не ставят в углу пулемёт.

– Танки и пулемёты установлены для защиты, – твёрдо ответил поручик. – Быть может, вам, панна, хотелось бы, чтоб здесь всё стало немецким? С Польшей так и произошло, теперь это генерал-губернаторство, провинция Рейха.

– Галиция сама должна решать, с кем ей быть. Или не быть ни с кем.

– В современном мире полная независимость большая роскошь. Она по силам не всем…

– А сделать Галицию российской губернией – это вы называете независимостью?

– Почему нет? Империя способна защитить своих подданных. С другой стороны, имперская власть может стать надёжной опорой в самоуправлении…

– Бросьте, господин поручик! – запальчиво выкрикнула Хелена. – Вместо немецких бургомистров и польских управляющих придут русские воеводы. Вот и все братские отношения. Под строгим надзором кабинетов в Кремле!

– Я не знаю, от чьего имени вы сейчас говорите. – Саблин начал злиться. – Но при поляках – что, было лучше? Спросите об этом украинцев. Или евреев. Армян, белорусов, чехов.

– Я лишь наполовину полька, мой отец был украинцем. И говорю я от имени всех львовян, попавших в русскую оккупацию!

– Оккупационные власти, прежде всего, загоняют местное население в стойло и заставляют работать. Это я вам так, по-солдатски, без экивоков. Назначают надсмотрщиков с винтовками, вводят угодный победителю порядок. Запрещают все партии и общественные организации под страхом смерти. А на улицах Львова – ваши, местные милиционеры. Меморандум говорит об одном – равные права для всех. Если ты русский, ходи в православную церковь и русскую школу. Если еврей – в синагогу. Да и поляков никто притеснять не собирается. Костёлы, польские газеты, даже названия улиц – вот оно всё, за дверью! – Саблин махнул в сторону выхода.

– И танки «Витязь» у присутственных мест? И русские автоматчики?.. – презрительно усмехнулась Хелена.

Саблин вдруг поймал себя на мысли, что любуется девушкой. Глаза блестят, смуглая кожа на щеках разрумянилась, грудь вздымается, хотя поначалу мешковатое платье скрывало эту привлекательную часть женского тела. Злость уходила, как утекает мутная вода в придорожный сток во время ливня.

– Вы глубоко заблуждаетесь, мадемуазель, – ответил он, успокаиваясь. – В ближайшее время соберётся всеобщий межпартийный съезд. Будут представлены все национальности, населяющие Галицию. Люди будут решать свою судьбу сами, всем миром, и каждый получит право голоса.

– Может, подскажете, когда и где состоится столь занимательное действо? С удовольствием пришла бы посмотреть на подобный фарс.

– Будет! – рубанул ладонью воздух Саблин. – Не могу сказать точно когда, но…

– Ну вот видите. Всё слова. Одни лишь слова. Ах, поручик, не будьте наивным!..

Девушка опустила лицо, узкие плечи её вздрогнули. Саблину стало совсем не по себе. То ли утешать теперь эту экспансивную девицу, то ли смываться, пока не поздно.

Обстановку разрядила пани Ядвига, принесшая судок с горячим мясом. От посуды шёл умопомрачительный аромат. Беседа прервалась. Иван приступил к поглощению пищи, отбросив всякие мысли о политике. Пани Ядвига исполняла роль радушной хозяйки, подкладывая поручику кусочки повкуснее, подсыпая гарнир, подливая вино в высокий фужер тонкой работы. Хелена замкнулась, отпивала чай маленькими глоточками, уткнувшись в чашку.

Скоро, сославшись на завтрашние лекции, которые начинаются рано, девушка попрощалась и ушла.

– Она не замучила вас политической дискуссией? – улыбнулась пани. – Бедный ребёнок. Её мать, моя младшая сестра, родила Хеленку очень поздно. Врачи отговаривали, но Тереза всегда была такой упрямицей. – Женщина вздохнула. – Да и можно её понять, какая женщина не хочет иметь детей? Но прожила после родов Тереза недолго. Отец состоял в сечевых стрельцах[8], потом примкнул к организации Евгена Коновальца. Он постоянно мотался по каким-то своим партийным делам, дочь пристроил в приличный пансионат, но виделся с ней редко. А недавно погиб. Что случилось, никто не знает. Хорошо хоть, девочка успела поступить в университет. Но она глубоко несчастна. И одинока. Вы должны к ней отнестись со снисходительностью.

Саблину нечего было ответить. Но позже, когда он поднялся в мансарду и лёг в постель, мысли его продолжали крутиться вокруг Хелены. Образ девушки стоял перед глазами: её сияющие глаза, румянец возбуждения на щеках, приоткрытые влажные губы. А ведь она, по сути, назвала его оккупантом. Речь шла о политике вообще, но обращалась-то она к нему, к поручику русской армии.

Никогда Саблин не сомневался в своём предназначении. Понятие воинского долга и служения Родине были для него понятиями святыми и неразделимыми. Да и положение в Европе, угроза для России, Украины, Польши, исходящая от Германии, – всё это как бы диктовало единственно правильный выход, провозглашённый в Меморандуме. Не будь похода русских войск на запад, туда пришли бы немцы.

Иван Ильич хорошо помнил, как по-хозяйски вели себя гитлеровцы на границе Чехословакии. Как уверен был гауптман Карл Дитмар в своём праве свободно пройти на чужую территорию…

Но сейчас будто иголочка уколола где-то под сердцем – неужели он, русский офицер, тоже чувствует это право: прийти и наладить жизнь в чужом краю? По своему разумению, исходя из собственных представлений, как быть должно, а как – нет. Стоп, но эти земли раньше были русскими, здесь много его соотечественников… Натерпевшихся, настрадавшихся от тех же поляков. Пани Ядвига права, при немцах было бы стократ хуже. Значит, всё сделано правильно? Значит, никакой он не оккупант, а освободитель?

Почему же тогда красивая девушка Хелена Кравчик гневно восклицает: «Оккупант!» А потом плачет?

От всех этих мыслей голова совсем пошла кругом. «Всё, – приказал себе Иван Ильич, – завтра вставать в четыре утра. За оставшееся время нужно успеть выспаться». И тут же уснул. Когда это было необходимо, поручик умел приказывать не только подчинённым, но и себе.

4

Ранняя осень давала о себе знать прохладными ночами и рассветами, хотя днём всё ещё было по-летнему тепло. Холод легко пробирался под гимнастёрку, и от этого кожа становилась «гусиной», тоже холодной, плотной и в пупырышек. На траве выпадали крупные капли росы, сапоги быстро намокали, будто перешёл вброд ручей. Ружейные стволы обсыпало мелкими каплями влаги.

Но опытные гренадеры загодя намазали обувку жиром, хорошенько смазали оружие. Скоро взойдёт солнце, и амуниция подсохнет. Станет светлее, теплее и веселее. А пока Саблин ещё раз уточнял задачу подчинённым. Итак. Штоколов, Митрофанов и Лемке на мотоциклах патрулируют подступы к железнодорожному полотну со стороны леса. В «Соколе-ВД» две тройки первого отделения, Урядников с тройкой Никанорова будет подле Саблина, непосредственно встречающего состав, и проследит за размещением людей и грузов в автобусах. В «Соколе» у Лычаковской рогатки – второе отделение. Без Штоколова и Митрофанова, это восемь человек во главе с командиром отделения подпрапорщиком Сыроватко. И наконец, третье отделение (без Николая Лемке) в роли мобильного резерва. Для встречи миссии Саблин выбил «летучку», во время движения полуторка с гренадерами встроится в колонну.

Урядникова с тройкой Никанорова решено было посадить в автобусы вместе с прибывшими. Сам командир взвода поедет в «Соколе-ВД». Лишь кавалькада тронется, броневик последует за ней по бездорожью, со стороны леса. Благо проходимость «ВД» позволяла легко брать рытвины и даже неглубокие овраги. В самом крутом месте поворота Кривицкой дороги остановка, круговой контроль. Следуем дальше.

Со станции на Сетнеровскую, пересекая Лычаковскую, проходила коротенькая улочка Копальня, но там ещё на прошлой неделе начался ремонт канализации, и ремонтники перекопали улицу так, что теперь она стала совершенно непроезжей, полностью оправдывая название. Однако во время прохождения колонны «Сокол-ВД» дополнительно запрёт выезд с Копальни на Лычаковскую.

К этому моменту, если не произойдёт никаких осложнений, к ним присоединится «Сокол» с заставы. Тот будет двигаться за домами Сетнеровской улицы вплоть до выезда на Пияров. И вот там все машины охранения смогут собраться в общую группу и довести кортеж: до клиники. Мотоциклисты, покинув лес, становились свободными охотниками с задачей инициативного поиска наиболее опасных участков.

Всё было просчитано. Гренадеры мобильного дозора заверили, что изучили просёлки со стороны леса до малейшей ямки, роща просматривается насквозь, и подобраться к ней незаметно просто невозможно. Несмотря на это, лишь стало светлеть, Саблин погнал своих мотоциклистов осмотреть всё ещё раз.

«Сокол» со вторым отделением уехал на Лычаковскую заставу, проверить прилегающий парк Тадеуша Словацкого. Остальных гренадеров Саблин снарядил осмотреть станцию и пакгаузы – всё, до сантиметра, чтоб ни одного подозрительного закоулка. По ходу осмотра решили часть бойцов расставить на местности, замаскировав в укромных уголках. Позже они присоединятся по сигналу.

Бойцы заняли назначенные позиции. Саблин с Урядниковым и тройка Никанорова толкались на узком перроне станции, ёжась от утренней прохлады. Застыли приготовленные автобусы и грузовики. Шофёры курили в кабинах, приоткрыв дверцы. Грузчики сидели в кузовах.

Потекли минуты ожидания.

Вокруг всё было спокойно: солнце встало, запели птицы. Подсохла роса на траве, и застрекотала какая-то мелкая степная живность. Только люди напряжённо всматривались в окружающий мир, не замечая его красоты. Пытаясь угадать возможную опасность. Но тихим был лес. Чуть шелестела листва в роще, и лишь отдалённый рокот мотоциклетных двигателей нарушал утреннюю идиллию.

Около девяти утра появились встречающие. Об акции в городе знали, но всенародным праздником она не стала. Приехали представители территориального совета и вновь назначенный директор клиники. Он заверил, что около больницы прибывших врачей ожидает куда более радушный приём: главный врач намеревается сказать короткую речь, собрался персонал, подходят горожане с цветами. В общем, событие не пройдёт незамеченным.

Вот и славно, подумал Саблин. Чем меньше толкотни и суеты на перроне, обязательной в таких случаях неразберихи, тем лучше. По-деловому посадим именитых медиков в автобусы, довезём до места, а там пусть празднуют, речи говорят.

Поезд прибыл точно по расписанию – в десять. Саблин спрашивал у Иоффе, не легче пустить под откос состав ещё в пути. Нет, отвечал подполковник. Им нужна громкая акция, и чтоб непременно в городе, на глазах у зрителей. В крайнем случае на въезде, но никак не в пути следования. Увидите, говорил он, если, не дай бог, что случится, то и лозунги какие-нибудь прозвучат или воззвания появятся. Театральщина, конечно, но без этого теряется идеологическая составляющая.

Ладно, примем на веру, подумал гренадер. Им в контрразведке виднее.

Паровоз накатывал, весь в султанах белого пара, чёрного угольного дыма, пыхтящий, свистящий, такой большой, такой заметный на фоне убогой станции, что сердце поручика ёкнуло. Лучшей мишени для «офенрора» не сыскать! Но Саблин задавил в себе этот нежданный, поднявшийся откуда-то из глубин сознания страх, собрался, сосредоточил внимание на людях. Делай что должен – и будь что будет.

Поезд стал, звякнув бамперами. Тут же из вагона посыпались люди, счастливые тем, что закончился наконец утомительный переезд, улыбались, приветственно махали руками, смеялись. Мужчины и женщины, молодые и постарше, они покидали вагоны, помогая друг другу тащить кладь. Послышалась русская речь: «Ну вот, доехали, слава Богу! Я думала, меня совершенно растрясёт в этом поезде…»– «Заметьте, а здесь теплее! В Питере-то дождь и дождь…» – «Интересно, мы сразу приступим к работе? Или дадут день-два обжиться?..»

Двухметрового гиганта с громадными чемоданами в обеих руках Саблин загадал как профессора. Именно таким богатырём, на его взгляд, и должен быть хирург. Тем более профессор. «Позвольте, господа, – гудел тот сочным густым басом. – Умоляю, осторожнее! Чтоб я никого, упаси боже, не ушиб!»

Люди толкались, гомонили, жали руки немногочисленным встречающим. Вытаскивали вещи из вагона, смеялись, закуривали и обсуждали поездку. Строили планы на будущее.

А из-за рощи тем временем взлетела красная ракета.

«ВД» рванул как борзая за добычей. В весёлой толчее на перроне этого не заметили, но Саблин напрягся. Резервные тройки из «летучки» тенями скользнули вдоль перрона и заняли позиции на подходе к станции. Урядников с гренадерами стал так, чтобы при необходимости помочь людям быстро спуститься под вагоны – единственное укрытие на голой станции.

Саблин, плюнув на конспирацию, добежал до станционного строения и ловко вскарабкался на крышу. Приник к биноклю.

В оптике отчётливо просматривалась цыганская кибитка. Вокруг стояли гренадеры с оружием наперевес, старый цыган что-то объяснял бойцам, стуча кулаком себя в грудь. Вот двое нырнули в кибитку, остальные страховали по углам. Через какое-то время неторопливо вылезли обратно, покачивая головами.

Старший унтер-офицер Филонов, поставленный командиром экипажа, махнул рукой, и бойцы начали грузиться в броневик. Едва запрыгнул в десантный отсек последний гренадер, «Сокол» с места рванул обратно к станции.

Мотоциклист, похоже старший унтер Штоколов, жестами показывал цыгану, мол, разворачивай и кати отсюда. Дескать, не до тебя. Лошадёнка, послушная кнуту цыгана, развернулась и потрусила неспешной рысью. Кибитка, покачиваясь с боку на бок, покатилась к лесу, откуда, видимо, и появилась. У Саблина отлегло от сердца.

– Урядников! – крикнул Иван, спускаясь с крыши. – Командуй посадку!

Люди с весёлым гомоном начали рассаживаться. Грузчики споро перетаскивали сундуки и ящики из вагона в кузова полуторок. Резерв также незаметно занял места в «летучке», на них, похоже, вообще никто из приезжих не обратил внимания.

Саблин дал зелёную ракету. В ответ от мотоциклистов взлетели две – знак, что всё спокойно и можно выдвигаться. Взревели моторы. Водители немного погоняли их на холостых, прогревая машины, и начали отъезжать один за другим. Всё в порядке, оговоренном заранее.

Проехали пакгаузы. Какое-то время дорога шла рядом с рельсами, за путями, немного приотстав, двигался «Сокол-ВД», поводя крупнокалиберным пулемётом в сторону недалёкого леса. Колонна выкатилась на Кривицкую. Как и договаривались, броневик ловко перемахнул пути и вышел на открытое пространство. Саблин считал этот отрезок пути самым опасным. Ни бугорка, ни ямки – сплошное голое пространство. Хоть из пушки пали, а то, если есть желание, можно и из «панцершрека» наладить.

Надежда лишь на мотоциклистов. Если что, они смогут помешать сделать прицельный выстрел и сигнализируют об опасности. Тогда машины врассыпную, людей – на землю. И дай Бог твоей милости! Может, останутся живыми.

Пока кортеж: проезжал крутой поворот, Саблин был натянут как струна. Чувствовал, что исподнее стало влажным от пота, а руки беспрестанно гладят «шестёрку», словно любимую девушку. Все остальные тоже приникли к амбразурам, высматривая, выцеливая возможную опасность. И пулемётчик наготове. Достаточно короткой команды – и забьётся заполошно ствол калибра двенадцать с половиной миллиметров, расцветёт огненная бабочка на компенсаторе, и в звоне падающих гильз зальёт крупнокалиберный «Беркут» всё вокруг раскалённой смертью.

Проехали. Проскочили чёртов поворот беспрепятственно. Пронесло. Фух, Господи помоги…

Колонна продолжала движение. В автобусах и не подозревали, какие эмоции переживают гренадеры. В салонах оживлённо переговаривались и смеялись.

Но и Саблин чуть расслабился. Вот широкая Лычаковка, впереди поворот на Сетнеровку. Вот выезд с улицы Копальня… А это что? Поперёк неширокого проезда, как раз там, где поручик рассчитывал поставить «Сокола», чтоб заткнуть Копальню, как бутылку пробкой, стоял конный экипаж:. Обычный городской экипаж:, каких на улицах Львова сотни. Только почему-то без возницы.

В один миг перед глазами Саблина расцвело видение: в момент, когда автобусы с людьми поравняются со странным экипажем, тот лопнет огненной вспышкой взрыва. И вот уже летят стёкла из автобусных окон, и сам «Русич», накреняясь, валится набок, его тащит инерция, искорёженный кусок металла в облаке пламени, а внутри гибнущие люди…

– Вперёд! – зарычал Саблин, показывая на экипаж:.– Вали его!

Младший унтер Поливайко, сидевший в кресле механика-водителя, взял круто вправо. Тяжёлый броневик на всём ходу накрыл, смял лёгкую повозку. Затрещало дерево, панически заржала лошадь. Поливайко тормозил, пытаясь повернуть машину, но шеститонного «Сокола» так сразу не остановишь, и жёлто-зелёная пятнистая громада напирала на несчастное животное, перемалывая ребристыми колёсами экипаж: в щепы. Лошадь бешено билась в постромках, каким-то чудом не попадая под тупой бампер броневика.

Унтер Строгов, находившийся у переднего люка, выпрыгнул на броню. Ухватившись за буксирный трос, намотанный вокруг рубки, он отчаянно изогнулся и в два резких движения перехватил постромки широким ножом, какие таскали все гренадеры за голенищами сапог. Освобождённая лошадь прянула из-под колёс, а броневик наконец стал, чуть качнувшись на рессорах.

Все дружно выдохнули.

Однако рано радовались – откуда-то сзади выскочил кучер с круглыми глазами и отвалившейся челюстью. Может, по нужде отлучался мужик, может, ещё что, но транспорта он своего лишился в один миг. И эта жуткая новость доходила до него постепенно, а когда дошла, возница разразился потоком польской брани. С остервенением принялся он хлестать по броне «Сокола» кнутом, но Отрогов, ещё отдуваясь, ещё переживая опасный свой трюк, только глянул на поляка, и тот замолк на полуслове.

– Главное, лошадка цела, – прохрипел гренадер. – А колясочку новую спроворишь.

Броневик начал разворот, унтер нырнул в его железное нутро и захлопнул люк.

– За то, что самовольно покинул машину, два наряда вне очереди, – ровным голосом проговорил Саблин. – Доложишь по завершении задания прапорщику Урядникову.

– Слушаюсь, два наряда вне очереди, ваше благородие, – без уныния отозвался унтер.

– А за спасение лошади, Павел, объявляю тебе благодарность от лица службы, – закончил поручик.

– Служу Отечеству! – гаркнул тот уже и вовсе весело.

Низшие чины гренадеров почти сплошь вышли из крестьян. Все они понимали, что значит лишиться коня, друга и кормильца, и потому внутренне одобряли поступок товарища. Да и Саблин, хоть за сохой и не ходил, помнил крестьянские заботы. Но и о дисциплине забывать нельзя.

Колонна продолжала движение по Сетнеровской, Саблин двинул следом. Посмотрел в бинокль, слева, за домами, скользил силуэт второго броневика. У младшего унтера Фирсова, выполнявшего функцию связиста, попросил трубку уоки-токи – ещё один подарок от подпоручика Станкевча. Новейшая американская рация «Моторола СЦР-300» помещалась в рюкзаке, была тяжеловата, но имела телефонную трубку, в которую можно было говорить. Потому и прозвали рацию «ходилка-бол-талка».

– Второй, ответь первому, – сказал поручик в микрофон.

– Слушаю, первый, – откликнулся командир второго отделения Сыроватко.

– Как только выедем на Пияров, выбирайся с задворок и занимай место в голове колонны. Дистанция пять метров. Я пойду сзади.

– Слушаюсь, ваш-бродь.

Движение проходило в штатном режиме. К счастью, здесь не было трамвайной линии, и скорость удалось набрать приличную, но на перекрёстке с улицей Святого Петра, ведущей к Лычаковскому кладбищу, вновь возникла заминка. Перекрёсток медленно пересекала похоронная процессия: катафалк, запряжённый тройкой лошадей с чёрными плюмажами, и недлинная процессия пеших сопровождающих.

Пришлось тормозить. Остановить траурное шествие поручик не мог. Мало того что сопровождение медиков не афишировалось, так ещё припишут попрание национальных традиций и разжигание религиозной розни. Похороны-то католические. Но и расслабляться гренадер не собирался.

В это время броневик Сыроватко вышел на Пияров. Саблин схватился за трубку уоки-токи и торопливо скомандовал:

– Игнат, обходи нас слева. У перекрёстка разверни машину боком, прикрой колонну.

– Понял, ваш-бродь… – Ответ ещё только отзвучал в наушнике, а мимо уже с рёвом пронёсся «Сокол».

Саблин знал, за рулём сидит Матвей Крюков, водитель отменный. И тот доказал класс: чуть поддал газу, а потом резко тормознул, выворачивая руль. Броневик понесло юзом, разворачивая поперёк движения, но в метре от похоронной процессии тяжёлая машина стала как вкопанная. Боевая рубка крутнулась, шаря стволом «Беркута», амбразуры ощетинились стволами «шестёрок».

Колонна остановилась. Люди в салонах автобусов вытягивали шеи.

Саблинская машина тоже развернулась, прикрывая кортеж: с тыла, но поручик по пояс выбрался в верхний люк и поднёс к глазам бинокль. Чёрт его знает. Эта процессия уж очень удобный камуфляж: для злоумышленников. В катафалке, там действительно гроб с телом покойного или ещё что?

И ведь не подойдёшь, не проверишь! Сопровождающие, все в тёмных то ли плащах, то ли накидках. Под такими удобно спрятать и автомат, и карабин. Не говоря уже о гранате в рукаве…

Саблин пристально всматривался в бредущих людей, не блеснёт ли металлом ствол, не сделает ли кто резкого, опасного движения. Но увидел другое – неприязненные взгляды из-под сведённых бровей. Сжатые губы, застывшие лица.

«Люди! – вдруг захотелось крикнуть Ивану. – Ведь мы везём вам помощь! Врачей, чтоб вас лечили, лекарства, чтоб спасать ваших детей! Что ж вы смотрите волками?! Или верите тем, кто называет нас извергами, упырями, отравителями – одним словом, москалями? Верите тем, кто ради власти готов резать, взрывать, стрелять и жечь? Убивать?»

Процессия прошла. Крик Саблина так и остался у него на губах. И в сердце.

Колонна продолжила движение.

Наконец автобусы прибыли во двор клиники, обширный, обнесённый литой чугунной оградой и с высаженными под ней кустами. Полуторки с инструментами и лекарствами сразу порулили к подсобным помещениям. Автобусы остановились у центрального корпуса. К входу вели ступени, на них выстроилась целая делегация. Действительно, тут приезжим была организована настоящая встреча.

Вперед вышел сухопарый человек в костюме и пенсне. Главный врач, определил про себя Саблин. Человек нервничал и теребил в руках клочок бумаги. «Ну да, речь», – подумал поручик. С обеих сторон от сухопарого стояли люди в белых халатах, у многих в руках цветы, все улыбаются. Совсем с краю расположилась группа девушек в украинских вышиванках и тоже с цветами.

Но больше всего поразило гренадера циклопическое сооружение, установленное невдалеке от места встречи приехавших врачей. Чаша со змеёй, эмблема врачебного искусства с древних времён. Но размеры! Что это были за размеры? Диаметр чаши не меньше трёх метров, а может, и поболее. Крепилась она на стойке не меньше двух метров высотою. Посередине виднелось утолщение, сделанное, скорее всего, для прочности. И стойку, и чашу обвивала змея. Тело её неизвестные умельцы сделали из толстого шланга, раскрасив его под змеиную чешую. А вот голова блестела металлом, добротная такая, с любовью сделанная змеиная голова с круглым глазом и круглым же ртом, что придавало ей слегка удивлённое выражение. Пресмыкающееся красиво изогнулось, рот смотрел прямо в центр чаши. Помимо змеи чаша была перевита гирляндами цветов, что, на взгляд поручика, было полной глупостью.

Иван Ильич даже подошёл поближе, чтобы рассмотреть диковинную конструкцию. Оказалось, чаша установлена на платформе с колёсами. Видимо, её сюда прикатили. Но помимо крепления чаши на площадке платформы имелись баллоны со сжатым газом.

Операция по сопровождению считалась выполненной. Оставалось потолкаться поблизости, послушать приветственные речи и дождаться, пока врачей увезут. Дальше их будет опекать контрразведка, коль в этом возникнет нужда, но Саблин, как человек добросовестный, считал себя сопричастным происходящему, и ещё его заинтересовало, что за газ в баллонах, не отрава ли?

Стоило ему пройтись рядом с платформой туда-сюда, как рядом появились двое. Представились техниками из мастерской при больнице и изобретателями данного чуда. Один, кряжистый и крепкий, в спецовке, испачканной машинным маслом, протянул мозолистую ладонь и назвался Стефаном. Другой, высокий и сутулый, в гимнастёрке под ремнём, приподнял кепку над совершенно лысой головой и представился Николаем.

Саблин подивился, как техникам удалось сотворить такое чудо, похвалил за смекалку. Даже именитый профессор вряд ли встречал когда-нибудь подобное сооружение в честь своего приезда. Техники улыбались, кивали.

– А что за баллоны? – как бы невзначай спросил поручик.

– О, это главный сюрприз! – ещё шире заулыбался Стефан. – Там кислород и метан. В нужный момент змея начнёт извергать из пасти пламя, должное означать пламень жизни и свет знаний. Очень символично!

– А вы клинику не сожжёте, ребята? – спросил Саблин.

– Не извольте беспокоиться, ваш-скобродие! – запротестовал Стефан. – Всё рассчитано! Вот – манометры, вот – регуляторы. Система опробована, и уверяю вас – она не опаснее газовой конфорки на кухне тёти Цили.

Про тётю Цилю, это какая-то местная шутка, догадался Саблин, улыбнувшись «высокоблагородию». Обращение можно простить, ну повысили слегка в звании, для техника простительно. Он хотел было пошутить, что «пасть змеи» больше походит на форсунку, но не стал обижать энтузиастов.

– Удачи, – бросил руку к козырьку.

– Благодарствуем, – осклабился Стефан. Николай вновь приподнял кепку над лысиной. За всё время он не сказал ни слова, и взгляд его показался Ивану каким-то… колючим. Посмотрит – будто гвоздём по стеклу. Неприятный тип. Но это не его дело.

Начались речи. Главный врач выражал глубокую признательность приехавшим на помощь русским медикам, говорил о высоком долге врача. Его благосклонно слушали, изредка хлопая в ладоши. Так уж вышло, что в первом ряду приезжих оказался гигант-профессор, и слова благодарности адресовались как бы в первую очередь ему. Профессор смущённо улыбался в усы и кивал. Рядом жались девушки-фельдшера: румянец на щёчках, улыбки, блеск глаз.

– Давайте отойдём, Иван Ильич. – Неожиданно сбоку появился подпоручик Станкевич. – Мы своё дело сделали, слава Богу. Здесь, в ближнем круге, потопчутся мои люди в штатском, присмотрят на всякий случай. А вы с гренадерами оттянитесь в дальний круг, вон туда, ближе к ограде. Как эскулапы поговорят, как их в гостиницу поведут, так можете считать себя свободными. Сегодня отдыхайте… и, да… Петр Соломонович передал вам благодарность. Лично. За блестяще проведённую операцию по охране миссии.

Саблин щёлкнул каблуками.

Он кликнул Урядникова, отдал приказ и сам двинулся к ограде. Гренадеры быстро разбежались по периметру, занимая позиции, становясь так, чтобы просматривалась улица Пияров. Убедившись, что всё сделано правильно, Иван Ильич повернулся к церемонии. Говорил профессор-хирург, должно быть, ответное слово, но, что говорил, было не разобрать, до ступеней теперь получилось метров шестьдесят или чуть больше. Рядом стоял верный Урядников.

Между гренадерами и медиками по двое и по трое прохаживались молодцы в статских костюмах, зорко поглядывая по сторонам.

Дальнейшее произошло у Саблина на глазах. Стойка чаши неожиданно переломилась в месте утолщения, а сама она плавно наклонилась в горизонтальное положение. Стало ясно, что утолщение – это шарнир, позволяющий поворачивать чашу. Теперь медицинский символ стал похож: на гигантский фонарь, направленный точнёхонько в людей, стоящих на ступенях.

Церемония шла своим чередом, никто не замечал изменения в конструкции или не обратил на него внимания. «У умельцев что-то сломалось, – подумал поручик. – Сейчас или исправят, или откатят платформу». Действительно, возле сооружения мелькнула фигура сутулого Николая, но дальше…

У головы змеи сверкнуло, и тут же раскатисто ударил взрыв, многократно усиленный чашей.

Все, кто были на ступенях, вздрогнули и непроизвольно повернулись к сооружению. А змеиная голова тем временем принялась плеваться огнём раз за разом. Вспышки с ударами грома следовали всё чаще, пока не слились в один неумолчный грохот, и звук этот, словно жуткая шумовая волна, залил больничный двор.

Ни с чем не сравнимый грохот, оглушающий, рвущий барабанные перепонки и, казалось, грозящий разорвать саму мозговую ткань, обрушился на людей, как водопад, как снежная лавина.

Саблина качнуло, голова закружилась, тисками сдавило виски, но он видел, как церемония встречи превращается в убийство.

Люди пытались закрывать уши, стискивали руками головы, гнулись под напором звука, словно под напором ураганного ветра. Их раскачивало. Кто-то, чтобы удержаться, хватался за соседей, но те сами накренялись, шатались, падали и тащили за собой искавших помощи. У многих пошла кровь носом, а у кого и горлом. Кто-то кричал, но крики тонули в грохочущем аду…

Наконец упали все. Но и лежащих били страшные судороги, тела выгибались колесом, конвульсивно дёргались, ходили ходуном. Всё это сливалось в одну жуткую, шевелящуюся, расползающуюся массу существ, на людей уже не похожих. Постепенно движение замирало. Навсегда.

Контрразведчики ближнего круга словно ослепли и утратили разум. Они бессмысленно бродили по двору, натыкаясь друг на друга, и трясли головами. Пытались зажимать уши ладонями. Кто-то достал пистолет и беспорядочно начал стрелять во все стороны, бессмысленно и бесцельно…

Саблин чувствовал, как слабеют его ноги, и сам был готов упасть, но угасающим сознанием различил, как Урядников, с лицом перекошенным, залитым кровью, что обильно текла у него из носа, вдруг рванулся вперёд, пробежал с десяток метров и метнул гранату. Точно в центр дьявольской чаши.

Прапорщик всегда был лучшим гранатомётчиком.

Взрыв гранаты потонул в грохоте, наполнявшем больничный двор, но следом рванул метан, и сразу в мире разлилась оглушительная тишина.

А в глазах поручика Саблина померк свет.

Глава 4

Ближний бой

1

– Чёрт бы нас всех побрал! Нет! Чёрт бы их всех побрал!

Подполковник Иоффе метался по своему захламлённому кабинету, и это были первые слова, которые услышал от него Саблин.

Вчерашний вечер и ночь поручик провёл в лазарете. Как и кто доставил его в больничную палату, в памяти не сохранилось. Смутно помнил, что в руку ему воткнули иглу и по резиновой трубке капали прозрачную жидкость из флакона на стойке. Сознание то появлялось, то пропадало, и поручик то видел смутные силуэты и слышал невнятные звуки, то проваливался в чёрную бездну. Потом чьи-то руки напоили его невыносимо горьким лекарством, и он впал в забытьё окончательно.

Когда очнулся, смог оглядеться. Сил хватило только на то, чтобы повернуть голову. Руки-ноги не слушались, тело было ватным. Но огляделся – типичная больничная палата. Голые беленые стены, койка, на которой он лежал, рядом вторая, пустая и застеленная. Между ними тумбочка. За окном вечерело, оконного стекла касалась ветка клёна с начинающими желтеть листьями.

Тут скрипнула дверь, некто приблизился лёгкой походкой, и Саблина вновь напоили. Теперь уже чем-то кисло-сладким. Но эффект оказался прежним, он вновь провалился в глубокий сон.

Зато утром проснулся с ясной головой и послушным телом. Только в горле пересохло и страшно хотелось пить. Саблин сел в кровати и тупо уставился на дверь, словно кто-то обязательно должен был из-за неё появиться. И угадал. Появилась замотанная бинтами башка. Под бинтами сияла идиотской ухмылкой усатая, заросшая щетиной, вся в синяках, но такая родная физиономия Урядникова.

– Что, ваш-бродь, живы будем – не помрём?

– Ммм… – попытался ответить поручик.

– Ага, – согласился прапорщик, – сам такой был. Щас сестричка придёт, всё сделает как надо.

– Наши живы? – наконец вытолкнул слова через пересохшее горло Саблин.

– Живы-живы! Ой, идёт, звиняйте, ваш-бродь… – и скрылся.

Дверь распахнулась, вошла медицинская сестра в строгом белом халате, со строгим лицом и в высокой шапочке с красным крестом. Тоже строгой. В одной руке сестра милосердия несла стакан с водой, в другой поднос, накрытый салфеткой. Подала воду:

– Пейте.

Саблин выпил стакан в три глотка. Сразу стало легче. Сестра тем временем сняла салфетку, на подносе оказался шприц и вата.

– Поворачивайтесь мягким местом ко мне, господин офицер, – скомандовала она тоном, не терпящим возражений.

После укола голова окончательно встала на место. Через час вымытый, выбритый, в форме с иголочки Саблин с аппетитом поглощал гречневую кашу с мясом. Галифе и гимнастёрка были выстираны и выглажены, и даже сапоги начищены до блеска. Поручик запивал кашу квасом и от души радовался, что подали эту простую русскую пищу, а не какие-нибудь польские или украинские разносолы. И, что остался жив, тоже радовался. Но медики!..

А ещё через полчаса услышал вот это – «чёрт бы нас всех подрал!»

Сегодня подполковник контрразведки напоминал не мудрого филина, а скорее тигра в клетке. Метался между столом и стеной, кружил по кабинету, извергая проклятия, притулился на стульчике в уголке, помалкивал.

– Никогда себе этого не прощу! – восклицал Иоффе. – Хоть бы и сто раз Москва позвонила, а не миндальничать нужно было, не во всенародный праздник играть, а хватать этих эскулапов в охапку – и прямым ходом, под усиленным конвоем тащить в клинику! За толстые стены, чтоб никакая гнида со своими адскими придумками близко не подобралась! И тогда все остались бы живы, работали, лечили людей. А теперь? Сорок один человек из прибывших, восемнадцать встречающих, десять моих сотрудников… нет, восемь, двое в тяжёлом состоянии в лазарете, но живы. Пока. Так вот, получается шестьдесят семь трупов. Это уже не говоря о том, что среди убиенных были известные люди…

– Что это было? – глухо спросил Саблин.

– Генератор шумов. Или шумовая пушка, если угодно. Можно и так назвать. То, что вы принимали за чашу, служило отражателем. Змея – системой подачи взрывчатой смеси на основе метана и кислорода. Ваш прапорщик слишком метко бросает гранаты. К счастью, этим он спас всех, кто к тому времени ещё оставался в живых, но, к сожалению, уничтожил улики. Граната попала прямо в центр чаши, и взрыв разнёс её на куски. Дело завершил подрыв метана с кислородом в системе. Но это не всё, был ещё один взрыв, незамеченный на фоне кошмарного грохота. Сработал самоликвидатор. Словом, теперь всё всмятку. Клубок оплавленных, перекрученных трубок и проводов. Сохранилась только голова змеи…

Саблин невольно вспомнил эту голову: круглый удивлённый глаз и круглый рот, так похожий на форсунку.

– А ведь я был около установки буквально за десять минут до случившегося, – задумчиво проговорил он. – И даже разговаривал с техниками, которые соорудили чашу и собирались устроить что-то вроде фейерверка. Так они, во всяком случае, заявили.

– Ну-ка, ну-ка, – сделали стойку особисты. – Отсюда как можно подробнее, Иван Ильич.

Саблин рассказал почти дословно, память у него была хорошая. Тренированная.

– М-да… – протянул Иоффе, выслушав, – жаль, что в этот момент там не было сотрудника контрразведки. Русский и поляк в нежном единении, при этом поляк, как я понял, отменно чешет по-русски. Как он сказал? Не извольте беспокоиться? Так ляхи не выражаются. И тут же «пламень жизни и свет знаний». Смех! Наш он, из Нижегородской губернии. Нахватался по верхам, потёрся среди медиков. А может, заставили выучить. – Пётр Соломонович схватился за любимую сигару, но тут же бросил её обратно в пепельницу. – И русский, молчавший, словно в рот воды набравший. Который, между прочим, подходит под описание одного очень опасного украинца. Наш это просчёт, Андрей Викторович, – повернулся он к Станкевичу. – Мы проворонили. Медперсонал прошерстили по волоску, сторожей, обслугу, а мастерскую эту… по ремонту оборудования…

– Так там и штата постоянного нет, Павел Соломонович, – подал голос подпоручик. – Накопится сломавшийся инструмент, койки, ещё что, они и подряжают человека на ремонт. Сделал работу – получи деньги. Долго никто не задерживался. Кто ж знал?..

– Да-да, – махнул рукой подполковник, – всё это я знаю. А Стефан задержался. И появился, кстати, тоже в самый нужный момент, когда все разбежались. Рукастый, говорят, исполнительный. Уходить не собирался, за него и держались. С идеей сделать сюрприз русским врачам носился давно, всем уши прожужжал. По вечерам засиживался в мастерской, работал. Вот все и привыкли.

Так и ускользнул от нашего внимания. – Иоффе задумчиво прошёлся вдоль стола. – Понятно, акцию задумали и готовили давно. А вот где были наши глаза и уши, Андрей Викторович? – Подполковник посмотрел на Станкевича и досадливо махнул рукой. – Но загадки остались. Наши специалисты обследовали осколки чаши. Отражающая поверхность отшлифована так, что сделать это можно только в заводских или лабораторных условиях, при наличии дорогой и сложной аппаратуры. Кривизна поверхности тоже просчитана не на глазок, а выверена точнейшими приборами. Ничего этого Стефан в своей примитивной мастерской сделать не мог, а вечерами мастерил грубый муляж: чаши. Он так и стоит в углу его каморки, прикрытый рогожкой. Рабочую установку техник получил в виде готовых узлов и блоков, только собрал и установил. И сделал это ночью, накануне приезда миссии. Никто подмены и не заметил. Никто раньше в эту чашу пристально и не вглядывался. И помощник появился в самый последний момент. В самый подходящий момент, когда всё внимание было отвлечено на приезд гостей, подготовку и прочее…

– Николай Соломонович, – Саблин собрался с силами и задал вопрос, мучивший его с самого начала: – В этой мясорубке мог кто-то уцелеть?

Иоффе пожевал губами.

– Ну что ж, для справки. Информация секретная, но вам скажу. Так вот, в тридцать седьмом году в поле нашего зрения попал некто Ричард Валлаушек, учёный-неудачник из научно-исследовательского института акустики в Тироле. Валлаушек носился с идеей воздействия шумовых волн особой частоты на организм человека и утверждал, что эффект этот можно использовать в военных целях. Всерьёз его никто не воспринимал, идею считали завиральной. Энтузиаст открыл было небольшую лабораторию в стенах института, но шумы, генерируемые его приборами, так мешали другим учёным, что всё это дело быстренько прикрыли. Потом пропал и сам Валлаушек. Не удивлюсь, если сейчас он работает в какой-нибудь закрытой лаборатории Рейха.

Наши теоретики прикинули эффект шумовой пушки. В зоне пятидесяти метров при кратковременном воздействии человек теряет сознание. При более длительном – умирает. Точнее никто не знает, у нас подобные эксперименты не проводились. Но врачи, находившиеся примерно в двадцати метрах от пушки, погибли все. Мои сотрудники – в тридцати – сорока метрах, лишь двое отошли к границе пятидесятиметровой зоны и потому пока живы. Гренадеры оказались за шестидесятиметровой зоной. Точнее – бойцы, и они не пострадали. А вот вы и ваш Урядников вылезли за этот рубеж:. К счастью, отделались контузией, а прапорщик ваш верно заговорённый. Пробежать десять метров в смертельной зоне, точно метнуть гранату и остаться живу – это просто чудо! Или высочайшая живучесть, помноженная на тренированность.

– Выходит, ты нас спас, Андрей, – повернулся Саблин к подпоручику. – Не отойди мы в дальний круг охранения, все ребята полегли бы.

