Андреа Камиллери

ПАНСИОН ЕВЫ

Часть первая

СТУПЕНЬ К ПАРНАСУ

Дорога, что ведет к Парнасу, очень длинна и требует каждодневного труда…

Муцио Клементи, Ступень к Парнасу

«Пансион Евы» был для Ненэ местом загадочным и притягательным. Там жили красивые недоступные женщины. Туда наведывались солидные мужчины. Что там происходило? Мир взрослых был полон загадок, однако «Пансион Евы» заключал в себе какую-то одну, самую главную тайну, которую взрослые изо всех сил скрывали от детей, строго охраняя границу между маленькими и большими. К двенадцати годам Ненэ удалось наконец-то разрешить эту загадку.

В семь лет Ненэ, как и все мальчики его возраста, пошел в школу. Тогда же мать позволила ему ходить одному в порт, где работал отец. Ненэ был живой, неуемно любопытный черноглазый парнишка с вечно сбитыми коленками. К тому времени Ненэ начал испытывать жгучее, непреодолимое влечение к «Пансиону Евы». Всякий раз, когда Ненэ проходил мимо этой трехэтажной виллы, прилепившейся к молу, сердце его начинало учащенно колотиться, а глаза внимательно изучали окна здания, ловя случайное движение, звук, запах. Однако окна были закрыты плотными жалюзи. Стены дома, окрашенные кремовой краской, местами облупились и покрылись густым слоем пыли, так что ярко-зеленые жалюзи казались нарисованными на фасаде. Сама вилла была старинной постройки, изящна, красива, с балкончиком на втором этаже, украшенным лепниной и резными деревянными ставнями. Ах, пожалуй, никогда Ненэ не суждено эти ставни открыть!

Часто Ненэ воображал, что там, за стенами виллы, живут добрые феи, которые прилетают на помощь к детям, когда им плохо и они горько плачут от страха и отчаяния.

— Ах, феи! Добрые феи, помогите мне! — и сказочные феи появляются. Взмах волшебной палочки, и вот уже в мгновение ока исчезают и злой волк, и черный человек, и страшный лесной разбойник. Массивная входная дверь была всегда приоткрыта, рядом на стене висела медная доска, которая блестела так, что казалась золотой. На доске было выгравировано буквами с завитками: «Пансион Евы».

Ненэ знал, что такое пансион: его двоюродный брат, студент университета в Палермо, объяснил, что это нечто среднее между постоялым двором, только лучше, и гостиницей, только хуже.

Ненэ жил с родителями в паезе Вигата, небольшом портовом поселке на востоке Сицилии. Для семилетнего Ненэ паезе был целой страной со своей географией и неисследованными областями. В Вигате, например, была гостиница и целых три постоялых двора, где останавливались матросы, коммерсанты, поставщики боеприпасов, машинисты поездов и водители грузовиков. Двери четырех заведений никогда не закрывались, пропуская нескончаемый поток постояльцев.

Но почему же днем в дверь этого пансиона никогда никто не заходил? Ни разу при свете солнечного дня Ненэ не видел, чтобы чья-нибудь рука отворяла створку двери ни снаружи, ни изнутри.

Один только раз, утром того дня, когда Ненэ исполнилось восемь лет, его любопытство пересилило настолько, что он осмелился подойти к двери. Она была приоткрыта больше, чем обычно. Ненэ огляделся — на дороге не было ни души. Он шагнул к двери, наклонился, вытянул шею и осторожно заглянул в проем. Но то ли глаза его не могли никак отойти от яркого солнечного света, то ли кровь чрезмерно бурлила, в общем, Ненэ ничего не увидел. В этот момент послышался женский смех и громкие голоса, раздававшиеся откуда-то из дальней комнаты, слов не разобрать, о чем говорят, было не понятно. Ненэ подошел еще на полшажочка, вытянул шею как можно дальше и жадно втянул запах вымытых полов, мыла и духов. Обычно так пахло в парикмахерских.

Он решился продвинуться чуть подальше.

Ненэ уже было поднял ногу, как вдруг чья-то рука схватила его за шиворот и вытащила наружу. Перед ним стоял незнакомый мужчина в форме морского капитана, который смотрел на Ненэ как-то странно: и сердито, и насмешливо одновременно. Капитан заговорил по-итальянски:

— Что, уже не терпится? В такие-то года, а уже на сладкое потянуло? Ну-ка, пацан, марш отсюда!

Ненэ слов мужчины не понял, но, охваченный стыдом, что было сил побежал прочь.

В четвертом классе он задавал вопросы о таинственном пансионе своим школьным товарищам. Большей частью это были переростки, простые ребята — сыновья возчиков, портовых грузчиков и моряков. Друзья охотно и наперебой принялись вводить Ненэ в курс дела, вдаваясь в детали, смакуя подробности, объясняя подходы и правила поведения, будто сами всю жизнь провели в этом «Пансионе Евы».

Один из них рассказал, что его старший брат якобы наведывается в «Пансион» каждый день и иногда берет себе сразу двух женщин. Другой сообщил, что там ни в коем случае нельзя называть свое имя и все, кто приходят в дом, и мужчины, и женщины, придумывают себе специальные псевдонимы. Третий заявил, что ходить в «Пансион» вообще опасно, поскольку там можно заразиться неизлечимой болезнью, от которой отваливается нос и слепнут глаза. Потом один из друзей поведал, что мужчины покупают женщин, чтобы спать с ними.

Ненэ отвечал всепонимающей улыбкой. На самом деле он ни черта не понимал и был скорее обескуражен, нежели удовлетворен объяснениями. Разве не спокойнее спать одному?

Как-то раз Ненэ проходил мимо «Пансиона» вместе со своим отцом, держа его за руку. Набравшись мужества, Ненэ спросил:

— Папа, а правда, что в этом доме дяди могут брать себе голых тетенек?

Это было все, что он почерпнул из беспорядочных рассказов своих товарищей. Да, кроме этого, он еще понял, что «Пансион Евы» можно называть по-разному: — и казино, и бордель, а также, что женщины, которые там жили и которых можно было купить, назывались путанами. Однако слова «бордель» и «путаны» были ругательствами, которые воспитанные мальчики не должны произносить.

— Да, — спокойно и сдержанно ответил отец.

— А берут на целый год?

— Нет, минут на пятнадцать или на полчасика…

— А что они с ними делают?

— Смотрят на них.

Ненэ успокоился. Такое объяснение его вполне устроило, потому что в последнее время он и сам сгорал от желания задрать юбочку у своей кузины Анжелы, которая была всего на два года старше его, и посмотреть, что у нее там.

Ненэ было уже одиннадцать лет, когда мать неохотно разрешила ему залезать на чердак и рыться там в старом хламе. Чердак был еще одним запретным и оттого безумно притягательным местом. До этого на все просьбы матери был для Ненэ один ответ:

— Нет, ты еще слишком мал, не дай бог, упадешь, расшибешься.

Счастливый Ненэ немедленно сообщил об этом Анжеле, которая жила на одной с ним лестничной площадке, и девочка тоже получила разрешение лазить на чердак.

На чердаке жило с десяток сизых голубей. Потревоженные, они взлетали и били крыльями, поднимая облака пыли, от которой хотелось чихать. Из-под стропил пробивались солнечные лучи и прорезали пыль длинными яркими ножами. Мириады пылинок вели бесконечный танец в желтых лучах. Казалось, за эти солнечные трубки можно ухватиться руками и подтянуться. На чердаке в избытке было навалено всякой всячины: диваны, буфеты, продавленные стулья, джутовые мешки, забитые бумагой, еще мешки с газетами и журналами, стопки книг, сундуки, набитые сложенной одеждой бабушек и прабабушек, дедушек и прадедушек, умерших бог знает сколько лет назад. В одном сундуке лежала даже сутана и другие церковные облачения. Кроме того, на чердаке обнаружилась пианола, на которой еще можно было играть, две фарфоровые куклы (одна с отбитой ногой, другая с отбитой рукой), перевязанные веревками чемоданы, старые кувшины, горшки, две сабли, охотничье ружье, два дуэльных пистолета, зеркала, фотографический аппарат со светозащитной накидкой и на треноге, вазы, керосиновые лампы, расколотый граммофон и даже огромный настенный телефон.

Ненэ, который уже с пяти лет умел читать и был знаком с романами Сальгари, дал волю своей фантазии.

Реквизита было в избытке. Анжела облачалась в какие-то старые платья, наворачивала на себя цветные тряпки и легко превращалась в Жемчужину Лабуана или в дочь Черного Корсара. А сам Ненэ, в зависимости от настроения, был то Капитаном Бладом, то Сандоканом, то Ясоном, но чаще всего Тремал-Найком, великим охотником на тигров. В одно мгновение чердак превращался в пещеру на Таинственном острове, в заколдованный грот, в тропические джунгли. А мог, по желанию ребят, стать заколдованным местом, царством злых духов. Но больше всего Ненэ восхищало, что сабля и пистолет, которые он держал в руках, были самые настоящие, взаправдашние, и, может быть, даже использовались на какой-нибудь войне.

Ненэ наворачивал старый макинтош на швабру, нахлобучивал сверху рваную соломенную шляпу, сложив ей поля на манер пиратской треуголки. Потом приделывал к швабре веник и привязывал к нему пистолет. С другого боку к швабре цеплялась ржавая коса — и капитан Хук был готов. Капитан Хук сторожил вход в пещеру с сокровищами. Роль пещеры играл источенный червями платяной шкаф красного дерева без дверки. Сбоку к шкафу была «прикована» пеньковыми веревками прекрасная пленница — Анжела, вся в каких-то бусах, побрякушках, с цветным платком на черных волосах.

— О, отважный Сандокан, освободи меня! — плакала Анжела.

— Сдавайся, черный пират! — грозно рычал Ненэ. Под носом у него были намалеваны печной сажей усы, за повязанным вокруг живота шарфом торчали пистолет и сабля, за спиной на ремне висело ружье.

— А, ты сам идешь ко мне в руки, — отвечал Ненэ за Капитана Хука, — сейчас я отрежу тебе ноги и выброшу за борт на корм акулам! Ха-ха-ха!

— Спаси, спаси меня, — верещала Анжела, — убей Хука, и я покажу тебе, где он прячет сундук с сокровищами!

Ненэ начинал схватку с капитаном Хуком, обходил его с флангов и с тыла, стрелял в него из ружья и пистолета, затем подбегал и срубал саблей голову. Швабра с грохотом падала на ведра и кувшины, а Ненэ развязывал пленницу. Анжела бросалась на шею к освободителю, а потом доставала из шкафа обрывок старой газеты — пиратскую карту, и они начинали пробираться по джунглям — через завалы мебели — в поисках сокровищ.

Таким образом, в один прекрасный день Ненэ и Анжела наткнулись на ранее не замеченный черный саквояж и поспешили его открыть. Похоже, некогда саквояж принадлежал старому дядюшке Антонио, доктору. В саквояже обнаружилось множество вонючих склянок с лекарствами, какие-то ложечки, ножницы, пинцеты, а также деревянный стетоскоп (такой, в виде трубочки) и градусник.

— Давай я буду доктором, а ты будешь больная, и я тебя буду лечить, — предложил Ненэ, едва увидев сей замечательный набор инструментов.

— Да, да, — охотно закивала головой Анжела.

Она повертела головой и подошла к продавленному дивану, у которого не хватало ножки. Диван был пыльным, но теплым и даже уютным, пружины дружелюбно поскрипывали под выцветшей обивкой. Чтобы диван не качался, они подсунули под него стопку перевязанных книг.

Анжела легла на спину, изображая больную, а Ненэ вооружился градусником и стетоскопом и начал осмотр пациентки. Игра показалась им обоим настолько увлекательной, что с тех пор, оказавшись на чердаке, они играли только в доктора.

На третий раз, изображая больную, Анжела неожиданно сняла с себя платье и трусики, хотя Ненэ ее об этом вовсе и не просил. Она продолжала игру молча, а Ненэ, не говоря ни слова, старательно ощупывал ее, заставляя переворачиваться то на живот, то на спину. Анжела подчинялась, иногда невнятно бормоча, что у нее болит «где-то здесь», и тогда Ненэ должен был дотрагиваться ладошкой до разных мест на ее теле.

— Здесь?

— Нет.

— Здесь болит?

— Нет.

Анжела указывала пальцем на живот или на поясницу, и Ненэ проводил подушечками пальцев от пупка и ниже, по ее бледным ягодицам, или касался неоформившихся, едва припухших сосков.

Ненэ жадно рассматривал худенькое гладкое тело девочки, будто читал новый приключенческий рассказ. Отличия Ненэ сразу заметил, и тем более захватывающим для него было путешествие по этим новым таинственным джунглям.

После десятого визита доктора к больной Анжела, натягивая платье, вдруг решительно и твердо заявила.

— Завтра все сделаем наоборот.

— Как это?

— Теперь ты будешь больным, а я — доктором.

На следующий день, едва они залезли на чердак, Ненэ подбежал к дивану и улегся на него животом кверху.

— Раздевайся, — распорядилась Анжела.

Ненэ вдруг стало очень стыдно, он засмущался и покраснел. В отличие от Анжелы, он стеснялся раздеваться и попытался договориться хотя бы об уступках:

— Все снимать?

— Все! — безжалостно приказала ему кузина.

Ну, все так все. Ненэ со вздохом подчинился и разделся перед девочкой догола.

Анжела больше не уступала ему роль доктора, в этой игре Ненэ теперь был вечный пациент. Однако, лишенный выбора, Ненэ должен был сознаться, что такая смена ролей оказалась ему не в тягость. Прикосновения Анжелы были приятны, особенно когда она ставила ему градусник в промежность и поневоле трогала за живот и за все, что ниже. Тогда он закрывал глаза и начинал стонать, как тяжелораненый, чтобы доктор успокоила его. Девочка охотно шла навстречу и начинала гладить его тело. Ненэ доставляло особенное удовольствие, когда Анжела гладила его между лопаток и по ягодицам.

В июне началась ужасная жара, и чердак был весь как раскаленная печка, даже голуби не выдержали и улетели. Поэтому доктор взяла за обыкновение раздеваться догола сама. Иногда она ложилась рядом с Ненэ, и их губы порой как бы невзначай соприкасались, а они продолжали так лежать, прилипая друг к другу. От Анжелы исходил запах потной детской кожи и дурманящий аромат длинных девчачьих волос, смешанный с нагретой пыльной обивкой дивана. Долго пролежать им так не удавалось, и они начинали дикую возню.

В конце концов игра стала напоминать какую-то непонятную борьбу. Они возились, терлись, царапались, обнимались, целовались чуть ли не до крови, лизали, гладили друг друга, то переплетаясь телами, подобно змеям, то распластавшись, словно рыбы, соприкасаясь липкой от пота кожей.

«Не может быть, — думал Ненэ, когда они лежали, переводя дух, — что взрослые мужчины покупают в „Пансионе Евы“ голых женщин только для того, чтобы просто смотреть на них. Наверное, они там возятся, как мы с Анжелой, или еще делают что-нибудь этакое, чего я пока не знаю…»

Насчет чего-нибудь этакого полное разъяснение ему дал священник, к которому его послали на собеседование перед первым причастием.

Первое причастие Ненэ проходил гораздо позже своих товарищей: матери пришлось потратить немало времени, чтобы уговорить отца. Отец не любил церковь. Сам Ненэ принимал церковь как нечто само собой разумеющееся, что было, есть и будет всегда, как, например, море, порт, дом, школа. Мать настаивала, утверждая, что этот обряд проходят все, и Ненэ не должен быть исключением. Наконец, отец согласился, и Ненэ стал посещать собеседования.

Разъяснением катехизиса в церковной ризнице занимался падре Николо, и Ненэ отправился к нему сразу же после сбора юных фашистов, который проходил каждую субботу после обеда. На собраниях обычно выступал директор лицея либо кто-нибудь из фашистского комитета. После обычной дозы политинформации ребята занимались строевой подготовкой, иногда устраивались соревнования по бегу или метанию гранаты. Школьники были обязаны посещать эти собрания, считалось, что это должно воспитывать в мальчиках патриотизм и дисциплину. Сборы проходили торжественно, мальчики надевали военизированную форму. У Ненэ был парадный мундир юнги. В этом мундире он и отправился в церковь.

Падре Николо разъяснял заповеди, и, когда он дошел до заповеди о воздержании от деяний постыдных и нечестивых, кои совершаются наедине или с товарищами, Ненэ сразу же понял, что все то, чем они занимались с Анжелой на чердаке, и есть те самые деяния, от которых предостерегала заповедь. Кара божия — преисподняя, наполненная чертями, огнем и кипящей смолой. Ненэ ужаснулся: да ведь они грешили! И это был самый настоящий смертный грех, какие уж тут шутки. Ладно, он-то мог и не знать, но Анжела… Ведь она старше на два года и причастие приняла давным-давно. Неужто она не знала, что это грех? А если знала, то почему ему ничего не сказала?

С такими мыслями мрачный и подавленный Ненэ вернулся домой.

Чтобы добиться причастия, размышлял он, надо прекратить озорство с Анжелой, хотя, по правде говоря, у него не было ни малейшего желания это дело прекращать, так эти игры ему нравились. И еще ему было непонятно, зачем нужно ходить к священнику на исповедь и там все про себя докладывать.

На следующий день было воскресенье, семьи Ненэ и Анжелы отправились вместе к деду за город. Что может быть прекраснее ясного июльского дня на побережье милой Сицилии! Бирюзовое небо с редкими пушистыми, как трехмесячные ягнята, облаками. Желто-зеленые холмы, изумрудные рощицы оливковых деревьев, пыльная дорога вьется вдоль усаженных виноградниками склонов, и только жаворонки нарушают жаркий сон древней кампаньи. Чудесный, солнечный день, чистый воздух полей гонит из головы тревожные мысли, а мамин смех не оставляет сомнений в том, что жизнь всегда будет наполнена спокойствием и безмятежностью.

После обеда, когда все отдыхали, насытившись до отвала домашними макаронами, мясом жареного козленка и вином, Анжела и Ненэ вышли из дома и залезли на сеновал. Там пахло травами, раскаленной на солнце черепицей и сыром. Сеновал был подходящим местом для того, чтобы спокойно поговорить, хотя в доктора играть там было опасно, поскольку в любой момент кто-нибудь из взрослых мог зайти.

— Ты знаешь, что на чердаке мы занимались делами постыдными и нечестивыми и что это есть смертный грех? — ринулся в атаку Ненэ.

— Кто это тебе сказал? — спросила Анжела совершенно спокойно.

— Падре Николо, вчера на собеседовании.

— Падре Николо ошибается, мы на чердаке только играем. Постыдными делами могут заниматься только взрослые мужчины и женщины.

Ненэ немного подумал и рассудил:

— Стало быть, если это всего-навсего игра, мне не надо сообщать об этом священнику на исповеди?

— Конечно, не надо. Священнику ты можешь рассказывать все, что угодно, все равно он не узнает, правда это или нет.

Ненэ неожиданно почувствовал, как Анжела изменилась, что она более мудрая, более взрослая и что разница в возрасте между ними не два года, а намного больше. Ненэ ощутил себя маленьким, слабым и беззащитным перед жизнью, о которой все все понимали, кроме него. Правила и условности, грехи и запреты были придуманы не им, а кем-то, когда-то, для кого-то. И вот теперь он, неизвестно по какой причине, должен это принимать и безотчетно подчиняться. Или грешить. Или лгать. И то, и другое, и третье одинаково тяготило Ненэ. Почему нельзя просто следовать своей природе, не рискуя наткнуться на гнев и осуждение окружающего мира?

— Ты завтра придешь на чердак?

— Конечно, — ответила Анжела.

На следующий день, когда они залезли на чердак, Ненэ привычно улегся на диван, а Анжела принялась снимать с себя одежду. На этот раз она попросила помочь ей расстегнуть сзади пуговицы на платье. Ненэ приподнялся и начал возиться с пуговками. Не то что бы он испугался. Просто он впервые снимал платье с девчонки. Освободившись от платья, Анжела повернулась к нему боком и стала стаскивать с себя кружевные детские трусики.

В этот момент Ненэ внезапно испытал сильное смущение. Он никак не мог заставить себя раздеться, как тогда, в самый первый раз. Что это на него нашло? Чего он застыдился? Отчего он испытывал неловкость, глядя, как раздевается Анжела? Наверное, во всем виноват этот дурацкий священник, который внушил ему мысли о греховности этих игр.

— Ты чего не раздеваешься? — спросила его Анжела с нетерпением.

Она стояла перед ним совершенно голая, и взгляд мальчика упирался в ее гладкий лобок. После долгих колебаний Ненэ усилием воли заставил себя раздеться и позволил кузине себя ощупывать, но прежнего удовольствия уже почему-то не испытывал. В голове крутился один безумный вопрос, который он все никак не решался задать Анжеле. Раз уж она показала себя такой взрослой и умной, стало быть, какие-то тайны она уже для себя раскрыла.

Наконец, когда в игре возникла пауза и они сидели рядышком на диване, Ненэ показалось, что наступил подходящий момент, и он спросил:

— Ты знаешь, что значит распутничать?

Анжела залилась громким смехом.

— Отчего тебе так смешно? — спросил удивленно Ненэ.

— Это слово — распутничать, — оно меня рассмешило. Так говорят священники, и еще это слово есть в Священном Писании, но взрослые говорят по-другому.

— А как они говорят?

— Это плохое слово.

— Ну, пожалуйста, скажи, как говорят взрослые?

— Трахаться. Только ты дома не вздумай произносить, а то тебя мама ремнем выпорет. А если все-таки скажешь, то не говори, что это я тебя научила.

Слово «трахаться» действительно показалось Ненэ самым что ни на есть ругательством, означающим нечто грязное и в самом деле постыдное.

— А по-другому никак нельзя сказать?

— Можно еще сказать «заниматься любовью».

«Заниматься любовью самое приличное», — подумал он.

— А как это — заниматься любовью? Ты знаешь?

Анжела озадаченно посмотрела на него.

— Знаю, но рассказывать не буду. Спроси лучше у своих друзей.

— Ты мой самый лучший друг.

Тогда Анжела указала пальцем промеж ног Ненэ, а потом тем же пальцем показала на то же место, между своими ногами.

— Когда эта штука у тебя входит вот в эту штуку у меня, это и означает заниматься любовью, — произнесла она торопливо, глотая от смущения слова.

Ненэ оторопело смотрел на нее.

Что это, скороговорка? Загадка? Эта штука туда… эта штука сюда…

Он ничегошеньки не понял.

— Объясни еще раз.

— Нет.

— Слушай, а для чего это?

— Чтобы испытывать удовольствие и делать детей.

— Но если это нужно, чтобы делать детей, тогда почему это ужасный смертный грех?

— Это становится грехом, если двое занимаются любовью, но они не муж и жена, или когда они это делают, но детей иметь не хотят.

Ненэ задумался. Он не понял разницы, когда заниматься любовью грех, а когда нет. Единственный способ понять был попробовать.

— А ты можешь мне показать, как это делается?

Анжела засмеялась.

— Не получится.

— Почему? Потому что это страшный смертный грех?

— Нет, потому что у тебя не получится.

— А у тебя получится?

— А у меня — да.

— А почему у меня — нет?

— Потому что он у тебя маленький.

Ненэ был сражен наповал.

Солнечные лучи вдруг исчезли, вокруг воцарилась долгая полярная ночь. Чердак внезапно оказался на северном полюсе и весь погрузился в нестерпимый арктический холод.

Так вот почему он всегда вылетал самым первым из соревнований, которые устраивали мальчишки в третьем классе, когда собирались в старом заброшенном складе, спускали трусы и мерялись, у кого толще и длиннее! Никто никогда не принимал его всерьез! Боже, какая беда! Боже, какая трагедия! Почему именно на его долю выпало такое страшное несчастье? Не лучше ли ему было уродиться калекой с двумя горбами, чем иметь столь маленький кончик, что из-за этого даже невозможно заниматься любовью?

Ненэ трясло, нервы и мышцы ему изменили, он чувствовал себя совершенно раздавленным и даже не заметил, как сполз с дивана на пол. С трудом он удерживал переполнявшие его рыдания.

— Что с тобой? — спросила Анжела.

— Ничего.

— Ну же, не бойся.

— Ты говоришь, что у меня такой… и, значит, я никогда…

Не в силах больше сдерживаться, Ненэ расплакался. Слезы, большие, как горох, покатились по его щекам.

— Да что ты выдумал, глупенький? Когда ты вырастешь, у тебя будет такой же большой, как у всех мужчин.

Возможно, Анжела говорила правду. А какой ей был смысл обманывать?

Чердак вновь озарился солнечным светом.

— Поклянись!

— Чтоб мне окриветь и сдохнуть на месте.

Ненэ воспрянул. Анжела произнесла священную клятву. Он взял себя в руки и уже почти сел на диван, как вдруг внезапная догадка поразила его. Будто молния сверкнула в черном грозовом небе. Он вдруг оцепенел, застыл, весь охваченный внезапным озарением.

— Эй! — позвала его Анжела.

Ненэ не услышал. Так вот что делают мужчины с голыми женщинами в «Пансионе Евы»!

Анжела неожиданно заболела. Как-то ночью у нее начался жар, и все думали, что это обычная простуда, которая пройдет через три-четыре дня. Девочку уложили в кровать и принялись пичкать лекарствами. Однако болезнь Анжелы все не проходила, так что пришлось отправить ее в больницу в Монтелузу. Говорили, что у нее нашли какое-то заболевание легких.

Прошла одна тоскливая неделя, и Ненэ понемногу стал все острее и острее ощущать отсутствие Анжелы. Не столько из-за того, что они больше не могли встречаться на чердаке — разумеется, эти игры уже не были бы такими, как прежде, да и уроки священника, похоже, возымели свое воздействие, — просто он хотел разговаривать с ней, слышать ее голос, глядеть в ее глаза. Он так хотел увидеть свою подругу, хотя бы на пять минут, что решился просить разрешения у матери съездить с ней в больницу, чтобы навестить Анжелу. Мать как раз туда собиралась. Однако Ненэ было приказано выбросить это из головы, поскольку болезнь Анжелы считалась заразной.

Между тем, получив версию о происходящем в «Пансионе Евы», Ненэ нуждался в срочном ее подтверждении.

У Ненэ был близкий друг и сосед по парте Чиччо Байо, с которым они частенько вместе делали уроки иногда в доме Чиччо, иногда в доме Ненэ. Чиччо был известный шалопай и знал разные неприличные слова. Но о постыдных вещах друзья ни разу не разговаривали.

Как-то вечером они сидели вместе, и вдруг на тетрадь Чиччо опустились две мухи, и одна из них, не мешкая, забралась на другую. Ненэ задержал дыхание, прицелился и ладошкой прихлопнул обеих. Чиччо неодобрительно посмотрел на него и взял тетрадку:

— Ну, вот, тетрадь испачкал!

— Прости, сейчас вытру.

— И чем тебе досадили две бедных мухи, которым захотелось потрахаться?

Потрахаться! Чиччо произнес непотребное слово. Ненэ сразу понял, что другу вполне можно задать пару вопросов.

— Слушай-ка, — произнес он, вытирая тетрадь носовым платком, — а ты знаешь, что это за «Пансион Евы»?

— Конечно. Это бордель.

— А ты знаешь, как там берут женщин?

— Ну, заходишь, выбираешь женщину, которая тебе нравится, идешь с ней трахаться, а потом платишь за это. Но ты об этом сейчас даже и не думай.

— Почему?

— Потому что возраст у нас не тот. Чтобы ходить в бордель, надо чтоб тебе исполнилось как минимум восемнадцать лет.

Матерь божья, да это ж сколько времени еще ждать! Целую вечность!

Анжела вернулась домой только через восемь месяцев. Ее возили в санаторий в Палермо. Худая, бледная, глаза огромные, она выглядела странной и меланхоличной. Кузина приехала всего лишь на пару дней, Ненэ так и не удалось поговорить с ней наедине, все время кто-нибудь из родных находился поблизости. Да и сама Анжела не горела желанием уединяться для задушевных бесед. Ее собирались отправить к дальним родственникам в Каммарату, где, как говорили врачи, был целебный воздух, весьма полезный для слабогрудых. Анжела уезжала из поселка на целый год, не меньше.

Год прошел, а Анжела не возвращалась.

— Может быть, она еще не выздоровела?

— Здоровехонька. Болезнь, слава Богу, прошла. Но она там, в Каммарате, пошла в школу и там же должна получить аттестат. Да к тому же эти ее родственники, муж и жена, пожилые люди, они в ней души не чают, она им просто как дочь.

Каждое утро Ненэ подолгу рассматривал себя в зеркале, тщательно оглаживая лицо. Но ни одного, даже самого крошечного волоска не виделось, не ощущалось. Ненэ считал, что его школьные друзья растут намного быстрее: вот у Джаколино (по имени Энцо, но все его звали только по фамилии), например, уже были усы. Ну и что ж, что он на два года старше и вообще второгодник. А вот у самого Ненэ через два года усы вырастут? Он не был уверен и оттого злился. Неужели ему одному всю жизнь так и придется оставаться малышом? Что, если тогда на чердаке Анжела все наврала, только чтобы успокоить его?

Грустные мысли не давали покоя, и, чтобы избавиться от меланхолии, Ненэ шел в комнату отца и брал какую-нибудь книгу почитать. На полках стояло множество книг, и отец разрешил Ненэ читать все, что тот пожелает. Помимо справочников, энциклопедий и учебников, у отца была замечательная подборка поэзии и художественной литературы. Из книг Ненэ больше всего нравились романы одного автора по имени Конрад. Еще был один англичанин, Мелвилл, и еще один, Сименон. Этот был французом.

Чтение сильно увлекло Ненэ. Ему случалось даже теряться в страницах романов, как в густом лесу среди деревьев. Голова начинала идти кругом: то она ему казалась легкой, как воздушный шар, то тяжелой, словно камень. Порой он был не в состоянии продолжать чтение. Строчки прыгали, налезали одна на другую, взор туманился, глаза отказывались что-либо различать.

Это отнюдь не было похоже на ощущения, которые он испытывал, играя с Анжелой и становясь по желанию то Сандоканом, то Тремал-Найком. Чтение порождало в нем какую-то странную слабость, внутреннюю истому. Все тело начинало гудеть, как от страшной контузии, да это и была своего рода контузия, состояние необычного опьянения, мучительное и сладостное одновременно.

Однажды Ненэ настолько погрузился в это состояние, что даже не услышал, как мать позвала его к обеду! Рассерженная мать вошла в его комнату и принялась трясти сына за плечо. Она уже собиралась отвесить ему пару подзатыльников, чтобы привести в чувство, и тут Ненэ, наконец, очнулся, дико взглянул на нее и в изумлении стал обводить взглядом комнату, не понимая, где находится.

Так потихоньку Ненэ исследовал полку за полкой, поглощая книгу за книгой. Как-то раз он встал на стул, чтобы дотянуться до верхних стеллажей, и вдруг ему под руку подвернулся толстый том в красном переплете. На переплете золотом были вытиснены название и автор книги. Когда Ненэ снял этот том с полки, он едва смог удержать его в руке, настолько тот был тяжелый. Ненэ машинально приоткрыл его, намереваясь быстренько пролистать и поставить на место, и сразу наткнулся на иллюстрацию с изображением обнаженной женщины. Она была прикована к скале и безутешно рыдала.

Матерь божья, какая же она красивая! Длинные-предлинные волосы опускались до пышных бедер, но не закрывали их! Какие круглые, какие соблазнительные были у нее груди!

С этого момента Неистовый Роланд Людовика Ариосто с рисунками Гюстава Доре стал для Ненэ любимым чтением. Листы этой книги были из плотной бумаги и такие гладкие, что блестели под ярким светом. Ненэ зажмуривал глаза и пальцем обводил контуры тела обнаженной женщины. Ему казалось, что он трогает живую плоть. Чтобы не ошибиться и попасть в нужное место, Ненэ иногда позволял себе чуточку подглядывать, и тогда подушечка пальца сама собой устремлялась к заветной точке, в самый низ обнаженного живота, там где между ляжками и лобком образовывалось нечто, похожее на букву V. И тогда он начинал водить пальцем, нежно, настойчиво, непрерывно, пока над верхней губой у него не появлялась испарина, будто он глотнул крепкого уксуса.

Помимо чудесных иллюстраций с голыми женщинами и без оных, сама поэзия доставляла ему огромное наслаждение. Настолько, что Ненэ запомнил наизусть, наверное, сотню строф, которые нравились ему больше всего.

И всякий раз, когда в истории появлялась героиня по имени Анжелика, он вспоминал Анжелу, тем более имена были так похожи.

Анжела! Когда она вернется из Каммараты, удастся ли им опять встретиться на чердаке? Теперь Ненэ был уверен, что, если такое и случится, никаких игр уже не будет. Должно быть, у нее уже появились груди. При этой мысли кровь его кипела, а сердце яростно билось. Потом ему в голову приходила другая непрошеная мысль, и он бледнел, как покойник: что, если Анжела, став теперь взрослой женщиной, вдруг заявит, что не желает иметь дела с малышом, который все еще никак не вырастет? Захочет ли Анжела водиться с маленьким мальчиком, у которого и прибор-то малюсенький? Будет ли она общаться с недомерком без единого волоска на теле, который и сам-то чувствует себя оторванным волоском?

