Юлия Жукова

В семье не без подвоха

Глава 1

Когда Азамат рассказал мне, что названия месяцев на Муданге происходят от архаичных имен разных богов и каждый месяц посвящен своему богу, мне не потребовалось ни заглядывать в календарь, ни обращаться к Старейшинам, чтобы предсказать, что рожать я буду на стыке месяца Укун-Тингир и месяца Ирлик-хона. Сезоны на Муданге неравной длины: весной и осенью по пять месяцев, а летом и зимой по шесть, только зимой еще несколько дней съедаются, потому что год составляет немножко меньше двадцати двух месяцев. Ну, или потому, что бог стужи, на которого приходится третий месяц зимы, – карлик. Тут уж кому какое объяснение ближе. Укун-Тингир посвящен пятый месяц лета, потому что это самое урожайное время в северном полушарии, в котором лежит бо́льшая часть муданжского континента. Конечно, раз лето такое длинное, в принципе растительность приносит по нескольку урожаев в сезон, но все же месяц Укун-Тингир – это пик изобилия. Ну, а Ирликом, понятное дело, все заканчивается, потому что он ведь крадет солнце. Равноденствие выпадает приблизительно на последний день лета, и после этого дни становятся короче ночей, к тому же весь месяц муданжские луны проскальзывают по небу еще до заката, а ночью воцаряется беспросветная тьма. В этот месяц муданжские дети, собираясь в пустующих по ночам клубах, рассказывают страшилки, а молодежь развлекается гаданиями и прочей ворожбой, примерно как у нас на Святки. В это же время активизируется разнообразная нечисть, которая боялась показать нос, пока грозная Укун-Тингир приглядывала за планетой в свой месяц.

Вот и лежу я теперь в шезлонге на веранде с видом на искрящиеся в полуденном солнце воды Дола, слушаю, как Азамат воркует над колыбелькой, и вроде как восстанавливаюсь после родов. Хотя и восстанавливаться-то особенно не приходится: все прошло без сучка без задоринки, даже понервничать не успела. Я долго думала, лететь ли мне на Гарнет, или довериться Ориве, которую я несколько месяцев прицельно учила принимать роды, но Азамат категорически заявил, что не доверит мою жизнь ни местным, ни гарнетским повитухам, и договорился с Земным Союзом о поставке партии врачей с целью обеспечивать медицинскую поддержку развивающемуся региону Вселенной. Честно говоря, я ужасно обрадовалась, и не столько даже тому, что буду в надежных руках (я-то Ориве вполне доверяю), сколько тому, что будет с кем поделиться пациентами. Последнее время ко мне стали выстраиваться такие очереди, что пришлось задрать цены вдесятеро, чтобы хоть как-то справляться с потоком страждущих. И тут же, конечно, включилась совесть и стала меня пилить, что помощь надо оказывать тем, кто в ней больше нуждается, а не тем, у кого больше денег, и все в таком духе. Удивительно, как внезапно слишком мало пациентов превратилось в слишком много. Короче говоря, когда Азамат сказал, что подписал визы пяти врачам, я даже немножко поплясала от радости, хотя уже было тяжеловато.

Набрать миссионеров оказалось довольно трудно. Во-первых, мало кто вообще хотел лететь за тридевять галактик на этот никому не нужный Муданг, даже ради очень больших денег. И то сказать, у всех семьи, друзья, и все привыкли, что с работы домой можно добраться максимум за несколько часов, да и то если очередь в туннель слишком длинная. А тут земными средствами передвижения три недели, муданжскими – полторы… С другой стороны, абы кого привозить тоже нельзя – окажутся жуликами какими-нибудь, обманут солидных людей, и вот он, международный скандал. Поэтому для всех желающих пришлось устроить серьезную проверку чуть ли не под микроскопом, и многие ее не прошли. Еще заметное количество порядочных людей сами сошли с дистанции, и, зная методы Земного Союза, я не могу их осуждать. В итоге остались четверо, и тут я вспомнила про Янку. Мы с ней переписывались все то время, что я осваивалась на Муданге, и я много чего ей понарассказывала о местных обычаях. Она, конечно, от муданжцев несколько пострадала, ее ведь тоже, как меня, пытались силком замуж выдать, но зато у нее уже был опыт культурного контакта, хоть и негативный. К тому же она училась вместе со мной в космическом колледже и тоже ходила на муданжский язык, а это очень большой плюс, поскольку на Муданге совсем мало народу говорит на всеобщем. Так что я принялась Янку уговаривать. Ломалась она долго и крови всем попортила изрядно, но после того, как Азамат лично перед ней извинился за поведение своих сограждан и пообещал, что никто больше на ее свободу не покусится, она все-таки согласилась. И пока что об этом не жалеет. Вон она сидит на перилах, крутит рыжий локон и пожевывает полоску вяленой сурчатины, наслаждаясь видом на девственную муданжскую природу.

– Он опять заснул, – разочарованно сообщает Азамат.

Я усмехаюсь.

– А ты чего хочешь, чтобы он бегал на второй день?

– Нет конечно, – вздыхает Азамат, и по вздоху понятно, что именно этого он и хочет. – Просто никогда не видел таких маленьких детей…

Я закатываю глаза. Эту фразу за последние двое суток я слышу примерно двухсотый раз. А какого труда нам с Янкой стоило уговорить начинающего папу вообще взять ребенка на руки! Он же такой маленький-хрупкий, ах-ах-ах, да я не знаю, как его держать, а вдруг помну, а вдруг напугаю! Девчонки еще поначалу в другую комнату уходили поржать, а потом плюнули на приличия, все равно Азамат ни на что, кроме младенца, внимания не обращал. То ему стало казаться, что ребенок плачет, потому что его боится. Ребенок же задрых у него на руках, всем своим видом демонстрируя беспочвенность папиных страхов. Азамат некоторое время повосхищался, а потом стал переживать, что это малыш все время спит, а не заболел ли он? В общем, среди этого бардака я волновалась только о том, как бы от смеха кровотечение не началось.

– Погоди, – успокаивает его Яна своим низким блюзовым голосом, – еще на стенку полезешь от его активности.

– Если он в меня пойдет, то да… – мечтательно соглашается Азамат. – Лиза, а ты в детстве активная была?

– Не-а. Я в основном молчала и улыбалась. Но он больше на тебя похож, посмотрим, может, и характером тоже.

Похож – это немного не то слово. Когда Янка мне впервые показала мое дитятко, я почувствовала себя ксероксом. Разве что глазки голубые, так они могут со временем потемнеть. А так просто микро-Азамат. То-то матушка порадуется. Конечно, подрастет, может, еще проявятся какие-нибудь мои черты, но пока вообще ничего общего, даже немного обидно: в конце концов, это я его носила. С другой стороны, теперь уж точно ни у кого язык не повернется предположить, что Азамат ему не отец. А то я уже наслушалась сплетен и обвинений.

– Слушай, Азамат, а нельзя парочку Старейшин сюда выписать на именование? А то уж очень не хочется в столицу переться.

– Ты плохо себя чувствуешь? – тут же настораживается он.

– Да нормально я себя чувствую, просто как представлю, что надо собрать вещи, засунуться в тесный унгуц, потом еще в Ахмадхоте жара, духота, машины, прокисшими фруктами везде пахнет… Может, не будем мучить ребенка?

Азамат качает головой.

– Будущего Императора обязательно должен именовать весь столичный Совет, это ж тебе не сын кожемяки из какой-нибудь островной деревни. А все Старейшины даже по твоей прихоти сюда не полетят, тем более что столичным жителям ведь интересно на наследника посмотреть, убедиться, что он здоровый и красивый. Так что лететь надо, никуда не денешься. В принципе, если ты не хочешь, то можешь остаться, твое присутствие не обязательно.

– Ну, ага, конечно! Мало того что имя моему ребенку будут придумывать какие-то чужие дядьки, так еще чтобы я не присутствовала? Нет уж. Надо хотя бы проследить, чтобы на моем родном языке это имя нормально звучало, а то знаю я вас, назовете каким-нибудь Хунь-Кирдыком, и что я маме скажу?!

– А что не так с этим именем? – удивляется Азамат. – Я знал одного хорошего человека…

Продолжение тонет в нашем с Янкой дружном хохоте.

– Ну ладно, ладно, – успокаивает нас Азамат. – Я написал Старейшине Ажгдийдимидину, объяснил, что у вас на Земле совсем другая традиция с именами, и он пообещал, что Совет посчитается с твоим мнением.

В столицу мы выбираемся на следующий день всей компанией. Янка там вообще-то работает вместе с Оривой, которую я отдала ей во временное пользование, пока я в декрете, так сказать. Коллеги-земляне по-прежнему побаиваются переселяться в другие города и толкутся в столице, где немного повыше процент говорящих на всеобщем. Старейшина Унгуц и еще двое книжников по возможности интенсивно учат их муданжскому, но все равно они еще долго не смогут свободно общаться с пациентами без переводчика, а пациенты совершенно не жаждут посвящать этих переводчиков в свои проблемы. Янка, конечно, тоже не ахти как разговаривает, примерно как я в начале всей этой эпопеи, но ее пациенты часто и сами говорить не умеют, она же педиатр.

Азамат сажает нас прямо перед Домом Старейшин, вынимает меня из кабины и аккуратно ставит на крыльцо, косясь на Янку. Все никак не поверит, что меня уже можно размещать в пространстве вертикально. На площади почти никого нет, только несколько ребят сидят на перилах над рекой, да еще мимо проходят какие-то люди. Мы заходим внутрь.

В Доме Старейшин, как всегда, жарко, душно и пахнет благовониями, отчего мелкий на руках у Янки тут же начинает хныкать. Я не успеваю даже обернуться, как Азамат его уже перехватил и принялся укачивать, одновременно командуя прислужнику открыть окна.

– Старейшины этого не любят, – хмурится прислужник.

– Плачущих детей они любят еще меньше, – веско отвечает Азамат.

Янка выходит подождать нас снаружи в теньке, а нас приглашают в Сердце Дома, то бишь зал, где заседает Совет. Гляди-ка, и правда, все восемнадцать собрались. Унгуц нам радостно подмигивает, Ажгдийдимидин кивает, мы киваем обоим в ответ. Прислужник и тут открывает два окна и занавешивает их тяжелыми гобеленами, чтобы никто с улицы не подсмотрел за таинством.

– Тэк-с, – начинает Старейшина Асундул и прокашливается, глядя в какой-то листок. – Что у нас дальше… Именование наследника.

Можно подумать, они сегодня прямо с утра всем составом заседают и уже забыли, ради чего! Хотя, наверное, это что-то обрядовое, чтобы нечисти голову заморочить, сделать вид, будто дело не важное. Ох и набралась же я тут суеверий!

– Азамат Байч-Харах, значит… – продолжает бубнить Старейшина Асундул. – Урик, ты списки предков составил?

Прислужник кивает и принимается раздавать всем Старейшинам листки с огромным списком имен, насколько я могу видеть, исключительно мужских.

– А что, имена предков как-то влияют?.. – спрашиваю у Азамата шепотом.

Он прищуривается.

– Скорее помогают выбрать.

Прислужник Урик, закончив со списками, прикатывает большой прозрачный экран, из тех, которые с одной стороны картинку показывают, а с другой выглядят как тонированное стекло, и ставит его между Старейшинами и нами. Ага, то есть нам туда смотреть не предлагается. Старейшина Асундул, прищурившись, начинает что-то двигать на экране пальцем.

– Так, ну, глухие я сразу убираю? – уточняет он, оглядывая Совет.

Все согласно гудят. Азамат тихонько выдыхает. Тоже ведь переживал, а вдруг мальчику не судьба править, вдруг глухое имя дадут. Можно подумать, Старейшинам очень надо следующего Императора заново выбирать. Они только расслабились, что можно часть обязательств на кого-то свалить…

Кстати об обязательствах. Азамат теперь крутится как белка в колесе, конечно. Каждый десятый день у него судебный – разбирает тяжбы. В остальное время он пытается оживить институт полиции, который благополучно загнулся за двести лет, и ведет постоянные переговоры с другими планетами, к счастью, в основном по Сети, хотя пару раз уже выезжал на какие-то станции. Еще он надеется к зиме обновить дороги, чтобы обеспечить торговое сообщение между экватором и севером, а еще пришлось создать регулярную армию, джингоши-то не спят. Опять же надо что-то делать с джингошскими платиновыми карьерами, пока свои же до центра планеты все не растащили, а в перспективе хорошо бы вступить в экономический союз с Землей, Ареем и Тамлем, а они требуют устойчивого природопользования… В общем, я бы уже давно слегла, а Азамат ничего, вертится. Старейшины, правда, сильно помогают, да и бывшие соратники тут же получили посты с полномочиями. Вот уж что Азамат хорошо умеет делать, так это организовать осмысленную деятельность. Так что в итоге он даже время от времени может себе позволить выходные, вот, например, чтобы посидеть под дверью, пока я рожаю, и от души понервничать.

– Да-альше, – тянет Старейшина Асундул. – Ну, тут в списке все на «А», это менять не будем? Хорошо-о… Так, занятые от-клю-ча-ем… Ну вот, ребят, смотрите, что есть.

Старейшины вытягивают шеи, прищуриваются, кое-кто достает очки. Шевелят губами, бормочут, переспрашивают друг друга. Один Ажгдийдимидин глядит в пространство, как будто происходящее его вообще не касается.

Унгуц отрывается от созерцания экрана:

– Ну, это все хорошо, но давайте на ребеночка-то посмотрим!

– Да, да, точно, – гудят остальные, как будто только что вспомнили об этой немаловажной детали. Азамат встает и, неся мелкого на вытянутых руках перед собой, предъявляет его всем Старейшинам по очереди.

– Ой ты какой хороший! – не удерживается Унгуц. Асундул на него цыкает, но сам тоже улыбается в бороду.

– Здоровый? – уточняет Изинботор.