– Так не умышленно ж, Иван, – невесело усмехнулся Станкевич. Офицеры как-то незаметно и естественно перешли на «ты». – Сам чудом уцелел. Чёрт меня дёрнул или Бог повёл, но решил осмотреть холл главного корпуса. Оставил за себя Карпинского, сотрудника опытного и надёжного, пусть земля ему будет пухом… Только вошёл в дверь – первый хлопок. А потом как пошло! Все оконные стёкла вылетели вмиг, и все вовнутрь! Представляешь?! Кинулся было обратно, да грохнулся в обморок. Видно, стены смягчили удар, рассеяли волны…

– Ладно, господа, – прервал беседу офицеров подполковник, – подробный разбор отложим на потом. Сейчас давайте думать, что делать дальше. За всеми новинками противника нам, как видно, не угнаться. Мы опасаемся гранатомётов, он навязывает нам ночной бой в невыгодных условиях. Мы берём на заметку первое и второе, он преподносит нам новый сюрприз. Поэтому гадать, что за оружие применит враг в следующий раз, не вижу смысла. Нужно воевать с людьми. Этих мы знаем, с ними мы можем потягаться. Напоминаю, до съезда независимых партий Галиции осталось меньше недели. К моменту открытия город должен быть чист от всяких нелюдей, готовых убивать невинных горожан десятками.

Иоффе неожиданно остановил свой бег по кабинету и подтянулся. Саблин со Станкевичем вскочили и стали по стойке смирно.

– Господа офицеры! – произнёс подполковник новым, сухим и властным голосом. – Довожу до вас приказ командующего Западным округом генерал-лейтенанта Тухачевского. С сегодняшнего дня считать военные организации, ведущие подрывную и террористическую деятельность, врагом номер один и применять самые решительные меры к пресечению их деятельности. Вплоть до физического уничтожения по результатам оперативных разработок. То есть, – Иоффе сделал паузу, – нам дают право даже не доводить дело до трибунала, а действовать сообразно обстановке. Приказ поступил сегодня утром, к исполнению приступить немедленно.

Контрразведчик вновь привычно пробежался от стола к окну и обратно.

– Вольно, господа, присядьте, – вернулся Пётр Соломонович к своему обычному тону. Сейчас, в своём видавшим виды костюме-тройке и старомодном галстуке, он выглядел статским чиновником средней руки. – Вы понимаете, что это значит? Нам дают карт-бланш, но и спрашивать за промахи будут строго. У нас есть адреса, явки. У нас есть подготовленные люди и оружие. Обычное оружие, но в умелых руках – и это немало. Будем брать извергов. По возможности тихо, без лишней помпы, вязать, пеленать, тащить в казематы. Где не получится тихо, стреляйте на поражение без лишних слов. Но город нужно очистить. – Подполковник посмотрел поочерёдно на Саблина и Станкевича, в глаза заглянул, будто проверяя, дошло ли до подчинённых сказанное. – Конечно, приказ не стоит понимать как «режь всех подряд, имя не спросив». Мы в городе меньше месяца, ни агентуры, ни связей, работать очень трудно. Поляки ничего не оставили, все архивы Дефензивы либо вывезены, либо уничтожены. Поэтому нам до зарезу нужны живые «языки». Постарайтесь, братцы. Но в случае сомнений вопрос должен решаться в пользу ликвидации. Так надёжнее. Наверху настаивают: съезд должен состояться в положенное время и пройти в нормальной рабочей обстановке. Без взрывов, поджогов, шумовых либо каких других пушек. Иначе… Кто не знает характера Тухачевского?

Итак, приступайте, господа, – заключил Пётр Соломонович. – Списки у Андрея Владимировича. Агентурная поддержка на нём же. Разработка захватов на вас, Иван Ильич. Ступайте, к обеду жду первые планы операций.

Гренадер и особист отдали честь.

Отпущенное время пролетело незаметно за изучением оперативных данных. Для Саблина это было делом новым, необычным. Станкевич же легко называл на память десятки имён и кличек, адреса, даты. Вытаскивал карты города, рисовал схемы, где кружками и стрелками показывал изумлённому гренадеру связи людей и групп, партий и организаций. Иван Ильич, не сведущий в контрразведке, был поражён тем, какой гигантский пласт информации собрали особисты. Пётр Соломонович явно поскромничал, утверждая, что работать приходится на пустом месте.

Однако вывод напрашивался сам собой. Ловить поодиночке – да хоть и небольшими группами – всех подозрительных, когда-то замеченных в связях, состоящих в группировках, и прочих тёмных личностей, так или иначе причастных к движению националистов, не хватит ни сил, ни времени. Брать нужно головку, центр движения, а через вожаков уже выходить на рядовых членов и исполнителей.

– Человек, которого ты видел вчера у клиники… – задумчиво проговорил Андрей Владимирович.

– Помню, лысый, высокий, сутулый. Взгляд неприятный.

– Вот-вот, по твоему описанию он очень похож на Степана Тиртого, резидента бандеровских боевиков. Лично знаком с самим Степаном Бандерой. У нас есть данные, что это его люди участвовали в уничтожении польской патриотической ячейки, безопасной и бесполезной. Но ляхи вышли с оуновцами на связь. Убедившись, что толку от них не будет, их просто уничтожили. И наших бойцов на Фридриховке убивали те же бандиты. Пустили дезу про ювелирку – сам ювелир сбежал из Львова за три дня до этого – и устроили простейшую ловушку. Будто отрабатывают на нас последние свои разработки. Во Франции «пе-бе-эсами» не пользовались. И «глазом вампира» тоже. А теперь ты видел его около шумовой пушки, причём он сам представился «техником» этой адской машинки. Хотел лично убедиться в успешно выполненной акции? Похоже…

– Значит, нужно начинать с него.

– Точно. Группа базируется в районе Погулянки. – Подпоручик развернул карту и принялся водить по ней карандашом. – Улица длинная и извитая, начинается от Кочановского и доходит до Веглинской рощи. Рощей она только называется, на самом деле это солидный лесной массив, выходящий за пределы города. Погулянка петляет по зелёнке, потом заворачивает и вливается в улицу Зелёную. Собственно, Зелёной район и ограничен, хотя можно сюда же отнести отрезок улицы 22 Января, но отрезок этот невелик, и домов там мало. Между Погулянкой и Зелёной пустыри, а за Погулянкой, на севере, почти сразу начинается Лычаковское кладбище, площадь его огромна. Так что есть место и порезвиться, и спрятаться.

– М-да, – выдохнул гренадер. – Без более точных ориентиров можно ползать по этой твоей По-гулянке до морковкина заговенья.

– Тиртый очень осторожен, два раза в одном месте не ночует. Внедрить агента в его ближнее окружение нам не удаётся, чужих они близко не подпускают. И всё-таки у нас есть информация. На днях во Львов прибывает батька из Станислава, Богдан Захарченко. С ним около двух десятков боевиков. Факт сам по себе примечательный. Зачем Тиртому во Львове ещё оуновцы? Своих мало? Или готовят какую-то крупную акцию? И аккурат к съезду независимых партий? Но для нас сейчас важнее то, что между ними обязательно должна произойти встреча. Есть источник, обещавший сообщить час, дату и место переговоров. Но на подготовку времени может не остаться. Как, Иван Ильич, сможем взять их с ходу?

– Сможем, – уверенно ответил Саблин. – Если хотя бы пара часов на рекогносцировку будет, хотя бы час, сделаем. И не таких брали.

С этим они и отправились к подполковнику. Тот план одобрил, но велел и рутинной работой не пренебрегать. Продолжать следить за известными уже фигурантами и при малейшем подозрении брать их под стражу и допрашивать. Но это уже будет заботой контрразведки. Захват же главарей с сообщниками ляжет на плечи гренадеров.

До вечера просидели офицеры в Цитадели, обсуждая возможные сценарии предстоящих событий. Прикидывая варианты, набрасывая примерный план действий в той или иной ситуации. Наконец разошлись, договорившись, что Саблин тщательно изучит местность, где предстоит проводить операцию, а Станкевич бросит все силы на работу с агентурой.

Уже стемнело, когда Иван Ильич добрался до особнячка пани Каминьской. Неожиданно от стены отделилась женская фигура и направилась к поручику. Саблин узнал Хелену и немало удивился:

– Мадемуазель? В такое время? Почему вы не зашли в дом?

– Пан офицер, я ждала вас. – Девушка запнулась, но после паузы тихо добавила: – Я за вас волновалась.

– Вы? За меня? – Саблин не смог бы объяснить, почему услышанное оказалось для него столь приятным, но это было так. – У вас ко мне дело?

– Город полнится слухами об этом ужасном происшествии у клиники, – с испугом в голосе произнесла студентка. – Называют чудовищное количество трупов: кто сто, кто двести. Не знаешь кому верить… Газеты молчат. А вы не ночуете дома. Тётя Ядзя сказала, как ушли вчера ранним утром, так второй день не появляетесь.

– Служба, – пожал плечами Саблин. Он не знал, как вести беседу. Что больше пугает девушку: его судьба или страшные события в городе?

– Болтают, у клиники какие-то маньяки привели в действие ужасное устройство, что может убивать людей тысячами. И ещё говорят, что всё это подстроили русские, чтобы не проводить съезда галицких партий, не допустить свободного волеизъявления народа…

– Это уже полная чушь! – негодующе воскликнул поручик. – Как вы могли в такое поверить?! Мы охраняли колонну, сопровождали от станции до самой больницы. А потом…

– Что – потом? Что там случилось?! – Девушка схватила Саблина за рукав, но тотчас отдёрнула руку.

– Противник применил оружие большой разрушительной силы. Жертв много. Не сто, как болтают, но много. Я уверен, в завтрашних газетах появится обращение военного комиссара генерал-майора Стукалова. Люди получат правдивую информацию. К сожалению, мы не смогли противостоять удару. Но его нанёс тот, кто действительно хочет сорвать съезд.

– Господь праведный, вы не пострадали? Я почему-то сразу подумала, что вы будете там. Я так боялась…

Саблину показалось, девушка сейчас заплачет. Он сделал безотчётное движение к ней. Хотел… Обнять? Спрятать её лицо у себя на груди, успокоить? А примет ли гордая полячка подобные вольности?

Поручик так и остался стоять столбом.

– Вы зря волновались, пани Кравчикувна, – сказал он суше, чем хотелось бы. – Со мной всё в порядке.

– Зовите меня просто Хеленой, – нервно ответила девушка.

– Как прикажете, – светски ответил Саблин. Нет, объятий здесь точно не ждали. Тогда чего?

– Кто это сделал, известно? Вы нашли их?

– Ведётся следствие, мадемуазель. Уверяю вас, виновные будут найдены и справедливо наказаны.

– Хорошо, – вздохнула Хелена. – Хорошо, что вы живы и с вами всё в порядке.

С этими словами она повернулась и быстро пошла темноту, не попрощавшись, лишь цокот каблучков отчётливо раздавался в вечерней тишине.

– Пани Хелена! – крикнул Саблин вслед. – Давайте я хоть провожу вас!

Девушка лишь отмахнулась и скоро свернула за угол. Стук каблучков стих.

Саблин задумчиво сдвинул фуражку на затылок. Вот и пойми этих женщин. Зачем приходила? То ли действительно за него волновалась, то ли хотела узнать больше о происшествии у клиники. И если второе, то для чего?

Пока одни вопросы…

2

Если свернуть с широкой и длинной Городецкой улицы, которую поляки называют Грудецка, а русские Городецкая, после свернуть на улицу Королевы Ядвиги и дойти до Немцевича, то где-то в этом районе старинной застройки можно найти пивную пана Радзинского.

Посетителей в дневное время здесь бывает мало, и сейчас в небольшом сумеречном зале, за столом, накрытым несвежей скатертью, сидели двое. Один помоложе, русоволосый и сероглазый, жевал солёную баранку, не притрагиваясь к кружке. Кепку он положил рядом с собой на стол, одет был в потёртую кожаную куртку, какие носят летчики, польские армейские галифе и армейские же ботинки с обмоткой. Второй был темноволос, имел вороватые черные глаза навыкате, неприлично яркие для мужчины губы и трёхдневную щетину на подбородке. Под распахнутыми полами его пиджака виднелась атласная, до крайности заношенная рубаха навыпуск. Мягкая шляпа с широкими полями была сдвинута на затылок. Он жадно, большими глотками пил пиво.

– Марек, ты слишком много пьёшь в последнее время, – проговорил первый, неодобрительно поглядывая на быстро пустеющую кружку.

– Жизнь столь отвратная штука, пан Янек, – отвечал тот, отставляя опустевший сосуд, – что без хорошей дозы спиртного сносить её нет никакой возможности.

– И всё же давай к делу. – Русоволосый положил на блюдце недоеденную баранку. – Что тебе удалось узнать?

– Сказывали варьяты, таки бардзий фунясты паняга приехав.

– Давай нормальным языком, – поморщился русоволосый. – Мне этот батярский жаргон ни к чему. Да и тебе не к лицу. Всё же в университете учился, хоть и недолго. Кто приехал, когда, где остановился?

– Ха, вспоминай молодость, пан Янек, – усмехнулся Марек, но жаргона поубавил. – Вчера приехал очень важный господин со Станислава. С ним компания. Гошцюньо[9] такие, что лучше не связываться. С вопросами полезешь, тут же без языка останешься.

– Дальше что? – терпеливо спросил пан Янек.

– Приехали типы не просто так, а чтоб встретиться с местным паханом.

– Когда и где?

– Того варьяты не знают, но Ося Шифман вчера фест кирус… совсем пьяный приплёлся. Говорит, обмывал с братом задаток…

– По делу давай, – оборвал пан Янек.

– Я ж и байтлёваю, Ося под киром хвастал, что должен завтра фунястым панягам к вечеру авто подогнать. И что, мол, за это ему хороший куш отпадёт, а он, мол, всех варьятов харой напоит.

– К вечеру? А у этого Оси машина есть? – поинтересовался собеседник.

– Не, своей нету. Но Ося Шифман всегда колёса добудет. Спецуалист. – Марек осклабился, его цыганские, шальные глаза блеснули. – Пан Янек, будь ласка, закажи ещё кружечку пенного…

Русоволосый со вздохом подвинул к нему свою нетронутую кружку.

Марек был не единственным контактом прапорщика Коваленко, сотрудника русской контрразведки. Когда-то, в далёкой молодости, он приезжал во Львов к своей тётке, водился с местными босяками, называвшими себя бацярами, и сейчас ему удалось приблизиться к одной из ватаг этих проходимцев и хулиганов. Выдавал себя Коваленко за авторитетного вора, мол, бежал от полиции из Киева и, дескать, ищет крупное дело. А жирный кусок можно взять только с серьёзными людьми.

Недоучившегося студента Марека, прибившегося к бацярам и мечтавшего стать настоящим хайраком, он зацепил на мелкой краже. Прихватил с чужим чемоданом на вокзале, но не милиционеров свистнул, а пообещал взять на стоящее дело. Только вот связей у него здесь нет, наводка нужна. Под это и доил на информацию. Независимый источник донёс, что Тиртый собирается устроить обед важному гостю, с которым что-то затевает. Получалось, некоего Шифмана подрядили добыть машину. Для чего-то им понадобился автомобиль. В любом случае, Тиртый с Захарченко должны оказаться в одном месте. И в определённое время.

– Куда велели подать авто? – спросил Коваленко столь резко, что Марек чуть не подавился пивом.

– Так на Зелёную. Там, за Январём, коттеджи понастроены, паны жили. Не магнаты, конечно, но при деньгах. Многие сбежали, кое-кто остался. А среди коттеджей дом двухэтажный, жёлтый, для панов сержантов. Военные в августе первыми драпанули, дом заселили украинцы, что в лачугах на Погулянке бедовали. Вот туда Ося и подъедет. К восьми вечера, так он байтлёвал. А пан Янек желает с теми панягами зазнаться?

– Да. Думаю, это те, кто мне нужен.

– Ой-ля! – поразился Марек. – Я слышал, паняги те сечевые…

– Вот и разберёмся. Увижу их, дальше сам решу.

Он не успел закончить мысль – боковым зрением уловил, как тень легла от двери к столу. На рассуждения времени не оставалось, отточенные рефлексы, распознающие любую неожиданность как опасность, вмиг превратили тело в сжатую пружину. Рука сама сбила кепку, под которой лежал маузер, и в следующую секунду прапорщик уже падал назад вместе с лёгким плетёным стульчиком, направляя оружие в сторону двери.

В тот же миг от двери затараторил пистолет-пулемёт. Коваленко крутанулся вбок и сам нажал на спуск. Негромкие хлопки маузера утонули в автоматном перестуке… Очередь прошлась по столу, с грохотом сметая кружки и блюдца, сбила со стула Марека, рубанула по стене, выбивая штукатурку. Но и прапорщик, лёжа на полу, не наугад уже, а прицельно выстрелил в здоровенного детину, лупившего с порога из МП, – раз! и другой! и третий!

У детины подкосились ноги. Он начал заваливаться на бок, но палец намертво зажало на спуске, и свинцовая плеть стегнула по стойке, по бутылкам с польской водкой. Пальба стихла с коротким щелчком затвора. Бандит упал.

Ещё раскатывались по паркету стреляные гильзы, за стойкой сыпались осколки битого стекла, а на месте упавшего громилы уже появился второй, небольшого росточка, в тужурке гимназиста. Гимназист замахнулся, и у прапорщика не было ни малейших сомнений – что последует за этим. Он выстрелил, в отчаянной надежде опередить бросок, но рука уже начала движение, и от неё, от руки этой, отделился тёмный продолговатый предмет, полетевший, как показалось Коваленко, точно в него. Особист перекатился, опрокинув стоявший рядом столик, и тут же оглушительно лопнул взрыв. Противно завизжали осколки.

На миг Коваленко ослеп, оглох, задохнулся, нажал на спуск, уже не целясь, но выстрела не последовало, магазин был пуст. Навалилась тишина.

Несколько секунда он лежал, ожидая выстрелов, взрывов, ещё чёрт знает чего, что могли припасти для него нападающие. Но ничего не происходило, только тонко звенело в ушах и удушливо воняло сгоревшей взрывчаткой. Тогда он попытался встать, и тут обнаружил, что левой руки он не чувствует, а бок залит кровью.

Со второй попытки Коваленко поднялся. Добрёл, шатаясь, среди обломков мебели, мимо дыры в полу, мимо трупа Марека с широко открытыми, мёртвыми глазами навыкате, до посечённой осколками стойки. За ней лежал ещё один труп – сам пан Радзинский. Пуля угодила бедняге в голову, он умер на месте. «Не повезло», – подумал Коваленко и потянулся к телефону.

К счастью, аппарат не пострадал. Прапорщик отложил ненужный уже пистолет и набрал номер. Когда телефонная барышня откликнулась, произнёс три цифры добавочного номера.

– Слушаю, – коротко прозвучало в трубке.

– Двухэтажный дом на Зелёной и Двадцать Второго Января, – немеющими губами проговорил Коваленко. – Среди коттеджей, бывший сержантский, в восемь вечера уже уйдут… И рухнул под стойку.

Саблин сидел в кабинете Станкевича, когда того вызвали к телефону. Вчера они с Урядниковым и Сыроватко весь день бродили в районе Погулянки. Оделись в цивильное, хоть подпоручик и смеялся, мол, вас во что ни наряди, военная выправка всё равно так и прёт. Обошли сначала Погулянку, потом Торосевича и прилегающие проулки, часть Веглинской рощи, что обращена к пустырям между Погулянкой и Зелёной, сами пустыри и, наконец, Зелёную с улицей 22 Января в районах застроек.

Сейчас поручик всё это ещё раз прикидывал на карте-трёхвёрстке, восстанавливая в памяти увиденное, представляя возможные пути перемещения. Подпоручик не вернулся, а ворвался в кабинет.

– Звонил наш человек, – выпалил он взволнованно. – Встреча состоится. Коттеджи на углу Зелёной и 22 Января, среди них жёлтая двухэтажка, бывшая сержантская. Знаешь?

– Да, – быстро ответил Саблин. – Видел этот дом, помню.

– Туда к восьми подгонят машину. То ли собрались наши клиенты куда, то ли что перевезти нужно. Нам необходимо успеть раньше и взять их тёпленькими. У тебя, Иван Ильич, три часа на всё, от силы четыре. Успеешь?

– Высылай «летучку» к Дому инвалидов. У ребят твоя уоки-токи, я им сейчас же объявлю готовность. Через двадцать минут они будут здесь.

– Работаем.

Через сорок минут первый взвод, силами первого и второго отделений, оцеплял жёлтый многоквартирный дом на Зелёной. Третье отделение блокировало выход на пустырь, со стороны Веглинской рощи.

Такие здания поляки строили в предместьях Львова последние двадцать лет. Функциональный стиль, ни лепнины, ни эркеров, ничего лишнего. Обыкновенные балконы на втором этаже, сквозные подъезды. Крыша высокая, наверняка есть чердак. Перед домом небольшой двор с беседкой. Раньше в ней, наверное, паны польские сержанты курили по вечерам, обсуждая политические новости. Или собственных жён. К дальнему торцу дома прилепилось крошечное ветхое строеньице, скорее всего заброшенный сарай. На перекосившейся двери висел могучий замок.

«Сержантский» дом стоял у пересечения Зелёной и 22 Января, фасадом на Зелёную. Вторая улица – её для краткости все звали Январём – загибалась вокруг коттеджей и заканчивалась тупиком. Обе они походили более на степные дороги, чем на городские улицы. С задней стороны к зданию прижимались коттеджи, как называли здесь одноэтажные деревянные домики на двух владельцев.

Место встречи выбрано с умом, не мог не отметить поручик. В случае опасности можно уйти: по Зелёной – хоть вверх, хоть вниз, а можно рвануть по Январю. Между коттеджами легко просочиться к роще, а если повернуть севернее, окажешься на пустыре, через который легко попасть в районы застроек Торосевича и Погулянки. Все эти направления придётся контролировать. Однако около дороги, напротив жёлтого дома, стояла заколоченная будка сапожника. Отличный пункт для наблюдения и за домом, и за дорогами.

В четыре часа пополудни около будки тормознула запылённая полуторка. Стала так, чтобы будка прикрывала кузов от дома. Шофёр вылез из кабины и принялся озабоченно ковыряться в моторе. В то же время старший унтер Филонов ловко выбрался через люк в днище кузова и за считаные секунды справился с простеньким замком. Еще через минуту в будке обосновались бойцы его тройки, Потёмкин и Никаноров, притом Никаноров тащил ручной пулемёт «Сапсан» с запасом лент.

Гренадеры быстро оборудовали себе позиции, чтобы контролировать передвижения на перекрёстке и по дорогам. Приготовили оружие.

В это же время две тройки, ведомые Саблиным, и ещё две, руководимые Урядниковым, охватывали сержантский дом со стороны коттеджей. Домишки стояли притихшие, занавесив окна. Обитателей то ли не было дома, то ли сидели они тише воды ниже травы, чувствуя: вокруг творится нечто опасное. Но Саблин не верил, что у бандитов нет внешнего круга охранения.

Скоро между домов обнаружился пьяный мужик, сидевший у забора. Его без лишних слов скрутили и утащили в кусты. При мужике обнаружился парабеллум, и на поверку оказался он трезвёхоньким.

Следующим на подозрении оказался дворник, подметавший первые жёлтые листья во дворе дома.

Не столько мёл, сколько покуривал да поглядывал по сторонам. Однако его трогать пока не стали: махнёт особым образом своей метлой – и объекты тотчас начнут уходить. Рано. Неподалёку от дворника оставили унтера Мазепу из второго отделения, в случае чего тот должен был присмотреть за трудолюбивым метельщиком.

В беседке курили двое. Тут уже сомневаться не приходилось – приглядывают за обстановкой. Ладно, пусть пока сидят.

Отделения охватывали дом с обеих сторон, брали в клещи, но штурмовать разом двухподъездный дом глупо. Необходимо узнать квартиру, где сидят Тиртый с Захарченко. Возможно, в смежных хавирах, как здесь называли жильё, обосновались группы поддержки. Неизвестно, сколько соратников захватили с собой на встречу паханы.

Единственное, чего не боялся Саблин, так это применения всяческих диковинок, на которые были так горазды оуновцы. Из гранатомёта не пальнёшь, прямую видимость закрывают всё те же коттеджи, а со стороны дороги или пустыря стрелки сами окажутся как на ладони. Там их перестрелять недолго, дёрнуться не успеют. А о трёхметровом блюдце и речи нет, его сюда незаметно ну никак не протащишь.

Значит, остаётся старое доброе стрелковое оружие и ножи, а в этом гренадеры потягаются с кем угодно. Можно ещё побоксировать, неожиданно подумал поручик. Мысль немного развеселила.

Но вот вопрос – который из подъездов? – волновал его куда больше. Попытки выяснить фамилии жильцов дома ни к чему не привели, нашлись старые польские списки, бесполезные и неполные. После бегства сержантов дом заселили бездомные с Погулянки, о них никаких данных не имелось. А кров Тиртому предоставит любой.

Саблин думал: «Попытаться прощупать дом? Кого послать? Почтальона? Телефониста? Не то. Газеты и письма здесь разносит человек, которого наверняка все знаю в лицо. Телефон? – Он вообще не знал, есть ли в доме телефон. – Коммунальные службы? Не пойдёт… Коммивояжеры! Этакие коробейники на польский манер». Он видел их в центре города, разбитные молодые люди с небольшими котомками товара. Ходят, пристают к прохожим, подсаживаются за столики в кафе. Во всяком случае, привычное явление. В пригороде чаще встречаются продавцы водки. Хара обычно ворованная, потому дешёвая. Берут её хорошо.

– Урядников! – позвал Саблин схоронившегося невдалеке прапорщика.

– Туточки, ваш-бродь, – откликнулся верный помощник.

– У нас унтер Эдельман откуда родом?

– Та с Житомирщины, ваш-бродь. Бывает, пойдёт вечерком в увольнение, обязательно у местных что-нибудь выменяет. Колбаски там, сальца, ещё чего…

– А водка у тебя есть?

– А как же. В машине три бутылки казённой, выдали для поднятия боевого духа. Только нашим парням поднимать нечего, и так всё на уровне. Так что водка целёхонька.

Пиджак и штаны сняли с арестованного мужика, игравшего роль пьяницы.

Израиль Эдельман действительно родился и вырос в еврейском районе Житомира. С детства, сколько он себя помнил, все вокруг торговали. Поношенными вещами, примусами, мылом, папиросами, хромовыми сапогами – чем угодно, лишь бы вещь имела хоть какую-то продажную стоимость.

Только отец Изи трудился сапожником, за что жена, Мария, называла благоверного дураком косматым. Батя был человеком тихим, жены побаивался и большую часть времени проводил в мастерской, постукивая сапожным молоточком. Изя такой судьбы не хотел. Но и выбиться в удачливые коммерсанты, как мечтало большинство сверстников, он тоже не стремился. Изя стал военным. И не просто военным, а гренадером, славой и гордостью российской армии.

Но продавать младший унтер-офицер Эдельман умел на генетическом уровне. И сейчас, чуть вихляющейся походочкой, засунув за пояс бутылку хорошей русской водки с двуглавым орлом на этикетке, он смело пошёл к беседке, не обращая внимания на напрягшегося дворника.

Встретили его недружелюбно:

– Это що за затилипанны жид притарабанил?[10]

Угрюмый небритый мужик в пиджаке недоверчиво прищурился на Изю. Оба они были небритыми, с хмурыми, неприветливыми рожами. И в пиджаках. И пиджаки слева оттопыривались, а Изя очень хорошо понимал почему. Но за оружие хвататься бандиты не спешили, не видели опасности в плюгавом еврее.

– А не угодно будет панове отпробовать отличной москальской хары, – произнёс унтер тем самым голосом, которым в далёком детстве умели говорить все его знакомые. Было что-то магическое в этих интонациях, доверительных и вкрадчивых, с привораживающей загадкой, будто не водку жид продаёт, а воду святую или ещё что похлеще.

Не поверить этому голосу было нельзя, и мужик смягчился:

– Хара точно москальска? Или местна самогонка? Ты гляди, сивуху сторгуешь, голову срежу.

– Как можно, вельможный пан, всё без обману! – воскликнул Изя. – Вот, не изволите? – и протянул бутылку боевику.

Тот придирчиво осмотрел этикетку.

– Та вы спробуйте, панове!

– Нам нельзя, – отозвался второй на чистом русском. – Слышь, Назар, командир такую водку любит. Надо Михасю показать, может, пригодится. У тебя много, пархатый?

– Три ящика, пан!

– Откуда? – подозрительно прищурился боевик.

– Брат с Киеву привёз. Коммерция…

– Сиди здесь. Назар, если что, глотку ему перережь, – без эмоций пробубнил дозорный и потопал к левому подъезду.

Лишь только он скрылся за дверью, Эдельман вытащил папироску.

– Дозвольте прикурить, вельможный пан, – и потянулся к боевику с папиросой в руке.

Боевик машинально протянул окурок, и в тот миг, когда папироса унтера коснулась уголька, под печень бандита вонзился нож. Удар отработанный годами. Боевик выдал то ли вздох, то ли всхлип и откинулся на спинку беседки.

Тотчас исчез и дворник, только что подметавший двор, а к нужному подъезду метнулись быстрые тени. Гренадеры бесшумно заскочили внутрь, блокировали оба выхода. Расчёт оправдался, дозорный сам не посмел мешать беседе паханов, вызвал кого-то из подручных. На втором этаже слышался неразборчивый бубнёж: один голос убеждал, второй сомневался. Наконец переговоры закончились. Один из бандитов зашаркал вниз, наверху хлопнула дверь.

Правая, показал Саблин притаившимся на первом этаже гренадерам.

В тот миг, когда оуновец спустился на первый этаж:, где освещение было заметно хуже, чем на лестничной площадке второго, и глаза его не успели привыкнуть к полумраку, из-за угла выступила тёмная фигура. Сильнейший удар в челюсть послал бандита в глубокий нокаут. Для верности его спеленали и оттащили к стене.

Второй этаж:. На правой двери, куда обращался бандит, намалёвана цифра «5». Левая, под номером «4», закрыта, за ней ни звука.

– Григорий, – одними губами позвал Саблин.

Унтер Георгадзе вытащил из-за пазухи трубку, какими пользуются врачи, и приложил к филёнке.

– Несколько голосов, – тихо сообщил он. – Спорят, обсуждают.

Ясно, кивнул Саблин и указал на противоположную дверь. Георгадзе перешёл, приложил трубку.

– Есть люди, сидят тихо, но один кашлянул. И шаги слышно.

Кто? Группа поддержки или простые обыватели.

Вожаков приказано брать живыми, с теми, кто схватится за оружие, можно не церемониться. Саблин прикинул свои возможности. Строгову и Иванченко показал наверх, дуйте, мол, на чердак. Две тройки заняли места под окнами с обеих сторон здания. На площадке сейчас шесть бойцов, считая и его самого. Двоим он указал на «четвёрку»: блокируйте. Урядников и ещё двое за спиной. Остальные у коттеджей, контролируют обстановку, готовые вмешаться в любой миг.

Саблин глубоко вздохнул и постучал в правую дверь.

3

Какое-то время стояла тишина, потом послышались тяжёлые шаги.

– Ты, Ефим, что ли? – послышалось из-за двери. – Сказал же, иди на пост. Надо будет, позову.

– Да я это… забыл сказать… – пробурчал поручик невнятно, от души надеясь, что приглушенный дверью голос опознать не так просто. Ошибся.

Из-за двери грохнул выстрел.

Гренадеры стояли по бокам проёма, пуля никого не задела, но эффект неожиданности был утерян.

А в следующий миг из квартиры № 4 полоснула автоматная очередь, сверху вниз и наискось. Вот и сняты все вопросы. Но порадоваться Саблин не успел, с двух сторон началась отчаянная стрельба. По площадке запели, завизжали рикошеты.

Гренадеры вжались в стены. По поводу «четвёрки» у Иванченко были инструкции. Саблин ждал. И вот за левой дверью гулко ухнуло, потом ещё раз. Стены вздрогнули, посыпалась штукатурка, но стрельба прекратилась. Искусство забрасывания гранаты с крыш и чердаков в верхние этажи зданий гренадеры изучали досконально.

В тот же миг бойцы Саблина открыли шквальный огонь из автоматов по двери квартиры № 5. А следом унтер Соколов, обладавший недюжинной силой, ударом плеча вышиб изрешечённую пулями дверь и провалился вместе с ней в прихожую, уходя в угол, с перекатом. Следом, разжавшейся пружиной рванул Урядников, поливая пространство перед собой из автомата…

Саблин мельком заметил, что «четвёрку» тоже взломали, и гренадеры уже внутри. Ничего, не маленькие, сами справятся. Он нырнул в муть порохового дыма и пыли, шаря стволом автомата. Чуть не споткнулся о мёртвого боевика, лежащего прямо у порога. В комнате, у стола с перебитой посудой, ещё двое. У окна четвёртый. Но никого похожего на высокого лысого мужчину, который запомнился ему у клиники, не наблюдалось.

– Ваш-бродь! – позвал Урядников.

Саблин кинулся на зов во вторую комнату, почти пустую – только застланная кровать и шкаф у стены…

– Гляньте!

Прапорщик указывал за сдвинутый шкаф, там, в стене виднелась потайная дверь. Вести она могла только в соседнюю квартиру, в ту, что выходит в следующий подъезд. Поручик пнул – закрыта! «Значит, – лихорадочно соображал он, – через эту, соседнюю хавиру выскочат они на чердак, на крышу, больше некуда! Понимают же, что внизу их будут ждать».

Будто в подтверждение его мыслей наверху защёлкали выстрелы, и сразу ухнула граната. На голову посыпалась штукатурка и какая-то труха, но потолок выдержал. Крепко поляки строили…

– Наверх, – крикнул Саблин и сам бросился к лестнице. На чердаке сплошная муть поднятой многолетней пыли и пороховая гарь. И густой сумрак – только через отверстия, что проделали в крыше осколки и пули, лезут лучики закатного солнца. А на крыше беспорядочная стрельба. На полу чердака кто-то стонал. Саблин наклонился, рассмотрел вблизи – Строгов. Вся грудь залита кровью.

– Держись, Павел, – прошептал поручик и кинулся к люку на крышу. Тот был прикрыт, но легко поддался. Поручик осторожно выглянул.

Иванченко, залёгши у водостока и пользуясь им как укрытием, бил короткими прицельными очередями. По замыслу архитектора кровля у торцов здания имела резкие уступы, за одним из которых, словно в окопе, засели боевики. Стреляли они беспрестанно, не жалея патронов. Пули так и свистели над головой. Левый рукав гимнастёрки Иванченко был в крови, но гренадер не сдавался.

– Фёдор! – крикнул Саблин. – Прижимай их огнём, но не подстрели! Эти нам нужны живыми!

В следующий миг с Зелёной во двор влетела полуторка, лихо кренясь на крутом вираже и поднимая тучу пыли. На её появление сразу откликнулась сапожная будка. Застучал «Сапсан», застрекотали «шестёрки», дорожка из фонтанчиков от пуль пробежала по грунту до колёс полуторки. Автомобиль, вильнув, просел на один бок и встал. Из кузова часто ударили автоматы. Ветхое строение на глазах превращалось в решето, но «Сапсан» не замолкал.

Тогда от полуторки в сторону будки с шипением рванулась дымная полоса. Саблин уже догадался, чем это могло быть, но сверху, с крыши, ничего не мог поделать. Будка лопнула яркой вспышкой, полетели во все стороны обломки разбитого дерева.

В это время тройки, оставленные под окнами и в подъезде и до этого в перестрелке не участвовавшие, обогнули дом и сосредоточили огонь на стоящем посреди двора обездвиженном грузовике. В полуторку полетела граната, за ней вторая. Машина окуталась дымом, стрельба прекратилась.

Неожиданно затихли и в торце крыши, но Саблин, не силах совладать с собой, всё нажимал на спуск, пока затвор браунинга не застыл в заднем положении.

– Эй, не стреляйте! – послышался голос, и следом на крышу полетел МП. – Мы сдаёмся, слышите?! Не стреляйте!

По кровле загремело оружие, из ниши выбрасывали автоматы. Затем показались поднятые руки, начали медленно всплывать головы. Лиц было пока не разобрать.

Саблин перевёл дух. Не такие уж крепкие они на излом, эти националисты. Прижали хорошенько, и вот – лапки к верху.

– Поднимайтесь по одному! – крикнул он, выбираясь на крышу. Отошёл к печной трубе, поводя перезаряженным браунингом. – Руки держать на виду! Будете баловаться, стреляем на поражение!

Следом появился Урядников, за ним другие бойцы. Гренадеры рассредоточились, грамотно используя малейшее укрытие, навели стволы на торец дома. Из ниши начал карабкаться первый пленённый. Саблин утёр пот с лица и ненароком посмотрел вниз: бойцы, сосредоточившиеся с одной стороны, держали под прицелом верхние этажи и крышу. Все смотрели вверх…

А позади них, у противоположного конца дома, беззвучно, как во сне, разваливалось то самое хлипкое строение, которое Саблин принял за старый сарай. Гнилые доски соскальзывали и без стука валились в заросший газон. Крыша съезжала назад и вниз, и тоже без скрипа, без звука ломающегося дерева, и из растущей на глазах кучи обломков, чуть пофыркивая двигателем, выкатился «опель кадет». Точь-в-точь такой же, как у подпоручика.

В эту же минуту из крайнего окна первого этажа, рядом с подъездом, где они только что вели бой, выпрыгнули люди. Саблин чётко различил высокого сутулого человека, блеснула лысина в лучах заходящего солнца. Рядом двухметровый громила и ещё человек, бородатый, кряжистый, чуть постарше остальных. Троица припустила к «опелю» бодрой рысью, а тот уже гостеприимно распахнул дверцы, рыкнул мотором…

– Эй! – крикнул Саблин. Слова почему-то в этот миг кончились, и он только отчаянно размахивал руками, показывая бойцам внизу туда, где у них из-под носа уходили главные злодеи. Те самые, ради кого затевался захват.

Его поняли не сразу, а когда поняли, развернулись, начали наводить оружие, беглецы уже влезли в салон автомобиля, и тот с места резко рванул к выезду из двора. Удобного двора: хочешь, чеши вверх, по Зелёной к городу, а можно и вниз, из города. Или на 22 Января, в её извивы и крутые повороты.

Саблин вскинул браунинг, понимая, что на такой дистанции даже этот отличный пистолет бесполезен. Но выстрелить не успел.

Из-за поворота, там, где улица 22 Января огибала коттеджи и заканчивалась тупиком, выскочила «летучка» мобильного резерва, прямо наперерез легковушке.

«Кадет» попытался притормозить, объехать неожиданное препятствие, но водитель полуторки подработал рулём, и «опель», со скрежетом сминаемого металла, врезался в бок грузовика. Скорости были небольшими, с седоками, скорее всего, ничего не случилось, но капот легкового автомобиля смяло в гармошку. На такой машине уже не поездишь. Водитель «летучки», приданный из комендантской роты, воинственно выставил в окно полуторки «говоруна».

Гренадеры, быстро окружая сцепившиеся машины, держали под прицелом пассажиров «опеля». Саблин вприпрыжку спускался по лестнице, бежал к месту аварии. Он едва выскочил из дома, когда дверка германской машинки распахнулась. Из салона выбрался высокий сутулый человек в пиджаке. Посмотрел на гренадеров неприятным, царапающим взглядом.

– Что ж, на этот раз ваша взяла! – крикнул он. – Не стреляйте, у нас нет оружия.

И тут всеобщее внимание привлёк странный звук: мерное тарахтение мотора и лязг металла. Звук нарастал быстро, никто не успел понять, что происходит, а из-за поворота, того, откуда совсем недавно выскочила «летучка», появился странный самоходный механизм.

Больше всего он напоминал танкетку, только уменьшенную раз в десять по сравнению с боевой машиной. Всё остальное было таким же: приплюснутый корпус без башни, гусеницы, защитная окраска. Казалось, какой-то сумасшедший моделист взял и скопировал размерами метр на полтора образец настоящей бронетехники. Людей в танкетке явно не было, никакого оружия тоже не наблюдалось. Может, это сбило с толку гренадеров, карикатурная танкетка не имела никаких видимых признаков опасности.

Тем временем машинка бойко пылила по дороге, на повороте исправно совершила манёвр и направилась точнёхонько к стоявшим автомобилям. Бойцы смотрели на всё это, нервно теребя оружие, оглядываясь на командира. Подпрапорщик Карамзин выжидал, оценивая обстановку, готовый в любой миг дать команду стрелять. Но танкетка катилась, на подъезде она ещё поддала скорости и со всего хода врезалась в сцепленные мёртвой хваткой «летучку» и «опеля».

Саблина спасло расстояние и то, что он непроизвольно пригнулся, организм на автомате реагировал не непонятную обстановку.