Однажды Ненэ сидел в доме у Чиччо, и они, как обычно, делали уроки. Тут у дверей раздался громкий смех и девичье щебетание. В дом вошли Элиза, старшая сестра Чиччо, высокая стройная девушка шестнадцати лет, голубоглазая, с длинными светлыми волосами, и ее подруга Джованна. Джованна была черноволосая, низенькая, с круглыми бедрами и довольно большой для шестнадцатилетней девушки грудью. Подружки, судя по всему, вернулись с купания, волосы у них были мокрые, туфли покрыты песком. Джованна держала в руках соломенную сумку с полотенцами и бельем.

— Как водичка? — спросил Чиччо.

— Классная! Море еще теплое.

— Вы там всех сардин, наверное, распугали, — съехидничал Чиччо. — Теперь рыбы на базаре дня три не будет.

— Сейчас кому-то по чему-то, — ответила Элиза и щелкнула брата по макушке. — Уроками давай занимайся, умник.

Девушки, хихикая, скрылись за дверью комнаты Элизы. Ненэ с Чиччо переглянулись.

— Сейчас переодеваться будут, — шепнул Чиччо. — Позырим?

Ненэ уткнулся в тетрадку. Ему казалось, что подглядывать очень стыдно. Между тем его охватило сильное возбуждение. Он вспомнил обнаженную Анжелу и подумал, каким может быть тело взрослой девушки, такой, как сестра Чиччо, например. От этих мыслей сердце его сильно заколотилось. Чиччо же тем временем приложил палец к губам и на цыпочках подошел к двери, из-за которой раздавался смех девушек. Он опустился на колени и осторожно приник к замочной скважине. Ненэ робко продолжал сидеть за столом и не знал, что делать, и тут Чиччо сделал ему знак подойти. Ненэ не выдержал, на цыпочках прошмыгнул к двери и опустился рядом с другом. Чиччо царским жестом уступил ему место. Ненэ зажмурил левый глаз, а правый плотно прижал к дырке, жадно пытаясь вобрать в себя как можно больше пространства за дверью.

Элиза стояла спиной к двери, совершенно голая, и, склонив голову, старательно высушивала полотенцем длинные волосы. На спине, на ее упругих ягодицах блестели, словно роса на утренней траве, капельки воды. Снятое платье лежало на диване в углу комнаты, а на стуле рядом с ней валялся купальник. В этот момент Элизу загородила Джованна. Она сместилась близко к двери, и Ненэ мог видеть только ее тело, от ключиц и до колен. Джованна стаскивала с бедер прилипший к телу мокрый купальник. Ее массивные смуглые груди с темно-коричневыми сосками мотались из стороны в сторону, она что-то оживленно говорила подруге. Ненэ не разбирал слов, он весь дрожал, к голове прихлынула кровь, дыхание остановилось. Наконец Джованна освободила чресла, пошевелила ляжками, и купальник соскользнул вдоль ее колен на пол. Перед Ненэ открылся крупно, почти во всю замочную скважину, широкий треугольник, поросший мелкими черными волосками. Девушка положила ладонь на влажные завитушки и тщательно отерла лобок и промежность. Очевидно, купальник сильно ей натирал. В этот момент Чиччо нетерпеливо пихнул Ненэ кулаком в бок, и Ненэ освободил место.

Он чувствовал себя полным мерзавцем, совершившим нечто постыдное и непотребное, и в то же время перед глазами стоял черный влажный треугольник, мелькнувшие коричневые соски… Чиччо неподвижно застыл, прижавшись плотно к замку. Уши у него пылали. Ненэ тронул его за плечо, и Чиччо испуганно отшатнулся. Тогда Ненэ еще раз прильнул к волшебному глазку. Джованны не было видно, а у стула стояла Элиза, уже в трусиках. Девушка взяла со спинки белый кружевной лифчик, аккуратно опоясала им талию, чашечками к спине, и стада возиться с застежкой. Судя по всему, она еще не имела сноровки взрослой женщины и не научилась споро обращаться со всякими дамскими фигуленками. Наконец Элиза застегнула все крючки, перетащила чашечки на живот, потом немного помяла свои крепкие розовые груди и тщательно убрала одну, затем вторую в надлежащие емкости. Подняв бретельки на плечи, она еще раз оправила грудь и потянулась за платьем.

Ненэ оторвался от замочной скважины, сил больше не было, колени дрожали. Он прерывисто вздохнул, с трудом поднялся на ноги и потащился к столу. Чиччо остался у двери досматривать спектакль. Через некоторое время он вернулся к Ненэ, подмигнул ему и раскрыл тетрадь. Друзья молчали в шоке от увиденного. Ненэ не испытывал восторга, наоборот, был скорее подавлен. Шпионить за девушками заманчиво и увлекательно, но разве это достойно взрослого мужчины?

— Чиччо, как ты думаешь, я стану таким же высоким, как ты?

— Ну, это как фишка ляжет.

— Скажи, пожалуйста, скажи.

— Слушай, ты меня уже достал с этим вопросом!

— Ну, скажи мне, я вырасту?

Чиччо выходил из себя:

— Ты просто дурак и болван, чего ты ко мне пристал?

— Я очень маленький, я почти карлик.

Ни слова не говоря, Чиччо схватил Ненэ за руку, подвел к зеркалу у большого шкафа и встал рядом.

— Разве ты не видишь, придурок, что мы с тобой одного роста?

Ненэ видел. Это правда, рост у них был одинаковый, однако Ненэ воспринимал себя совсем маленьким. И что было с этим поделать?

Часть вторая

ОТПРАВЛЕНИЕ НА ЦИТЕРУ

Отправляйтесь на остров Цитеру

В паломничество с нами…

Флоран Данкур, Три брата

В день, когда Ненэ исполнилось четырнадцать лет, он, Чиччо, Джаколино и еще двое их товарищей по школе, добыв где-то по три куска куддрируни[1] на брата, отправились вечером на пикник на Лестницу Турков — большой утес из белого мрамора, который выдавался далеко в море и оканчивался обширными уступами.

Утес был местной достопримечательностью. Свое название он получил из-за уступов, что делали его действительно похожим на громадную лестницу, сбегавшую прямо к морю. Наверное, давным-давно эти места подвергались набегам сарацинов, а у подножия утеса разгорались кровавые схватки. Но сейчас уступы были покрыты кое-где редкой травой и сухим кустарником, в недоступных расщелинах вили гнезда чайки, да в одном месте, где было достаточно глубоко, смельчаки ныряли в воду. До самого горизонта расстилалось бескрайнее темно-бирюзовое море, которое в лучах заходящего солнца казалось местами малиновым.

Ребята вовсю веселились, все, кроме Ненэ.

Джаколино рассказал, как одна девчонка из его школы позволила пощупать себя за сиськи. Чиччо поведал, как ему удалось запустить руку под юбку их горничной. Остальные наперебой стали хвастать, кому что удалось посмотреть или потрогать у женского пола.

Другой парень, Джанни, рассказал историю, как он ездил на два дня к бабушке и дедушке в далекую деревню в горы. Вечером дед попросил Джанни сходить за деревню к ручью, где соседская девчонка пасла коз — своих и соседских.

«Не обижай Вольпину, — сказал дед, — она слабоумная, даже в школу не ходит. Блаженная, только со скотиной и может общаться. Пора бы ей уже возвращаться, так что помоги коз пригнать».

— Я отправился за деревню и через четверть часа набрел на пастушку. Вольпине было лет пятнадцать, на ней была темная деревенская юбка, такая же рубаха и платок. Пяток коз безмятежно щипали траву, а она ходила босиком по стерне и рвала цветы. Я ее окликнул. Девушка застыла, прижав букет к груди. — Привет! Меня зовут Джанни. Она улыбалась, но глаза ее блуждали.

— Пойдем! Дедушка прислал меня сказать, что уже пора домой.

Девушка не отвечала, потом вдруг резко повернулась и протянула цветы, сжимая букет обеими руками. Красивые цветы. Вольпина счастливо засмеялась, продолжая настойчиво протягивать мне цветы.

— Я взял букет и тогда она неожиданно расстегнула юбку и сбросила ее. Под юбкой была исподняя рубаха. Я испугался и стал оглядываться, вокруг никого не было, а Вольпина задрала подол рубахи и стояла так молча пару минут, показывая мне свои прелести. Что было делать? И тут девчонка стала знаками показывать мне, чтобы я снял свои брюки. Сначала я отмахивался, но потом подумал, что сумасшедшая вреда мне не причинит, а приключение может быть занятным. Вообще, Вольпина была ничего себе, не красавица, конечно, но такая здоровая деревенская деваха, хоть и блаженная.

Я расстегнул ремень, снял брюки и белье и встал так перед Вольпиной, помахивая своими юными причиндалами. Девушка опустилась на колени и осторожно взяла мое хозяйство в обе ладони. Она долго и внимательно рассматривала все это, поглаживала, подергивала, обнюхивала и один раз даже лизнула.

— Ну, а потом?

— Потом я почувствовал, как в мою задницу уперлось что-то острое. Оказалось, что козел подошел ко мне сзади и слегка боднул, мол, прекращай ерундой заниматься, домой пора.

— Главный пастух?

— Так и есть. Я штаны надел и Вольпине приказал надеть юбку. Она так спокойненько оделась и погнала коз в деревню. Ну, и я с ней.

— Козел-то умнее тебя оказался, сказал тебе, ты что, парень, не видишь — она же рехнутая!

Вся компания дико смеялась.

Ненэ слушал, слушал, а потом тихонько поднялся вверх на пару уступов, растянулся на камне и принялся рассматривать звезды, укутавшись серебристой дымкой печали. На него нападали время от времени безотчетные приступы меланхолии, но это его не страшило. Мир не может состоять из сплошного удовольствия и веселья, иначе он неизбежно скатится в пустоту однообразия. Ненэ полюбил смотреть на звезды, они говорили ему о вечном.

— Завтра приедет Анжела, — объявила мама три дня спустя.

Они только что окончили ужин, но семья оставалась за столом, ожидая, когда папа допьет свой кофе.

— Надолго приедет? — спросил папа.

— Нет. Во вторник утром уедет обратно в Каммарату.

— Жаль, не смогу ее повидать. Сегодня вечером мне надо уехать в Палермо, и меня не будет дома четыре дня.

— А ты, Ненэ, разве не рад? — поинтересовалась мама, увидев, что сын сидит, повесив нос, как это случалось всякий раз, когда он чувствовал себя обиженным.

— Рад, рад, — буркнул Ненэ и пошел в свою комнату.

Там он кинулся ничком на кровать, надеясь унять бешено колотящееся сердце, в страхе, что этот стук услышит вся улица.

Ненэ стоял на балконе рядом с матерью, когда подъехала машина из Каммараты. Первыми из автомобиля вышли отец и мать Анжелы, затем дядя Стефано и тетя Тризина, а потом вышла она сама.

Ненэ сразу ее и не узнал.

Он увидел высокую, элегантно одетую девушку, с черными вьющимися волосами до самых лопаток, с изящными сережками, с дамской сумочкой в руках. Стройные ноги в чулках, высокая грудь. Да, несомненно, это была Анжела. И все же это была не Анжела.

Дядя Стефано и тетя Тризина хотели отпраздновать приезд и пригласили Ненэ с матерью отобедать вместе с ними. За столом Ненэ сидел как раз напротив кузины, время от времени бросая на нее жадные взгляды, однако Анжела, казалось, была поглощена трапезой, и если отрывала взор от тарелки, то делала вид, что не замечает Ненэ.

Она права, с горечью подумал Ненэ. Что может быть общего у такой блестящей дамы, как Анжела, с таким недомерком, как он? У которого, как у червяка, и волос-то нет.

В ушах у Ненэ раздавался беспрестанный шум, напоминающий шелест прибоя, что мешало ему слушать разговоры за столом. Наверное, это его кровь так шумно бурлила. Чтобы подбодриться, Ненэ одним духом осушил полбокала вина.

Неожиданно мать взяла его за руку и строго сказала:

— Ты почему не кушаешь? Ешь давай! — И обратилась к своей сестре Тризине:

— Ну же, расскажи мне о женихе Анжелы.

— Это хороший парень, его зовут Марко, ему двадцать три года, и он работает…

Анжела в Каммарате нашла себе жениха!

Эта новость прозвучала для него ударом грома, и молния поразила его в самое сердце. Ненэ не слышал более ничего, поскольку шум в ушах усилился, но на этот раз это был рев моря во время шторма. Бедняга побледнел, как покойник, комната со всеми людьми и мебелью завертелась вокруг него, так что ему пришлось схватиться за стол, чтобы не свалиться со стула.

— Что с тобой? Тебе плохо? — услышал он голос матери откуда-то издалека.

Ничего не ответив, он заставил себя подняться и, пошатываясь, направился к двери.

— Не пугайся, — сказал маме дядя Стефано, — он полбокала вина выпил, я сам видел.

Ненэ вышел на лестничную площадку, разделявшую квартиры, дошел до своей комнаты, бросился на кровать, закрыл голову подушкой и разрыдался.

После обеда Анжела пошла навестить дедушку и осталась там до ужина. Ненэ болтался дома, никакого желания выходить на улицу и общаться с Чиччо у него не было. Тут ему под руку попался Неистовый Роланд, — история обезумевшего от несчастной любви рыцаря. К горлу подступил комок.

Ненэ бросил книгу, растянулся на кровати и уперся взором в потолок. Так он и лежал, пока его не позвали к столу. За ужином Ненэ ел через силу, аппетита не было никакого, и он поспешил уйти к себе. Он проворочался всю ночь и заснул только на рассвете, часов в семь. Когда мать пришла будить его, Ненэ был совершенно разбит.

— Просыпайся. Мы все идем в церковь, а потом навестим синьору Палюмбо, она болеет. Открой шкаф, там для тебя приятный сюрприз.

Едва мама прикрыла дверь, Ненэ скатился с кровати и бросился к шкафу. Он нашел там то, чего так долго ждал. Мама выполнила обещание, которое дала месяц назад: купила сыну настоящий мужской костюм, и наконец-то с длинными брюками. Такие костюмы мужчины надевают по воскресеньям, и сегодня был как раз тот самый день.

Как мечтал Ненэ избавиться, наконец, от коротких штанишек — этого позорного атрибута малолеток! Все его приятели, и даже Чиччо, уже давно щеголяли в длинных штанах, лишь он один продолжал сверкать голыми коленками. Хорошо еще, они уже не были разбитыми, как в детстве. Брюки!

Ненэ сбегал в ванную, умылся, оделся и взглянул на себя в зеркало: брюки были длинноваты, сильно топорщились на ботинках, но в целом костюм шел ему. И пиджак был хорош на диво. Ненэ на минуту представил, как он пойдет по улице, одетый как взрослый мужчина, а когда все будут выходить из церкви, его таким увидит Анжела. Вздохнув, Ненэ отбросил эту мысль и снял пиджак.

В этот момент из кухни донесся страшный шум, будто на пол упала большая кастрюля. Кто там мог быть? Разве не все ушли из дома? Ненэ пошел проверить. На кухне оказалась Анжела, босоногая и в ночной рубашке. Анжела стояла к нему спиной и что-то искала над буфетом. У Ненэ перехватило дыхание, во рту пересохло, ноги задрожали. Он подвинул к себе стул и сел.

— Кто тут? — воскликнула Анжела, поворачиваясь.

У Ненэ не было сил произнести ни слова, тело дрожало и горело огнем. Когда его кузина повернулась, он заметил, что на ней была одна лишь прозрачная ночная рубашка, а под рубашкой ничего. Под тонким полотном вырисовывались крепкие груди, просматривались бедра, кружевной подол касался стройных щиколоток. Вконец смутившийся Ненэ уставился на ее узкие стопы с розовыми ногтями.

— Я думала, что ты пошел в церковь, — произнесла Анжела спокойно.

— А я думал то же самое про тебя, — выдавил Ненэ.

— Ты не знаешь, где твоя мама держит специи?

— Нет.

— О, да на тебе брюки! Дай-ка посмотреть!

Ненэ заставил себя подняться со стула. Анжела с улыбкой рассматривала его, глаза ее блестели.

— Ты стал мужчиной, Ненэ! — воскликнула Анжела и протянула к нему руки.

Мгновение, и вот уже они стоят, крепко обнявшись. До боли, до беспамятства. Ненэ вдыхал аромат ее волос, запах ее кожи. Они не были похожи на знакомые с детства запахи, и от этого Ненэ испытывал непонятную радость, которая немного отдавала грустью. Он сжимал тело своей давней, такой близкой подруги. Но чувствовал тело взрослой чужой женщины. И тут, не размыкая рук, Анжела залилась слезами.

— Отчего ты плачешь? — спросил Ненэ, пытаясь освободиться от объятий и взглянуть ей в лицо.

Но Анжела удерживала его.

— Они хотят обручить меня с Марко, но я не хочу за него замуж, — прошептала она, и на своей шее Ненэ почувствовал ее слезинки.

— А ты не выходи.

— Не могу.

— Почему же?

— Потому что… меня заставили отдаться ему. Это случилось в тот день, когда…

Но Ненэ уже не слушал, что говорит Анжела. Он слушал свое тело. Как только Анжела призналась, что принадлежала другому, его тело, как ему показалось, напряглось, раздулось и затрепетало. Он чувствовал, как кровь густеет, как она все быстрее и быстрее устремляется по венам вниз, вниз, и собирается где-то в одном месте, там, внизу живота, и бьется, бьется, бьется в отчаянном поиске выхода, чтобы горячим фонтаном извергнуться вон из тела. И это означало стать мужчиной? Кровь бросала ему вызов, причиняя мучения, требуя ответа на вопрос, насколько он был силен, насколько бесстрашен?

Сам не понимая, что делает, Ненэ схватил Анжелу, рванул бретельки, потянул, и рубашка упала к ее ногам.

Анжела, оставшись совершенно нагой, инстинктивно прикрыла грудь, а другую руку прижала к низу живота.

— Нет… нет, — взмолилась она странным, хриплым голосом. — Мы не можем больше это делать.

— Я только хочу на тебя посмотреть, — произнес Ненэ не своим голосом. — Опусти руку.

Как мечтал он увидеть вблизи, наяву женские груди! Гравюры Доре только распаляли воображение, он приходил в неистовство от двух строчек Ариосто:

Две груди круглые молочной белизны

Средь камыша неясно различались.

Анжела медленно убрала руку, кисть безвольно опустилась вдоль бедра. Какое молоко! Какая там белая бесформенная сметана! Груди Анжелы были нежно-розовые, с коричневыми сосками и по твердости, казалось, не уступали мрамору.

Пораженный Ненэ опустился на стул. Он во все глаза рассматривал застывшую перед ним девушку, взор его туманился. Да, все остальное также соответствовало описанию:

Как стройны ее бедра и божественно лоно,

Гладью зеркальною блещет живот умащенный,

Белые чудные ляжки изваяны, словно

Фидия тонким резцом иль другою рукой изощренной.

Ненэ дважды сглотнул. Горло пылало, отчаянно требуя глотка воды или воздуха.

Он произнес хрипло:

— Другую руку убери.

— Нет.

— Убери! — Из его горла вырвался сдавленный крик, который не был ни угрозой, ни приказом, но скорее мольбой о помощи. Анжела, не отводя глаз, опустила вторую руку. Взору Ненэ открылось самое запретное, самое притягательное, самое пугающее.

— Подойди.

Анжела шагнула вперед, ее ноги коснулись колен Ненэ, который продолжал сидеть на стуле, опасаясь, что Анжела заметит набухший, трепещущий бугор у него между ног. Юноша протянул руки, положил обе ладони на девичьи груди и принялся ласкать их. Анжела стояла с закрытыми глазами. Руки Ненэ оглаживали ее грудь и плечи, потом медленно соскользнули на бедра и замерли на V, такой черной, что она казалась нарисованной. Указательный палец Ненэ инстинктивно совершал круговые движения вокруг заветной точки. Потом он запустил правую руку чуть дальше, и ладонь оказалась между плотно сжатыми ногами девушки. Ненэ почувствовал что-то влажное и теплое. Больше он свою руку уже не контролировал, она двигалась по своей воле, совершая осторожные движения вперед и назад.

Анжела тяжело дышала, а дыхание Ненэ скорее напоминало шипение змея. От девушки исходили жаркие волны, ее бедра и живот трепетали. В какой-то момент Анжела вдруг расслабилась, так что Ненэ мог повернуть свою руку между ее ногами ладонью вверх, продолжая движение. Девушка запрокинула голову и громко застонала.

— Больно?

— Нет, — ответила Анжела. — Все, хватит.

Обеими руками она крепко обхватила его запястье, не давая пальцам двигаться. Ненэ почти корчился от боли, которая становилась все сильнее и сильнее, поднимаясь снизу, заполняя его всего, так что он не мог произнести ни слова. Он не понимал, что происходит, не контролировал ни себя, ни свою плоть. Густой женский аромат заполнял ноздри, туманил глаза, разрывал грудь на части.

Анжела в мгновение ока набросила на себя рубашку. Потом манерно подошла к Ненэ, наклонилась и поцеловала его в губы, в точности, как это делали актрисы в кино. Другой же рукой она как бы случайно дотронулась до вулканизирующего под брюками бугорка.

— Адьё, — сказала она.

И ушла.

Чтобы успокоиться, Ненэ побежал в ванную, налил в ванну воды и плюхнулся зуда. При этом правую руку он держал на отлете, время от времени поднося пальцы к носу и жадно втягивая ноздрями сокровенный аромат Анжелы. Вода потихоньку расслабляла его тело, и Ненэ принялся напевать. Он был очень горд, что наконец-то ощутил себя мужчиной, и это чувство заглушало горечь потери Анжелы.

«Теперь я могу тра-ха-ться!» — удовлетворенно подумал он.

Он уже подходил к дому Чиччо, как внезапно его охватило сомнение. А вдруг Анжела прекрасно знала, что он не пошел в церковь, и что она проникла в их квартиру в одной ночной рубашке без белья, потому что надеялась организовать все так, как это и случилось, и что она нарочно опрокинула кастрюлю, чтобы он зашел на кухню?

Возможно, Анжела все это специально подстроила, чтобы побыть с ним в последний раз.

Была ли она искренна, когда сообщила, что не желает выходить замуж за Марко? Или сказала так, чтобы он никому не болтал? Оставив ему взамен теплые воспоминания? Так или иначе, заключил про себя Ненэ с определенной долей удивления, вся эта история с замужеством не имела для него большого значения. Пожалуй, это был еще один признак того, что он стал мужчиной.

Чиччо похвалил длинные брюки. Сам-то он носил такие штаны уже несколько месяцев. Друзья решили прогуляться к молу. Ненэ не удержался и пересказал другу всю сцену с Анжелой, от начала до конца. Рассказывая, он время от времени подносил пальцы к носу и обнюхивал их.

— Можно узнать, чего ты все играешься со своей рукой? — спросил Чиччо.

— Я ее нюхаю, на ней остался запах Анжелы.

— Правда? Ну-ка, дай и мне попробовать.

— Нет.

— Да я не украду, дурак, запах останется при тебе. Я только нюхну и все.

Но Ненэ упорно отказывался, даже не зная, собственно, почему. Он просто думал, что так будет правильно.

Чиччо обиделся и повернул обратно в город.

Ненэ остался сидеть один, рассматривая лодки и паруса на горизонте. Время от времени он подносил руку к носу. Постепенно соленый морской ветер унес прочь пряный запах Анжелы.

Желание испытать те же приключения, что и с Анжелой, только с другой женщиной, неотвязно преследовало Ненэ, хотя не прошло и месяца со дня отъезда кузины.

На протяжении всего дня, утром, когда он ехал на автобусе в гимназию Монтелузы, и вечером, когда возвращался, когда делал уроки вместе с Чиччо, во время прогулок с друзьями и во время посещения кинотеатра, он беспрестанно думал об этом, эта мысль занозой сидела в его голове. По субботам Ненэ обычно ходил на собрания юных фашистов, а потом изнурял себя до безумия на спортплощадке: прыгал с шестом, через козла, лазил по канату, бегал стометровку, и чего только не делал, чтобы к вечеру добраться до дому смертельно уставшим и моментально заснуть. Не тут-то было. Ломаный, переломанный, живой или мертвый, но едва Ненэ ложился в постель, как его начинало крутить.

В мозгу внезапно возникали отчетливые воспоминания, как в тот раз Анжела стояла нагая перед ним. Будто мистический проектор прокручивал фильм, проецируя кадр за кадром на стену перед кроватью. Вот она опускает руку и открывает груди. Безупречные, круглые, манящие, как на гравюрах. Вот она убирает руку с лобка. Тончайшие ощущения, такие нежные и пронзительные, которые он испытывал, лаская ее плоть, возвращались снова и снова, будили в нем безумные желания, заставляли задыхаться.

Сны, однако, не приносили облегчения. Во сне Ненэ являлась то сестра Чиччо, то голая Анжела. Девушки гладили его, обнимали. На Ненэ налетал теплый сладостный ветер, он подхватывал его, уносил вдаль, то убаюкивая, то швыряя глубоко в пропасть. На зеленой шелковой траве распускались розовые цветы, и роса на их лепестках была похожа на капельки воды вокруг темно-розовых женских сосков. Ветер шевелил кроны деревьев с серебряной листвой, листья трепыхались на ветру, дрожали, тряслись, как плотные женские груди, Ненэ срывал эти листья, и в его ладонях они превращались в упругие полушария. «Расслабься», — шептал жаркий ветер, деревья с серебряными листьями превращались в обнаженных девушек. Они сцеплялись за руки и со смехом водили вокруг него хоровод, шепча «расслабься», а потом прижимали его руки к своим грудям, к бедрам… Ненэ просыпался в липкой лужице и, стыдясь непонятно чего, прокрадывался в ванную. Видения не отпускали.

Иногда перед сном, не в силах противостоять истоме, Ненэ запирался в ванной, вооружившись томиком Ариосто. Он надеялся утешить себя. Гравюры Доре служили неважной заменой живой женской плоти, но неясное пугающее томление, которое так жгло его изнутри, на время отпускало.

— Чиччо, я никак не могу уснуть по ночам.

— Когда совсем не вмочь, попробуй успокоить себя руками.

— Один раз попробовал.

— И что?

— Мне не понравилось. Сначала было смешно, а потом стало совсем грустно.

— Чудак ты человек, Ненэ. Но ты все-таки сумел заснуть?

— Да.

— Ну вот, видишь, помогает. Ты хотя бы будешь спать нормально.

Как-то вечером Джаколино, которого они не видели целую неделю, заявился к друзьям с отросшей бородой и усами. Хоть ему и было семнадцать лет, но выглядел он на все двадцать.

— Ну, что скажете? Если я пойду туда вот так?

— Пойдешь куда?

— В «Пансион Евы». Может быть, они примут меня за совершеннолетнего, ведь там не надо предъявлять документы, я пройду без проблем.

— А если тебя расколют?

— Ну, выгонят, в крайнем случае отцу пожалуются. Попытка не пытка!

И у него таки получилось! На следующий день Джаколино, переполненный восторгом, рассказал друзьям все, вплоть до мельчайших подробностей. Ненэ не был завистником, но с того раза зависть поселилась в нем и начала его пожирать.

Джаколино рассказывал, что он был с одной проституткой, которую звали Дзуна. Она была безумно красива и говорила по-итальянски. Дзуна сама раздела его, а потом, усадив голого Джаколино на кровать, стала исполнять нечто вроде танца, оглаживая себя по груди и бедрам. Так, танцуя, она сначала скинула свой халатик, потом повернулась спиной и медленно-медленно расстегнула лифчик. Лифчик упал, а Дзуна, не прекращая танца, приблизилась к Джаколино и потерлась грудями о его лицо. Тот вцепился в ее бедра, и тогда девушка попросила его снять с нее трусики. Когда девушка оказалась полностью раздета, она легким толчком опрокинула парня на кровать и сама села на него сверху… Так вот, после того, как все произошло, он ее помыл, а потом…

— Постой, — перебил Ненэ. — Ты что, ее мыл?

— Ну, таким дезинфицирующим средством, марганцовкой, кажется. Мамма миа, какие у нее были сиськи! Я тут же захотел вдуть ей еще разок.

— И что, удалось?

— Нет. Дзуна мне заявила, что в таком случае надо платить двойной тариф. Денег у меня не было, и я ей пообещал, что вернусь на следующий день, то есть сегодня. Но она мне сказала, что ее пятнадцать дней уже закончены и сегодня она уезжает. Ничего не поделаешь. Главное, что меня впустили, и теперь там меня уже знают.

Ненэ и Чиччо почти одновременно задали один и тот же вопрос:

— Какие еще пятнадцать дней?

— Каждые пятнадцать дней шестерых проституток из «Пансиона Евы» меняют. Их увозят в другой бордель, а девушек из того борделя привозят сюда.

Ненэ, вернувшись домой, принялся усердно рассматривать себя в зеркале. Чуть-чуть волосков на лице уже появилось, но они были как у только что вылупившегося цыпленка, так, легкий пушок. На настоящую бороду и усы это никак не тянуло. Тогда ему пришла в голову мысль, не использовать ли карнавальную маску с фальшивой бородой, может быть, тогда его пропустят в «Пансион Евы»?

Ах, пресвятые угодники! Ничего не оставалось, как вооружиться терпением и дожидаться восемнадцатилетия. Или же надеяться на милость фортуны.

Фортуна улыбнулась ему, и, как ни странно, из-за того, что Ненэ слабо успевал по математике. Как-то вечером мать поставила ему в пример Маттео Арджиро, который учился в том же классе и был отличником. Молчун по природе, Маттео имел рыжие волосы и замкнутый характер. Отец его умер пять лет назад. Мать, сорокалетняя женщина по имени Бьянка, оставшись вдовой, жила на пенсию.

— Спроси у своего друга, можно ли тебе делать уроки вместе с ним? Может, он тебе объяснит, чего там и как, и ты, наконец, поймешь хоть что-нибудь в этой проклятой математике, — предложила мать.

Ненэ долго размышлял над советом матери, прежде чем решился обратиться с этой просьбой. Маттео Арджиро ответил просто:

— Ладно.

И они договорились, что Ненэ по вечерам будет приходить к Маттео домой.

Дом Арджиро был маленький, уютный и чистый. Ненэ и Маттео сели делать уроки в столовой. Через час из своей спальни вышла синьора Арджиро. Протянув руку к Ненэ, она ласково потрепала его по волосам, а потом спросила, не хотят ли мальчики чего-нибудь попить. Ребята отказались, и тогда синьора напомнила Маттео, что на кухне все готово, и, если он захочет есть, пусть разогреет суп. Потом предупредила сына, что вернется поздно, и ушла.

На Ненэ вдова Арджиро произвела оглушительное впечатление. Черноволосая, зеленоглазая, высокая, стройная, элегантная, с точеными формами. От нее исходил аромат померанца. Но больше всего Ненэ взволновал брошенный на него оценивающий взгляд: он почувствовал, как за одно мгновение его раздели, взвесили, ощупали и прикрепили соответствующий ярлычок.

Когда Ненэ в четвертый раз пришел к Арджиро, дверь дома была приоткрыта. Тем не менее Ненэ решил позвонить. Изнутри, издалека раздался голос синьоры Бьянки:

— Это ты, Ненэ?

— Да, синьора.

— Входи и закрой дверь. Я специально оставила ее открытой, а то я как раз решила принять ванну.

Стало быть, голос синьоры Бьянки звучал так звонко, потому что она лежала сейчас в ванне, голая, расслабленная.

— Маттео придет с минуту на минуту.

Ненэ сел на свое привычное место в столовой, раскрыл учебники и тетради и начал было готовить уроки. Но ему никак не удавалось сосредоточиться: ухо напряженно ловило доносившиеся из ванной звуки — плеск воды. Он живо представил себе, как она намыливает свои груди, живот, промежность. Его даже пот прошиб.

Черт, когда же вернется Маттео? Тут Ненэ услышал голос синьоры уже совсем близко, похоже, она вышла из ванной и теперь была в своей спальне, мурлыча какой-то мотивчик. Неожиданно пение смолкло.

— Ненэ, пожалуйста, ты не мог бы зайти ко мне на минутку?

Спальня всегда была для Ненэ сокровенным, запретным местом. Даже в спальню своих родителей Ненэ если и решался заходить, так только в случае крайней необходимости, зная наверняка, что никого в ней не застанет. Спальня одинокой незнакомой женщины представлялась Ненэ алтарем, в который доступен вход только немногим посвященным. Он нерешительно приоткрыл дверь.

Посреди спальни стояла роскошная двуспальная кровать, аккуратно застеленная дорогим шелковым покрывалом и с кружевным бельем на подушках. При всей небогатой обстановке в доме Арджиро было очевидно, что постель для синьоры — святое.

В ногах кровати стоял туалетный столик, а на нем зеркало. Синьора Бьянка сидела на табуретке перед столиком, на котором в беспорядке громоздились флакончики с духами, расчески, баночки с кремом, разные щеточки, вазочки, кисточки. На плечах синьоры было полотенце, сколотое булавкой на груди. Бедра обернуты другим полотенцем, закрывавшим колени. И ничего больше.