Азамат кивает.

Ажгдийдимидин смотрит на ребенка таким взглядом, как будто вспомнил что-то веселое, но ничего не пишет и не показывает. Я считаю, это хороший признак. Наконец все обнесены, и Азамат возвращается ко мне.

– Совет предлагает вам удалиться и подождать решения, – будничным тоном сообщает Старейшина Асундул.

Мы выходим в ту самую комнату, где сидели в ожидании приговора по свадьбе. Там сейчас почти прохладно, потому что ветер с реки продувает через два окна.

– Ты как? – спрашивает Азамат, пододвигая мне подушку для сидения.

– У меня, как всегда, начинает болеть голова от благовоний. Тебе не показалось, что наш духовник как-то уж очень безразличен к происходящему?

Азамат пожимает плечами.

– Я думаю, он уже знает, как малыша назовут, так что ему должно быть скучно. Ты заметила, как он на него смотрел? Что-то хорошее у него в судьбе увидел, не иначе…

Минут через десять Урик приглашает нас обратно. Старейшина Асундул держит в вытянутой руке очередной листочек. Надо будет ему дальнозоркие линзы поставить.

– Совет Старейшин в составе по старшинству: Унгуц, Асундул, Удолын, Агылновч… – он продолжает перечислять всех присутствующих, но у меня по-прежнему муданжские имена в голове плохо держатся, – Ажгдийдимидин и Изинботор по поводу имени сына Азамата Байч-Хараха решение принял. Имя то – Арамат.

Вот я так и знала, что налажают!

– Я против, – говорю с тяжелым вздохом. Я так надеялась обойтись без драки… Еще и живот заныл вдобавок. Азамат смотрит на меня с сочувствием.

– Как это против? – моргает Асундул. – Это решение Совета!

– А так – против, – тоскливо поясняю я. – Был уговор, что если на моем языке имя звучит нелепо, то вы это примете в расчет, правда же?

Старейшина Асундул явно собирается возмутиться, но наш духовник быстро вкладывает ему в ладонь бумажку. Асундул некоторое время щурится, читая мелкий почерк коллеги.

– Ну ладно, – говорит он наконец растерянно. – Уговор был, не спорю. Но почем же нам знать, какое имя как на твоем языке звучит?

Я только собираюсь картинно развести руками, дескать, это вам виднее, дорогие мудрецы, когда меня перебивает один из самых древних дедов, кажется, Агылновч.

– Да она свои варианты сначала предложит пусть!

– Правильно, правильно! – соглашаются все.

– Ладно, гхм, Элизабет, – кивает Старейшина Асундул. – Как бы ты этого ребенка назвать хотела?

– Ну-у, например, Олег, – предлагаю, несколько растерявшись. Поскольку Азамат почти сразу поставил меня перед фактом, что называть ребенка будут Старейшины, то я как-то и не думала на эту тему.

– Хм. – Старейшина Асундул почесывает бороду и обводит окружающих взглядом.

Окружающие тоже почесывают бороды, у кого они есть. Азамат приподнимает брови, потом улыбается мне и снова оборачивается к ребенку. Не иначе примеряет.

– По-моему, неплохо, – осторожно говорит Унгуц.

– Да тебе все нравится, что она предлагает, – усмехается его сосед.

– Ладно тебе, правда ведь, имя хорошее, – укоряет его Агылновч. – А что оно значит-то по-вашему, молодушка?

– Э… – Я лихорадочно припоминаю хоть одну дурацкую рекламу типа «Хочешь узнать тайну своего имени? Пришли сообщение!» – там обычно в качестве завлекалки приводят примеры… – Ну-у, мне трудно перевести-и, – тяну время изо всех сил. – Ну, там про благословение… и свет… примерно так… Так звали одного из наших первых князей! – выпаливаю я наконец-то подвернувшийся довод. Правда, историю я помню плохо, и что это был за князь, не имею ни малейшего представления. Да и само слово «князь» на муданжском имеет только одно значение – принц, то есть наследник трона, но не правитель. Не говоря уж о том, что я спокойненько обобщила свою страну до всей Земли… Ну да ладно.

– О-о, неплохо, – кивает Асундул. – И не занято. Ну что, как думаете, подходит имя?

Все согласно кивают, кто с бо́льшим, кто с меньшим энтузиазмом.

– Ну хорошо. В таком случае, Совет в составе по старшинству: Унгуц, Асундул, Удолын… – весь список звучит заново, – Ажгдийдимидин, Изинботор и жена Императора Элизабет по поводу имени сына Азамата Байч-Хараха решение принял. Имя то – Алэк.

Молчу-молчу. Меня все устраивает.

Азамат снова встает и подносит спящего, кхм, Алэка Ажгдийдимидину. Тот извлекает из-за пазухи диля духовнический жезл, несколько раз взмахивает им над ребенком, отчего по залу распространяется приторный запах очередного благовония, что-то нашептывает и кивает Азамату. Тот кивает в ответ, я тоже киваю, остальные Старейшины кивают, и мы выходим на крыльцо.

Мама дорогая, сколько же снаружи народу! Кажется, вся столица пришла посмотреть на нашего первенца. Впрочем, я не удивлюсь, если так оно и есть.

– Князь именован! – вопит кто-то из толпы.

– Князь именован!! – вторят ему еще несколько голосов. Кто-то принимается играть на дудке, ближайшие граждане тянут шеи, чтобы рассмотреть своего будущего Императора.

Азамат осторожно перехватывает мелкого поудобнее и поднимает над головой, чтобы все видели. Люди хлопают в ладоши, свистят и кричат «Танн!». Азамат светится счастьем, а я стараюсь благосклонно улыбаться, хотя не отказалась бы прилечь. Наконец к нам пробивается Тирбиш и сообщает, что у него прямо за домом припаркована машина и в ней уже сидят Яна с Оривой. Пока мы пробиваемся туда сквозь толпу, на меня сыплются подарки – одежда, украшения, бормол, редкие пряности, гобелены, пеленки, конвертики, башмачки, ползунки… К счастью, Тирбиш прихватил Большой Мешок и складывает туда все это барахло, а мне остается только благодарить.

– Куда вас отвезти? – спрашивает он, садясь за руль.

– Давай в «Лесного демона», – говорю. – Там в это время обычно нет никого.

Можно было бы, конечно, домой, но там-то как раз полон дом народу. На месте сгоревшего Азаматова коттеджика столичные активисты за неделю отгрохали целый офисный центр, мы даже воспротивиться не успели. Поскольку нам для жизни так много места не требуется, а вот новой Императорской Канцелярии нужно какое-то помещение, то Азамат решил просто разместить ее в своем доме, раз уж он теперь на семейное гнездышко не похож. Там, конечно, есть жилая часть со спальнями, кухней и куском сада, на который не выходят окна офисов, но все равно довольно неуютно.

В «Лесном демоне» я блаженно растягиваюсь на подушках, наблюдая, как Азамат с Тирбишем воркуют над ребенком, теперь вдвоем.

– Очуметь, – бормочет Янка. – За все время, что практикую, таких трепетных мужиков не встречала.

– Это Муданг, детка, – хихикаю я.

Азамат что-то заказал, но я пока есть не хочу. Зато хозяин заведения, принеся заказ, никуда не уходит, а тоже присаживается поворковать, поздравить Императора и меня с чудесным отпрыском и пожелать удачи и красоты.

Пока происходит обмен любезностями, в трактир входят Эцаган и Алтонгирел, который несколько дней назад временно вернулся с Гарнета специально, чтобы посмотреть на мелкого, когда он родится. Эцаган с ним теперь не летает, потому что Азамат его назначил кем-то вроде шефа полиции. Я не очень разбираюсь в муданжской системе чинов.

– Ой, какой маленький! – с порога восклицает Эцаган. – А можно его подержать? Здравствуйте, Лиза, здравствуйте, капитан! Ну можно?

Я начинаю посмеиваться, отчего у меня снова болит живот. Янка только головой качает.

– Привет, – скалится Азамат. – Можно, наверное, только ост… О, Алтонгирел, привет!

Эцаган тут же усаживается по-турецки в торце нашего столика и укладывает мелкого на свои скрещенные ноги.

– Ой ты хоро-о-о-оший какой, краси-и-ивый, да как похож на па-апу, ой, а глазки какие голубые! Алтонгирел, смотри!

Алтонгирел, который обменивался приветствиями с Азаматом, тут же отвлекается и идет смотреть на глазки. Алэк начинает хныкать. Алтонгирел осторожно гладит его по голове, отчего хныканье вовсе не прекращается, а потом смотрит на меня с каким-то странным выражением.

– Ты это, Лиза, – он сглатывает, – будь хорошей матерью.

– Уж постараюсь, – хмыкаю я, принимая более-менее сидячее положение. – Давай-ка его сюда, он уже есть хочет, да и затискали вы его совсем.

Алтонгирел кивает, забирает мелкого у Эцагана и подносит мне. Я начинаю пристраивать его на подушку для кормления, как вдруг Алтонгирел снова нагибается и целует меня в макушку.

– Да благословят тебя боги, – говорит он в ответ на мой ошарашенный взгляд. Азамат и Эцаган со странными улыбками переглядываются.

Как следует меня эпатировав, Алтонгирел с неподобающей поспешностью покидает помещение.

– Что это с ним? – спрашиваю.

– У него вчера было какое-то видение, – лукаво ухмыляется Эцаган. – Он ничего не рассказывал, но, наверное, это было про вас.

Я поджимаю губы.

– Что еще он мог про меня такого увидеть? Мне кажется, уже вся моя жизнь по пророчествам так расписана, что можно ежедневник не вести. Последние месяца два только ленивый не пытается предугадать, что я сделаю завтра. Тут вон на днях Азамату жаловалась: какой-то духовник-недоучка предсказал долхотским горожанкам, что после родов я стану носить шпильки по десять сантиметров, так они, бедные, накупили этого добра и теперь мучаются, по улицам в них ходят. А в Долхоте, помнишь, какие улицы? Это ж один сплошной глинистый буерак, а не город!

Эцаган хохочет, а Азамат вздыхает.

– Надо с городскими дорогами что-то делать, это никуда не годится. В Ахмадхоте-то не лучше. Но Алтонгирела ты зря в один ряд с такими записываешь. Уж если он что предсказывает, то это точно от богов идет. Он потому и взбудораженный такой, что контакты с богами для людей непросто проходят.

– Ну, не знаю, – пожимаю плечами. – Для меня просто…

Мужики снова переглядываются и смеются.

– Это вам сейчас так кажется, Хотон-хон, – хихикает Тирбиш. – Вы просто тогда себя со стороны не видели.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут в таверну снова впадает Алтоша, только уже не один, а с «нашими» Старейшинами – Унгуцем и Ажгдийдимидином. И тоже застывает с раскрытым ртом, вытаращась на меня. Так и смотрим друг на друга, как на приеме у дантиста.

– Ну чего ты, Алтон-хян? – Унгуц похлопывает его по плечу. – Кормящей женщины не видел никогда?

Алтонгирел стремительно краснеет, это видно даже в неярком свете таверны.

– Ну-у, как бы… – с трудом выдавливает он. – А обязательно делать это у всех на виду?

– А что мне, всех выгонять, что ли? – удивляюсь я. Вот еще тоже блюститель приличий на мою голову. Старейшины, которые усаживаются за нашим столиком, посмеиваются.

– М-мне казалось, обычно женщины уходят для этого в другую комнату, – осторожно намекает Алтоша. Все-таки что-то изменилось в его отношении ко мне. Еще весной так бы и сказал прямым текстом: «Пошла вон!»

– Не нравится, не смотри, – фыркаю я.

Алтонгирел вопросительно косится на Азамата, дескать, как же ты такое позволяешь? Азамат смотрит на него исподлобья.

– Ты же не думаешь, что я должен Лизу выставлять из-за стола на время кормления? Она, между прочим, еще не совсем здорова…

– Не думаю, – быстро отвечает Алтонгирел и садится в дальний угол так, чтобы не видеть меня из-за Тирбиша. Ребенок помахивает ему вслед кулачком; выглядит довольно угрожающе.

– Алэк, значит. – Унгуц подвигается поближе и принимается рассматривать мелкого.

– А что это имя значит по-муданжски? – спрашиваю. Имена из двух слов я обычно могу перевести, а такие короткие, насколько я знаю, очень старые и за века приобрели всякие сложные значения.

– Так назовут человека, который всегда добьется своего. Целеустремленного, – Унгуц ласково гладит мелкого по животу, – энергичного, удачливого…

Ажгдийдимидин дергает Унгуца за рукав, а потом стукает кулаком об пол, что у муданжцев соответствует нашему жесту погрозить пальцем.

– Да ладно тебе, – отмахивается Унгуц. – Я в прошлом месяце вообще благодать не раздавал, могу себе позволить!

Ажгдийдимидин прищуривает глаза и шкрябает на бумажке: «Копил?»

Унгуц поджимает губы.

Духовник продолжает писать: «Тут и без тебя хватит, расслабься».

– Можно подумать, ты сам не больше обычного выложился, – ворчит Унгуц, но от меня отодвигается.

– Как… прошел обряд? – осторожно спрашивает Тирбиш, чтобы всех отвлечь. Остальные изо всех сил стараются не замечать диалог Старейшин. Простым людям не положено знать, что Старейшины могут быть неправы или не соглашаться друг с другом.

– Предсказуемо, – хмыкаю я. – Хотя мне показалось, в этот раз было как-то формальнее, чем на свадьбе. Тогда нам и Старейшин не перечисляли, и никакого «Совет решение принял»…

– Ну, ты сравнила! – усмехается Унгуц. – Именование – обычная процедура, давно обкатанная, там и думать особенно не надо. А свадьба – это же ответственное решение! Тем более, чего ждать от твоего ребенка, и без имени понятно. А вот чего ждать от тебя, никто из нас не знал. Даже твой духовник. Правда же, Ажги-хян?