Взрывная волна подбросила его и перевернула в воздухе. Приземление выбило дух из лёгких. Сверху пронёсся раскалённый смерч, просвистели осколки, из окон «сержантского» дома градом посыпались стёкла. Следом рванули бензобаки автомобилей, пламя вмиг объяло сцепленные машины, и они заполыхали чадным факелом. Вокруг распростёрлись тела гренадеров мобильного резерва.

Саблин лежал навзничь, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и невидящим взором глядел в небо. Быть может, виделись ему сейчас отлетающие души его бойцов, а может, просто рябило в глазах…

К действительности его вернул Урядников, трясущий за плечи:

– Ваш-бродь, ваш-бродь! Живой?!

Саблин промычал что-то неразборчивое, а верный Анисим несказанно обрадовался:

– Слава тебе, Хосподи, слава, Хосподи. Живой!

Невдалеке перепуганный насмерть Ося Шифман жал на газ старенького «форда», улепётывая подальше от «сержантского» дома. Он выполнил поручение в точности, угнал и привёл машину ко времени, но на стрельбу и взрывы не подписывался. Видит Бог, не подписывался!

– Что ж, по-тихому не получилось, – подполковник Иоффе прохаживался в узком пространстве между столом и верстаком.

Саблин, наскоро обмазанный зелёнкой, с забинтованной головой, сидел на табурете и сумрачно следил за начальником. Подпоручик Станкевич отделался легче, во время злополучного взрыва они с Урядниковым брали в плен боевиков, засевших на крыше. Во всяком случае, остались целы. Измятая, в ржавчине и пороховой гари форма не в счёт.

– Я потерял полвзвода, – убитым голосом произнёс Саблин. – Всех, кто был в засаде, в сапожной будочке. Потёмкин с Никоноровым погибли сразу, старший унтер Филонов едва жив, врачи борются за его жизнь.

– Это они из «офенрора» засветили. А может, из «панцершрека»… – вставил Станкевич виноватым голосом, будто всё произошедшее считал своим недосмотром. – А то, чем попотчевали танкистов под Золочёвым, – «Копьё Зигфрида». Это что с дистанционным наведением. Совершенная новинка…

Саблин продолжал, будто не слышал:

– Строгов умирает в лазарете от ран – грудь прострелена. И наконец, третье отделение в полном составе, от подпрапорщка Карамзина до младшего унтера Никитского. Они брали в кольцо автомобили, когда прикатила эта каракатица…

– Радиоуправляемая танкетка, начинённая взрывчаткой, – произнёс Пётр Соломонович. – Во Франции гитлеровцы уже начали их применять, а для нас это оказалось неожиданностью. Однако хватит скорбных речей, Иван Ильич. Войны без потерь не бывает. Ребята пали в бою, как настоящие солдаты.

– К сожалению, и задачу свою мы выполнили лишь наполовину, – добавил Станкевич. – Живыми удалось взять только шестерых, и все мелкая сошка, исполнители. Работать с ними, конечно, будем, но…

– Тем не менее ОУН во Львове лишилась предводителей. Да и в Станиславе тоже. Захарченко и Тиртый были самыми видными фигурами. Сейчас, без руководства, наверняка начнётся смута в рядах, борьба за власть. На какое-то время активность боевиков снизится, и нам это на руку. Вечером совещание у военного комиссара, уверен, директива останется прежней – провести съезд обязательно и в положенный срок. А срок послезавтра. Так что недаром положили свои жизни твои гренадеры, поручик. Времени у ОУН, что бы они ни замышляли, почти не остаётся. Но вот, господа, вопрос. Иван Ильич, вспомните-ка ещё разок последние мгновения перед взрывом.

Саблин прикрыл глаза – и будто вновь побежал по запылённому, просвеченному насквозь солнцем двору. И отворилась дверца «опеля»: «Сегодня ваша взяла!..»

– Ну да, так и крикнул Тиртый, – потрогал повязку Иван Ильич. – Мол, мы безоружны, не стреляйте…

– То есть он хотел сдаться? – подался вперёд Иоффе. – Готов был отдать себя в руки наших солдат?

– Получается, так, – задумчиво подтвердил Саблин.

– И его ликвидировали, – подытожил особист. – Кто-то издали, но очень внимательно следил за развитием событий и, как только те приняли невыгодный для наблюдателя оборот, уничтожил одним махом главных персон. Ваши мысли, господа?

– «Зигзаг»! – почти в унисон воскликнули офицеры.

– И я так думаю, – согласился Иоффе. – Вот кто будет теперь главным кукловодом. Подберут под себя остатки оуновцев, организуются, и будем мы иметь дело с Дефензивой, господа. Не скажу, что это приятнее. Сейчас всем участникам акции отдыхать. С завтрашнего дня начинаем усиленно готовиться к проведению съезда. И если уж там произойдёт нечто подобное, то и не знаю, где службу будем заканчивать.

Станкевич взялся подвезти Саблина на Злоту.

– В день съезда мобилизуем все силы, – говорил он, не отрывая глаз от дороги. – Заблокируем всё: не то что «шумовая пушка», никакие «Копья Зигфрида» им не помогут. Тотальный контроль, осмотр всех входящих. Помещения языками вылижем. К чёрту эту игру в доверие. Они кладут наших десятками. Заманивают в ловушки, применяют экспериментальное оружие… Ты в курсе, что по городу устойчиво ходят слухи, будто всё это наших рук дело? Мол, русские специально запугивают население, а потом – раз! – и объявят себя единственно возможным гарантом мира и спокойствия.

Саблин угрюмо молчал. Слушая злые, решительные слова подпоручика, невольно замечал, как изменился город за несколько дней. Ведь ещё недавно он гулял по этим улицам: прохожие на тротуарах вальяжно фланировали, у кафе бурлила своя, особая жизнь, кроме экипажей по брусчатке катили сияющие лаком легковые автомобили, «Витязей» и «летучек» почти не было, редкие патрули из местной милиции скорее придавали городу особый колорит, чем наблюдали за порядком.

Теперь же всё не так. Прохожих с наступлением вечера почти нет, если и идёт кто, так обязательно в мундире. Русские стрелки на перекрёстках. На выезде из Цитадели – «Держава», у Святого Юра – «Витязь» и «летучка», витрины магазинов и кафе, по большей, части темны.

Если Галиция превратится в оккупационную зону, никакие съезды не помогут. Всё обернётся марионеточным правлением угодных Москве лидеров. Не об этом ли говорила Хелена? Но он живой свидетель многих событий, приведших к тому, каким стал город сейчас. И ещё больше свидетелей неживых, преданных земле, отдавших жизни за то, чтобы этого не случилось.

Русские врачи, гренадеры и стрелки, расстрелянные в ловушке из безотказных немецких «штурмгевер», ребята его взвода… Это что, мы сами всё придумали?

Нет, господа. В какие бы политические игры не играло правительство, какие бы директивы не спускали из вельможных кабинетов, но теперь всё это отродье, что мешает построить в Галиции нормальную людскую жизнь, становится личным врагом поручика Саблина. И пятнадцать ребят своего взвода он им никогда не простит!

За размышлениями доехали. Станкевич крепко пожал Ивану руку на прощание.

Большие окна на веранду горели ярким светом, на втором этаже было темно. Саблин поднялся по ступеням, намереваясь воспользоваться собственной лестницей в мансарду, и в который раз ему этого не позволили сделать. На этот раз в дверях поджидала Хелена.

– Не пытайтесь бесплотной тенью проскользнуть в свою келью, пан офицер, – проговорила она, и неясно было, чего больше в её голосе, насмешки или тревоги.

Саблин прошёл в зал. Накрытого стола на этот раз не было, пани Ядвиги тоже не наблюдалось. Девушка обошла вокруг поручика, словно любуясь диковинным экспонатом в музее.

– О сражении на улице Зелёной – со взрывами, пожарами и прочим – говорит весь город. Я почему-то была уверена, что там без вас дело не обошлось.

– Служба, – привычно уже пожал плечами поручик.

– В задних комнатах ванна, Ирена нагрела воду. Там же мыло и чистые полотенца. Потом – сюда. Повязка пропиталась кровью, её нужно сменить.

Нам преподают курс медицинских сестёр, я сумею. Надеюсь, вы хотя бы не голодны? Имперская армия кормит своих солдат?

– Не голоден. А где же пани Ядвига?

– Ядзя сегодня у подруги детства, пани Эльжбеты Проньской. Традиция эта столь незыблема, что нарушить её не может ничто, хоть камни с неба повалятся. Так что вы предоставлены сегодня моим заботам…

В задних комнатах действительно оказалась ванна: огромная, чугунная, наполненная тёплой водой. Привыкший к войсковой бане Саблин с особым удовольствием погрузился в разогретую ёмкость. Рядом стояли ковши с горячей и холодной водой, подливая то одну, то другую, Саблин натурально изнемогал в парной влаге, не забывая натирать себя душистым мылом.

Очищенный и разомлевший, надевший свежее бельё и запасной китель, пан поручик явился в зал. Ссадины и синяки, полученные при падении, скрывала форма, но вот рассечение на лбу было не спрятать (размокшая повязка осталась в ванне).

– Ну вот, – улыбнулась Хелена, – настоящий боевой офицер. Могу это засвидетельствовать как дочь матёрого сечевого стрельца.

Она усадила Саблина в кресло, ловко наложила свежую повязку на лоб. Для этого лекарше пришлось пристроиться на подлокотнике.

От тонкого аромата девичьего тела у Саблина кружилась голова, от прикосновений тонких пальчиков перехватывало дух. Иногда Хелена наклонялась к нему, прядь стриженых волос касалась щеки, и тогда поручик вообще боялся дышать!

– Вы застыли как памятник, Иван Ильич, – вдруг произнесла Хелена. – Ну право же, не надо так напрягаться. Я вас не укушу.

– Просто я вас совсем не знаю… – пролепетал Иван.

– Подобное высказывание пристало робкой барышне, а не гренадеру! – рассмеялась девушка. – Всё, – чуть отодвинулась она, – перевязка окончена.

Ещё миг – она встанет и уйдёт. А без неё комнаты домика станут тоскливой пустыней, бесконечной дорогой ниоткуда в никуда, и на этом унылом, беспросветном пути он никогда уже не встретит Хелену. Если сейчас она уйдёт. Иван ощутил это всем своим естеством. И сомкнул руки на талии девушки.

Она ахнула, приникла к нему. Он задохнулся, растворился в её запахе. Она прошептала что-то, то ли протестующее, то ли поощрительное, он не понял, да и важно ли было, что там шепчет сейчас любимая женщина. В следующий миг губы их слились, и слова стали совершенно не нужны.

Саблин поднял девушку на руки и понёс к себе в мансарду. Быть может, в коттедже пани Каминьской были более уютные комнаты и кровати с перинами, но разве это так важно?..

Хелена ушла затемно. Поцеловала в щёку сонного Ивана и прошептала: «В эти дни у тебя будет много дел, мы вряд ли увидимся. Только прошу, береги себя!»

– Мы ещё встретимся? – прошептал Саблин в темноту, сам поражаясь глупости своего вопроса. Ответом ему был лишь серебристый смех. Как звон колокольчика или щебетание певчей птички на её броши.

Прошелестела ткань платья, тихо стукнула дверь. Саблин лежал без сил. События последних дней смешались, крутились перед глазами безумной каруселью. И только пьянил неповторимый вкус поцелуев на губах…

Тут за окном прогудел клаксон автомобиля.

4

Всеобщий партийный съезд решили проводить в знаменитой львовской Политехничке. Иоффе накануне вызывали в штаб, Стукалов зачитал приказ самого Тухачевского: провести съезд точно в назначенный срок и без сюрпризов. И это мнение сверху, из Кабинета министров, от Колчака, от его императорского величества, наконец. Здесь начиналась уже высокая политика. Россия должна доказать, что пришла на галицкую землю ради мира и дружбы между народами, равноправия ради…

Станкевич с утра нервничал. Казалось, учтено всё. Зал заседаний выбрали в глубине главного корпуса. Опытные снайперы облазили окрестности, все близлежащие строения, все сколько-нибудь подходящие возвышенности и не засекли ни одной точки, откуда можно было бы вести прицельный обстрел по прямой хотя бы из снайперской винтовки, не говоря уже о тяжёлом оружии. Ну, если только не подогнать среди бела дня к объекту пару дивизионов тяжёлых гаубиц и не снести здание с лица земли.

Кинологи контрразведки с собаками обследовали помещения корпуса, учебные классы, аудитории, подсобки. Ни один закуток, ни одна щёлочка не остались непроверенными. Большую часть кабинетов закрыли и опечатали. Все сколько-нибудь подозрительные места взяли на заметку, чтобы с вечера поставить караулы.

В учебной части университета группа сотрудников штаба дивизии изучала личные дела преподавателей, непосредственно участвующих в конференции. Студентов на съезд было велено вообще не допускать, пусть поприветствуют у входа, помашут флагами и транспарантами – и достаточно. И вообще, количество лишних людей в помещении следовало уменьшить до необходимого минимума.

Саблин во всей этой суете: осмотрах, опросах, сопровождении то и дело подъезжающего высокого начальства – не участвовал. А наведывались, как водится, и начальники штабов, и замы, и даже сам генерал-майор Стукалов появился ненадолго, обозрев строгим оком слаженную деловитость приготовлений. Его это всё не касалось. Переформирование взвода отложили до окончания съезда, при Саблине остались уцелевшие гренадеры. Сейчас, разбившись на привычные тройки, они действовали по собственной программе.

Возможные проходы с крыши, из подвала, со двора. Пожарные выходы, слуховые окна, вентиляционные ходы. Электрораспределительные щиты, канализация, водопровод. Все эти малозаметные снаружи, но очень важные связующие нити громадного здания бойцы осматривали на предмет прохода, пролаза, скрытного проникновения врага самым тщательным образом.

Саблин прихватил с собой слесаря. Все выходы из чердачных помещений и подвала были временно закрыты на замок. Команда пожарников принимала меры на случай возможного поджога.

К вечеру главный корпус Политехнички и прилегающая территория были исследованы досконально. На ночь к зданию зенитчики подогнали «летучки» с мощными прожекторами, осветив здание со всех сторон слепящим светом и создав феерическое зрелище, какого Львов не видел ещё никогда.

Выставили вокруг несколько зенитных батарей.

Саблин с помощниками весь день бегал, высунув язык, забывая поесть, но вот Хелену выкинуть из головы не мог. Девушка как бы присутствовала рядом, незримо, но постоянно. Это странным образом воодушевляло, придавало сил, будто теперь, в честь неё, он обязан выполнить свои обязанности не просто хорошо, а отлично.

День прошёл быстро, весь личный состав перевели на казарменное положение, а гренадеров разместили на ночлег здесь же, в здании Политехнички. В особнячок пани Каминьской Саблин в ту ночь не вернулся.

Утро первого межпартийного съезда будущий оплот дружбы и равноправия встретил во всеоружии. С обеих сторон аллеи, ведущей к центральному входу, стояли два тяжёлых танка «Держава». Боевые машины поставили скорее как символ готовности к отпору любой опасности, всерьёз возможность штурма здания никто не рассматривал.

Часть улицы Леона Сапеги перегородили, устроив въезд на площадку для автомобилей. По краям поставили по «Соколу». Стрелков одели в парадную форму, но всем поголовно выдали «говорунов» с полным боекомплектом.

Однако сразу за оцеплением, за «Соколами» и прочими мерами безопасности, собирался народ. Атмосфера была праздничная. Развевались флаги с орлами: двуглавыми российскими и белыми польскими, вышагивала по полотнищам галицкая галка, гордо вздымался трезубец на жёлто-голубом фоне, трепетала на лёгком ветерке звезда Давида. Осенние цветы, гирлянды, нарядные одежды, национальные костюмы. Улыбки на лицах.

Люди искренне верили, что сегодня если не начнётся сразу новая жизнь: справедливая, счастливая, без унижения, – то хотя бы будет сделан первый шаг к ней.

В холле же главного корпуса царила сугубо деловая обстановка. Полукругом расставили столы для регистрации делегатов. У стен, не бросаясь в глаза, но так, чтобы при необходимости сразу вступить в дело, стояли автоматчики. Среди похожих друг на друга клерков, призванных встречать делегатов, каждый второй был человеком из контрразведки. Просматривалось и простреливалось всё.

Такой же плотный контроль был организован и в зале заседаний. На сцене установили длинный стол президиума. Здесь собирались рассадить самых уважаемых представителей национальностей Галиции. Для партийных лидеров и их ближайших помощников непосредственно в зале, который располагался амфитеатром, выделили специальные ложи, украсив их партийными и национальными флагами.

Здесь тоже толкалось немало озабоченных деловитых людей. Эти будут встречать делегации, помогать рассаживаться, следить за порядком. Почти у каждого под пиджаком, Саблин был уверен, компактный браунинг или револьвер. Это тоже люди особого отдела, тут сомневаться не приходилось. И наконец, за сценой, опять автоматчики.

Все помещения, включая зал, были проверены с утра ещё раз. Во всех точках с малейшей возможностью проникновения расставили дозоры.

Саблин поделил зал на сектора, расставил людей так, чтобы каждый мог контролировать свой участок и не мешать соседу, а при необходимости и поддержать. Своим опытным гренадерам он доверял, поэтому каждому предоставил возможность выбрать позицию в пределах сектора самостоятельно. Сам же в это время вместе с Урядниковым отправился за сцену.

Пространство было тесным, но и здесь толпились участники. От советов самоуправления прибыли представители, собирающиеся сказать приветственное слово съезду. Несколько ведущих должны были зачитывать обращения от народа. Ещё какие-то члены массовки крутились тут же, и всё это не нравилось Саблину. Любой выступающий мог подняться на сцену из зала, здесь же они только мешали охране.

Но скоро внимание поручика привлекла удивительная картинка: группа девушек из восьми человек, загнанная в самый тёмный угол сцены распорядителями и представителями. Прижимаясь друг к другу, словно стайка цыплят, они топтались и испуганно поглядывали вокруг, явно испытывая неловкость. Все в серых простых платьях с белыми воротничками и брошами точно такими, как у Хелены, – певчая птичка в круге.

Саблин подошёл. Оказалось, девушки от педагогического факультета должны поздравить съезд и прочесть какую-то приличествующую речёвку. В руках они держали букеты хризантем. Рядом стоял, прислонённый к стене, длинный транспарант: натянутый на тонкие рейки кусок материи с призывом единения всех народов Галиции. Его девушки должны были вынести и установить перед собой во время выступления.

Поручик перебросился с артистками парой слов. Брошка? Это эмблема факультетского хора. Ходишь на занятия – получи брошь. Саблин спросил про Хелену Кравчик. Нет, никто её не знал и не смог припомнить, принимает ли такая студентка участие в поздравлении. Иван подосадовал. Хотелось бы увидеться хоть мельком, перекинуться парой слов. Он спросил про руководителя. Да, сказали девочки, где-то здесь пан доцент, он всё и организовал. Но на месте пан не стоит, всё время бегает, что-то утрясает.

Поручику хотелось ещё поболтать с симпатичными студентками, но прозвучал сигнал о начале сбора делегатов. Со вздохом пожелав девушкам успешного выступления, он направился в зал.

Тем временем амфитеатр заполнялся. Господа в костюмах занимали места в ложе Польской Народной Партии, прямо напротив президиума. Рядом Новая Украинская Партия Галиции, сплошь расшитые рубахи и шаровары, левее – Русская Галиция. Вот представители «Звезды Давида», все в круглых шляпах и с пейсами. Дальше – белорусы, чехи, этих куда меньше. Зал заполнялся довольно быстро.

Саблин видел, что больше всего здесь поляков, и места у них самые выгодные – напротив президиума. Но его это мало занимало. Вопросы политики пусть лежат тяжким грузом на плечах контрразведки и командования. Его дело маленькое: обеспечить безопасность и порядок в зале.

Он нашёл глазами своих бойцов, все на местах, как и предполагалось. Каждый знает свою задачу. Урядников держится рядом, всё пока спокойно.

Наконец действо началось. Заместитель штаба дивизии полковник Никитский сказал несколько приветственных слов. Потом слово взял председатель объединения штабов самоуправления, потом на трибуну поднялся ещё кто-то. Саблин перестал следить за речами, похожими, в сущности, одна на другую. Поручик внимательно оглядывал зал, находил глазами гренадеров, обменивался с ними условными сигналами. Пока всё было спокойно. Аудитория заполнилась до отказа, кто-то из делегатов просматривал программку съезда, кто-то жарко спорил или негромко обсуждал вопросы предстоящего заседания. Нормальная рабочая обстановка – ни подозрительных личностей, ни застывших лиц, ни напряжённых поз.

Саблин, конечно, понимал, что если злоумышленники всё-таки находятся в зале, то никакими особыми приметами они до поры отличаться не будут. Например, пока не достанут оружие. И всё же пристально вглядывался в многоликую, гомонящую, подвижную массу людей, в надежде усмотреть что-либо необычное в поведении того или иного визитёра.

И ещё, поручика не покидала надежда увидеть Хелену. Ведь если в зал всё-таки проникла какая-то часть студентов, то почему бы и ей не оказаться среди польских или украинских представителей? Он выискивал глазами серое платье и стройную фигуру девушки, страстно хотел хотя бы взглянуть на неё со стороны. А если удастся – подойти и немного поговорить.

Что бы он сказал? Эта девушка вошла в его жизнь сразу, вдруг и накрепко. Чувства, испытанные к ней, не шли в сравнение с московскими романами. Это вообще ни на что не походило. От одной мысли о Хелене у Ивана перехватывало дыхание и слегка кружилась голова.

Со вчерашнего утра он летал как на крыльях. Служба приносила истинное наслаждение: он с ходу и безошибочно определял все проблемные места в охране объекта, отдавал чёткие, точные распоряжения. Подчинённые же, коим, казалось, передавалось его настроение, понимали, схватывали приказы с полуслова и моментально выполняли их так, как хотелось командиру.

Это странное состояние не покидало поручика. Оно грело Ивана изнутри, придавало сил и уверенности. Уверенности, что это важное, нужное, но такое нудное и долгое сборище пройдёт гладко, закончится благополучно, и он наконец сможет увидеться с Хеленой. И скажет… Что скажет поручик Саблин любимой женщине, пока не придумалось, но обязательно придумается. Ведь есть же на свете слова, способные передать его чувства.

В это время зал взорвался аплодисментами. Саблин отвлёкся от сладких грёз. Причиной оживления оказались как раз те девушки-студентки, выпорхнувшие на сцену для поздравления участников съезда. Они стали шеренгой у края сцены, установили свой транспарант, который закрывал студенток почти по пояс.

Девушки приветственно помахали цветами и начали читать речёвку. Звонкие девичьи голоса произносили рифмованные строчки на польском, русском и украинском языках. Польского Саблин почти не знал, украинский понимал с пятого на десятое, но общий смысл ухватывал – о дружбе, о мире, о взаимном уважении и созидательном труде, что превратит Галицию в цветущий, радостный край благоденствия и свободы.

Продекламировав, девушки запели на украинском языке, притопывая и взмахивая руками, потом присели за свой транспарант, выставив лишь цветы, и колыхали ими, изображая, как видно, цветение родной земли. В зале захлопали.

Неожиданно перед глазами поручика будто мелькнула тень, словно солнце на миг закрыла тучка. Или он просто сморгнул, но под ложечкой появилось очень неприятное, сосущее чувство, мышцы вдруг одеревенели. Он ощутил, как рядом напрягся Урядников. Но ничего угрожающего вокруг не происходило… Вот только студентки… Они встали из-за своего транспаранта, но это были уже совсем другие девушки: вместо приветливых улыбок – звериный оскал и белые, остановившиеся глаза, вместо цветов – автоматы. Они отшагнули от транспаранта – все разом, словно заводные куклы, – упали на колено и открыли ураганный огонь по ложам делегатов.

Всё произошло в одно мгновение. Свинцовый град обрушился на людей. Представители польской, украинской, галицкой партий валились, не успевая вскочить со стульев. Пули рвали расшитые рубахи и пиджаки, кровь летела брызгами. В секунды расстреляв по магазину, чудовища – а только так теперь и можно было назвать тех, кто ещё недавно выглядел девушками-студентками, – перезарядили оружие и продолжили своё кровавое дело.

Застывший зал взорвался паникой. Люди вскакивали и тут же валились замертво под градом пуль. Кто-то пытался спрятаться, забираясь под кресла, но тонкая древесина легко пропускала свинец. Обезумевшие от ужаса участники с крайних мест бросились к выходу, началась давка. Перекрывая крики ужаса и предсмертные стоны, победно стучали немецкие надёжные автоматы.

Наконец опомнилась охрана. Защёлкали ответные выстрелы, однако пули с визгом рикошетили от тонкой, казалось бы, ткани транспаранта, защищавшей террористок. Сзади, со стороны кулис атаковать обезумевших студенток мешал президиум. Впавшие в ступор уважаемые горожане стали живой преградой между автоматчиками прикрытия и сценой. К тому же часть террористок развернулась и перенесла огонь назад, в закулисье.

Аудитория на глазах превращалась в поле боя. Из зала стреляли всё чаще, одна из девушек опрокинулась за транспарант, но остальные вновь сменили магазины и продолжили палить по залу. Потом направили стволы на тех, кто толкался у выхода в надежде вырваться из этого ада. Кучный огонь выкашивал толпу, словно серп умелого жнеца.

Саблин с первых секунд понял, что огонь убийц направлен, прежде всего, в ложи. Пригибаясь, он начал перемещаться ближе к сцене. Его манёвр повторяли остальные гренадеры. Когда стало понятным, что чёртов транспарант каким-то необъяснимым образом отражает пули, сформировалась и тактика. Поразить противника можно было только с флангов. Под грохот автоматов гренадеры пробрались к сцене. Выждав момент, когда фурии начали перезаряжаться, бойцы вмиг оказались у президиума и принялись в упор расстреливать девушек из пистолетов.

Саблин, нажимая на спуск своего браунинга, видел, как вздрагивают от ударов пуль девичьи тела в платьицах, так похожих на школьные…

Через минуту всё было кончено.

Солдаты охраны и особисты пытались навести хоть какой-то порядок. В зале стоял неумолчный гвалт, стоны и крики боли смешивались с предсмертными хрипами и проклятиями, истерическим визгом женщин, совершенно потерявших голову. Солдаты пытались оказывать помощь раненым. Другая часть выводила оставшихся в живых членов президиума. Оказать сопротивление попытался только полковник Никитский, он выхватил оружие, но тут же был убит. Остальные, спасаясь от пуль, просто попадали на пол.

Сновали санитары с носилками.

Саблин смотрел на восьмерых убитых девочек. Вот ту, светленькую, кажется, звали Магдой. А эта – высокая, красивая, смотрела дерзко в глаза русскому офицеру и улыбалась. Немножко похожа на Хелену… была. Пятна крови на сером сатине казались чёрными, восковые лица стали похожими друг на друга. Смерть всегда и всех делает похожими. Изломанные, изуродованные куклы. И – Боже! – какое счастье, что нет среди них Хелены!

Груды стреляных гильз, пустые магазины, а вот ещё и полные. Этой ж какой боезапас умудрились они сюда протащить?! И главное – как? Ну не под этими же нелепыми платьицами, которые и бельё-то еле прикрывают… И вообще, что здесь случилось? Он разговаривал с этими девчонками совсем недавно. Обычные девушки, немного взволнованные, немного смущённые. Смешливые. Что нужно было сделать, чтобы эти пигалицы взяли в руки оружие и начали безжалостно поливать свинцом зал, забитый до отказа людьми? Людьми, ничего плохого им не сделавшими.

Когда рассмотрел транспарант, впал в лёгкий шок. Между тканью и рейками обнаружилась бронированная плита толщиной в два дюйма. Так вот почему пули отскакивали! Но как? Как она могла здесь оказаться, эта чёртова плита? Он же сам видел этот транспарант перед началом съезда, даже, помнится, трогал рукой – лёгонькое сооружение, чтоб девчонки могли без затруднений вынести его на сцену. А теперь? Колдовство? Волшба?

Но в волшбу Саблин не верил, а броня – вот она.

Подошёл невесть откуда появившийся Станкевич, махнул рукой в сторону мёртвых тел:

– Знаешь кого-нибудь?

– Нет. – О том, что на Хелене в день знакомства было точно такое же платье, решил промолчать.

– Девочки были с педагогического факультета. Организатором выступал кто-то из доцентов, сейчас выясняют, кто именно. Все студентки посещали хор и кружок гипнологической педагогики профессора Штраубе. Из них и набрали группу для поздравления. Нужно будет познакомиться с учёным мужем.

Саблин подивился оперативности особиста. Только отгремели выстрелы, ещё воняет сгоревшим порохом, а у него уже есть некий минимум информации. Впрочем, на то они и контрразведка.

– Поехали, – сказал подпоручик. – Следователи разгребут тут всё до мелочей, найдут даже позавчерашние окурки. А нам здесь делать нечего, своих забот по уши…

На станине 122-миллиметрового зенитного орудия сидел зенитчик, курил самокрутку, поглядывал на суету у главного корпуса, мельтешение санитарных машин и начальственных «мерседесов». Курил спокойно, потому что небо над головой было чистым и совершенно пустым. Ни одной цели, а значит, нет ему работы, и ствол зенитки оставался холодным, как взгляд доступных красоток из бардака мамаши Райской с Крещатика.

Мужчина сплюнул крошку табаку, налипшую на верхней губе.

В тот же день Львов был объявлен городом на военном положении, а генерал-майор Стукалов – чрезвычайным полномочным военным комиссаром Галиции. С шести вечера он ввёл комендантский час, отряды милиционеров распустил, заменив их армейскими патрулями. Советы самоуправления были упразднены, город брали под контроль районные военные комендатуры. На перекрёстках главных улиц поставили «Соколов» и «Витязей».

А поздно ночью стало известно, что немецкие войска прорвали линию Мажино сразу в трёх местах. Танковые ударные группы стремительным броском прошлись по территории Франции. Уже пали Нанси, Дижон и Труа, гитлеровцы вот-вот будут в Париже.

Не лучше развивались события и в Бельгии, где части вермахта нещадно теснили англичан, изматывая их в упорных боях. Экспедиционный корпус последовательно сдал Льеж:, Намюр, Брюссель и неизбежно откатывался, неся тяжёлые потери, к побережью. Не прошло и двух дней с расстрела съезда партий Галиции, как истрёпанные, разрозненные группы английских войск погрузились на корабли и покинули континент. Франция объявила о капитуляции, и почти сразу Германия оккупировала Бельгию, Голландию и Данию.

Уже на следующий день после прекращения военных действий Финляндия объявила о создании Северного Альянса, куда вошли все страны Союза Прибалтийских Государств, а также традиционно нейтральные королевства Швеции и Норвегии. Швейцария зубами держалась за свой нейтралитет – пока ей это удавалось.

Саблин, как и все военнослужащие, перешёл на казарменное положение. Жил вместе с гренадерами на улице Ветеранов, близ Дома инвалидов. Все были на нервах, ждали приказа к наступлению. Армия не сомневалась – сейчас и мы влезем в драку!

Но приказа всё не было.

Иван собирался сходить в особняк пани Каминьской, забрать кое-какие мелочи в своей бывшей комнате, да всё как-то не складывалось…

Глава 5

Польские амбиции

1

Тучи над Европой сгустились, но гроза так и не разразилась. Германия, укрепившись на западе, понесла значительные потери в живой силе и технике. О высадке на Британские острова сейчас не могло быть и речи. Мощь германской военной машины должна была обрушиться на восток. Украина, Белоруссия, а потом и Россия – вот, что оставалось главной целью Гитлера.

Однако неожиданно появившаяся новая мощная фигура – Северный Альянс – спутала карты всем игрокам. Недооценивать значимость нового фактора было бы катастрофической ошибкой. Подводный флот, заказанный финнами в Англии на шведские деньги, разместился в норвежских фьордах и теперь контролировал весь Северный морской путь вокруг Скандинавии. И не только Норвежское море вплоть до Исландии, но и большую часть акватории Северного моря.

Финский залив и Балтику бороздил смешанный российско-финский надводный флот, имевший возможность в любой момент рассчитывать на поддержку Англии. Литовские и латышские дивизии стояли на границе Восточной Пруссии в полной боевой готовности.

Под давлением Колчака и Кабинета министров Михаил II совершил северный вояж: и лично повстречался с президентом Финляндии, королями Швеции и Норвегии. В результате переговоров августейших персон образовался мощный военно-политический блок, где все члены были связаны договорами о взаимной помощи в случае агрессии против любого из них. Вести войну на два фронта, с двумя такими монстрами, да ещё имея за спиной озлобленную, ощетинившуюся главными калибрами своих крейсеров Британию, было бы для Гитлера самоубийством.

Лишь на юге Испания, с её вяловатым франкизмом, и Италия, с её неистовым дуче, постоянно ведущим пиратскую войну против Греции, оставались надёжными союзниками. Швейцария отгородилась от войны своими знаменитыми банками, где хранились вклады всех враждующих сторон, и продолжала выпускать лучший в Европе шоколад. Послушная Словакия, Венгрия и Румыния с их профашистскими режимами номинально тоже считались союзниками, но в военном отношении ощутимой помощи оказать не могли.

Югославия тяготела к союзу с Италией, но Белград вёл себя столь осторожно, что вряд ли нашёлся бы политический деятель, готовый точно сказать, на чьей стороне это государство.

Подобный расклад сил привёл в первой половине октября к заявлению канцлера Германии Адольфа Гитлера об удовлетворении германских территориальных претензий в Европе и окончании военных действий.

– Они удовлетворены! – восклицал Деникин в кабинете Колчака, прохаживаясь перед картой мира, раскрашенной в разные цвета. – Они-то, может, и удовлетворены, а мы? Со стороны Польши и Чехии можно ждать удара в любой момент, и никакой Альянс не поможет.

Престарелый генерал теперь более походил не на доброго дедушку-хитрована, как бывало ранее, а на матёрого бойцовского пса, раздражённого тем, что хозяин не позволяет вцепиться кое-кому в задницу.

Колчак, как всегда собранный, поблёскивая глазами, чуть улыбнулся:

– Ну-ну, Антон Иванович, полноте. Придёт время – всё расставим по своим местам. Но пока государь категорически против каких-либо активных действий. Страшно горд своим визитом к северным соседям и видит в выполненной миссии оплот мира в Европе на ближайшие годы.

– Не нужно быть провидцем, чтобы понять, – вставил Куропаткин, – что интересы тевтонов всё равно будут распространяться на восток.

– Будут, – чуть пригнул голову Колчак, – мы все это понимаем. Однако сегодня монаршая воля такова: стоять в имеющихся границах. Полки у вас всегда наготове, не так ли, Антон Иванович? Если позиция августейшей особы вдруг изменится…

– Безусловно, – отрывисто ответил Деникин, всем своим видом показывая неудовлетворенность.

А тем временем генштабисты вермахта активно разрабатывали планы вмешательства в англо-итальянское противостояние в Африке, Япония объявила тотальную мобилизацию и привела вооружённые силы в полную боевую готовность, итальянцы исподтишка топили греков в Средиземном море и устраивали провокации против англичан в Ливии.

Войны не было. Но не было и мира. Европа застыла в положении неустойчивого равновесия, словно гладкий округлый камень на краю обрыва. И, как часто бывает во времена смутные, люди, перед лицом надвигающегося кризиса, торопились взять от жизни всё. Замершие было в предчувствии беды Париж: и Амстердам, Прага и Варшава словно вышли из комы: открывались рестораны, казино, кинематографы, салоны мод, собиравшие высшую европейскую аристократию и толстосумов, разбогатевших на войне. Вновь закрутила в Париже лопасти знаменитая мельница Мулен Руж, перетирая не зерно в муку, но содержимое кошельков посетителей – в пыль. Ярче разгорелись красные фонари в портовых улочках Амстердама. В Берне планировался шикарный автосалон, на котором изъявил желание непременно присутствовать государь российский.

– Давайте ещё поговорим о Галиции и Польше, – молвил Колчак и посмотрел на начальника разведки генерал-майора Злобина, получившего повышение и ставшего непременным участником совещаний. – Обстановка там сложная, и, как я понимаю, существует целый ряд неясностей, требующих неотложного разъяснения.

– Так точно, Александр Васильевич. – Получив допуск на заседания «тройки», Николай Павлович автоматически обрёл привилегию обращаться к высшим чиновникам государства по имени-отчеству. – Попытка проводить либеральную политику через образование национальных партий и обеспечения свободы волеизъявления покамест, к сожалению, провалилась. В Галиции продолжает активно действовать ОУН, понёсшая ощутимые потери, но отнюдь не уничтоженная, и поляки. За теми и другими видны уши абвера. Более того, именно в Галиции немцы руками националистов испытывают и отрабатывают новые виды вооружений.

– Стремительное бегство поляков из Западной Украины совершалось по вине Германии, – задумчиво проговорил Куропаткин. – Берлин не поддержал Варшаву, развязывая себе руки для войны с Францией и Англией. Правительству Рыдз-Смыгла пришлось самому идти на поклон к немцам. Однако позднее ничто не помешает Гитлеру сосредоточиться на восточном направлении.

– Как бы то ни было, – продолжал разведчик, – теракты следуют один за другим. И всё с применением германских новинок. Межпартийная конференция попросту расстреляна, и там много неясного.

О разработках секретного оружия в Германии было известно заблаговременно, да и у нас делали и испытывали новые образцы. Что-то получилось, к примеру, наш автомат «Фёдоров-6» ничуть не хуже, а в чём-то и лучше «штурмгевер». Что-то не получилось, что-то отбросили, посчитав бесперспективным. Та же «шумовая пушка» и у немцев не стала оружием для поля боя. Как диверсионный вариант, психологический момент, да ещё в конкретной ситуации – сработала. Но от дальнейших исследований в этом направлении тевтоны отказались. Однако кое-что, похоже, мы всё-таки упустили. В любом случае, немецкие инженеры по многим направлениям нас опережают. Что уж там…

Колчак закурил. Ему нравилось слушать вдумчивую, размеренную речь разведчика. Деникин всё это уже хорошо знал и явно думал о другом. Куропаткин оставался спокойным и внимательным, как всегда.

– Однако последний случай – я имею в виду расстрел съезда – требует особого внимания. Слишком много здесь необъяснимого, даже загадочного. Что-то разрабатывают фашисты, что-то принципиально новое, способное повлиять на расклад сил. Я не говорю об увлечении немецких учёных ядерной физикой. Есть достоверная информация – от создания атомной бомбы они далеки. Я не говорю также об исследованиях в области реактивного самолётостроения. Там тоже пока больше перспектив, чем реальных успехов. Здесь нечто совсем иное.

– Николай Павлович, приложите все силы для разгадки этой тайны, – проговорил Колчак. – Войны с Германией не миновать, это лишь вопрос времени. И мы должны знать все сильные и слабые стороны противника. Тем более если супостат держит в кармане нечто неизвестное… Кто у вас там, в Галиции?

– Во Львове подполковник Иоффе, очень дельный сотрудник.

– Это который родственник Абрама Фёдоровича, директора Физтеха?

– Племянник. Но если Абрам Фёдорович тяготеет к академической науке, то Бориса Соломоновича больше привлекают прикладные аспекты. И не только научные.

– Отлично. Продолжайте работу. Это очень важно.

Оживал и Львов. К середине октября комендантский час сдвинули к одиннадцати вечера, да и получить пропуск для передвижения по городу в запретное время стало нетрудно. В комендатурах принимались во внимание самые простые доводы. Заканчивается у прядильщицы смена в мастерской ближе к полуночи – получи документ.

Проверки стали редкостью, а количество патрулей значительно уменьшилось. Да и сами патрульные больше не носили винтовок и «говорунов» – только пистолет в кобуре да палаш на поясе. На улицах вновь толкались прохожие. Начались дожди, и женщины щеголяли модными в этом сезоне яркими зонтами, мужчины – плащами «макинтош», привезёнными из Англии, и шляпами скочковских мастеров.

Вернулась возможность заказать восхитительные розы в знаменитом цветочном магазине Елены Боднар на улице Леона Сапеги или купить отличный мужской костюм у Маркуса Людвига. В шикарных ресторанах холёные мужчины в смокингах и туфлях «Саламандра» стоимостью в месячный оклад поручика гренадеров курили дорогие и ароматные папиросы «Муратти», пили французский коньяк и обсуждали европейскую политику. Женщины ослепляли белизной открытых плеч и призывно смеялись.

По воскресеньям, в девять вечера вновь зазвучала в эфире передача «На весёлой львовской волне», пересмешничали батяры Щепко и Тонько, Априкосенкранц и Унтенбаум давали уроки «еврейского юмора» и гоготала тётка Бандюковна.