Ненэ весь вспыхнул. Но синьора, которая смотрела на его отражение в зеркале, казалось, ничего не замечала. Она спокойно подкрашивала глаза, не переставая мурлыкать.

— Ты не мог бы попудрить мне плечи?

— Ддд… да.

— Спасибо, — улыбнулась синьора, расстегнула булавку, стащила полотенце с плеч и небрежно прикрыла им грудь. — Пудра вот в этой коробке.

В коробке лежала еще и большая пуховка.

Дрожащими руками Ненэ стал пудрить ее плечи. Тут синьора отпустила руки, и полотенце свалилось на пол.

— И еще грудь, если не трудно.

Ненэ принялся исполнять ее просьбу, стараясь держаться у синьоры за плечами. Ее груди отражались в зеркале, и он смотрел на них во все глаза. Белые, плотные, с едва заметными голубыми прожилочками. Розовые соски были необычайно крупными, с хорошую виноградину.

Его «дружок» внизу сильно напрягся, хотя Ненэ и держал пуховку двумя пальцами, изо всех сил стараясь избежать случайного прикосновения. Достаточно было чуть дотронуться до кожи синьоры, чтобы случилась катастрофа.

«Хорошо еще, что она не видит, что у меня там», — подумал он.

И как раз в этот момент синьора Бьянка чуть откинулась назад, чтобы получше рассмотреть, хорошо ли наложена тушь. Ее спина как бы случайно наткнулась на твердый, напряженный бугорок. Явно ощущая, что это дело упирается ей прямо между лопаток, синьора даже не сдвинулась. Более того, она лишь плотнее прижалась к нему, слегка поерзывая, потираясь спиной о его набухающий холмик, и при этом не переставала краситься.

Малейшее ее движение стоило Ненэ ужасных мук, будто электрические разряды проходили через его тело. Он терял самообладание. Не в силах себя больше сдерживать, Ненэ схватил женщину за плечи, плотно прижался к ней и стал тереться членом о ее спину, все быстрее и быстрее, пока, наконец, его Везувий не взорвался лавой и пеплом… Ненэ стоило неимоверного усилия сдержать стон, он замер, как истукан, окостеневшими руками сжимая плечи синьоры. Боль прошла, и в низу живота теперь ощущался холодный вакуум.

Продолжая как ни в чем не бывало краситься, синьора, которая в течение всей сцены не промолвила ни слова, произнесла:

— Спасибо, Ненэ. Можешь идти заниматься. Если тебе нужно, зайди в ванную, пока Маттео не вернулся.

Маттео долго объяснял ему домашнее задание, но Ненэ вообще ничего не понимал. На следующий день он схватил двойку.

Через два дня Ненэ опять надо было идти к своему товарищу. Однако Ненэ колебался. Что-то скажет ему теперь синьора Бьянка?

Он вел себя по-свински, как настоящий бесстыдник: бедная женщина без каких-либо задних мыслей попросила сделать ей маленькое одолжение, а он этим воспользовался самым беспардонным образом. Наверное, он ее обидел. В тот раз она ничего не сказала, может быть, просто из-за того, что все случилось так неожиданно. А теперь с каким лицом предстанет Ненэ перед ней?

Кроме того, он чувствовал себя виноватым перед товарищем, который так терпеливо занимался с ним. Может быть, стоит все ему рассказать и попросить прощения? В душе Ненэ чувствовал себя наполовину ослом, наполовину львом. Наконец он решился пойти, чтобы в первую очередь посмотреть, как отнесется к нему синьора. Если она будет раздражена, то он просто поздоровается и уйдет, и они больше никогда не увидятся.

Маттео открыл перед ним дверь и сказал:

— Мама тебе приготовила сюрприз.

Ненэ удивленно уставился на него: Маттео не казался рассерженным. На обеденном столе стоял огромный торт.

— Мама для нас сегодня утром испекла.

Ненэ вновь почувствовал себя чистым и невинным, как едва вылупившийся цыпленок. Синьора Бьянка оказалась воистину благородной женщиной! Этот торт означал, что недоразумение было прощено.

— Позови маму, я хочу сказать ей спасибо.

— Ее нет, она уехала в Монтелузу. Только вечером вернется.

На следующий день Ненэ получил по математике четверку.

Прошло восемь дней. Придя к Маттео, Ненэ опять обнаружил приоткрытую дверь. Он позвонил.

— Ненэ, это ты?

— Да, синьора.

— Входи и закрывай дверь. Я отправила Маттео за лекарствами, а то я неважно себя чувствую. Он поздно придет, потому что в нашей аптеке их нет и он поехал в Монтелузу.

Ненэ сел, раскрыл учебник. Синьора опять позвала его:

— Ненэ, ты не мог бы зайти?

Ненэ заглянул к ней в спальню. Синьора Бьянка полулежала в постели, опираясь на подушки. Под простыней вырисовывалось ее тело, а край простыни женщина придерживала рукой на груди. Она вовсе не казалась больной, наоборот, ее красивое лицо было в полном порядке, синьора была ухожена и тщательно накрашена, как на праздник. От нее исходил тончайший аромат померанцевой эссенции.

— Побудь со мной немного. Сядь сюда.

И она указала ему на кровать. Слегка смутившись, Ненэ робко присел рядом с ней. Краска стыда залила его лицо.

Синьора спросила:

— У тебя есть девушка?

Ненэ еще больше покраснел.

— Нет.

— Почему? Ты такой красивый мальчик! — с этими словами синьора Бьянка прикоснулась к его руке.

Так Ненэ в первый раз познал женщину. После этого он перестал ходить домой к Маттео делать уроки, потому что не мог заставить себя смотреть другу в глаза. Пусть даже его оставят по математике на осень. Впрочем, так и случилось.

— Чиччо, у меня была женщина.

— Наконец-то! Тебе понравилось?

— Ну-у…

— Что значит — ну-у? Тебе понравилось или нет?

— Как тебе сказать…

— И кто же это?

— Вдова Арджиро. Но больше я этого делать не буду. Маттео мой друг, я себя чувствую предателем, вытворяя такое у него за спиной.

Чиччо расхохотался.

— Стало быть, ты теперь можешь отправляться в дальнее плавание.

Ненэ удивленно уставился на него.

— Что значит «отправляться в плавание»?

— Знаешь, как в поселке называют вдову Арджиро? Учебное судно — вот как ее называют! Лет пять как в этих местах нет ни одного парня, который не совершил бы с ней свой первый выход в море!

У Ненэ был один-единственный вопрос:

— А Маттео знает?

— Разумеется, но делает вид, что не в курсе. В общем, ты можешь ходить к ней сколько угодно.

Ненэ, немного поразмыслив, сказал:

— Нет, я туда больше не вернусь.

Ну, когда же, когда же наконец исполнятся эти чертовы восемнадцать лет?

И тогда можно будет ходить в «Пансион Евы» и спать с любой из женщин, не испытывая при этом угрызений совести, не чувствуя себя последним мерзавцем!

Часть третья

ПОД СЕНЬЮ ЦВЕТУЩИХ ДЕВУШЕК

Это было в тот период… когда мне открылись новые горизонты счастья… это он привел меня в первый раз в дом свиданий.

Марсель Пруст, Под сенью девушек в цвету

— А знаете новость? — неожиданно спросил Джаколино, когда они все вместе гуляли у мола в одно из октябрьских воскресений. — Моему отцу поручили управление.

С первого раза Ненэ и Чиччо не поняли, они говорили о войне, о том, что дела там идут все хуже, и поначалу они подумали, что с доном Стефано Джаколино случилась какая-то беда.

— Что у твоего отца? — спросил Ненэ. — Давление?

— Какое еще давление! Я сказал, что ему поручили управление.

— Управление чем?

— Умер дон Тано Сарако, старый управляющий, и мой отец будет теперь управлять «Пансионом Евы».

Дон Стефано Джаколино был мужчина видный, всегда безукоризненно одетый. За словом в карман не лез, говорил веско, степенно. Как говорится, хлеб с таким человеком следовало делить осторожно. В своей жизни он проворачивал разные делишки, не гнушаясь буквально ничем: мошенничество, ложные аукционы, незаконное присвоение собственности, обман недееспособных лиц. У него возникли проблемы с правосудием, и казалось, что удача отвернулась от него. Но в этот момент он встретил человека, который круто изменил его жизнь. Этим человеком был федерале[2] Адельки Коллеони, главарь фашистов Монтелузы, о котором говорили, что у него три яйца. Видимо, федерале сильно нуждался в разрядке и потому взял дона Стефано в качестве поставщика женщин. По правде говоря, дон Стефано идеально подходил на должность управляющего борделем.

Поначалу от этой новости Чиччо и Ненэ не стало ни холодно, ни жарко.

— Ну, тебе-то, Джаколи, все равно, так ведь? Ты в «Пансион» давным давно ходишь. Или ты боишься, что твой отец, став управляющим, запретит тебе там появляться?

— Я рассказал папе свою историю про бордель, но он только рассмеялся. Он сказал, что ему нравятся смелые парни.

— Ну ладно, — произнес Ненэ. — А для нас-то с Чиччо что от этого изменится? Что, если мы твои друзья, значит, твой отец нас так сразу туда и пустит?

— Нет, он этого не разрешит, закон надо уважать. Но я кое-что придумал и, надеюсь, это вам поможет.

— В самом деле? — обрадовался Ненэ.

— И что же ты придумал? — нетерпеливо спросил Чиччо.

— Сейчас расскажу. Я уже с папой переговорил об этом, и он приказал немного подождать. Он хочет закрыть «Пансион» на пару месяцев, а потом устроить торжественное открытие в первый день нового года. Там надо сделать ремонт и вообще все переделать, чтобы заведение перешло из третьей во вторую категорию. А еще он пригласил из Палермо мадам, одну свою давнюю знакомую.

Чиччо и Ненэ, знали, что таких женщин называют «мадам». Мадам — госпожа и хозяйка, начальница и надсмотрщица. Она принимает деньги в кассу, считает выручку, в общем, управляет всей работой заведения. Мадам должна уметь окоротить не в меру шумного посетителя, полюбезничать с приличным клиентом. У нее должен быть зоркий глаз и железная хватка.

Ни в ноябре, ни в декабре у Ненэ не было возможности помыслить о женщинах. Налеты вражеской авиации и беспрестанные бомбежки не оставляли места для праздных мыслей. Горячее дыхание войны обжигало мирный поселок. Люди гибли под обломками собственных домов. Многие получали ранения и оставались калеками на всю жизнь.

Большинство молодых мужчин были мобилизованы. Из оставшихся сформировали отряды самообороны, которые патрулировали побережье в поисках диверсантов, а также расчищали завалы после бомбежек, вытаскивали убитых и раненых.

В поселке появились немецкие и итальянские солдаты. Они жили в казармах в порту, неся службу на тральщиках и судах береговой охраны. На высотах близ Вигаты размещались батареи противовоздушной обороны. Канонада зенитных орудий, рев английских бомбардировщиков и разрывы снарядов стали основным музыкальным сопровождением и фейерверком рождественских ночей.

Бомба разнесла в клочья Лоренцу Ливантино, девочку из их школы. Ненэ и Чиччо целый день просидели, слушая безутешный плач ее родственников. Еще одного парня, их друга и одноклассника Филиппо Портеру, извлекли на белый свет полумертвого из разбомбленного дома, в котором он жил со своим отцом. У Филиппо была разбита голова, и его отправили в госпиталь в Монтелузу. Через две недели Ненэ и Чиччо зашли к его отцу, дону Винченцо, спросить о здоровье Филиппо. В глазах отца было отчаяние.

— Ему лучше, опасности для жизни больше нет. Но он не разговаривает со мной, он не хочет меня видеть. Стоит мне подойти к его койке, как он начинает кричать и ругаться, и тогда санитары выталкивают меня из палаты. Ребята, вы можете сделать доброе дело?

— Да, пожалуйста.

— Не могли бы вы навестить его? После школы, хотя бы на полчаса. Может быть, вам он расскажет, почему так меня возненавидел?

И они отправились к Филиппо.

Госпиталь был переполнен больными и ранеными. Они лежали повсюду, даже в коридорах и на лестничных площадках. В помещении стоял удушливый запах лекарств, гноя, мочи и кала. Кто-то стонал, кто-то молился, кто-то плакал, иные громко звали своих родных: мать, отца, сына, дочь, мужа, жену. Санитар катил тележку с цинковым тазом. В тазу грудой лежали окровавленные бинты и ампутированные конечности. Ненэ и Чиччо проходили мимо одного несчастного, который визжал как резаный, а перед ним стоял врач, и, выкатив глаза, орал диким голосом:

— Ну нет, нет у нас морфия! Ты понимаешь или нет? Все, что я могу для тебя сделать, — это пристрелить.

Филиппо лежал в палате, где кроме него находилось еще человек десять раненых. Едва он увидел товарищей, как прямо весь засветился от счастья и протянул к ним руки. Ребята взволнованно обнялись. У Филиппо вся голова была забинтована, открытыми оставались лишь рот и глаза. Они сели прямо на его койку, никаких стульев в палате не было.

— Чефтоф мудак! — выпалил Филиппо.

Ему трудно было говорить, рана причиняла боль, да и бинты туго стягивали челюсти. Конечно же, Филиппо мог называть мудаком только виновника своего несчастья.

— Кто, Черчилль? — спросил Чиччо.

— Муссолини? — понизив голос, почти шепотом, уточнил Ненэ.

— Да нет! — почти заорал Филиппо. — Папа!

— А что тебе такого сделал дон Винченцо?

— Фачок, — ответил Филиппо.

Что еще за «фачок»? Чиччо и Ненэ непонимающе смотрели на него.

— Ну фачок же! — сердито повторил Филиппо.

И рукой показал, будто бы дергает за веревку или цепочку сверху вниз. Тут до Ненэ дошло: фачок означает бачок! Но при чем тут сливной бачок в уборной и почему Филиппо так злится на своего отца?

— Я понял, сливной бачок, — закивал головой Ненэ. — Но почему ты сердишься на отца?

— Потому фто он его плохо прикрепил. Он на фтене не держалфя, и я этому мудаку говорил, фто рано или поздно он упадет, а он его так и не фделал.

— Хорошо, но тогда…

— Ну вот, я за цепочку потянул, а фачок упал прямо на меня и разбил голофу. Это фее чефтов мудак виноват!

Филиппо был уверен, что попал в госпиталь из-за того, что ему на голову упал сливной бачок. Он даже не услышал, что началась бомбежка, когда он был в уборной.

— Фили, о чем ты говоришь! Какой к черту бачок? Когда ты потянул за цепочку, на ваш дом упала бомба!

Филиппо вытаращил глаза:

— Бомба? Вы сефьезно говорите? Тогда передайте моему отцу, пуфть приходит!

Тут бы им всем и посмеяться, но ни у Чиччо, ни у Ненэ не было ни малейшего желания. Они вышли из госпиталя, не проронив ни слова.

Днем самолеты почти не прилетали, разве что один-два, дадут очередь и улетят, но вот ночью они появлялись всегда около полуночи и бомбили, не переставая, до трех или четырех часов утра.

Люди в основном сидели не по домам, а в убежищах. Нервы у всех были на пределе. Во время бомбежек и зенитной стрельбы заснуть не удавалось никому, любой пустяк мог вызвать поток ругательств и проклятий.

Тем не менее жители Вигаты изо всех сил старались поддерживать хотя бы видимость нормальной мирной жизни. Днем были открыты кафе и таверны. Туда часто по утрам заходили немецкие офицеры выпить по чашечке кофе. Работали аптека, банк и муниципалитет. Время от времени в маленьком кинотеатре прокручивали довоенные фильмы о любви. Перед фильмами в обязательном порядке демонстрировались кадры военной кинохроники. Диктор бодро рапортовал об успехах войск Третьего Рейха и, разумеется, доблестных итальянских войск на фронтах в Африке и России.

Кино показывали теперь крайне редко, и Ненэ старался не пропускать ни одного сеанса. Он зачарованно впитывал отблески какой-то далекой, сказочно красивой, богатой жизни, когда люди ездили на роскошных автомобилях, жили в высоких домах, обедали в дорогих ресторанах, пили, развлекались, любили друг друга. Любовные сцены особенно волновали Ненэ. Он представлял себя Кларком Гейблом, высоким рыцарем с мужественными усами, как он обнимает за обнаженные плечи ослепительную красавицу и дарит ей страстное лобзание. Иногда в сценах, когда главный герой и героиня, слившись в поцелуе, падали на кровать и герой начинал расстегивать на девушке платье, заезженная пленка обрывалась, и тогда в зале поднимался топот, свист и неимоверный шум. Хромой киномеханик Лоренцо лихорадочно заправлял пленку между валиками проектора, а публика орала ему: «Сапожник! Перекрути назад!»

Каждое утро, перед тем как сесть в автобус и отправиться в лицей в Монтелузу, Ненэ ходил проверять, стоит ли еще «Пансион Евы» или ночью его уже разбомбили.

Дон Стефано Джаколино торжественно открыл обновленный «Пансион Евы» ровно в восемь вечера второго января тысяча девятьсот сорок второго года.

По правде говоря, перед этим, где-то около четырех часов пополудни, состоялась еще одна закрытая инаугурация, в которой приняли участие лично федерале Коллеони и его заместитель Аньелло, одетые в штатское. Оба начальника подвергли тщательной инспекции всех имеющихся в наличии женщин и пришли к заключению, что представленный товар, несомненно, хорошего качества. Настолько хорошего, что федерале Коллеони пришлось обслужить дважды.

В поселке сразу же стали говорить, что «Пансион Евы» — это нечто, что это стоит увидеть своими глазами, что это настоящее чудо, просто роскошь. Во всех комнатах теперь были установлены умывальники и биде, а крыша переделана в обширную террасу, на которой располагались шесть огромных резервуаров с водой. Разумеется, цены выросли, зато все девушки там были что надо, первый сорт.

Через десять дней после инаугурации, когда Джаколино, Чиччо и Ненэ сидели в кафе «Эмпедокле» и ели шоколадное мороженое со сливками, Джаколино раскрыл свой план:

— Я переговорил с отцом, и он дал разрешение. Более того, он уже предупредил мадам. Эту мадам зовут Флора. Я и сам с этой Флорой говорил. Так что вы сможете свободно приходить в пансион, но только один раз в неделю.

От удивления Ненэ буквально онемел, ему хотелось расцеловать Джаколино. Чиччо же немедленно предложил:

— Прямо сегодня вечером и пойдем.

— Погоди, — возразил Джаколино, — я еще не все сказал. Посещать «Пансион» официально вам еще нельзя, как мне ни жаль, но об этом и речи быть не может. Если полиция узнает, что вас туда пустили, а вам еще нет восемнадцати, у моего отца отберут лицензию.

— И?.. — разочарованно протянул Чиччо.

— Но ты же сам только что говорил… — запротестовал Ненэ.

— Подождите, подождите, не балабоньте. По понедельникам во всех учреждениях выходной день, и театры и парикмахерские закрыты. «Пансион» тоже по понедельникам закрыт. Выходной. Значит, вы можете по понедельникам приходить туда к девушкам, только не как к проституткам, а как к подружкам, вроде как в гости.

— В гости к подружкам — и все? — удивился Чиччо.

— Ну ты что, Джаколино, совсем дурак, что ли? — воскликнул Ненэ, разочарованный не меньше Чиччо. — Это все равно что показывать издалека кусок хлеба голодному, а в руки не давать. Нет, я так не согласен.

— Дайте мне закончить. Не все так безнадежно. Мадам Флора ясно дала понять: вы там можете болтать о чем угодно, смеяться, шутить, и если какой-нибудь девушке захочется… ну, вы поняли? Мадам закроет на это глаза. Ну, то есть если что-то и случится, то это должно произойти по желанию самих девушек. В понедельник клиентов нет, у девушек свободный день, и они могут развлекаться, как хотят и с кем хотят. Главное, вы не должны их просить. Ну что, я вам все понятно разъяснил?

— Понятно, — промолвил Ненэ. — И я думаю, что дело это далеко не простое. Шутка ли — понравиться девушке всего за час или за два? Это надо быть Дон Жуаном. Куда уж мне!

— Можно все сделать веселее, — заявил с хитрой улыбкой Джаколино.

— Как?

— В понедельник отправляйтесь вдвоем в таверну Кало и закажите пять кило рыбы, самой свежей. Пусть Кало хорошенько поджарит ее, а вы заберете рыбу в восемь вечера. И захватите еще литров пять хорошего вина. Только хорошего, говорю вам, крепкого, чтоб с первого бокала в голову ударяло. А я возьму хлеба, оливок, пряных сардин, сыра и фруктов.

— Так мы с ними будем ужинать?! — изумились Чиччо и Ненэ.

— Ну конечно.

— Джаколи, ты гений! — заорал Чиччо.

— Честно говоря, да.

— Точно! После того как девушки вкусно поедят да еще и выпьют как следует, у них должны появиться фантазии, — рассуждал Ненэ.

— Только учтите: «Пансион» будет закрыт, поэтому не надо ломиться в главную дверь, зайдите с черного хода и позвоните. Чем меньше народу вас увидит, тем лучше. Я вас буду ждать ровно в половине девятого. Хотя я там буду с четырех часов.

— А что ты там будешь делать? — спросил Чиччо.

Впервые друзья увидели Джаколино таким растерянным и смущенным.

— Ну, так… есть дела.

— Вот как! А если «Пансион» по понедельникам закрыт, тогда скажи, чем ты там занимаешься? — наседал Чиччо.

— Я хожу к мадам Флоре.

— Ты что, ее пялишь?

— Вовсе нет. Вот уже два месяца как она дает мне уроки.

— Уроки?! Она тебя учит?!

— Да. Она дает мне уроки латинского и греческого языка. Умница! Три года она преподавала в лицее, а потом была вынуждена оставить эту работу, потому что встретила одного человека… В общем, это долгая история, я вам как-нибудь в следующий раз расскажу.

Чиччо и Ненэ больше не смели задавать вопросы. Они в изумлении таращились на Джаколино. И вправду: на последней контрольной по греческому Джаколино вместо привычной двойки получил четверку.

Задняя дверь «Пансиона» выходила в переулок, такой же длинный, как здание «Пансиона», и других дверей там не было. Одним боком здание вплотную примыкало к складу пиломатериалов, поэтому на этой стороне не имелось ни окон, ни дверей.

Чиччо сжимал обеими руками корзину с пятью бутылками вина. Поверх бутылок лежала картонная коробка с рыбой, завернутой в станиолевую бумагу. Помимо провизии, Чиччо умудрялся придерживать пальцами еще и букетик: ему пришла гениальная мысль подарить мадам Флоре цветы. Еще две коробки нес Ненэ. Поскольку руки у Чиччо были заняты, он нажал кнопку звонка лбом.

От волнения и напряжения оба друга обливались потом. Джаколино открыл дверь без промедления.

— Заходите, заходите. Добро пожаловать!

Едва войдя в дом, Ненэ торжественно поцеловал стену.

— Ты что? — удивленно спросил Чиччо.

— Я целую землю обетованную. Только я боюсь наклониться, а то рыба выскользнет на пол. Проще поцеловать стену.

Они стояли в прихожей. Справа и слева были две двери, а наверх вела лестница.

— Вот здесь, — начал Джаколино тоном экскурсовода, кивком головы указав на двери, — комнаты для начальства или для важных персон, которым не хочется светиться. Поднимайтесь по лестнице.

На площадке второго этажа они увидели закрытую дверь.

— А здесь комнаты, где девушки обслуживают клиентов. Но сюда они поднимаются по другой лестнице, прямо из зала. Я вам потом покажу.

Друзья поднялись на один пролет и увидели еще одну дверь. Эта дверь была открыта. Лестница поднималась выше и, должно быть, вела на террасу.

Джаколино не торопился входить.

— На этом этаже находятся спальни девушек и самой мадам. Здесь есть еще столовая, две ванные и кухня.

В доме царила полная тишина. Ни полоски света из-за двери. Ненэ разволновался:

— А девушки-то дома?

— А как же, — ответил Джаколино. — Вчера закончилась пятнадцатидневка. Привезли новую смену, так что девушки, скорее всего, сейчас по своим комнатам, разбирают вещи. Заходите, не стесняйтесь.

Он посторонился, освобождая проход. Ребята ступили в полную темноту, и Джаколино включил свет.

В комнате Чиччо и Ненэ ждал сюрприз. Посреди просторной столовой стоял большой прямоугольный стол, уже накрытый и сервированный. Ножи и вилки блестели.

— Специально для дорогих гостей, — объявил Джаколино.

За столом сидели девушки, три с одного краю и три с другого, прилично одетые и почти без косметики. Девушки смотрели на ребят и улыбались. С первого взгляда все они показались Чиччо и Ненэ просто красавицами. Самой старшей было чуть за тридцать. Перед таким великолепием Ненэ немного струхнул, ноги его предательски задрожали: свершилось! После стольких лишений вожделенное сокровище наконец-то было у них в руках.

— Добрый вечер, — произнесла торжественно строгая синьора в очках, сидевшая во главе стола. Ее волосы были уложены в высокую прическу, одета она в плотное закрывавшее шею черное платье с гигантской брошью.

— Добрый вечер, — хором произнесли девушки.

— Добрый вечер, — откликнулись Чиччо и Ненэ.

Джаколино тем временем забрал у них корзину и коробки, поставил все это на буфет и сделал знак следовать за ним.

— Мадам Флора, — продолжил Джаколино тоном церемониймейстера, — позвольте представить вам моих друзей. Это Чиччо Байо, а это Ненэ Канджалози. Они студенты лицея, как и я.

— И такие же ослы, как и ты? — спросила Флора, нахмурившись.

— Нет, нет, они отличники, они в классе одни из первых.

Чиччо отвесил поклон и щелкнул каблуками, как заправский лейтенант кавалерии, потом протянул мадам букет цветов.

— Не соблаговолит ли синьора принять сей скромный знак внимания?

Мадам слегка наклонила голову в знак одобрения. Потом взяла первую девушку за руку и представила ее:

— Грациелла Бьянки, для гостей Ванда.

Девушка протянула руку Чиччо, потом Ненэ. Мадам продолжала:

— Эрминия Давико, для гостей Ирис.

— Эмануэла Риттер, для гостей Тедеска.

— Джузеппина Рануччи, для гостей Кончита.

— Грация Бонтадини, для гостей Болоньезе.

— Мария Стефани, для гостей Волчица.

Обойдя таким образом весь стол, Ненэ и Чиччо опять подошли к мадам. Она указала им места:

— Чиччо сядет между Эрминией и Эмануэлой. Ненэ между Грацией и Марией. Джаколино на край стола. Располагайтесь.

Пока шла церемония знакомства, Джаколино откупорил три бутылки и теперь, как ловкий официант, раскладывал рыбу. Наконец все расселись. Ненэ и Чиччо не знали, что делать дальше. Тут они с удивлением заметили, что и мадам, и девушки, склонив головы, осеняют себя крестным знамением.

— Начинайте есть, а то рыба остынет, — скомандовала мадам.

Все приступили к трапезе в полном молчании.

«Ничего себе бордель! — думал Ненэ. Он был слегка сердит и разочарован. — Ну ладно, пусть сегодня у них выходной день. Но это же просто институт благородных девиц, монастырь какой-то!»

Непроизвольно его левое колено коснулось колена Грации. Ненэ резко убрал ногу, будто обжегся. Ему не хотелось, чтобы девушка подумала, будто он это сделал намеренно.

— О, пардон.

— Ничего.

Один Джаколино, казалось, не менял своего обычного расположения духа. С равнодушным лицом он не отрывался от тарелки с рыбой. Все шло весело, как на похоронах.

— Вкусная рыба, — произнесла мадам, отодвигая тарелку, на которой оставались лишь обглоданные до блеска косточки.

— Да-да, вкусная, — отозвались шесть девушек одновременно.

Судя по всему, мадам приучала их к дисциплине.

— Я поела и теперь пойду. Прошу прощения, что не смогу составить вам компанию, что-то у меня голова разболелась.

— О, как жаль! — воскликнул Чиччо, но это прозвучало фальшиво.

— Прошу вас, — продолжила мадам, обращаясь к девушкам.

— О, не беспокойтесь, мадам, будьте уверены, — защебетали девушки хором.

— Джаколино, я жду тебя завтра после обеда. Всем доброй ночи!

Она повернулась и вышла за дверь.

В мгновение ока тягостная атмосфера развеялась, будто кто-то открыл окно и в комнату ворвался поток свежего воздуха. Девушки начали переглядываться. Эрминия облегченно рассмеялась.

— Кем она себя вообще воображает? — воскликнула Грация.

— Я в разных домах побывала, — сказала самая старшая, Грациелла, — но такой, как эта, никогда не встречала!

Джаколино собирал грязные тарелки. Потом взял из буфета чистые и, расставляя их на столе, попытался возразить:

— Знаете, она работала преподавательницей лицея в Палермо и…

— …оно и видно! — перебила Эмануэла.

Все засмеялись. Грация поднялась и пошла прикрыть дверь, через которую вышла мадам.

— Мы не будем ее беспокоить, — сказала она, притворщица не хуже Чиччо.

И они принялись поедать оливки, сыр, сардины, в общем, все, что следует запивать хорошим вином. Ситуация заметно оживилась.

Ненэ сидел между Грацией и Марией и не уставал подливать вино девушкам в бокалы. Ему приглянулась Грация, и он с ней беспрестанно болтал, а Мария сидела молча.

Ненэ хорошенько рассмотрел Грацию, когда она поднялась со своего места: высокая, черные волосы заплетены на манер цыганки, глаза светились, как угли. На ней были голубая блузка с воротничком и тяжелая синяя юбка. Судя по всему, у девушки было такое тело, что можно было запросто получить инфаркт, лишь увидев ее голой.

— Ты что, здесь в первый раз? — спросила Грация.

— Да.

— Почему?

— Потому что мне только семнадцать лет. Если точно, семнадцать с половиной.

— А мне двадцать пять. Я уже шесть лет занимаюсь этим ремеслом.

Ненэ неприятно удивил сухой и бесстрастный тон, которым девушка произнесла эти слова. Будто бы она сказала: «Шесть лет назад я получила диплом». И еще ему показалось, что было бы глупо расспрашивать Грацию, как и почему, поэтому он перевел разговор:

— В следующем году я оканчиваю лицей и буду поступать в университет. Если, конечно, меня не призовут в армию.

— Проклятая война, — произнесла Грация глухим голосом.

Она посмотрела ему прямо в глаза, чтобы понять реакцию. Высказывание не казалось таким уж безобидным. Накануне по всем улицам были расклеены плакаты с изображением солдата в черном мундире и лозунгом:

«Смерть пораженцам!»

— Да, война гадкая, — ответил Ненэ.

В этот самый момент раздался сигнал воздушной тревоги. Разговоры, смех, даже дыхание разом прекратились.

— Что будем делать? — спросил Джаколино.

— Пойдем все в убежище, — предложил Чиччо. — Мы очень близко к порту, и здесь находиться опасно.

Дверь отворилась, и появилась мадам, как всегда, безупречно одетая. Отсутствовала только брошь на платье.

— Девушки, если хотите отправиться в убежище, идите, не медлите.

— А вы как же? — спросил Чиччо.

— Я остаюсь.

Она повернулась и ушла в свою комнату.

— Хорошо, идемте, — сказала Грация.

Как только девушки встали и направились к выходу из столовой, послышался гул налетающих бомбардировщиков. И тут же раздалась канонада зенитных орудий, открывших оборонительный огонь.

— Нет, сейчас опасно выходить, — напрягая голос, сквозь грохот прокричал Чиччо. — Там осколки летят.

— Давайте потушим свет, — предложил Джаколино, — откроем окна и будем любоваться вспышками, будто это обычная гроза.

Ненэ повернул выключатель, а Чиччо открыл окно.

Казалось, что на улице был ясный день. Все небо светилось от трассирующих очередей, от лучей прожекторов, от разрывов снарядов. Ненэ неожиданно пришли на ум стихи одного из его любимых поэтов Монтале, и он громко продекламировал две строки:

Светлые ночи казались вечным рассветом,

И в пещеру мою приходили лисицы.

Его никто не услышал.

Зенитная батарея, расположенная на холме у самого поселка, вела беглый огонь, с моря открыли огонь эсминцы и другие военные корабли. Стрельба велась даже с десяти рыбачьих судов, которые военные реквизировали и оснастили орудиями. От оглушительной пальбы закладывало уши и болели глаза, но этот грохот не мог перекрыть приближающийся низкий и зловещий гул бомбардировщиков. Невозможно было ни спрятаться, ни убежать от этой ужасной грозы, которая надвигалась и давила всей своей мощью.

— Обними меня, — прошептала Грация.

Ненэ осторожно положил ей руку на плечи, и Грация плотно прижалась к его телу. Она вся дрожала.

— Прости, мне очень страшно.

И тогда Ненэ обнял ее за талию. Так они и стояли, полагаясь на волю судьбы. И судьба их помиловала. Медленно и торжественно гроза прошла над поселком и пропала вдалеке. Канонада мало-помалу стихла.

— На этот раз они нас пожалели, — сказал Чиччо, закрывая окно.