Духовник хмурится, но не возражает.

– Вот-вот, – продолжает Унгуц. – У нас такого еще не было, чтобы пришлось решать судьбу человека, которого ни один Старейшина до тех пор в глаза не видал! А именование-то что, именование мы раз по десять в день проводим и обычно всего по трое-четверо для этого собираемся, а то, когда много народу, видно плохо. Впрочем, сегодня и так все было ясно. Я как пришел на Совет, мне Агжи-хян р-раз записочку, мол, можно расслабиться, Лиза все равно сама имя выберет. Это Асундул вечно любит, чтобы все по уставу было. Кстати, что-то он в последнее время фамильярничать стал. При своих-то ничего, но с этими международными делами как бы не оконфузиться… Я понимаю, конечно, что он остальных Старейшин почти всех сам читать учил, но я-то его помню, еще когда он на лошади сидеть не умел!

Ажгдийдимидин жестом показывает мне перекатиться к нему поближе и вручает мне распечатанный листок. Видимо, подготовил речь заранее.

«По нашим традициям, – гласит листок, и я уже начинаю нервничать, – Хотон-хон положено иметь круг приближенных подруг из числа уважаемых горожанок. Пока ты была тяжелая князем, Совет решил тебя не беспокоить. Однако теперь настало время задуматься, кого ты хочешь видеть вокруг себя. Выбирай женщин надежных, опытных в обращении с детьми и в отведении сглаза».

– Э-э-э… – растерянно говорю я. – Да у меня тут всего-то подруг две с половиной, из них одна с Земли. Зачем мне какие-то женщины, когда у меня вон Тирбиш нянькой?

Духовник, не теряясь, протягивает мне еще одну распечатку.

«Приближенные подруги нужны, чтобы поддерживать тебя в грусти, развлекать в скуке, наставлять в сомнении и покрывать в грехе. Женщине не всегда может помочь духовный наставник, поскольку пути мыслей мужчины и женщины различны. Не забывай также и о том, что столичные женщины об этой традиции знают, помнят и надеются войти в твой круг приближенных».

– То есть, проще говоря, вы опять хотите загнать меня в клуб, только теперь круглосуточно и на дому? – обреченно спрашиваю я.

«Тебе не обязательно с ними шить, – пишет Ажгдийдимидин на обороте листка. – И можешь сама их выбрать».

– Азама-а-а-ат, – хнычу я. – Мне опять велят общаться с местными тетками…

– Ну почему только с местными? – пожимает плечами Азамат. – Никто не будет против, если ты пригласишь в круг своих землячек. Все поймут, я думаю. А еще у тебя есть Задира и Орешница. Вот и круг.

– Так это чисто формально или мы как-то собираться должны?

– Формально, – успокаивает меня Унгуц. – Но видеться ты должна хотя бы раз в месяц с каждой из женщин.

Ну ладно, раз в месяц, может, и выкроится часок. Не все так плохо, как я сначала подумала. Это не районный клуб, это мои нормальные знакомые, и много времени такой клуб не отнимет. Подзываю девиц и объясняю на двух языках, что мне (а точнее, Старейшинам) от них занадобилось.

Янка пожимает плечами: надо так надо.

Орива вытаращивает свои и без того немаленькие глаза:

– Вы правда хотите взять меня в круг? А мне разве можно? Я ведь не ахмадхотская…

– Живешь-то здесь, – отмахивается Унгуц. – А где родилась, кому какое дело.

Я киваю на Унгуца, мол, вот, слушай, что умные люди говорят.

– Но вы серьезно хотите меня взять? – снова уточняет Орива. – Я же не знатная никакая, даже не замужняя, не говоря уж, что детей нет. Да и мы с вами не очень-то близки…

– Ну, дорогая, у меня не так уж много близких людей, – пожимаю плечами. – Не волнуйся, тебе не придется, э-э, как это там было? Наставлять меня в сомнении, во. Но если не хочешь, так и скажи, я не обижусь. Сама бы обошлась, да вот заставляют…

– Да вы что, для меня это честь! – заверяет меня Орива. – Сестрам напишу – вот обзавидуются! Ничо так! Приехала подзаработать, бац – и в кругу приближенных подруг Хотон-хон!

Я только головой качаю. Подумаешь, какая существенная разница! Ходить ко мне наряды шить – это нормально, а попасть в круг приближенных – уже честь. Никогда не угадаешь с этими муданжцами.

– Две – это мало, – напоминает о своем существовании Алтонгирел. – На первое время сойдет, но начинай присматриваться к горожанкам. Нужно хотя бы четыре-пять.

– А как я, интересно, могу выбрать надежных подруг из совершенно незнакомых женщин? – задаю я риторический вопрос. Вернее, я-то хотела задать очень даже конкретный практический вопрос, но духовники явно истолковали его как риторический. Проигнорировали то есть.

Глава 2

После условного празднования в «Лесном демоне» мы все-таки едем в новый Азаматов дворец, который у меня теперь язык не поворачивается обозначить как «домой». Азамат хочет поработать до вечера, раз уж он в столице, а потом можно будет снова смыться, заодно послать пилота за матушкой, пускай приедет посмотреть на мой дом и своего внука.

Стоит мне с комфортом расположиться на кровати, как в дверь моей местной спальни безапелляционно стучат.

– Открыто, – говорю.

Стук повторяется. Ладно, придется соскрестись с дивана и дочавкать до двери.

За дверью стоит мастер искусств, и у меня тут же заболевает голова.

Дело в том, что муданжцы супротив среднего землянина чудовищно суеверны. Я понимаю, конечно, что в отличие от нас у них это предписано государственной религией, но все равно можно было бы и поубавить. Вот, например, есть этот ужасный запрет на фотографии маленьких детей. То есть, как я выяснила, фотографировать в принципе можно, если уж очень приспичит. Но фотографии следует хорошенько спрятать, чтобы никто их не увидел, пока ребенок не подрастет. Лучше даже самой не смотреть. А то, дескать, чужие люди проклянут, или боги позавидуют, или еще сто двадцать восемь несчастий.

Примерно то же самое теперь и с нами. Мы с Азаматом можем снимать друг друга сколько влезет, но эти снимки положено беречь абсолютно ото всех глаз, в том числе нашего духовника, Старейшин, родителей… а лучше еще друг от друга. Я, правда, не очень-то следую этому правилу: мама регулярно стребывает с меня свежие фотографии, чтобы поставить в электронную рамочку на каминной полке в своем новом доме. Да и Сашка повесил у себя над компом на работе суровый лик Азамата, а на вопросы коллег, зачем это, таинственно улыбается. К счастью, правило насчет фотографий – это именно суеверие, а не закон, и нарушение его никак не карается.

Однако подданным из дальних регионов, которые не имеют возможности приехать в столицу просто, чтобы поглазеть на нас, нужно каким-то образом нас показать. Кое-кто, конечно, успел обзавестись нашими изображениями до избрания, но эти люди, будучи столь же суеверными, как и прочие, держат свои снимки в строжайшем секрете. Очевидное решение проблемы – рукописные портреты. На них суеверие не распространяется, потому что, дескать, нарисовать в точности все равно нельзя, а значит, воспользоваться таким изображением для сглаза не получится. Тем более что в таком портрете применяются всякие специальные приемы приукрашивания, которые гарантируют безопасность.

Мой портрет столичный мастер искусств написал месяц назад, незадолго до родов, с максимальным животом. Оказывается, жену Императора положено рисовать беременной, поскольку это вселяет надежду на спокойный век без существенных перемен, да и вообще по муданжским представлениям беременная женщина – самая красивая. Портрет мне, правда, не очень понравился. На себя я там совсем не похожа, поскольку мое лицо подогнали под муданжский канон красоты, только глаза и волосы перекрашивать не стали. Логика в этом некоторая есть: представление среднего муданжца о красивой женщине к моим чертам лица не имеет никакого отношения, это просто стереотип, что все земляне красивые. О том, как вообще выглядят европеоиды, известно небольшой части образованных жителей крупных городов. А какой-нибудь деревенский голова, поглядев на портрет первой леди, может и не проникнуться и не оценить экзотической красоты. Мне-то что, а человек расстроится. Вот мастер искусств и постарался меня так нарисовать, чтобы всем было доступно.

Гораздо хуже дело обстоит с Азаматом. Прежде всего он первый в истории Муданга некрасивый Император. И скрывать этот факт поздно, потому что на второй день после избрания по планете уже поползли разнообразные жутковатые описания, в которых находилось место для клыков, бородавок и шакальей шерсти, не говоря уже о чешуе и прочих крыльях. Короче, в данный момент население Муданга в большинстве своем твердо верит, что Императором у них нынче какой-то полубог-полудемон со звериной мордой и страшный до одури. Азамат, понятно, не в восторге, но для него это не было неожиданностью. Однако имидж правителя – вещь серьезная, в прежние дни портрет Императора висел в каждом доме хотя бы потому, что Императорами обычно были исключительно красивые люди. Есть даже отдельные любители, коллекционирующие портреты Императоров разных эпох… Совет Старейшин устроил особое заседание по этому вопросу и пришел к решению, что рисовать Азамата надо. То, что он некрасивый, нарушает только одну традицию, а если не рисовать портрет, то нарушатся сразу две, а это уже слишком радикально для сознания среднего муданжца. Могут и возмутиться. Когда в теории вопрос с портретом был решен, немедленно возникла проблема на практике: ни один мастер искусств на всем Муданге никогда в жизни не рисовал ничего и никого некрасивого. И представления не имеет, как это делать. Старейшины собрали в столице всех самых выдающихся художников современности, и те несколько дней усердно ломали головы и кисти над проблемой, периодически требуя подать им объект спора и рассматривая его с разных сторон и расстояний. Это кончилось несколькими драками, но решение так и не было найдено. Азамат ходил злой, как три Алтонгирела, даже разок огрызнулся на кого-то в Канцелярии, отчего вся столица потом еще пару дней трепетала – Азамат уже успел зарекомендовать себя как исключительно добродушный и терпеливый человек.

После того как художников разняли и подлечили, кому-то из них пришла в голову светлая мысль попросить меня о помощи. Дескать, я же как-то терплю своего мужа, значит, наверное, знаю, как именно надо на него смотреть, чтобы было красиво. Я почесала в затылке и предложила им тупо нарисовать как есть, потому что Совет Старейшин пришел к решению, что надо рисовать, а не что надо рисовать красиво. Мне удивленно сообщили, что нарисовать некрасиво совершенно невозможно, ибо все искусство рисования заключается в том, чтобы сделать красиво. А для того, чтобы изобразить как есть, существует фотография. Я почесала в затылке второй раз, покопалась в Сети и продемонстрировала господам художникам подборочку старинных земных портретов всяких малоприятных граждан, дескать, вот, портреты, а некрасиво. Но мои доводы разбились в прах о несокрушимое представление муданжцев, что все земляне красивы, даже если у них по восемь подбородков, фиолетово-зеленый цвет лица и нет одного глаза. Я попыталась поискать портреты уродцев с других планет, но ничего убедительного не нашла. Тогда я предложила нарисовать Азамата в левый профиль, на котором шрамов почти нет, а что есть, то можно проигнорировать, списав на то самое приукрашивание. Но мне категорически заявили, что портрет Императора пишется по канону, а именно анфас, в полный рост, на лошади и с мечом, и изменить канону – это такое же нарушение традиции, как не рисовать портрет вообще. В итоге, когда мастера искусств вновь потребовали Азамата на ковер для рассматривания под лупой, он отказался в довольно грубой форме и заявил, что у него все равно нет времени позировать, так что пусть рисуют без него, раз уж так подробно его изучили. Художники обиделись и разъехались, оставив столичных представителей профессии разбираться самостоятельно.

Так вот, стоит, значит, на пороге моей спальни мастер искусств, первый в столице, длинный, тощий старый хрен с условно одухотворенным лицом и жиденькой косичкой до колен. Он ко мне наведывается всякий раз, как я бываю в столице, что в последнее время не очень часто, на мое счастье. Чего он хочет, я не понимаю. То есть понятно, что он надеется, что я как-нибудь решу проблему с портретом Азамата, каким-нибудь чудесным способом. То ли исцелю его, то ли богов попрошу… не знаю. От постоянных размышлений об этом несчастном портрете у меня даже появилась идея, но донести ее до мастера мне не удалось с пяти раз, так что я отчаялась.

– Здравствуйте, мастер, – уныло приветствую я. – Чем могу быть полезна?

– Здравствуйте, Хотон-хон. Да вот, зашел поинтересоваться, вы, случайно, с мужем не поговорили?

Собственно, последние несколько дней я почти исключительно этим и занималась между схватками и кормлениями.

– О чем я должна была с ним поговорить? – тоскливо протягиваю я, заранее зная ответ.

– Ну как, о портрете об этом. Уже лето на исходе, а все по-прежнему. Надо же что-то делать!

– Так делайте, раз надо, – говорю. – Я-то тут при чем? Моя забота вон в кроватке спит.

– Да как же делать-то? Вот ведь в чем проблема! Еще, видите, он позировать отказывается…

В таком духе с ним можно разговаривать вечно. Это, кстати, еще одна причина, по которой я не хотела лететь в столицу на именование, но Азамату я о художниках напоминать не стала, а то он и правда клыки отрастит.

Я с горечью понимаю, что придется предложить мастеру сесть, потому что стоять я уже устала, а он не скоро уйдет, даже если я его грубо пошлю. Он принадлежит к категории счастливых людей с избирательным слухом. Но мне везет – дверь гостиной открывается и заходит какой-то еще человек, мне не знакомый.

– Мастер Овыас! – окликает он с порога. – Где вы… ой!

Последнее явно относится ко мне, потому что вошедший молодой человек застывает посреди комнаты, уставившись на меня круглыми глазами.

– Куда ты вломился, болван! – неожиданно эмоционально рявкает на него мастер. – Здесь вообще-то императорские покои!