Однако городская жизнь проходила мимо поручика Саблина. Весь октябрь тянулось следствие по делу разгрома съезда. Выяснилось, что больше всего жертв среди польской и украинской делегаций, в то время как русская, хоть и была гораздо малочисленнее, пострадала меньше. Опять поползли слухи о руке Москвы, о том, что расстрел затеян русскими с целью устранения политических противников и как повод для введения оккупационного режима. И использовали для этого бедных, ни в чём не повинных девочек из университета. Естественно, учинив над ними предварительно какое-то злодейство, лишившее девушек рассудка.

Под грозные окрики сверху о соблюдении равноправия наций и установлении мира в Галиции дознаватели из военной прокуратуры выказывали особое рвение, пытаясь воссоздать картину происшествия и разобраться в случившемся.

Саблина вызывали на допросы едва ли не каждый день. В который раз он оказывался в злополучном зале, теперь пустом – кресла, повреждённые и залитые кровью, вынесли, – и показывал в который раз: где стоял он, как располагались в зале его люди, что видел и какие соображения имеет по этому поводу.

К удивлению Ивана Ильича, почти никто не заинтересовался тайной появления бронированного листа в транспаранте. Следователи посчитали это каким-то хитрым фокусом, когда лист либо подняли снизу, из-под сцены (это при абсолютном отсутствии щелей или отверстий в добротном помосте из дубовой доски!), либо незаметно спустили сверху на тросах (на глазах битком набитого людьми зала?!).

Саблин попытался было спорить, но потом понял тщетность своих усилий и замолчал. Говорил лишь когда спрашивали, скупо отвечал на вопросы. По-настоящему обсудить случившееся, поломать голову над загадками страшного происшествия он мог только в кругу Иоффе и Станкевича, но и с особистами ничего стоящего придумать не получалось. Вопросы не находили ответов.

В это же время случилось ещё одно трагическое событие. Саблин наконец собрался навестить особнячок на улице Злота, но дом оказался закрыт и опечатан. Поручик бросился в ближайшую комендатуру. Пользуясь гренадерскими нашивками как пропуском, нашёл следователя военной прокуратуры.

Тот рассказал, что почтенная пани была найдена мёртвой в зале своего дома. Сердце, знаете ли. О нет, ни следов борьбы, ни пропавших вещей, ни признаков пребывания посторонних в доме, ничего такого не было. Замки на дверях целы. Военврач сделал вскрытие – остановка сердца.

Да и немудрено, господин поручик. Такие события, такие треволнения, тут и молодым-здоровым тошно, не то что… Племянница? Нет, о племяннице пани им ничего не известно. У Ядвиги Каминьской вообще не нашлось наследников. Дом и всё имущество в другое время отошло бы муниципальным властям, ну а сейчас временно передано в ведение комендатуры.

Всё это казалось странным. Пани Ядвига запомнилась Саблину женщиной вполне здоровой. Конечно, молодому, красивому офицеру она вряд ли бы пожаловалась на здоровье, даже если сердце у неё болело, но пани пила вино, часто смеялась и даже иногда невинно кокетничала с гренадером. Всё это не вязалось с образом сердечницы, у тех и в доме постоянно ощущается стойкий запах сердечных капель.

Саблин вспомнил о приходящей прислуге пани Каминьской – Ирене. Он нашёл женщину и узнал, что днём раньше, накануне смерти, всё было как обычно. Она приготовила обед на два дня, прибрала в комнатах. Да, пан официер, госпожа велела особенно тщательно убрать в гостевой комнате. Ждала визитёра, друга своего покойного мужа. Тот вроде служил когда-то с паном Каминьским, а теперь переехал во Львов. Как звали? Пан Владек, кажется. Нет, фамилии она не знает и где живёт – тоже. Видела всего один раз, мельком, ничего особенного. Невысокий, шляпу носит, нос, глаза, все как у всех людей. Обычный пожилой господин.

Саблин понял, что по таким приметам знакомца покойной ему не найти. Да, может, он и не имеет к случившемуся никакого отношения. В любом случае, от Ирены больше ничего добиться он не смог, а следствия не проводили. Прокуратура не увидела в смерти пожилой женщины ничего криминального.

Вещи свои Саблин из особнячка забрал.

Тем временем зарядили дожди. К дознавателям поручика вызывали все реже, похоже, следствие буксовало. Саблин сидел на Ветеранов, в закутке, отгороженном для него заботливыми гренадерами, и ждал дальнейших распоряжений. Переформировывать взвод никто не спешил, переподчинять командиру Отдельного гренадерского батальона – тоже. Официально Саблин с оставшимися бойцами всё ещё находился под началом особистов, но подполковника Саблин почти не видел. Тот постоянно отлучался из Цитадели, поймать его было крайне непросто.

Станкевич сообщил, что профессора Штраубе, преподававшего девушкам психологию и основы гипноза, нашли мёртвым в своей квартире. Обставлено всё как ограбление, но трудно поверить, что у этого книжного червя были какие-то ценности. Кстати, появился в университете он недавно, на кафедре педагогики никто о нём ничего толком сказать не смог, профессор почти не общался с коллегами. Но приём был оформлен по всем правилам, штатная единица в реестре прописана. В общем, придраться не к чему.

Так и шли дни: длинные, тоскливые, наполненные хлеставшим за окном дождём и невесёлыми думами. Когда в самом конце октября пришёл из штаба округа целый ворох разгромных приказов, подписанных Тухачевским, не обошли никого, кто был причастен к организации и проведению съезда.

Саблина вызвали в штаб дивизии, к самому Стукалову. Рядом с генералом стояла группа офицеров: начштаба, командир 22 полка, его, Саблина, комбат и ротный. Комдив ничем не выражал своего отношения к происходящему. В руках он держал голубоватый лист бумаги с двуглавым орлом, но говорил, не заглядывая в документ, ровным голосом:

– Господин поручик Саблин, Иван Ильич, приказом начальника Западного военного округа его превосходительства генерал-лейтенанта Тухачевского вы выводитесь из гренадерского корпуса. Равно как и ваш заместитель, прапорщик Урядников Анисим, пониженный в звании до зауряд-прапорщика. Остальные гренадеры будут переданы в распоряжение командира Отдельного гренадерского батальона подполковника Осмолова. Вы же, в звании пехотного поручика двадцать второго полка Третьей гвардейской дивизии, переходите в подчинение командира означенного полка и будете приписаны к штабу в должности офицера связи. В приказе оговорено, что зауряд-прапорщик Урядников может проходить службу подле вас сообразно своему воинскому званию.

В обширном, но низком зале Цитадели повисла тишина. Начальник штаба дивизии генерал Эсперов смотрел на нового подчинённого неприязненно, Осмолов с Синицким прятали глаза, во взгляде комполка полковника Рожецкого читалось сочувствие.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – чеканно ответил Саблин.

– Вам надлежит прибыть завтра к начальнику канцелярии штаба подполковнику Строганову к девяти часам утра, – пробубнил Эсперов. – Он введёт вас в курс дела. Да, и бомбочку свою с рукава спороть не забудьте…

Саблин вышел из апартаментов чрезвычайного комиссара слегка пошатываясь. Все знали крутой нрав Тухачевского, но такого он не ожидал. Вывести его из гренадерского корпуса – это позор. Унижение. Наконец, вопиющая несправедливость! Деревянным шагом преодолел он приёмную под насмешливым взглядом адъютанта (этот уже в курсе, крыса тыловая), вышел из бастиона и буквально натолкнулся на Станкевича.

Тот протянул руку:

– Что, досталось?

– Не то слово, – пробормотал Саблин. – Хуже не бывает.

– Не буду бередить раны. Скажу только, Иван, я рапорт подал. Об увольнении из рядов. Перевести в прапорщики и загнать куда-нибудь под Умань я им себя не дам. Лучше буду статским человеком. Здесь же, во Львове, и устроюсь. Или в Киев уеду…

Он с тоской посмотрел в направлении Политехнички.

– Уверен, что так лучше? – спросил Саблин.

– Да, – ответил бывший особист, как отрезал. – Рад был знакомству.

Он круто развернулся и пошёл прочь размашистым шагом.

– Я тоже… – тихо проговорил поручик ему вслед.

Приехав на Ветеранов, Саблин узнал, что его вызывает командир комендантской роты штаба.

«Подождёшь», – подумал поручик и пошёл собирать бойцов. Усадил полукругом и сам сел в центре.

– Прощайте, братцы, – сказал, заглядывая в лицо каждого. – Службу под моим началом вы несли как подобает, ни трусов среди вас нет, ни подлых душонок. Дай Бог служить так и впредь. Если кого обидел, так не со зла, не держите обиды.

Тут слова внезапно кончились, и в горле предательски защекотало.

– Ваше благородие, – поднялся Игнат Сыроватко, – и вы нас, если что, не поминайте лихом. Командир вы настоящий, тут любой подтвердит. Сколько раз под пули вместе ходили… Мы вас век помнить будем.

Кто-то достал флягу, кто-то – кружки. Выпили за гренадеров, за Россию-матушку, помянули павших товарищей. Кто-то предложил сходить на могилы бойцов. Похоронили павших воинов неподалёку, рядом со старым еврейским кладбищем. Ротный в своё время ходил к местному раввину, иудеи не противились такому соседству. Гренадеры пошли, прихватив флягу.

Могилы, кресты, скромный обелиск, сделанный руками бойцов. Один на всех. Кто-то неизвестный положил в подножии букетик полевых цветов. У Саблина сжалось сердце. Выпили ещё, чтоб хорошо им, товарищам боевым, лежалось в галицкой земле. Или парят они уже в небесной юдоли? К Богу поближе? Заслужили…

Подошёл Урядников, тихо проговорил, наклонившись к плечу:

– Ваш-бродь, а возьмите меня ординарцем, а? Я ж теперь в унтерах, устав позволяет обер-офицеру ординарца иметь.

– Опомнись, Анисим, – улыбнулся Иван Ильич, несмотря на невесёлую обстановку кладбища. – Я тебе что, полковник?

– А всё равно, ваш-бродь, – не унимался верный Урядников. – Вы теперь при канцелярии будете, вам ординарцем кого зачислить, что умыться. Да и в приказе его превосходительства прописано проходить мне службу подле вас.

– И откуда ты всё знаешь, Урядников? – невольно подивился Саблин. – Хорошо, быть тебе ординарцем пехотного поручика.

– Вот и ладненько, – мирно откликнулся новоиспечённый унтер.

Лишь во второй половине дня поручик прибыл в комендатуру. Оказалось, ему как штабному офицеру выделена комната в новом офицерском общежитии. К ноябрю в парковой зоне Дома инвалидов достроили и добротную казарму для солдат, и офицерское общежитие. И даже офицерское собрание в отдельном домике уже существует, и собираются там господа офицеры регулярно.

Саблин вселился в новое жильё – маленькую комнатушку с кроватью, столом и платяным шкафом. Да ему и этого хватало, имущества-то у гренадера вещевой мешок да браунинг с уставной саблей, которую надевать положено лишь к парадам и особо торжественным смотрам.

На следующий день поручик предстал перед начальником канцелярии подполковником Строгановым, который, несмотря на фамилию, оказался вовсе не строг. Усадил Саблина в своём кабинете, попросил называть Дмитрием Фёдоровичем и обращаться при малейшей надобности.

– Я считаю, вы наказаны несправедливо, Иван Ильич, – просто сказал подполковник. – Уверен, пройдёт время и в случившемся разберутся. Вас вернут в ряды корпуса. Но пока, господин поручик, приказ есть приказ. Мы люди военные, приказы не обсуждаем, а исполняем.

На деле быть офицером связи при штабе дивизии оказалось самым нудным делом на свете. Пришлось сидеть весь день в кабинете и разбирать обильную переписку интендантств, запросы командиров тыловых служб, приказы и инструкции штаба округа и Москвы. Всё это необходимо было сортировать и доводить до сведения соответствующих должностных лиц. Запросы, заявки, отчёты – бумага, бумага, бумага…

Саблин совсем затосковал. Его, боевого офицера, участника событий на китайской границе, в Чехии, да и здесь, во Львове… засадить за перекладывание бумажек?! Может, поступить как Станкевич? Открыть с ним магазин охотничьих ружей?

Бред.

Канцелярия разместилась в одном из ризалитов – боковом крыле Дома инвалидов. По счастью, здесь уже сидели два фельдфебеля, поднаторевшие в перекладывании бумаг и прекрасно справлявшиеся со своими обязанностями. С лёгким сердцем Саблин переложил всю тягомотину на подчинённых, а сам, поскучав недолго в своём углу, за начальственным столом, отправлялся на волю. Побродить по городским улицам или посидеть в ресторанчике, когда шёл проливной дождь. Куда угодно, лишь бы убежать, скрыться от тоски и горечи в сердце.

И всегда внимательно всматривался во всех встречных молодых женщин: не мелькнёт ли знакомая фигура, не покажется ли лицо, которое виделось ему теперь только по ночам во сне.

2

Скоро во всех злачных местах от Краковской площади до Рынка и прилегающих районов знали русского офицера, горько пьющего, но оставляющего щедрые чаевые. Вначале Иван посещал рестораны поприличнее, но оклад содержания поручика не столь велик, и в ход пошли кабаки попроще. Саблин брал водки, нехитрой закуски и быстро пьянел. А захмелев, либо плакал, либо дрался.

Плакал о потерянной своей любви, а дрался от злости и досады на судьбу.

На плачущего пьяными слезами поручика смотрели кто с брезгливой жалостью, кто с презрительной насмешкой, но вот когда дело доходило до кулаков, тут презрение исчезало – оппонентам русского офицера приходилось туго. Кабацким драчунам нечего было противопоставить отточенной боксёрской технике Саблина. Его левый хук и правый прямой, словно пушечные ядра, валили противников в глухой нокаут, под аккомпанемент звона битой посуды и треска ломающейся мебели. Не раз приходилось вмешиваться патрулям.

Но не было больше среди патрульных друга сердечного, рыцаря плаща и кинжала, подпоручика Станкевича, никто не прикрывал теперь Саблина от неприятностей, и те не заставили себя долго ждать. Подчинённого вызвал непосредственный командир, начальник канцелярии подполковник Строганов.

– Иван Ильич, я понимаю ваше душевное состояние, – деликатно начал Дмитрий Фёдорович. – Но так же нельзя, голубчик вы мой! Мне приходят рапорты от комендатур, и все ругательного свойства. Не успела забыться некрасивая история, когда в прошлую неделю вы измордовали в кабаке компанию, состоящую, к несчастью, ещё и из членов союза Новая Украинская Галиция, как третьего дня опять скандал. Теперь вам не потрафил чем-то купец, совершенно мирный обыватель из пригорода…

– Осмелюсь доложить, ваше высокоблагородие, – прервал начальника Саблин, не испытывавший, судя по виду, ни малейшего раскаяния, – этот мирный купец, – слово «мирный» поручик выделил особо, – имел при себе троих сыновей, здоровенных обломов, и все четверо непочтительно высказывались о российской армии.

Сам поручик вид имел ещё тот: мятое лицо с небрежно выбритыми щеками, красные глаза, только мундир выглажен старательным Урядниковым. Спину он ещё тянул, но уже больше по привычке, чем соблюдая истинную офицерскую выправку, которой так гордились русские военные. Видно было, что, будь его воля, стал бы враскоряку, как последний ефрейтор, а ещё лучше, присел бы от греха.

– Например? – спросил подполковник, неприязненно наблюдая всю эту неприглядную картину. – Что же такого непочтительного сказали означенные господа?

– Если и не сказали, – чуть замешкавшись, выпалил Саблин, – то смотрели уж точно неуважительно! Нагло так смотрели, по-хамски.

– А вы себя в зеркале видели? – негромко осведомился Дмитрий Федорович, постепенно теряя деликатность. – Наверное, и воротничок был расстёгнут, и сапоги не чищены. Трудно, знаете ли, испытывать уважения к такому вот, с позволения сказать, представителю обер-офицерского корпуса российской армии. К тому же вы были пьяны. И потом, взгляд не слово, за него не взыщешь. То ли так посмотрел купец, то ли этак. Вам и привидеться могло, Иван Ильич. С пьяных-то глаз, ведь правда?

– Виноват, ваше высокоблагородие! – рявкнул Саблин, чуть подтягиваясь и выпучив глаза.

Строганов поморщился.

– Довольно, поручик. Не играйте в солдафона. Вы боевой офицер, чёрт возьми. А вчера? Что было вчера? Драка с местными босяками, батярами, с отребьем, коим должна заниматься полиция. – Командир так расчувствовался, что на время забыл – полиции, как таковой, во Львове сейчас нет, функции её выполняют комендатуры. – А киевский коммивояжёр? Попался под горячую руку? Ему-то за что всыпали? Кстати, почему вы лупите исключительно украинцев? – неожиданно сменил направление беседы начальник. – Ни русских, ни поляков, ни евреев – именно украинцев? Это что, манера у вас такая? Да ещё позволяете себе сомнительного свойства высказывания, типа останься Галиция польской, порядка было бы больше. Вы что имели в виду?

– Быть может, тогда по нам не стреляли бы исподтишка из немецкого оружия, – дерзко ответил Саблин. – Давить их надо было с самого начала, танками давить или не лезть сюда вовсе. Это моё личное мнение, господин подполковник.

Тут начальник канцелярии потемнел лицом.

– Вы этого не говорили, господин поручик, я этого не слышал. С такими взглядами вами быстро заинтересуется контрразведка. А заодно и мне припишут укрывательство. Вы участвовали в ответственных операциях, во время которых армия понесла потери. В том числе и среди личного состава вашего взвода. Вашего бывшего взвода. Всё это не секрет, и где-то я вас понимаю, но поведения вашего – не принимаю. Отправляйтесь на своё рабочее место, в канцелярию, и надеюсь, больше я подобных рапортов, – подполковник потряс пачкой бумаг, зажатых в руке, – получать не буду.

На время Саблин перестал появляться в городе. Внимание его переключилось на офицерское собрание. Днём поручик скучал в канцелярии. Единственной положительной стороной этого беспросветного времяпрепровождения являлась возможность, пользуясь служебным положением, рассылать запросы о Хелене Кравчик. Иван и рассылал, что, собственно, тоже являлось нарушением должностных обязанностей, но отнюдь не серьёзным, и поручик рассудил, что грехов на нём и так уже предостаточно.

Однако по военному ведомству никакой информации об этой даме не проходило. Ни одна комендатура не зафиксировала Хелену, что было, в общем-то, странно. Гражданские лица обязаны отмечаться по месту жительства. Но Саблин не терял надежды и время от времени повторял запросы.

А вечером направлялся в собрание. Пил шампанское – на последние деньги – без меры, попробовал играть, но быстро проигрался в пух и понаделал долгов. На время бывший гренадер угомонился, но злая судьба вела Саблина, и как-то в вечер не пришёлся ему по душе корнет Белоконь.

Танкисты имели ту же табель о рангах, что и кавалерия, корнет приравнивался по званию к подпоручику. Он окончил танковое училище в родном Харькове, командовал лёгким «Витязем» и служил в Подолии, где никаких боёв не было вовсе. Лишь недавно перевели танкиста во Львов, однако считал он себя бывалым воякой, освободителем Украины и пытался стать вровень с Саблиным, чего гренадерская душа стерпеть не могла.

Несколько раз Иван указывал танкисту его место, но тот лишь смеялся в ответ и в конце концов заявил, что не намерен выслушивать замечания от штабного, вылетевшего из гренадеров за недостойное поведение. На что получил ответ, что, мол, пока некоторые трусливо прятались в спокойной Виннице – хотя, господа, там ведь даже не стреляли! – другие подставляли лоб под пули.

– Это я трус?! – дал «петуха» корнет. – Стреляться! До смерти!

– Охотно! – откликнулся Саблин. – И сейчас же. В парковой зоне есть пара укромных мест…

Дуэли в частях, да ещё в военное время, были категорически, под страхом трибунала, запрещены. И всё-таки они случались. Последствия, как правило, зависели от тяжести ранений дуэлянтов. Если никто не попал после поединка в лазарет, дело могли замять. Тяжёлое ранение или, тем более, гибель одного из участников могла легко привести второго к расстрелу. Однако уговорились стреляться с двадцати шагов до первого попадания. Секунданты нашлись быстро и как-то сами собой.

Когда капитан Усольцев подал команду «начали!», Саблин первым же метким выстрелом сбил с танкиста пилотку, слегка оцарапав кожу на голове. Корнет тоже успел пальнуть, но пуля ушла далеко в сторону. Однако условия были соблюдены, кровь из царапины выступила яркими каплями. Капитан объявил об окончании поединка.

Несмотря на то что всё закончилось благополучно, скрыть факт дуэли не удалось. Не столь заурядно это событие, чтобы о нём не толковали все офицеры в собрании. И через день Саблина вновь вызвали в штаб дивизии. На этот раз подполковник Строганов затерялся на втором плане, за спинами отцов-командиров. Взбешённый комполка Рожецкий и презрительный начштаба генерал Эсперов – вот кто теперь вершил правосудие.

– Вы что себе позволяете, поручик?! – гремел полковник (генерал молча кривил губы). – Убить хотели мальчишку?! Сопляк всего полгода как надел форму, пороху ещё не нюхал, и тут его наш бравый гренадер – бац! – и нету. Так, что ли?!

– Не я вызвал, ваше высокоблагородие…

– Молчать! Мне стыдно за вас, Саблин. Только былые заслуги удерживают меня от того, чтобы предать вас военно-полевому суду. Со всеми вытекающими. Слава Богу, что обошлось без серьёзных ранений. Но и оставить без последствий постыдный факт дуэли мы не можем. С этого момента вы не офицер связи, вы вообще не офицер штаба. Переводитесь в действующий резерв. И ждите назначения в Перемышль, поближе к границе. Может, там найдётся достойное применение вашим необузданным порывам.

Он посмотрел на Эсперова, как если бы надеялся заручиться поддержкой.

– Да-да, – не преминул внести свою лепту генерал-лейтенант. – Отправляйтесь-ка, батенька вы мой, в казарму и носа своего до перевода не кажите. Это приказ. В офицерское собрание вам дорога закрыта. Никаких обязанностей вы временно исполнять не будете. По территории штаба в поисках новых приключений не болтаться. Я не желаю больше вас видеть и слышать вашу фамилию, кроме как в приказе о переводе в другую часть.

– Слушаюсь!

Саблин, и так стоявший навытяжку, вовсе вытянулся в струну.

– Вы позволите, ваше превосходительство? – вновь вмешался Рожецкий. И, дождавшись генеральского кивка, продолжил: – Вот ещё что, поручик. Никому не распространяйтесь об этой истории. Ваш неудачливый противник уже убыл в родной Харьков, где будет до конца службы гонять свой «Витязь» по запасному танкодрому. Вы тоже нас скоро покинете. Но не позорьте хотя бы полк, в составе которого столько времени несли службу. И всю дивизию…

– Слушаюсь! Разрешите выполнять?

– Выполняйте. Если есть неоконченные дела, передайте подполковнику Строганову.

Шагая по коридорам Дома инвалидов, Саблин думал, что совсем недавно эти арки и витражи навевали на него романтическое настроение. Здесь пахло стариной, мечталось о грядущих свершениях, рыцарских подвигах, на худой конец о приключениях. Вот и приключилось: полвзвода – в земле, сам – почти штрафник. А враг не наказан. Война продолжается, невидимая, но оттого ещё более жестокая и кровопролитная. Подлая. И после событий на Зелёной, после расстрела съезда – это его война. Личная. До последней капли крови. Такие вот предстоят свершения.

Неожиданно навстречу ему вышел капитан Синицкий. Козырнув в ответ на приветствие Саблина, тронул за рукав, погоди, мол.

– Я знаю о твоём положении, Иван Ильич, – сказал негромко. – И понимаю твоё состояние.

Слышал, в районе Нового Света, где-то на улице Листопада открылся атлетический клуб. Приличный, говорят, клуб, и боксом там занимаются серьёзно. Ты ж сильный боксёр, может, там найдёшь применение нерастраченным силам. Во всяком случае, не будешь мозолить глаза здесь. Офицеры к тебе и к дуэли относятся по-разному. Есть и такие, что болтают, мол, совсем Саблин с катушек съехал. Бывалый гренадер чуть не прихлопнул мальчишку-танкиста. Осуждают. Другие так откровенно не высказываются, но и восторга не выражают. Так что в гарнизоне ты понимания не найдёшь. А в клубе, говорят, даже бои с призовым фондом проводят. За счёт тотализатора. – Капитан посмотрел вдоль коридора невидящим взглядом. – В другое время я б тебе такого не предложил, но сейчас… В общем, смотри сам.

– Спасибо, Дмитрий Амвросиевич, – у Саблина чуть дрогнул голос.

Командир роты кивнул и зашагал по коридору, больше не взглянув на Ивана.

На истёртом паркете, выложенном ещё австрияками, причудливо играли цветные пятна от витража.

Атлетический клуб отыскался в самом конце улицы Листопада. Саблин потратил на поиски кучу времени. Никто не мог подсказать, где находится заведение и существует ли оно вообще. Очевидно, его посещал ограниченный круг любителей бокса.

Однако клуб был, поручик разыскал его уже после обеда. Расположился он в приземистой длинной одноэтажке мрачноватого вида. Над входом висела скромная табличка: «Атлетический клуб А. Вуйцика», за дверью сидел широкоплечий молодец, изъяснявшийся на русском с сильным польским акцентом. Когда Саблин сказал, что желает стать членом клуба, тот ответил, что членство оформляет только господин директор, пан Вуйцик, которого сейчас нет на месте и сегодня вряд ли будет, однако разрешил зайти и ознакомиться с залами.

Первым оказался зал гиревиков. Два здоровенных дядьки с мощными плечами и неохватными животами, шутя, перебрасывались гирями. На вид двухпудовыми. В углу виднелись и более тяжёлые снаряды, стойка для штанги и блины. Пахло потом и пылью. Мужики азартно «хакали», их спортивные костюмы, больше похожие на женские купальники, промокли насквозь.

Саблин прошёл дальше, и уже следующий зал оказался боксёрским. Он был намного просторнее, в одной стороне висели набивные мешки и груши. В стойках были укреплены гантели и гири на любой вкус. С другой стороны высились помосты двух рингов. На одном из них шёл спарринг, боксёры азартно колотили друг дружку, обмениваясь негромкими репликами. Один был постарше, у Саблина создалось впечатление, что он обучает молодого бойца.

Иван с наслаждением вдохнул запах спортивного зала. Как давно он по-настоящему не тренировался! Так, чтоб до седьмого пота, до ватной, но такой приятной усталости во всём теле под конец тренировки. И с прохладным душем в завершение. Захотелось прямо сейчас скинуть плащ, который он надел, чтобы не козырять патрулям, и ворваться в эту славную спортивную жизнь. Хорошенько размяться, от души помолотить по мешку, а потом попрыгать вволю на ринге с кем-нибудь из тех ребят, что сейчас так ловко машут кулаками.

Пока Саблин наслаждался атмосферой боксёрского зала, спарринг-партнёры закончили тренировку. Заметив нового человека, тот, что постарше, нырнул под канаты и подошёл. Вблизи он оказался крепким мужиком с рельефной мускулатурой, что очень нравится женщинам, и открытым лицом с приветливой улыбкой.

– Впервые у нас? Хотите тренироваться?

– Да, но парень на вахте сказал, что оформить членство можно только через директора…

– Это так. Однако тренировки можно начать и чуть раньше. Например, завтра с утра, а оформиться и сделать взнос вечером или даже на следующий день, когда пан Вуйцик будет на месте. Мы доверяем нашим клиентам. Вот сегодня уже не получится, скоро начнутся бои. Если желаете, можете остаться и посмотреть. Вы занимаетесь самостоятельно или нужен наставник?

– Сам. Я уже имею кое-какую подготовку.

– Чудесно. Я здесь вроде тренера. И в некоторой степени вроде распорядителя. Зовут Стефаном, – он протянул руку.

– Иван, – ответил на рукопожатие Саблин.

– Так что, останетесь?

– Хотелось бы.

– Бои начнутся в шесть. Можете скоротать оставшееся время в буфете, это прямо по коридору.

Саблин поблагодарил.

Покинув зал, он прошёл указанным коридором и скоро действительно оказался в небольшом буфете. Стойка, несколько столов, занавески на окнах. Саблин, не евший с утра, заказал бутербродов с ветчиной, кнакенвюрстов и бутылку пива «Энгельгардт». Буфетчик оказался словоохотливым малым, и скоро Иван узнал, что плата за тренировки, если без наставника, чисто символическая, что днём здесь народа не шибко много, зато скоро начнутся бои с призовым фондом, тогда будет повеселее, что есть тотализатор, ставки принимает всё тот же Стефан с двумя подручными. Стефан вообще толчётся здесь с утра до вечера – правая рука директора.

Среди боксёров до недавнего времени верховодила группа украинцев. Среди них настоящих бойцов трое, остальные обычные драчуны. Кстати, один из этой троицы будет сегодня в ринге. Кличка Тарзан, выступает в заключительном бою. Очень опасный соперник. Да, система та же, что и везде: вначале разогрев, потом сильные бойцы и высокие ставки.

Русские сюда почти не ходят, немцы тоже, да они и уехали почти все. Поляков много, но раньше они хохлам уступали. Кстати, зовут его Фёдором, сам он родом из Белоруссии, так что большой любви ни к ляхам, ни к хохлам не испытывает. Не те здесь хохлы. Зазнаистые, смотрят сквозь тебя, говорят через губу. Не то что в Киеве, например, или в Каменец-Подольском. Он ездил, знает. Про поляков и слов нет. Так что, если появится сильный русский боец, он будет только рад. «Это с намёком?» – спросил Саблин. Фёдор осклабился: «Ага».

– Так вот, – продолжал буфетчик, – а недавно появились очень сильные ляхи. Тоже трое. Дерутся как черти, и техника на высоте. Но ходят не каждый день. Если пан русский боксёр надумает поиграть на тотализаторе, может обращаться не чинясь. Фёдор всегда подскажет, на кого лучше поставить.

– А директор каков? – спросил Саблин, – нормальный мужик?

– А что директор? Директор как директор, поляк как поляк. Все они одинаковые.

Между тем в зал начали подтягиваться люди. Гомон голосов становился всё явственней, и Саблин, попрощавшись со словоохотливым буфетчиком, отправился к рингу. Он ещё днём заметил, что один ринг расположен в центре зала, на нём, судя по всему, и происходят вечерние бои. Второй как бы в сторонке и является, скорее всего, чисто тренировочным. Так и оказалось.

В центральный ринг уже вышли два бойца. Рефери провозгласил правила: бои по десять раундов, нельзя бить ниже пояса, бить сзади, захватывать и удерживать соперника. Всё как обычно.

Гонг.

Посмотрев первые три боя, Саблин оценил, насколько буфетчик правильно описал здешний уровень бокса. Дрались ребята как на улице у пивной: без защиты, финтов, хитростей и тактического замысла. Пытались по-простому перерубить один другого – кто раньше ляжет. Крови при этом льётся много, и зрителям это очень нравится, но боксировать ребятки не умеют.

Весовые категории здесь соблюдались относительно, всё зависело от желания бойцов. Согласен ты драться с противником в два раза больше и тяжелее тебя – дерись. Что ж, подумал поручик, возможно, это и хорошо.

Вот вышел здоровяк, явно под сто килограммов, против него стал очевидный средневес. Первый топчется на месте, понять его можно, ждёт момента для удара. Одного, отработанного и точного. Второй с быстрыми руками, двигается легко, но сильно, акцентированно ударить не получается. Или не умеет. Кружит вокруг здоровяка, как муха над блюдцем с вареньем.

Бац! Первый поймал момент и врезал правый прямой. Средневес в нокауте. Зал ревёт, Саблин морщится. Подручные Стефана раздают выигрыши и тут же принимают новые ставки, на следующий бой. Сам Стефан объявляет победителя и очередную пару.

Исподтишка Саблин присматривался и к публике. Очень разные люди: и подпившие, очень похожие на батяров мужички, и какие-то мелкие служащие, и даже несколько человек в железнодорожной форме. Ясно, депо совсем рядом. Женщин нет совсем, но, в общем, зрителей много. И говор в основном польский, перемешанный с местным жаргоном.

Сизый табачный дым не перебивает запах пота и азарта.

Служка быстро и старательно замывает кровь на настиле ринга.

Пан будет ставить? Нет, пан воздержится. Дело пана… И тотошник проталкивается дальше.

И вдруг: «Тарзан! Тарзан! Тарзан!»

Стефан выкрикивает имя соперника местного фаворита, его плохо слышно за гомоном зала, но фамилия польская. Безусловно, здесь имеет место отчётливое противостояние украинцев и поляков. Посмотрим.

Поляк – поджарый, хорошо сложён, на вид полусредневес.

А вот и любимец публики. Вес и рост примерно такие же, как у противника, но руки длинные, движения уверенные, взгляд… Нет, глаз отсюда не разглядеть. Саблин протиснулся поближе к рингу.

Гонг.

Поляк примеривался, постреливал передней, левой, слабейшей рукой. То, что американцы называют джебом. Правую, более сильную, пока приберегал. Тарзан же, державший руки низко и свободно, легко уходил от ударов, чуть отбрасывая назад корпус, убирая голову. Соперник не доставал его.

Чувство дистанции украинец имел отменное. Лёгкий отшаг, уклон – все буквально на миллиметры – и кулаки поляка пролетают мимо. В лучшем случае «мажут» по плечам или по вовремя подставленным перчаткам. И вот Тарзан взорвался. С обеих рук: снизу, сбоку, в голову поляка, по корпусу, опять в голову. Удары сыпались под неожиданными углами, от каждого попадания голова поляка дергалась, как у китайского болванчика, и невозможно было предсказать, какой рукой ударит украинец в следующий момент.

Такого хорошего бокса Саблин не видел давно. Тарзан имел своеобразную и очень действенную манеру боя. При этом он не забывал о защите и не позволял сопернику достать себя хотя бы одним ударом. И ещё Саблин заметил, что Тарзан не завершает атаки, как говорят боксёры, отпускает противника. Играет с поляком как кошка с мышкой.

К четвёртому раунду лицо польского боксёра заплыло, над бровями с обеих сторон появились рассечения, кровь заливала глаза и мешала бойцу видеть ринг. Но никто и не подумал останавливать бой. Секундант в перерывах лишь вытирал кровь полотенцем и прижимал к рассечениям ватные шарики.

Если предстоит драться, надо будет привести своего секунданта, сделал вывод Саблин. Урядникова. В конце концов, денщик он или нет?

Тем временем на ринге происходило уже форменное избиение. Поляк потерял способность сопротивляться, руки его то и дело безвольно обвисали вдоль тела, голова моталась под ударами украинца. В боксе такое состояние называют «стоячим нокдауном», и рефери в этом случае просто обязан остановить бой. Или, на худой конец, секундант бросает на ринг полотенце, мол, сдаёмся. Ни того ни другого не происходило, и Тарзан бил беззащитного противника почём зря. Толпа ревела.

Наконец поляк рухнул, заливая ринг кровью.

Победитель подбежал к канатам, запрыгнул на нижний и поднял руки в знак своего триумфа. Всё это происходило с ближней к Саблину стороны ринга. Иван смог получше разглядеть Тарзана и вздрогнул. То-то померещилось ему нечто знакомое в начале кровавого представления, когда бойцы только вышли на ринг. Теперь он видел лицо, глаза украинца, его оскал, означающий, наверное, довольную улыбку…

Такие лица были у оуновцев на Зелёной улице. Такие же глаза целились в него во время перестрелки на крыше «сержантского» дома, такие же оскалы он видел, когда бандиты сдавались и бросали оружие.

Умом Саблин понимал, что чётко разглядеть противников – тем более выражения лиц – во время боя он не мог физически. Расстояние, нервное напряжение, свистящие над головой пули, вынуждающие постоянно пригибаться, – где тут углядеть выражение глаз! Но уверенность была настолько полной, что не оставалось места сомнениям, и, ведомый этим своим иррациональным, но абсолютно точным знанием, поручик готов был показать под присягой: да, вот такие же были у них тогда рожи.

Нет, Тарзан не мог быть в тот день на Зелёной, а те, кто были, сидят в казематах Цитадели или повешены. Но торжествующий оскал бойца бросился в глаза, разбередил память, резанул по сердцу, и Саблин понял – попал он как раз туда, куда нужно.

На передовую своей личной войны.

3

Теперь Саблин ежедневно, с утра, уходил в зал. Генерал сам сказал, что он не под арестом. Его превосходительство не желает видеть поручика?

Извольте. И Саблин под генеральские грозные очи не попадался. Со второго дня начал водить с собой Урядникова, представив прапорщика (понижение боевого товарища в звании поручик не признавал) не кем иным, как своим спарринг-партнёром и секундантом в возможных боях.

Всю первую половину дня они работали в зале, потом кушали в буфете. Фёдор, проникшись симпатией к русским, готовил горячие блюда – антрекоты и бифштексы. После обеда следовал отдых, потом занятия на расслабление и концентрацию. А там наступало время боёв, гренадеры шли в зал и внимательно следили за поединками.

Через три дня Саблин многое узнал о Клубе, как говорили завсегдатаи. Помимо Тарзана из украинцев славился Лось, средневес с поставленной техникой и сильным ударом, и ещё Слон. Тот оправдывал своё прозвище на все сто. Безусловный тяжеловес, Слон мог ударом кулака сломать пополам двухдюймовую доску. Обоих Саблин видел в ринге и сделал выводы. Однако поляки, о которых говорил буфетчик, пока не объявлялись, их ждали к субботе.

Ивана Ильича радовал образовавшийся вокруг него вакуум, некое разреженное пространство. Его не искало начальство, и никаких приказов о переводе не поступало. Директор Клуба не появлялся. Стефан сказал, что пан директор сейчас занят, но пусть это не волнует русского боксёра. Поскольку Саблин не берёт тренера и имеет своего спарринг-партнёра, то и денег нужно будет заплатить немного. Такой невеликий долг вполне может подождать.

Поручик с удовольствием нагонял физическую форму. Свои приёмы и технику Саблин старался пока особо не демонстрировать. Тем более что часы они с Анисимом занимали утренние, когда спортсменов в зале было меньше всего. Наплыв начинался позже, ближе к обеду, но Саблин с Урядниковым к тому времени успевали поспарринговать и уходили в буфет.

Единственным, кто всё замечал, был вездесущий Стефан, который действительно дневал и ночевал в Клубе. Поначалу Саблин ничего о себе говорить не хотел, но потом как-то незаметно тренер-распорядитель вытянул из него всё: что он поручик русской армии, бывший гренадер, изгнанный из корпуса, потому обижен начальством. К полякам относится с симпатией, если только они не стреляют по русским, а вот украинцев недолюбливает. Обида у поручика на этот народ. Боксом увлекается давно, но и не тренировался серьёзно тоже давненько.

– Полно, Иван Ильич, я видел вашу технику. – Владел русским языком Стефан отлично, лишь немного пробивался польский акцент. – На мой взгляд, вы вполне готовы к вечерним боям.

– Нет, необходимых кондиций ещё не набрал, – улыбался Саблин.

– Как знаете, а то бы я на вас поставил, – ответно усмехался Стефан.

Не торопись, голубчик, думал поручик, будет тебе бой. Но в нужный день, когда прибудут поляки. Очень его интересовали эти невесть откуда взявшиеся бойцы. А он выйдет против украинца, кого-нибудь из сильных.

Наконец в пятницу, когда составлялся список боёв на субботу, Саблин подошёл к Стефану:

– Я готов попробовать силы в ринге.

– Прекрасно, Иван Ильич, я давно жду этого момента.

– Мне хотелось бы выйти против Лося.

– О, это сильный боец. Один из фаворитов. Он обычно выходит в заключительных боях вечера. На субботу финальный поединок уже заявлен: Стани́слав Во́зняк по прозвищу Кузнец против Слона. Побоище будет ещё то! А в разогрев Лось не пойдёт…

– Пан Стефан, – по-свойски склонился к поляку Иван, – вы же опытный человек. Вам не надо подсказывать, кто боксёр, а кто пришёл помахать кулаками. Ну что я, буду толкаться с этими уличными драчунами? Устройте как-нибудь, вы ведь можете.

– Даже не знаю… – замялся Стефан. – Разве объявить два центральных боя? Всё-таки суббота, почти праздничный день. Пообещать хороший приз. На это Лось может клюнуть. Ладно, я поговорю с ним. Да, и второе, пан поручик. На ринге нельзя без псевдо. Обычай, – и пожал плечами.

– Ну, раз без этого нельзя, пусть будет Гусар.

– Отлично! Русский богатырь по прозвищу Гусар против украинского бомбардировщика Лося! Овации! Иван Ильич, сделаю всё, что в моих силах.

К вечеру, когда по окончании поединков болельщики, да и боксёры тоже, шумно направились в буфет – кто отметить победу, а кто залить пивом поражение, была здесь такая традиция, на стене коридора появилось расписание боёв на субботу.

Любители бокса на пути к буфетной притормаживали возле него, пробегая строчки глазами. Слышались разговоры и смех:

– Гусар? Что ещё за Гусар, вы его знаете?