Грация немедленно отстранилась от Ненэ. Джаколино вновь зажег свет. Все стояли бледные и молча смотрели друг на друга. Возможно, от испуга им захотелось пить. Они докончили последнюю бутылку, но как-то невесело. Под звуки сирен, возвещавших отбой воздушной тревоги, они распрощались.

На следующий день Ненэ, Чиччо и Джаколино отправились на автобусе в Монтелузу. У ворот лицея вдруг выяснилось, что их класс учится теперь во вторую смену. Что ж, оставалось время, чтобы обсудить события прошлого вечера.

— Чертова война, она меня уже достала, — начал Чиччо. — Только все пошло на лад, так надо же было зареветь этой дурацкой сирене.

— Согласен, — ответил Ненэ, — но я думаю, что главная проблема не война, а мадам Флора. Она там вроде надсмотрщицы, старшего сержанта. Я перед ней просто цепенею, а уж девушки, так те вообще живые мумии.

— Верно, — кивнул Чиччо. — Да мы туда хоть пятьдесят литров вина принесем и девушек напоим вусмерть, они все равно не расклеятся, пока с ними будет эта чертова мадам.

— А знаете, — сказал Джаколино, — я ведь нарочно погасил свет, под предлогом бомбежки. Вы могли воспользоваться этим.

— Ты с ума сошел! Воспользоваться! Девушки были полумертвые от страха!

— Ну, так и хорошо! Это вам было только на руку.

— А ты сам-то как, воспользовался случаем?

— Мне весь этот театр ни к чему, — небрежно ответил Джаколино. — Я-то могу взять любую из девушек, когда захочу.

— Так, и что нам делать? — повернулся Ненэ к Чиччо. — Пойдем туда опять в понедельник или нет?

Чиччо молчал, размышляя. Но тут опять возник Джаколино:

— Не забывайте, что это будет последний понедельник для девушек. Потом закончатся положенные пятнадцать дней, и приедут новые, а этих увезут.

— И что? — спросил Чиччо.

— По-моему, вам надо обязательно туда сходить еще раз. Вы с ними познакомились, теперь зайдете попрощаться. Если вы не придете, оставите о себе плохое впечатление. Зачем казаться невежливыми?

— Я не против, — ответил Ненэ. — Только вот мадам…

— Знаете, — продолжил Джаколино, — ее не надо бояться. Она всегда так — посидит немного с девушками, а потом уходит в свою комнату. Потерпите ее часик, и — полная свобода.

— Я согласен, — воскликнул Чиччо.

— Тогда вот как мы поступим, — сказал Джаколино. — Все эти девушки с континента, и, скорее всего, они никогда не пробовали куддрируни. Я возьму это на себя, закажу их в таверне у Титилло, там хорошо готовят. А вы что принесете?

— Я попрошу приготовить жареной колбасы, — заявил Чиччо.

— А я принесу вина, — заключил Ненэ. — Поскольку на столе будут куддрируни и колбаса, мне придется взять как минимум восемь бутылок.

Ранним утром в четверг в порт зашел и пришвартовался белый корабль. На мостике был нарисован большой красный крест. Это был плавучий немецкий госпиталь, который перевозил раненых из Африки.

Два часа спустя федерале Коллеони из Монтелузы прибыл в поселок и вызвал к себе подеста,[3] секретаря партийной ячейки и донну Чиччину Локрасто, председателя Женского фашистского комитета.

— Необходимо обеспечить должный прием нашим немецким камератам, получившим ранения на полях сражений. Судно отплывает в Геную в воскресенье утром. Вы, подеста, свяжитесь с Управлением порта и вместе с начальником порта организуйте встречу с капитаном. Сообщите ему, что завтра в десять утра на борт судна планируется визит делегации фашистских женщин, с его разрешения, разумеется. Своим присутствием и заботой женщины должны смягчить страдания этих мужественных бойцов. Камерата Локрасто, я надеюсь, излишне вам напоминать, чтобы все отобранные женщины были в фашистской форме.

— Что нам нужно взять с собой? — спросила донна Чиччина.

— Ну, не знаю: цветы, фрукты, пирожные…

— Федерале, вы, наверное, забыли, что готовить пирожные запрещено? В военное время мы не можем себе позволить расходовать молоко, муку и сахар на подобные глупости! — сурово заметила донна Чиччина. Она была упертой фашисткой, почище самого федерале.

Коллеони закашлялся. Да, этого он как-то не учел, тем более что в его собственном доме ни мука, ни сахар не переводились, а сам федерале любил сладкое. Продукты доставлялись контрабандой, и жена каждый день пекла ему что-нибудь вкусное.

— Ах да, конечно, я имел в виду пакетик карамели или печенья, — парировал федерале. — В общем, это все детали, решайте сами. Самое главное — ваше присутствие. Разумеется, я намерен вас сопровождать.

Не так-то легко было донне Чиччине Локрасто собрать женщин, желающих отправиться на корабль. Да, фашисты, но не до такой же степени, чтобы идти смотреть на изувеченных пацанов; да, пусть их мама немка; чье сердце такое выдержит — бедные мальчики — кто без руки, кто без ноги, кто вообще без глаз.

Донна Чиччина весь вечер пробегала от дома к дому, так сказать, от «Понтия к Пилату». У одной женщины ребенок был нездоров, другая собралась к врачу, третья хотела навестить сестру, которая только что родила, четвертая только что отнесла мундир к портнихе, чтобы подогнать талию…

Короче, в пятницу утром, без десяти минут десять, у трапа белого судна в ожидании федерале стояло ровно девять женщин в форме, не считая самой донны Чиччины. Больше добровольцев не нашлось.

Само собой, разойдясь по домам, эти женщины рассказали мужьям о том, как прошел визит. С их слов стало известно, что на судне находилось отдельное помещение, дверь которого была закрыта. Немецкий капитан через переводчика объяснил, что в той каюте лежат бойцы с очень тяжелыми ранениями и что он не рекомендует смотреть на них людям со слабыми нервами — настолько ужасным, отвратительным и жутким это все могло показаться. Но если дамы все же пожелают войти… Дамы подумали и решили воздержаться. Тем более доброе дело, задуманное федерале, они уже практически завершили, товарищескую поддержку оказали, и теперь наконец можно было идти домой готовить обед.

Правда это или нет, но история о синьорах, отказавшихся зайти к тяжелораненым бойцам, достигла ушей мадам Флоры. Ровно в шесть вечера мадам нанесла визит начальнику порта. Начальник порта послал на борт судна переводчика. Через полчаса переводчик вернулся с положительным ответом. Таким образом, в субботу, ровно в девять тридцать утра, девушки «Пансиона Евы», скромно одетые и без косметики, выстроившись в колонну по две с мадам во главе, проследовали до самого порта, сопровождаемые любопытными взглядами. Девушки поднялись на борт белого корабля и спокойно прошли к месту, которое многим могло показаться ужасным, отвратительным и жутким.

Веселая компания собралась в той же столовой, как и в прошлый понедельник. Девушки уплетали куддрируни. Грация даже захотела узнать рецепт и все подробно выспрашивала: сколько надо муки, сколько дрожжей, как правильно замешивать тесто, на какое время ставить опару дозревать под шерстяную накидку, сколько нужно помидоров для соуса, сколько качкавала,[4] сколько картошки, сколько сардин и до какой температуры следует разогревать плиту.

Потом они принялись за жареную колбасу, и тут Ненэ некстати пришла в голову дурацкая мысль спросить, как прошел визит к раненым немцам. Столовая в миг погрузилась в неловкое молчание, и Ненэ понял, что допустил промах.

— Не стоит об этом говорить, по крайней мере, не здесь и не сейчас, — сказала мадам Флора, которая пока не собиралась идти в свою комнату. — Если только Эмануэла захочет рассказать что-нибудь, пожалуй, тебе этого будет достаточно и ты не захочешь иных подробностей.

Она говорила по-итальянски, что случалось крайне редко. Эмануэла с видимой неохотой начала свой рассказ. Ее немецкий акцент зазвучал более явственно.

— Там стояло восемь коек, по четыре вдоль стены, правда, одна из них была пустая. Я пошла к той, что была крайней слева. Пока я шла… а там было так темно…

— Ничего не было видно, — перебила мадам, — каюта располагалась где-то в трюме, поэтому иллюминаторов не было. Из освещения горели только низковольтные лампочки над каждой кроватью, и все. Продолжай.

— Стоило туда войти, как сжималось сердце, — добавила Грация тихо.

— Я подошла, — продолжала Эмануэла, — и увидела, что раненый опирается на подушки, и тело его высоко приподнято. Голова была вся забинтована, даже глаза, оставлено только отверстие для рта. Я села на стул у изголовья и тут поняла, что раненый вовсе не сидит, его так прислонили к подушкам, потому что…

Эмануэла запнулась, потом залпом выпила полстакана вина и продолжила:

— …у него не было ног. И левой руки у него тоже не было. Над кроватью висела картонка с именем и званием: сержант Ханс Гриммель. Я была вся в поту и не знала, что мне делать. Я позвала его вполголоса: «Ханс, Ханс!», — но он меня не слышал. Докторов мы там не видели, была медсестра, и она мне показала жестами, что сержант потерял зрение и слух.

Я сказала медсестре, что могу говорить по-немецки, но она лишь улыбнулась и отошла. Я сидела и думала, что напрасно мы сюда пришли, и тут раненый медленно повернул голову в мою сторону. Наверное, он почувствовал мой запах, не знаю. Потом он с трудом протянул ко мне единственную руку, пытаясь дотронуться. Я схватила ее и крепко сжала. А потом он потянул руку к себе, и я поняла, что он хочет, чтобы я придвинулась ближе. Я стала на колени возле кровати. Тогда он отпустил руку и стал ощупывать мои волосы, лоб, глаза, нос, рот, шею. Потом его рука опустилась еще ниже и застыла. Я догадалась, чего он хочет. Я выпустила блузку из юбки, расстегнула ее, сняла лифчик и прижала его руку к себе. Он долго ласкал меня. А потом сержант вдруг отдернул руку и начал сильно кашлять, и я испугалась, что он задохнется.

Я застегнулась, поднялась с колен и позвала медсестру. Когда она подошла, я попросила ее что-нибудь сделать, чтобы прекратить этот ужасный кашель. Она посмотрела на меня и сказала, что тут ничем не поможешь и что раненый вовсе не кашляет, а плачет. Вот все.

«Черт возьми, и угораздило же меня задать этот дурацкий вопрос», — клял себя Ненэ, видя, что лица девушек мокры от слез. Мадам, взволнованная не меньше других, встала:

— Доброй ночи всем. Прошу вас!

И на этот раз уход мадам, которая не забыла закрыть за собой дверь, сразу разрядил обстановку. Печаль, охватившая всех после рассказа Эмануэлы, начала понемногу улетучиваться. Молодость взяла свое.

— Давайте как в прошлый раз — погасим свет и откроем окно, — предложил Джаколино.

Чиччо растворил ставни. На небе светила полная луна. Круглая, как большой мяч, луна была прямо на уровне окна.

— Луна поэта Леопарди! — воскликнул начитанный Ненэ.

На границе неба и моря проступали очертания кораблей, которые в этом мистическом смешении тьмы, теней и света, казалось, высечены волшебным резцом из черного мрамора ночи. Лунный свет освещал комнату достаточно, чтобы различать лица, и заставлял всех, непонятно почему, говорить вполголоса.

— Хочешь, я кое-что тебе покажу? — шепнула Грация на ухо Ненэ.

— Да, — кивнул Ненэ, не имея ни малейшего понятия о намерениях девушки.

Грация взяла его за руку и тихонько потянула за собой. Остальные так и стояли у окна, продолжая любоваться луной, и шутили. Никто не заметил, как Ненэ с Грацией вышли из комнаты.

На площадке царила кромешная темнота. Ненэ понял, что Грация спускается вниз по лестнице.

— Зажги свет, я ничего не вижу.

— Нет, — ответила Грация, — я не хочу, чтобы остальные пошли за нами. Обопрись на мои плечи.

Ненэ спускался как слепой, но внутри его все ликовало: очевидно, Грация решила провести его по «Пансиону»! Как долго он об этом мечтал! Как хотелось ему узнать, что там внутри! Он даже вспомнил, как ребенком пытался заглянуть за дверь, а один моряк его вытащил за шкирку и обругал.

Грация повернула ключ в двери на втором этаже и открыла ее.

— Заходи.

Едва Ненэ переступил порог, как Грация плотно закрыла за ним дверь и зажгла свет.

Они находились в начале длинного коридора, в который выходили девять дверей, пять слева и четыре справа. С правой стороны была довольно широкая лестница, которая вела на первый этаж.

— Вот здесь мы обслуживаем клиентов, — пояснила Грация.

Она прошла немного вперед и распахнула дверь.

— Вот в этой комнате работаю я.

Крошечная келья. Нет, правильнее сказать, больничная палата, сияющая чистотой, но такая маленькая, что в ней и двигаться-то было тесно. Воняло дезинфекцией, прямо как в госпитале. Внутри помещалась полутораспальная кровать, стул и маленький комод. У стены располагались умывальник и биде. Больше ничего.

Грация прикрыла дверь, прошла по коридору и открыла следующую дверь:

— Здесь ванная.

Потом еще одну:

— Это комната горничной, но она здесь не ночует.

Кровать бы тут никак не уместилась, зато стояло продавленное кресло. Каморка представляла собой обыкновенный чулан, заполненный простынями, наволочками, полотенцами, тряпками, вениками и кусками мыла.

— Теперь пойдем вниз.

Они спустились по лестнице и очутились в просторной зале, по периметру которой стояли впритык одинаковые диваны с разноцветной обивкой. Ярко блестел начищенный паркетный пол. С потолка свисала огромная позолоченная люстра. Кто знает, в каком княжеском поместье добыл ее дон Стефано для своего «Пансиона»?

— На этих диванах сидят клиенты. Мы спускаемся по лестнице, выходим в центр салона и показываем себя, пока клиент не выберет одну из нас. Потом та, кого выбрали, поднимается с клиентом в свою комнату. После того как клиент закончит свое дело, девушка провожает его по этой лестнице обратно в салон и отдает мадам квиток. Клиент расплачивается и уходит. Вот место мадам.

Рядом с дверью в вестибюле возвышался помост, на помосте стоял столик и кассовый аппарат, размером с памятник. Позади столика Ненэ увидел внушительное кресло, украшенное позолотой и красным дамаском. Поистине, мадам восседала на царском троне. А на стене за креслом висела табличка — прейскурант:

Основной тариф: 3,50 лир.

Четверть часа: 7 лир.

Полчаса: 13 лир.

Итальянские и немецкие военнослужащие, полицейские, черные рубашки и призывники: скидка 25 %.

Дополнительные услуги по договоренности.

Поднимаясь по лестнице, Грация пожаловалась:

— Я за последние три дня даже вздохнуть не успевала, представляешь, столько народу приходило — моряки, солдаты, итальянцы, немцы, местные!

Когда они снова оказались на втором этаже, Грация не спешила открывать дверь, чтобы подняться на третий. Она повернулась к Ненэ и посмотрела ему в глаза:

— Хочешь?

Ненэ покраснел, ее предложение было так неожиданно.

— Да… Если только ты тоже хочешь.

Грация мягко взяла его за руку и повела за собой.

— Мы разве не пойдем в твою комнату?

— Нет, только не в мою. Там все будет не так…

Она открыла последнюю дверь в коридоре и сделала ему знак войти.

— Эта комната не используется. Ее держат на всякий случай.

С этими словами она раскрыла объятия и крепко-крепко прижалась к Ненэ. Потом прошептала:

— Можно поцеловать тебя в губы?

Зачем она просит разрешения?

— Да, конечно.

Никто никогда его так не целовал. Ловкий язычок Грации проник в его рот, трогал, пробовал, лизал, исследовал каждый закоулок. У Ненэ кружилась голова. Кровь собралась где-то внизу, закипела, забурлила, начала стучаться, ища выхода наружу. Ненэ била дрожь, и девушка это заметила.

— У тебя уже была женщина?

— Один раз.

— Ты очень взволнован?

— Очень.

— Я тоже, — произнесла Грация. — Как странно. Вот, послушай.

Она приложила руку Ненэ к своему сердцу, чтобы он почувствовал, как сильно оно бьется.

Ненэ не подозревал, что спал с женщиной в «Пансионе Евы» в первый и последний раз. По правде говоря, он был бы не прочь повторить, но сие не зависело от его воли.

В жизни Ненэ появилась Джованна. Это произошло таким образом. Месяца через два после той незабываемой ночи с Грацией он задержался в лицее после уроков. Математичка попросила, чтобы кто-нибудь из мальчиков остался и помог оформить кабинет: развесить по стенам портреты великих математиков, таблицы с логарифмами и тригонометрическими формулами. Ненэ вызвался добровольцем, поскольку балансировал между тройкой и четверкой, и ему хотелось завоевать расположение преподавательницы. Часа полтора он честно ползал по стремянке с молотком и гвоздями в руках, а синьора Фабиано все измывалась: то ей криво, то низко, то высоко, то поменять местами Ньютона и Декарта, то Фиббоначчи перевесить из угла класса в самый центр. Наконец синьора удовлетворилась работой и отпустила Ненэ.

Измученный, но довольный, Ненэ брел по пустынному лицею к выходу и вдруг столкнулся с новой учительницей. Ее звали Джованна Капелуччи, она преподавала латинский язык на младших курсах. Учителей не хватало, многих призвали в армию, поэтому дирекция лицея часто приглашала на работу студентов университета. Синьоре Капелуччи было на вид чуть больше двадцати. Она была худенькой, невысокого роста, носила круглые очки. Роскошные густые волосы молодая преподавательница неизменно собирала в строгую прическу, носила белоснежные блузки и легкомысленные юбки, открывавшие блестящие гладкие колени. Ножки у Джованны были легкие, стройные, и еще Ненэ обратил внимание на ее великолепную упругую грудь, которую с трудом сдерживали пуговицы на блузке. Ненэ столкнулся с ней нос к носу у самых дверей. В руках Джованна держала тяжелые сетки с учебниками. От неожиданности оба застыли, и тут Ненэ, решив, что вечер бескорыстной помощи учителям еще не окончился, млея от собственной смелости, предложил:

— Добрый вечер, синьора. Может быть, вам помочь?

— Здравствуй. Да, было бы очень кстати, если ты поможешь дотащить эти книги из библиотеки до дома. Ты ведь из Монтелузы?

— Из Вигаты. Но вы не волнуйтесь, я еще успею на последний автобус.

Ненэ услужливо подхватил из рук девушки тяжелые сетки, и они отправились к дому Джованны. По дороге они разговорились, и Джованна сообщила, что учится на третьем курсе университета и снимает в Монтелузе небольшую квартирку. Джованна знала наизусть стихи Вергилия, Катулла и Овидия и звучно декламировала их по-латыни, а Ненэ, в свою очередь, развлекал ее строфами из Ариосто и Кардуччи. Когда они подошли к дому Джованны, то чувствовали, будто знакомы тысячу лет.

— Спасибо, Ненэ. Ты мне здорово помог. Я так рада, что познакомилась с тобой.

— Это я рад.

— Знаешь, я живу одна, и здесь довольно скучно по вечерам. Так что приходи в гости, когда будет время.

— Правда? — Ненэ не верил своей удаче.

— Да. Хочешь, зайди послезавтра. Я буду ждать, — с этими словами Джованна протянула ему руку для прощания.

Ненэ схватил ее горячую сухую ладонь и задержал в своей руке. Джованна внимательно посмотрела ему в глаза. Есть! Ненэ почти не сомневался в ее намерениях.

— Ну, беги, а то на автобус опоздаешь!

В душе у Ненэ все пело и ликовало. Вдоль дороги на Вигату пролетел штурмовик и дал символическую очередь. Водитель остановился, и пассажиры бросились в сторону от дороги. Ненэ так и остался сидеть на своем месте. Он не слышал ни стрельбы, ни криков. Перед глазами стояла изящная фигурка Джованны, ее прическа, ее стройные ножки. Прикосновение жаркой ладони, пронзительный взгляд карих глаз из-под роговой оправы, чарующая музыка слов: «Я буду ждать». Многообещающее начало для занимательного романа.

Обеспокоенной матери Ненэ дал сбивчивые объяснения о сверхурочных работах в лицее и налете на автобус.

Через два дня, едва закончились занятия, Ненэ предстал у дверей Джованны в отглаженных брюках, с букетом цветов и корзинкой со снедью. Памятуя уроки «Пансиона», Ненэ предусмотрительно захватил хлеба, сыра, оливок и бутылку вина. Он откашлялся, пригладил волосы и постучал. Джованна распахнула дверь. Боже, как она была хороша! Густые волнистые каштановые волосы рассыпались по плечам, белоснежная накрахмаленная блузка похрустывала, а от самой Джованны исходил неповторимый, тонкий, волнующий аромат кориандровых духов. Ненэ смутился и застыл на пороге, очарованный обликом своей новой подруги. Джованна явно готовилась к его приходу.

— Входи, входи, не стесняйся, — засмеялась девушка, — можешь снять обувь, у меня здесь чисто.

— Это тебе, — пробормотал Ненэ и протянул букет.

Джованна вспыхнула и тоже засмущалась, но потом решительно взяла Ненэ за руку и повела в комнату. Квартира Джованны была совсем маленькой: ванная, кухня, небольшая комната со шкафом и кроватью, но в ней царил образцовый порядок — полы чисто вымыты, кровать аккуратно застелена, на мебели не пылинки. На кухонном столе уже стояли тарелки и приборы. Два бокала сверкали. Джованна налила в кувшин воды и поставила букет Ненэ.

— Раз уж ты мой гость, — произнесла Джованна, — я хочу тебя угостить. Вино пьешь?

— Разумеется! — гордо отвечал Ненэ, доставая заготовленные яства из сумки.

Он откупорил бутылку и разлил вино. Джованна, улыбаясь, смотрела на него. Ненэ взял бокал и галантно произнес:

Вино, как женщина, пьянит меня, дурманит,

Но губы милой слаще во сто крат.

Они пили вино, ели сыр с хлебом и болтали. Джованна рассказала Ненэ, что ее родители еще до войны эмигрировали в Соединенные Штаты, а она осталась, чтобы присматривать за престарелыми дедушкой и бабушкой. Кроме того, она хотела окончить учебу в университете и получить диплом. Война обязательно окончится, говорила Джованна, и тогда она сможет уехать к родителям в Америку. У Ненэ не было никаких далеко идущих планов, глаза его постоянно соскальзывали на блестящие коленки девушки, на круглую грудь под туго натянутой блузкой с едва заметными горошинами сосков.

Вино потихоньку делало свое дело. Рука Джованны лежала на столе, Ненэ набрался мужества и положил сверху свою ладонь. Девушка руку не отдернула, а просто погладила ладонь Ненэ другой рукой. Тогда Ненэ потянул ее руку к себе, Джованна поднялась со своего стула, молча подошла к Ненэ, села ему на колени и обняла за шею. Пальцы гладили его затылок. Все так же молча девушка приблизила губы к губам Ненэ, и они впились друг в друга долгим страстным поцелуем.

— Пойдем в комнату, — шепнула Джованна. — Только… только будь нежен со мной…

Дрожащими руками они принялись раздевать друг друга. Джованна расстегивала его пиджак, ремень, рубашку, Ненэ негнущимися пальцами воевал с проклятыми пуговицами на ее блузке, боясь вырвать их с корнем. Наконец Джованна освободилась от блузки и юбки и осталась в трусиках и бюстгальтере. Кожа девушки была почти бархатной, золотистого оттенка, распущенные каштановые волосы казались гривой молодой кобылицы, глаза горели страстным огнем. И этот ее запах, запах! Чарующий, обволакивающий. Тут Ненэ ждало еще одно испытание. Сомкнув руки на лопатках Джованны, он лихорадочно пытался расстегнуть лифчик. Чертовы крючки! Пауза затягивалась, и Ненэ снова и снова целовал губы Джованны, ее шею, ключицы, мочки ушей. Наконец бастион пал, и перед восхищенным юношей открылись полные молодые груди с золотисто-коричневыми пятнами вокруг острых набухших сосков. Ненэ принялся ласкать их губами. Джованна издала глубокий горловой стон и увлекла его на кровать.

Их встречи с того дня стали постоянными. Ненэ, чтобы иметь возможность приходить к Джованне по вечерам, убедил мать, что ездить каждый день на автобусе стало слишком опасно, обстрелы не прекращались, и что лучше всего ему было бы перебраться в Монтелузу до самого окончания школы. Тогда мать устроила ему комнатку в доме какой-то дальней родственницы.

Тем не менее Ненэ, Чиччо и Джаколино продолжали посещать «Пансион Евы» по понедельникам. Ненэ ходил туда не столько в надежде воспользоваться очередным счастливым случаем, сколько в поисках новых откровений. История Эмануэлы заставила его над многим задуматься.

Внимая рассказам девушек, Ненэ стремился понять что-то важное о жизни, о мире. У него была возможность каждые пятнадцать дней встречать новых подруг, общаться с ними, слушать их истории. Ненэ окончательно убедился в том, «что невозможно нигде отыскать виды растений более редкие, нежели едва распустившиеся цветы» (но эти слова Пруста он прочитает лишь много лет спустя).

Часть четвертая

ЧУДЕСА И ЗНАМЕНИЯ

Теперь же приступим к описанию предметов, достойных удивления: таковые сами по себе являются замечательными и поразительными в силу своего необычного характера.

Джиральдо Камбренсе, Ибернийская Топография

Однажды утром на уроке греческого языка преподавательница разбирала оду Пиндара, которую тот посвятил жителю Монтелузы по имени Мида. Этот самый Мида, играя на флейте на Пифийских играх, удостоился венка. Во время состязаний у его инструмента треснул язычок. Однако Мида ничуть не растерялся, он просто перевернул флейту и продолжил играть на ней, как на свирели. И победил в состязании. Эта история пробудила любопытство Ненэ, его охватило желание побольше узнать об истории Монтелузы во времена античных греков и римлян.

Ненэ записался в старую библиотеку и в один прекрасный день, копаясь в архивах, нашел свиток начала восемнадцатого века. В этой рукописи один монах составил своего рода карту Монтелузы и ее окрестностей с описанием происходивших изменений. Оказалось, что в поселке Вигата, как раз на месте «Пансиона Евы», когда-то находился храм, который был частью первой линии оборонительных сооружений вокруг поселения. А еще раньше на этом месте стояло греческое святилище, после его разрушения римляне возвели новый храм, и он также был разрушен. Впоследствии христиане построили на развалинах часовню для торговцев и мореплавателей, которая, как описывал ее монах, уже в те годы «превратилась в руины». Это было непростое место, или, лучше сказать, святое.

— Ну и что, по-твоему, нам там делать, в «Пансионе»? — спросил Чиччо, которому Ненэ поведал о своем открытии. — Стоять на коленях? Молиться?

— Ну и дурак же ты! Я тебе говорю, что если столетиями это место считалось святым, то, значит, есть там что-то особенное!

— О, я предложу отцу Джаколино переименовать «Пансион Евы» в «Храм Венеры»!

Сарказм друга никак не смутил Ненэ и не поколебал его в убеждения, что в «Пансионе Евы» вполне может произойти всякое чудо. И оказался прав.

Ну не чудо ли, не волшебство ли, как хотите это называйте, что Джаколино, который каждый день ходил в «Пансион Евы» брать уроки у мадам Флоры, стал вдруг отличником по греческому и латыни? Он милостиво позволял теперь Ненэ и Чиччо списывать у него упражнения!

— Быть такого не может! — восклицала учительница Фернанда Гарджиуло в полном недоумении, не находя объяснений столь впечатляющей перемене.

Два года подряд, когда Джаколино ходил в первый и во второй класс, его постоянно оставляли на осень по этим предметам. После повторного экзамена его переводили в следующий класс только по личному предписанию директора лицея. И то исключительно потому, что господин директор получал на этот счет распоряжение от самого господина федерале. Сам же федерале получал — нет, не предписание, а нижайшую о сем просьбу — отца Джаколино, который, как было известно всему миру, поставлял ему девиц. Однако в третьем классе лицея чудовищное невежество Джаколино и его полная неспособность постичь трудную грамматику древних языков сменились блестящими знаниями. Теперь Джаколино с легкостью, и даже с некоторой элегантностью оперировал сложнейшими формами. Казалось, что он родился в Парфеноне или прямо на римском Форуме.

Синьора Гарджиуло, проверяя работы Джаколино, все пыталась найти хоть одну, хоть самую маленькую ошибку, но ни единого исправления красными чернилами так и не следовало. Она ставила оценку пять с минусом (хотя, конечно, Джаколино заслуживал полновесной пятерки, но это уж дудки, не дождетесь!) и сидела в полном ступоре, обхватив голову руками.

— Невозможно! Невозможно!

Однажды бедная учительница не выдержала. Утеряв над собой контроль во время урока, она набросилась на Джаколино. Училку трясло от злобы, аж смотреть было страшно, казалось, ее вот вот хватит удар:

— Встань, Джаколино, смотри на меня. Ты ведь еще совсем недавно смыслил в греческом и латинском не больше коровы или свиньи. У тебя нет никакого права — ты понял? никакого — делать из меня дуру! Ты должен немедленно дать объяснение, каким образом ты стал отличником, иначе, даже если ты напишешь сочинение лучше самого Демосфена или Цицерона, клянусь, больше единицы я тебе не поставлю! И я готова отстаивать свое мнение и перед директором, и даже перед федерале!

Все ученики в классе повернулись к Джаколино, который стоял у своей парты. Обычно Джаколино все было по фигу, но сейчас он сообразил, что рассказывать об уроках мадам Флоры было бы неуместно. И тут его осенило.

— Я не могу об этом громко говорить, — произнес он с безмятежным выражением лица.

Джаколино не имел успехов в итальянском языке, столь же впечатляющих, как в греческом и латинском, тем более что иных учительниц бордель не предоставлял.

— Тогда ступай сюда, на кафедру.

Джаколино подошел к учительнице и стал громко шептать ей на ухо, так, что в классе было слышно:

— Я, однажды ночью, когда спал…

— Кто спал?

— Я. Когда я спал, в мою комнату залетела голубка, такая вся белая-белая. Она начал кружиться вокруг меня, почти задевая крыльями мою голову, а потом исчезла. А окно было закрыто.

— Как же эта голубка к тебе залетела?

— Вы меня спрашиваете?

— Хорошо, но при чем тут голубка?

— Не знаю. Но дело в том, что с того самого момента я начал понимать и греческий, и латинский. Вы верите, синьора? Иногда мне даже и словарь не нужен. Слова сами собой в голове всплывают.

— Ты это правду говоришь? — спросила учительница. Как у глубоко верующей женщины, у нее сразу же возникли сомнения относительно земной природы белой голубки.

— Клянусь. Поскольку в тот день было воскресенье, я пошел в церковь и принял святое причастие.

Наглая ложь. Джаколино и носу в церковь не казал с тех самых пор, как в шесть лет причастился в первый раз.

Чиччо и Ненэ, и все остальные одноклассники слушали с восхищением. Более талантливой игры они еще не видели, это был настоящий спектакль, бенефис великого актера.

— И я молился, молился, я благодарил Господа за его милость, за то, что я стал отличником по греческому и латинскому. А потом я подошел к священнику и рассказал, как ко мне залетела голубка.

— И что тебе сказал священник?

— Он ответил, что это не иначе как Дух Святой снизошел на меня.

О чудо! Если все так и произошло, как рассказывал Джаколино, то, вне всяких сомнений, на нем почивала благодать Божья. Синьора Гарджиуло побледнела, перекрестилась и отправила Джаколино на место. С тех пор она ни о чем больше не допытывалась и со спокойной душой ставила ему пятерки.

Не чудом ли было (а если принять в расчет финал этой истории, то можно назвать это скорее недочудом) приезд в «Пансион» Татьяны, девушки из Редджо Эмилии, настоящее имя которой было Тереза Бьяджотти, ровно через два дня после того, как адвокат Антонио Мандзелла вышел из заключения? Адвокат провел в тюрьме целых четыре года по приговору особого фашистского трибунала за подрывную деятельность и принадлежность к коммунистической партии.

Нужно добавить, что у Терезы, смешливой и веселой дамы лет тридцати, отец уже восемь лет сидел в тюрьме за то, что был коммунистом. Да и сама Тереза, как выяснилось, была убежденной коммунисткой. Она выполняла для партии особые поручения, поскольку каждые пятнадцать дней переезжала из города в город и заранее знала, куда должна отправиться. Товарищи по партии передавали с ней секретные письма, а также приказы, распоряжения и другую конспиративную информацию. Все было очень надежно: кому пришло бы в голову заподозрить в проститутке члена компартии?

Через два дня после своего приезда в «Пансион Евы» она вышла полураздетая в салон, и тут один из клиентов спросил ее имя.

— Татьяна.

— Идем.

Новый клиент был суровый мужчина лет сорока, одетый в строгий черный костюм, на носу очки в золотой оправе. Они вошли в комнату, и Татьяна уже было принялась снимать трусики, как мужчина поднял руку и произнес:

— Остановись. Тебе привет от дяди из Редджо Эмилии.

Это был пароль. Татьяна села на кровать, а мужчина продолжал стоять.