– П-простите, Х-хотон-хон… – мямлит несчастный парень, пятясь к выходу. Ну нет, он сейчас сбежит, а я останусь один на один с мастером? Нет, спасибо!

– Подождите. – Я милостиво улыбаюсь парнишке и машу рукой в сторону кресел в гостиной. – Присядьте, пожалуйста, и вы тоже, мастер, я сейчас.

Иду проверить, дрыхнет ли чадушко. Возвращаюсь в гостиную и закрываю за собой дверь.

– Я была бы вам очень признательна, мастер, – говорю сахарно, – если бы вы не кричали в присутствии спящего князя. А то, понимаете, мне придется отрывать мужа от управления планетой, чтобы его укачать…

Я, естественно, и сама прекрасно справлюсь, но муданжские мамаши очень любят сделать вид, что дети их не слушаются, чтобы спихнуть все хлопоты на и без того перегруженных мужей. Мастер искусств сразу принимает виноватый вид и долго извиняется. Так-то тебе, старому зануде.

Я присаживаюсь напротив гостей.

– Я Элизабет, – сообщаю парнишке.

Мне последнее время доставляет массу удовольствия смотреть, как муданжцы теряются, когда я им представляюсь. По их убеждениям, мое имя должно храниться в строгом секрете, чтобы, не приведи боги, никто не напакостил, а уж если так необходимо кому-то мое имя сообщить, то делать это должен кто угодно, кроме меня, потому что в устах другого человека имя несет меньше силы… ну или какой-то подобный бред. Я-то вполне уверена, что, если кто-нибудь захочет мне подгадить, его успех или неудача будут связаны не с тем, как я свое имя скрываю, а с тем, как хорошо меня охраняют телохранители и духовник. Зато в ответ на мое доверчивое представление рядовые муданжцы чувствуют острую необходимость выложить о себе всю подноготную, а потом еще хвастаются перед друзьями, что я им благоволю.

– Я Бэр, – после секундной ошарашенной паузы выпаливает юноша. – Подмастерье, учусь у мастера Овыаса. Я хороший ученик, родился под Долхотом, отец рыбак… Я зашел за мастером, потому что он задержался в Канцелярии, а надо уже семинар у первогодок начинать, а… простите, я не знал, что вы тут… э-э…

– Ничего-ничего. – Я продолжаю милостиво улыбаться. Мастер сидит мрачнее тучи. Ему, видимо, довольно стыдно за простака-ученика, да еще и теперь я точно знаю, что ему пора идти. Ох, чувствую, парню влетит… Ладно, сейчас как-нибудь поправим ситуацию. – Как вовремя вы зашли, а то, я боюсь, я бы тут надолго задержала мастера разговором. Что ж, в таком случае мы с вами, мастер, увидимся в другой раз…

– Н-да, прошу прощения. – Он встает и угрюмо кланяется.

Паренек Бэр тоже порывается встать, но я останавливаю его жестом.

– Вы не возражаете, если я задержу вашего ученика ненадолго? Он ведь в курсе проблемы с портретом, правда?

– Безусловно, – слегка огорошенно отвечает мастер, потом зыркает на ученика и наконец очищает помещение от своей персоны.

Ну слава богу! Не знаю уж, что он подумал… хотя на самом деле знаю, только размышлять об этом не хочу. Они все думают одно и то же, что у такого человека, как Азамат, не может быть верной жены. Судя по всему, мальчишка не сильно отличается от своего учителя в этом отношении: сидит красный, как Азаматов свитер, теребит в пальцах край рукава.

– Говоришь, ты хороший ученик? – спрашиваю гораздо менее светским тоном. Если его удивить, есть шанс, что он перестанет ждать, что я его сейчас изнасилую.

– Да-а, – охотно отвечает он. – Мастер даже позволяет мне заканчивать его картины.

Я уже успела разобраться в здешних художественных правилах достаточно, чтобы знать, что это очень высокая оценка умений ученика. Значит, есть шанс, что он справится с моей задумкой. Теперь надо его немного заинтриговать…

– А хранить секреты ты умеешь? Только честно!

– Вы хотите доверить мне секрет? – спрашивает он шепотом, таращась на меня во все глаза. – Да я его под пыткой не выдам!

– Отлично, – усмехаюсь. – Тогда слушай. Я хочу поручить тебе одну очень ответственную работу. Если ты хорошо справишься, то получишь вознаграждение как самостоятельный художник.

– А если я не справлюсь? – в ужасе уточняет мальчишка. Ему лет шестнадцать, наверное.

– Ну, тогда придется мне искать кого-то другого, – пожимаю плечами. – Зато если справишься, то сразу станешь мастером, и тебе будут заказывать картины всякие богатые люди.

У парня глаза начинают сиять, как лазеры.

– И я смогу больше не работать у мастера Овыаса?

– Естественно. – Я заговорщицки улыбаюсь. – Ну что, берешься?

– Да! А что надо делать?

– Надо нарисовать портрет Императора, – развожу руками.

Парнишка моментально сникает.

– Но ведь никто не знает, как это сделать!

– Я знаю, – говорю. – И я тебя научу.

– Вы умеете рисовать? – изумляется он.

– Нет, но у меня есть идея. – Я подмигиваю, чем окончательно отшибаю впечатлительному мальчику дар речи.

Пока он ищет слова в своем образно-одаренном сознании, я беру бук и открываю в нем две папки с картинками. Одна – это отобранные специально для этой цели фотографии Азамата. Попытки объяснить мою идею мастеру Овыасу оканчивались ровно на этом месте: он категорически отказывался рисовать Императора с фотографии. Вторая папка – это просто картинки, накачанные из Сети, в основном иллюстрации к книгам.

– Вот смотри, – говорю, – что можно сделать.

Мальчик уходит от меня просветленный, с предвкушением в глазах, пообещав, что работа будет готова через три дня. Я же, натрудившись за день, прозаично заваливаюсь спать до вечера.

Вечером Азамат заходит за мной вместе с Тирбишем. Тот чем-то ужасно доволен.

– Ну что, – Азамат подхватывает мелкого уже привычным движением, – полетели домой?

– Давай, – говорю, поднимаясь с дивана.

– Тирбиша берем с собой, он готов приступить к обязанностям няньки, – усмехается Азамат, а Тирбиш расправляет плечи. Мы уже давно с ним об этом предварительно договорились, и Азамат, как всегда, хочет подоткнуть мне прислугу со всех сторон.

– Я как узнал, что Алэк родился, сразу собираться начал, – улыбается Тирбиш. – Капитан надолго не задержится, а вам ведь помощь нужна.

– Ну раз ты хочешь уже приступить, то пожалуйста, – пожимаю плечами. – Только вот с твоей помощью я совсем обленюсь. Ты ведь небось и готовить будешь, и прибираться, знаю я тебя.

– Можем составить расписание, – усмехается он.

Таких черных ночей я в своей жизни еще не видела. Огоньки Ахмадхота быстро скрываются за горами, а луны на небе ни одной, да еще и летим на восток: в столице сумерки, а на Доле-то уже ночь глухая. Глядя из окна кабины в густую черноту, я даже не могу с уверенностью сказать, что мы летим, а не стоим на месте. Азамат, конечно, включает во все лобовое стекло экран с инфракрасным изображением, да и маршрут этот мы оба знаем как свои пять пальцев, но все равно страшновато. Только на подлете к дому за окном появляется что-то светящееся – это габаритные огни нашей крыши.

В приморских горах летней ночью кипит такая бурная жизнь, что приходится закрывать окна в детской, чтобы ребенок не просыпался от каждого птичьего вопля, волчьего воя и прочих приятных звуков. Я и сама побаиваюсь, хотя Азамат говорит, что дикие звери в дом никак войти не смогут, да и не станут пытаться, потому что мы не держим скота, а летом в лесу все сытые. Однако мои котята шляются туда-сюда через форточки и подвал, как хотят. Они, конечно, маленькие, но кто знает, насколько опасны могут быть местные дикие звери того же размера.

Когда мы собираемся в кухне за ужином, котята берут нас на абордаж громовым мурчанием и требуют молока и масла, к которым я их довольно быстро приучила. Получив лакомство, они переключают внимание на лампы, вокруг которых вьются грозного вида муданжские ночные бабочки. Назвать эти авианосцы «мотыльками» у меня язык не поворачивается. Азамат встает на стул и, отцепив крючочки, спускает с потолка несколько веревок. Котята немедленно по ним взбираются и принимаются с хрустом уплетать шумных насекомых. Идея с веревками пришла Азамату в голову, когда ему надоело каждый вечер отбиваться от хищно настроенных кошек, которые пытались использовать его в качестве подъемника. Они, конечно, по-прежнему маленькие по сравнению с земными кошками, но все-таки не такие крошечные, как когда мы их только взяли, килограмм-то в каждом есть, если не полтора, и когти острые. Кстати, они все трое оказались котами. Назвала я их Электрон, Мюон и Тау, потому что маленькие, а для Азамата эти слова очень смешно звучат. У них на Муданге все термины из физики и химии названы по-муданжски.

На следующий день застенчивый Бойонбот привозит к нам Азаматову матушку. Это его синенький проворный унгуц доставлял мне раненых во время кампании. Я выхожу вместе с Азаматом на посадочную площадку встречать.

Кабина открывается, и становится видна матушка в новой вышитой косынке и сверкающем золотом диле. Она боязливо высовывается за борт, прикидывая расстояние до травы под брюшком унгуца – в отличие от нашего, который прямо на брюхо и приземляется, у этого есть ножки, так что получается довольно высоко прыгать.

Азамат приходит на выручку: подцепляет матушку из кабины и ставит на землю, придерживая, пока она не обретет равновесие.

– Ма! Наконец-то ты к нам выбралась!

– О-ой, ну ты и доми-ище отгрохал! – протягивает матушка вместо приветствия. – Вот Арават-то не видел, а то б бороду свою от зависти съел! Ну дела-а…

Бойонбот тем временем спрыгивает на землю и обходит унгуц.

– Здравствуйте, Ахмад-хон! Вот, доставил в целости. Куда вещи выгружать? Ой, Хотон-хон! – Он мгновенно краснеет. – Здравствуйте, простите, не заметил вас сначала…

– А, Лиза, и правда! – Матушка наконец отвлекается от созерцания дома. – Тебе ходить-то не рано?

– Вещи в дом, вон тележка для этого. – Азамат кивает на вход природной пещеры, где у нас импровизированный сарай.

– Ничего, хожу понемногу, – говорю. – Ребенок небольшой, никаких проблем не было, так чего разлеживаться?

– Ой, как я хочу на него посмотреть! – Матушка аж щурится от предвкушения. – Няньку-то взяли?

Забавно, что слово «няня» в муданжском мужского рода, а если попытаться сделать из него женский, то получится слово «кормилица», но это совсем не то же самое. Кормилицы на Муданге – явление редкое, потому что у незамужних женщин обычно нет детей, а замужние не подрабатывают, тем более если у них собственные грудные дети. Так что услуги женщины-кормилицы стоят раз в двадцать больше, чем услуги мужчины-няньки.

– Взяли, взяли, – заверяет Азамат. – Пойдем, всех сама увидишь. Тебе не жарко в диле-то, ма? Лето на дворе, даже у вас на севере не те погоды, чтобы так кутаться.

– А у меня ничего нарядней нет, – разводит руками матушка. – Да нормально, потерплю, жара не холод.

– Для кого наряжаться-то? – не отстает Азамат. – Тут нет никого, только мы, кошки и зверье в лесу.

– Ну так что ж я, к Императору домой в чем попало пойду? – возмущается матушка. – Сам-то в шелках!

Азамат качает головой.

– Ладно, я потрясен красотой твоего наряда. Сейчас придем, переоденешься.

– Вот правильно, я тебе всегда говорила: начинай с комплиментов.

Мы с Бойонботом ржем в кулаки, он при этом ярко-розовый.

Ребенок у нас проветривается на террасе по другую сторону дома, так что Азамат сначала проводит матушку с обзорной экскурсией по дому, неприкрыто хвастаясь, какое у него тут техническое и эстетическое совершенство. Похоже, матушка – единственный человек, с которым он не скромничает. Она, в свою очередь, так ахает и восторгается, что забывает, зачем приехала. Я решаю, что не надо им мешать и загоняю Бойонбота на кухню.

– Как твое зрение? – спрашиваю.

– Ой. – Он опять розовеет. – Вы еще помните… Вообще все это время хорошо было, но в последние несколько дней стало похуже. Не знаю, может, я слишком много в экран смотрю…

– Да нет, просто уже срок истек у линз. Надо или менять, или оперировать. Ты на Гарнет не собираешься в ближайшее время?

– Собираюсь, а как же! Я ведь вместе с Алтонгирелом прилетел, мы опять на одном корабле работаем. А завтра улетим снова.

– Тогда давай я тебе направление напишу и контакты клиники дам, а ты там возьми отпуск и подлечись. А то если сейчас новые линзы приклеить, еще полгода ждать придется, пока растворятся.

Пока я вожусь с распечатыванием, Бойонбот глазеет по сторонам, щурясь, чтобы рассмотреть всякие красивости Азаматовой работы.

– Ой, что это? – внезапно дергается он.

– Где?

– Как будто зверек какой-то промелькнул, вон там, под столом.

– У меня три кошки.

– Рыжих?

– Нет, черных…

Я заглядываю за стол, но ничего там не нахожу. Ползать на четвереньках под мебелью я пока не готова.

– Ладно, – отмахиваюсь. – Как забежало, так и выбежит.

Отдаю ему бумажки и двигаюсь на террасу.

– Чего-то вы долго гостей встречаете. – Тирбиш скучает на перилах по соседству с кроваткой, в которой детеныш спит без задних ног.

– Азамат повел матушку дом показывать, а он большой, – говорю. – Ты тут никаких зверей не впускал?

– Не-ет, – удивляется Тирбиш. – А что, завелись?