– Понятия не имею, но выставиться против Лося не побоялся. Не ошибся ли адресом?

– Ваша правда, пан. Что ж, поглядим, как Лось забьёт копытами этого гусара!

– Или вздёрнет его на рога!

Саблин стоял в сторонке, слушал. В буфет вечерами он не ходил.

Вечером спортивный зал преображался. Второй ринг, тот, что находился в углу, превращался в место для боксёров-участников. Его делили пополам лёгким щитом, ставили стулья. В боксе существует старая традиция: один угол называется синим и предназначен для претендентов, другой – красным, туда выходят на бой фавориты. На угловом ринге соблюдался тот же принцип – синяя и красная половины, там ожидали выхода боксёры с секундантами.

Понятно, что Лось сидел в красной половине, а Саблин в синей. От Фёдора поручик знал, что порой между «синими» и «красными» половинами ещё до начала состязания случались ссоры, переходящие в драку. Тогда Стефан снимал скандалистов с боя и взимал с них штраф. Сегодня в отгородках было спокойно, но Лось изучающе поглядывал на будущего противника, пытаясь оценить его опасность.

Саблин знал, Стефану удалось уговорить украинца, пообещав приз, равный вознаграждениям в заключительных боях. Каков Саблин в ринге, Лось не знал и сейчас пытался разгадать, что же его ждёт. Боец он был хороший, серьёзного сопротивления в здешнем ринге раньше не встречал и сейчас рассчитывал без труда завалить соперника.

Вот и хорошо, думал Саблин. Неизвестный противник, тёмная лошадка – это всегда опасно. Опытные бойцы собираются, концентрируются перед подобными противостояниями, прикидывают разные тактические варианты ведения боя. Лось же явно настроился на лёгкую и быструю победу. В то же время Саблин с Урядниковым видели его в ринге, успели проанализировать манеру боксировать и излюбленные приёмы.

В ринг вышла первая пара. Началась азартная и неумелая драка. Ни один из соперников не думал об обороне, да и в атаке оба были прямолинейны и бесхитростны, рассчитывали исключительно на свою физическую силу. Большинство разогревочных боёв здесь были именно такими. Но зрители одобрительно свистели и азартно болели за своих любимцев.

Лось, глядя на всё это, лишь презрительно кривил губы. Однако Саблина больше интересовал Кузнец. Он видел поляка впервые, и боксёр его впечатлял. Двухметровый детинушка с широченными плечами и красивым, правда как бы закаменевшим, лицом. Ни единой эмоции не читалось на чеканном профиле.

Слон рядом с этим будет выглядеть натуральным животным. Громила, густо заросший курчавым волосом, с покатыми плечами и заметным брюшком. При этом лысая голова с переломанным носом и маленькими злыми глазками. Такие глаза называют буркалами – точное название. Однако, при всей своей неприглядности, боец он опасный: быстрый, несмотря на вес, и с поставленным сильным ударом.

Сопел у плеча Урядников, всё внимание обративший в ринг. Молотили друг друга бойцы. По залу слоился табачный дым и неумолчный гул, как шум прибоя. Удачные попадания боксёров вызывали всплеск одобрения, гул превращался в оглушительный свист и ор. Секунданты время от времени заполошно выкрикивали советы своим подопечным.

Нормальная обстановка боксёрского матча.

Вот дошла очередь и до поручика. Саблин не то чтобы боялся предстоящего боя, но определённое волнение испытывал. И это правильно – совсем без эмоций, без малой толики страха или хотя бы опаски, тоже нельзя. Нужно только чувства направить в правильное русло, мобилизоваться для схватки.

– А теперь в ринге встретятся… – прокричал Стефан и сделал театральную паузу, – русский богатырь по прозвищу Гусар и хорошо нам знакомый пикирующий бомбардировщик Лось. Острые рога и стальные копыта против виртуозного фехтования и армейской выучки! Чья возьмёт? Гусар пока не известен широкой публике, но думаю, это продлится недолго. Спешите делать ставки, панове! Бой обещает быть интереснейшим!

Под выкрики Стефана Иван Ильич поднялся со стула. Встал и Лось.

– Держись, русский, это твой первый и последний бой! – зло крикнул он.

– У нас цыплят по осени считают, – ответил поручик.

Они покинули отгородку, каждый со своей стороны, прошли к рингу, нырнули под канаты у своих углов. Всё под неумолчный свист и гвалт, но окликали и подбадривали одного Лося. Саблина здесь пока не знали.

Рефери начал бубнить правила поединка и так всем знакомые. Лось разминал плечи, приседал, поглядывал на соперника. А Саблин нашёл глазами Кузнеца. Тот сидел с прежним выражением лица, ничем не проявляя интереса к происходящему.

Ну, пора и делом заняться.

Гонг!

Лось вскинул руки и стал на полголовы ниже Саблина, хотя в нормальном состоянии был на полголовы выше. Это была его коронная стойка: чуть согнутые ноги и низко опущенная голова, прикрытая поднятыми руками. Чуть-чуть фантазии – ив такой стойке действительно можно было увидеть рогатого лесного зверя. Наверняка отсюда и кличка.

Далее Лось обычно начинал выстреливать левой рукой джебы, но такие жёсткие и сильные, что более они походили на прямые удары. Разбивая этими джебами защиту противника, Лось стремился загнать его в угол или прижать к канатам, а уж там начинал бить с обеих рук быстро и сильно. Он буквально забивал оппонента, чем заработал вторую половину своего прозвища – пикирующий бомбардировщик.

Всё это Саблин узнал заранее. Неоценимую услугу оказал здесь Фёдор, хорошо разбиравшийся в боксе и знавший манеру каждого сильного бойца. Позже, наблюдая спарринги, Саблин сам увидел, как дерётся Лось. С первых минут противник повёл себя предсказуемо, согнувшись, бросился вперёд. Его левая врезалась в перчатки, подставленные Саблиным, потом мелькнула в опасной близости от лица. Поручик ушёл от удара. Не отступил назад, а ушёл с уклоном в сторону, оказавшись сбоку от Лося, и врезал тому по рёбрам под бьющую левую руку.

Лось отпрянул. Подобного он не ожидал, но выводов не сделал. Чуть восстановил дыхание и снова пошёл в атаку. Они кружили по рингу весь первый раунд, а за ним и второй. Украинец пытался применить излюбленную тактику, когда доставал русского джебом, чаще – нет. Поручик уходил, поколачивая Лося по корпусу. Такое начало боя он выбрал по двум причинам. Во-первых, берёг силы, понимал, попадись ему соперник тренированный, занимающийся регулярно, надолго его может не хватить. Всё-таки слишком мало времени провел он в зале, слишком мало пота пролил. В лагере под Уманью боксировал часто и помногу, это сказывалось, но время-то прошло… Во-вторых, Лось и сам не мог похвастаться отличной формой и завидной выносливостью. Не профессионал он, хоть школа есть. Опять же, привычка к быстрым победам над более слабыми соперниками сказывалась. Если сохранить силы и одновременно измотать противника, сбивая ему дыхание ударами по корпусу, можно получить преимущество в более поздних раундах.

Тогда и ответить достойно. Тем более, Лось склонен увлекаться и во время атак забывает о защите.

Третий раунд. Гонг!

Начали как и в двух предыдущих, но в середине раунда Саблин позволил прижать себя к канатам. Лось немедленно вцепился в него, удары посыпались со всех сторон. Вытерпев начало атаки, Иван нанёс короткий и сильный удар навстречу, в голову. Лось пошатнулся, атака захлебнулась, а Саблин уже норовил добавить левой. Противник ушёл приседом, но вдогонку получил мощный апперкот. Боксёра повело, взгляд остановился, делаясь чуть удивлённым, как всегда бывает в состоянии «грогги».

Но поручик отнюдь не собирался заканчивать бой. Нужно было и публику порадовать, и себя показать. Поэтому он лишь вяло имитировал атаку, разрешая противнику восстановиться. Зрители свистели, понукая Гусара к решительным действиям. Симпатии зала разделились, теперь не все были уверены, что фаворит легко расправится с русским.

Глаза Лося приняли осмысленное выражение, одновременно в них вспыхнула злость. Этот момент Саблин почувствовал очень хорошо. И так же, как в случае с Тарзаном, его поразило сходство спортсмена с боевиками. Сейчас, вблизи, поручик явственно ощущал исходящую от Лося волну ненависти, как в бою насмерть, до последней капли крови.

Закончил раунд Саблин очень осмотрительно, выдерживая дистанцию и не позволяя противнику себя достать.

– Хорошо, ай хорошо, ваш-бродь! – возбуждённо говорил Анисим, обмахивая Ивана мокрым полотенцем. – Щас он заведётся, кидаться начнёт без оглядки. Тут вы его и приголубьте! По-нашенски.

Гонг!

Урядников понимал толк в боксе. Лось удвоил, а может, и утроил напор. Теперь он всё чаще подключал правую, и несколько раз Саблину досталось весьма ощутимо. Хорошо, что в подставленное плечо и в корпус. Прилети такая плюха в голову, неизвестно, как закончился бы бой. Но Иван был внимателен, голову убирал, зато противник начал раскрываться.

Уход, нырок, ещё уход и – бац! – правый хук в левую скулу Лося! Голова противника дёрнулась, а Саблин ещё набросил левый в корпус и правый прямой в голову. И пошёл вперёд, расчётливо нанося удары: в корпус – открылась голова – в голову, закрыл Лось голову – получи в корпус. Теперь уходил украинец, прикрывался, начал клинчевать и вязать поручику руки.

Но Саблин разошёлся. Ближний бой? Да пожалуйста! Выдернул руку из захвата и короткий, без замаха хук, и тут же, без заминки – апперкот. Разорвал дистанцию, отшагнул и правый прямой через руку противника. В боксе такой удар называется «кросс», вот этим кроссом Иван и тряхнул Лося вторично.

Гонг.

Публика бушевала. Раунд остался явно за претендентом. Всё чаще слышалось: «Гусар! Гусар! Гусар!»

В шестом раунде Саблин понял – пора заканчивать. Лось в перерывах не восстанавливался, дышал тяжело, в атаках удары сыпал «ватные», часто промахивался. Но и поручик начал уставать. Если заканчивать эффектно, то сейчас. Он разбил очередную атаку противника, отвечая лёгкими, но точными ударами, затем дал оттеснить себя в угол и, выбрав момент, нанёс жёсткий останавливающий удар. Сразу ушёл с нырком. Теперь в углу оказался Лось, и Саблин, став плотно на обе ноги, провёл коронную свою «тройку» – правый боковой, левый боковой, правый прямой.

Лось повис всем корпусом на канатах и лишь потому не упал. Руки его опустились, но рефери бой не останавливал, и Саблин, не задумываясь, врубил оглушительный правый хук в открытую челюсть.

Противник рухнул ничком.

Рефери, даже не начав счёт, показал скрещенные руки и бросился к поверженному бойцу. Туда же устремился секундант. Боксёра поворачивали на спину, вытаскивали капу изо рта. Тот мотал головой, совершенно не понимая, где он и что с ним происходит.

Зрители ревели, шум в зале стоял адский. Никому ещё не удавалось уложить Лося в нокаут, небольшое количество счастливчиков, поставивших на Гусара, получали свои деньги. А Саблин вновь глянул в красную половину отгородки. Кузнец смотрел на него с интересом. Это была первая эмоция на лице у поляка.

Лося утащили в угол, рефери поднял Саблину руку и объявил его победителем. Тотчас появился Стефан, бросился с рукопожатиями:

– Ох-хо! Пан офицер! Благодаря вам я сегодня заработал кругленькую сумму! И ещё, прибыл пан Вуйцик. Он приглашает вас в свой кабинет. Пан директор желает познакомиться и лично вручить приз победителю.

– Сейчас, – сказал Иван. – Только приму душ.

И всё же он задержался. Очень хотелось поглядеть, как Кузнец будет разбираться со Слоном. И не пожалел, став свидетелем убийственного удара поляка в третьем раунде, после которого звероподобный Слон рухнул как подкошенный. Два из трёх фаворитов, долго правивших бал в Атлетическом клубе, были сегодня повержены. Их уводили с ринга под руки, под улюлюканье публики.

Ополоснувшись в душе и припудрив тальком ссадину над бровью, Саблин прошёл в противоположный конец здания. Перед массивной дверью с табличкой «Директор» остановился и постучал.

– Про́шу пана!.. – послышалось приглашение. Саблин вошёл и тотчас попал в крепкие объятия Анджея Вуйцика. Да и сам с величайшим наслаждением обнял хозяина кабинета.

– Ну, здравствуй, Андрей! – скорее выдохнул, чем проговорил поручик.

– Здравствуй, гренадер! – откликнулся Андрей Викторович Станкевич. – Чертовски рад тебя видеть.

Они отстранились, разглядывая друг друга, словно после долгой разлуки. Хотя прошло меньше месяца, но время для обоих теперь измерялось не днями и неделями, а событиями и нервным напряжением.

– Садись, – пригласил Андрей, наливая в рюмки коньяк. – Выпьем по маленькой за твою сегодняшнюю победу и торжество нашего общего дела. Сегодня можно. Как ты?

Как он?

Пока лилась в рюмки янтарная коньячная струя, Саблин прикрыл глаза и будто вновь оказался в кабинете Иоффе в тот памятный день. Пётр Соломонович как никогда походил на старого мудрого филина, его огромный нос нависал над Саблиным, голос превратился в свистящий шёпот:

– Вам предстоит трудное дело, Иван Ильич, – стать изгоем. Вести себя придётся вызывающе, на грани допустимого. Все должны убедиться, что вы разуверились в разумности и справедливости введения войск в Галицию, разочаровались в службе. Потеряли себя, ищете развлечений и острых ощущений. От вас отвернутся товарищи, вам попеняют и на опозоренную офицерскую честь, и на недостойное порядочного человека поведение. Но только так мы сможем подобраться к врагу. Другого пути я не вижу. Агентурная работа практически не приносит результата…

Подполковник закурил польскую сигару «Патрия». Ему не нравился этот сорт, но сейчас, очевидно, было не до того.

– Об операции знают только на самом верху. Наш куратор – генерал-майор Злобин, начальник разведывательного отдела Генштаба. Но уже Тухачевский подпишет приказы в искреннем возмущении провальной работой служб в Галиции. Тексты приказов подготовят наши контрразведчики, но и они не будет посвящены в детали. Вашу истинную миссию будем знать только я и господин подпоручик. – Тут главный особист Львова посмотрел на своего помощника. – Андрею Викторовичу будет немного легче. Он ведь у нас не совсем Андрей, а скорее Анджей. И отца его звали Вацлавом, это потом уже всё русифицировали для удобства, а более для конспирации. Фамилия по матушке – Вуйцик. Вы встретитесь, когда придёт пора, но пока готовьтесь к понижениям и унижениям, господин поручик. Таков ваш нынешний воинский долг…

Как он…

– Нормально, Андрей. Гренадерская служба простой не бывает.

Они соединили рюмки, коньяк мягко скользнул по горлу.

Помолчали. Молчание прервал Андрей:

– Давай о деле?

– Давай.

Саблин понюхал пустую рюмку, капля коньяка на донышке пахла офицерским собранием и ресторанами возле Львовского Рынка.

4

– Как тебе моё заведение? – светски начал Андрей. Хотя нет, Анджей. Нужно привыкать. – Правда, ввели меня сюда на готовенькое, Клуб уже существовал. Оставалось только поставить правильного директора. Так что, нравится?

– Ты про спортивные залы или про людей?

– Конечно, про людей.

– Тогда изволь, как на духу. Украинцы твои явные бандеровцы. Эти трое, которые фавориты в боях. А поляк – военная косточка, определённо. Он в ринг идёт в трусах и боксёрках, а выправка из него так и прёт. Осталось открыть поблизости тир для этих молодцев, и будет готовый центр подготовки боевых групп националистов.

– Не горячись, Иван, – улыбнулся Анджей. – Всё правильно, хлопцы из ОУН. Только не бандеровского крыла, а более спокойные мельниковцы. Последователи Бандеры после операции на Зелёной развернулись в Галиче и Стрые. Там с ними идёт настоящая война. А то, что этих удалось привлечь боксом, – большая удача. Через Клуб их можно держать под контролем. С поляками сложнее. Про выправку, это ты точно заметил. Ребята непростые, появились недавно. Есть подозрение, что они связаны с «Серебряным зигзагом». Эти оуновцев не любят, считают немецкими холуями.

– Вот как? – изумился Саблин. – А сами?

– В этом-то всё дело. Себя они считают союзниками, равноправными партнёрами Германии. Улавливаешь разницу?

– Значит, на сегодняшний день они для нас важнее.

– Правильно, и твоя задача сблизиться с поляками. Удобным поводом может послужить твоя якобы нелюбовь к украинцам. Всё мотивировано: оуновцы сломали тебе карьеру, из-за них ты висишь на волоске. Очень хорошо, что всё это ты уже говорил Фёдору. Белорус не наш сотрудник, но сочувствует русским. Используем его втёмную, я специально прикармливаю Федю, не без того. После сегодняшнего боя тобой заинтересуются более плотно. Здесь буфетчик может оказаться полезным, нужно через него попробовать убедить поляков, что ты возможный союзник.

– Осталось ещё побоксировать с панами. У русских после драки всегда дружба крепче, не знаю как у поляков.

– Эти поляки силу уважают. – Слово «эти» Анджей выделил. – Хотя могут пригласить на разговор и без мордобоя. Действуй по обстановке. Лидер у них Ежи Мазур, боксёр твоего веса. Непростой парень: открытое лицо, располагающая улыбка, но характер стальной. И кулак чугунный. Хитёр, умён, с ним нужно быть предельно осторожным. На днях Ежи собрался биться с Тарзаном. Это что касается спорта. По поводу остального… Возняка ты уже видел, исполнитель таранного типа. Третий – Леон Качмарек. Мы полагаем – правая рука Мазура, но роль его в тройке до конца неясна. Помнишь профессора Штраубе, обучавшего девочек из университета гипнотическим приёмам преподавания. В день его гибели рядом с домом профессора видели человека, внешне похожего на Качмарека. Возможно, Леон в этой тройке занимается тихими ликвидациями. Естественно, паны действуют не сами по себе, есть направляющая рука. Мы даже знаем способ связи. Каждую неделю Ежи получает письмо. Наш человек на почте передал: конверты без обратного адреса, штемпели львовские, но каждое письмо оправляют из разных районов города. То с почтового отделения на Погулянке, с Фридриховки, был даже конверт со штемпелем Новосветского почтового отделения. Оно здесь, в двух шагах.

– А почитать корреспонденцию?..

– Думаешь, нам не хочется? Вскрывать опасно, конверты могут иметь секретки, да такие, что снаружи и не определишь. А поляков вспугнём. И потом, сами тексты могут оказаться безобиднейшей ерундой. Типа «дядя Збигнев чувствует себя хорошо, передаёт привет». Это даже не шифровки – просто каждый текст имеет заранее обговорённый смысл. Расшифровать такое послание практически невозможно, если не знаешь наверняка, о чём идёт речь. А мы не знаем. Слежка ничего не дала. Ведут себя поляки как молодые повесы: гуляют, посещают рестораны, модные магазины. Ходят в зал потренироваться, в театр, в кино. Легенды безупречны. А нам нужен резидент. Очень он нас интересует.

– На тренировках к ним не подойдёшь. Держатся замкнуто, лишний интерес воспримут с подозрением. Для знакомства остаётся только подраться.

– Возможно. Повторяю, действуй по обстановке, но не затягивай. Есть информация, что пребывание поляков как-то связано с применением нового оружия. Страшного оружия, способного разрушить сложившееся равновесие в мире, перевернуть всё вверх тормашками. И резидент обладает ценной информацией об этой штуке.

– Как Пётр Соломонович? – поинтересовался Саблин.

– А что сделается со старым, мудрым филином? – даже удивился Анджей. – Для виду и его сняли с должности начальника контрразведки дивизии, сделали офицером по особым поручениям при комдиве. На деле полномочий больше, а отчитывается только Стукалову. Держит в руках все нити операции. Иоффе очень умён, но и он не знает, как подступиться к полякам. Вся надежда на тебя.

– Служу Отчизне, пан Анджей, – тихо сказал Саблин. И добавил: – Я постараюсь, Андрей.

– Заходи в любое время, – откликнулся особист. – Я теперь почти всё время буду здесь. Да, и вот тебе приз, заслужил. Отличный бой. – Он протянул Ивану пачку денег. И неожиданно рассмеялся: – Пригласи я тебя на состязание – тогда, по приезде, помнишь? – хорош бы я был. Пару раундов продержался бы, наверное, а дальше – не знаю… Мне с тобой не тягаться. Бери, бери деньги, не жеманься. Угостишь при случае новых знакомцев. Здесь скаредничать не принято.

Прошло два дня, не отмеченных никакими новыми событиями. Саблин ходил в зал, вяло работал со снарядами. Для коротких спаррингов занимал запасной ринг. Организму требовался отдых, вчерашний бой забрал изрядно сил. Но передышки он себе как раз позволить не мог. Следовало торопиться. Беседа с Анджеем прошла в спокойных тонах, но Саблин чувствовал, как напряжён подпоручик, как важны для него поляки.

Теперь он часто ловил на себе когда любопытные, а когда настороженные, внимательные взгляды. Многие узнавали его, окликали новым именем:

«Привет, Гусар!» Но встречались и такие, которые злобно зыркали и ругались вслед. Победа русского офицера радовала не всех.

Лося не было видно – зализывал раны, не иначе. А вот Тарзан со Слоном являлись в зал регулярно. Первый с открытия начинал тренировку и работал до вечера, до самого начала боёв. Делал лишь короткий перерыв на обед. Второй помогал, подсказывал в спаррингах, выполнял функции секунданта. Тарзан готовился к бою с Ежи Мазуром, который, как выяснилось, напрочь отказался брать псевдо и выступал под своим именем.

На Саблина бойцы поглядывали недружелюбно, надо сказать, с плохо скрытой ненавистью поглядывали.

Поручик не обращал на это внимания, думал, как вызвать на бой Шершня, в миру Леона Качмарека. В бою Саблин его не видел, на тренировках Леон появлялся редко, как и все поляки. Да и то сказать, паны приходили в зал, разминались, работали с мешками и грушами, но никогда не спарринговали. Стиль свой показывали лишь в бою, а Саблин пока имел удовольствие наблюдать только победу Кузнеца. Внушительную, надо сказать, победу. Слон тогда с трудом продержался неполных три раунда.

На третий день, день боя Ежи, поляки появились втроём. Мазур усиленно разминался, Возняк и Качмарек вяло пинали мешки, больше переговариваясь между собой. Потом немного попрыгали в ринге. Мазур вначале боксировал с Качмареком, а следом и с Кузнецом, но настоящего спарринга Саблин не увидел. Поляки больше отрабатывали удары и комбинации – двойки, тройки.

Когда, после душа, бойцы собрались на выход, Саблин понял, что другого случая может долго не представиться.

– Доброго дня, панове, – окликнул он устремившихся к выходу боксёров.

Те обернулись разом, но ответил один Мазур, улыбнувшись искренне и простодушно:

– Доброго, пан офицер. С порядочным человеком не грех и поздороваться.

– Рад, что у меня такая репутация в ваших кругах, панове, – Саблин тоже улыбнулся.

– Если человек не хлещет вечером водку в местном буфете со всякими… После каждой мало-мальской победы над очередным слабаком… Ну вы понимаете. Это уже о многом говорит.

– Я сегодня буду болеть за вас, пан Мазур. Почему-то мне кажется, что Тарзану не устоять.

– Можете, пан Гусар, даже поставить на Ежи, – прогудел Кузнец. – Уверен, деньги не потеряете.

– Я не играю, пан Кузнец, – пожал плечами Саблин. – Бокс для меня спорт, состязание, но не способ заработать.

– Достойно уважения, – одобрил Ежи. – Вот я и говорю, приличный человек.

– Но я, собственно, не только по этому вопросу, – перевёл беседу в нужное русло Саблин и в упор посмотрел на Качмарека. – Не соблаговолит ли пан Шершень принять вызов на бой от русского офицера?

Качмарек молча разглядывал поручика.

– Вы уверены, что этой бой нужен нам обоим? – спросил задумчиво.

– Почему нет? Мне хотелось бы помериться силами. Опыт нарабатывается в схватках с умелыми боксёрами, а здесь, вы правы, компания подобралась не слишком умелая.

Качмарек посмотрел на Мазура, тот едва заметно кивнул.

– Что ж, договаривайтесь со Стефаном. Только не тяните – завтра-послезавтра…

– Я понял, – кивнул Саблин. На том и разошлись.

Договориться с тренером-распорядителем не составило труда. Бой Гусара с Шершнем он внёс в завтрашний список. Теперь Саблина больше всего интересовал поединок Мазура с Тарзаном. Кузнеца в ринге он видел, но тяжеловесы, это отдельная песня. Они, как правило, малоподвижны, бой ведут в неспешном темпе и часто заканчивают одним точным ударом. Полусредневесы и средневесы дело иное. Если боксёры умелые, тут будет и тактика, и стратегия, и обилие финтов. Почему-то Саблину казалось, что манера у более лёгких поляков окажется похожей.

Зрителей вечером собралось, не протолкнуться. Все знали бойцов, помнили их прежние победы и с нетерпением ждали сегодняшней схватки. Саблин зашёл в буфет к Федору, спросил его мнение. Буфетчик честно признался, что ему трудно предсказать исход поединка. Тарзан лучший в тройке украинцев, но и Ежи силён, работает как автомат. И это смущает. Ему, Фёдору, кажется, что украинец злее и больше мотивирован на победу. А господину офицеру ли не знать, чего стоит настрой перед боем.

Да, Саблин знал удивительные истории, когда слабый боец одерживал победу над более сильным на кураже и злости. Но и выучка остаётся выучкой. Ему тоже показалось, что поляки относятся к оуновцам с лёгким презрением. Не обернётся ли это недооценкой сил соперника?

Что ж, тем интереснее будет посмотреть бой, решил Саблин и отправился в зал.

Урядников занял хорошие места недалеко от ринга. Разогревочные бои окончились, все ждали главного поединка. Помощники Стефана сбились с ног, принимая ставки. Сам распорядитель объявлял предстоящее состязание, не жалея эпитетов для описания достоинств бойцов. Курили зрители нещадно.

Наконец появились сами участники боя. Саблин сразу заметил, что Тарзан сел в красной половине отгородки. Согласовывал он или нет это со Стефаном, оставалось вопросом. Но ещё интереснее оказалось то, что Мазур вообще не пошёл за отгородку, а расположился в кругу соотечественников в дальнем углу зала. Сидел в длинном халате, и до времени не было видно, какого цвета на нём форма.

Когда же боксёр сбросил халат, все увидели, что трусы и боксёрки у него бело-красные, цветов польского флага. Болельщики-поляки только что не рыдали от восторга.

Бой начался. Тарзан стал в свою вольную стойку, руки держал низко, как обычно. Ежи принял левостороннюю стойку, характерную для бойца с сильной правой рукой. Первый раунд прошёл спокойно, боксёры прощупывали друг друга, больше заботясь о защите.

Со второго раунда события в ринге начали принимать более активный характер. Тарзан наседал, норовил начать свою ураганную атаку с обеих рук, но Мазур уходил всякий раз, когда дело доходило до обострения. Так прошёл второй раунд, а за ним и третий. Публика свистела, требовала от Ежи активности, требовала открытого боя. Нервничал и Тарзан, он никак не мог применить свой главный козырь. Кулаки, налитые взрывной мощью и желанием разорвать противника, обрушивались в пустоту.

Четвёртый раунд начался так же, как предыдущие. Тарзан сразу бросился в атаку, стремясь застать Ежи врасплох, оттеснить с середины ринга, прижать к канатам. Не тут-то было, поляк оставался собранным, спокойным и уверенно уходил от натиска Тарзана. А в середине трёхминутки украинец слишком увлёкся, а может, сдали нервы. Так или иначе, он открылся, и Мазур нанёс точный удар правой, попав противнику в висок.

С этого момента поляка как подменили. Он бил не переставая, не давал Тарзану прийти в себя, от точных попаданий в голову украинца шатало. Дело закончилось бы как минимум нокдауном, если бы не гонг.

Бойцы разошлись по углам. Секундантом Ежи был Кузнец. Он что-то нашёптывал боксёру на ухо, обтирал его влажным полотенцем. Мазур совершенно не выглядел усталым. Воды не пил, лишь полоскал рот, дышал ровно. Чего нельзя было сказать о Тарзане. Парень явно выплеснул в первых раундах большую часть своей энергии. И выбросил впустую.

Далее ход боя поменялся. Теперь Ежи постоянно атаковал, не давал Тарзану ни передышки, ни пощады. Работал с обеих рук, постоянно подключая правую. От кроссов и прямых украинца шатало, словно лист на ветру. Отвечать он уже и не думал, всё более уходя в глухую защиту. К концу раунда Саблин понял, что судьба поединка предрешена.

Ещё он понял, что Ежи ловит противника на ошибках, и когда тот совершает промах – не прощает, вцепляется, как бульдог, и добивает его методично и грамотно. Что-то очень знакомое увиделось Саблину в манере поляка. Как тот двигается, как ставит руку, как сбивает попытки ответного удара. Где-то он это всё уже видел…

В начале седьмого раунда, после затяжной атаки Мазура, Тарзан упал. На счёт «восемь» он поднялся, но любому в зале уже было понятно: бой окончен. Тем не менее Тарзан кинулся в бой, с опущенными руками, из последних сил. И получил страшный встречный в челюсть.

После второго падения он не поднялся.

Зал бесился и рукоплескал, свистел и улюлюкал. «Hex жие Польска!» – раздавалось с разных сторон. Мазур с Кузнецом вернулись к Качмареку, тот подал полотенце. Никаких эмоций поляки не выражали, словно так и надо – уделал одного из сильнейших бойцов здешнего ринга, велика важность.

Со всех сторон сыпались поздравления, вокруг боксёра образовался плотный круг почитателей, но Саблин протиснулся.

– Поздравляю, пан Мазур, – протянул он руку. – Отличный бой.

– Данке, господин офицер, – усмехнулся Ежи, отвечая на рукопожатие, и продолжил обтираться полотенцем.

В голове Саблина будто переключатель щёлкнул. Он застыл, только что рот не раскрыл как последний дурак. Поручика отжимала толпа, он не противился, пятился дальше и дальше. Сзади его подхватил Урядников.

– Чегой-то вы, ваш-бродь, задом наперёд, как тот рак…

– Анисим, у него же немецкая школа бокса! – прошептал поражённый поручик. – Я смотрел бой и чувствовал что-то знакомое, но понять не мог… А сейчас одно слово на немецком – и всё стало на место. Так же метелил меня Карл Дитмар под Зноймо. Вспомни, старина, как это было. Похоже?

– А ведь и правда, ваш-бродь, – озадачился Урядников. – Как я сразу не углядел? Ей-богу, похоже.

– Есть подозрение, Анисим, что учитель бокса этого Ежика нам с тобой хорошо знаком. Учтём на будущее.

Когда на следующий вечер Саблин вышел на ринг, он уже знал, что делать: боксировать легко, свободно, много перемещаться. Не увлекаться атаками и зорко следить за руками противника. Так и делал. Шершень, привыкший начинать вторым номером, чувствовал себя неуютно. Классом он был пониже Мазура, это было заметно, но манера боя очень похожа.

Поэтому Иван порхал по рингу, вытягивая на себя Шершня, поколачивал его на отходах, изматывал. В голове же решал и никак не мог решить главный вопрос, политический: побить Леона, повалять его по рингу в нокдаунах, победить за явным преимуществом? Это у него получилось бы легко. Но вот поспособствует ли такой сценарий развитию отношений с поляками? Они, конечно, силу уважают, но слишком горды. Или, наоборот, подставиться? Дать себя уложить на ринг? Опять вопрос: не посчитают ли слабаком, недостойным внимания?

Помог случай. В середине четвёртого раунда Шершень провёл сильный удар правой, Саблин встретил его жёстким блоком. Получилось – перчатка в перчатку, и будто тень промелькнула по лицу соперника. Словно хотел Шершень поморщиться и не позволил себе этого. Далее Саблин стал замечать, как поляк бережёт правую руку, а следом и вовсе перестал пускать её в ход. Работал одной левой.

Боксёрские перчатки только кажутся пухлыми и мягкими. На самом деле многое зависит от того, как поставлен кулак во время удара. Малейший перекос – и повреждение тут как тут. И бинтование кистей – тейпирование – не помогает, переломы пястневых и фаланговых косточек среди боксёров частое явление.

Саблин ещё раз проверил, явно подставился под удар правой, но Шершень не ударил, неловко попытался сделать что-то левой, да ничего не вышло. После гонга он подошёл к рефери, поманив при этом Стефана, подойди, мол.

– У противника повреждена правая рука. Я отказываюсь проводить поединок, – заявил Саблин твёрдо.

Рефери и Стефан удивлённо переглянулись. Видно, по здешним законам травма противника обозначала лишь то, что его можно быстренько добивать.

– Если вы отказываетесь от боя, победа автоматически присуждается пану Шершню, – заметил рефери. – И все призовые его.

– К чёрту призовые! – повысил голос Саблин. – Я пришёл на честный поединок, и победы над покалеченным соперником мне не надо!

– Умоляю, не нервничайте, пан Гусар, – засуетился Стефан. – Давайте спросим пана Шершня, в силах ли он продолжать бой?

Рефери знаком подозвал второго боксёра.

– Пан Шершень, пан Гусар утверждает, что у вас травма правой руки, и вы не можете продолжать бой. Это так?

– Я сказал, что не желаю драться с покалеченным соперником, – поправил Саблин. – Пан Шершень может драться только левой рукой, а это нечестно. Предлагаю перенести состязание на более благоприятное время.

– Вы согласны, пан Шершень? – встрял Стефан. – Предупреждаю, господа, призовых денег в таком случае не получит никто.

Качмарек пристально посмотрел на Саблина. Иван выдержал взгляд.

– Да, я согласен прервать поединок, – выдавил из себя Шершень, отводя глаза.

– Господа! Панове! – перекрикивая гул зала, возвестил Стефан. – Бой прерывается ввиду травмы одного из боксёров! Деньги будут вам возращены, панове…

Дальше Саблин не слушал. Спустился с ринга и пошёл в душ.

На следующий день, лишь Саблин успел размяться, в зал заглянул Ежи.

– Пан Гусар, можно на пару слов?

Поручик вышел. В коридоре стоял Ежи Мазур.

– Я должен поблагодарить вас, поручик, за благородный поступок, – начал поляк. Лицо его было серьёзно. – В приличном обществе это норма, но здесь, посреди этого сброда… Очень не хотелось, чтобы Леон валялся перед ними на настиле ринга. Поэтому от имени пострадавшего и всех нас – благодарю.

Он протянул руку. Саблин принял рукопожатие.

– Мы считаем, устной благодарности недостаточно, – теперь Ежи улыбнулся, широко и открыто, как умел только он. – Приглашаем вас сегодня вечером в ресторан «Атлас» на Друкарской, в шесть часов. Найдёте? Это на углу ратушной площади, напротив аптеки. Столик будет заказан.

– Найду, – кивнул Саблин, не вдаваясь в то, что все рестораны вблизи Рынка он обошёл, когда изображал пьяницу. – Благодарю за приглашение.

– До вечера, пан офицер, – Мазур приподнял элегантную шляпу.

Ресторан «Атлас» считался шикарным заведением. После пришествия русских войск лоск заведения несколько потускнел. Раньше здесь можно было встретить самых известных людей города, от модного художника до финансового туза, и князя с генералом, и поэта-бунтаря. После бегства поляков из Львова богатых и знаменитых посетителей заметно поубавилось, но богема продолжала считать «Атлас» своей вотчиной, и братство «атласовцев» – некое сообщество людей, проводивших здесь досуг постоянно, – это братство продолжало жить.

Вот куда пригласили Саблина. Однако паны не испытывают недостатка в средствах, подумал поручик. А мне, стало быть, предстоит сыграть роль униженного, да ещё и нуждающегося в деньгах русского офицера…

5

Поляки заказали столик в Белом зале, в глубине, подальше от любопытных глаз и ушей. Ежи и Леон ждали за сервированным столом. Мазур поднялся навстречу Саблину, обменялись рукопожатием. Качмарек приветливо помахал левой рукой, на правой кисти виднелась гипсовая лангета.

– Прошу, пан поручик, присаживайтесь, – порадовал широкой, добродушной улыбкой Ежи. – Мы сделали заказ сами, надеюсь, вы простите нам эту вольность. Кормят здесь очень прилично. А водка «атласовка», как уверяют местные, обладает удивительными целебными свойствами. И сейчас она ничем не хуже довоенной.

– По-вашему, идёт война? – удивился Саблин.

– А по-вашему, нет? – ответил вопросом на вопрос поляк.

– Государь объявил, что мы пришли охранять мир в здешних краях.

– Никто не ставит под сомнение добрую волю российского императора. Попробуйте вот этого мяса, очень вкусно. И давайте выпьем, господа.

Они подняли рюмки.

– За благородство! – несколько выспренно вступил Качмарек. – В спорте, в жизни, во всём.

– Бедняга Леон, – вновь улыбнулся Ежи. – Ему вчера от вас досталось. Но мы действительно считаем ваш поступок благородным. Многие их тех, кто выходят в ринг Атлетического клуба, не отказались бы от боя. Наоборот, почувствовав слабину соперника, бросились бы его добивать.

Они чокнулись. Выпили.

Какое-то время отдавали должное здешней кухне, потом Саблин спросил как бы невзначай:

– А что ваш третий друг, Возняк? Не захотел присоединиться к ужину?

– Станислав немного задержится. У него неотложные дела.

– Я почему-то был уверен, что молодые люди во Львове развлекаются, – слегка конфузливо улыбнулся Саблин. – Утром спортзал, вечером ресторан, девушки…

– По сути, так и есть. – Разговор поддерживал Мазур, Качмарек работал челюстями, ловко управляясь с прибором одной рукой. – Но попутно выполняем несложные поручения моего дядюшки. Он живёт в Кракове, у него там своё дело. Поймите правильно, власть сменилась, но связи и деловые интересы остались. Деньги нужны всем.

– Здесь я с вами совершенно согласен, – Саблин придал голосу тоскливую нотку. – С деньгами хорошо везде: и в армии, и в статской жизни.

Между разговором Ежи не забывал наполнять рюмки «атласовкой», а Саблину не стоило труда изображать лёгкое опьянение.

– Что, жалованье поручика не позволяет разгуляться? – усмехнулся поляк.

– Где там. Особенно сейчас, когда на службе образовалась некоторая заминка. Иногда мне кажется, что чем больше рвешься служить Отчизне, тем меньше она о тебе заботится…

– Не стоит расстраиваться, пан офицер. Деньги, это всего лишь деньги.

– Обычно так говорят те, у кого они водятся. Впрочем, вы правы, есть ещё и честь. Мы, русская армия, защитники Галиции, а где уважение? Не говоря уже об обычной благодарности. Украинцы нашим приходом недовольны. Вы, поляки – сознайтесь, Ежи! – вы тоже нас не любите! – Саблин разгорячился. – Так какого чёрта?! Что мы здесь делаем, кого защищаем?

Мазур продолжал улыбаться, а Качмарек смотрел остро, словно просвечивая захмелевшего русского офицера рентгеном. И неожиданно вмешался:

– Хороша защита! Вы сами видите, что творится, господин офицер. Банды украинских националистов бесчинствуют в городе. Гибнут люди, и не только солдаты, но и некомбатанты. Обычные обыватели гибнут, а среди них и заслуженные люди. Так случилось у клиники на Пияров, так было на объединительном съезде. Впрочем, что я вам рассказываю. Вы ведь сами участник этих событий.

– Для молодых людей, увлечённых спортом и хорошей кухней, вы неплохо осведомлены обо мне, – пьяновато удивился Саблин.

– Полно, поручик! – напористо продолжал вчерашний соперник по рингу. – Об этих событиях гудит весь город. Ни за что не поверю, что вы в них не участвовали!

– Вы правы, я там был, – отяжелел взглядом Саблин. – Чёртовы оуновцы лезут из всех щелей, как тараканы. Давить безжалостно! Все неприятности от них. Если дерево в червоточинах, его надо рубить, выкорчёвывать. Чтоб не заболел весь сад.

– Хорошая мысль, – поддержал Ежи. – Мы тоже не любим этих безголовых бандитов. Да и как ещё можно относиться к людям, которые жгут и взрывают всё подряд, не считаясь с жертвами среди мирного населения? Одно слово – бандиты. Во всём должен быть порядок. Орднунг, как говорят немцы.

– О, пан Ежи, – Саблин шутливо погрозил поляку пальцем, – не надо про немцев. Это наш потенциальный противник…

Подошёл официант, склонился к плечу Мазура. Тот кивнул.

– Извините, господа, я отлучусь ненадолго. Просят к телефону. Леон, налей господину офицеру, выпейте за дружбу.