— Завтра к тебе придет наш товарищ. Он вышел на свободу после четырех лет тюрьмы. Мне сообщили, что, когда твоя смена здесь закончится, ты отправишься работать в Трани. Так?

— Да.

— Хорошо. Это очень удачное совпадение, что ты отсюда поедешь в Трани. Товарищ, что придет к тебе, должен как раз передать важные сведения товарищам в Трани. Но будь внимательна, ты сама должна его выбрать, так чтобы он понял, что именно ты наш связной. Он не может спрашивать твое имя, как я сегодня, это бросилось бы в глаза.

— Но как же я узнаю его?

— У него отсутствует фаланга на левом мизинце. Да, и вот еще что… ты не удивляйся, если он захочет… человек четыре года женщины не видел… понимаешь?

— Он не женат?

— Был. Но сразу же после его ареста жена ушла. Такое впечатление, что она этого ждала. Мы даже подозреваем, что это именно она его и заложила, правда, доказательств нет.

Они посидели еще минут пять в молчании. Потом Татьяна измяла простыню, вымылась, вытерла руки. Горничная должна была увидеть все в должном виде. Потом они спустились по лестнице, мужчина расплатился по общему тарифу, и Татьяна вернулась к своей работе.

Татьяна внезапно проснулась среди ночи. Она думала о мужчине, с которым должна была встретиться завтра и который отсидел четыре года в тюрьме. И еще Татьяна вспомнила своего отца, который провел в заключении вдвое больше времени и еще должен был сидеть два года. Придя в крайнее возбуждение, Татьяна решила приготовить назавтра этому мужчине приятный сюрприз.

Следующим вечером она сразу же его узнала. Выделить его среди десятка других клиентов, которые сидели на диване и выбирали девушек, было несложно: мужчина был один, вернее, казалось, что он сидит один посреди пустыни, окутанный аурой одиночества. Ни с кем не разговаривал, не смеялся над сальными анекдотами, которые остальные громко рассказывали друг другу. Он держал сигарету в левой руке, так что сразу было заметно отсутствие фаланги на мизинце. Не теряя времени, Татьяна встала перед ним, широко расставив ноги, и распахнула халат. Одной рукой она оглаживала бедра, другой мяла свою грудь.

— А ты кто такой? Кто ты? — вызывающе заговорила она. — Я, как только тебя увидела, сразу вся загорелась! Я знаю, ты сможешь свести меня с ума! Пойдем со мной, я сгораю от страсти!

Мужчина, а это был адвокат Мандзелла, под таким натиском весь задрожал и побагровел. Татьяна же взяла его за руку, заставила подняться с дивана и повела за собой вверх по лестнице.

В комнате адвокат сразу рухнул на стул. Он был весь в поту и судорожно вытирал лоб носовым платком. Спектакль, который устроила Татьяна, был для него почти смертельным ударом, учитывая зверский мужской голод после четырехлетнего воздержания.

— Прости, но я должна была как-то тебя увести, иначе… — начала Татьяна, сочувствуя его бедственному положению.

Адвокат сделал знак, что, мол, ничего страшного. Однако было видно, какие адские муки он испытывал, находясь в одной комнате с хорошенькой девушкой, на которой из одежды был всего лишь жалкий халатик. Ну, разумеется, товарищ по борьбе, но до чего же, черт возьми, соблазнительный товарищ! Наконец адвокат собрал волю в кулак и начал говорить, героически устремив взгляд на умывальник.

— Итак, когда ты будешь в Трани, к тебе должен прийти…

На протяжении целых трех минут он сухо и точно излагал поставленную задачу. Закончив, мужчина наконец оторвал глаза от умывальника и уставился на Татьяну. Казалось, он намертво прилип к стулу, челюсть у него отвисла.

— Вот. Это все. Я сейчас пойду…

Но не смог подняться на ноги. Ясное дело, адвокат безумно хотел женщину, но он не мог предложить своему товарищу по партии, пусть даже и проститутке, банально потрахаться. Он же пришел сюда по партийным делам, разве нет?

— Стой! — скомандовала девушка.

Нет, не могла Татьяна отпустить боевого товарища, четыре года не ведавшего женской ласки, не солоно хлебавши. И еще она приготовила ему приятный сюрприз. Татьяна подошла к гостю и принялась снимать: пиджак, галстук, рубашку. Затем, присев, сняла с него туфли, стянула брюки и трусы. Тут, наконец, мужчина нашел в себе силы встать со стула. Его мужское достоинство напряглось и побагровело, так что Татьяне оно с первого взгляда показалось размером не меньше граната.

Адвокат изо всех сил старался не взорвать свой склад с боеприпасами до начала сражения и стоял, зажмурив глаза. Дыхание его было жарким, прерывистым.

— Сейчас, одну секунду, — ободрила его Татьяна.

Она отвернулась, достала из кармана халатика какой-то предмет, очевидно, подарок отца, который бережно хранила и постоянно носила с собой. Потом сбросила халат и укрепила это что-то прямо на самом интимном месте.

— Открой глаза и взгляни! — торжественно воскликнула Татьяна, раскинувшись на кровати.

Адвокат в изумлении вытаращился на нее.

К густым завитушкам на лобке был прилеплен алый бантик с круглым медальоном. На медальоне было цветное изображение вождя: усы, военная фуражка, недобрый взгляд — как живой.

Вот он, светоч народов, непобедимый полководец, непостижимый и всемогущий вождь! Он сам!

Казалось, вождь лично присутствует на торжественной встрече адвоката Мандзелы, приветствуя его у самого входа с отеческим напутствием:

«Ну, же, товарищ, вперед! Покажи, на что ты способен!»

Чтобы усилить впечатление, Татьяна негромко, но с пафосом запела:

Аванти, пополо, алла рискосса!

Бандьера росса! Бандьера росса![5]

Выпучив глаза, девушка увидела, как «гранат» из красно-лилового вдруг стал желтым, потом начал бледнеть и скукоживаться, пока не стал совсем сморщенным и малюсеньким.

Татьяна печально убрала медальон, едва не плача из-за досадной оплошности, и принялась использовать лучшие из достижений своего искусства, дабы оживить увядший плод. А что еще оставалось делать?

Пришло время поведать о том, что произошло в тот памятный понедельник, когда мадам Флора за столом отсутствовала, поскольку воспользовалась выходным днем, чтобы навестить в Палермо тяжело больную сестру.

В тот самый вечер, который запомнился как «эпический», или «вечер метаморфоз», произошло, по крайней мере, три счастливых стечения обстоятельств.

Во-первых, Джаколино притащил в «Пансион Евы» две бутылки зеленоватой настойки с непонятным названием. Джаколино частенько приносил всякие продукты, добытые непонятно как у немцев (вернее, понятно как, поскольку его отец вел с немцами дела). Так вот, пятьдесят капель этой жуткой настойки вызывали в глотке настоящий пожар, а добавив толику сей жидкости в крепкое вино, можно было получить коктейль такой невиданной силы, что человек отключался напрочь, а похмелье длилось дня три, не меньше.

Во-вторых, у Ненэ оказался с собой «Неистовый Роланд», которого ему вернул товарищ именно в тот момент, когда Ненэ шагал к «Пансиону».

И, в-третьих, довольно необычным был состав очередной пятнадцатидневной смены. Из шести вновь прибывших накануне девушек, пятеро казались испеченными в одной и той же форме. Они все говорили на странном диалекте, все были низкорослые, худощавые, с тяжелыми ягодицами. Сразу было видно, что это обычные крестьянки, привыкшие к тяжелой работе в поле. Они не стеснялись говорить непристойности (обычно девушки позволяли себе такое только перед клиентами) и были готовы запросто согласиться на любое бесстыдство. Шестая девушка сильно выделялась в этой компании. Высокая, рыжеволосая, с блестящей кожей, очень хорошенькая и молчаливая. Ее псевдоним был Джузи.

Когда девушка заметила, что Ненэ оставил на буфете книгу, она скромно подошла и начала листать ее.

— А, это «Неистовый Роланд»! — обрадовалась Джузи.

Ненэ с любопытством посмотрел на нее.

— Ты читала Ариосто?

— Да. Мы проходили в школе.

— А ты что закончила?

— Я доучилась до второго курса лицея.

Было видно, что девушке не хотелось сильно болтать о себе, и Ненэ оставил ее в покое.

По мере увеличения количества съеденного и особенно выпитого языки развязывались, смех становился все громче. Одна из девушек принялась рассказывать историю, которая случилась с ней в одном из борделей в Пьемонте.

В первый же вечер она заметила одного клиента, который, увидев ее, уже не спускал с нее глаз. Он все смотрел и смотрел безотрывно, но почему-то все никак не выбирал. Она уходила с клиентами, возвращалась, а тот мужчина все продолжал сидеть и пожирал ее глазами. На следующий вечер все повторилось и на следующий тоже. Так прошли пятнадцать дней, и в последний вечер мужчина наконец встал с дивана, сделал ей знак идти, и она повела его в свою комнату. Девушка, снедаемая страхом и любопытством, уже приготовилась было к насилию в извращенной форме, как вдруг мужчина, в полном молчании, усадил ее на кровать, а сам, не раздеваясь, опустился на пол и положил голову на ее колени. Он замер, не двигаясь и не говоря ни слова. Так прошло четверть часа, а мужчина все стоял на коленях, у нее аж мурашки поползли по коже. И тут клиент достал из кармана пакетик с леденцами, взял одну конфетку, медленно развернул ее и положил себе в рот. Потом достал изо рта, внимательно рассмотрел и засунул в рот девушке, предупредив:

— Не надо жевать.

Через какое-то время он приказал:

— Отдай леденец.

Забрал конфету и опять сунул себе в рот.

Так они и сосали этот леденец по очереди, пока он не закончился.

— Это было чудесно, благодарю вас, — произнес мужчина.

Пошел и заплатил за полчаса.

Все рассмеялись.

— Однажды в Милане, — начала рассказ вторая девушка, — ко мне пришел клиент. Мы разделись, и он приказал мне стоять смирно, потом встал предо мною, прижал правым указательным пальцем мой левый сосок и издал такой звук «джююююю», будто автомобильный сигнал. Потом левым пальцем нажал на правый сосок и просигналил уже по-другому «биииииип». Потом взял в правую ладонь левую грудь, и стал сжимать и отпускать ее, будто клаксон, издавая при этом «пепе-пепе-пепе». Потом левой рукой начал делать тоже самое с моей правой грудью, но сигнал клаксона уже поменялся: «потипоти-потипоти». Мужик очень похоже имитировал все эти сигналы, просто здорово. И понеслось: «пепе-пепе-джююююю-потипоти-бииии-ип»… все быстрее и быстрее, казалось, что мы находимся в центре Милана, в самой гуще машин. Мужчина весь побагровел, распалился, а в самый кульминационный момент вдруг поднял руки и издал самый настоящий паровозный гудок. Так громко и похоже, что все в панике повыскакивали из своих комнат.

Все громко хохотали, даже скромная Джузи рассмеялась.

— А знаете историю про братьев-близнецов? — начала третья девушка. — Я тогда работала в Болонье, в одном из самых дорогих борделей. А мадам у нас была француженка, цветущая, решительная дама, на пяти языках говорила, даже на русском. Так вот, как-то вечером приходит один клиент, мужчина молодой, лет тридцати, собою видный. Посидел минут десять и сразу ко мне. Недолго выбирал. И на следующий день опять пришел. Я смотрю: он, да не он. Одет по-другому, но галстук тот же. И за кончик носа себя двумя пальцами щиплет, в точности как вчера. Опять взял меня. А назавтра опять пришел, тот, первый. И снова меня выбрал. Я его спросила, нет ли у него брата-близнеца. Он ответил, что, мол, есть, по имени Марко, но они с ним не видятся и не общаются. Давняя история: Марко отбил у него невесту. Невеста та давно уж сбежала с одним богатым англичанином, но вот они с братом с тех пор во вражде. Так эти двое и ходили, через день. Других девушек не выбирали, только меня.

Второго брата звали Марио, и он мне поплакался, что жена его, мол, бросила, а брата он и знать не желает. А в последний вечер пятнадцатидневки братья заявились одновременно — и оба ко мне. Спор стоит, ругань — кто первый подошел. Ну, мадам и предложила: без ссоры, без спору, бросьте, мол, жребий. Один бросил монетку — орел выпал. Марко схватил меня за руку и наверх потащил, а Марио орет, нет, мол, нечестно, опять Марко у него девушку уводит! А мадам ему говорит, что все честно, жребий так выпал. Тогда Марио достает тысячу лир и кричит, что готов перекупить девушку у этого негодяя. А мадам ему и заявляет, что если мсье не жалко тысячи лир, то она обслужит его самолично и предложит специальную программу, дабы компенсировать неудачный жребий.

Синьор в отчаянии махнул рукой, я встала за кассу, а мадам увела его в личные апартаменты. Через сорок минут они потребовали в номер шампанское, фрукты и мороженое. Еще через сорок минут мадам затребовала кучерский хлыст, бельевую веревку и корзину куриных яиц. Через час они заказали гитару, молоток и двенадцать маленьких гвоздиков. Еще через час из соседнего ресторана им доставили огромного живого судака, а рассыльный принес рыболовные снасти и большие резиновые сапоги. Потом еще жареных перепелов, шампанского и русской водки. Потом дюжину свечей, охотничье ружье и барабан. Потом не помню что. Уж и не знаю, что за специальную программу предложила ему мадам, а только вышел он из борделя к закрытию, вернее, его вынесли на руках охранники и посадили в вызванный мадам лимузин. Такого изумленного и блаженного выражения лица у мужчин я никогда в жизни не видела.

Чиччо разлил вино по бокалам и предложил тост за француженок.

— Вот вам еще история, — продолжила четвертая девушка. — Я тогда работала в Козенце. И в первый же вечер в салон заявился крупный, высокий мужчина с наголо обритой головой. Он был одет в мундир черного цвета и такого же цвета галифе. Портупея, широкий кожаный ремень и высокие сапоги дополняли грозный облик. Выбирая девушек, он не смотрел ни на сиськи, ни на ляжки, ни на лицо, как большинство клиентов. Каждую из девушек этот страшный мужчина заставлял громко кричать: «Встать! Смирно! Хайль Гитлер! Вива Дуче!»

Наконец, не знаю почему, чернорубашечник выбрал меня и повел в номер. В комнате он без промедления заставил меня раздеться догола, но сам не раздевался, оставаясь в мундире и в сапогах, только штаны расстегнул. Потом лысый достал из левого кармана френча черную повязку, плотно завязал мне глаза, подвел к комоду и заставил опереться на него обеими руками. Я услышала, как он что-то ставит на комод у моей головы, какой-то предмет, портрет или фотографию. Потом лысый мужчина имел меня сзади и при этом безостановочно лепетал визгливым голосом: «О любовь моя! Ты моя единственная услада и отрада! Мед губ моих и светоч очей моих!» Он очень поэтично и красиво признавался в любви неведомому предмету обожания.

Наконец лысый в конвульсиях кончил и замер на минуту или на две. Я стояла ни жива ни мертва. «Можно снять повязку — давит?» — спросила я. «Молчи, грязная шлюха!» — завизжал лысый и больно шлепнул меня по ягодицам. Он, не торопясь, убрал фотографию в карман френча, застегнул штаны и только потом разрешил мне развязать повязку.

Дня через два лысый мужчина в черном мундире появился снова, опять выбрал меня, и вся сцена повторилась в точности как в первый раз. Потом еще раз. И еще. Сценарий не менялся. Моя пятнадцатидневка подходила к концу, и мне было безумно любопытно, кого же трахает лысый в моем, так сказать, лице. В последний вечер лысый заявился как обычно, мы с ним заперлись в номере, он завязал мне глаза, установил на комод портрет своей возлюбленной и яростно отымел меня сзади, не уставая причитать и изливать свои любовные признания. Наконец он закончил и в изнеможении опустился на кровать.

Я продолжала стоять неподвижно, руки на комоде, но от ритмичных толчков повязка ослабла и немного сползла. Подвигав бровями, я сдвинула ее еще больше и украдкой взглянула на портрет, стоявший на комоде. Мадонна миа! Я чуть не умерла на месте от страха, вы не поверите: это была фотография Адольфа Гитлера!

— А помните, когда клиент хотел ногами кверху, стоя на голове?

— А когда клиент сжег сам себя, потому что, как он говорил, совершил страшный грех?

— А когда один клиент одевался, и у него из кармана выпали молитвенник и четки?

— А когда…

Девушки рассказывали свои истории. Ненэ слушал их, и эти рассказы были для него подобно дождю, орошавшему иссушенную землю. Через некоторое время все пятеро заявили, что стало невыносимо жарко, и поснимали блузки, оставшись в одних бюстгальтерах. Они говорили на своем диалекте, а потом стали о чем-то громко спорить. Дошло до того, что они чуть было не вцепились друг другу в волосы. Но потом тон разговора смягчился, и девушки опять начали смеяться. Они отодвинули стол в угол, поставили три стула в ряд, усадили на них Ненэ, Чиччо и Джаколино, а сами выстроились перед ними.

Джузи в их разговоре не участвовала, по-прежнему оставаясь в блузке. Она подошла к буфету и принялась перелистывать «Неистового Роланда».

— Раз! — скомандовала одна из девушек и завела руки за спину.

Все девушки сделали то же самое.

— Два!

И девушки расстегнули свои лифчики.

— Три!

Девушки сняли лифчики и побросали на пол.

— Ну, у кого самые красивые сиськи? — воскликнула та, которая была заводилой.

— Матерь божья! — вытаращил глаза Джаколино. — Выбор Париса!

— А трогать можно? — спросил Чиччо.

— Можно, — ответила главная.

Полчаса, не меньше, парни рассматривали их груди вблизи, издалека, трогали, сжимали, пробовали на вес.

— Я думаю, самые красивые сиськи у той, что крайняя слева, — заключил Ненэ.

— А я считаю, что у крайней справа, — ответил Чиччо.

— У всех красивые, — подытожил Джаколино.

— Ну, давайте, решайте, — настаивала главная.

Но тут дело стало принимать иной оборот. Вино в сочетании с зеленой настойкой давало себя знать. Чиччо раздраженно взглянул на Ненэ.

— Позвольте вам заметить, синьор, — начал Чиччо, перейдя на «вы» и заговорив по-итальянски, — а даже если и не позволите, то мне наплевать, и я все равно скажу, что вы ничего не смыслите в женской красоте.

Ненэ стал пунцовым:

— Знаете ли, синьор, я имел женщин уже в ту пору, когда вы считали, что детей приносят аисты.

Чиччо вскочил, взбешенный:

— Получите пощечину, синьор!

— К вашим услугам! Я пришлю своих секундантов. Секундантами могли быть только двое: Джаколино и Джузи. Ненэ выбрал себе Джаколино, а Чиччо Джузи. Джаколино церемонно подошел к Чиччо и спросил, когда и каким образом тот желает устроить дуэль. Чиччо ответил, что ему необходимо предварительно посоветоваться с секундантом.

Они долго о чем-то шептались. Джузи раскрыла «Неистового Роланда», и что-то доказывала Чиччо. Наконец Чиччо согласился, и Джузи объявила:

— Мой доверитель желает драться здесь и сейчас. Оружие — копья. Дуэлянты должны биться верхом на лошадях. Господа, выбирайте себе скакунов, — и она указала на девушек.

Как и следовало ожидать, Ненэ выбрал себе девушку с самыми красивыми сиськами. Чиччо же взял ту, которая, по его мнению, должна была стать победительницей в этом конкурсе красоты.

— И лошади, и дуэлянты должны участвовать в поединке раздетыми, — приказала Джузи. — Публику просят освободить центр комнаты и занять свои места.

— Публика тоже должна быть раздетой! — закричал Джаколино и начал расстегиваться.

Остальные, заливаясь смехом, последовали его примеру. Одна только Джузи оставалась в одежде. Она вышла из комнаты и вернулась, держа в руках две швабры. Одну вручила Чиччо, другую Ненэ.

— Вот, господа, ваши копья.

Девушки, которым выпала честь участвовать в поединке в качестве лошадей, совершенно голые, закалывали шпильками волосы.

— Нет, — запротестовал Ненэ, — у лошадей же гривы! Так не пойдет.

Но Джузи вмешалась:

— С распущенными волосами они могут за что-нибудь зацепиться.

— Каковы правила поединка? — осведомился Ненэ, забираясь на спину своей лошадке.

Девушка крепко обхватила его руками за ляжки. Ненэ прочно держался в седле, тем не менее наклонился и спросил у своего скакуна:

— Байард, ты меня выдержишь?

— Да ты легкий, как пушинка! — заверил Байард.

И девушка громко заржала, Из противоположного угла комнаты ей в ответ заржала лошадь, на которой сидел Чиччо.

— Если твоего скакуна зовут Байард, то моего коня зовут Рабикан.

— Так, значит, ты Астольфо? Ха-ха-ха!

— А ты, выходит, Ринальдо? Ха-ха-ха!

— Пора начинать поединок, — возгласила Джузи. — Прекращаем по моей команде. Кто упадет с лошади, тот проиграл. Готовы?

Ненэ поднял копье и продекламировал:

— Скачи быстрее, мой верный Байард, сейчас мы сделаем из Астольфо котлету!

Чиччо ответил тем же:

— Скачи быстрее, мой верный крылатый конь, Ринальдо со своим Байардом жалкие трусы!

— Ну, готовы? — нетерпеливо повторила Джузи.

Всадники наставили копья.

— Принимаются ставки! — заорал Джаколино.

— Пошли!

Два всадника поскакали друг другу навстречу.

— Тыгдым-тыгдым-тыгдым, — Джаколино организовал звуковое сопровождение.

Когда столкновение казалось уже неизбежным, оба скакуна вдруг резко свернули с курса и разошлись. Первый приступ окончился переменой позиций на ристалище.

Потрясая копьем, Чиччо воскликнул:

— Сдавайся, Ринальдо, не то понаделаю дырок в тебе я, как в сыре швейцарском!

Ненэ не уступал:

— Ну же, Астольфо, давай, наступай, покажи нам отвагу. Одним лишь ударом копья повергну я наземь беднягу!

Они наставили свои копья, то есть зажали швабры под мышками.

— Марш! — скомандовала Джузи.

Рыцари снова бросились в атаку. Лошадки бодро заржали, голые пятки шлепали по полу, груди подпрыгивали. Но тут Рабикан неожиданно споткнулся и упал на колени. Астольфо, потеряв равновесие, выронил копье и попытался ухватиться за гриву, то есть за волосы, но не удержался и слетел с коня. Байард, чтобы не затоптать Рабикана, резко остановился. Ринальдо, в свою очередь, вылетел из седла, отпустил копье и грохнулся на пол.

Все смеялись. Два отважных, непобедимых рыцаря лежали на полу пузом кверху, а их орудия, вернее, их природные копья, которыми они терлись о потные спины девушек, гордо торчали маковками к небу. Тут-то и произошли чудесные метаморфозы. При виде такого великолепия лошадка по имени Рабикан решила стать рыцарем Астольфо. Она с диким ржанием села верхом на своего хозяина, поудобнее устроилась и пустилась в безумную скачку, подбадриваемая ревом зрителей. Не теряя времени, тот же фокус проделала и лошадка по имени Байард, вмиг превратившись в Ринальдо. Скачка получилась долгая и беспощадная, пока наконец оба скакуна не распростерлись на полу в полном изнеможении.

Кавальере[6] Кальчедонио Лардера было восемьдесят лет с небольшим. Каждый вечер, как люди ходят в кино или в цирк, кавальере приходил в «Пансион Евы» и сидел там до самого закрытия. Жена у него умерла, детей не было. Грубый и неуживчивый по натуре, Лардера не имел ни друзей, ни родственников и жил на ренту, которой ему едва хватало.

Говорили, что когда-то он был богат и еще слыл большим бабником. Со временем не стало ни денег, ни мужской силы, чтобы привлечь женщин, и кавальере коротал вечера, совершая безобидные походы в бордель, где, за неимением лучшего, мог вдохнуть аромат женского тела и услышать женский смех. Он пунктуально приходил ровно в девять, садился на свое обычное место (много лет там даже висела табличка с надписью «Забронировано кав. Кальчедонио Лардера»), чинно складывал обе руки на инкрустированный слоновой костью набалдашник трости, клал сверху подбородок и наблюдал за происходящим. На большее он был уже не способен. Те, кто немного знал кавальере, часто спрашивали у него совета относительно девушек из новой смены.

— Кавальере, что скажете об этой Инес? Стоит ее взять?

Лардера, вздыхая о былых временах и похождениях, не имея возможности пережить еще одно, всего одно, пусть самое маленькое приключение, внимательно смотрел на девушку и выносил суждение. Не ошибался никогда!

В ту пору война подошла уже совсем близко, бомбардировщики налетали часто и порой без всякого предупреждения. Но кавальере Лардера не обращал внимания на сигналы воздушной тревоги и ежевечерне появлялся на своем месте.

Однажды вечером бомба разорвалась всего в трех шагах от «Пансиона». Кавальере в тот момент направлялся к двери. Вокруг бушевала метель из огня и железа, гремели взрывы, раздавались пулеметные очереди, ухала канонада. Старика отбросило взрывной волной к стене здания. Сотни осколков очертили контур вокруг его тела. Метатель ножей из бродячего цирка не смог бы исполнить номер искуснее. Ни один осколок не задел кавальере! Бомбежка закончилась так же неожиданно, как и началась. Все, кто находился в тот момент в «Пансионе Евы» в ужасе уставились на входящего кавальере, который держался обеими руками за живот и кричал:

— Ради бога, быстрее! Быстрее! Ради бога!

Перекрывая испуганные возгласы гостей и визг девушек, раздался уверенный голос мадам:

— Вызовите доктора! Скорее несите аптечку! Кавальере ранен!

— Какое, к черту, ранен! — отозвался Лардера, вырываясь из рук мадам Флоры. — Женщину мне, быстро!

— Женщину?! — изумленно переспросила мадам.

Но кавальере не стал уточнять, он бросился к девушкам, стоявшим в центре салона, схватил за руку первую попавшуюся, по имени Манола, и потащил за собой вверх по лестнице.

— Бегом, Манола, бегом!

Волнение в пансионе утихло, все в молчании расселись по диванам, ожидая возвращения кавальере. Что это с ним? Столько лет с зачехленным орудием… нет, невозможно…

Прошло пять минут, потом еще десять.

— Может, он умер? — предположил один из гостей.

— Не думаю, Манола сразу бы прибежала, — отозвалась мадам Флора.

Было тихо. Истекала тридцатая минута, когда кавальере и девушка наконец появились на лестнице.

— Ну, просто как мальчик двадцатилетний! — щебетала Манола. — Он меня всю измучил!

Все вскочили со своих мест и зааплодировали.

— Кавальере оплачивает полчаса, — гордо объявила Манола и протянула квиточек.

— За счет заведения! — отрезала мадам Флора.

С той поры, едва начиналась бомбежка, кавальере выходил на улицу и шатался под бомбами, надеясь, что одна из них сможет повторить чудо и вернуть ему молодость на полчаса. Ничего подобного, бомбы падали далеко от него. Тогда Лардера решил обзавестись огромным фонарем на батарейках, который работал в двух режимах — давал постоянный свет и мигающий. Как только раздавался сигнал воздушной тревоги или налет начинался неожиданно, кавальере выходил на открытое место, включал свой фонарь и размахивал им, надеясь таким образом привлечь внимание бомбардировщиков. Но вместо этого за два дня до высадки американцев старик привлек внимание офицера из отряда самообороны. Тот принял кавальере за вражеского шпиона и застрелил.

В первый же день по прибытии в «Пансион Евы», а именно двадцать седьмого августа, Надя получила письмо от своего брата Филиппо, который сидел в миланской тюрьме. Филиппо писал, что добился пересмотра решения суда, приговорившего его к двадцатилетнему заключению, и что есть все основания полагать, что новый суд его полностью оправдает. Ведь брат был, как он утверждал в тысячный раз, совершенно невиновен. На новом процессе его должен был защищать один из лучших адвокатов Милана. Однако расходы по новому процессу составили бы ни много, ни мало десять тысяч семьсот пятьдесят лир.

Где ему взять такие деньги? Могла ли Нинетта (для гостей Надя) каким-то образом помочь ему? Если нет, то ничего не поделаешь. Он проведет двадцать лет в тюрьме.

Надя горько заплакала: всех ее сбережений всего-то было тысячу триста лир, явно не хватит для оплаты судебных издержек. Ночью ей никак не удавалось уснуть, она ворочалась в постели, плакала, молилась и Господу, и Пресвятой Богородице, и святому Амвросию. Она дала обет, что никогда не станет заниматься любовью для собственного удовольствия (работы это, разумеется, не касалось), пока не изыщет деньги для освобождения брата.

Утром мадам Флора увидела зареванную Надю с опухшими и красными, как помидоры, глазами, отозвала ее в сторонку, и Надя поведала ей о письме Филиппо. Мадам Флора, как могла, постаралась утешить девушку.

В следующую ночь Надя опять не спала и молилась святому Амвросию. Внезапно она почувствовала острую головную боль. Она поискала таблетки, но не нашла, и тут вспомнила, что оставила их в ящике комода, в комнате, где обслуживала клиентов. Надя отправилась туда совершенно голая, поскольку было очень жарко. Спустившись по лестнице на первый этаж, она открыла дверь комнаты, зажгла свет и чуть не лишилась чувств.

Посреди комнаты на стуле сидел очень красивый молодой монах с густой бородой. На нем была белая ряса и черная накидка. Но больше всего Надю поразило, что кожа у монаха была очень темной, почти черной, хотя на негра он никак не походил.

— Как вы сюда зашли? — пролепетала изумленная девушка.

— Я могу попасть в любое место, куда захочу, — ответствовал монах.

— Что вы хотите от меня? — спросила Надя, немного успокоившись.

Гость сидел на стуле и улыбался. Монах или не монах, но мужчина был редкой красоты, и от него исходила какая-то невыразимая теплота, добрая энергетика, притягательная магнетическая сила. Надя забыла и о головной боли, и о Филиппо, ей безумно захотелось сесть к нему на колени, обнять за шею, поцеловать.

— Чего хочу? Того же, что и все мужчины, приходящие сюда, — произнес монах, разглядывая ее грудь и бедра.

Надя ощутила его взгляд всей кожей, это было почти физическое прикосновение, медленное, чувственное, полное страсти, у нее даже коленки ослабли.

— О нет… Простите меня, я… я не в настроении, — пробормотала она. И добавила, чтобы мужчина не подумал, будто он ей не нравится: — Не могу, потому что сейчас заведение закрыто и мы не обслуживаем клиентов в нерабочее время.

— А если я тебе хорошо заплачу?

— Даже так.

— Откуда ты?

— Из Милана.

— Стало быть, твой покровитель святой Амвросий.

— Да.

— И ты молишься ему?

— Да.

— Покровитель здешних мест святой Калоджеро. Сан Кало. Раз уж ты приехала сюда, тебе стоит молиться ему. Милан далеко.

Пока монах говорил, Надя, сама того не замечая, подходила к нему все ближе и ближе. Ее ноги двигались сами собой, она не могла противиться притягательной мистической силе, исходившей от мужчины. Его тело, скрытое под рясой, его глаза, которые были словно черное глубокое озеро, его губы неудержимо тянули к себе.

И она приникла к его устам и поцеловала его крепко, самозабвенно.

Надя испытала такое пронзительное удовольствие, как ни разу до этого в своей жизни. Достаточно было еще одного поцелуя, чтобы она…

Стоп! А как же данный ею обет? Ее торжественное обещание? Нет, ради любви к своему брату Надя никак не могла нарушить обет. Она вскочила с колен мужчины, который ее так и не обнял, не ощупал, более того, даже не ответил на поцелуй.

— Простите, я не могу.

Надя схватила таблетки и выбежала из комнаты. Странно, но таблетки ей не понадобились, головная боль чудесным образом прошла, и ей удалось заснуть. Но перед этим она все же помолилась этому местному святому Сан Кало. На следующий день, перед тем как идти работать, девушка захотела взять таблетки, но не нашла их. Спустившись в свою комнату на втором этаже, она открыла ящик комода: коробочка с пилюлями лежала там. Надя пришла в замешательство. Разве она не забрала коробочку этой ночью, когда встретила монаха? А может быть, все это ей только приснилось? По здравому рассуждению Надя заключила, что это был просто сон, вызванный переживаниями и нервным напряжением. Подумать только! Чернокожий монах, который непонятно каким образом проник в бордель, чтобы поиметь женщину! Привидится же такое! Надя устыдилась собственных фантазий.

Часов около десяти вечера того же дня Надя почувствовала сильный жар. Она отпросилась у мадам и пошла прилечь. Ей постоянно хотелось пить, иссушенный рот горел. Около полуночи к ней зашла мадам Флора и принесла градусник. Тридцать восемь с половиной.

— Постарайся отдохнуть. Завтра утром я вызову доктора.

Какое слово: отдохнуть! В три часа ночи Надя вдруг встала с кровати, почувствовав настоятельную потребность пойти в свою комнату на втором этаже. Не желая, чтобы коллеги заметили ее, она спустилась по лестнице в полной темноте и открыла дверь. В комнате сидел монах.