– Да вон Бойонботу кто-то под столом примерещился.

Бойонбот сконфуженно пятится и натыкается на дверь, которую как раз открывает Азамат с той стороны.

– Ну вот, ма, – тоном экскурсовода говорит он, – а тут у нас терраса, все тут и собрались.

– Ой красота-а… – вздыхает матушка, окидывая взглядом наш шикарный вид на Дол. – Вот это дворец, я понимаю… Ой, Лиза, а какой у тебя там гобелен висит! Вроде и сделан просто, а такой выразительный! И не побоялась самого Ирлик-хона выткать.

Я хихикаю.

– Так это я за успех кампании старалась… Мне сказали, надо Ирлика делать. Я, правда, до победы только половину соткала, остальное потом, времени-то не было совсем.

– Небось первый твой гобелен? – Матушка качает головой.

– Второй, первый с рыбками в детской висит.

– Ой, я и не заметила, у вас эта детская так завалена барахлом…

– Ты на малыша-то посмотреть не хочешь? – перебивает ее Азамат. Видимо, боится, что сейчас нам станут читать нотации.

– Хочу, хочу! А где?

Азамат мягко подталкивает матушку к кроватке, а дальше все тонет в возгласах восхищения, таких сладких, что мне хочется принять инсулина. М-да, бабушка из нее вышла качественная. Бойонбот и Тирбиш сходят с террасы в сторонку, чтобы не вмешиваться в наши семейные дела.

– Сама кормишь? – строго спрашивает у меня Ийзих-хон.

– Конечно, – серьезно киваю я.

– Правильно, хорошо, – одобряет она. – Я вот тоже сама кормила, вон какой здоровый вымахал! – Она похлопывает Азамата по спине. Он ужасно доволен.

После, так сказать, смотрин мы усаживаемся пить чай, и матушка все заглядывается на бескрайнюю гладь Дола.

– Рыбки бы тут половить… – мечтательно вздыхает она.

– Легко, – кивает Азамат. – Лодка есть, снасти тоже, можем завтра утром выбраться.

– Правда, что ль? – удивляется матушка. Потом щурится. – А прикормить?

Азамат смеется.

– Ты просто очень хочешь в лодке по Долу покататься. Ладно, сейчас устроим. Только переоденься, ради богов!

Матушка даже не спорит. Я показываю ей комнату, в которой она будет спать, и через пять минут она выходит в плотных широких домотканых женских штанах и кожаном жилете с грубыми металлическими заклепками.

– Ну я собралась! – бодро сообщает она. – Где у тебя лодка?

– Сейчас все будет, – усмехается Азамат, которому тоже надо переодеться во что попроще.

Ему, как и ожидалось, надарили тонну подарков, и поток все не иссякает, так что он теперь на людях исключительно в дареной одежде ходит, да и камней на нем болтается, как на Ирлике, по крайней мере на работе. Самое забавное – это серьги. Уши у Азамата не проколоты (на Муданге этого вообще не делают), а серьги вешаются на дужки вокруг уха, как очки. Первые месяца два Азамат стонал и выл, что отвык носить украшения, уши у него чешутся, пальцы от колец не гнутся и шея устает, не говоря уж о том, что выглядит он смешно в таком наряде. Но ничего, довольно быстро привык обратно. В молодости-то он любил приодеться.

Еще мне пришлось выдержать небольшую стычку с Советом Старейшин из-за Аравата. Он написал Старейшине Асундулу, что отменяет отречение, так что Азамат теперь официально считается его сыном. Сам Азамат по этому поводу предпочитает молчать и сохранять отсутствующее выражение лица. А я исхожу ядом – хорошо устроился старый гриб, как сын Императором стал, так конечно, признал мгновенно! Я даже не поехала его осматривать повторно, Янку послала, а то ненароком отравлю.

Но это все Совета не касается, только нашего духовника немного, а он обязан сохранять тайну исповеди и не может сообщить на Совете, что сын и отец, мягко говоря, не в лучших отношениях. Правда, по-моему, это и так должно быть понятно, но… Муданг… В общем, Совет намекнул Азамату, что раз у него теперь снова есть отец, то нехреново бы постричься. Азамат, как всегда, промолчал, но мне почудилось, что он колеблется. Я побегала по потолку, покудахтала, подняла Унгуца посреди ночи и принялась его пытать, как можно избежать экзекуции. Он два дня просидел в архиве, пока я бдительно караулила Азамата, чтобы не дай боги не поддался на провокацию. Наконец Унгуц возник на пороге Дома Старейшин, покрытый библиотечной пылью, и, чихая, объявил, что до сих пор Императорами Муданга становились исключительно старшие мужчины в семье и, соответственно, волос никогда не стригли. А если стричь, то встает вопрос, куда девать остриженное, так чтобы никакой злоумышленник ни одного волоска не спер, а то ведь по волосу порчу навести – нечего делать. К тому же следует прибавить, что существуют гимны, восхваляющие Императора, где его именуют «Старший Отец Народа», так что хотя бы поэтому знак старшинства следует оставить. Унгуц приводил еще какие-то веские мифологические доводы, которые я не совсем поняла, но в итоге Совет единогласно принял решение оставить все как есть.

Я слегка задумываюсь о вечном, когда чувствую, что меня саму кто-то трогает за волосы. Оказывается, это матушка.

– Забавные у тебя кудряшки, – улыбается она, поглаживая меня по загривку. – Какое счастье Азамату перепало все-таки!

– Да он сам счастье, – пожимаю плечами.

Счастье является нам в камуфляже и кликает парней: Тирбиша на службу, а Бойонбота помогать с лодкой. Азамат, как и обещал, сделал рядом с лестницей к воде эскалатор, так что я тоже с ними спускаюсь ручкой помахать. Плавать меня совершенно не тянет. Азамат вытягивает лодку из пещеры-сарая при помощи сложной веревочной конструкции и, пока Бойонбот ее придерживает, погружает туда матушку.

– Я и сама могу на борт-то шагнуть!

– Знаю, но так ведь быстрее. – Азамат подмигивает.

Потом они с Бойонботом тоже грузятся в лодку и не торопясь отчаливают. Я, как и собиралась, машу вслед и поднимаюсь на эскалаторе обратно к террасе.

Там меня встречает немного растерянный Тирбиш.

– Тут какой-то горец заходил, вас спрашивал, вот только что!

– Какой еще горец? – моргаю. Я не знаю никаких горцев.

– Молодой такой парень… Да вот только что за угол свернул! Сейчас я его окликну.

Тирбиш срывается с места, обегает террасу и дом, что-то кричит. Тишина. Он кричит еще раз. Потом возвращается.

– Не знаю, куда делся. Вот только-только вы отошли, тут он приходит. Паренек меня младше, наверное. Красивый такой, для горца даже странно.

– А как ты определил, что он горец?

– Ну как же, у него волосы такие… – Тирбиш прищелкивает пальцами, подыскивая слово. – Ну как ржавые. И на лице пятнышки мелкие. Такие только у северных горцев бывают.

– Рыжий, что ли? – уточняю. Никогда не видела рыжих муданжцев.

– Можно и так сказать, – кивает Тирбиш. Видимо, у них в языке нет специального слова для обозначения этого цвета волос. Неудивительно, впрочем, если все одинаковые… ну или почти все. – А вы точно никого такого не знаете?

– Точно, – категорически киваю я. – Я бы запомнила.

– Странно, он вел себя так, как будто вы хорошо знакомы.

– То есть?!

– Ну попросил с завтрашнего улова на его долю тоже рыбки приготовить.

Я хлопаю глазами так громко, что птицы на соседних деревьях затыкаются.

– Рыбки?.. А откуда он мог узнать, что они на рыбалку собрались?

– Вот и я удивился, – пожимает плечами Тирбиш.

Я нервно проверяю, все ли в порядке с ребенком. Он сопит и чихать хотел на галлюцинации под столом вместе с загадочными горцами.

– К Алэку он не подходил, – авторитетно заверяет Тирбиш. – Даже на террасу не поднимался, только подошел, вон там стоял.

Не то чтобы мне было сильно интересно, где он стоял, но я все-таки подхожу поглядеть. Солнце перевалило за полдень, и на этой стороне террасы сейчас локальный ад, тени никакой, только на перилах чуть-чуть, и то непонятно, что ее отбрасывает.

Я застываю. С усилием закрываю рот, пожимаю плечами и отхожу от перил по возможности с беспечным видом.

– Ну, если он завтра придет за своей рыбой, тогда и разберемся.

Я не знаю, как Тирбиш отреагирует на визит Ирлика.

Наши рыбаки возвращаются очень довольные. Матушка у нас большой фанат водных пространств, если завтра рыбалка хорошо пройдет, глядишь, и правда к нам переселится. Ребенок как раз проснулся, напитался и потребовал общения, и матушка тут же откликнулась на призыв. Нет, мне серьезно кажется, что я могу не принимать никакого участия во взращивании этого дитяти.

А пока пользуюсь случаем и отвожу супруга в сторонку.

– Слушай, Азамат, тут походу Ирлик в гости заходил.

– Когда? – хмурится он.

– Да вот пока я вас провожала. Сказал Тирбишу, чтобы на его долю рыбы наготовили.

– И Тирбиш не окочурился и не стал заикой? – Азамат поднимает бровь. – Он, конечно, спокойный парень, но вот так невозмутимо поговорить с богом…

– А он не понял, кто это был. Он мне его описал, а потом я тень заметила.

– Что, хочешь сказать, Ирлик-хона можно не узнать? – Азамат щурится в неверии.

– Можно, – киваю. – Помнишь, я рассказывала, как он совсем человекоподобную форму принял? Тирбиш сказал, мол, горец какой-то заходил, рыжий. Ну а кто может с такой просьбой к нам тут зайти, спросить меня, а потом исчезнуть на ровном месте? Тем более Бойонбот утром в кухне видел какого-то рыжего зверька.

– М-да-а. – Азамат чешет подбородок. – Вообще, логично. Ирлик-хон ведь огненный бог, он воды боится, так что рыбу сам поймать не может. Ну ладно, угостим его, это не штука. Я, правда, думал попросить тебя сделать такие смешные рулетики, как ты делала пару месяцев назад, но на столько народу это долго, наверное…

– А я вас всех научу, вместе будем крутить, получится быстро, – предлагаю я. – Только ты рыбу разделай, хорошо? А то я все еще нервничаю, когда ее вижу. Я, конечно, работаю над собой, но…

– Разделаю и закопчу, не беспокойся.

– Ну тогда все отлично, – улыбаюсь.

– Надо будет только немного в доме прибраться. – Азамат оглядывает валяющиеся ровным слоем по террасе детские вещи.

– Азамат-хян! – окликает его матушка. – Пойдем, куда вы там мои сумки отнесли, я же тебе сорочек нашила!

Глава 3

Наши мореплаватели привезли море рыбы. Уж казалось бы, живу тут почти год, а все никак не привыкну к муданжским масштабам. Дома мы с друзьями иногда выбирались на какую-нибудь соседнюю планету-питомник, где можно довольно дешево порыбачить, но то, что мы там вылавливали даже в самые удачные дни, не идет ни в какое сравнение с муданжским изобилием. И это Азамат с матушкой на удочки ловили, потому что сетью получаются сразу промышленные количества.

Азамат оттаскивает трепещущие мешки за скальный выступ, где у нас оборудован уличный очаг, чтобы не чадить в доме всякими дымными блюдами. Матушка, едва перекусив, семенит следом, закатывая рукава, а Тирбиш провожает ее таким взглядом, что я его тоже отпускаю повозиться с рыбой. Один Бойонбот сразу после рыбалки заваливается спать. Он сегодня поздно вечером улетает в космос вместе с Алтонгирелом, а ночью ему поспать не удалось, шакалий вой мешал и вообще всякие жуткие звуки из леса. У нас с Азаматом и у Тирбиша окна на Дол, матушка ко всяким ночным звукам привыкла в своей деревне, а Бойонбот родился на Броге и большую часть жизни провел не на Муданге, так что звуки дикой природы на него действуют устрашающе.

Когда рыба готова, мы садимся всем миром крутить роллы. Матушка сначала ворчит, мол, баловство это, готовую еду в рулоны скручивать, а с едой, мол, негоже баловаться, но процесс настолько затягивает, что вскоре ее уже ничто не смущает.

– Наверное, хватит уже, – неохотно говорит Тирбиш. – Мы столько не съедим.

– А нас еще на одного больше будет, – невозмутимо сообщает Азамат.

– Это кто ж пожалует? – удивляется матушка. – Вы что тут, всю округу со своего стола кормите?

– Да нет, это один хороший знакомый. – Азамат лукаво на меня поглядывает, я киваю. – Он вчера заходил, только Тирбиша застал.

– А, этот горец! – восклицает Тирбиш. – Так вы его все-таки знаете?

– Да, знаем, – подтверждаю. – Просто вчера по твоему описанию не поняла, а потом догадалась.

– А кто он такой? – с любопытством спрашивает Тирбиш.

– Странствующий охотник, – не моргнув глазом врет Азамат. Хотя кто знает этого Ирлика, может, это и правда. – Он участвовал в последней войне, сильно помог в одном хитром деле… – Азамат неопределенно машет рукой, якобы не хочет ворошить едва забытые военные переживания. – В общем, я ему лично весьма благодарен, так что у моего стола ему всегда есть место.

Мне мерещится какой-то смешной звук, как будто мышь чихнула.

– Ну ладно, – разрешает матушка. – Раз ты у него в долгу, то конечно, но вообще-то лучше бы ты гостей у себя в столице принимал. А то что за дело – тут ребенок маленький, жена еще от родов не отошла, и вдруг каких-то посторонних мужиков в дом пускать!

Я открываю рот сказать, что этот конкретный мужик нашего ребенка внутриутробно благословить успел, не говоря уже о прочем, но боюсь, что тогда Тирбиш догадается, о ком речь.