Саблин выпил с Леоном за дружбу. Трудно, что ли? Но Ежи быстро вернулся, улыбка с его лица пропала, будто стёрли влажной тряпкой со школьной доски. Кожа на скулах поляка натянулась, глаза сузились. Саблин с Качмареком замолкли на полуслове.

– Станислав убит, – шершавым голосом произнёс Мазур.

Над столом повисло молчание.

– Где?! – сдавленно проговорил Саблин.

– Около Клуба, – нервно ответил Мазур. – Там сейчас следователь. – И обернулся к Качмареку: – Леон, нам нужно ехать.

– Я с вами, – поднялся Саблин.

Качмарек уже двинулся между столиков к выходу.

– Едем, – согласился Ежи.

Такси удалось поймать быстро. Через полчаса они были в Клубе. У входа стоял русский стрелок, встретил их прапорщик комендантской роты. Поляков сразу отвели в отдельное помещение к следователю. Саблин прошёл в боксёрский зал и присел на скамейку.

Такого оборота он не ожидал. Кто мог убить Возняка и за что? Не наши, точно. Нам нужно подружиться со странными поляками, узнать их планы. Поразмыслив, поручик пришёл к выводу, что пока всё складывается удачно. Ежи мог сказать, мол, не его это, русского офицера, дело. Отправляйтесь-ка вы, пан поручик, к себе в казарму, сами разберёмся. Не сказал, взял с собой. Значит, поляки на него рассчитывают. Хотят что-то предложить. Уже хорошо. Знать бы ещё, куда заведёт начинающаяся дружба? С полчаса Саблина никто не беспокоил, потом в зал заглянул Мазур.

– Иван Ильич, можно вас? – Саблин встал, Ежи показал рукой вправо по коридору. – Стефан любезно предоставил нам во временное пользование свой кабинет. Есть разговор.

Какое-то время они молча сидели в кабинете. Мазур разлил коньяк.

– За нашего боевого брата, – тихо сказал он, поднимая рюмку.

– У нас это называется: помянем, – добавил Саблин. – И пьют не чокаясь.

– У нас это называется примерно так же, – откликнулся Ежи.

Выпили.

– Как это случилось? – спросил Саблин.

– Следователь сказал, удар тупым тяжёлым предметом по голове. Сзади, подло… Бедняга Станислав кончился сразу. Лежал в луже, как собака, – в голосе поляка прозвучала горечь. – Леон, мысли есть? – обратился он к товарищу.

– Что здесь думать? Кто мог напасть сзади, исподтишка? Конечно, оуновцы! Вся эта кретиническая троица. Хотя против Кузнеца могли и подмогу вызвать. – В голосе Качмарека звучала жгучая ненависть.

– Согласен, – поддержал Мазур. – В ринге они против нас слабаки, потому бесятся. И не придумали ничего лучшего, чем огреть Стася ломом по голове. Леон, этого спустить нельзя!

– В чём вопрос? – с готовностью даже привстал Качмарек. – Хавиру их мы знаем. Сейчас они наверняка пьют свою горилку, празднуют победу. Вот по горячим следам и…

– Их там будет не трое. Больше. Пан поручик, – Ежи обернулся к Саблину, – недавно вы признавались в своей нелюбви к украинским националистам. Есть возможность поквитаться. К тому же вы лихо всыпали Лосю, такое не забывается. Никто не знает, кто следующий на очереди у этих батяров. Кому достанется железом по голове в тёмном углу.

«Боевого брата» Саблин для себя отметил сразу и всё же на миг замешкался с ответом. Ему предлагали налёт, убийство, и не одного человека. Без всяких доказательств, расследования, исходя только из слов этого бешеного Качмарека. Хотя Андрей подтвердил принадлежность украинцев к ОУН, и на убийство они вполне способны. Так что… Дальше мешкать было невозможно.

– Я с вами, – твёрдо сказал поручик. В конце концов, уничтожение членов националистической организации ему простят, а дружба с поляками дорогого стоит. И резидент нужен позарез – так говорил Анджей…

– Отлично. Втроём мы уже сила. У вас есть оружие?

– На дружескую встречу я шёл безоружным, – пожал плечами Саблин. – Но здесь, в раздевалке, у меня припрятан на всякий случай браунинг.

– Хороший пистолет, – кивнул Ежи. – Возьмите его, но для сегодняшнего случая мы припасли кое-что посильнее. Леон, едем.

Они вышли из Клуба. Часы показывали половину девятого, уже стемнело. Вдобавок зарядил нудный ноябрьский дождь. Подняв воротники плащей, они двинулись в мокрую темень, но шли недолго. Недалеко от клуба обнаружилась припаркованная машина. У панов всё предусмотрено, убедился Саблин. Да, ребята в городе не просто так. Всегда готовы к действию.

Дальше ехали по Потоцкого, не доезжая Сапеги, закружили среди домов, пока не остановились у громоздкого трёхэтажного здания. Судя по всему, поляки здесь снимали конспиративную квартиру. Хавира, как здесь называли жильё, была совершенно неухоженной. Мебели почти нет, толстый слой пыли на подоконниках и редких предметах обстановки. Зато в шкафу скрывался целый арсенал: СТГ с глушителями, гранаты, патроны в рожках и цинках, пистолеты вальтер П-38. Всё стрелковое оружие в трёх экземплярах. Видно, в расчёте на Возняка.

Ежи подал Саблину немецкую штурмовую винтовку.

– Разберётесь?

– Я же офицер, – слегка обиделся поручик. Он вскинул оружие к плечу. Винтовка оказалась тяжелее «шестёрки», глушитель, или, правильнее, ПБС, заметно смещал баланс, и приходилось прилагать усилие при прицеливании. Но в целом оружие показалось удобным и мощным. Саблин примкнул магазин, легко разобравшись, как управляться с новинкой, дослал патрон в патронник и поставил на предохранитель.

Поляки, помимо автоматов, взяли пистолеты. Мазур с сожалением покачал на ладони третий вальтер и сунул его в карман плаща.

– Одной рукой справишься? – мимоходом спросил он Качмарека.

– Не беспокойся, – ответил тот, ловко подхватывая автомат левой и пристраивая его на правую руку. – Так даже удобнее целиться.

– Берите больше патронов, – предупредил Ежи. – И поехали, матка боска.

Через двадцать минут они были где-то за площадью Бема, в хаотичном скоплении домов и домишек. Редкие фонари освещали узкие улицы, на дощатых тротуарах ни души. Дождь усилился и теперь лил как из ведра. Брусчатка тут лежала не везде, и порой машина попадала в рытвины, заполненные водой, поднимая фонтаны брызг. Но Ежи рулил уверенно, наверняка зная конечную цель.

Ею оказался одноэтажный дом на отшибе. Далее простирался пустырь, и лишь вдалеке виднелись огни Яновской улицы. Входная дверь делила дом надвое, справа и слева по два окна. Окна закрывали ставни, справа сквозь щели пробивался свет, мелькали тени, даже играл патефон. Саблину показалось – «Милый Августин». Жизнь там била ключом. Слева царила темнота, не раздавалось ни звука. Вокруг никого.

– Празднуют, – с ненавистью прошипел Качмарек. – Убили Стася и радуются. Сволочи!

– Внимание, господа, – оборвал товарища Мазур. – Леон, спрячь нервы. Разрешаю тебе попинать трупы поверженных врагов, но лишь по окончании дела. Итак, ни охраны, ни караульных не видно. Оуновцы беспечны, чувствуют себя здесь в полной безопасности. И наверняка сейчас пьют. Это нам на руку. В доме две квартиры. Внутри, соответственно, тамбур и два входа. Гуляют справа. Разбираемся с замком входной двери, входим. Мы с поручиком в правую хавиру, ты, Леон, караулишь левую. Там тоже могут быть боевики. Трудно представить, чтобы кто-то отказался от выпивки, но всяко может быть. Отдыхают или ещё что. Дальше по обстановке. Вопросы.

Вопросов возникла масса: если охранник всё же есть, то он сразу за дверью? Сколько внутри людей? Как вооружены? Нет ли посторонних? Саблин озвучил лишь один:

– А если у них там женщины? Ну местные проститутки, к примеру. Они-то ни в чём не виноваты…

– Я и говорю, по обстановке, – несколько нервно ответил Ежи. – Если на коленях оуновца будет сидеть дзюня, меня это не остановит. Значит, такая ей судьба. Ну, господа, покажем недоноскам – каково убивать благородных людей!

– С Богом, – смягчил пафос поляка Саблин.

Они покинули салон, стараясь не хлопать дверцами. Тёмными тенями в косых струях дождя просочились к входной двери. Саблин стал справа, поглядывая вокруг, Леон слева, нацелив автомат на дверь. Ежи поколдовал с замком и резко распахнул створку, отпрянув в сторону.

Он таки был – не часовой, но наблюдатель. Пьяненький, с вместительной бутылью в руках. В случае появления чужих наверняка должен подать знак. За спиной его, на площадке, горела тусклая лампочка, и человек выделялся тёмным контуром. Отличная мишень.

Страж только что приложился к бутыли, он ничего не успел понять, лишь рыгнул сивушным духом, как Леон снял его одной короткой очередью. Выстрелы, благодаря глушителю, звучали едва слышными хлопками, громче лязгал затвор да звенели стреляные гильзы по бетону ступеней. Тело отбросило вглубь тамбура, группа рванулась вперёд: первым Ежи, следом поручик и в завершение Качмарек.

И как всегда бывало в таких случаях, время для Саблина остановилось. Вот Мазур приставил ствол с глушителем к замку правой двери – очередь – летят обломки дерева, и вместо замка образуется дыра с кулак размером.

Сильный удар ногой – Ежи внутри – Саблин следом. Прихожая. Чья-то пьяная удивлённая рожа высовывается из комнаты. Мазур уходит вправо. Саблин берёт левее. Хлопает СТГ, и рожу сметает – только тёмные пятна на стене.

Вперёд!

Прихожую в два прыжка, и вот они в комнате. Человек пять у стола с выпивкой и закуской. Огонь из двух стволов! Люди валятся со стульев, летят осколки посуды и куски снеди. Кто-то суётся к лавке с наваленным оружием, но тут же падает ничком. Саблин видит, как вздрагивает тело под ударами пуль.

Из этой комнаты проход в следующую – оттуда начинают лупить из МП – над головой противно свистит и жужжит, но Ежи, пригнувшись, уходит ещё правее, к столу, а Саблин, согнувшись в три погибели, перезаряжает автомат и открывает ответный огонь.

К первому МП присоединяется второй, но противникам тесно в узком проходе, нет пространства для манёвра, потому стреляют в одну точку. Туда, где Саблина уже нет. А Ежи, подкравшись чуть ближе, с криком «Ложись!» бросает в проход гранату.

Саблин едва успевает выполнить команду. Оглушительный грохот. Поют осколки над головой. Комнату затягивает удушливый дым. Саблин, молниеносным броском преодолев кучу из тел и стульев, оказывается в проходе, падает вправо, чтоб противнику было труднее целиться, навскидку поливает из автомата дымную муть и неясные тени в ней. Как уцелела лампочка под потолком, уму непостижимо!

Кто-то кричит страшным голосом, на пределе слышимости, кто-то хрипит тяжко, предсмертно…

«Клац!» – затвор стал. Но сверху, с высоты человеческого роста, подключается автомат Мазура. Саблин судорожно меняет магазин.

Вдруг Ежи кричит: «Стоп!»

Отчётливо слышны выстрелы на площадке. Там один Леон.

Клубы дыма и пыли чуть редеют, становится ясно – в комнате живых не осталось.

Оба бросаются обратно, но в прихожую не войти, по стене, заляпанной кровью, бьют пули. Часто, как град по крыше.

Саблин ложится на пол, осторожно выглядывает. Качмарек залёг ногами к комнатам, вжимается за дверную притолоку и остервенело лупит из автомата по противоположной двери. Через неё отвечают столь же яростно, но в несколько стволов. Дверь еле держится, от неё откалываются крупные щепы и куски филёнки. Посередине образовалась крупная дыра.

Поручик достаёт гранату и, крикнув: «Леон, берегись!» – выбирает секундное затишье и бросает лимонку прямо в эту дыру. Взрыв! С грохотом летят на площадку щепа, куски штукатурки, чья-то оторванная кисть.

Леон, вжавшийся во время взрыва в пол так, что, кажется, стал не толще газетного листа, очумело трясёт головой. Всё же ему досталось ударной волной. Мимо ураганом проносится Ежи, врывается в хавиру, следом, не так быстро, ныряет в дым Качмарек.

Саблин оглядывается. Вон мёртвый Тарзан, очередь прошила грудь, а вот Лось, пуля в голове. Недавний соперник по рингу умер сразу, не мучаясь. Где-то недалеко, наверное, и Слон. Может, в следующей комнате, среди истерзанных взрывом и пулями тел, а может, в соседней хавире, среди таких же истерзанных.

Там, по соседству, вдруг грохнул выстрел. Тут же залопотал СТГ. Саблин бросился туда, у входа пригнулся, нырнул в тесную прихожую, с переворотом откатился в угол. Выглянул осторожно, шаря стволом. На полу сидел Мазур, уложив на колени голову Леона. Лицо Качмарека белее мела, грудь – прострелена. Слева, там, где сердце.

– Гад… – просипел Ежи, и было непонятно, то ли слёзы душат поляка, то ли дым. – Успел… выстрелить…

Саблин вышел из укрытия. Трупы, вокруг одни трупы. Месиво из искалеченных тел. Лимонка в замкнутом пространстве – страшная вещь.

Он встряхнулся. Накатывала смертельная усталость, отходняк после запредельного напряжения. Вот только расслабляться рано. Уже не таясь, прошёл в дальнюю комнату, толкнул посечённую осколками дверь. Чутьё опытного воина подсказывало: опасности больше нет. Никто не притаился в полутёмном углу с карабином. Вообще никого живого…

Оп-па! А живые-то как раз есть! Он как в воду смотрел, когда спрашивал Мазура о проститутках. Как раз представительница второй древнейшей профессии и притаилась у кровати. Голая, сжавшаяся в комочек, обезумевшая от ужаса. Саблин машинально набросил на девчонку какое-то покрывало.

– Мы сейчас уйдём, – сказал бесцветным голосом. – А ты ступай. Домой. И всё забудь…

Он не успел закончить. Снаружи ударил ослепительный свет. Саблин метнулся к окну: «Сокол», мощный прожектор освещает дом, пулемётный ствол шарит по фасаду. Рядом «летучка» ещё не закончила торможение, а из кузова уже сыплются стрелки. И все, как показалось Саблину, с «говорунами» наперевес. Наши. Только попадать к ним сейчас никак нельзя.

Поручик кинулся к Мазуру, тот был уже на ногах. Тоже смотрел через щель в ставнях.

– Эй, там, в хате! – прокричал голос, усиленный мегафоном. – Есть кто живой? Выходи с поднятыми руками, оружие сразу на землю. Иначе превращу хату в решето!

– Пся крев! – выругался поляк. – Поручик, ваши друзья пожаловали. Впрочем, иначе и не могло быть.

– Второго выхода я здесь не заметил. Да и окружили, наверное, – обронил Саблин.

– Эх, поручик, плохо вы знаете хавиры оуновцев. Зато я в этом кое-что понимаю. Где-то обязательно должен быть скрытый лаз. Они всегда так делают. Нужно только поискать. За мной!

Мазур бросился в квартиру напротив, начал опрокидывать мебель вначале в первой комнате, затем перешёл в другую, спальную. Здесь у стены стоял громоздкий комод.

В это время вошла, всхлипывая и дрожа, давешняя дзюнях[11], закутанная в покрывало. Видно, девчонке стало невмоготу одной в комнате, заваленной трупами. Она подскуливала, пытаясь что-то сказать, Саблин разобрал нечто вроде «не бросайте», но Ежи обрадовался.

– Иди сюда. – Он ухватил несчастную биню за руку и потащил к двери. – Иди туда, к ним! Живо! Или располосую… – и подтолкнул девушку стволом автомата к выходу. – Иди и голоси! Кричи, чтоб не стреляли, что ты гражданская.

Дзюня взвизгнула, но пошла.

– Идёмте! – Мазур кинулся к комоду, рывком сдвинул его – открылся люк. Откинул крышку.

– Быстрее, спускаемся, – бросил он Саблину. – Только осторожно, не сверните шею.

Вниз вела крутая лестница, было совершенно темно. Поляк добрался до пола и шарил там, искал что-то. Оказалось, лампу. Керосиновый фонарь неярко осветил окружающее, тут и Саблин поспел. Это был погреб, на стеллажах стояли банки с соленьями, в углу красовалась бочка высотой по грудь. В такой можно держать и квашеную капусту, и солёные огурцы.

Мазур без особого труда сдвинул ёмкость, оказавшуюся пустой, в сторону. Под ней открылся ход. Автоматы они оставили наверху, Ежи достал вальтер.

– Осторожно, Иван Ильич, – напряжённым голосом сказал он. – Держите ухо востро.

Мазур пропал в чёрном земляном провале. Саблин передёрнул затвор и полез следом.

Глава 6

Когда зазвонит «Колокол»

1

Они пробирались узким ходом, пробитым в грунте. Шляпу Саблин потерял, в волосы набилась глина. Ежи перед операцией предусмотрительно надел берет, и поручик ему сейчас слегка завидовал. Плащи у обоих постепенно превращались в грязные обноски. Ко всему прочему, Саблин умудрился пару раз хорошо приложиться головой о низкий свод. Света фонаря не хватало, и Иван продвигался в густых сумерках.

Наконец пахнуло свежим воздухом. Ход вывел в глубокую канаву, по щиколотку заполненную жидкой грязью, но надёжно скрывающую беглецов. Поверху светил прожектор, отдалённо каркал мегафон.

– Дьябел! Пшеклеты гжебни! Даже ход прорыть толково не смогли. Пошли быстрее.

Саблин шагал за Мазуром, сосредоточившись на том, чтобы не оставить туфлю в вязкой жидкой глине. Грязь с радостью вцеплялась в обувь, а отпускала неохотно, с противным чавкающим звуком. Будто подслушав его мысли, Ежи бросил через плечо:

– Не потеряйте обувку. Босиком далеко не уйдёшь, и мне придётся вас пристрелить.

И тут же сам поскользнулся и уронил лампу.

– А за потерю лампы мне завалить вас? – усмехнулся гренадер. Поляк только выругался.

Дальше продвигались по хляби в полной темноте. К счастью, скоро добрались до лесенки, вкопанной в стенку оврага. Беглецы поднялись наверх. Дождь не ослабевал, к нему прибавился ветер. Вдали раскачивался уличный фонарь, но света его явно не хватало, вокруг царила кромешная темень, в которой с трудом проглядывали силуэты домов. Ни лучика не пробивалось через плотно закрытые ставни. Только за домами, довольно далеко, всё светил прожектор «Сокола».

Саблин потерял ориентацию. Мазур, по-видимому, тоже. Они стояли, грязные и насквозь промокшие, не зная, что предпринять. Ежи крутил головой, вглядываясь во мрак, пропитанный влагой, и не мог решить, куда двигаться дальше. Неожиданно шелест дождевых струй заглушило тарахтение двигателя. Из темноты, без единого огонька, выплыл мотоцикл с коляской и затормозил возле них.

Старенькая модель с коляской, похожая на американский «Индиан Биг Чиф» двадцатого восьмого года. Однако аппарат подъехал довольно резво. Водитель наглухо закутался в просторный дождевик с капюшоном и теперь угадывался угловатой густой тенью на своём «индейце».

– Садитесь, быстро! – прозвучал молодой мужской голос.

Мазур выхватил вальтер.

– Не дурите, панове, – повысил голос неожиданный помощник. – Русские начали прочёсывать район, с минуты на минуту будут здесь. Будете играть в недоверчивых, уеду к чёрту, и пропадайте.

Мазур первым вскочил на заднее сиденье, уперев ствол вальтера в бок водителя.

– Если мне что-нибудь не понравится, парень, выпущу всю обойму.

Саблину досталась коляска. Он забрался, оружие держал наготове. Мотоцикл стрельнул выхлопом на прогазовке и бодро взял с места. Фару водитель так и не включил, но ориентировался в темноте свободно, угадывая повороты каким-то непостижимым образом. Трясло нещадно, но главное, беглецы быстро удалялись от схрона и возможной погони.

Где они находятся, Саблин так и не сообразил. Мотоцикл кружил в темноте, преодолевая бесконечные повороты, и в конце концов совершенно сбил поручику ориентиры. Казалось, выкинь его сейчас из люльки, он не выберется из этого района даже утром, не отыщет дорогу к знакомым местам в городе. Будто затягивало в болото, в трясину: и дна не достать, и ухватиться не за что.

Но поездка окончилась столь же неожиданно, как и началась. Мотоцикл резко затормозил, справа виднелась высокая ограда. Темнота не рассеялась, а, казалось, стала ещё гуще. Саблин не успел ничего понять, как сильные ладони сжали руку с пистолетом, выкрутили его из пальцев. Судя по возне рядом и польским ругательствам, то же происходило и с Мазуром. Потом в голове коротко сверкнуло, загудело, и поручик провалился уже в абсолютную темноту. Без теней, без ощущений, без памяти…

Сознание возвращалось медленно. Вначале посветлел фон, послышался неразборчивый бубнёж, но рук и ног Саблин не чувствовал. Слов не разбирал, что с ним происходит, не понимал. Только тупая боль в затылке была реальна, реальнее всего остального.

Потом заунывное «бу-бу-бу» превратилось в слова. Поручик ощутил запах табака, сивухи, мокрой овчины, ещё чего-то, что он не разобрал. Саблин разобрался, что сидит на стуле, руки его прикручены к спинке, ноги – к ножкам. Пошевелить ими невозможно. И кто-то совсем рядом быстро и непонятно говорит на украинском в несколько голосов.

Он попытался незаметно приоткрыть глаза, и попытка эта нашла живейший отклик у присутствующих.

– О, глянь, москаль прочухивается! – радостно воскликнул один из голосов. – Давай, ваше благородие, глазки-то открывай.

– А ты его цигаркой прижги, – посоветовал другой голос. – Вмиг прочухается.

– Геть! До времени шкурку не портить! – весело отозвался третий. – Устроим москалю баню с парилкой и прорубью, но позже.

– Когда это хохлы толк в бане понимали? – с трудом выговорил Саблин. – Она ж русской называется не зря.

– О, говорить, сокол ясный! – откликнулся первый голос. – Знать, в себя пришёл москаль. А пан чего ж, всё без памяти? Тодор, окатика его водичкой. Знать, мало под дождичком прохлаждался.

Саблин открыл глаза. Комната не большая, не маленькая. Накрытый стол: водка, немудрёные закуски. Вокруг стола трое. В центре – Слон. В мокрой овчинной телогрейке мехом наружу, оттуда и запах. О как! Значит, не убили тебя в схроне, громила? Не накрыло взрывом гранаты, не нашла пуля из СТГ. Или тебя там и не было, или драпанул вовремя? Скорее не было, уйти можно только лазом, но тогда Ежи заметил бы следы.

По сторонам от Слона расположились двое незнакомцев с неприятными лицами. Рожами, прямо сказать, а не лицами. Оба глумливо скалились, а Слон елейно улыбался. Тоже издевается, гад. Оно конечно, попинать связанного льва и зайцу не зазорно.

Слева послышалось: «Пся крев». Саблин чуть повернул голову и боковым зрением увидел Мазура в том же, примерно, положении, что и он сам. И тотчас получил сильный удар в нос. Слезами заволокло глаза, на подбородок закапало горячим.

– Головой не крутить! – последовал повелительный окрик. – Смирно сидеть!

И ещё удар. Теперь в ухо. В голове загудело.

– А пана ты всё ж цигаркой прижги, – посоветовал Слон кому-то за спиной Саблина. Третий весёлый голос, обещавший баню, принадлежал ему. – Пусть приходит в себя побыстрее.

Сдавленный вскрик, сдавленное, с придыханием: «За всё ответите, гжебни!»

Весёлый смех за столом и сзади.

Саблин лихорадочно соображал, что делать. И не видел выхода. Их купили как котят! Подсунули спасителя с мотоциклом, и они, самоуверенные, ни на миг не усомнившиеся в своей ловкости и силе, угодили в западню. Поделом. Однако ж и выкручиваться теперь надо. Но как?

– Ты рано веселишься, Слон, – проговорил поручик. – Кое-кто в курсе, куда мы с Мазуром направлялись и зачем. Скоро здесь будет взвод стрелков, дом окружат…

Тот, кто был за спиной, вышел и влепил Саблину по зубам. Из разбитых губ брызнула кровь.

– Сказано сидеть смирно. И не болтать, пока не спросят. – Говорил бандит на чистом русском языке, без всякого акцента. Значит, и такие здесь есть…

– Да, ваше благородие, господин поручик, – участливо покачал головой Слон. – Конечно. Русская армия примчится вызволять своего офицера. Вот только беда, не знает никто про этот домишко. И вы российской армии, судя по всему, не слишком нужны. Так, стреляная гильза, а не офицер. Да и всё остальное враньё. Товарищ ваш, тоже, кстати, поручик, только польской армии, грубо нарушил дисциплину, плюнул на порученную ему миссию и, повинуясь душевному порыву, бросился очертя голову мстить за убитого товарища. При этом, естественно, не сообщил о своих планах никому ни слова.

Мы за ляхами этими давно приглядываем. Так что надеяться на помощь глупо. Тарзан, конечно, самовольный дурак. Никто не заставлял его валить Кузнеца, сам надумал. Но вы, я думаю, с ним поквитались? Мой мотоциклист видел, как рванули из ресторации в Клуб и дальше… Слышал перестрелку в схроне. Я подумал, что настал удобный момент познакомиться поближе…

Саблин был поражён. И осведомлённостью Слона, и его правильной, почти академической речью. Куда делась звероподобность, личина тупого бугая, пробивающего кулаком стены? Перед ним сидел умный и хитрый.

Единственное, что радовало, – Слон не знает об истинной роли Саблина. Принял игру поручика за чистую монету. Но что это даёт сейчас, когда гренадер в плену, обездвижен, лишён связи со своими? Убьют за компанию, да и все дела.

– Да, горяч был Тарзан, – продолжал преобразившийся боевик, – но за смерть наших товарищей вы ответите сполна. Тебе, москаль, я не завидую. За кровь братьев примешь смерть лютую. А ты, лях, можешь облегчить свою участь. Кто твой руководитель? Имя, кем представляется, как найти? Ответишь как на духу, получишь смерть лёгкую. Пуля в голову, и никаких страданий. Будешь кочевряжиться, помучаем всласть. Всё равно скажешь, но боль претерпишь адскую. Двадцать секунд на размышление. Панас, налей пока.

За столом принялись разливать водку, подхватывать жменями квашеную капусту. Тот, что был за спиной, тоже двинулся к столу: ничем не примечательный мужичок, но бить умеет, сволочь. Что же делать?

Саблин посмотрел на Мазура. Ежи сидел бледный, закусив губу. Намертво прикрученный к стулу, как и Саблин, поляк не делал попыток освободиться и не смотрел на недавнего товарища. Видно, решал для себя непростой вопрос: сдавать резидента или нет.

А ты не так силён, поляк, подумал Иван Ильич. Глаза бегают, губа закушена. По всему видно, готов заговорить. Но это его беда. А что делать поручику Саблину?

Упасть вместе со стулом, попробовать достать того, который бил по зубам, когда он вернётся? Вернётся обязательно, чужая боль доставляет ему удовольствие, это заметно. А правую ногу прикрутили плоховато, он путы незаметно расшатал. Если сильно дёрнуть и если повезёт, можно освободить… Да, упасть, достать. Если повезёт… А если начнут стрелять, смерть придёт быстро и безболезненно. Как обещано Мазуру.

Такие мысли крутились в голове поручика.

– Слышишь, Слон, а ты на кого работаешь? – Саблин постарался вложить в голос максимум насмешки, но сам не понял, получилось ли.

– Тебе какая разница, москаль? – спросил Слон, выдохнув после рюмки. – Ты в любом случае умрёшь.

– Из чистого любопытства. Напоследок, так сказать. Да, я карта битая. Мне теперь только Бог судья да совесть. Украинцев, народ трудолюбивый и весёлый, – уважаю. Вас, ублюдочных националистов, – ненавижу. А всё равно интересно, зачем тебе поляк?

– Ты труп, поручик, поэтому могу сказать, я борюсь за свободную Украину. И если эта борьба началась здесь, в Галиции, я буду воевать здесь, но в будущем мы погоним и москалей, и ляхов со всей Украины. А твой друг, лях, хочет оставить здешние места за Польшей. Это самое малое, а после аппетит разыграется, и будут они править в Киеве. Поэтому всех их нужно того… под корень. Ясно?

– И чьим оружием сражаешься ты за свободу Украины? А на какие деньги? И у кого получает инструкции Степан Бандера?

– Мы – мельниковцы. – Глаза Слона налились кровью. – Но вас, москалей, будем бить не хуже бандеровцев! И мне плевать, кто даёт стрелялку, – автомат, он и есть автомат.

– Врёшь, Слон. Оружие вам дают немцы. И деньги, и приказы. Не зря ты польского вожака ищешь. Хочешь напрямую с «Гансами» законтачить? Без посредников? Вот и вся свобода. Шкурные у тебя интересы. У всех у вас, оуновцев, интересы шкурные. Власти вам надо и денег. И приведёте вы Украину не к свободе, а в шляхецкий полон. Или в немецкий.

– А всё лучше, чем в москальский! – выкрикнул Слон вне себя. – С немчурой мы потом договоримся, а вас давить будем всегда! Никола, врежь ему!

– Одни уже договорились! До генерал-губернаторства! – кричал Саблин, глядя, как приближается садист Никола. – Теперь дёргают их за ниточки, они и рады!

Одновременно прапорщик изо всех сил напрягал мышцы правой ноги, ослабляя шнур, коим был примотан к стулу. В миг, когда бандит занёс руку для удара, а путы соскользнули к лодыжке, Саблин вырвал ногу и с наслаждением вонзил носок туфли в голень противника. Никола уже начал движение, потому удар в опорную ногу «провалил» его, и Саблин, опрокидывая себя вместе со стулом, на махе добавил боевику сводом стопы прямо в эту разинутую пасть. Как в футболе, в который поручик тоже играл.

Наподобие футбольного мяча, Никола отлетел и обрушился на стол с выпивкой-закуской. В следующий миг единственное в хате окошко, задраенное ставнями, взорвалось осколками стекла, обломками рамы и тех самых ставен. И тотчас начали хлестать выстрелы. Стреляли из «пятёрки», её негромкий бой Саблин не спутал бы ни с чем на свете. Он перекатился вместе со стулом набок.

Всё произошло так быстро, падение Николы и начало стрельбы столь удачно совпали, что никто из боевиков не успел тронуться с места. Лысая голова Слона вдруг вспухла кровавым пузырём и лопнула, обрызгав всё вокруг сгустками серой слизи и тёмной крови.

Повалились Панас и второй, имени которого Саблин не запомнил. По ним, уже мёртвым, продолжали стрелять, и тела дёргались, будто живые. Николе пуля угодила в горло, разбила гортань, зацепила артерию. Оуновец зажимал рану руками, но кровь хлестала из-под пальцев, а изо рта валила розовая пена.

Пальба закончилась, и сразу стало слышно, как по соседству тоже стреляют из «пятёрок». Саблин различал сдавленные крики. Неизвестная сила уничтожала националистов быстро и эффективно.

С пола поручик видел замершего Мазура. Белого как первый снег, с выпученными глазами, но без единой царапины. Сам он сжался, насколько позволял стул, и тоже замер. Хоть мёртвым притворяйся, ей-богу! Что за люди безжалостно положили бандитов? Не примутся ли они теперь за господ поручиков, польского и русского?

Наконец стрельба стихла, наступила тишина. И в этой тишине послышались лёгкие шаги. Вначале Саблин увидел туфли, женские туфли на маленьком каблучке. Потом руку с парабеллумом, тоже женскую. Следом над ним склонилось лицо, столь знакомое и дорогое…

Второй раз за вечер мир опрокинулся, и Саблин полетел в чёрную пропасть – бездонную, бесконечную, безнадёжную.

На этот раз он очнулся легко, без боли, сизого тумана перед глазами, без скрученных за спиной рук и привязанных ног. Его даже уложили на тахту, прикрыли одеялом. И он не жмурился, не играл в беспамятство, сразу распахнул глаза. Рядом сидела Хелена.

– Я искал тебя, – прошептал Саблин, почему-то в полный голос не получалось. – Я вглядывался во всех женщин, что проходили мимо, рассылал запросы, ждал, вдруг ты появишься – где-нибудь, как-нибудь. И не находил…

– Бедный мой поручик, – ответила она негромко. – Ты и не смог бы найти меня. Я пряталась, скрывалась, была невидимой для многих-многих людей. И для тебя в том числе. Прости.

– Ты не студентка университета. Но кто? Хелена покачала головой.

– Я была студенткой, но не только. До нас дошли слухи…

– До кого «до нас»?

– Подожди, не торопись. Так вот, мы узнали, что профессор Штраубе собрал какую-то странную группу. Официально – обучение гипнотическим способам преподавания. На деле профессор гипнотизировал самих девушек. И меня среди прочих. Внушал что-то, но после сеанса я ничего не помнила. Тогда мы тоже нашли гипнотизёра. Он каждый раз проверял меня, но разобраться не смог. Говорил, слишком сильное внушение. Единственное, чем помогал, подчищал – он сам это так называл – моё подсознание после каждого сеанса.

– Почему ты сразу не покинула группу? Почему ничего не сказала мне?

– Покинула, но мы не разобрались в происходящем. Имелись лишь неясные подозрения. И сказать не успела. Той ночью я ещё ничего не понимала, а когда узнала, что группа в полном составе выступает на съезде в тингель-тангель[12], ты был уже в Политехничке. Туда меня не пустили. Ещё раз прости…

Хелена склонилась к Саблину, провела ладонью по его лицу. Он схватился за тонкие пальчики, как хватаются за последнюю надежду выжить. Поднёс к губам. Она засмеялась, убрала руку и поцеловала Ивана.

– У меня губы разбитые, – виновато сказал он.

– Да, запеклись. Бедный мой поручик.

– Ты больше не исчезнешь? – спросил, заглядывая ей в глаза.

Она грустно улыбнулась и промолчала.

– Пани Ядвига скончалась, знаешь? Следователь сказал, сердце.

– Знаю, – кивнула Хелена. – Как-то странно всё это. Никогда Ядзя на сердце не жаловалась. И вообще, здоровье у неё было крепкое.

– Обещаю, я разберусь в этом. Но ты теперь наследница. Дом и прочее. Можно обратиться…

– Нет, пани Каминьска не принимала моих взглядов. Считала, что всё это вредная глупость. Так что, если завещание и существует, то составлено оно, боюсь, не в мою пользу. Да и не пойду я в комендатуру.

– Ты не сказала, кто твои друзья. Гипнотизёры и прочие…

– В этом всё дело, Иван Ильич. Мы – Украинская социал-демократическая рабочая партия. Боротьбисты. Слышал, наверное. Для нас оуновцы – враги. Мы это змеиное гнездо давно на прицеле держим. Тебе повезло, что решили накрыть их именно сегодня. «Зигзаг», контора Мазура, тоже враги, но и российские имперские офицеры не друзья. Мы ведь коммунисты, Саблин. Вы своих-то извели, а мы вот остались. Установится ваша власть, возьмутся и за нас. Так-то, бедный мой поручик.

– В таком случае ты и меня должна зачистить.

– Должна, но не могу. Скорее убью себя. – В глазах Хелены плавилась и переливалась тоска. – Кое-кто хотел, сдерживать пришлось. Ярослав, например, тот, что окна молотом выбивает. Вместе со ставнями. Но я сказала, что русский поручик ценный информационный источник. Нужно, мол, учинить допрос.

– Так ты меня допрашиваешь?

– По-моему, больше говорю сама, – улыбнулась Хелена. – В обиду я тебя не дам. Пока российская армия борется с ОУН и Дефензивой, нам с вами по пути. А дальше – бог весть.

Саблин привстал на тахте, заговорил жарко, сбиваясь:

– Хелена, останься! Я сделаю новые документы, мы уедем… В Россию, в Киев, куда захочешь. Это всё я возьму на себя, никому не отдам! Мы должны быть вместе… Вот только добьём гадов…

– Именно. Куда же ты уедешь, господин офицер? Ты человек чести и долга. Может, за это и полюбила. – Хелена отстранилась и совсем по-женски сложила руки на коленях. На Ивана она не смотрела. – Настоящий мужчина: честный, сильный, верный. Такое женщины чувствуют сразу. – И подняла глаза. – Ты жить потом не сможешь, для тебя это будет побегом, предательством. К чему такая судьба? Да и у меня свой путь. Я тоже не умею ни бежать, ни предавать.

Саблин откинулся на тахту. В горле стоял ком, знал, скажи он сейчас хоть слово, голос предательски дрогнет. Поэтому молчал. Хелена снова склонилась над ним, целомудренно поцеловала в лоб.

– Та ночь была самой лучшей в моей жизни, господин поручик. Я тебе благодарна и никогда эту ночь не забуду. Но теперь уйду. Кто знает, быть может, мы ещё встретимся, и обстоятельства будут за нас, а не против.

– Поляк жив? – деревянным голосом спросил Саблин.

– Да, так и сидит, привязанный к стулу. Он тебе нужен?

– Позарез.

– Бери.

– Помоги встать.

Она обхватила его. Саблин встал, прижал Хелену к себе.

– Так нечестно, господин поручик, – прошептала она.

Он крепче обнял любимое тело, женщину, за чью жизнь не жаль отдать свою. Задохнулся её дивным ароматом, который не перебивали ни пороховая гарь, ни сырой кровавый дух, наполнявший хату. Его душили слёзы. Отчаянный гренадер, русский боевой офицер едва сдерживался. Так бывало с ним только в детстве, когда случалась вдруг непоправимая беда. Детская беда, но оттого не менее горькая. И ещё горше было от осознания – Хелена права. Кругом права. Всё это делало предстоящую разлуку нестерпимой.

Девушка осторожно высвободилась. Руки Саблина упали.

– Если хочешь поговорить с ляхом, делай это сейчас. Скоро здесь будут стрелки комендатуры.

Мы хоть и действовали быстро, но не бесшумно же. Мне пора, люди ждут. Да и с комендантскими встречаться нет нужды. Прощай, мой бедный поручик. Мой бравый поручик… Прощай.

И всё. Она ушла, а Саблин готов был завыть. Или упасть и лежать, заткнув уши, зажмурив веки. Или разнести в щепы эту избёнку. Но вспомнил: в соседней комнате сидит польский друг, соратник по ликвидации групп националистов. Добродушный парень с открытой и располагающей улыбкой.

Берегись, Ежи, поручик Саблин идёт. И ничего хорошего тебе это не сулит.

2

Мазур ёрзал на стуле. Но поляку повезло меньше Саблина, путы держали крепко и не собирались отпускать пленника. На звук шагов Ежи обернулся. В первый миг глаза его вспыхнули радостью, но, видно, было в лице, во взгляде русского поручика что-то такое, от чего радость поляка тут же угасла. Он даже съёжился на стуле, но заговорил вызывающе:

– Слава Всевышнему, поручик. Освободите меня скорее, и надо уходить. Думаю, встреча со стрелками комендантской роты не входит и в ваши планы?

– Отчего же, мне свои не помеха, – ответил Саблин. – Тебя, Ежи, я сдам контрразведке. Их очень интересует организация «Серебряный зигзаг». Но прежде ты мне скажешь, кто резидент. Где его найти, кем числится в миру. Вопросы те же, что и у Слона.

– Вот-вот, ты и сам не отличаешься от этих бандитов, – прошипел Мазур. – Пся крев, быдло, унтерменш! Всех вас, русских, надо стрелять. Давить! Ничего, настанет наше время…

– Ты до этого времени можешь не дожить, по-ручник, – оборвал Саблин. Он намеренно назвал воинское звание Мазура на польский манер, как бы отделяя себя, поручика российской армии, от националиста. – Но я сохраню тебе жизнь в обмен на информацию.

– Ничего не скажу! – взвизгнул Мазур. – Язык откушу, но тебе…

– Врёшь! – Саблин скрутил воротник модной рубашки поляка в кулаке и дёрнул пленника так, что натянулись верёвки. – Ты слишком любишь себя, Ежи. Слишком высоко ценишь свою ясновельможную панскую жопу. Но я не дам тебе умереть спокойно.

С этими словами Саблин отпустил поляка и подобрал валяющийся рядом табурет. Хорошенько размахнувшись, он грохнул им об угол стола. Табурет разлетелся, в руках поручика осталась ножка: увесистая, ухватистая, то что надо.