— Я ждал тебя.

— И я пришла.

— Я хотел сказать тебе, что я выяснил.

— Что выяснили?

— Ну, все о тебе, о твоей жизни, о твоем брате Филиппо.

— Как вам это удалось?

— У меня много друзей. Друзья сказали мне, что твой брат действительно невиновен.

Его слова прозвучали столь веско и значительно, что Надя почувствовала, как кровь забурлила в жилах. Вся в слезах, она упала на колени:

— Вы это правду говорите?

— Я всегда говорю правду. И еще: я могу сделать так, что суд оправдает твоего брата.

— Пожалуйста, ради всего святого! — умоляла Надя.

— Но с одним условием.

— Каким?

— Ты дашь мне то, что даешь другим мужчинам.

— Нет, только не это.

— Почему?

— Потому что…

— Говори.

— Потому что с вами я могу получить наслаждение.

— И что?

— Я дала обет, который не могу нарушить.

Добавить к этому было нечего. Надя с трудом вышла в коридор, затащила себя вверх по лестнице, доплелась до своей комнаты и рухнула в постель. Силы оставили ее, и девушка провалилась в сон. Наутро жар прошел, вызывать доктора не было нужды. Надя чувствовала всего лишь смятение, решив, что и на этот раз ей привиделся какой-то кошмарный сон. Тем не менее она решилась спросить у мадам Флоры, не мог ли кто-нибудь прийти ночью в «Пансион» незамеченным.

— Да ты с ума сошла! — последовал ответ.

Утром тридцать первого августа Надя проснулась от звуков барабанов. Она раздвинула жалюзи: двенадцать мужчин, одетые в белые рубашки и черные брюки, с цветными платками, повязанными на головы, отбивали ритм на барабанах разной величины.

— Начинается праздник Сан Кало, — пояснила мадам Флора девушкам, поскольку все они были с континента. — Завтра первое воскресенье сентября, праздничный день, и поэтому «Пансион» будет закрыт. Сан Кало — народный святой, покровитель всех несчастных, больных, страждущих и голодающих. Празднество стоит увидеть. По городу пройдет процессия, впереди понесут статую Сан Кало, к ней обычно выносят больных детей. Из окон и с балконов кидают специально испеченный хлеб, и ни один кусок не падает на землю — люди ловят хлеб и приносят в дар святому.

— А вы, мадам, пойдете на праздник?

— Обязательно. Если хотите, можете пойти со мной. Святого будут выносить из церкви завтра ровно в час дня.

На следующий день девушки наскоро перекусили и ушли на праздник. Только Надя осталась лежать в своей комнате. Часов около шести раздался гул барабанов, процессия приближалась к «Пансиону». Надя поднялась с постели и выглянула в окно. Первое, что она увидела, была статуя святого. Сердце девушки оборвалось, а потом забилось так сильно, что чуть не выскочило из груди. Сан Кало был одет в точности как тот монах в ее комнате, и темная кожа, и глаза, и фигура — все было то же самое, только по возрасту он был стариком, и борода его была седая и гораздо длиннее. Тут ей на секунду почудилось, что святой взглянул прямо на нее, голова ее закружилась, и Надя лишилась чувств.

Она решила рассказать все мадам, но та лишь рассмеялась:

— Ты Сан Кало увидела сразу же, как только приехала сюда!

— Где?

— В моей комнате. Пойдем, покажу.

Да, так оно и было. Статуэтка святого из папье-маше стояла у мадам на комоде. Судя по всему, Надя увидела статуэтку, но не обратила внимания, а потом его образ всплыл в ее воспаленной от жара, бессонницы и тяжелых мыслей голове. Таким образом и появилась эта история о монахе, который приходил к ней по ночам.

Наступил последний день пятнадцатидневки. Надя укладывала вещи и вдруг увидела письмо Филиппо, которое хранила в чемодане. Она взяла в руки конверт, и он показался ей подозрительно тяжелым. «Что я туда могла положить?» — подумала Надя, сунула руку в конверт, нащупала там что-то и остолбенела. Медленно и осторожно она извлекла из конверта пачку денег — десять банкнот по тысяче лир, семь по сто лир и одну — пятьдесят. Точная сумма, которая была ей так необходима. Надя потрогала лоб — холодный, температуры не было.

«Сейчас я проснусь и пойму, что это все сон», — думала она, шлепая себя по щекам.

Шлепки причиняли боль, значит, она не спала. Все происходило наяву. Деньги, которые она искала для брата, лежали на ее постели. Надя пересчитала их — да, ровно столько, сколько требовалось. Как такое могло быть? И тут она поняла! Вся дрожа, кинулась к двери, позвала мадам срывающимся голосом:

— Синьора Флора, прошу вас, идите сюда скорей!

Мадам поспешила на встревоженный голос девушки.

— Заходите, прошу вас, только закройте дверь. Вы видите? Вот, на постели?

— Вижу много денег.

Заливаясь то смехом, то слезами, сбиваясь и глотая слова, Надя бросилась обнимать мадам:

— Он сотворил чудо! Вы видите, я была права! Видите, он два раза приходил испытывать меня! Он хотел убедиться, что я честно исполняю обет!

Мадам стояла потрясенная, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Что мне теперь делать? — спросила Надя, успокоившись.

Мадам немного подумала.

— А что делать? Ничего. Отошли эти деньги брату. Но прежде сходи в церковь и поставь свечку Сан Кало. Одной свечки ему вполне хватит. Да, и вот еще что. Не рассказывай об этом никому, очень тебя прошу. А то будут еще говорить, что по ночам Сан Кало шляется по борделям. Нам это надо?

Лоренцо Дз'Дима был молодой задиристый парень, любивший приударить за девушками. Коренастый, сухой, с крючковатым, как у ястреба, носом Лоренцо рос без отца, но мать держала его в строгости, что не мешало Лоренцо регулярно появляться дома с синяками и кровоподтеками. Дз'Дима нравился девушкам за бесстрашие и готовность вступить в схватку за даму с любым противником. К тому же он был парень неглупый, учился прилично, и, когда настало время идти в армию, Лоренцо направили на учебу в Чивиттавеккья в военно-морскую школу радистов. Командование ВМС специально набирало ребят из южных провинций. Парни могли общаться в прямом эфире практически открыто, ни один английский шифровальщик был не в состоянии понять их чудовищный диалект.

После школы радистов, где Дз'Дима не только получил технические навыки, а еще и выучил английский язык, его распределили помощником радиста на флагман королевского флота линкор «Адмирал Джакомо Амилькаре». Лоренцо проплавал на линкоре почти год, ходил и в Атлантику, и к берегам Абиссинии и уже было собирался на дембель, но тут начались военные действия, и Лоренцо пришлось остаться на флоте. «Адмирал Амилькаре» принимал участие в героических военно-морских операциях у Гибралтара и у Мальты, но однажды английская субмарина сумела подкрасться к линкору и торпедировала его. Потопить не потопила, но нанесла столь серьезные повреждения, что командование вынуждено было надолго поставить линкор на ремонт в доки Генуи. Экипаж был частично списан на берег, частично распределен по другим судам. Дз'Дима откомандировали на немецкое транспортное судно, перевозившее военные грузы из Данцига в Мессину.

Командир английской подводной лодки, увидев в перископ обычный немецкий транспорт, решил атаковать его торпедами. Так как охраны рядом не было, он решил немного всплыть и выпустить торпеду по судну, в котором с виду ничего особенного не было — так, только грузовики перевозили на палубе. Оказалось, что транспорт был таким образом замаскирован, а на самом деле перевозил боеприпасы, которые, сдетонировав, послали один из грузовиков в полет. Грузовик, упав на лодку, утопил ее со всем экипажем…

Лоренцо повезло: в момент торпедной атаки он находился на верхней палубе, возвращаясь с вахты. Когда рванули ящики со снарядами, парню оторвало ногу и взрывной волной его вынесло далеко за борт. Оглохший, контуженный, не чувствуя ног, Лоренцо вынырнул на поверхность и инстинктивно схватился за обломки корабельной шлюпки. Вода вокруг него кипела, грохот стоял адский, с шипением падали обломки. На транспорте один за другим раздавались мощные взрывы. Лоренцо последним усилием подтянул тело на доски и потерял сознание.

Моряка подобрали через четыре часа. Выжил Дз'Дима, можно сказать, чудом. Его направили в военно-морской госпиталь, и он там провалялся несколько месяцев. Ему обещали протез, но ввиду военного времени предложили пока походить на деревяшке. Списанный на берег вчистую, Лоренцо так и вернулся в Вигату на деревяшке, на манер пирата Джона Сильвера. Матушка его к тому времени умерла. Один в доме, без семьи, без детей, без работы, калека… Лоренцо понял, что его жизнь окончена. Лучше погибнуть в бою, чем влачить жалкую участь никому не нужного, безногого ветерана.

В один из вечеров Лоренцо решил, что пришел его час. Он еще не знал, как покончит с собой, но был уверен, что это его последний вечер на неласковой земле. Хватанув две кружки граппы,[7] он вышел в вечернюю темноту. Ноги (вернее, одна нога, деревяшка не в счет) сами несли его туда, где пульсировала жизнь, где были красивые женщины, витали душистые ароматы, был яркий свет и кипело пиршество плоти — в «Пансион Евы».

В салоне играла музыка — дон Стефано доставил недавно в заведение патефон и кофр с пластинками. Это были в основном танго, фокстроты, несколько оперных арий и даже пара военных маршей. Полураздетые девушки вальяжно прохаживались по салону, прилично одетые синьоры сидели на диванах, оживленно болтали, курили. В этот момент на пороге появился Лоренцо на своей деревяшке, небритый, с дикими глазами, одетый в морскую робу с гюйсами и орденской ленточкой. Вид его был настолько пугающим, что разговоры в салоне моментально смолкли. Казалось, Дз'Дима начнет сейчас все вокруг крушить, ломать, рвать на части. Через пять секунд доиграла пластинка и наступила вязкая, напряженная тишина. Тогда одна из девушек по имени Линда, у которой брат служил на флоте, гулкими в тишине шагами подошла к патефону, поставила новую пластинку, прокрутила ручку, опустила иголку — и зазвучал вальс. Волнующий, чарующий, волшебный. Его звуки принесли всем явное облегчение. А Линда решительно пересекла зал, подошла к Лоренцо, взяла его левую руку в свою правую, потом взяла его правую руку и опустила на свою талию. Дз'Дима, не отрываясь, смотрел девушке в глаза.

— Раз, два, три, раз, два, три, — негромко, почти шепотом начала Линда и стала легонько переступать с ноги на ногу.

Дз'Дима зачарованно принялся следовать ее движениям, сначала неловко, а потом все более и более уверенно, притоптывая своей деревяшкой, и вот уже пара кружилась — угловато, рывками, но в ритм, в такт, в резонанс с чудесной музыкой, напоминавшей о том, что жизнь продолжается и что на свете существуют еще любовь и тепло.

Пластинка окончилась, а Дз'Дима все держал Линду за руку и, не отрываясь, смотрел ей в глаза. Девушка улыбнулась и повела Лоренцо за собой вверх по лестнице. Моряк безропотно подчинился.

Через час он твердо ступил на верхнюю ступень лестницы, как на капитанский мостик, обвел салон орлиным взором и стал медленно, с достоинством постукивая деревяшкой, спускаться в зал. Утомленная Линда, устало пошатываясь, скромно следовала сзади. Казалось, она несет за ним шлейф адмиральской мантии. Дз'Дима наотрез отказался от скидки и гордо оплатил два получасовых тарифа из остатков своей ветеранской пенсии.

На следующий день к нему в дом зашел дон Джузеппе Салина, владелец кинотеатра «Одеон» и предложил работу киномеханика.

Говорить этот мальчик начал в том возрасте, когда все дети обычно начинают говорить, но и папа, и мама, и дедушка, и бабушка, и все дяди и тети, словом, все сразу в семье поняли, что Доменико Пиоло по прозвищу Миникуццо, страшный заика. Он ни слова не мог произнести, не запнувшись. Это было невероятным мучением как для него самого, так и для тех, кто его слушал.

В первом классе учительница знакомилась с учениками:

— А тебя как зовут?

— До… До… До…

— … ре-ми-фа-соль-ля-си, — продолжал хором весь класс.

Бедняга пытался произнести фамилию:

— Пио… Пио… Пио…

— Ку-ка-ре-ку! — откликался класс. — Кудах-тах-тах!

Миникуццо быстро выучился читать и писать и постоянно таскал с собой листок бумаги. Слова ему было проще писать, чем произносить. Он получил диплом бухгалтера и пошел работать в муниципалитет.

В сорок пять он женился на женщине, которая была на пять лет его моложе, но всю жизнь провела в доме отца и матери, выходя только в церковь. Через полгода Миникуццо понял, что его жена Луизина готова заниматься с ним этим делом не чаще одного раза в месяц, причем в полнейшей темноте и даже в ночной рубашке, поднимая ее лишь до строго установленных пределов. Пока муж трудился на ней, Луизина тихо шептала «Отче наш» и другие молитвы.

— За… за… за… зачем т-ты мо… мо… мо… молишься?

— Чтобы не совершить плотский грех.

Не прошло и семи месяцев, как Миникуццо Пиоло снова заявился в «Пансион Евы», куда похаживал до женитьбы. Мало-помалу он втянулся и начал исправно посещать заведение каждый вечер по субботам. Так прошло что-то около года.

— Куда собрался? — спрашивала Луизина, когда муж выходил в субботу из дому.

Она была немного туповата и ситуацию до конца не просекала.

— Я иду играть в карты с дядей Тано, — корябал на листочке Миникуццо.

Отчасти это было правдой. Миникуццо быстренько отыгрывал партейку, а потом мчался в «Пансион». Но так случилось, что через два года дядюшка Тано скончался.

— Как же ты идешь к дяде Тано, охальник, ведь он умер?

Г-м-м, какая незадача! Тогда Миникуццо, который привык говорить либо правду, либо ложь, написал:

— Иду в «Пансион Евы».

Тем более Луизина и понятия не имела, что это за «Пансион» такой. Могло ли ей прийти в голову, что это бордель? Да и знала ли Луизина, что такое бордель? Нет, Луизина не знала, поэтому и спросила:

— Вот как? А зачем?

— По субботам там ведет прием один врач. Он обещает излечить меня от заикания, — написал Миникуццо.

Как-то раз в пятницу, беседуя в церкви со священником, которого Луизина аккуратно посещала раз в два дня, она поведала, о том, что муж начал проходить курс от заикания.

— О, молодец! А у кого он лечится?

— У доктора, который живет в «Пансионе Евы».

— Где?!

— В «Пансионе Евы», мне так Миникуццо сказал.

Священник моментально пришел в неистовство и стал возмущаться тем, какой же Миникуццо лживый и недостойный тип.

— Но почему же?

И тогда священнику пришлось объяснить Луизине, что собой представляет на самом деле «Пансион Евы», что за женщины в нем обитают, и для чего на самом деле туда ходят мужчины. Луизина восприняла все это спокойно, без плача и истерик. Она вернулась домой ледяная, как куриный окорочок, как обычно, приготовила ужин, как обычно, легла спать. На следующий день, когда в половине девятого вечера Миникуццо собрался из дому, Луизина уточнила:

— В «Пансион» пошел?

— Да.

Надо сказать, что еще утром Луизина узнала у соседки, где находится этот срамной дом. Она оделась поприличнее, взяла свою сумочку и положила туда подобранную на дороге железяку, килограмма на два. Потом, не торопясь, вышла из дома и гордо направилась к «Пансиону». Постояв немного, Луизина решительно распахнула дверь и вошла внутрь. И надо же случится такому совпадению — в вестибюле она столкнулась нос к носу с собственным мужем. Тот как раз покидал пансион с довольным и счастливым выражением лица. Миникуццо, как увидел ее, так весь и обомлел. Луизина молча подняла сумочку, раскрутила ее и шарахнула что есть мочи мужу по башке. Потом все так же молча развернулась и пошла прочь. Миникуццо, держась обеими руками за разбитую голову, весь в крови ввалился обратно в салон, вереща, как резаная свинья:

— Всю голову мне разбила! На помощь! А-аа, помогите же мне! Спасите! Мне жена голову разбила!

А потом вдруг замолчал, потрясенный. Он внезапно понял, что произнес всю тираду на одном выдохе, гладко, ни разу не запнувшись!

Что ж, курс лечения в «Пансионе Евы» явно пошел ему на пользу. С тех самых пор Миникуццо Пиоло больше не заикался.

А еще было незабываемое явление ангела. Среди девушек, приехавших в «Пансион» отрабатывать последние пятнадцать дней тысяча девятьсот сорок второго года, была одна, за плечами которой не меньше тридцати если не лет, то городов, где она поработала. Девицу величали Марианна Дзунич, псевдоним Амбра.

Она появилась с двумя чемоданами, маленьким и большим. Войдя в спальню, Амбра раскрыла маленький чемодан и достала оттуда несметное количество иконок со всевозможными святыми: св. Луиджи Гонзаго, св. Игнатий Лойола, св. Альфонс Лигурийский, св. Тереза, Младенец Христос, св. Женевьева, св. Рокко, св. Марта — все в аккуратных рамочках и с лампадками, а также дюжину четок и две бутылки со святой водой. Иконки Амбра развесила по стенам, а над комодом укрепила здоровенное распятие. Когда мадам Флора увидела всю эту красотищу, она сильно обеспокоилась и поинтересовалась у других девушек, не мешает ли такая религиозная мания Амбры работе с клиентами.

— Что вы, синьора! Работе — никогда!

Ладно, это ее личное дело, когда перед отходом ко сну Амбра на коленях у постели молится, покуда не переберет все четки до последнего шарика. Ее личное дело, когда каждое утро она проводит как минимум полчаса в молитве. Ее личное дело, когда она ополаскивает святой водой из бутылочек части тела, коими грешила. Вне всякого сомнения, если кто-нибудь неосведомленный случайно зашел бы ночью в комнату Амбры, его вполне мог бы хватить удар, настолько все эти мрачные лики с горящими лампадками создавали ощущение кладбища.

На рассвете четвертого дня после прибытия Амбры в порт зашла и пришвартовалась U-Boot, немецкая подводная лодка, матросы которой в течение восьми месяцев не видели ничего, кроме морской воды. Вечером, получив увольнение, весь экипаж помчался в «Пансион». Господа же офицеры на берег сходить не желали, героически оставаясь на борту и демонстрируя озабоченность только одним: победой фюрера и Третьего рейха. Однако мысль о том, что всего в каких-то сотнях метров от них находятся доступные всем женщины, не давала покоя, и к вечеру обер-лейтенант Эрнст Грисар не выдержал. Он обратился к командиру с просьбой о трехчасовом увольнении. Командир презрительно посмотрел на него, но дал добро:

— Только не выходите на берег в мундире, не позорьтесь.

Обер-лейтенант надел штатские брюки, свитер на пуговицах, сверху напялил пиджак. Для пущей секретности воротник пиджака он поднял, а на голову нахлобучил нечто вроде шляпы с отвисшими полями. В этом одеянии он был похож на полярника. Оказавшись на суше, бравый подводник тут же наткнулся на одного из членов экипажа, и тот выдал всю необходимую информацию. Идти было недалеко, буквально три шага. Обер-лейтенант, который уже находился на пределе возможностей, двинулся туда бегом, ворвался в «Пансион», набросился на первую попавшуюся женщину (а это была, естественно, Амбра) и заревел:

— Комм шон!

Амбра и зайти-то в комнату еще не успела, как офицер уже скинул ботинки, штаны и трусы. Девушка робко освободилась от халата.

— Шнель! Шнель! — командовал обер-лейтенант, показывая ей, что надо снять лифчик и трусики.

Амбра исполнила приказание, а немец тем временем освободился от пиджака и свитера.

— Кондом? — Амбра знала несколько немецких слов, которые были порой так необходимы в ее ремесле.

— Йа.

Пока немец снимал свою шляпу, завязанную тесемками на подбородке, Амбра подошла к комоду, достала упаковку и повернулась к мужчине… Эрнсту Грисару едва минуло тридцать, он был высок ростом, в области ребер у него был ужасный шрам, след от ранения. Кроме того, офицер носил длинные, до плеч, рыжеватые волосы и для полного комплекта такого же цвета бородку, которая аккуратно обрамляла его лицо. Амбра повернулась к нему как раз в тот момент, когда немец, разминая руки, вытянул их в стороны. Амбра побледнела, как покойница, ей показалось, что распятый Христос над ее комодом вдруг ожил и явился к ней во плоти. Да, никаких сомнений: это был Он! Она заорала так, что напугала всех в салоне, потом упала на колени и принялась целовать немцу ноги.

Ошарашенный обер-лейтенант схватил ее за волосы и попытался поднять с колен, обслюнявленные ноги доставляли ему мало удовольствия. Но Амбра упиралась, и лейтенант что-то яростно завопил по-немецки. Снизу прибежали мадам Флора, три постоянных клиента и еще две девушки. Распахнув дверь, они увидели Амбру, лежавшую на полу в полном экстазе. Тело ее было изогнуто, губы раздвинулись, обнажив зубы, глаза вывалились из орбит. Обер-лейтенант, матерясь по-немецки, подобрал одежду и ботинки, схватил в охапку одну из прибежавших девушек и поволок ее в ближайшую свободную комнату. Вышел он оттуда только через два часа.

Вечером за столом девушки и мадам Флора обсуждали происшествие.

Амбра, запершись в своей комнате, беспрестанно молилась. Мадам Флора вовсе не осуждала девушку:

— Ничего странного, она вела себя сообразно своей природе, увидев перед собой этого немца, который и по облику, и по фигуре был точной копией распятия…

Еще пару ночей все было более или менее спокойно. А в третью ночь через поселок прошла первая волна американских «либерейторов».

Они летели с моря на низкой высоте, и гул их мощных моторов, казалось, мог обрушить стены домов. Никогда до этого поселок не слышал столь ужасного рева. Сразу же открыли огонь батареи ПВО и боевые суда на рейде. Четыре или пять немецких истребителей бросились в неравный бой против одиннадцати американских самолетов. Все девушки, включая мадам Флору, скрылись в убежище.

Все, кроме Амбры. Оставшись в пансионе в одиночестве, она громко молилась, а здание сотрясалось, как в эпицентре землетрясения. Через некоторое время Амбра вдруг решила, что ее молитвы вернее дойдут до Господа, если она прокричит их в небо прямо с террасы. Девушка поднялась по лестнице, открыла дверку и оказалась посреди огромных резервуаров с водой. Луны не было, но в воздухе беспрестанно вспыхивали и гасли сотни, тысячи огней.

Некоторые были похожи на звезды, они проносились, подобно кометам, и падали на землю. Небо наполнено разрывами снарядов и следами трассирующих пуль. Амбра опустилась на колени и возвела очи к звездам. Неожиданно темноту прорезал мощный луч прожектора и сразу же пропал, но в этот краткий миг она узрела его. Да, в небе был ангел, она заметила за его спиной большие крылья, она видела, как он медленно и тихо слетает на землю.

Стрелок-радист американских ВВС, внук эмигрантов Анжело Коламоначи, не знавший ни слова ни по-итальянски, ни по-сицилийски, оказался единственным уцелевшим в подбитом и охваченным пламенем «либерейторе». Его комбинезон загорелся, он успел каким-то чудом сорвать его, застегнул парашют и выбросился из падающего самолета. И теперь плавно опускался, проклиная безветренную погоду, надеясь, что его не заметят и не расстреляют из ракетниц.

Дрожа и вытаращив глаза, Амбра ожидала второго чудесного пришествия. Вот опять луч прожектора выхватил на мгновение из темноты обнаженного летящего ангела и скользнул дальше. Скоро Амбра услышала шелест и увидела, как ангел приземлился на террасу. Он кувыркнулся пару раз через голову, потом выпрямился и поспешно стал освобождаться от опавших крыльев. Тут «ангел» вздрогнул и замер: перед ним стояла коленопреклоненная фигура. Фигура оказалась женщиной, она подползла к нему на коленях и спросила:

— Ты ведь ангел, правда?

— Йес, — ответил Анжело, потрясенный, что женщина знает его имя.

Тогда женщина поцеловала ему руку. Коснувшись в темноте ее лица, Анжело ощутил, что оно мокро от слез. Он поднял ее с колен и жестами показал, что ему необходимо спрятать парашют.

«Если он хочет спрятать крылья, значит, не желает, чтобы его признавали за ангела», — подумала Амбра, радуясь, что у нее теперь с ангелом есть один общий секрет.

Девушка подвела его к резервуару, который был поврежден осколком и поэтому стоял без воды. Анжело снял брезент, подумав, что внутри, пожалуй, не то что парашют, но и сам он без труда поместится. Наступило затишье, самолеты улетели, стрельба прекратилась. Снизу раздался голос мадам Флоры:

— Амбра, ты на террасе?

— Иду, — откликнулась Амбра.

«Ангел», очевидно, не хотел быть увиденным никем, кроме нее, потому что при первом звуке голоса мадам забрался в резервуар. Амбра поправила брезент и спустилась в дом.

На следующий день за столом Амбре пришла в голову неожиданная мысль: а едят ли ангелы? Она тихонечко заныкала свою порцию хлеба и немного сыра. Ночью пробралась на террасу к резервуару и позвала:

— Эй, ангел!

Брезент зашевелился, и появился Анжело. Он увидел ее и заулыбался. Не переставая улыбаться, в два счета расправился с бутербродом. Этот ангел, наверно, долго голодал, решила Амбра. Да и внешне ангелы выглядели точь-в-точь как мужчины! Голый ангел не только хотел есть, но и дрожал от холода. Вот чудо-то! Амбра решила раздобыть ему одежду. Но где же взять мужские вещи? Она сделала ангелу знак ожидать, сбежала вниз и постучалась в дверь к мадам Флоре.

— Это я, синьора.

— Входи, Амбра. Что случилось? — спросила мадам, зажигая свет.

Глаза у девушки горели, как у сумасшедшей, рот разъезжался в идиотской улыбке.

— Синьора, на террасу прилетел ангел. Он сейчас там.

Добрый вечер, здрасьте. У девицы совсем крыша съехала. Сумасшедший дом какой-то. Надо попытаться удержать ее смирной до завтрашнего дня.

— Хорошо. Завтра, если он не улетит…

— Но, синьора, он умирает от холода, надо поспешить!

Ангел, который умирает от холода? Мадам решила, что здесь что-то не так.

— Ладно, идем.

Так был спасен американец. Увидев парня и парашют, синьора спустилась в дом и вернулась с двумя шерстяными одеялами, подушкой, огромным караваем хлеба, двумя сырыми яйцами, пакетиком оливок, бутылкой воды и бутылкой вина. Она убедила «ангела», чтобы он сидел себе спокойно в резервуаре, а уж она обо всем позаботится. В этот момент Амбра подала голос:

— Это мой ангел!

Мадам с мягкой улыбкой заверила девушку, что никто не тронет ее ангела и пальцем. Что он только ее и больше ничей. И что она может ночью приходить к нему.

После этого мадам переговорила с кем надо. А еще через пару дней на террасу поднялись два каменщика для починки резервуара. Поднялись двое, а спустились трое. (Потом девушки признались Ненэ, что одним из каменщиков был почему-то его отец, дон Канджалози). Той же ночью Амбра, которая тем временем открыла для себя, что ангелы занимаются любовью не хуже мужчин, да что уж там говорить, намного лучше, просто по-ангельски, пришла на террасу и обнаружила резервуар, заполненный водой. Она поискала на террасе, заглянула в остальные резервуары — ее ангел исчез. Вся в слезах, Амбра разбудила мадам.

— Его нигде нет! Он обиделся на меня?

— Нет, Амбра. Он ушел, когда ты работала. Он просил передать, что он тебя любит, и с радостью бы остался, но его ждут в раю, похоже, у них там много дел. Он благодарит тебя за все, а это тебе от него на память.

Синьора нагнулась и достала из-под кровати огромное белое перо какой-то редкой птицы, которое когда-то, много-много лет назад, привез ей из Африки единственный в ее жизни мужчина. Перо она всегда держала при себе, но вот сейчас без всякого сожаления вручила девушке.

Часть пятая

СЕЗОН В АДУ

Когда-то, помнится, моя жизнь была праздником, на котором сердца открывались, а вино лилось рекой. Однажды вечером я посадил к себе на колени Красоту.

Мне она показалась горькой.

Артюр Рембо, Сезон в аду

В первых числах марта тысяча девятьсот сорок третьего года война подошла совсем близко. Самолеты бешеными собаками налетали утром, днем и ночью. Люди, чтобы управиться с самыми неотложными делами, имели не больше получаса времени между бомбежками. К силам англичан теперь присоединились американцы. Американские бомбардировщики сбрасывали бомбы беспорядочно, куда попало, не разбирая цели. Англичане же, наоборот, бомбили с толком, с расчетом: порт, корабли, электростанцию, вокзал. Американцы разрушили половину поселка. Десятки мирных жителей погибли под бомбами, остальные запаслись провиантом и одеялами и не покидали убежищ, разве что в самых крайних случаях. Сообщение между населенными пунктами было нарушено, автобусы и поезда подвергались постоянным обстрелам. С континента больше не поступали ни почта, ни газеты, ни медикаменты, ни другие необходимые вещи. Ни одно судно не имело возможности пересечь Мессинский пролив, бесчисленные вражеские самолеты, кружившие в небе, как стаи хищных птиц, готовы были топить даже лодки.

Такая ситуация неизбежно отразилась на работе «Пансиона Евы». Не то чтобы количество клиентов уменьшилось, наоборот, гостей стало даже больше. Только они уже не тусовались в заведении, как раньше, не зубоскалили с девушками в салоне. Мужчины заходили, по-быстрому обслуживались, расплачивались и сваливали. Не звучал, как прежде, требовательный голос мадам Флоры: «Ребята, ну-ка по комнатам!»

Речь шла уже не столько об удовольствии, сколько о потребности почувствовать себя живым. Мадам Флора в разговоре с Чиччо и Ненэ афористично определила ситуацию: «Страх смерти обостряет желания».

Одним из самых значительных последствий стала невозможность с десятого марта обновлять пятнадцатидневные смены. Ездить стало затруднительно, и смены прибывали с двух-, а то и трехдневным опозданием. В январе и феврале восемь девушек — три в Мессине и пятеро в Палермо — погибли при переездах. Могли ли хозяева борделей позволить себе терять столь ценный и невосполнимый в такое тяжелое время товар?

Вот почему девушки, приехавшие десятого марта в «Пансион Евы», из перелетных птиц стали комнатными. В женскую бригаду, надолго осевшую в заведении, входили:

Анжела Паникуччи, для гостей Виви;

Ромильда Казагранде, для гостей Сирия;

Франческа Росси, для гостей Кармен;

Джованна Спаллетти, для гостей Аида;

Микела Фанелли, для гостей Луллу;

Имельда Ваттоз, для гостей Люба.

Несмотря на обстрелы, Ненэ, который проводил субботние ночи со своей студенткой-учительницей Джованной, по воскресеньям с утра ездил навещать родителей в Вигату. В понедельник на рассвете Ненэ садился в автобус и уезжал в Монтелузу, шел на занятия в лицей, а вечером возвращался на том же автобусе, чтобы участвовать в традиционных посиделках в «Пансионе» вместе с девушками, Чиччо и Джаколино. Характеры у каждого из трех друзей потихоньку менялись. Джаколино, например, ударился в религию. Как-то вдруг, совершенно неожиданно, парень, который прежде молотил языком, словно мельница, стал задумчив и молчалив. По воскресеньям он не пропускал ни одной заутрени, ходил на исповедь, исправно причащался.

— Джаколино, как же так?

— Не приставайте ко мне.

— Ладно, но раз уж ты стал таким верующим, то и не ходи больше в «Пансион Евы».

— Я туда хожу учиться!

— Неправда. Каждый понедельник ты туда ходишь обедать с девушками.

— А что в этом плохого — хорошо поесть?

В одно из воскресений Джаколино, как обычно, присутствовал на мессе и обратил внимание на молодую девушку в скромном темном платье и платке. Девушка сидела на задней скамье, рядом расположилась одна пожилая синьора и еще дюжина одинаково одетых ребятишек. Наверное, это дети из сиротского приюта, решил Джаколино. Ребятам было лет по семь, похоже, их привели в церковь впервые. Они вертелись и шушукались, грозная синьора укоризненно шикала на них, и сорванцы на некоторое время затихали. Девушка сидела на скамье спокойно, внимательно следила за службой, время от времени осенняя себя крестным знамением. Джаколино, повинуясь безотчетному желанию, задержался после мессы. Пожилая синьора подошла к священнику и начала что-то обсуждать с ним, а девушка выстроила ребят и сделала им знак не шуметь. Очевидно, сирот из приюта привели в церковь для первого в их жизни обряда причастия. Джаколино делал вид, что молится, однако искоса поглядывал на девушку. В какой-то момент он встретил прямой вопросительный взгляд ее серых глаз, вспыхнул и уткнулся в молитвенник. Девушка тем временем повела детей к алтарю, а Джаколино, устыдившись собственных мыслей, тихонько ретировался.