– Ты, ма, не волнуйся. – Азамат передает ей очередную «колбаску» для нарезания. – У меня есть пара идей, кого пускать к ребенку, а кого нет. Уж позволь мне в собственном доме решать. И гостя моего не обижай. – Он легонько постукивает кулаком по столу, усмехаясь.

Матушка тоже прыскает.

– Ладно уж, ладно тебе, знаю, что сам с головой. Ишь как за поводья взялся! – добавляет она, подмигивая мне. – Тебя-то еще не загонял?

– Меня загоняешь, – фыркаю я.

– Да уж, и то правда, – благодушно соглашается матушка.

– Хотон-хон, а что это за штука, в которую мы все заворачиваем? – переводит тему Тирбиш.

– Не поверишь, водоросли, – хмыкаю я.

На последнем месяце беременности я вдруг страшно соскучилась по сушеной морской капусте, которую имею привычку грызть, как чипсы, и послала родственникам запрос. Сашка, которому вусмерть надоело все время мне что-нибудь посылать, закупил сразу кубометр, благо продукт не портится. Можно подумать, я ему отсюда не шлю вкусностей, не говоря уж об изготовленных вручную драгоценностях, подарках из кожи и дерева для детей и коллег и даже национальной одежде. Удивительное совпадение, что именно в этом году на Земле мода на шмотки а-ля этническая одежда народов расселения. Так что Сашка теперь щеголяет на работе бирюзовыми, синими и алыми шелковыми рубашками с вышивкой, аутентичнее некуда. На Муданге всякая мастерица считает своим долгом сшить что-нибудь Императору хотя бы раз в год, но не у всех есть представление о габаритах этого самого Императора, так что куча одежды оседает на родных и близких. Интересно, кстати, как там у мальчика-художника портрет продвигается. Надеюсь, он хорошо понял идею.

Мы закончили крутить, когда кончился вареный рис, и это кое-что говорит о масштабах бедствия. На Муданге принято всем есть на кухне, а не уносить в комнату, так что ничего перекладывать и сервировать не надо, только стол протереть немного. Я так понимаю, это связано с тем, что гости предпочитают видеть, как еда готовится, – и для безопасности, и рецептик записать.

Как раз когда я начинаю думать, переходить нам к поглощению сразу или все-таки дождаться Ирлика, раздается звонок в дверь. Азамат идет открывать, изо всех сил стараясь не спешить. На вид-то он совершенно спокоен, но думаю, что в душе все-таки немного нервничает. Я слышу обмен приветствиями в прихожей, хотя сквозь стену голоса звучат глухо и неразборчиво, а потом на пороге кухни появляется Ирлик собственной персоной.

К счастью, он выглядит по-человечески, а не, кхм, по-божески. Морковно-рыжие волосы в несколько кос заплел, нарядился в изумрудно-зеленую рубашку с золотой вышивкой и мшистого цвета штаны, заправленные в сапоги-чулки; за спиной небольшая котомка. Что ж, и правда похож на охотника в базарный день.

– Рад всех видеть! – весело сообщает он, улыбаясь белоснежными зубами с легким металлическим отблеском. – Меня Змееловом кличут, извольте новому человеку плошку поставить!

Плошка ему, впрочем, уже стоит. Тирбиш хихикает и привстает, называясь настоящим именем. Он, кажется, единственный из моих муданжских знакомых не держит имени в секрете, хотя если учесть, что оно значит «не тот»… видимо, с ним и так ничего не сделаешь.

– Ишь ты как выражается диковинно, – смеется матушка, восседающая во главе стола, – прям как наш Старейшина.

– Это вот моя мать. – Азамат тут же ее представляет.

– Великая женщина. – Ирлик легко кланяется. – Вся планета вам благодарна за такого сына!

– Да ладно, уж ты скажешь. – Матушка отмахивается, розовея. – Я-то что! Он сам с головой, да…

Ирлик приземляется рядом с Азаматом напротив меня.

– Здравствуй и ты, Хотон-хон, – лукаво говорит он, подмигивая мне.

– Здравствуйте, – улыбаюсь. Мне несколько неловко – в прошлый раз я с ним была на «ты» и вообще держалась по-хамски. Конечно, он сам виноват, но продолжать в том же духе я не хочу, а возвращаться к вежливому обращению тоже странно.

– Азамат, я впал в немилость у твоей супруги, – тут же обиженно заявляет Ирлик, повернувшись к Азамату всем корпусом. – Она мне выкает!

– Она просто сегодня вежливо настроена, – улыбается Азамат.

– Ну что, может, приступим? – предлагаю я, снимая крышку с гигантского блюда, выложенного роллами, как мозаикой.

Ирлик тут же забывает все обиды и набрасывается на угощение. Матушка сдвигает брови, но удерживается от замечаний, и скоро мы все дружно чавкаем. Оказывается, все были ужасно голодные. Минут через пять нашей трапезы является заспанный Бойонбот.

– Ой, а что это вы такое едите? – интересуется он, потом замечает Ирлика. – Ой, здравствуйте, извините… – Он стремительно краснеет.

– Привет! – Ирлик машет ему роллом. – Мы едим нечто настолько потрясающее, что не успеваем рта раскрыть, чтобы похвалить хозяйку! Так что советую тебе поторопиться!

– Спасибо. – Бойонбот неловко присаживается рядом с Тирбишем, который сразу начинает объяснять, что куда макать, и как есть, и что там внутри.

– Мм, как же я давно не едал рыбки, – сладострастно протягивает Ирлик. – Хотон-хон, ты волшебница.

– Чего ж раньше не заходил? – пожимаю плечами. – Мы рыбу часто делаем.

– Не мог! – восклицает он, воздевая перепачканные руки к потолку. – Дел было по брови, хозяйство восстанавливал после этих… – Он косится на матушку и отмахивается. – А, ладно, если я их правильным именем назову, ваша старейшая дама, – он комично кланяется, – меня из-за стола погонит.

– Вот и нечего, – соглашается матушка, методично купая ролл в соусе. – Очень вкусно, Лиза, правда.

– А я, между прочим, с гостинцем, – сообщает нам Ирлик заговорщицким тоном. Азамат приподнимает бровь. Я протягиваю богу салфетку руки вытереть. Он долго полирует каждый палец, потом поднимает ладонь, дескать, подождите, развязывает свою котомку и извлекает на свет огромную пузатую бутыль с зеленой, в цвет рубахи, жидкостью. – Извольте угоститься, молодое вино из драконьих яиц.

Судя по аханью за столом, это что-то очень крутое, но я только давлюсь.

– Прости, я не в курсе… из чего?

– Это такой фрукт, – тут же поясняет Азамат. – Очень ценный и, э-э, труднодобываемый.

– Ну, если честно, – Ирлик оборачивается к нему и подмигивает, – у меня есть одно местечко, где их ничего не стоит собрать. Ну что, – он переводит задорный взгляд на Тирбиша с Бойонботом, – кто против меня? Самый стойкий узнает, как туда добраться! Ты как, Ахмад-хон?

– Не-ет, я мимо. – Азамат откидывается на спинку стула. – Мне сегодня еще в столицу лететь. Я так только, попробую.

А сам парням взглядом показывает, мол, не вздумайте! Но они, кажется, соблазнились.

– Мы попытаемся. – Тирбиш улыбается во все шестьдесят четыре зуба.

– Да, если позволите, – поддакивает Бойонбот.

– Тебе вообще-то тоже сегодня в столицу лететь, – сообщает ему Азамат.

– Ну… я позвоню ребятам, пускай без меня летят, я их на Броге догоню.

Азамат сдвигает брови.

– Ну пожалуйста, Ахмад-хон! – умоляет Бойонбот. – Я про это вино только в сказках слышал! Разве можно такой шанс упускать! Я с вами поделюсь, если вдруг выиграю.

Азамат хохочет, а Ирлик делает вид, что он тут ни при чем.

– Ой, мужики, – качает головой матушка.

Меня саму смех разбирает. Не знаю уж, чем так хороши эти драконьи яйца, но перепить бога нашим ребятам точно не удастся, им даже Ирнчина перепить не удается. Однако Ирлик явно настроен сохранять инкогнито, а меня отвлекает писк радионяни – наверху проснулось чадушко.

– Оставьте мне немножко, – говорю. – А то меня долг зовет.

– Ой, да, Лиза! – спохватывается Ирлик. – Покажи ребеночка-то, я же его еще снаружи не видел!

Я ухожу, предоставив ему самому выкручиваться, если кто-нибудь заметил оговорку про «снаружи». Интересно, у него ультразвуковое зрение? Или слух? Или в ладонях локаторы?

Когда я после кормления спускаюсь с мелким в кухню, от суши остается хорошо если треть, а все уже сытые, даже Ирлик. Видимо, в человеческой форме он и насыщается как человек. Азамат встает и перехватывает у меня ребенка, то ли чтобы мне удобнее за стол было садиться, то ли опасается каких-нибудь финтов от Ирлика.

– Вот, знакомьтесь. – Азамат демонстрирует наше произведение.

Ирлик так долго и внимательно смотрит на мелкого, что матушка начинает ерзать на стуле. Потом осторожно проводит ладонью по жидким детским волосенкам.

– Хороший…

Ребенок улыбается.

– Ух ты! – удивляется Тирбиш. – Как вы на детей хорошо действуете! Он еще ни разу не улыбался.

– Теперь будет часто, – подмигивает Ирлик. – Веселый будет парень, душа компании.

Матушка фыркает.

– Тоже мне предсказатель нашелся! Это вон на отца взглянуть достаточно, чтоб предсказать!

Ирлик так заходится хохотом, что чуть не опрокидывается вместе со стулом, а мелкий вторит ему птичьим попискиванием. Я только головой качаю, глядя на это безобразие.

Азамат подвешивает по правую руку от себя над кухонным диванчиком люльку и укладывает туда мелкого. Ирлик, отсмеявшись, откупоривает бутылку, Тирбиш достает невообразимо красивые крошечные хризолитовые пиалушки, и Ирлик своей рукой их всем наполняет.

– Вы-то будете? – спрашивает он сурово глядящую матушку.

– Да нехорошо вообще-то, в мужском обществе, – вздыхает она. – А с другой стороны, когда еще доведется…

– Хотите, мы с вами в гостиную уйдем? – хихикаю я.

– А ты будешь? – уточняет она.

– Конечно, любопытно же!

– Ну ладно, тогда я тоже буду. Но чуть-чуть!

Мы провозглашаем тост за здоровье наследника. Вино оказывается действительно очень хорошим. Свежее такое, с интересным вкусом, немного похоже на персик, хотя вроде цитрусовое… Муданжцы, отпив, принимаются хвалить, перечисляя всякие недоступные мне, простому пользователю, характеристики типа многоцветности и проникновенности, если я правильно перевожу с муданжского, а потом углубляются в обсуждение, сколько именно часов надо выдерживать какую-то загадочную первую фазу, чтобы получить наилучший результат. Видимо, эту жидкость очень сложно приготовить. Ну ладно, мне-то что, пью и не заморачиваюсь.

После третьей пиалы Азамат с матушкой отказываются, а парни уже показывают первые признаки опьянения. Матушка предлагает мне пойти проветриться на веранду, пока «эти пьянчужки» тут пытаются выиграть свой приз. Мы прогуливаемся по высокому берегу, обсуждая сравнительное удобство муданжских и земных детских одежек, занятость Азамата и красоту пейзажа. Потом она решает, что ей положен послеобеденный сон, и удаляется в свою комнату.

Азамат просит разрешения гостя и тоже встает из-за стола: ему надо собираться в дорогу. Вино на него почти не подействовало, а до вылета совсем выветрится, так что он категорически намерен сегодня улететь. Бойонбот с Тирбишем все еще пытаются перепить Ирлика, хотя у обоих уже языки заплетаются, да и сидят они как-то криво.

– Помочь вам, что ли, – хихикаю, садясь на свое место.

– Им? – Ирлик кивает на парней. – Или мне?

– Да ты-то и сам хорошо справляешься, – говорю. Он наливает мне вина. Кажется, эта бутылка вообще не пустеет. Уже все упились, а там еще половина.

– Да-а, я столько воздерживался, что сегодня уж оторвусь. – Он подмигивает. – За безделье!

– А можно спросить? – Я чокаюсь с ним. Он кивает. – Какое такое хозяйство ты все это время восстанавливал?

Ирлик оглядывается на наших сотрапезников, один из которых уже спит на коленях у другого, и решает, что они все равно ничего не воспримут.

– Подземное Царство, конечно! Ты ж видела, на что оно было похоже!

– Видеть-то я видела, но откуда ж мне знать, как оно должно выглядеть…

– Ах да. – Он отмахивается. – Я все время забываю, что ты не из нас.

– Ты в этом не одинок, – фыркаю. – Кстати, тебе действительно удобнее, что я на «ты»?

– А, без разницы. Это я так, мужа твоего подразнить. Хороший он мужик, кстати. И воин хороший, и вообще.

– Знаю, – улыбаюсь. – А можно еще спросить?

– Можно, только не про Подземное Царство, – усмехается он. – А то еще под вино выболтаю что-нибудь, а тебе знать не положено.

– Ой, нет, это мне совершенно не интересно, – успокаиваю его. – Я вот про что… тут периодически зверек мелькает, рыженький такой… Ты за нами все время присматриваешь, что ли?

Ирлик наливает нам еще по одной.

– Ну вот прям, – говорит он медленно, потом осушает пиалу, – делать мне больше нечего. Я к вам сторожа приставил. Тварь бессловесная, но если что плохое случится, сразу донесет.

– Спасибо! – говорю удивленно и искренне.

– Да нечего делать, – отмахивается Ирлик. – У меня этих сторожей… интересных людей столько нету. Да и у вас оба духовника такие, что ни один вменяемый знающий близко не подойдет. Зато вот, – он вдруг подмигивает, – прослышал о рыбалке. Эххх, поселиться у вас, что ли, до конца месяца?