– Я сломаю тебе правую руку в трёх местах: плечо, локтевой сустав, предплечье. Будет мало, проделаю то же самое с левой. Ни один хирург не возьмётся восстановить конечности после такой травмы. Ты никогда не выйдешь больше в ринг, не сможешь стрелять, ты станешь никому не нужным инвалидом. В контрразведке тебя всё равно выдоят досуха, а потом выбросят, как выпитую бутылку вина. Будешь прозябать. Но если испортишь мне настроение окончательно, плюну на всё и пристрелю. Что ж, начнём?

И Саблин замахнулся ножкой.

– Стой! – выкрикнул Мазур в отчаянии. – Стой, пся крев, я скажу…

Поручик, не опуская своего орудия, подытожил:

– Ты провален, Ежи Мазур, поручник польской армии. Обратного хода нет. Так хоть живым останешься. В Сибири мужики обожают биться на кулачки, будешь там непобедимым Ежиком. Ну, морда, говори!..

И отвел ножку дальше за плечо, увеличивая замах.

– Его зовут пан Владек! – нервно выкрикнул Мазур, косясь на занесённую дубинку в руках Саблина. – Фамилия Шиманский. Снимает квартиру где-то на Лесной. Там доходные дома, точнее я не знаю…

– Точнее, Ежи, – с угрозой проговорил Иван, но орудие пытки опустил.

– Он никогда не приглашал к себе. Как-то мы встретились у Клуба, он и проговорился случайно, мол, мне ещё на Лесную ехать. В основном связь поддерживали через почту. Шиманский присылал письма, каждый текст имел своё значение.

– Какую задачу вам поставили?

– Вначале найти подходы к вашему штабу в Доме инвалидов и к Цитадели. Но везде всё хорошо охранялось, без пропуска, в цивильном не пройдёшь. И тут появился ты. Шиманский приказал сблизиться. Русский офицер, на объектах бывает, к тому же пониженный по службе. Наверняка недоволен, обижен. Если этого окажется мало, велел посулить денег. Денег у него много.

– Дальше, Ежи. Зачем вам понадобился русский офицер?

– Это вторая часть задания. – Теперь поляк говорил без остановки и без понуждения, будто хотел выговориться. – В условленный день Шиманский должен был передать контейнер. Он называл его «меткой». Что это такое, я не знаю. Но мы должны были уговорить тебя пронести «метку» в штаб и пристроить где-то незаметно. Потом то же самое проделать в Цитадели. Точнее, пронести контейнер в резиденцию генерал-майора Стукалова.

– Ежи, что за «метка»? Или говори всё, или я тебя накажу. Понимаешь, чем это грозит?

– Клянусь Всевышним, я не знаю, что это! – взвизгнул Мазур. – Небольшой, но тяжёлый контейнер. Около двадцати килограммов. Я встречался с Шиманским всего дважды, во время одной встречи он велел продумать, как закамуфлировать эту штуку, чтобы ты мог её пронести.

– Придумали?

– Мы считали, что в штаб ты мог пронести их в кофре с бумагами.

– А в Цитадель?

– Там нужно было пробиться к чрезвычайному комиссару. Мол, владеешь очень важной и срочной информацией и несёшь подтверждение. Докладывать будешь только ему. Что-то в этом роде.

– Выход от комдива, я понимаю, уже не планировался, – недобро усмехнулся Саблин. И вновь поднял ножку от табурета. – Что за контейнер, Ежи?! Что за «метка»?! Считаю до трёх!

– Не знаю! – Мазур уже чуть не скулил. – Только догадываюсь. И штаб, и Цитадель должны были взлететь на воздух. Но каким образом это собирались проделать – понятия не имею! Клянусь честью!

– Не надо про честь, поручник. Но, в общем, я тебе верю. Действительно, кто будет посвящать исполнителя во все детали? Тройки, такие как ваша, в городе ещё есть?

– Наверно. Точно не знаю, Шиманский не говорил. Но без подстраховки такие дела не делаются.

– Это правильно…

Саблин задумался – как выбираться? Поручик понятия не имел, где сейчас находится. А время поджимало. Резидент на свободе, готовит подрыв штаба и Цитадели. Наверняка у него есть ещё исполнители. Всё это немедленно должен узнать Иоффе.

Он посмотрел в разбитое окно: темень и дождь. Ни малейшей подсказки, куда идти. И поляк… Прикажете тащить его на себе? Вместе со стулом? Где же стрелки, обещанные Хеленой?

Эх, Хелена… Сердце болезненно сжалось. Тотчас, словно кто-то подслушал его мысли, снаружи мелькнул свет, раздался звук мотора. Машина затормозила, и второй раз за вечер, а вернее сказать за ночь, беспощадный прожектор высветил дом. Мегафон прорычал:

– Эй, есть кто живой?! Выходи по одному, с поднятыми руками! Если есть оружие, бросайте у входа.

Второй раз повторять не буду, открываю огонь из всех стволов. Надоели уже!

Быть может, это были те же стрелки, что и у схрона Слона. Нет ребятам никакого покоя, невесело подумал Саблин. Знай мотайся под дождём, разгребай трупы. Подошёл к двери, крикнул из-за створки:

– Я поручик российской армии Саблин! Оружия нет, выхожу с поднятыми руками. Не пальните сгоряча!

– Выходи, поручик, – отозвался мегафон. – Посмотрим, что ты за гусь. Только без резких движений. Дёрнешься – пристрелим!

Нет, воистину сегодня всё повторяется, отстранение подумал Саблин. Пристрелить его уже обещали. Столь же отстранённо он посмотрел на трупы боевиков, сваленные в кухоньке. Навскидку человек пять – семь.

Крикнул: «Выхожу!» – и шагнул на крыльцо.

Опять «Сокол», опять пулемёт, нацеленный, кажется, прямо в лицо. В слепящем свете прожектора, таком, что слезу давит из глаз, приближался некто в дождевике с капюшоном. Сзади мелькали неясные тени со стволами. Саблин ждал. Человек приблизился.

– Штабс-капитан Смоковников. Ваши документы.

– Поручик Саблин, выполняю особое задание. Документов нет, господин штабс-капитан. Необходимо срочно связаться с подполковником Иоффе, офицером по особым поручениям при командире дивизии. У меня срочная информация и пленный польский националист в доме.

– Проверим, – кивнул капюшон. – Пока стоять смирно, предупреждение остаётся в силе. Коновалов, ко мне! – крикнул в слепящий свет.

Подбежал боец с ранцем американской «болталки» за спиной и с трубкой в руке.

– Связь с Цитаделью, – бросил штабс-капитан. Мимо проскакивали стрелки, шарили по дому.

Свет убавили, Саблин разглядел ещё два тела во дворе.

– Ваш-бла-родие! – донеслось из дома. – Тут мертвяков гора и кровищи!.. И один живой, привязан!

– Это всё вы наваляли? – удивился офицер. Сейчас стало видно его лицо, усталое, осунувшееся. – Экий вы, поручик, хват, – с долей уважения произнёс он.

– Долго рассказывать, господин штабс-капитан. Поторопитесь со связью. Повторяю, дело государственной важности и не терпит отлагательств.

В это время в трубке запиликало, зашуршало.

– Вот и связь, поручик. Сейчас всё выясним. – И уже в трубку: – Дежурный? Штабс-капитан комендантской роты Смоковников. Подполковника Иоффе вызывает поручик Саблин. Утверждает, особое задание. С ним пленный. Да. Срочно. Жду.

Ожидание тянулось медленно. Саблин вдруг почувствовал, как он адски устал. Ноги еле держат, в глазах плывёт, но он сделал над собой усилие: нужно собраться. Наконец в трубке откликнулись.

– Слушаюсь, – подтянулся капитан. – Думаю, в течение десяти минут. Слушаюсь! – И Саблину: – Прошу в машину, господин поручик. В «Сокола».– И в дом: – Никитский! Пленного в «Сокола»! – И, обернувшись к броневику: – Саламатин! Господина поручика с пленным срочно в Цитадель! Жми на всю железку, будут мешаться под ногами статские – сбивай с дороги!

– Где мы находимся? – устало спросил Саблин.

– Улица Короля Лещинского. Справа вокзал, слева центр, а тут какие-то задворки. Ну ничего, Саламатин водитель что надо, за десять минут домчит. Удачи, господин поручик.

– Благодарю, господин штабс-капитан. Удача нам всем понадобится. Честь имею.

Штабс-капитан козырнул.

Как мотоциклист умудрился заехать на улицу Крола Лещинского, минуя и площадь Бема Яновского, удивился Саблин. Видно, знал какие-то просёлки. Да, у террористов всё просчитано, а у нас?

«Сокол» рванулся в ночь.

Наутро бойцы лонзановской и галицкой комендатур, плюс прикомандированные из других застав города начали обход квартир в доходных домах на Лесной улице. Унтер и стрелок – таких пар организовали около сотни. Плюс обер-офицеры, курирующие разбитую на сектора улицу. Военные заходили в подъезды, стучали в квартиры. Пшепрашем, панове, звиняйте, господа, проверка документов. О, нет, мадам, ничего страшного. Плановое мероприятие, не более.

У всех участников поиска помимо данных: Владек Шиманский, пятидесяти лет, мелкий коммерсант – имелось и описание внешности разыскиваемого. Невысоко роста, лысоват, непримечательной наружности, без особых примет. Такой же, как все, человек толпы. Но каждый сотрудник помнил строжайший приказ: найти непременно, хоть носом землю рыть, доставить в ближайшую комендатуру, передать офицеру контрразведки.

К обеду в Цитадель привезли троих Шиманских. Одного, правда, звали Леопольдом, но и его доставили. Для верности. Испуганного до смерти Лео и другого непричастного после тщательной проверки отправили восвояси. В раскинутой сети остался последний, третий, подходивший по всем статьям. Так без стрельбы, без излишней помпы и суеты, тихо и почти мирно, русская контрразведка взяла польского резидента.

Поручик Саблин за это время успел привести себя в порядок. Съел сытный завтрак и поспал часа четыре. (На этом настоял Иоффе.) Даже умудрился просмотреть принесённые Анджеем разведматериалы по новым немецким оружейным разработкам, когда его пригласили в кабинет Иоффе.

При встрече подполковник обнял Саблина, похлопал по плечу:

– Молодцом, Иван Ильич! Большое дело сделал! И насчёт будущего своего не беспокойся. Тут, было дело, Эсперов рапорт написал. О недостойном поведении. Комдив подписал, отправил по инстанции, а сверху в ответ намекнули – мол, оставьте поручика в покое. И всё – sapienti sat.[13]

– А корнет?.. – озаботился Саблин судьбой своего незадачливого соперника по дуэли.

– Переведён в танковую роту под Галич. Служит. Однако расслабляться рано, господа. – Теперь он обращался и к Анджею, который тоже был здесь. – Предстоит главная часть работы: защитить Отечество от угрозы с Запада. Кое-какая информация у нас есть, мы всё обязательно обсудим после знакомства с паном Владеком. Предлагаю соприсутствовать, господа. Прошу, присаживайтесь.

Новый кабинет особиста разительно отличался от старого. Не было ни стеллажей, ни металлического хлама. Теперь не вытащишь из угла немецкую «штурмгевер» или «глаз вампира». Монументальный стол со стопками бумаг, кресло для хозяина кабинета и удобный диван для гостей. Там и присели Саблин с Анджеем. Подследственному полагался стул, поставленный посередине комнаты.

При обыске у Шиманского обнаружили два цилиндрических предмета тридцати сантиметров в длину и пятнадцати в диаметре. Весили цилиндры, как и говорил Мазур, около двадцати килограммов и изготовлены были из свинца. Те самые «метки». Находку передали экспертам.

Пётр Соломонович тоже вёл себя непривычным образом. Сейчас подполковник скорее походил на хищную птицу, сокола, вышитого у него на рукаве. Он клевал резидента вопросами, будто рвал острым клювом парное мясо пойманного зайца. Однако допрос вёл в русле последнего задания Шиманского, не касаясь пока организации «Серебряный зигзаг». Саблин подозревал, что эти данные не предназначены для его ушей.

Пан Владек скоро бросил запираться, понимал, игра проиграна, и провала ему не простят ни поляки, ни немцы. Но, что в контейнерах и как это действует, он не знал. Выполнял инструкцию: цилиндры должны попасть в штаб и Цитадель. В детали его не посвящали. Однако сам он считал, что это часть нового оружия. С его слов, где-то в Силезии, на севере Судетских гор (опять Судеты), существует совершенно секретный объект, один их самых охраняемых и таинственных объектов Третьего рейха. Там находится оружие, способное кардинально изменить сложившееся соотношение сил в мире и дать Германии такой козырь, что противостоять её мощи будет попросту невозможно.

Более о чудо-оружии пан Владек ничего не знал, но сам твёрдо верил в свои слова и твердил беспрестанно, что врагам Рейха скоро придёт конец. Поляк был настолько убеждён в этом, так упорно твердил одно и то же, что допрос начинал походить на беседу с умалишённым. Когда Саблин спросил, известна ли Шиманскому пани Ядвига Каминьска, резидент ответил:

– Да. Я знал её. Мы действительно служили с её мужем ещё при австрияках. Но Ядвиге не повезло, случайно она увидела нас с Мазуром и Качмареком возле Политехнички. Оказалось, там учится её племянница. Пригласила в гости.

– Что вы делали возле Политехнички? – тут же вцепился Иоффе.

– Я передал художнику из мастерской при факультете ёмкость с краской, – ответил Шиманский. – Эту краску он должен был нанести на плакат, с которым выступали девчонки в тингель-тангель. Члены боевой тройки страховали.

– Флакон стеклянный? – неожиданно прервал Шиманского подполковник.

– Нет, тяжёлая свинцовая банка, и краски в ней – на дне. По инструкции художник должен был нанести на плакат всего несколько мазков, потом закопать банку и всё забыть. За хорошие деньги, конечно.

– Вы ему заплатили? Его имя, адрес?

– Да, деньги обещал, но адрес его теперь – Лычаковское кладбище. Шершень сработал.

– А пани Каминьска?

– Я воспользовался приглашением, у меня были на неё виды. Но старуха что-то заподозрила. Заявила, что не зря мы болтались возле здания, где на следующий день разыгралась трагедия. К тому же в Мазуре и Качмареке старая карга углядела военную выправку. Вопросы её становились всё опаснее, а, учитывая знакомство с русскими офицерами, рисковать я не имел права. Пришлось прибегнуть к препарату, которым меня снабдили в Центре, в Варшаве. Сердечная недостаточность, притом не в тот же день, а на следующий. И никаких следов. Немецкая разработка.

Саблина больно царапнули и «старуха», и «карга». Сволочи, какие же они все сволочи!

– Роль профессора Штраубе? – продолжал наседать Иоффе.

– Он готовил девчонок. Заложил в подсознание гипнопрограмму, ключевое слово находилось в строке песни. Остальное меня не касалось, но вы знаете, чем всё закончилось. После проведения операции профессор стал опасным свидетелем, Шершень, то есть Качмарек, зачистил концы. А как немцы провернули саму операцию, ума не приложу. Судя по всему, не обошлось без чудо-оружия. Теперь вы понимаете, с чем имеете дело?

Далее посыпались уже слышанные угрозы и обещания скорой и страшной смерти. При этом глаза Шиманского загорались фанатичным огнём, и на дне зрачков плескалось безумие.

Подследственного увели. С ним предстояло ещё работать.

Ясность внёс Иоффе.

– Всё началось с Тибета, – начал подполковник. – Гитлеровцы несколько раз снаряжали туда экспедиции. Последние – под руководством небезызвестной организации Аненэрбе, «Наследие предков». Оккультные науки, древнегерманские легенды и мифы. Но и восточные тоже. Так вот, наиболее известна экспедиция Эрнста Шеффера прошлого года. Однако был и более ранний визит этого тибетолога на Восток, в тридцать пятом году. И здесь информации гораздо меньше. Дело в том, что официально заявленный маршрут учёного не всегда совпадал с реальным, а отклонения не отмечались в отчётах. Достоверных фактов установить не удалось, но по косвенным данным можно предположить, с большой долей вероятности, что Шеффер ещё тогда побывал если не в Лхасе, то где-то рядом. И провёл ряд важнейших встреч с тибетскими ламами.

По возвращении Гиммлер удостоил его звания оберштурмфюрера СС. Одновременно начались исследования в тайных лабораториях Аненэрбе, суть которых оставалась неизвестной. Этой информацией поделились с нами разведчики, учитывая особую важность и опасность происходящего. Увы, сколько разведчики ни пытались, не смогли даже приблизиться к содержанию опытов. Знали только, что работы идут вяло. Рывок произошёл в нынешнем году, после возвращения Шеффера из второй экспедиции уже непосредственно в Лхасу. Очевидно, ему удалось добыть недостающие детали, некие тонкости в технологии процесса, и исследования пошли полным ходом.

Так появилась шахта «Венцеслаш» с секретной лабораторией. В Саксонии, неподалёку от Вальденбурга. Объект охраняется войсками СС, попасть туда совершенно невозможно. Разведчики пробовали и так и этак – ничего не получилось. Пока им не улыбнулась удача.

Иоффе сделал паузу и пронзительно посмотрел на подчинённых.

– Внимание, господа. Сейчас я поделюсь с вами совершенно секретной информацией. О содержании нашей беседы не должен знать никто. Мне понадобятся ваши ум и преданность, опыт и смелость. Опасность грозит всем, и опасность страшная. Итак, нашей разведке повезло. Один из служащих лаборатории, смертельно больной человек, пошёл на вербовку. С его слов, на дне шахты находится установка, напоминающая колокол. И проект назван соответственно – «Ди Глоке», то есть «Колокол». Высота установки пять метров, диаметр юбки около трёх метров. Внутри находятся два цилиндра, заполненные жидким металлом, похожим на ртуть, но тёмно-багрового цвета. Быть может, это радиоактивные изотопы ртути, потому что цилиндры свинцовые. Ничего не напоминает?

Саблин с Анджеем слушали, только что рты не пораскрывали.

– Далее, – продолжал подполковник, – цилиндры вращаются с огромной скоростью в противоположных направлениях. К тому же на установку подаётся ток высокого напряжения. Через некоторое время после начала раскручивания вокруг появляется некое поле – голубоватое свечение, характерное потрескивание. Не берусь сейчас объяснить с точностью природу этого явления, но есть подозрение, что фашисты исследуют – и уже используют! – вихревые поля. У наших физиков лишь недавно появились смелые теории о вихревой природе вакуума. Они рассматривают его не как инертную пустоту, а как определённую полевую структуру, существование которой обеспечено кручением. Что крутится, как это происходит? Не спрашивайте и не требуйте от меня более вразумительного объяснения. Это теория, академическая наука, в которой пока чувствуют себя неуверенно даже маститые учёные. Во всяком случае, согласно этим взглядам, именно вихревые потоки обуславливают тот пространственно-временной континуум, который мы воспринимаем как мироздание. Представьте теперь, что на означенные потоки можно влиять, подчинять их своей воле, использовать их. Подумать страшно, к чему это может привести…

Иоффе схватил сигару, нервно сжал зубами, не обрезав кончик. Забегал по кабинету.

– Служащий, передавший информацию, последний из группы, начинавшей работу. Остальные её члены умерли, их заменили другими учёными. У всех умерших были похожие симптомы: металлический привкус во рту, снижение настроения и работоспособности, затем наступает потеря ориентировки, нарушение координации, спазмы, сильнейшие головные боли. Источник знает, что приговорён. Быть может, это в большой мере подвигло его поделиться информацией.

А теперь самое главное. Немецкие учёные научились создавать поле определённой напряжённости. При одних показателях предметы ненадолго поднимались и парили над землёй. То есть имел место эффект левитации. При других характеристиках удлинялось, как бы растягивалось время. При третьих – происходило мгновенное перемещение объекта из одной точки пространства в другую. При этом несколько смещалось и время, но эффект проявлялся незначительно.

Однако перебрасывать биологические объекты оказалось невозможно. Вблизи установки животные гибли, в их крови образовывались неизвестные гранулы. Растения быстро теряли хлорофилл, обесцвечивались и вяли. Зато небиологические объекты нисколько не теряли своих свойств. Взрывчатка оставалась взрывчаткой, автомат – автоматом, патроны – патронами. Бери и пользуйся. А если перебросить взрывчатку и рассчитать так, чтобы детонация произошла сразу после переброски? В момент появления в другой точке пространства? Вы представляете, какой эффективности оружие могут получить наши враги?

В кабинете воцарилась тишина. Да, это не глушитель к автомату, даже не «Копьё Зигфрида», подумал Саблин. Такая штука действительно ставит представления о ведении войны с ног на голову. Не успеешь глазом моргнуть, как разнесёт на кусочки, а ты и знать не будешь – что это и откуда.

– И как теперь быть? – спросил Анджей глуповато.

В это время зазвонил телефон.

3

Подполковник взял трубку. Пока слушал голос на другом конце провода, лицо его сделалось жёстким, скулы заострились, глаза сузились.

– Понял, – произнёс в микрофон. – Осмотрите и измерьте всё то, что осталось от контейнеров. Обязательно проверьте на радиоактивность, – и положил трубку на рычаг.

– Оба контейнера взорвались, сработал самоликвидатор. – Он поднял глаза на собеседников. – Погиб лаборант. Счастье ещё, что эксперты не успели приступить к исследованию, иначе жертв было бы много больше. Шиманский, сволочь, наверняка ведь знал о начинке. Возможно, сам устанавливал время на взрыв, и ни слова… И я мог бы догадаться. Видно, старею. Однако кое-что нам всё же известно. Вещество, применяемое в цилиндрах колокола, фашисты называют «ксерумом». Природа его нам неизвестна, но радиоактивность ксерума можно считать установленным фактом.

Информатор рассказал, что положительного результата в опытах по переброске объектов группа достигла далеко не сразу. Вернее, трудности возникли при попытке транслировать объект на большое расстояние. Точно попасть в заданную точку пространства оказалось крайне непросто. Пока кому-то не пришло в голову отправить каплю ксерума в пункт назначения. Тут дело пошло, посылки перемещались с точностью до миллиметра. Теперь понятно, как «гансы» умудрились вставить в лёгкий транспарант бронированную плиту? И как у девушек оказались автоматы в руках? Вот такие цилиндры вы, Иван Ильич, по плану Шиманского должны были пронести в штаб и Цитадель. «Метки», маячки для наведения.

Саблин даже глаза прикрыл. В памяти, как наяву, всплыла аудитория Политехнички, студентки с цветами и на миг заслонившая солнце тень, от которой сами собой мигнули глаза. Поручик вспомнил, как засосало под ложечкой… И ещё, как девчонки присели, а потом все разом оказались на ногах и уже вооружённые. Тренированный гренадер, Саблин хорошо понимал, как трудно даются такие трюки. Теперь он догадался, что, очевидно, две-три секунды выпали из течения времени.

– Но главная цель фашистов, – продолжал Иоффе, – перебрасывать таким манером взрывчатку. Вот это, да ещё с детонаций сразу по прибытии, у них пока не получается. Заряды просто исчезают.

Очевидно, взрываются где-то в неведомых пространствах… И ещё вопрос: как отразятся подобные эксперименты на ткани мироздания? Но мы сейчас не об этом. Фактически львовская акция с применением «Колокола» была самой успешной. Тогда удалось рассчитать всё до секунды и до миллиметра. После этого началась череда неудач. Однако гитлеровцы не только не отчаиваются, но и засылают во Львов внедрённому резиденту контейнеры с ксерумом. Я уверен, что наши специалисты обнаружат в разрушенной лаборатории следы радиоактивности. Значит, противник рассчитывает на успех.

Источник разведчиков последнюю неделю выведен из рабочей группы, он очень болен. Шиманский – обычный исполнитель, по «Колоколу» новой информации мы от него не получим. Но работы с установкой идут. Кто знает, что происходит в шахте сейчас и чего достигнут немецкие учёные завтра. А здесь, во Львове, наверняка есть дублирующие группы. Вопрос нужно решать срочно.

Иоффе замолчал.

– Вы позволите? – подал голос Саблин.

– Да, Иван Ильич, высказывайтесь.

– Вопрос ясен. Необходимо уничтожить объект, по возможности вместе с обслугой и документацией. Путь в Силезию лежит через Краков, Бреслау, Дрезден. Либо через Словакию, Моравию и Богемию.

– Насчёт уничтожить согласен, – кивнул подполковник. – Но оба пути крайне опасны. На границе с генерал-губернаторством неспокойно, концентрируются германские и польские войска. Усилена проверка документов, везде шныряет полевая жандармерия и конные разъезды. То же самое и в протекторатах. Остаётся только воздушный путь.

– Десант? – встрепенулся Саблин. – Тогда мне нужны бойцы моего взвода. Парашютная подготовка входит в программу гренадеров. Я и все мои люди достаточно прыгали. Как ты, Андрей?

– Я увлекался парашютным спортом ещё до армии.

– Отлично, – подытожил подполковник. – Но непосредственно возле шахты сбрасываться нельзя. Слишком плотная охрана, вас засекут ещё на подлёте. И встретят. Выброс необходимо сделать южнее, в горах. Сможете?

– Прыгнуть сможем, но выбираться к объекту будет труднее. Знал я одного чеха, – задумчиво продолжал Саблин. – Вместе воевали с германцами под Зноймо. Это на австрийской границе. Но родом парень был из Судет. Может статься, он эти места знает. Звали его Ми́лан Бла́жек, надпоручик пограничной стражи.

– После захвата Чехословакии группа офицеров пробралась через Венгрию и Румынию на Украину, – ответил Иоффе. – Я пошлю запрос, если ваш Блажек в их числе, он завтра же будет здесь. И ещё, над шахтой установлено странное сооружение. Это двенадцать арок, соединённых верхними перекладинами так, что образуют кольцо. С площадки под кольцом производится отправка объектов. Небольшая группа наших учёных, допущенных к работе по «Колоколу», считает сооружение антенной. Там концентрируется поле. В любом случае, это важнейшая часть установки. Они пришли к выводу: чтобы разрушить установку, достаточно уничтожить антенну, но сделать это нужно, когда она в активном состоянии. Лишь только появляется голубое свечение. Тогда не придётся лезть под землю. График опытов вам передадут перед отправкой. Но в любом случае, решать будете на месте, по обстановке.

– Всё ясно, – встал Саблин. – Разрешите, Пётр Соломонович, приступить к разработке операции?

Поднялся и Анджей.

– Помоги вам Бог, господа.

Саблину показалось, что Иоффе хотел их перекрестить, но сдержался.

Друзья перешли в другой кабинет. За окнами смеркалось, им принесли ужин, а сразу после еды – подробные карты окрестностей Вальденбурга. Из специального отдела авиаотряда прислали материалы аэрофотосъёмки интересующего объекта. На фото хорошо просматривался не очень-то и большой лесной массив между полями, снятый со значительной высоты. Он находился в нескольких километрах от города.

Далее шли карточки с увеличением, на них проступали детали. К объекту вела одна проезжая дорога. Въезд охранялся КПП. На снимке Саблин видел дот. Наверняка с пулемётом, а может, и ещё что припасено на случай нападения. Караульное помещение, бетонные плиты выше роста человека по периметру. Маленькая крепость. Два шлагбаума – на въезде и на выезде. Фигурки часовых.

«Колючая проволока по периметру, – водил пальцем по фотографиям поручик. – Я бы по ней ток пустил. Несколько тропинок, одна заброшенная колея и такая же просека. Все контролируются, конечно, вот затемнения, будто изображение смазано. Это маскировочные сетки, дозоры, наверняка тоже с пулемётами. В лесу, между деревьями тоже могут быть сюрпризы. Я бы просто всё заминировал. Свои пользуются дорогой, чужие пусть подрываются. Одновременно это послужит сигналом – непрошеные гости идут. Так, скорее всего, и есть».

Саблин склонился над фото. Вот и объект. Антенна смотрелась тонким кольцом на коротких ножках. На деле высота опор довольно значительная. Их двенадцать, но, чтобы завалить всю конструкцию, придётся разрушить не менее половины. Двумя-тремя не обойтись. Правда, подполковник заверил, что, если нарушить целостность кольца во время свечения, конец и антенне, и всей установке. А это что? Аэродром? Точно, в километре от леса отчётливо просматривалась взлётно-посадочная полоса, домик диспетчерской и абрис самолёта. Похоже, трёхмоторный военно-транспортный Ю-52. Вот и путь отхода!

– А лётчик? – спросил Андрей. – С собой тащить?

– Обижаете, пан Анджей, – улыбнулся Саблин. – У меня старший унтер Фирсов авиашколу закончил, до того как в гренадеры попал.

– Почему не пошёл в летуны? – удивился особист.

– Да вот так, отказался наотрез. В вербовочном пункте заявил, что будет только гренадером, никем больше. И проявил такую настойчивость, что капитан, ведущий набор, махнул рукой. В лётчиках тогда недостатка не было, а гренадеров не хватало. Но парень доказал, что упорствовал не зря. Летал, правда, на «Архангелах», но у нас есть завтрашний день. Отдать Фирсова в отряд «Громовержцев», летуны натаскают. На один полёт-то. Как думаешь?

– Доложим подполковнику, думаю, он решит вопрос.

Саблин вернулся к КПП.

– Вот ещё интересная фигура, – показал он на прямоугольник рядом с помещением для караулов. – Ну-ка, где у нас максимальное увеличение? Так и есть, транспорт. Надо же им объезжать другие посты, поддерживать связь с шахтой, если понадобится. И вообще, без транспорта кисло. Хоть мотоцикл, да нужен. Но «гансы» всё делают с размахом. Это специальная машина «ка-эф-зет двести пятьдесят». Впереди колёса, ведущие – гусеницы. Один или два пулемёта «эм-ге тридцать четыре». Новинка, в серию только-только пустили. А на охране шахты уже есть. Берегут «гансы» объект.

– Есть мысли? – догадался Андрей.

– Погоди, вот фото участка от города до леса. Видишь, набитая колея? Кто-то здесь ездит постоянно. Я думаю, это связь гарнизона с объектом. Что-то возят. Ну-ка, где серия дневных снимков? Ага, смотри, тоже «двести пятидесятый» но шестая модификация. Транспортёр боеприпасов. Вот он на набитой колее, время тринадцать сорок. Вот – у КПП, время тринадцать пятьдесят. Думаю, патроны им не нужны, на постах запас достаточный.

А вот горячая пища для обслуги и охраны – вполне возможно. Германцы любят служить с комфортом. Орднунг, он во всём орднунг. Получается, привозят обеды и ужины в термосах. Выгрузят – и кушать подано. Распорядок их где-то записан, посмотри.

– Точно, обед в два часа дня, ужин в восемь вечера. Испытания до двадцати трёх. Получается, с семи тридцати до восьми предпоследняя серия опытов. Потом, стало быть, трапезничают. И снова за работу.

– Вот и хорошо. В восемь часов в конце ноября уже темно. Предварительный план таков: идти придётся через КПП. Тихо, без громкой пальбы. Германские СТГ с глушителем устроишь? – Андрей кивнул. – Ну и обмундирование немецкое. Лучше зимний камуфляж: для десантников.

– Не вопрос. Доложим подполковнику, к вечеру будут и форма, и оружие, и глушители. Всё что надо.

– К вечеру поздно, нужно днём.

– Значит, будет днём. Ты плохо знаешь возможности Иоффе.

– Хорошо. Итак, с бесшумками и ножами захватываем КПП. Оттуда до шахты около двух километров. По пути ни секретов, ни дозоров я не заметил. Второе кольцо охраны на удалении трёхсот метров от объекта. «Двести пятидесятый» по шоссе даёт шестьдесят километров. Нам придётся ехать по просёлку, значит, считаем – сорок км в час, ну, может, тридцать. Итого от трёх до пяти минут. С ходу проскакиваем второе кольцо. Тяжёлого вооружения здесь не видно, а от стрелкового «панцерваген» защищает. И вот тут нам пригодился бы «панцершрек». За сто метров мы уже увидим антенну. Если, как обещал Иоффе, достаточно пары фугасов, делаем объект. А вот тут, смотри, видишь поворот направо и выезд на просеку? По ней можно выскочить из зоны и рвануть прямо к аэродрому. Да, там тоже пост, и внутренняя охрана будет стрелять в спину, но совсем без риска на войне не бывает.

Помолчали, допивая холодный чай. Время было уже за полночь.

– Хорошо бы захватить «двести пятьдесят шесть», – не унимался Саблин. – Хлебовозку, так сказать. Кузов броневика рассчитан на шестерых. Ты, я и Урядников – трое, плюс Фирсов, он лётчик, плюс тройка: Игнат Сыроватко, Никита Штоколов и Коля Митрофанов. Игнат опытный и надёжный боец, двое других «на ты» с любым видом транспорта: мотоциклы, авто, броневики. Нужно будет, и танк поведут. Это они обеспечивали мобильные дозоры, когда мы встречали врачей.

– Да, помню. Но это уже семеро.

– Ничего, – беспечно сказал Саблин извечное русское слово, значение которого не дано было понять Бисмарку, – втиснемся. Даже если Блажек появится, в тесноте да не в обиде. Главное, можно будет вплотную подъехать к КПП. А там – дай бог ловкости и быстроты… Если всё получится, двумя машинами прорываемся к установке. Впереди броневик прорыва, сзади тот, что с гранатомётом. Так и уходить будет легче: один контролирует возможную погоню, другой подавляет встречные цели.

Долго ещё офицеры прикидывали на картах, высчитывали расстояние, взвешивали варианты. Наконец Андрей решительно тряхнул головой:

– Идём к подполковнику. Доложим и затребуем всё необходимое.

Иоффе согласился с планом. Отметил, что есть слабые места, но ничего лучшего в столь сжатые сроки не придумаешь. Придётся пойти на риск. Не помешает и малая толика удачи, а более того, заметил особист, верю в вашу выучку и доблесть. Всё что нужно, будет к утру. А сейчас – спать. Это приказ.

Утро выдалось хмурое. Тучи в небе наливались стылой осенней влагой, но дождь пролиться никак не решался. Несмотря на это, день начался с радостной встречи. Саблин со Станкевичем успели умыться, побриться. Они уже застёгивали последние пуговицы на кителях, причём Иван Ильич снова на родном, гренадерском, с бомбой на рукаве, когда в дверь уверенно постучали.

– Прошу! – откликнулся Иван Ильич.

Дверь распахнулась. В проёме стоял высокий, подтянутый штабс-капитан с красным пехотным околышем на фуражке. Из-под козырька смотрели весёлые, серые, такие знакомые глаза.

– Господин поручик, штабс-капитан Блажек прибыл в ваше распоряжение! – отдал честь офицер, едва сдерживая улыбку.

– Милан! – воскликнул Саблин. Мужчины крепко обнялись. – Как я рад тебя видеть! Значит, опять вместе, как под Зноймо?

– Так точно, Иван, – уже не сдерживаясь, разулыбался чех. – Будем громить фашистов!

– Ты в нашей форме, в звании штабс-капитана! Это повышение?

– Это возможность воевать с общим врагом. Сейчас знамя для меня не главное. Главное – направленное в нужную сторону оружие.

– Ну проходи, боевой брат…

Гостя провели в комнату, усадили. Саблин представил Блажека Станкевичу. Какое-то время старые друзья говорили без умолку. Пограничник и гренадер перебивали друг друга, забрасывая вопросами, недослушав ответов, сыпали новые. И оба беспрестанно улыбались. Было заметно: оба искренне рады встрече.

– Однако к делу, – наговорившись, посерьёзнел Саблин. – Милан, ты откуда родом?

– Родился в Либерце. Но семья была большая, поэтому родители переправили меня к бабке. Она жила северо-западнее, небольшой посёлок в предгорье. На границе с Германией.

– И ты, стало быть, мальчонкой лазал по Судетским горам?

– Ну не так уж по горам, – слегка смутился Милан. – На Снежку в Крконоше не поднимался. А на севере горы пологие, высоты небольшие. Там да, лазали…

– Очень хорошо, – одобрил Саблин. – Места тебе знакомые, там предстоит провести важную акцию. Мы рассчитываем на твою помощь.

– Конечно, да, – проникся чех, – всё, что нужно, Иван.

– А ещё я помню, – продолжал Саблин, – как ты лихо командовал ударной группе вермахта по-немецки.

– Правильно. В наших краях много бошей, язык учил с детства. Только говорю с силезским выговором, но силезские немцы тоже немцы.

– Всё в масть! – восхитился Станкевич. – Милан, если ты сейчас скажешь, что и с парашютом прыгать умеешь…

– Хо, господин подпоручик! – вновь рассмеялся Блажек. – Если бы вы приехали в Москву в тридцать третьем или тридцать пятом году, вы бы знали – сколь популярен был парашют в столице в то время!

– Я учился в Петербурге, – скромно вставил Андрей.

– Тогда спросите у Ивана Ильича, – весело продолжал Милан. – Он… как это… не даст соврать. В каждом военном училище была секция. Мы прыгали как… полоумные, да? Ни одна приличная девушка не обратила бы на тебя внимание, если на груди нет значка «Сто прыжков»!

– Верно, Милан, – улыбнулся Саблин. – Дружище, нам тебя сам Бог послал. Давай посмотрим карты. Предстоит посетить места, близкие к тем, где провёл ты детство златое.

Они сели за карты и фото. Блажек толково выбрал место выброса и маршрут к объекту. На доклад к Иоффе пошли вместе, подполковник план одобрил.

Прибыли бойцы Саблина. Командир второго отделения подпрапорщик Игнат Сыроватко, коренастый, крепкий, с обветренным лицом. Коля Митрофанов, добродушный гигант под два метра ростом, в бою, однако, быстрый и безжалостный. Никита Штоколов, немногим уступающий Митрофанову в росте, но тоньше в кости, гибче. Невысокий, подвижный Юра Фирсов.

Все вместе загрузились в «летучку». Саблин, Станкевич, Блажек и Урядников с Сыроватко поехали в Дом инвалидов, на склады. Штоколова с Митрофановым – на танкодром. Там, под руководством инструкторов, они должны освоить германскую технику. Особо интересовали бронеавтомобили Kfz-250/1 и Kfz-250/6. И дальше всех отправится Фирсов – на полевой аэродром, устроенный за Фридриховкой. Там Юру натаскают русские лётчики, неплохо разбирающиеся не только в отечественных, но и в зарубежных самолётах.

На складе, по особой визе Иоффе, подбирали амуницию, долго и дотошно. Взяли десантные камуфлированные комбинезоны, утеплённые, с шерстяными подшлемниками, ботинки с высокими берцами, каски. Милан настоял на необходимости надеть сверху парки «ваффен-СС» с капюшонами. Именно эти элитные войска несли службу по охране объекта. Себе взял парку со знаками отличия гауптштурмфюрера, Переговоры, коли возникнет надобность, придётся вести ему, так что лучше иметь ранг повыше.

Скоро приехали хохочущие Штоколов с Митрофановым.

– Ваш-бла-родие! Там водить-то нечего, – доложил гигант Митрофанов. – Всё стандартно. Кто «опеля» водит, тот и «двести пятидесятого» поведёт. Унификация. – Выдал напоследок умное слово, наверняка подхваченное от водителей.

– Хорошо, – согласился Саблин, – подбирайте себе размерчики. А то на вас, дылд, не всякий ком-без и полезет.

Потом перебрались в оружейку, каждому подобрали «штурмгевер» с прибором бесшумной стрельбы, пистолет, нож:, гранаты. Урядников вместо автомата взял карабин маузер с оптическим прицелом. Это мудро, оценил поручик. Снайпер может очень даже пригодиться. Наконец перешли к гранатомёту.

Это был единственный экземпляр, бог весть какими трудами добытый разведчиками. Почти двухметровая труба со щитком весила за одиннадцать килограммов и производила серьёзное впечатление. Казалось, из такого оружия можно разнести не только какую-то там антенну, но и весь объект целиком.

Боекомплект к РПГ имелся. Начали пробовать. Столб дыма, вырывающийся с хлопком из дульного конца трубы и устремляющийся к цели подобно смертоносной, шипящей змее (снаряд разглядеть было невозможно), незначительная отдача, точность попадания – всё это произвело на Саблина неизгладимое впечатление.

В очередной раз он пожалел, что подобных штуковин не было у него ни в Китае, ни в Чехии.

Все выстрелили по разу, чтобы иметь представление об оружии, а Фирсов и Сыроватко – по два раза. Кому-то из них Саблин планировал доверить завершающий выстрел. Потом прикинули, как оружие донести до цели. Прыгать с трёх тысяч, имея почти двенадцатикилограммовый груз на плечах, удовольствие сомнительное.

Посовещавшись, решили: в выбросе иметь при себе автомат, пистолет, нож, две гранаты. Стандартный набор десантника-парашютиста. Запасные лимонки, патроны и сам РПГ с комплектами гранат увязать в компактный тюк, пристегнуть его к парашюту-автомату и подобрать уже на земле.

Закончили к вечеру. Вылет был назначен в ночь. В оставшееся время кто-то сел писать письмо родным, кто-то прилёг подремать, набраться сил перед опасным делом, Андрей достал книгу и делал вид, что читает. Какие мысли бродили в голове особиста, различал ли он буквы в строчках, кто знает? Милан сидел, поставив между ног немецкую СТГ, и напевал вполголоса чешскую песню.