Мысли о девушке из Сиротского приюта не давали Джаколино покоя. Не то чтобы она была красавицей, нет. Юноша чувствовал какое-то необъяснимое притяжение к ней, магическую силу. «Нет, не случайно десница Господа привела меня в церковь в это утро, — размышлял Джаколино. — И если будет на то Его воля, я встречу девушку еще раз».

Силою ли провидения либо благодаря естественному ходу вещей, но в следующее воскресенье Джаколино опять увидел незнакомку на утренней мессе. На этот раз девушка пришла одна. Джаколино словно предчувствовал это. С вечера он отгладил брюки, начистил ботинки, подровнял ножницами черные юношеские усики и позаимствовал у отца его самый лучший галстук. Причесанный, в ладном костюме, недавний двоечник и шалопай Джаколино выглядел ну очень представительно, ни дать ни взять — молодой граф. Незнакомка все в том же скромном платье и платке сидела через проход от него. Джаколино изо всех сил заставлял себя смотреть на кафедру, но глаза, помимо воли, постоянно устремлялись на девушку. Тут девушка повернула голову, и ее серые глаза, как тогда, в первый раз, прожгли Джаколино до самого нутра. Но на этот раз он выдержал ее взгляд. Незнакомка улыбнулась уголками губ и потупила взгляд.

Вся былая наглость и невозмутимость Джаколино мгновенно улетучились. Девушка заметила его! Он лихорадочно соображал, как ему подойти к незнакомке, что ей сказать, удобно ли это делать в церкви. От напряжения несчастный пошел пятнами. «А, будь что будет, — решил Джаколино. — Положимся на волю Господа. Если браки и вправду заключаются на небесах, почему бы и знакомству не состояться в церкви?»

После мессы он задержался на ступенях, через некоторое время девушка подошла и встала рядом.

— Добрый день, — пролепетал Джаколино.

— Добрый день, — улыбнувшись, ответила девушка. А потом уже совсем просто, без условностей и церемоний добавила: — Меня зовут Агата.

— А меня — Энцо!!! — выпалил он. — Можно угостить вас кофе, синьорина?

Вот так произошло их знакомство — легко, без напряжения и неловкостей.

Родители Агаты умерли, когда она была еще совсем маленькой, и ее отдали в иезуитский приют в Сиракузах. Подросших воспитанниц отцы-иезуиты распределяли по детским домам в качестве учителей и воспитателей. Война, голод и бомбежки непрестанно увеличивали число питомцев в сиротских приютах. Агата учила детей младших классов читать и писать, а также, как это ни странно, преподавала физкультуру.

— А что тут странного? — удивлялась Агата. — В иезуитском колледже гимнастика была таким же важным предметом, как катехизис или латинский язык. «Слово Божье много весит, поэтому его должны нести пастве крепкие люди, — любил повторять отец Томмазо, — в здоровом теле здоровый дух». И заставлял выполнять упражнения с палкой, с обручем, со скакалкой, а также особую дыхательную программу.

Так и случилось, что Агата обратилась к Джаколино с просьбой помочь ей провести соревнования по игре в мяч. Поскольку в самом приюте спортивной площадки не было, состязания решили устроить за городом, на лугах. Так было даже безопаснее — меньше вероятности, что вражеская авиация полетит бомбить безлюдные поля. Начальница приюта, матушка Фиорентина, узнав, что Агату будет сопровождать сын самого дона Стефано Джаколино, без колебаний дала свое разрешение. В общем, намечалось нечто среднее между походом, пикником и футбольным матчем.

Ранним утром Джаколино прибыл к приюту с тяжелой походной сумкой, в которой лежали добытый им неизвестным (ха-ха, известным! у немцев, через папу) способом провиант. День обещал быть жарким и безоблачным. У входа его встретила Агата с дюжиной своих учеников — мальчиков и девочек, которых она водила в церковь на первое причастие. У мальчиков за плечами были небольшие холщовые вещмешки, сшитые, по-видимому, в самом приюте, с сухим пайком и бутылками воды. На Агате было длинное летнее платье и непременный платок, только более легкомысленного, нежно-голубого цвета.

— Энцо! — радостно воскликнула она, увидев юношу. Джаколино с великим трудом удержался от желания заключить Агату в объятия, но, покосившись на ребят, с важным видом отвечал:

— Здравствуйте, дети!

Агата построила своих учеников в пары, пересчитала их, и процессия двинулась за город. Через полтора часа они дошли до уютного места рядом с оливковой рощицей и расположились на траве. Джаколино разбил ребят на две команды, шестеро против шестерых, по-честному — не больше двух девочек в каждой команде, обозначил ворота и начал игру. Сам Джаколино выполнял роль арбитра и громко свистел в два пальца, потому что свистка они так и не нашли. Агата активно болела, хлопала в ладоши, смеялась, и Джаколино время о времени ловил на себе ее внимательные взгляды.

Матч закончился с ничейным счетом. Мальчики улеглись на траве, девочки собирали цветы, кто-то ловил бабочек. Агата разложила на чистом куске материи помидоры, сыр и резала принесенные Джаколино буханки. Сам же Джаколино развел небольшой костер, насадил на прутики сардинки и слегка обжаривал их на открытом огне. Агата присела рядом с ним на траву.

— Ты не жалеешь, что я тебя сюда вытащила? — спросила девушка. — С ребятами столько хлопот.

— Нет, что ты! — откликнулся Джаколино. — Мне нисколько не в тягость. Даже хорошо, что мы с детьми.

— У нас будет много детей, — сказала Агата, склонив голову ему на плечо.

Ненэ ходил по вечерам к Джованне ужинать, но прежде они шли в спальню и предавались любви. Недолго и поспешно, минут десять, будто кто-то мог их застукать. И только после этого ели, не выходя из спальни.

Часто и весьма охотно Ненэ любил ее еще раз перед уходом, уже стоя в дверях одетый.

Чиччо пристрастился к заключению самых неожиданных пари: «Спорим, что я съем всю эту рыбу, полкило, живьем. Только без костей. Спорим?»

И съедал!

«Спорим, что я поднимусь по лестнице на четвертый этаж на руках?»

Этот спор, он, правда, проиграл — на седьмом пролете руки не выдержали.

А однажды Чиччо с вызывающим видом заявил:

— Спорим, что я справлю и большую, и малую нужду в воскресенье утром, прямо на площади, перед входом в ратушу?

— И по-большому, и по-маленькому?

— Да.

— Среди бела дня?

— Среди бела дня.

Друзья поспорили. В воскресенье они отправились в кафе «Кастильоне», что находилось на площади напротив ратуши, расположились за столиком и взяли по мороженому. И, как нарочно, в этот самый момент началась бомбежка.

— Пошли в убежище, вон что делается, — предложил Джаколино.

— Сидеть! — приказал Чиччо.

Земля содрогалась, серый дым проникал в помещение. Очевидно, неподалеку обрушился дом. Вокруг не было ни одной живой души. Еще одна бомба упала прямо на здание метрах в двадцати от них, стены заволокло дымом и пылью. Ребята закашлялись, в этом смраде можно было задохнуться. Стены кафе сотрясались.

— Парни, нас сейчас грохнут, — взмолился Джаколино.

Тогда Чиччо поднялся и медленно пошел к ратуше. Он остановился у колонн, расстегнул штаны, не торопясь, спустил трусы и присел. Вокруг рвались бомбы, раздавались очереди, в воздухе свистели осколки, летели камни, кирпичи, стекла и обломки мебели, а Чиччо уверенно выигрывал пари.

— Да насрать мне на войну! — заорал он, поднимаясь. В его крике не было торжества, а только лишь гнев и горечь отчаяния.

Все труднее и труднее становилось добывать еду. Рыбацкие суда и шаланды опасались выходить в море из-за риска быть обстрелянными или наткнуться на мину. Хлеб, который выдавали по карточкам, был зеленоватого цвета, заплесневелый. Отломив кусочек, послюнив и скатав шарик, можно было запустить его в стену — и хлеб прилипал. Масла не было, не говоря уже о мясе. Ужин в «Пансионе Евы» теперь состоял из оливок, сардин да протухшего сыра. Хорошо еще Джаколино добывал неведомым способом толстые буханки хлеба. Единственное, что было в избытке, так это вино.

У девушек появились постоянные клиенты, а то и по два. Некоторые мужчины выбирали себе одних и тех же. Например, Микеле Тестагросса, плотник лет пятидесяти, приходил по вторникам и субботам, брал исключительно Кармен и закрывался с ней на полчаса. Так же и Никола Парринелло, которого по вторникам и пятницам обслуживала Люба. К этой Любе приезжал еще и дон Стефано Милокка из Монтелузы. Дон Стефано входил в «Пансион» с неизменным чемоданчиком, оговаривал с мадам Флорой цену за дополнительные услуги, потом запирался с девушкой в номере и выходил только в час закрытия.

— Люба, скажи мне такую вещь. Ведь этому дону Стефано уже за шестьдесят, не может же он все это время тебя…

Услышав вопрос Ненэ, Люба рассмеялась.

— Конечно же, нет! Он об этом даже и не думает!

— Вот как? Что же он делает?

— Значит, так. Сначала мы раздеваемся догола, потом он достает из чемоданчика костюм монахини и священника. Мы в них облачаемся, и дон Стефано исповедуется.

— Исповедуется? Он? Это ты исповедуешься!

— Ничего подобного! Это дон Стефано надевает платье монахини, а потом, как монахиня игумену, мне исповедуется. Если бы ты знал, какие у него фантазии! И сколько! Он способен говорить часами. Рассказывает, будто к «ней» приходит дьявол и засаживает ей сзади, а потом предается другим извращениям. Что к ней приставала матушка-настоятельница, и она не смогла ей отказать. В общем, все в этом роде. Но иногда с такими подробностями, что можно рот раскрыть от удивления. А две недели назад дон Стефано в конце исповеди потребовал, чтобы я наложила на него епитимию. Я понятия не имела, что бы такое ему придумать в качестве искупления грехов. Ну, думаю, цирк, значит, цирк, и выпалила первое, что пришло мне в голову: читай, говорю, дочь моя, «Отче наш» пятьдесят раз перед сном, и еще десять ударов плеткой из ослиного хвоста!

И что ты думаешь: в следующую пятницу дон Стефано после обычной исповеди достает из чемоданчика плетку из ослиного хвоста, попону и ослиные уши на тесемочке! Надевает себе на спину попону, на голову уши, потом приказывает мне взять в руки плетку и сесть на него верхом. Я так и сделала, а он заголил зад и велел мне стегать его ослиной плеткой. Я принялась охаживать дона Стефано по заднице, а он возил меня на коленках по комнате, кричал, что он теперь Валаамова ослица, и бормотал «Отче наш». Ушел ну очень довольный. Плетку и уши он потом оставил у меня в комнате, но мне пришлось их выбросить, а то они сильно воняли.

Самыми заметными завсегдатаями в «Пансионе» были двое.

Барону Джаннетто Никотра ди Монсеррато было в ту пору лет сорок. Денег у него имелось без счету, кроме того, он владел землями, домами и поместьями в Палермо и Вигате. Все это он получил в качестве приданого, женившись на Агатине, дочери богатого коммерсанта, который таким образом приобрел своей дочери дворянский титул. Хотя Агатина была страшнее смерти, барон не раскаивался, потому что был великий бабник и деньги ему были всегда нужны. На военную службу барон не попал по причине хромоты, которую получил, упав с лошади в пятнадцатилетием возрасте. Он прибыл в Вигату в связи с продажей земельного участка, помучился дня три без женщины и отправился в «Пансион Евы». Барона немедленно обслужили в одном из роскошных номеров.

Так он познакомился с Сирией. Назавтра барон пришел снова. И с того момента занимался исключительно ею. Никотра ди Монсеррато приезжал на своей спортивной машине, одной из тех немногих, что еще ездили, поскольку бензин был в дефиците, но не для барона. Поначалу он оплачивал получасовой тариф, но потом перешел на договорные цены.

Сирия, девушка добродушная и веселая, теперь ходила молчаливая, рассеянная, в плену каких-то своих мыслей.

— Сирия, ты случайно не влюбилась в барона?

— Ненэ, давай сменим тему, хорошо?

— А может, он в тебя влюбился?

— Я сказала, давай сменим тему.

В ночь с третье на четвертое июня случилась самая ужасная из всех бомбежек. Загородный дом барона был разрушен до основания. Наверное, в него попала какая-то особенная бомба, поскольку на месте здания осталась только гора пыли с разбросанными там и сям деревяшками, очевидно, кусками мебели. Прибывшая на место спасательная команда принялась раскапывать обломки и нашла руку с шикарным перстнем на пальце, а также ногу и еще нечто, что когда-то было мужской головой. Это все, что осталось от барона Джаннетто Никотра ди Монсеррато. Спортивный автомобиль исчез, возможно, его кто-то угнал до прибытия спасателей. В Вигату на несколько дней прибыл шурин барона, чтобы собрать прах и отвезти в Палермо для похорон.

При известии об этой смерти Сирия упала в обморок, а потом забилась, как в падучей, так что пришлось вызывать медика, чтобы сделать ей успокоительный укол. Мадам Флора освободила ее на субботу и воскресенье от работы. Оба дня Сирия проплакала, запершись в своей комнате. В понедельник утром ее опять навестил врач. Сирия вышла немного успокоившаяся и попросила у мадам разрешения сходить на место гибели барона, обещая непременно вернуться к завтраку. Мадам принялась было ее отговаривать, но Сирия настаивала. Она попрощалась и ушла. Ни к завтраку, ни к обеду Сирия не вернулась. Обеспокоенная Мадам попросила Джаколино сходить к разбомбленному дому несчастного Джаннетто Никотра и посмотреть, не плачет ли все еще там Сирия. Джаколино вернулся, сказав, что никого он там не видел. Мадам ждала до семи вечера, а потом решила идти к карабинерам и заявить о пропаже.

В тот вечер ужин с Чиччо, Ненэ и Джаколино скорее напоминал поминки. Никто не шутил, не смеялся, все мысли были о пропавшей Сирии.

— Надеюсь, она не совершит глупости, — вздохнула Кармен, высказав то, о чем все думали, но не решались произнести вслух.

Никаких известий о Сирии больше не поступало. Ее так и не нашли — ни живую, ни мертвую. В комнате остались ее вещи, всякая ерунда, которую носят в дамских сумочках, несколько лир, паспорт, две фотографии — папа и мама — и носовой платок. Мадам Флора написала письмо семье, но ответа так и не получила. Должно быть, письмо не дошло.

Еще одна любовная история достойная описания: любовь между Джуджу Фирруцца и Луллу. Джуджу Фирруцца был симпатичным молодым человеком, из хорошей семьи, серьезный, образованный, учился на третьем курсе медицинского факультета в Палермо. Его отец дон Антонио благодаря своим связям сумел отмазать сына от военной службы. Один знакомый врач обнаружил у Джуджу порок сердца. Хотя в тот момент, когда Джуджу встретился с Луллу, сердце у него работало великолепно. По воле строгих родителей Джуджу, как почтительный сын, был помолвлен со своей далекой кузиной, девушкой набожной и благочестивой, каждый день посещавшей церковь. Ее звали Нинетта, она была толстой и носила очки. Несмотря на данный брачный обет, кузина позволила поцеловать себя не ранее, чем через два года после помолвки, да и то не в губы, а слегка в щечку. После чего сразу же помчалась в церковь исповедоваться.

Это был первый и последний раз, когда губы юноши прикоснулись к коже невесты. Но природа брала свое, Джуджу Фирруцца держался, как мог, а потом все-таки не выдержал и в один апрельский вечер, трепеща от смущения, появился в дверях «Пансиона Евы». Так случилось, что ему досталась Луллу. Не потому, что он ее выбрал, просто в тот момент она была единственной свободной девушкой. А Джуджу просто хотелось сделать по-быстрому свои дела с той или с другой женщиной, большого значения не имело. Едва войдя в комнату Луллу, Джуджу ощутил аромат — сильный, настойчивый, необычный запах, в котором смешались мята, корица и гвоздика. Запах был столь приятен, столь насыщен, что заполнял все легкие и, казалось, обволакивал кожу. В самом деле, управившись с девушкой, Джуджу понял, что от этого аромата ему теперь так просто не отделаться: руки, грудь, живот и все остальное внизу буквально пропитались райским парфюмом.

— Где ты покупаешь эти духи?

— Нигде, я сама их делаю.

— А из чего?

— Из сушеных трав. Мне их два года назад один мужчина подарил, и он же научил, как приготавливать эссенцию. А в прошлом месяце другой клиент, к счастью, оставил мне в подарок бутылочку спирта. Сейчас так трудно достать спирт. Ну что, пойдем?

— Нет.

И с чего вдруг у него вырвалось это «нет»? Ведь он был приглашен сегодня вечером на ужин в дом к невесте! Что ж, придется опоздать.

Он и опоздал. Потому что вынужден был зайти еще к себе домой, чтобы смыть в ванной запах духов Луллу. По дороге к дому невесты Джуджу то и дело подносил руку к носу: из-под запаха мыла неотвратимо пробивался аромат девушки из «Пансиона».

На следующий день Джуджу вновь посетил Луллу, и на следующий день также. Луллу продержалась с неделю, а потом призналась Джуджу, что ее начала тяготить необходимость обслуживать других мужчин. Тогда Джуджу стал приходить пораньше, сразу к открытию «Пансиона», чтобы быть первым клиентом Луллу. Если рабочий день начинался с Джуджу, остальная его часть не казалась ей столь тягостной. Их встреча длилась полчаса, но потом Джуджу не уходил из «Пансиона», а оставался сидеть в салоне. Когда очередной клиент выбирал Луллу, влюбленные встречались взглядами, и Джуджу делал ей ободряющий знак. И все же Луллу поднималась по лестнице с клиентом, словно на Голгофу.

В один из вечеров в «Пансион» завалилось трое иностранцев. Они были сильно выпивши и вели себя агрессивно, откровенно нарываясь на скандал. Одной девушке они заявили, что у нее кривые ноги, другой, — что она, мол, косоглазая. Самый наглый из этой троицы сунул свой нос Луллу между грудей, шумно вдохнул и закричал, что девица воняет прокисшей сметаной.

Джуджу вскочил с дивана, подошел к наглецу и врезал ему по роже, расквасив нос. Пока побитый ругался и промокал кровь носовым платком, два его дружка набросились на Джуджу. На помощь поспешили трое клиентов, и через несколько секунд свалка стала всеобщей. Девушки в панике бежали вверх по лестнице, заполняя салон оглушительным визгом. Кавальере Лардера забрался с ногами на диван и потрясая тростью, вопил:

— Остановитесь! Прекратите бардак, это же бордель!

Мадам Флора была вынуждена вызвать карабинеров. Те забрали Джуджу и трех иностранцев. Джуджу освободили через два часа, после того как фельдфебель составил протокол. История, как это часто бывает, облетела весь поселок и достигла ушей коммендаторе Гаэтано Монджиторе, отца невесты Джуджу. Коммендаторе был человеком строжайших моральных принципов. Он немедленно вызвал Джуджу к себе в нотариальную контору и объявил, что помолвка с этого момента считается бесповоротно расторгнутой и что он никогда, ни за что на свете не отдаст свою дочь столь развратному молодому человеку, завсегдатаю публичных домов, в которых тот, скорее всего, уже подцепил какую-нибудь венерическую болезнь.

— Оставьте вашу дочь себе, помолвку я и сам собирался расторгнуть в ближайшие дни, поскольку влюблен в другую женщину, — гордо ответил Джуджу, поднялся и вышел вон.

Нотариуса Монджиторе едва не хватил удар при этом известии. Как только Джуджу вышел из конторы, коммендаторе отправил за его отцом, кавальере Антонио Фирруцца, который по части моральных принципов, мужской чести и достоинства был монстром пострашнее самого коммендаторе.

— Мне весьма жаль, дорогой кузен, — начал Монджиторе, — но то, что я должен сообщить, не доставит тебе радости.

Гнев коммендаторе прошел, более того, он чувствовал даже некоторое удовлетворение, поскольку всегда испытывал антипатию к кавальере Фирруцца.

Вся история была доведена до сведения кавальере. Помощник нотариуса даже принес ему стакан воды, потому что кавальере находился на грани обморока. Как?! Его сын Джуджу, ангел, спустившийся на землю, устроил драку в борделе? Бедный мальчик, что на него нашло? Да его, верно, околдовали, голову ему заморочили! Подозрение вызывали последние слова Монджиторе: «Он сказал, что влюблен в другую женщину. Не хотел бы я, чтобы Джуджу потерял голову из-за одной из этих бесстыдниц».

В тот же вечер у кавальере Фирруцца поднялась температура до сорока градусов. Его супруга находилась рядом и пыталась наложить ему на лоб холодный компресс, а кавальере метался и не давался. И тут у нее вырвалось:

— Пожалуйста, не дергайся, доверься женским рукам.

Эх, кавальере будто бы ежа в постель подложили! Он оттолкнул ее руку, сорвал со лба компресс, вскочил с постели, как был, в ночной рубахе, и заорал диким голосом:

— Вон отсюда, немедленно, ты сама со своими чертовыми женскими руками!

На следующий день, немного остыв, кавальере втайне отправился к дону Стефано Джаколино, хозяину «Пансиона».

— Дон Стефано, знаете ли вы, что между моим сыном Джуджу и одной из женщин в «Пансионе» закрутился роман?

— Ничего не знаю.

Хотя прекрасно знал. Мадам Флора аккуратно информировала его обо всем, что происходит во вверенном ей заведении. Кавальере, потея от стыда, вынужден был изложить дело. Тогда дон Стефано важно произнес:

— Хорошо, я все выясню.

— Благодарю вас. И у меня к вам еще одна просьба.

— К вашим услугам.

— Если выяснится, что все это правда, я прошу вас удалить эту женщину.

Глаза дона Стефано сузились:

— Удалить в каком смысле?

— Отправить куда-нибудь подальше.

— Куда же? Смены прекратились. Я не могу заменить ее новой девушкой.

— Если ее нельзя заменить, тогда вы могли бы ее уволить.

Дон Стефано засмеялся:

— Почему я должен лишаться дохода? Из-за ваших красивых глаз? И потом, как прикажете объяснить девушке, за что я ее увольняю?

— Скажете ей, что, мол, из-за того, что она влюбила в себя моего сына!

— Кавальере, вы не возражаете, если я выскажусь по-латыни? Если ваш сын мудак, то в чем виновата девушка?

В отчаянии, лишившись благоволения Всевышнего, Фирруцца старший помчался к начальнику карабинеров.

— Что вы от меня хотите, кавальере?

— Я хочу заявить на эту женщину, пусть ее посадят в тюрьму!

— Это невозможно!

— Почему?

— Эта женщина делает то, на что имеет официальное разрешение.

— Тогда запретите моему сыну ходить к ней.

— И этого не могу сделать! Ваш сын совершеннолетний!

Кавальере пришел в бешенство. Задрожав и побагровев, в безумии он вскочил со своего места и уставил палец на фельдфебеля:

— Я понял! Все понял! Вы в сговоре! И сводники, и карабинеры, вы все сговорились, чтобы уничтожить меня!

Фельдфебель был мужик спокойный и на крик кавальере никак не отреагировал. Ему даже удалось утихомирить несчастного, пообещав по-дружески, неофициально, поговорить с Джуджу. И действительно, встретив вскоре Джуджуна улице, он окликнул его, взял под руку и деликатно отвел в сторонку:

— Сынок, неужели ты желаешь своему отцу смерти?

Услышав вопрос фельдфебеля, Джуджу жалобно запричитал:

— О нет, нет! Но, синьор, я не могу ничего поделать! Это сильнее меня! Я не могу без Луллу! И потом, она такая хорошая девушка, да, синьор, добрая и красивая!

Кто сказал, что все путаны суки? Фельдфебель вспомнил случай, когда одна путана бросилась в море и спасла тонущего мальчика. А еще вспомнил, как путаны из борделя накормили одного беднягу, который умирал с голоду, и еще случай, когда…

Понизив голос, он спросил:

— А она… тебя любит?

— Да, очень сильно.

— Поздравляю, — фельдфебель закрыл тему.

Когда Джуджу пришел в банк, чтобы снять немного денег, кассир сообщил ему, что кавальере денег на его счет не перевел, как это делал обычно раз в три месяца, более того, заявил, что денег вообще больше переводить не будет. Таким образом, Джуджу вдруг оказался без чентезимо в кармане. Первая его мысль была: «Как же мне теперь расплачиваться в „Пансионе“?»

Он обратился к своему другу Тано Гуллотта, и тот дал ему пятьсот лир на житье. Нехватка денег изменила ситуацию к худшему. Джуджу начал испытывать не только ревность, но еще и зависть к остальным клиентам, которые могли оплачивать с Луллу любые тарифы. Сам Джуджу довольствовался разовым посещением, растягивая выданную Тано Гуллотта сумму. Ведь ему надо было еще и на что-то питаться, ибо отец запретил появляться у себя дома. Так Джуджу и сидел в салоне на диване, небритый, с растрепанными волосами, вытаращив глаза и злобно глядя на клиентов Луллу. Некоторые из них подходили к мадам Флоре с жалобами: «Этот тип у нас всю охоту отбивает!»

Мадам Флора сообщила о такой беде дону Стефано Джаколино. Тот появился вечером в «Пансионе» и предложил Джуджу пройтись.

— С завтрашнего дня, если желаешь провести полчаса с Луллу, можешь приходить. Пожалуйста. Но потом ты не смеешь задерживаться ни на минуту. Закончил свои дела — и свободен, хочешь, иди домой, хочешь, иди в кафе, хочешь, иди растопыривай рога куда угодно, но в «Пансионе» ты не остаешься. Я тебе все понятно объяснил?

— Понятно. А если я все-таки останусь?

— Дело твое.

На следующий день Джуджу остался сидеть в «Пансионе» до самого закрытия. Никто ему слова не сказал. В полночь он вышел на улицу, и тут к нему подвалили два типа и избили палками. Джуджу вернулся домой чуть живой, лег на кровать, но заснуть никак не мог, не столько из-за боли, сколько из-за запаха, который оставила Луллу на его коже. В тепле одеяла этот аромат испарялся все сильнее и сильнее, и Джуджу казалось, что он сейчас умрет из-за того, что его Луллу не лежит сейчас рядом с ним. Весь следующий день Джуджу провел в постели, он даже на ноги не мог подняться. Зато у него было время хорошенько обдумать ситуацию. Ему в голову пришла одна идея, которая, по его мнению, могла бы все разрешить наилучшим образом.

— Что это с тобой? — улыбаясь, спросил дон Стефано Джаколино, когда Джуджу появился у него с фингалами под глазами.

— С лестницы упал.

— Что хочешь?

— У меня есть к вам предложение.

— У тебя ко мне? Ладно, послушаем.

— Дон Стефано, допустим, я приду к вам и скажу: хочу, чтобы Луллу обслуживала исключительно меня. Сколько мне это будет стоить?

— Не понял.

— Дон Стефано, сколько времени работает девушка в «Пансионе»? Шесть часов, верно? С шести вечера до двенадцати ночи. Если я хочу купить девушку на все это время, сколько мне это будет стоить?

— А зачем ты меня спрашиваешь? Спроси мадам Флору. В прейскуранте ясно написано, что свыше получаса действуют договорные цены. Поговори с ней. Скажи, что хочешь взять Луллу на весь божий день и узнаешь, сколько…

— Но я хочу Луллу не на один день, а на целый месяц.

Дон Стефано пристально посмотрел на Джуджу:

— У тебя что, есть бабки? Знаешь ли ты, сколько денег приносит такая девушка, как Луллу, за месяц?

— Нет, это вы мне должны сказать. Посчитайте и скажите, во что мне это обойдется. Пусть у Луллу будет один-единственный клиент, вам ведь от этого ни холодно, ни жарко, так?

— Так. Но условие жесткое: оплата вперед за целый месяц. А если денег будет меньше, то когда сумма закончится, Луллу начнет немедленно обслуживать других клиентов. Согласен? Цифру ты узнаешь.

Цифру Джуджу объявила мадам Флора:

— Дон Стефано говорит, что за месяц ты должен заплатить шесть тысяч четыреста лир. Если точнее, то шесть тысяч четыреста шестнадцать лир, но он дает тебе скидку, потому что ты ему симпатичен. Что мне сказать дону Стефано?

— Что через два, максимум через три дня я принесу ему деньги.

Это было двадцать четвертого мая.

Чиччо с Ненэ вот уже две недели подряд не ходили в «Пансион». Времени не было, они усиленно занимались. В лицее объявили, что экзаменов на третьем курсе не будет и что продолжение учебы или отчисление решится голосованием. Проводить экзамены было затруднительно, потому что союзники уже высадились на Пантеллерии. По утрам залпы орудий доносились в класс, и тогда на минуту урок прерывался, в тишине все прислушивались к этим глухим раскатам, казавшимся топотом сапог американских и английских солдат. Они надвигались все ближе и ближе.

Двадцать седьмого мая в десять утра на Вигату налетело около десятка самолетов, и началась кошмарная бомбежка.

Дон Филиппо Тарелла, старший кассир Сикуланского банка, оставался на своем месте, хотя все остальные служащие банка во главе с директором укрылись в убежище. Через несколько минут в дверях банка появился человек с лицом, закрытым красным платком, и с револьвером в руке.

— Только тебя здесь не хватало! — воскликнул дон Филиппо, который и так уже был на взводе из-за этой бомбежки, от которой дрожали полы. — Чего тебе надо? Сейф закрыт, ключи у директора.

— Тогда давай то, что у тебя на столе.

— У меня здесь шесть тысяч семьсот пятьдесят лир. Тебе хватит?

— Хватит.

Кассир собрал банкноты и протянул грабителю.

— Спасибо!

— Пожалуйста.

Грабитель забрал деньги и скрылся.

В тот же вечер старший кассир дон Филиппо отправился к кавальере Фирруцца.

— А знаете, кавальере? Сегодня утром ограбили мой банк. Зашел человек, наставил на меня револьвер и забрал всю наличность: шесть тысяч семьсот пятьдесят лир.

— О, как жаль. А зачем вы мне это рассказываете?

— Потому что это был ваш сын Джуджу.

— Что вы говорите? Да как можно такое подумать, чтобы мой сын…

— Кавальере, руку даю на отсечение. Я вашего сына с рождения знаю, знаю, как он двигается, как говорит.

— Постойте-ка! — воскликнул кавальере, охваченный внезапным подозрением.

Он бросился в свою спальню, выдвинул ящик шкафа и достал коробку из-под обуви, в которой много лет держал оружие. Револьвера не было.

Кавальере, едва волоча ноги, вернулся в комнату и рухнул на стул.

— Вы заявите на него? — спросил он, поникнув головой.

— Нет. Если вы дадите разрешение снять эту сумму с вашего депозита, я восполню недостачу и никому ничего не скажу. Тем более что в момент ограбления в банке никого не было, только я. Буду нем как рыба.

— Благодарю, — ответил кавальере.

О происшествии кассир рассказал первому же попавшемуся навстречу человеку, едва покинув дом Фирруцца. Тем же вечером Джуджу передал деньги дону Стефано. Тот быстро пересчитал банкноты:

— Начнешь с сегодняшнего вечера?

— Да.

— Хорошо, тогда до двадцать седьмого июня Луллу в твоем распоряжении. Но смотри, ты не остаешься в «Пансионе» на всю ночь. Только с шести вечера и до полуночи. Кроме того, это ее рабочие часы, поэтому ты не уводишь девушку из «Пансиона». Я тебе советую и по понедельникам, когда у них выходной, тоже не слишком с ней везде мелькать. Чем меньше вы на виду, тем лучше. И повторяю: если двадцать седьмого числа ты приносишь мне оплату за следующий месяц, Луллу твоя. Нет — девушка начинает работать в обычном режиме.

В первых числах июня в лицее подводили итоги года. Ненэ, Чиччо и Джаколино были переведены на четвертый курс и закатили по этому поводу грандиозную гулянку в «Пансионе». Луллу там тоже была, но без Джуджу. По окончании ужина Ненэ заговорил с девушкой:

— Луллу, ты такая невеселая. Мне кажется, Джуджу придумал хороший план, и он действует, не так ли?

— Да, пока действует. А что будет двадцать восьмого числа, если Джуджу не отдаст дону Стефано оплату за следующий месяц?

— А что, есть проблема с деньгами?

— Конечно, откуда у него!

— А он не может поступить как в прошлый раз?

— Говорит, что больше уже на такое не решится. И я не смогу вернуться к своей обычной работе. Меня тошнит от одной только мысли, что я лягу в постель с другим мужчиной.

Между тем жизнь в поселке стала тяжелой, будто на линии фронта. Не было ни воды, ни света. Семья Чиччо уехала в Каммарату, однако сам Чиччо добился разрешения оставаться в Вигате, по крайней мере до отъезда Ненэ. Ненэ же получил повестку на розовой бумаге — его призывали в армию еще до срока. Поскольку он был приписан к военно-морским силам, то должен был явиться первого июля в штаб ВМС, который располагался на восточном побережье острова в местечке Рагити.