– Не думаю, что мы до конца месяца тут просидим, – говорю. – Азамат работает, я тоже скоро приступлю, буду разъезжать. Вот в следующем месяце, когда Азамат опять себе отдых выкроит, устроим тебе пир.

– В следующем я не смогу-у, – обиженно тянет Ирлик и наливает еще. – Следующий месяц будет месяц Учока, а он меня терпеть не может. Да и дождливо будет. – Он передергивает плечами. – Теперь до самой зимы не вылезу, карлик-то со мной не сладит.

– Как у вас все сложно, – качаю головой. – Ну давай за скорейшую следующую встречу.

– Давай!

Мы выпиваем. Потом еще, и еще… и еще. Я ощущаю приятную отстраненность от реальности и принимаюсь хохотать от каждой глупости, хотя шутки Ирлика, наверное, действительно смешные. Сам Ирлик постепенно распластывается по столешнице под стать Тирбишу. При попытке налить еще он так неловко держит бутылку, что я решаю помочь, а то как бы не разлил драгоценный напиток. Он зачем-то ловит мою руку на бутылке и несколько секунд держит, потом отпускает.

– Эх, Лиза-хян… соблазнил бы я тебя, да не выйдет…

– Почему? – искренне удивляюсь я, не сразу осознав, что он сказал. – То есть хорошо, что не выйдет, еще чего! Просто любопытно почему…

– Волос длинный, – вздыхает он. – Верная жена волос растит, от искусителей ограждается. Может, пострижешься?

Я мотаю головой по-муданжски: поворачиваю до упора то в одну сторону, то в другую. Этот жест мне и стрезва кажется смешным, а сейчас я просто покатываюсь со смеху.

– Опять ты надо мной смеешься! – Ирлик с досадой хлопает ладонью по столу. – Ладно уж, понял, что мне тут ловить нечего.

С горя он одним глотком осушает бутылку и с грохотом ставит ее на стол. От внезапного звука Тирбиш вздрагивает во сне и падает на пол, увлекая за собой спящего поперек него Бойонбота. Шум выходит такой, что Азамат прибегает сверху с вытаращенными глазами – и застывает на пороге, обозревая поле боя. Выражение его лица быстро меняется с перепуганного на укоризненное.

– Они все-таки допились.

– Да мы тут все хороши. – Я медленно встаю из-за стола, чтобы голова не закружилась, но вроде ничего, моторика у меня нескоро нарушается.

Однако Азамат замечает, что я с трудом говорю.

– Лиза, ты что, тоже с ними?..

– Да я не с ними, я так… Заболталась с Ирликом, а он все подливает… Всю бутылку усидели на двоих.

Азамат уже у локтя, придерживает, чтобы не упала. Да нормально я стою!

– Лиза, ну ты что! Эти-то двое не знали, но, стесняюсь напомнить, Ирлик-хон все-таки бог, разве можно с ним питейные соревнования устраивать!

– Говорю тебе, я не со… соревновалась. Просто трепались мы… Кстати. – Я наклоняюсь над столом, что Азамат принимает за падение и тут же тянет меня обратно. – Да пусти, я посмотреть хочу… Ирлик? Ты с нами? Ау! – Я распрямляюсь. – Слушай, он сам задрых.

Мы стоим и несколько секунд просто смотрим друг на друга, а потом начинаем ржать.

Отсмеявшись, Азамат достает телефон и, отойдя в сторонку, чтобы не будить спящих, звонит Алтонгирелу.

– Слушай, тут такое дело… Нет, я еще не вылетел… Нет, и Бойонбот тоже… Да подожди, я как раз звоню объяснить почему! И не кричи. Понимаешь, к нам в гости зашел Ирлик-хон и принес бутыль вина из драконьих яиц. Нет, я-то как раз трезвый! Да не ори же ты, говорю! Ты что, не отличаешь, когда я пьяный, что ли? Вот именно. Слушай дальше. Они все напились и спят. Да, Бойонбот с Тирбишем. И сам Ирлик-хон тоже. Нет, не шучу. Ты можешь догадаться, что это не очень смешно.

Вопреки собственному утверждению Азамат начинает посмеиваться и утирает тыльной стороной ладони левый глаз.

– Так вот… Боюсь, что ни Бойонбот, ни я сегодня никуда не полетим. Я бы мог его погрузить на заднее сиденье и привезти, конечно, но мне не хочется оставлять Лизу один на один с пьяным богом, ты же понимаешь… Может, отложишь вылет до завтра? А то мне бы хотелось с тобой увидеться. Ну, скажи, что тебе было предсказание, будто сегодня несчастливая ночь для вылета. Вообще, я буду тебе очень благодарен, если ты зайдешь к Ажгдийдимидину и все это ему перескажешь, а то… ну, я немного волнуюсь, что тут будет завтра утром. Нет, конечно, я никому не расскажу. Ну давай, перезванивай.

Повесив трубку, Азамат выходит в прихожую, где еще некоторое время хохочет до слез. Я стою рядом и жду, пока его отпустит.

– Слушай, – говорю, когда он немного успокаивается. – Надо бы их по койкам разложить…

– Обязательно. Ты сама-то как?

– Да я отлично, чуток веселая, и все. Ты же знаешь, мы, земляне, устойчивые к алкоголю.

– Ну ладно, смотри. Только не вздумай сама их тягать, тебе нельзя поднимать тяжести.

– Да я думала каталку разложить, только вот куда мы их класть будем? Матушка у себя уже спит, Тирбиша к ребенку в таком состоянии класть неразумно. Остается мой кабинет, гостиная и третий этаж без кроватей. Кого куда?

Азамат ненадолго задумывается.

– Ирлика в комнату Алэка, – наконец решает он. – Только белье сменить из-под Тирбиша. Алэка с кроваткой заберем к себе. А этих двоих на третий этаж, им сейчас даже лучше без кроватей.

– А Ирлик не грохнется? А что, если он во сне обычную форму примет?

– Не знаю. – Азамат разводит руками. – Может, Старейшина чего подскажет.

Мы поднимаемся в мой кабинет и выносим каталку. Потом спускаемся, раскладываем ее и взгромождаем на нее Ирлика. Вернее, это Азамат взгромождает, а я только по-идиотски хихикаю. Азамат и сам с трудом сдерживается.

– Тяж-желый!

Мы поднимаемся обратно, я меняю постельное белье, и Азамат стаскивает Ирлика на кровать, заботливо укрыв одеялом. Мы еще некоторое время раздумываем, снимать ли с него сапоги, но решаем не трогать, чего доброго проснется не в духе. Выкатываем кроватку и уходим на цыпочках. Потом раскатываем матрацы на третьем этаже и перемещаем на них ребят тем же макаром, только гораздо спокойнее.

Под занавес нам еще ребенок, внезапно проснувшийся в одиночестве на кухне, устраивает форменный скандал, но, к счастью, звукоизоляция в доме хорошая. Стоит нам успокоить мелкого, как звонит Алтоша. Мы оба подпрыгиваем, ребенок снова заводится, я начинаю хохотать, Азамат тоже, но трубку-то взять надо, а то кто их знает, что они там подумают.

– Да, да! – выдавливает Азамат в трубку сквозь хохот. – Нет, все отлично. – Он вытирает глаза первым, что попало под руку – уголком чистого подгузника. – Да нет, я просто смеюсь, тут такое безумие… да хорошо все, говорю! Уймись, Алтонгирел. У нас по-прежнему все спят. Мы их только на кровати уложили. Просто – я не знаю, ты сам-то это вино пробовал? Оно очень сильно веселит. Так что сказал Старейшина? Гм… У нас только камин в гостиной. Ладно, я ему спиртовку поставлю. Так вы завтра улетаете? А, что? Да, я обязательно поговорю со Старейшиной, как только доберусь до столицы. Н-ну да, и с Лизой поговорю… Да не переживай ты, все хорошо! Боги, Алтонгирел, ты так волнуешься, что я опять смеяться начинаю! Да, я тебя понял, хорошо, все, до завтра!

– Чего он тебе наговорил? – интересуюсь, баюкая мелкого. Когда я разговариваю, он легче засыпает, кажется.

– Сказал, что надо Ирлику поставить какой-нибудь источник огня, он им умывается… по слухам.

– Он нам дом не подпалит?

– Ну что ты, Лиза, он ведь повелевает стихией огня!

– А сам себе наколдовать не может?

– Может, но это дань вежливости.

– Ладно, – вздыхаю. – Под твою ответственность. А о чем ты должен со мной поговорить?

Азамат отмахивается:

– Потом. Вот шакал, на дворе-то еще светло, а мне все кажется, что ночь поздняя! Ну вино!

Снабдив Ирлика видавшей виды спиртовой горелкой, мы по очереди принимаем душ и устраиваемся на веранде наблюдать закат.

– О чем вы с Ирликом так разговорились-то? – интересуется Азамат.

– Ну как же, мне ведь страшно любопытно с богом потрепаться! Я его стала расспрашивать обо всякой пурге. Он, например, сказал, что приставил к нам мангуста-сторожа, чтобы знать, если вдруг с нами что плохое случится.

– Ого! Как он о тебе заботится!

– Не только обо мне. Он очень тебе симпатизирует.

– М-да? – Азамат недоверчиво приподнимает бровь. – А он тебе ничего… не предлагал?

Я закатываю глаза.

– Он, когда совсем упился, сказал, что предложил бы, но не может, потому что у меня волосы длинные.

У Азамата обе брови ползут вверх, сколько лоб позволяет.

– На него это так действует?

– Ага. А ты не знал?

– Нет… Это ведь просто условность… А ты знала?

– Я вообще не знала, что значат длинные волосы у женщин.

– Кхэ, вообще-то я тебе говорил, давно еще. Верность мужу они значат.

– Э-э… да? А я была в сознании?

Азамат задумывается, припоминает.

– Не уверен. Ты хотела спать, это было рано утром. Ладно, наверное, ты и правда не услышала. – Он кивает своим мыслям и разгрызает маньчжурский орех из вазочки, мне на это смотреть страшно. – М-да, я думал, ты понимаешь.

– Теперь понимаю, – пожимаю плечами. – Буду растить косы, раз такое дело. У меня в институте были. Расчесывать, конечно, морока, кудрявые же, но отбиваться от Ирлика мне еще меньше нравится.

Азамат разгрызает еще орех, выковыривает ядрышко и отдает мне.

– Я лучше бога?

– Конечно, лучше! Зачем мне этот алкоголик-пироманьяк? Только, Азаматик, давай ты будешь колоть орехи орехоколом, а то у меня прям все внутри переворачивается, зубы твои жалко!

Азамат смеется и подгребает меня поближе.

– Это я так, дурачусь. Волосы там, не волосы… Знаю, что беспокоиться не о чем, просто приятно это лишний раз услышать. – Он целует меня, а потом принюхивается. – Все еще вином пахнешь. Сколько ж ты его выпила?

– Сколько Ирлик налил. Ну чего ты? Оно что, вредное?

– Оно-то как раз полезное! – усмехается Азамат. – Это ведь эликсир удачи.

– Да-а?! А чего ж ты так мало выпил?

– Я выпил ровно столько, сколько нужно. Три тоста. Дальше, сколько ни пей, больше удачи не станет, только опьянеешь. Ну, во всяком случае, так в легендах говорится. Я его один раз всего пил до сих пор, и только один тост, так что на собственном опыте судить не могу. Очень уж редкие эти фрукты.

– А они правда фрукты? Такое название смешное…

– Да-да, а по-другому они называются мангустовы яблоки. Тирбишу с Бойонботом выговор устрою за недогадливость, когда проснутся. Кто еще мог эликсира удачи в таком количестве принести, как не бог?

– Знаешь, – говорю, подумав, – лучше не планируй их ругать.

– Почему?

– Ну, если они напились этого эликсира, то вполне может так выйти, что ты почему-нибудь не сможешь устроить им выговор. Ты, конечно, его тоже пил, то есть ничего плохого не случится, но… лучше не напрашиваться, правда же?

Мы снова покатываемся, и наш смех гулко отдается о скалы и разносится над розово-оранжевыми закатными водами Дола.

Глава 4

Мой опыт показывает, что вино из драконьих яиц, выпитое за ужином, делает утро радужно прекрасным. За окном сияющее зеркало Дола, которое, наверное, никогда не перестанет меня восхищать, легкий ветер треплет макушки сосен, иногда заклекочет какая-нибудь морская птица, а в остальном тишь и благодать. Ребенка в кроватке нету, надо думать, Азамат забрал. А впрочем, вот и они.

Азамат заходит с мелким в одной руке и кружкой кофе в другой. Той самой кружкой, что я на Гарнете покупала.

– Проснулась? А я научился из бутылочки кормить. – Он пристраивает мелкого рядом со мной на подушку.

– Ах вот почему мне удалось так долго проспать. – Я сладко потягиваюсь. – Надо будет сейчас еще сцедить, пока кофе не выпила, а то зачем ребенку кофеин? Правда же не нужен?

Мелкий издает пару писков, не очень разумно таращась в потолок.

Азамат подает мне молокоотсос и наблюдает за моими манипуляциями, задумчиво покачивая головой. Мысль, что материнское молоко можно слить, заморозить и скармливать отпрыску по мере надобности, для муданжцев оказалась просто революционной. Даже Орива смотрела на меня квадратными глазами, когда я упомянула о такой возможности еще до родов. Однако эта идея стремительно распространилась, мамаши радостно кинулись спихивать кормление на няньку, при этом совершенно не соблюдая технику безопасности. Пришлось мне срочно писать и вывешивать в местную Сеть мануал, а Азамат послал на Гарнет торгового представителя закупить молокоотсосы и молокогрейки, которые правильно размораживают и не перегревают молоко. В кои-то веки стремление муданжских женщин во всем мне подражать дало положительные результаты: они действительно очень стараются сделать в точности так, как я написала в мануале, так что, надо надеяться, детям они не навредят. Но вообще неприятная это история. С одной стороны, жалко теток, которым надо постоянно быть при младенце, ни поспать нормально, ни развеяться. С другой, у муданжек вообще материнский инстинкт слабовато развит, а теперь многие целиком спихнули заботу о детях на мужей. С третьей стороны, стало больше кормилиц, потому что передача продукта потребителю существенно упростилась. В общем, я убеждаю себя, что так все же лучше, а если какая мамаша своего новорожденного рада век не видать, так ее отношение не улучшится, если он ей еще и спать не дает по ночам.