Саблину не спалось, не писалось и не пелось. Письма домой он отправлял редко. Жизнь в Москве и служба оторвали от имения под Калугой, унесли образы детства в неведомую даль, где они растаяли незаметно и безвозвратно. Да и отец писал ему нечасто. Видно, никак не мог простить, что сын не стал наследником, не принял пейзанской доли и судьбы мелкого помещика. Выбрал свою стезю, далёкую от мирных трудов. Домашние считали Ивана отрезанным ломтём.

Вот Хелене он бы написал. Как ему тоскливо и одиноко без неё, как мечтается порой, что всё скоро закончится, и они будут вместе. Только где она, Хелена? Громит базы оуновцев, сражается с «Зигзагом»? Да и жива ли?

А насчёт «всё скоро закончится» – это да, это вполне может случиться. Уже в недалёком будущем…

4

Глухой ночью группа выстроилась перед «Громовержцем», прогревающим двигатели. Проводить ребят пришёл подполковник Иоффе.

– Господа офицеры! Братцы! – напрягал он голос, перекрикивая свист винтов и рокот моторов. – На святое дело идёте! Опасность оттуда, из Германии, угрожает всем нам страшная. Остановить врага – наш священный долг. Знаю, об офицерской чести, о чести русского воина вам напоминать не надо. Об одном лишь прошу, постарайтесь остаться в живых. Павшие герои остаются в памяти народной, но воюют, бьют врага живые солдаты. Идите, и пусть сопутствует вам удача!

– Служу Отчизне! – гаркнул строй.

Бойцы один за другим карабкались по шаткому трапу и скрывались в чреве огромного самолёта. Иоффе, более не сдерживаясь, крестил тёмные фигуры широким православным крестом и при этом что-то шептал под нос.

В полёте, под мерный гул двигателей, Саблин всматривался в лица своих товарищей. Андрей Станкевич, сын польского магната из Варшавы и русской горничной. Бастард. В юности сбежал из дома, пробрался в Петербург и поступил в кадетское училище. Принимали в основном детей именитых родителей, но Станкевич проявил блестящие знания. Ему попытались отказать в приёме – добился дополнительного экзамена. А потом сутки сидел под дождём на ступенях училища, ожидая решения. Принят был отдельным приказом начальника училища вопреки всем обычаям и нормам.

Милан Блажек, надпоручик Чехословенски Армады. Пограничник. После захвата Чехии фашистами вместе с другими честными офицерами пробрался на Украину, вступил в русскую армию. Ни секунды не сомневался, участвовать ли в операции. Наоборот, обрадовался, лезет вместе со всеми к чёрту на рога. Знает об опасности, но рад поквитаться с врагом и с радостью кричит: «Слушаюсь, господин поручик!»

Дальше свои ребята. Анисим Урядников, верный боевой товарищ. Ведь не знал правды, принял опалу за чистую монету и ни секунды не сомневался в командире. Бывало, для натурализма, Саблин напивался до зелёных чертей, приходил грязный, в синяках. И всегда встречала его добрая нянька с роскошными, залихватски загнутыми усами и солдатским Георгием на груди. Вот уж точно, и в бою, и в беде…

Игнат Сыроватко. Крепкий, как из дуба сделанный. Вроде незаметный, вперёд не лезет, глаза начальству не мозолит, но надёжный, как бельгийский браунинг. Отдал приказ и знаешь: выполнить его может помешать Игнату только смерть. Никита Штоколов и Коля Митрофанов, неразлучные друзья. Вечно подтрунивают один над другим, пересмешничают. Но в схватках бесстрашные и умелые, как боевые автоматы. Всегда прикроют спину и друг другу, и тому, кто рядом. И наконец, Юра Фирсов, самый ценный человек в группе. От него во многом зависит, сможет ли группа уйти после выполнения задания.

Загорелась красная лампочка у кабины лётчиков. Пять минут до прыжка.

Подобрались бойцы, принялись проверять амуницию, хорошо ли закреплено оружие, подбадривали товарищей, подшучивали. Саблин понимал – это последний слабый огонёк веселья. Напряжение нарастало, скоро станет совсем не до смеха. Бодрым голосом крикнул:

– Ну что, ребята, дадим «Гансам» прикурить?!

Бойцы, как один, потрясли правым сжатым кулаком над головой – победный жест гренадеров. Глядя на них, то же сделали и Андрей с Миланом.

Красная лампочка сменилась зелёной.

Четыре часа утра, «собачья вахта».

Саблин распахнул люк.

Пошли!..

Приземление прошло успешно. Горы здесь действительно невысокие, с пологими склонами. Ветра не было, группу не разбросало. Быстро собрались в кучу, сворачивая и пряча парашюты. И тут выяснилось, что благополучной высадка оказалась для людей, но не для снаряжения.

Когда Саблин выбрался к остальным, Урядников лежал на краю расщелины и светил вниз фонарём. Вокруг сгрудились члены группы. Поручик осторожно заглянул вниз. Очень глубокая, довольно узкая (но не настолько, чтобы купол зацепился за края) щель в породе. Разлом. В глубине, на десяток с лишним метров ниже края, белел зацепившийся за что-то парашют, болтался на стропах тюк с гранатомётом и боеприпасами.

– Вот тебе бабка и Юрьев день, – проворчал Урядников. – Фирсов, не обижайся. Не про тебя сказано.

– Милан, – Саблин повернулся к чеху, – что скажешь? Ты проводник…

– А что здесь говорить? – проворчал Блажек. – Такие расщелины – редчайшее явление в этой части Судет. Шансы встретиться с нею были практически равны нулю. А вот…

По голосу Саблин догадался, что штабс-капитан воспринимает расщелину как личный недосмотр и сейчас винит в происшествии себя. На снимках, когда выбирали место приземления, ничего подобного поручик не видел. Значит, или летуны подкачали, или трещина в породе появилась недавно. Сейчас это не имело значения, операция только-только началась, а они уже остались без главного средства разрушения антенны.

– Говори по делу, Милан, – попросил Саблин. – Достать тюк можно?

– В горах, ночью, при свете фонаря расстояние скрадывается. Думаю, парашют завис глубже, чем нам кажется. Достать его можно, но только со специальным альпинистским снаряжением…

– Которого у нас нет, – заключил поручик. – Не будем терять времени. Проверить личное оружие, никто не растерял в полёте?

Нет, тут всё было в порядке: автоматы, пистолеты, ножи, гранаты.

– Тогда вперёд, – скомандовал Саблин. – К рассвету мы должны быть в намеченной точке. Оружие добудем у врага.

Бодрость тона никого не обманула, и самого командира в первую очередь. Удастся ли добыть на КПП замену «панцершреку»? Сейчас этого не мог знать никто. Оставалось только надеяться на лучшее.

– Пиропатроны хоть не растеряли? – спросил поручик чуть спокойнее.

– Никак нет, ваш-бла-родие! – откликнулся Митрофанов. – И праща при мне.

– И то слава богу, – вздохнул Саблин. – Тронулись.

К восьми утра, когда затеплился холодный, осенний рассвет, группа вышла на исходный рубеж:. Он расположился недалеко от колеи, набитой хлебовозкой, как назвал Саблин броневик, подвозивший провизию к объекту. Поручик был уверен, что всё рассчитал верно. Учёные наверняка живут в городе, их привозят рано утром. Либо существует что-то наподобие вахты, когда одни сотрудники сменяют других. Это было сейчас неважно.

Караульная служба во всех армиях мира построена по одному принципу – сменному. Заступают «гансы» на сутки, об этом можно было судить по материалам аэрофотосъёмки, где везде проставлялось время. Все эти сутки людей нужно кормить, а держать на КПП полевую кухню не резон. Всё оправданно. Осталось только убедиться в правоте своих выводов воочию.

Погода портилась. С низкого облачного неба посыпал мокрый снег, поднялся ветер. В мыслях все благодарили Блажека за тёплые парки, они оказались как нельзя кстати. Для группы чех отыскал каменную нишу, укрывающую от ветра и снега. Сухой паёк канул вместе со злополучным тюком, осталась лишь вода во флягах. Сейчас бойцы разогревали воду на спиртовых таблетках, пытаясь хоть немного отогреться. Ждать предстояло долго.

Саблин со Станкевичем выбрались на взгорок и осматривали окрестности. Вид открывался внушительный. По левую руку хорошо просматривалась окраина Вальденбурга с казармами и плацем гарнизона. Недалеко от казарм поручик высмотрел два лёгких танка T-I/B тридцать пятого года выпуска – спаренные пулемёты калибра 7,92 мм, высокая скорость, хорошая проходимость; и один средний танк Pz-III/F более позднего выпуска – лобовая броня 30 мм, пушка 50 мм, пулемёт. Да, подкрепление к «Гансам», в случае чего, прибудет солидное. Значит, нужно всё делать максимально быстро, чтоб кавалерия из-за холмов не успела.

Ага, вот и ожидаемый «двести пятидесятый». В напряжённом ожидании время тянулось мучительно медленно. И никаких штучек типа «Колокола» не нужно, время таинственно само по себе. Вроде недавно занимался рассвет, и вот уже видно мельтешение фигурок у броневика. Грузят армейские термосы. Поехали.

Когда «панцерваген 250» провозил обед, наблюдатели проводили его взглядом. Водитель с офицером впереди, два солдата и термосы сзади. Пулемётов нет, только личное оружие. Солдаты с винтовками, у офицера пистолет. Детские игрушки. Броневик прополз совсем рядом, пахнуло сгоревшей соляркой. Немцы по сторонам не смотрели, о чём-то оживлённо болтали. Расслабились в глубоком тылу – эффект хорошо знакомый любому, кто был в охранении. Вначале ждёшь опасности, зорко смотришь по сторонам. Но, если ничего не происходит, бдительность притупляется, вплоть до полной, недопустимой беспечности.

Саблина порадовало, что он не находит никаких признаков тревоги ни в гарнизоне, ни в поведении экипажа броневика. Видимо, ночной полёт чужого самолёта остался незамеченным. Их тут не ждут – уже хорошо.

До вечера офицеров на наблюдательном пункте сменили Блажек и Урядников. Саблин, как все, разогрел воды на сухом спирте и немного согрелся. Но холод не слишком донимал – сказывалось нервное напряжение перед заключительной частью операции, когда на задний план отходят и голод, и холод, и спать не хочется, даже если дико устал и валишься с ног. А потом слегка задремал и проснулся, лишь когда послышался условный свист.

Хлебовозка выезжала на объект с ужином. Стемнело.

Когда в свете фар перед бронированным капотом возникла фигура в зимнем камуфляже, водитель притормозил. Офицер больше удивился, чем заподозрил подвох. Откуда мог взяться одинокий немецкий десантник посреди пустынной дороги, ведущей к объекту «Альфа»? Или проводится одна из бесконечных проверок на бдительность и осторожность?

Саблин и Блажек не могли знать, а разведка эту информацию упустила, но такие проверки проводились здесь регулярно и порядком надоели подразделениям охраны. Вот и гауптштурмфюрер не иначе как из той же компании, подумал офицер. Сейчас устоит инструктаж:, а ребята ждут ужин. Но им, этим настырным парням, на всё наплевать.

Блажек стоял ровно посередине дороги. Он не знал, как отреагируют «гансы» на его появление, и готов был при первой опасности отпрыгнуть вбок, прямо в неглубокий кювет. Но броневик затормозил и остановился.

– Нам не сообщали об учебных тревогах, герр гауптштурмфюрер, – крикнул офицер.

– Это внеплановая проверка, – нашёлся Милан. Всё что ему было нужно – выиграть несколько секунд. Он это сделал, и продолжать диалог не понадобилось.

Урядников в неверном мерцании приборной панели нашёл силуэт головы в фуражке и мягко нажал на спуск. Маузер ухнул, и тотчас с обоих бортов броневика выросли фигуры Сыроватко и Штоколова. Офицер медленно заваливался вбок, брызжа кровью из размозжённой головы, прямо на водителя. Солдаты в кузове даже не успели вскинуть винтовки.

Звучно залязгали затворы СТГ, заглушая хлопки выстрелов. Всё было кончено в считаные секунды.

– Быстро! – выкрикнул Саблин, выскакивая из укрытия вместе с остальной группой. – Теперь, ребятушки, быстро!

Тела убитых фашистов сбросили в кювет. Туда же полетели термосы. Не до еды сейчас, ребята, не до еды. Быстрее!..

– На подъезде снимаем парки! – крикнул он бойцам и протянул Блажеку фуражку офицера в пятнах крови. – На вот, они здесь в фуражках ездят. Потерпишь, а в темноте не видно.

В кресло водителя запрыгнул Штоколов, рядом умостился Блажек. Остальные кое-как втиснулись в кузов. Хуже всех пришлось Митрофанову с его габаритами, но он втиснулся. Саблин влез в узкое пространство между телами бойцов поближе к водителю. Хотел сам посмотреть, как управлять броневиком. Были у него на этот счёт соображения.

Машина газанула и, слегка поведя задом на мокром суглинке, тронулась, набирая скорость. Саблин смотрел во все глаза. Действительно, управление броневика мало отличалось от обычного авто. Всматривался в ночь, пытаясь угадать предстоящие события. Втягивал в себя стылый воздух с запахами металла, оружейной смазки и опасности.

До КПП добрались вовремя, без пяти восемь. Площадка перед шлагбаумом освещалась мощным прожектором, часовой должен видеть водителя и офицера в фуражке, сзади двое солдат в камуфляже и со стволами. Должно быть достаточно натурально…

Тем не менее часовой, вышедший навстречу, пролаял что-то раздражённое. В голосе прозвучал вопрос. Милан встал и принялся объяснять, быстро и неразборчиво произнося слова по-немецки с силезским выговором.

Между тем в доте было темно. Настороженные глаза и ствол пулемёта из темноты щупали броневик и окружающее его пространство. Палец стрелка лежал на спуске, готовый нажать при малейшей опасности. Второй номер придерживал ленту, готовый её подать в случае необходимости. Почти невидимая щель амбразуры сливалась с тёмной махиной бетонной коробки, размывалась в тени, куда свет прожектора почти не попадал.

Саблин затаил дыхание. Прошла бесконечная минута, прежде чем слова Милана наконец возымели действие. В доте затеплился неяркий свет, и на тёмном фоне отчётливо прорезалась смотровая щель.

– Митрофанов! – сдавленно скомандовал Саблин.

Но гигант и сам знал, что делать. Вложив в пращу активированный пиропатрон, он в два молниеносных, едва заметных глазу маха раскрутил своё странное орудие и запустил «горючку» точнёхонько в амбразуру.

Этими патронами их снабдил Иоффе. Разработка лабораторий контрразведки. Особый состав сгорал за доли секунды с ярчайшей вспышкой, напрочь разлагая родопсин – зрительный пурпур в сетчатке глаза. Не уберёгшийся человек гарантированно выпадал из действительности на десять минут. Он не только слеп, но и полностью терял ориентацию в пространстве.

В доте пыхнуло, да так, что даже Саблину, загодя закрывшему веки ладонями, больно резануло по глазам. Ослеплённый часовой застыл на месте. Тотчас Сыроватко снял его одиночным бесшумным выстрелом.

Гренадеры выскакивали из броневика. Игнат с Фирсовым метнулись к доту. Остальные бросились к караульному помещению.

Там пока никто не тревожился, только удивлялись вспышке, рассуждая, что, мол, это, наверное, опять что-то сверкнуло на чёртовой установке. Там, вообще, всякая чертовщина происходит: то часы вдруг встанут, то убегут на два часа вперёд. Притом у всех одновременно. И время от времени сверкает нечто голубоватое, переливчатое, и привыкнуть к этому невозможно.

Тут и появились гренадеры. С бесшумными немецкими штурмовыми винтовками, с ножами в руках, словно духи войны ворвались в протопленную, уютную караулку. Солдаты подразделения СС не успели даже сообразить, что происходит. Взмахи клинков, короткие лязгающие очереди. Сдавленные стоны и крики боли.

Кровь на стене и разлитая чашка кофе. Пороховая гарь и запах смерти.

В считаные минуты всё было кончено. Но не расслабляться, ребята! Основная работа впереди.

Бойцы быстро проверили территорию. Главный принцип гренадеров – не оставлять врага за спиной. Живого врага. Принцип выживания на той войне, которую они вели.

Чисто.

Подбежал Сыроватко:

– Ваш-бродие, там пулемёт в доте интересный. Можно его снять и на стойку броневичка поставить. Мы с Колькой это мигом. Позволите?

– Тащи, – только и выдохнул Саблин, ещё не отошедший от горячки скоротечного боя.

Сам отправился ко второму «панцервагену». Подошёл и обомлел – на специальной стойке укреплён «панцершрек»! Оставалось только гадать, кого собирались встречать тут гитлеровцы, но факт на лицо, в броневике мирно дремал такой нужный гранатомёт, полный разрушительной силы. И запас гранат к нему.

В это время Митрофанов с Сыроватко приволокли длинную тяжёлую железяку, в которой, вглядевшись, Саблин признал авиационный пулемёт МГ-151/20. «Двадцать» означало калибр. Серьёзная штука. Митрофанов ещё и две коробки пулемётных лент притащил.

План атаки созрел окончательно.

– Крепите его на «хлебовозку», – скомандовал Саблин. – Туда же два МГ. Это машина прорыва. На ней идём: я, Милан, Андрей и Урядников. Милан, с пулемётом справишься?

Чех только кивнул.

– На втором броневике: Митрофанов, Фирсов, Штоколов и Сыроватко. Митрофанов за руль, Фирсов на гранатомёт.

И будто для того, чтобы подогнать бойцов, и так не сидевших сложа руки, вдали вспыхнуло голубое призрачное сияние. Оно произвело эффект щёлкнувшего бича, трубного гласа, зова судьбы, всё закрутилось ещё быстрее в невеликом пространстве, обнесённом бетонными плитами.

Два «панцервагена», стреляя выхлопами и лязгая траками, сорвались с места.

Саблин вёл свою машину впереди и слева, ударный броневик Митрофанова следовал на корпус сзади и придерживался правой обочины. Здесь, в низине, среди леса было значительно теплее, чем в горах. Дорога раскисла, гусеницы слегка «водило» на мокрой глине. Но машины уверенно набирали ход.

Половина пути пройдена.

Две трети…

Последние пятьсот метров!..

Дальнейшее произошло стремительно и необратимо.

Дорогу освещали редкие фонари на столбах, видимость была приличная, но не более. И вдруг слепящий свет мощных прожекторов вдоль дороги. Саблин невольно зажмурился, но увидел, как чуть ближе беспощадного этого света мелькнула вспышка, и из придорожных кустов навстречу его машине хищно метнулась дымная змея.

Ещё вчера днём они запускали таких же вот «змеев», радуясь точным попаданиям. Поручику показалось, он слышит злобное шипение летящей гранаты.

На голых рефлексах, без какого-либо участия разума, Саблин вильнул рулём, уводя броневик из-под удара. Зад машины занесло, граната чиркнула по бронированному борту. И словно бильярдный шар от борта: изменила направление полёта и впилась в подставленный бок митрофановской «хлебовозки».

Очевидно, стреляли кумулятивной. Узкий протуберанец прорезал броневую плиту «панцервагена», снёс стойку гранатомёта. Кувыркаясь, труба улетела в придорожные кусты, недалеко от неё рухнуло обгорелое тело Фирсова. Броневик начал тормозить, а из кустов открыли шквальный огонь.

– Милан! – заорал во всю глотку Саблин. – Вспышку!

Но догадливый чех уже и сам всё понял. Тяжёлый двадцатимиллиметровый МГ-151 басовито рявкнул и перешёл на устойчивое «тух-тух-тух-тух», перемалывая в мелкую крошку кусты, где мелькнула вспышка РПГ. С треском повалилось дерево, к счастью не перегородив дорогу.

Но и без того ситуация сложилась хуже некуда. Теперь броневик Саблина стоял поперёк дороги, разбитая машина Митрофанова отчасти прикрывала его от обстрела справа. Милан методично переносил разрушительный огонь своего МГ с одной обочины на другую. Урядников поливал из ручного пулемёта правый фланг нападающих, Андрей – левый.

Из «хлебовозки» начал огрызаться Сыроватко, Саблин узнал крепкое сложение и невеликий рост гренадера. Но под плотным огнем противника пулемёт его захлебнулся, боец рухнул в кузов. Штоколова не было видно вовсе: либо убило гранатой, либо лежал тяжелораненый. И на глазах погибал Митрофанов. Его крупное тело вздрагивало и билось под ударами пуль. Гренадер ещё двигал руками, пытался что-то сделать, но вот голова его запрокинулась, плечи оплыли на спинку сиденья…

– Командир, что будем делать? – прокричал в самое ухо Андрей, стараясь перекрыть трескотню выстрелов.

– Собрать гранаты! – проорал Саблин. – Все их мне сюда! Андрей, я подойду на пятьдесят метров, ближе опасно… Передам тебе управление, поворачивай на просеку… Я – к опоре, взорву как-нибудь…

– Не дури, командир! – Рука подпоручика впилась в плечо. – Гранатами бетонную опору не возьмёшь! И-эх! Не поминай лихом, командир! Служу Отечеству!

С криком «Прикройте!» Станкевич выпрыгнул из броневика и, пригибаясь, зигзагами бросился к разбитой «хлебовозке», двигатель которой, несмотря ни на что, работал на холостых оборотах.

– Не сметь! – зашёлся в крике Саблин. Всем естеством своим он протестовал сейчас против поступка друга, хоть разумом понимал – другого выхода нет. Подпоручик принял единственно верное решение. Но не кричать тоже не мог: – Я приказываю, вернись!

Андрей был уже около броневика. Вот, с видимым трудом, он сдвигает громоздкое мёртвое тело Митрофанова с водительского места. Втиснулся. Броневик выдал густое облако выхлопа и сорвался с места. Он скользил по дороге, не беспокоясь о летящих вслед пулях, будто был уже по другую сторону жизни, и ничто земное, бренное его не касалось.

Проскользнул и нырнул в голубое свечение, окутывающее опоры, словно в облако. Приглушенно ухнул взрыв, и в следующий миг с того места, где располагалась антенна, взметнулась молния: ветвистая, лилово-зеленоватая, ослепительно-яркая. Она выросла прямо над опорами. Голубое свечение вытянулось вверх, словно острый язык пламени. А следом дрожащая переливающаяся голубизна принялась втягиваться в шахту, стремительно уходя под землю.

И земля не выдержала, треснула с оглушительным грохотом. Тяжёлый удар, идущий, казалось, из самых её недр, потряс окружающее пространство. Под ложечкой защемило, сердце пропустило удар, виски сдавило. Саблин зажмурился…

И вдруг стихли все звуки.

Саблин встрепенулся, распахнул веки. И подумал, что спит, и снится ему страшный сон. Как детский кошмар, когда падаешь в бездонную яму: и падению этому нет конца, и душа сжимается в маленький трясущийся комочек.

Потому что только во сне всё могло повториться вновь, в точности как несколько мгновений назад: стрельба, свет прожекторов и выросшая – там, позади – необычная молния. Не бьющая с облаков в землю, а напротив, вырастающая из земли в небо. Но их броневика там уже не было, и земля дрогнула как-то отдалённо. Не больно.

И навалился мрак.

– Хосподи, прости! – прошептал ошарашенный Урядников. – Эт-шо ж деется, ваш-бродие?!

– Игры с пространственно-временным континуумом, принимаемым нами как мироздание, – прошептал Саблин.

И только Милан неожиданно вскинул руку и воскликнул: «Смотрите!»

Броневик стоял на краю полевого аэродрома. Хорошо просматривался «юнкере» с зачехлёнными двигателями, караульное помещение, оно же, наверное, и диспетчерская. Из караулки высыпали солдаты аэродромной охраны во главе с фельдфебелем, пялились в сторону объекта. Похоже, немцы тоже не видели раньше ничего подобного.

Неожиданно из кустов вывалились два эсэсовца. Двигаясь механически, точно сомнамбулы, они слепо ткнулись в борт броневика. Урядников скосил их одной очередью и аккуратно прислонил автомат к бортику:

– Всё, ваш-бродь, патронов больше нет.

– Возьми «эм-пе» этих вояк, – безучастно проговорил Саблин.

Задание выполнено. Объект уничтожен. Никто больше не сможет прислать взрывчатку во Львов, Москву, Лондон или Нью-Йорк. Но им тоже не выбраться. Что толку в самолёте, если нет пилота? Немецкие лётчики наверняка базируются в Вальденбурге, приезжают сюда только в случае полётов. Фирсов погиб – слава тебе, боец! А больше поднять крылатую машину в воздух некому.

Остаётся только погибнуть с честью. Да и то вряд ли получится: сейчас подтянут силы, приползут танки – два лёгких и один средний, – всё прочешут, найдут и раздавят их без труда.

– В аэроклубе я не только прыгал, – неожиданно заявил Блажек, – но и сделал три пробных полёта.

– На учебной «ласточке»? – спросил Саблин, чувствуя, как помимо воли в сердце закрадывается надежда. Безумная надежда, подпитанная безумным желанием жить. – Ты хоть представляешь разницу между тяжёлым транспортником и лёгким тренировочным аппаратом?

– Принципы управления те же. А что мы теряем? Будем сидеть и ждать, когда придут и нас перестреляют?

– Урядников, автоматы взял? – тихо спросил Саблин. – За мной!

Они были даже не эсэсовцами – обычные пехотинцы аэродромного охранения. Гренадеры передушили их как котят. Оставили двоих в синих замасленных комбинезонах. Поручик успел предупредить Анисима, чтоб не пришиб сгоряча обслугу самолёта.

Милан надвинулся на техников, поблёскивая знаками отличия гауптштурмфюрера в петлицах.

– Пять минут на подготовку самолёта к вылету! – пролаял по-немецки. – Это приказ! За невыполнение – расстрел на месте!

Техники, не знавшие, что и думать об опасных незнакомцах в десантной форме, забегали как ошпаренные. Но мысль о неповиновении даже не пришла им в голову. Через десять минут машина была готова к вылету.

Милан направился к трапу, бросив на ходу:

– Включить освещение взлётно-посадочной полосы.

Один из технарей сбегал в диспетчерскую, и вдоль взлётной полосы загорелись огни.

Вернулся, техники застыли истуканами. Один выпучил глаза, его била крупная дрожь. Другой глаза отвёл, лишь едва заметно подрагивал всем телом. Урядников встал перед ними, заглянул в лица и, сжав зубы, уложил обоих одной длинной очередью.

Не оставлять за спиной живого противника – первая заповедь гренадера.

Милан умостился в кресло первого пилота.

– Ох-хо, господин поручик! – весело воскликнул тут же. – Да здравствует немецкий орднунг! Тут везде таблички, что и как делать. Только умей прочесть.

Он защёлкал тумблерами, сверяясь с надписями: осветилась панель управления, качнулись стрелки на приборах. Потом один за другим, со свистом запустились двигатели. Милан ещё поколдовал над приборной панелью, тронул сектор газа, и самолёт послушно покатился к взлётной полосе. Движения чеха становились всё увереннее.

А у Саблина перед глазами вдруг встала корма броневика, тонущая в голубом свечении. Эх, Андрей, прорубил ты себе дорогу в бессмертие, а нам подарил жизнь. И как теперь быть с этим?

Тут самолёт задрожал, двигатели взвыли на высокой ноте. Удерживаемый тормозами «юнкере» застыл, как бегун на старте. А Милан тронул ещё рычаг, и машина сорвалась с места, набирая скорость.

Какое-то время Саблин был уверен, что самолёт не взлетит. Воображение услужливо рисовало: вот кончается полоса, а дальше – то ли окаменевшая от холода пашня, то ли пустырь, весь в буераках и колдобинах, и «юнкере» вваливается туда всей своей массой, на всей скорости. Переднее шасси подламывается. Самолёт переворачивается, летят обломки плоскостей, в гармошку сминается фюзеляж. И так же сминается живая плоть внутри – кровавыми ошмётками по изломанному металлу… И тут самолёт оторвался от земли и начал уверенно набирать высоту.

– Летим, Милан! – завопил Саблин.

– Летим, итишь твою налево, – откликнулся смертельно усталый Урядников.

– Открою вам маленькую тайну, командир, – повернулся Блажек. – Поднять самолёт в воздух не так уж трудно, но вот, как его сажать, ума не приложу…

И усмехнулся чуть застенчиво и чуть иронично, как умел только он.

Самолёт разворачивался на мутную осеннюю зарю, на восток, унося экипаж: навстречу судьбе.

Вместо эпилога

Окончание тридцать девятого года сложилось для Российской империи более чем благоприятно. В конце ноября МИД России обнародовал ноту протеста, где на фактическом материале изобличалась подрывная и террористическая деятельность польских и украинских националистов на территории Галиции.

Российское правительство потребовало расследования и открытого суда над членами Организации Украинских Националистов и польской организации «Серебряный зигзаг», причастных к массовым убийствам российских военнослужащих и мирного населения во Львове. Однако Варшава саботировала требования российской стороны. Молчал и Берлин.

Всё это привело к обострению обстановки на границе Западной Украины и Белоруссии с генерал-губернаторством Польским, а концентрация войск в этом районе с обеих сторон достигла уже той величины, когда достаточно было одной искры для воспламенения большого пожара.

Этой искрой послужил перелёт немецкого военно-транспортного самолёта «Юнкерс-52», нарушившего воздушное пространство России у Владимира-Волынского и сбитого русскими зенитчиками. После этого командующий Западным округом отдал приказ о нанесении превентивных ударов.

Танковые клинья при поддержке авиации рассекли территорию генерал-губернаторства по направлениям: из Перемышля на Краков, из Владимира-Волынского на Люблин, из Бреста и Гродно на Варшаву. Польская армия, усиленная частями вермахта, не смогла сдержать напор русской армады. В течение трёх недель «Витязи» и «Державы» вышли к берегам Вислы, русские стрелки заняли намеченные города.

На этом, при посредничестве Англии и поддержке Северного Альянса, военные действия были приостановлены. Переговоры о дальнейшей судьбе Европы проводились в Вильно. Прибыли Черчилль, фон Риббентроп и Куропаткин. Итоги соглашения оказались следующими: привисленские пространства обретали статус демаркационной зоны, а на обретённых территориях указом его императорского величества государя российского Михаила II возрождалось Царство Польское.

Колчак добился своего. Россия вновь стала империей не на бумаге, не в докладах российских чиновников, а на политической арене Европы и в жизни подданных.

Декабрьский снежок засыпал улицы Варшавы, мало пострадавшей во время боевых действий. Стоял лёгкий морозец. До Нового года оставалось совсем немного. Самый фешенебельный столичный отель «Гранд-палас», сияя огнями, радушно раскрывал свои тяжёлые резные двери, и швейцары, словно почётные гвардейцы, величаво встречали подъезжающие автомобили. Сегодня здесь праздновали окончание Польской кампании.

Все ждали командующего Западным фронтом генерала от инфантерии Тухачевского. Но и без его высокопревосходительства было кому блеснуть в главном ресторанном зале самого дорогого заведения столицы.

Командиры дивизий и полков, начальники штабов – всё высшее офицерство Западной армии собралось здесь. Золото погон на парадной форме, сияние новеньких орденов и скрип начищенных до нестерпимого блеска сапог перемешивался с цоканьем каблучков от лучших итальянских обувщиков, шуршанием мехов и кринолинов. Острые лучики, испускаемые бриллиантами с женских шеек и ушек, кололи глаза. Аромат французских духов перебивал запах кожи портупей.

Отважные мужчины и прелестные женщины. Символы войны и мира. Прямо как скульптуры на фронтоне Дома инвалидов во Львове…

Огромный зал, освещенный десятками люстр, был наполнен людьми: беспрестанно движущимися, перемещающимися, переходящими от группы к группе. Сдержанные полупоклоны, реверансы, целование ручек дамам. Негромкий говор, сливающийся в неумолчный рокот, гул, дыхание толпы, плотно заполняющей пространство. Так выглядело, наверное, когда-то вавилонское столпотворение.

Сновали расторопные официанты, разносили шампанское. В углах стояли накрытые столы с закусками.

Вдали от всеобщего мельтешения, подальше от высокопоставленных особ и их прекрасных спутниц, расположились у перил лестницы, ведущей на второй этаж:, два офицера. Один в тёмно-зелёной форме капитана гренадерского корпуса, другой в светло-сером мундире капитана Чехословенски Армады. У первого тонкий шрам через правую скулу, в руках тросточка. У второго левая рука на перевязи.

– Таким образом, Иван Ильич, я теперь служу среди своих соотечественников, – продолжил ранее начатый разговор чешский капитан. – Лишь только командующий объявил набор в Отдельный чехословацкий полк, я тут же подал рапорт. Как видишь, его удовлетворили.

– Это хорошо, Милан, – отвечал капитан русский. – Со своими и жить приятней, и умирать легче. Пан старший! – окликнул он по польской традиции пробегающего официанта.

Тот совершил немыслимый вираж: и застыл с подносом, уставленным бокалами шампанского. Офицеры взяли по бокалу.

– Что ж, за победу, – произнёс капитан Саблин.

– За победу, – эхом откликнулся капитан Блажек.

Пригубили вино. Помолчали.

– Пётр Соломонович нынче здесь? – поинтересовался Иван. – Не видел, случаем?

– Вряд ли, – с сомнением молвил Милан. – Это для их высокопревосходительств сегодня праздник в честь победы. Для Иоффе война продолжается. И не кончится никогда. Одну задачу решил, берись за следующую. И националистов полно, и немцев хватает. До празднеств ли?

– Жаль, хотел бы я увидеть господина подполковника в парадном мундире. – Саблин грустно улыбнулся, рубец исказил улыбку в гримасу. – Более нелепое зрелище представить трудно.

– А вот здесь вы ошибаетесь, господин капитан. Пётр Соломонович уже полковник. И переведён в контрразведку армии. Ты, я вижу, не расстаёшься с тростью? – сменил тему Милан. – Что говорят врачи?

– А что врачи? Врачи обещают скорое выздоровление, – проворчал Саблин. – Не сегодня, говорят, так завтра. А кость правильно срастаться не хочет, вот беда. А как твоя рука?

– Да болит, зараза. – Неожиданно чех рассмеялся. – Только вчера опять слышал очередную байку о немецком самолёте, сбитом на Волыни. И как в том самолёте нашли троих «Гансов», переломанных и без памяти, но с совершенно секретными документами. И, дескать, только благодаря этим документам разгромили гитлеровцев в Польше…

– Опять? – скривился Саблин. – Ведь проводили уже приказ по частям. Объясняли: спецгруппа, спецзадание. Зачем плодить ненужные россказни? Зачем собственный подвиг принижать, ратный труд свой обесценивать?

– Людям нужны сказки, Иван, – со вздохом ответил Блажек. – Без таинственного и загадочного война оборачивается и вовсе уж грязной и кровавой штукой…

В зале возникло оживление, раздались аплодисменты, возгласы, офицеры задвигались. Генералы выстроились в шеренгу. К почётному месту за столом победителей подошёл Тухачевский. Поднял бокал. Аплодисменты усилились.

– Господа, я рад возможности поздравить всех нас с блистательной победой на европейском театре военных действий! – Командующий поднял бокал выше. – Отныне возродится Царство Польское, как в старину, как в те далёкие времена, когда великие народы – русские, украинцы и поляки – жили под одной крышей, в общем доме с названием Российская империя!

Грянули аплодисменты.

– Так было, так должно быть и так будет. На происки германских и прочих любителей побряцать оружием у нас найдётся достойный ответ. Кто придёт в наш дом с миром – живите и благоденствуйте. Кто явится с мечом – от меча и погибнет. Не мною сказано, но сказано верно. Так было и так будет…

Аплодисменты, нарастающий одобрительный гул голосов, слова генерала от инфантерии тонут в выкриках: «Слава героям! Командующему победоносной армии – ур-р-р-а!»

Неестественно красные губы Тухачевского двигаются будто бы сами по себе, выпуклые глаза смотрят сквозь окружающих. Наверное, где-то там, за спинами присутствующих, он видит новые победы русского оружия и окончательное торжество имперского духа.

Саблин с Блажеком отворачиваются.

– А что, друг Милан, – неожиданно предлагает Саблин. – Не выпить ли нам водки?

– Боюсь, Иван, в столь блистательном обществе это будет выглядеть… неприлично.

– Да плевать. Хочу выпить водки, по старому русскому обычаю. За Юру Фирсова и Игната Сыроватко. За Никиту Штоколова и Колю Митрофанова. За Андрея. Если бы не он, может, ничего этого сегодня и не было бы, – Саблин повёл рукой вокруг.

– Ты прав, Иван. Андрей погиб за то, чтоб другие жили. Давай помянем ребят.

– Пан старший! – снова воззвал Саблин. Тот появился, как и не уходил:

– Чего изволите?

– О, прям не варшавский официант, а настоящий русский половой! – восхитился Саблин. – А сообрази-ка нам, братец, по стопке водки. И чтоб непременно с солёным огурцом. Сможешь?

– Один момент, – официант ретиво бросился выполнять пожелание господ офицеров. Но через минуту вернулся обескураженный: – Извините, господа, огурцов нет. Есть греческие маслины и солёные японские сливы…

– Дожили, – вздохнул Саблин. – Какие-то сливы из Японии, с другого конца света есть, а огурцов нет. Найди, хоть из-под земли достань. Хоть в трактире напротив, но чтоб огурец был! Или жмень квашеной капусты… Вып-полнять!

И вновь оживление в зале, шорох голосов, движение, словно подуло вдруг свежим, весенним ветром. И это в конце декабря! Офицеры обернулись.

По залу шла женщина – высокая, статная, в безумно дорогом платье и с короткой стрижкой, введённой в моду суфражистками. Темноглазая…

– Хелена! – вскрикнул поражённый Саблин. – Милан, это она!

– Опомнитесь, ваше высокоблагородие, – отвечал капитан Блажек. – Это графиня Валевска, светская львица. Украшение банкета.

– Нет-нет! – повторял Саблин. – Я же вижу! Это она!

– Иван, – вздохнул Милан, – хватит гоняться за призраками. Я тебе так скажу, в обслуге при штабе сейчас полно достойных женщин. Приличных, из хороших фамилий. Тебе надо жениться, Саблин. И тогда всё станет на место…

Появился сияющий официант с серебряным блюдом. На блюде лежал солёный огурец.

– А водку забыл? – отстранённо спросил Иван Ильич.

Механически взял пупырчатый овощ и откусил. На парадный мундир брызнул огуречный рассол. Саблин задумчиво посмотрел на пятно:

– Ничего. Урядников ототрёт. Пошли, Милан, водки нам тут не дождаться. И ты прав, никакая это не Хелена. Так, обычная графиня.

Примечания

1

В мае 1935 года, после смерти Юзефа Пилсудского, власть в стране перешла в руки его идеологических преемников: генерального инспектора вооружённых сил, маршала (с 11 ноября 1936 г.) Э. Рыдз-Смиглы, президента И. Мосьцицкого, министра иностранных дел Ю. Бека и премьера Ф. Славой-Складовского.

2

Польская военная разведка.

3

«Точнише, пан був, а авто залишилося» (укр.), – Точнее, пан был, а авто осталось.

4

Гжебень по-польски – гребень. Отсюда же и русское «хохлы». Намёк на причёски украинцев.

5

Львовский сленг: «Господин офицер, у нас есть к вам важный разговор. Уверяю, мы не босяки, а честные коммерсанты. Ничего противозаконного. И имеем для вас очень выгодное предложение».

6

«Строит из себя важную птицу», «водка», «пьяный» (львовский сленг).

7

Название «автомат» для стрелкового оружия употребляется в основном в России, во всём мире больше принят термин «штурмовая винтовка». От неё отличается пистолет-пулемёт, сочетающий возможность автоматического огня, но оснащённый пистолетными патронами. По этому вопросу много материалов в Сети, кому интересны детали, можно изучить. В тексте для простоты написано либо автомат, либо название системы. Например: МП-38, немецкий пистолет-пулемёт 1938 года впуска.

8

Сечевые стрельцы – украинское военное формирование в австро-венгерской армии. Из стрельцов позднее формировались боевые организации националистов.

9

Гости (львовский сленг).

10

Это что за подозрительный еврей явился? (Батярский сленг.)

11

Молодая проститутка (львовский сленг).

12

Дребедень, танцульки, низкопробная музыка, балаган (нем.).

13

Умному достаточно (лат.).

Content

Олег Быстров
Гренадер

Глава 1 Судетский излом

1

2

3

4

Глава 2 Злые ветра Галиции

1

2

3

4

Глава 3 Сокол на рукаве

1

2

3

4

Глава 4 Ближний бой

1

2

3

4

Глава 5 Польские амбиции

1

2

3

4

5

Глава 6 Когда зазвонит «Колокол»

1

2

3

4

Вместо эпилога

Примечания