В последний понедельник, когда Чиччо, Ненэ и Джаколино собрались на традиционный ужин в «Пансионе», было как раз двадцать шестое число. Поздно вечером, когда уже почти стемнело, Чиччо и Ненэ пошли к молу запастись свежей рыбой. Среди рыбаков еще находились отчаянные головы, которые, рискуя жизнью, выходили в море и доставляли улов практически контрабандой. Друзья ожидали прихода лодок, как вдруг застыли от удивления: в порту появились Луллу и Джуджу. Впервые эта парочка показалась на публике вот так, открыто.

Джуджу был очень прилично одет, причесан, тщательно выбрит. В руке он держал соломенную сумку, с которой обычно ходят на базар. Луллу также была одета торжественно и так сильно надушена своими особенными духами, что казалась окутанной облаком волшебного аромата. Двое влюбленных держались за руки, создавалось впечатление, что они направляются для свершения сокровенного обряда.

— Куда это вы собрались?

— Нам надоело торчать в четырех стенах. Джуджу взял напрокат лодку, вот решили совершить морскую прогулку.

Чиччо изумленно посмотрел на Джуджу:

— Ты с ума сошел. В море полным полно американских и английских кораблей. Вас расстреляют и потопят!

— Да ладно! — возразил Джуджу. — Мы не будем далеко отплывать. Ничего страшного. Если станут спрашивать Луллу, скажите, что завтра вечером я ее доставлю в «Пансион». Тем более что до завтрашнего дня она в моем распоряжении.

— Так вы что, всю ночь собираетесь кататься?

— Конечно. Может, и все утро. Я даже поесть захватил, — и Джуджу кивнул на сумку.

— Вы точно сошли с ума, — заключил Ненэ.

Они обнялись на прощание. Потом Луллу с Джуджу прошли к небольшой лодке, покачивающейся на волнах у причала, сели в нее и еще раз помахали друзьям. Луллу расположилась на корме, Джуджу начал работать веслами. В этот момент причалили две рыбацкие шаланды, и Чиччо с Ненэ потеряли парочку из вида. Ужин не получился особо веселым. Девушка по имени Таня получила известие, что ее брат погиб на фронте. Таня, с разрешения мадам Флоры, сидела на коленях у Ненэ, а он заботливо кормил ее. Время от времени девушку охватывали рыдания, и тогда она прятала лицо на груди у Ненэ, чтобы остальные не видели ее слез. Неожиданно Таня спросила:

— Ты что, с Луллу обнимался?

— Да, пару часов назад.

— От тебя так сильно пахнет ее духами!

Наконец среди слез, рыданий и вздохов, они распрощались. Выйдя из «Пансиона», Чиччо и Ненэ, не говоря ни слова, крепко обнялись и постояли так некоторое время. Потом так же молча разошлись, и каждый пошел своей дорогой.

Ненэ отправился в Монтелузу, чтобы провести последнюю ночь с Джованной. Джованна в тот вечер была серьезна и молчалива. Они, по обыкновению, сразу же скинули одежду и забрались в постель, но любовь не доставила обоим обычной радости. Потом Ненэ с Джованной лежали и молча смотрели в потолок.

— Ты уверен, что тебе на самом деле необходимо идти в армию? — неожиданно спросила Джованна.

— Конечно. А как же еще?

— Достань справку о непригодности к военной службе. Уезжай куда-нибудь…

— Дезертировать? Я думаю, это недостойно мужчины.

— Тебе же нет восемнадцати. Война скоро кончится, тебя не найдут. Никто не узнает… и… я боюсь, что тебя могут убить, — Джованна уткнулась в подушку, чтобы Ненэ не увидел ее слез.

— И я боюсь. Но если я уклонюсь от армии, как стану смотреть в глаза своим друзьям? Своему отцу? Соседям? Я должен идти на войну.

Минут пять прошло в молчании. Ненэ ласково гладил ее волосы. Джованна сказала:

— Ты принес вино? Идем на кухню.

Потом они долго стояли у дверей и целовались. Ненэ решил уходить, уже занес ногу над порогом, как вдруг, будто что-то вспомнив, резко обернулся, захлопнул дверь и схватил Джованну в охапку. Девушка дрожащими пальцами расстегнула юбку, и Ненэ в последний, как ему казалось, раз жадно взял ее тут же в прихожей, не снимая одежды и ботинок.

Рано утром он вернулся в Вигату и попрощался с отцом, который нес военную службу в порту. Потом съездил в деревушку, где укрывалась его мама со всеми дядюшками и тетушками. Ровно в семь утра последнего дня июня Ненэ сел в поезд на Рагити. Он рассчитывал прибыть к месту службы часа за три, но попал туда только утром первого июля. Пути были разворочены бомбами, и они ожидали в чистом поле, пока специальная бригада восстанавливала рельсы. Ненэ явился в штаб ВМС, предъявил повестку, и его отправили к фельдфебелю, который внес его имя в список.

— Где мне получить обмундирование?

Фельдфебель рассмеялся:

— Обмундирование? Чего захотел! Да нет тут ни хрена! Ни хрена нет, понял? Вот возьми, прикрепишь себе на рукав. Это будет твоя гимнастерка! — и протянул Ненэ шеврон с надписью КВМС.

— Что означают эти буквы?

— Королевские Военно-морские силы.

— А как мне его прикрепить, шеврон?

— Специальной заколкой.

— Ну, дайте мне тогда заколку.

— Нет. Нет у нас здесь ничего, ты поймешь, наконец? Ступай в порт, в военную часть, представишься лейтенанту Каммарано.

— Мы на корабле в море выйдем?

— На каком, на фиг, корабле? У нас нет судов, чтобы выходить в море, все разбиты к черту. У нас остались только глаза, чтобы плакать.

Ненэ сунул шеврон в карман и вышел. Не успел отойти, как налетели самолеты, и он рванул к ближайшему укрытию. Бомбежка была нешуточная, пострашнее, чем в Вигате. Бомбы оставляли такие большие воронки, что туда, казалось, мог поместиться целый грузовик. Грохот, огонь, дым, пыль от обрушивающихся зданий, звон стекла, свист осколков, крики, канонада орудий — все смешалось в адской фронтовой мешанине. Дыхание смерти обжигало затылок и парализовывало волю. Несправедливо жестокое, непомерно тяжелое испытание для юноши.

Наконец Ненэ удалось добраться до своей части, которая размещалась у въезда в порт в огромном, похожем на склад бункере. Лейтенант ВМС Каммарано, пока искал заколку, объяснил задачу подразделения, в которое определили Ненэ. Они должны расчищать завалы, а также собирать трупы или части трупов. Отыскав заколку, лейтенант самолично закрепил шеврон на коротком рукаве рубашки. Ненэ поинтересовался, где ему можно оставить личные вещи.

— Двадцать пятая койка, внизу, — распорядился лейтенант.

Казарма находилась в том же бункере, двухъярусные нары в два ряда, возле каждой пары коек — корзина без крышки.

— Бросай сюда шмотки и напиши вот на этой карточке свое имя.

Всю ночь доносились глухие разрывы бомб. В пять часов утра они вышли из бункера, было невыносимо жарко. Команда разобрала лопаты у входа в бункер и отправилась расчищать улицу, на которой не осталось практически ни одного целого дома. Ненэ замешкался. Откуда начинать?

— Эй, морячок, иди-ка сюда! — позвал его мужчина в штатском, с нашивкой старшины на рукаве. — Ступай раскапывать ту кучу, — и указал на груду обломков посреди улицы. — Когда-то это был роскошный бордель.

— А если там будут мертвые?

Ненэ ужасно боялся наткнуться на труп.

— Вряд ли. Пару дней назад мы там все вычистили. Но ты все равно посматривай…

— Послушайте… а если я найду… что надо делать?

— Позовешь кого-нибудь. Не бзди.

Они работали уже третий час, как вдруг полстены, остававшейся в целости, с грохотом рухнуло, подняв облако густой пыли. Ненэ чуть не задохнулся, его пробил ужасный кашель, глаза слезились. Когда пыль осела, Ненэ увидел, что за упавшей стеной открылось нечто вроде арки, под которой стояла великолепная статуя из белого мрамора.

То была статуя девушки в натуральную величину. Совершенно нагая, грудь безупречной формы, аккуратная прическа, лицо обращено к небу, глаза зажмурены, рот раскрыт в безмолвном крике, руки сложены в молитвенном жесте. Кого изображала эта странная статуя? То, что в борделе держали скульптуру обнаженной женщины, было вполне нормально. Но почему тогда девушка изображала состояние, которое больше подходило для храма? Ненэ подошел и дотронулся до статуи. Это был не мрамор и не гипс, это была человеческая плоть. Труп молодой женщины окаменел в смертельной агонии и густой пыли. Ран на ее теле не было, наверное девушка задохнулась в облаке пыли при обрушении здания.

Ненэ выронил лопату и согнулся пополам, содрогаясь от рвоты и ужаса.

Вечером, едва растянувшись на койке, он заснул в полном изнеможении. Даже бомбы, которые рвались совсем неподалеку, не могли его разбудить. Фронтовой сон.

Койку напротив, через проход, занимал щуплый рыжеволосый паренек. Ненэ познакомился с ним в первый же день. Соседа звали Личо Фумагалли, он был из деревушки Калатофими, и ему совсем недавно исполнилось восемнадцать лет. Очевидно, положение на фронте стало настолько критичным, что командование лихорадочно мобилизовывало даже школьников. Вечером люди из подразделения, измученные непосильной работой, уплетали дневной паек: по двести грамм заплесневелого хлеба и по миске похлебки из бобов. Личо подсел к Ненэ:

— Привет! Ты новенький?

— Да, вчера прибыл. А ты?

— Я уже здесь больше недели. Страшно попервости?

— Страшно, — признался Ненэ.

— Ладно, освоишься. Я первые дни тоже ужасно боялся. А сейчас вроде ничего, привык понемногу. И ты привыкнешь.

Личо рассказал Ненэ, что в их команде практически не было кадровых военных, один лейтенант Каммарата, да и тот недавно после контузии. В основном отделение состояло из гражданских лиц: таких же молодых ребят, как они, недавних студентов, нескольких пожилых мужчин, бывших учителей, рыбаков, крестьян да нескольких моряков из расформированных экипажей. Медпомощь оказывал один ветеринарный врач предпенсионного возраста. «Да, — подумал Ненэ, — в этом бункере собрались вояки еще те».

— А у тебя девушка есть? — расспрашивал Личо.

— Есть, осталась в Монтелузе.

— Красивая?

— Очень. У нее каштановые волосы и карие глаза. Учительница латыни. А у тебя?

— Да, есть. Это моя любовь навеки, — Личо вынул из внутреннего кармана фотокарточку, приложил к губам и поспешно убрал.

— Это твоя невеста?

— Нет, мы не обручены. А ты со своей девушкой… вы…

— Конечно, — гордо ответил Ненэ.

— А я вот с женщиной еще ни разу не спал.

— Ну, ты хоть со своей девушкой целовался?

— Да, и много раз! Как ты думаешь, когда я вернусь с войны, она мне даст?

— Конечно, даст, — ободрил Ненэ товарища. — Ты вернешься героем. Ни одна девушка тебе не откажет!

— Правда?

Личо аж весь засветился от счастья. Потом опять достал фотокарточку, приложил к губам, спрятал и, продолжая улыбаться, лег на свою койку.

На следующий день подразделение отправили расчищать обломки в дальний конец поселка. Ненэ работал бок о бок с Личо, как вдруг завыла сирена, загрохотали орудия и начался очередной авианалет. Над их головами пронесся сначала один штурмовик, потом сразу второй. Фонтанчики пулеметных очередей взрыли дорожную пыль. Следом тяжело шли бомбардировщики. Воздух наполнился омерзительным свистом хвостовых стабилизаторов, и сразу же последовал грохот разрывающихся бомб.

— В укрытие! — скомандовал старшина, а люди уже бежали что есть силы к щели с накатом, устроенной в земле метрах в ста от завала. Двое из подразделения лежали неподвижно, сраженные осколками наповал. Ненэ обернулся — Личо корчился на земле, обе ноги были перебиты, кровь хлестала из артерий, попадала на густую пыль и застывала в виде грязных бурых комочков. Личо выл и безумно смотрел Ненэ в глаза, ничего не соображая. Одна лишь дикая пронзительная боль заполняла его в эту секунду. Недолго думая, Ненэ бросился к товарищу, поднял, положил его руки сзади себе на плечи, взвалил на спину и потащил к укрытию.

Все вокруг было наполнено адским грохотом, шелестом осколков, свистом и разрывами бомб, ревом моторов, пулеметными очередями. Ненэ не чувствовал ни ужаса, ни страха, его инстинкты оцепенели, тело двигалось само собой, уши заложило, глаза заливал грязный липкий пот. Ненэ лишь отчетливо слышал мычание Личо, вернее, ощущал затылком вибрации, исходившие из его горла. Да еще явственно чувствовал на своей шее теплую струйку крови, смешанную со слюной изо рта Личо. Щель с накатом была уже совсем близко, люди махали руками и кричали, но ни один их них не вылез из укрытия, чтобы помочь. Вот Ненэ уже у края окопа, как вдруг в пяти шагах разорвалась бомба. Ненэ почувствовал один за другим два тупых удара в спину и рухнул навзничь на дно окопа, с товарищем за плечами. Два осколка вонзились под лопатку и в позвоночник Личо. Если бы Ненэ не тащил его на плечах, осколки достались бы Ненэ.

Моряки подняли Личо и бережно положили на расстеленный бушлат. Ненэ задыхался, в глазах стояли кровавые слезы, ни ног, ни рук он больше чувствовал. Потом, сделав нечеловеческое усилие, подполз к Личо. Агония была мучительной: ноги парня дергались в конвульсиях, он хрипел, на губах пузырилась кровавая пена. Правая рука бессознательно скользнула во внутренний карман, но тут тело содрогнулось в предсмертной судороге, и Личо затих. Матрос закрыл парню глаза. Бомбежка продолжалась, а Ненэ сидел у трупа и тупо смотрел на бледное, искаженное гримасой лицо. По щекам Ненэ катились слезы, смешанные с кровью, пылью и потом.

Минут через тридцать налет прекратился. Над площадкой стояло облако дыма и пыли. Неподалеку что-то с треском и шипением горело. Кашляя и ругаясь, люди потихоньку вылезали из убежища. К Ненэ подошел старшина, внимательно посмотрел ему в лицо, заметил следы слез, но ничего не сказал.

— Надо маме его сообщить, — сказал Ненэ глухим голосом и вдруг, вспомнив что-то, добавил: — И еще его невесте.

Старшина осторожно сдвинул руку Личо с груди, в пальцах была зажата фотокарточка. Мужчина удивленно посмотрел на нее, а потом протянул Ненэ. Это была вырезанная из журнала и наклеенная на картон фотография Греты Гарбо.

Через трое суток Ненэ получил увольнение на полдня. Он шагал по пустынным улицам в каком-то полном отрешении, так что не заметил несущийся на скорости автомобиль. Водитель успел затормозить, но все-таки задел Ненэ, и тот грохнулся на землю.

— Поранился? — закричал водитель, выскакивая из машины.

— Нет.

Ненэ попытался встать, и мужчина протянул ему руку.

Ненэ обомлел — рука, за которую он держался, принадлежала человеку, которого считали покойником!

Барону Джаннетто Никотра ди Монсеррато, чьи жалкие останки извлекли из-под развалин собственного загородного дома. Барону, из-за которого Сирия, возможно, лишила себя жизни.

Да, это был он, вне всякого сомнения, несмотря на то, что отрастил усы, как у татарского наездника. Барон тоже узнал Ненэ.

— Ах, это ты? Здравствуй, — произнес он ледяным голосом.

— Но вы же… вы…

Ненэ испытывал шок не столько от наезда автомобиля, сколько от встречи с человеком, которого считал погибшим.

— Так и быть, сейчас все расскажу. Подожди меня вон в том кафе. Только отгоню машину и вернусь.

И он пошел, прихрамывая, к хорошо знакомому спортивному автомобилю. Стало быть, его машину никто не угонял. Ненэ сел за столик, и скоро в кафе зашел барон.

— Закажешь что-нибудь?

— Апельсиновый сок.

У Ненэ пересохло во рту.

— А я возьму себе газировки. — Барон сделал заказ и взглянул на Ненэ. — По твоему удивленному виду ясно, что мне удалось здорово всех надуть.

— О да. А вы знаете, что Сирия пропала после того, как…

— Конечно, знаю. Все это было подстроено. Она пришла в условленное место, и мы на моей машине уехали в Мессину.

— Значит, Сирия знала, что ваша гибель не более чем спектакль?

— Ну, разумеется, знала. Мы с ней вместе все это и придумали.

Официант принес напитки.

— Пролив нам переплыть не удалось, — продолжал барон, — и тогда я отправился сюда, у моего друга здесь дача неподалеку, в четырех километрах, он мне ключи оставил. Я в Рагити заехал купить чего-нибудь. Слушай, у тебя деньги-то есть? Если нет, то поехали к нам на обед. Сделаем Сирии сюрприз.

— Нет, спасибо, мне надо вернуться в часть. Но простите мое любопытство: кому принадлежали останки, которые нашли под обломками вашего дома?

— А, те? Да какому-то трупу, сейчас их везде полно, сторож притащил. Надели ему на руку мой перстень, чтобы уж никаких сомнений не оставалось. А потом, во время бомбежки, сторож подорвал дом динамитом.

— Понятно. А вы не боитесь, что сторож проговорится?

— А какой ему интерес? Я продал этому сторожу всю мою собственность по очень дружеской цене. Ему не нужны заморочки с законом. К тому же у него еще будут проблемы с моей женой, когда та узнает, что перед смертью я все продал ему.

— И что вы теперь собираетесь делать?

— При первой возможности уедем на континент, в Швейцарию. У меня там есть деньги, которых нам вполне хватит на жизнь, и даже с лихвой.

Барон встал и полез в карман за деньгами.

— Я расплачусь, — заявил Ненэ.

Они пожали друг другу руки.

— Большая просьба… Никому ни слова.

— Не сомневайтесь. И большой привет Си… синьоре.

— Передам.

Около трех часов утра девятого июля Ненэ, который спал как мертвый, был разбужен моряком с соседней койки:

— Американцы начали высадку.

— Где?

— Между Джелой и Ликатой.

Над бункером бушевал настоящий ливень из бомб, пулеметных очередей, зенитных выстрелов, огня и стали. Ни одна живая душа не устояла бы под такой грозой. Ненэ спал в одежде, поскольку у него не было сил каждый раз раздеваться. Он поднялся со своей койки и пошел к выходу. В казарме никто не спал, люди, узнав про высадку, были возбуждены и встревожены. Часовых не было, ночь казалась днем. Ненэ вышел из бункера, сорвал шеврон и швырнул на землю. Да, он дезертировал, но это для него было уже неважно. Ненэ шагал легко и бодро в абсолютной уверенности, бог знает почему, что ни одна бомба, ни одна пуля, ни один осколок не причинят ему вреда. Так он шел и шел через Рагити, пока не вышел на дорогу к деревне, где находилась его семья. На рассвете его нагнал грузовик с итальянскими солдатами, и они подвезли Ненэ. Не проехали они и десяти километров, как появились два самолета и расстреляли транспорт. Грузовик сгорел, а солдаты убежали в поля. Ненэ продолжил путь пешком, солнце пекло немилосердно, и сил у него почти не осталось. Наконец он добрел до хижины, у дверей которой сидел старик.

— Можно попросить у вас немного воды?

Не говоря ни слова, старик протянул Ненэ кувшин с чистой колодезной водой:

— Дезертир?

— Да. А как вы догадались?

— Да таких, как ты, пацанов, уже с десяток здесь прошло. Есть хочешь?

— Хочу.

— Могу дать тебе немного жареных бобов.

Навстречу Ненэ ехала военная техника, итальянцы отступали с побережья, где высадились американцы. Один грузовик вдруг остановился, его двигатель заглох. Солдаты попрыгали из кузова, столкнули полуторку в придорожную канаву и поспешно залезли в другой, тоже битком набитый грузовик.

Что это, разгром, поражение? Беспорядочное, паническое бегство, спасайся, кто может? И куда же они бежали? К проливу, где, столпившись, как стадо баранов, дали бы возможность американским штурмовикам легко разнести всех в клочья?

Ненэ навстречу попался грузовик с бойцами, одетыми в морскую форму. Грузовик застрял посреди дороги, и водитель никак не мог его завести. Ненэ подошел к шоферу, прапорщику с усталым лицом, и спросил:

— Откуда едете?

— Из Вигаты.

— Давай, давай, шевелись, заводи машину, — орали матросы в кузове, стуча по кабине.

— Почему отступаете?

— Вигата полностью разрушена, корабли частью потоплены, частью ушли в море, зенитных батарей больше нет. Через два, максимум три дня туда придут американцы. Если хочешь, можем подвезти тебя до Мессины.

— Нет, спасибо.

Что с его отцом? Ненэ вовсе не был подавлен сообщенным моряком известием, наоборот, тело наполнилось какой-то новой, отчаянной силой. Он бросился по дороге почти бегом. Через некоторое время его обогнал немецкий мотоцикл и остановился. Немецкий солдат показал Ненэ жестами, что может подвезти его, и Ненэ устроился в коляске. Едва мотоцикл двинулся, Ненэ провалился в глубокий сон. Ему снилось, что он падает в бездонный колодец, а кто-то еще и сбрасывает на него сверху тяжелые камни. Бог знает, сколько времени он проспал. Проснулся Ненэ среди звенящей тишины, даже птицы не пели. Мотоцикл стоял у обочины, солдат спал, склонив голову на руль.

Спал? Тогда почему его голова вся в крови? Ненэ выскочил из коляски и бросился бегом по дороге. Его сон был так близок к обмороку, что парень даже не услышал, как налетевший американский штурмовик прошил немца очередью.

Ночь Ненэ провел в придорожной канаве, скорчившись, в полусне, а в десять утра пришел в деревню, где жила его мать. Едва она увидела сына, измученного и со сбитыми в кровь ногами, заплакала и спросила:

— Что-нибудь известно о папе?

— Нет.

Через три часа в деревушку вошли американцы. По стенам домов были расклеены листовки, которые начинались так:

ВОЕННАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ СОЮЗНИКОВ

НА ОККУПИРОВАННЫХ ТЕРРИТОРИЯХ

Я, Генерал Гарольд Р. Л. Джи. Александер, G.C.B., C.S.I, D.S.O., M.C., Главнокомандующий Союзными войсками, Глава Военной Администрации оккупированной территории, объявляю, что данному населенному пункту возвращается свобода…

«Тут есть некоторое противоречие, — подумал Ненэ. — Если эта деревня освобождена, то почему ее называют оккупированной территорией?»

Так или иначе, это означало, что по дороге на Вигату бои больше не идут. Ненэ отыскал велосипед и на заре выехал. Путешествие до Вигаты заняло около восьми часов. Дорога была забита сотнями грузовиков с американскими солдатами и боеприпасами. Ревели огромные, как дома, танки, проезжали мощные джипы, способные забраться вверх по гладкому склону.

Ненэ постоянно вынужден был объезжать их по полям. Первый раз он оказался на поле с обугленными, поваленными деревьями и выжженной травой. Там стояло четыре развороченных итальянских танка с открытыми люками. У разбитых гусениц лежали кучи обугленных тряпок, некогда серо-зеленого цвета. Два трупа разлагались под лучами солнца. В другой раз Ненэ наткнулся на военный грузовик, специально остановленный подальше от дороги. В двадцати метрах от грузовика стояли, образуя очередь, американские солдаты. Их было больше дюжины, они громко разговаривали, шутили, смеялись, хлопали друг друга по плечам. Ненэ стало любопытно, и он подъехал посмотреть.

В тени оливкового дерева, на растянутой камуфляжной сетке лежала на спине голая девушка. Рядом на земле, подстелив под себя ее юбку и блузку, сидел мужчина лет сорока, одетый во все черное и с черной шапочкой на голове. Мужчина держал в руке губку. Перед ним стояли ведро с водой и коробка из-под обуви, до половины наполненная долларами. Девушка лежала с закрытыми глазами, раскинув руки и ноги, и казалась мертвой, двигаясь лишь в такт толчкам, которые производил на ней очередной американец. Девушка оставалась неподвижной в паузах между сменой мужчин, не поднимая даже рук, чтобы отогнать налипших на лицо мух. Она не шевелилась и тогда, когда мужчина в черном, забрав доллары у сделавшего свое дело американца и аккуратно положив их в коробку, обмакивал губку в ведро с водой и промывал девушке промежность.

Поселок был разрушен, но не полностью, как рассказывал моряк. Дом Ненэ оставался целым и невредимым, соседский дом, напротив, разнесен в щепки. Ненэ открыл дверь своим ключом, который всегда носил с собой. В доме все было в порядке.

Ненэ отправился в порт. Там царила невероятная суматоха, с моря плыли боевые машины, которые, едва коснувшись берега, трансформировались в сухопутные бронетранспортеры. Дороги, по которым они проходили, были разбиты в жидкую грязь. В центре порта на установленной десятиметровой платформе солдат с двумя флажками регулировал движение.

Потом Ненэ увидел своего отца, разговаривавшего с двумя американскими морскими офицерами. Ненэ застыл от удивления и долго смотрел на эту картину, раскрыв рот и вытаращив глаза. Вот такие дела!

Возвращаясь домой, чтобы отдохнуть, Ненэ проходил мимо «Пансиона Евы». В какой-то момент он решил, что потерял ориентировку, так как совсем не узнал это место. И вдруг понял. Ориентиров больше не было. Не было «Пансиона», не было склада пиломатериалов, не было соседнего дома. Ничего. Только груды обломков. Ненэ почувствовал комок в горле, однако потрясение оказалось не таким уж сильным. Ненэ видел картины и пострашнее.

У ратуши его окликнули. Ненэ обернулся — это был Чиччо. Они бросились друг к другу, выкрикивая имена, будто стояли по разные стороны бесконечности. Объятия были столь крепкими, что парни едва не задушили друг друга.

— Ты когда приехал? — спросил Чиччо.

— Час назад, на велосипеде. А ты?

— А я вчера. Ну что, поужинаем сегодня вместе? Спокойно поговорим да и праздник отметим.

— Давай. Только что праздновать, за исключением того, что мы живы?

Чиччо удивился:

— А разве тебе сегодня не исполняется восемнадцать лет?

Ненэ хлопнул себя по лбу:

— Ну точно, как же я забыл! Куда пойдем?

— На природу. В городе слишком жарко, да и пахнет мертвечиной. Я все беру на себя, ты ни о чем не думай. Заеду за тобой на велосипеде к восьми.

Чиччо был прав. Ненэ поначалу не обратил внимания, а теперь отчетливо чувствовал запах — запах смерти. Под завалами еще оставались трупы, которые разлагались в этой немыслимой жаре.

Чиччо приехал в восемь. К багажнику его велосипеда был привязан пакет с тремя килограммами свежайших сардин, а на руле висела сумка, из которой торчали три здоровенные бутылки вина.

— Вино повезешь ты, а то мне трудно крутить педали. По дороге нам нужно найти чистую черепицу.

— Это не проблема, вокруг столько развалин! Куда поедем?

— На Лестницу Турков.

Перед самым выездом из поселка они нашли то, что искали — глиняную черепицу с кровли. Чиччо с Ненэ подъехали к подножию Лестницы, когда солнце склонялось к закату.

На пляже не было ни души, и море не сверкало безмятежной гладью. До самого горизонта оно отливало металлом бесчисленных военных и транспортных судов.

Друзья взобрались на утес, Чиччо принялся собирать камни, а Ненэ — сухие ветки. На краю утеса они соорудили из камней нечто вроде очага высотой тридцать сантиметров. Ненэ сходил к воде и хорошенько помыл черепицу. Чиччо сложил ветки внутри очага, зажег огонь, а потом аккуратно положил на камни черепицу вогнутой стороной вверх. Теперь нужно было только дождаться, когда черепица накалится в огне. Они раскупорили бутылку и по очереди приложились.

Наступала чудесная ночь, будто ниспосланная провидением: ни ветра, ни шума, только легкий шелест прибоя.

— Честно говоря, мы с тобой всего пятнадцать дней не виделись, а мне кажется, что прошла вечность, — сказал Чиччо. — Как у тебя там все в Рагити сложилось?

— Плохо, — и Ненэ поведал о своих приключениях. — А у тебя как в Каммарате?

— Нормально. А знаешь, я там твою кузину встретил, Анжелу.

— Да ну! И как она?

— Здорова, все хорошо. Единственная беда — ее муж. Этот кретин ничем не занимается, дома не бывает, с утра до ночи играет в карты. В поселке говорят, что когда мужа нет дома, к Анжеле ходят мужчины. Она утешается, наставляя ему рога. Мне рассказывали, что…

— Стоп, лучше сменить тему.

— А с «Пансионом» что?

— Знаешь, я уехал в Каммарату двадцать седьмого числа, а утром четвертого июля мне надо было вернуться сюда. «Пансион» же разбомбили как раз накануне. Я встретил обоих Джаколино, отца и сына, оба плакали. Они мне сообщили, что мадам Флора и девушки все живы и здоровы и что той ночью они спаслись в убежище.

— А сейчас они где?

— Бог весть… Как там черепица?

— Еще немного надо погреть. Слушай, я хочу рассказать тебе одну историю, которая произошла со мной в Рагити. Но дай слово никому не болтать.

— Обещаю.

— Барон и Сирия живы.

Чиччо лежал на спине и любовался звездами, но, услышав слова Ненэ, резко вскочил, опершись локтем на скалу. На его изумленном лице плясали отблески огня.

— Не может быть!

Тогда Ненэ рассказал ему всю историю. Друзья рассмеялись. Тут в голову Чиччо пришла мысль:

— Тогда вполне возможно, что…

— Что возможно?

— Что Луллу с Джуджу могли сделать то же самое.

— Разве? Они ведь не вернулись с морской прогулки.

— Мы двое были последними, кто их видел. Весьма вероятно, что они причалили где-нибудь здесь, вышли на берег, а дальше ушли пешком.

— А пустую лодку нашли?

— Нет. Да кто ж ее найдет, здесь такой бардак в последнее время…

Парни опять засмеялись. Бутылка кочевала из рук в руки, и они не заметили, как прикончили первую. Посмеиваясь, выложили несколько сардин на раскаленную черепицу. Буквально через несколько секунд рыба была чудесно поджарена. Друзья ели руками, в полном молчании.

Есть, пить, слушать прибой. С вновь обретенным другом. Что может быть более прекрасного в жизни? Война пронеслась мимо и скрылась вдали, казалось, ее и не было вовсе. Может быть, она просто приснилась?

Потом парни вдруг разом прекратили поедать рыбу и уставились в пламя костра. Один и тот же вопрос светился в глазах.

Почему свежие морские сардины слегка отдавали мятой, корицей и гвоздикой?

Друзья ошибались, Луллу и Джуджу никогда больше не вернулись на берег. Они уплыли на лодке в море, чтобы вместе остаться там навеки.

Чиччо принялся уплетать сардины, а Ненэ сидел, задумавшись. Тогда Чиччо воскликнул:

— Ешь, дурак, чего смотришь? Мне вот кажется, что это просто запах хорошей приправы.

В поселок они вернулись в три часа утра, в стельку пьяные, постоянно падая с велосипедов. Добравшись до места, где когда-то стоял «Пансион Евы», они остановились и сели среди обломков.

Чиччо вынул пачку американских сигарет, закурил. Помолчав, Ненэ попросил:

— Дай и мне одну.

И закурил первую в своей жизни сигарету.

Послесловие автора

Эти записки являются не более чем писательскими каникулами, которые я позволил себе в преддверии неизбежного восьмидесятилетия.

Это не историческая повесть и не детективная история, жанр сего произведения, по счастью, не поддается определению. Помимо прочего, и само чтение его, полагаю, окажется для читателя менее тягостным, нежели чтение остальных моих романов. Даже название романа отличается от предшествующих и привычных названий.

Хочу также заметить, что рассказ этот отнюдь не автобиографический, хотя я и подарил главному герою уменьшительное имя, которым меня называли друзья и близкие. То, что действительно является подлинным — это «Пансион Евы». Он существовал на самом деле, в то время как имена всех персонажей и все приключившиеся с ними истории полностью придуманы.

А. К.

Примечания

1

Старинное сицилийское кушанье, нечто вроде пирога со множеством ингредиентов: рыбой, сыром, овощами и др. — Здесь и далее прим. перев.

2

Глава фашистской организации в городе или области и, соответственно, обращение к нему.

3

Глава муниципального управления; обращение к данному лицу.

4

Сорт сыра.

5

«Красное знамя», гимн итальянских коммунистов.

6

Кавальере — уважительное обращение к человеку, имеющему заслуги перед государством в какой-либо области деятельности, например кавалер труда, кавалер искусств.

7

Виноградная водка типа чачи.

Content

Андреа Камиллери
ПАНСИОН ЕВЫ

Часть первая СТУПЕНЬ К ПАРНАСУ

Часть вторая ОТПРАВЛЕНИЕ НА ЦИТЕРУ

Часть третья ПОД СЕНЬЮ ЦВЕТУЩИХ ДЕВУШЕК

Часть четвертая ЧУДЕСА И ЗНАМЕНИЯ

Часть пятая СЕЗОН В АДУ

Послесловие автора

Примечания