– Как наши гости? – спрашиваю. – Кто-нибудь встал?

– Ма поднялась. Застала меня на кухне за кормлением, обиделась на тебя – ты ж ей позавчера сказала, что сама кормишь. Никак не верила, что молоко твое, думала, козье. Потребовала попробовать, дескать, по вкусу сразу отличит. Я дал немножко, ты не против?

– Да пожалуйста, у меня много, – смеюсь. – Ну она поверила?

– Да, на вкус узнала и устыдилась. Теперь очень жалеет, что в ее время до этого не додумались.

Закончив сцеживание, предлагаю мелкому десерт, но он категорически заявляет, что сыт. Мы с Азаматом еще некоторое время тискаем его. Ворковать с ребенком, как и с кошками, я могу только на родном языке. Наслушавшись Азамата, я нахваталась всяких умильных словечек, но просто повторять за ним – это ведь совсем не то же самое, как нести разнообразный трогательный бред самостоятельно. Азамата очень смешат звуки, которые я издаю. Он даже выучил несколько более-менее осмысленных слов типа «котик», «лапочка», «масенький» и что мне еще не стыдно было переводить.

– Этак я вместе с ним твой язык выучу, – хмыкает Азамат.

– Было бы неплохо, особенно если учесть, что моя мама говорит только на нем.

Азамат ненадолго задумывается.

– Вообще, можно и ускорить процесс, наверное. У вас ведь есть какие-нибудь курсы, учебники, да? Если уж я всеобщий освоил и даже по-джингошски понимаю, может, и твой как-нибудь выучу?

– Я спрошу у бабушки. Она у меня всю жизнь наш язык преподает, она и курсы подскажет, и какой учебник получше. Она, правда, суровая, все-таки начальница.

– Вот и отлично! Но я не устаю поражаться, твоя бабушка ведь уже пожилая женщина – и все еще работает?

– Ну, она преподает… Вон, у Старейшины Асундула жена ведет детский клуб, а она моей бабки не моложе.

– То все-таки дети… А я вот даже не знаю, смог бы я в молодости учиться у женщины? Это сейчас я, тебя хорошо узнав, понимаю, что женщина может разбираться в какой-то сложной профессии. Но я даже представить себе не могу, сколько времени должно пройти и что вообще надо делать, чтобы наши обычные парни согласились учиться в школе у женщины.

– Это ты мою бабушку не видел, – смеюсь. – Она не то что вашу молодежь, она ваших Старейшин учиться заставит.

Мы спускаемся вниз, где Азаматова матушка уже наварила чомы на плотный муданжский завтрак.

– Здравствуйте, имигчи-хон! Как спалось?

– Ой, Лиза, не говори! Я как завалилась после обеда, так до утра и придавила! Старая я стала вино пить.

– Ну чувствуете-то себя хорошо?

– Отлично! Прям как заново родилась! Да такой зуд в руках, делом заняться хочется. Вот, копченой рыбки подогрела, чомы сварила… Да ты садись, Лиза, чего в холодильнике роешься?

– Я рыбу на завтрак не могу, мне надо чего-нибудь сладкого. Сейчас вот пару яиц взболтаю с ягодой, будет бисквит.

Яйца лебяжьи с фермы в восьми километрах к востоку. Ягоду нам поставляет семья сторожа, они ее в промышленных количествах собирают, нам-то некогда, да и местный лесной гнус ни одного репеллента не боится.

Азамат слегка прибирается на кухне – ставит мыть детскую посуду, протирает стол и плиту, походу обнаруживает, что два моих кота угнездились в не убранной вовремя кастрюле. Котов приходится гнать, кастрюлю мыть.

– Ой, наши котята! – узнает матушка. – Вот озорники, это ж надо было в кастрюлю влезть! Ну как они тебе, не мешают?

– Отличные котята! – говорю. – Кстати, надо бы их побаловать. Азамат, какое у нас молоко свежее? Ну-ка, кися-кися…

Обычно на мой призывный клич они все трое являются, где бы ни были, но в этот раз третий, который Мюон, видимо, совсем загулял. Матушка глядит, как кошаки лакают из блюдца, и только головой качает.

– Как наши красавцы? Не появлялись? – спрашивает Азамат, разваливаясь на диване.

– Пока нет, – хихикает матушка. – Я утром на лестницу к третьему этажу выглянула, там такой храп стоит! А Змеелов ваш тихий. Странный он вообще.

– Да, есть немного, – охотно соглашается Азамат. – Ну так знаешь, ма, мы тут все со странностями, а одинаковым-то скучно.

– Обо мне говорите? – вопрошает легкий на помине Ирлик. Он тоже в хорошем настроении, видимо, от этого вина вообще похмелья не бывает. На плече у него сидит Мюон. Ясно, почему он за молоком не прибежал.

– А как же! – отвечаю, поскольку остальные несколько растерялись. – Беспокоимся, дорогого гостя долго не видно.

Ирлик хохочет и плюхается на диван рядом с Азаматом. Мюон вальяжно перемещается с его плеча на подоконник и принимается умываться.

– Эх, мягкие у тебя кровати, Байч-Харах! Где такую шерсть пуховую берешь только?

– У меня брат овец разводит как раз на шерсть для дифжир.

– Ишь ты как хорошо устроился! Наведаться, что ли, к твоему брату? Он как, не очень нервный?

– Есть немного, – признает Азамат. – Уж не пугайте его, будьте так добры.

Ирлик оглашает кухню еще одним зарядом заразительного смеха. Матушка качает головой и ставит перед ним огромную пиалу с рыбой и чомой.

– На вот, поешь, пока весь дом не перебудил!

– Всенепременно, как повелит старейшая дама! – Ирлик комично кланяется и набрасывается на еду, как будто месяц голодал.

– Хорошо у тебя, Байч-Харах, – хвалит он с набитым ртом. – Жаль, я тебя к себе пригласить не могу. – И подмигивает.

– Сохраните свое гостеприимство до поры, – ухмыляется Азамат. – В конце концов понадобится.

– О чем речь, конечно! – Ирлик смеется и давится.

Я извлекаю из духовки бисквит и громко ставлю его на стол, доводя до всеобщего сведения, что мне не нравится тема застольной беседы. После этого усаживаюсь напротив Азамата и тоже приступаю к завтраку.

– О, кстати! – Ирлик хлопает себя по коленке. – Хотон-хон, ты ведь вчера у меня выиграла. С меня адресок. Давай карту, что ли.

Я приношу из гостиной карту – ту, по которой весной военные действия планировали, – и раскладываю на столе.

– Вот. Только я все равно вряд ли попрусь туда фрукты собирать. И уж точно не одна. – Зеваю. – Так что считай, что это Азамат выиграл.

– Я уж догадываюсь, что ты без мужа никуда, да еще со всеми вокруг поделишься. Ладно, я сегодня добрый. Вот, смотри, вот это место, а пройти сюда можно под горой, вот тут вход. Только бери в сезон не больше чем на бочку, я ведь тоже хочу!

– Лиза, да ты никак вчера с ним в питье соревновалась! – ахает матушка.

– Я не нарочно, – отмахиваюсь. – Я ж не виновата, что на этой планете никто пить не умеет!

– Не только соревновалась, но и выиграла! – каверзно сообщает Ирлик и поворачивается к Азамату. – Она тут не буянила потом?

– А она не пьянеет, – пожимает плечами Азамат.

– Зверь! – Ирлик восторженно качает головой. – Кстати, спасибо за спиртовку, я оценил.

Азамат слегка кланяется. Ирлик доедает последние крошки бисквита и встает.

– Ну что ж, спасибо, дорогой хозяин, – он кивает Азамату, – и дорогая хозяйка, – он кивает мне, – за гостеприимство и вкусную еду. Предрекаю, что удача, которой мы все вчера приобщились, сведет нас вместе еще неоднократно. Счастливой вам жизни без забот, и вам, дорогая матушка.

Матушка плавится от такого внимания и ласково гладит Ирлика по плечу. Мы все еще раз раскланиваемся, и он выходит за дверь. Из любопытства поглядев в окно, я замечаю мелькнувший оранжевый хвост.

Минут через десять к нам снисходят Тирбиш и Бойонбот, протирая заспанные глаза и демонстрируя на щеках рельеф подушек.

– Какое чудесное утро! – приветствует нас Тирбиш, широко улыбаясь.

– Ой, мы последние, да? – смущается Бойонбот. – Что же вы нас не разбудили?

– Гостя провожали, – ухмыляется Азамат.

– Он, наверное, вчера всех перепил, – вздыхает Тирбиш. – Но надо же было попробовать! Представляете, сад с драконьими яйцами!

– Да уж представили, – говорит матушка. – Лиза вон получила карту. За что б хорошее…

– Да ну?! – вылупляется Тирбиш, окончательно просыпаясь.

– А ведь правда, на корабле еще говорили, что на Хотон-хон алкоголь не действует! – вспоминает Бойонбот. – Ну и правильно, и хорошо, пусть лучше у вас эта карта будет, а то еще не в те руки попадет… Как только этот Змеелов прознал про такое место?

– Я полагаю, – с расстановкой произносит Азамат, – что он тот сад сам посадил.

– Это как же? – хмурится Тирбиш. – Драконьи деревья лет семьдесят растут, прежде чем плоды дать, если не сто. А Змеелов совсем молодой.

Азамат некоторое время выразительно смотрит то на одного парня, то на другого.

– Ой! – вдруг охает матушка и прижимает ладонь ко рту.

– Так он не человек, что ли? – осторожно спрашивает Бойонбот.

– На демона не похож, – пожимает плечами Тирбиш. – На духа тем более…

– Вы бы присели, ребят, – ласково предлагаю я.

Они оба смотрят на меня настороженно и послушно усаживаются. Мы с Азаматом переглядываемся, я ему киваю, дескать, ты говори.

– К вашему сведению, – мягко начинает Азамат, – вы вчера пытались перепить Владыку Подземного Царства.

Бойонбот тоже закрывает рот рукой, а Тирбиш громко втягивает в себя воздух.

– Какой же я идиот! Змеелов, да еще драконьи яйца! Это же все про мангуста! И вы говорили, что он нам во время войны сильно помог…

– Но мы же его видели! – спохватывается Бойонбот. – После высадки, когда он еще… ну, вы помните… Он совсем не так выглядит!

– Дурень! – подключается пришедшая в себя матушка. – Он же бог, как хочет, так и выглядит! Вот я тоже хороша, надо ж было на тень посмотреть!

– А тень была при нем очень послушно весь вечер, – делится наблюдениями Азамат. – Сегодня утром немного погуляла по кухне до его прихода, а потом снова к ногам пристала. Вот позавчера на веранде тень дольше него задержалась, Лиза ее видела. Ты, Тирбиш, тоже мог бы.

– М-да-а, неудивительно, что он исчез на ровном месте.

– Ой, и под столом тоже он был? – спрашивает Бойонбот.

– Может, он, а может, посланник его.

– То-то он все смеялся, что я ему указываю. – Матушка зябко поеживается. – Думаешь, обиделся?

– Думаю, нет, – улыбаюсь я. – Мой опыт показывает, что он вообще не обижается. Но вы на всякий случай извинитесь при следующей встрече, ему будет приятно.

– И часто он к вам заходит, что ты его уже так выучила хорошо? – Матушка таращится на меня округлившимися глазами.

– Зашел первый раз, но я с ним во время войны много общалась.

– Ой, жуть. – Матушку, видимо, бросает то в жар, то в холод, потому что она принимается обмахиваться хваталкой. – Неужто ребенка благословил?

– Дважды, – кивает Азамат. – Первый раз еще внутри. Я только поражался, как это до тебя слухи не дошли, что Ирлик-хон благословил наследника.

– А, – отмахивается матушка хваталкой, – в моей деревне никто в такие слухи не поверил бы. И мне бы враки рассказывать не стали про мою родню. О-хо-хо, ну, Азамат, ну у тебя и жизнь веселая!

– А вы-то откуда узнали, что это он? – Тирбиш продолжает нас допрашивать, видимо, все никак в голове не уложится, что и правда вчера пил с богом. – Только по тени?

– Я его уже видела в этом обличье, – говорю.

– А что ж вчера не сразу поняли, что это он?

– Поняла-то я сразу, но не хотела тебя пугать.

– Да ладно, я бы не испугался! – возмущается Тирбиш.

– Нет, – усмехается Азамат, – ты бы просто глупостей наговорил. А Бойонбот начал бы заикаться. Знаю я вас.

– П-погодите! – Бойонбот немедленно демонстрирует, что с ним случается на нервной почве. – Н-но ведь вы к н-нему н-не обращались как к б-богу!

– Видишь ли, Бойонбот, – ухмыляюсь я, – когда я его впервые встретила, я не знала, что он бог. Потом, когда узнала, спросила, надо ли мне его правильно величать. Он сказал, что не надо. Вот так и получилось, что я ним на «ты».

– А я весь вечер старательно избегал обращения, – сознается Азамат. – Сказал бы «вы» – Ирлик-хон мог и обидеться, а сказал бы «Вы», все бы сразу поняли, оно же совсем по-другому звучит. Вот хорошо на всеобщем, один-единственный способ обратиться, хоть к богу, хоть к кому. Вряд ли только Ирлик-хон на нем понимает. Кстати, Лиза, написала бы ты своей родственнице, пока я не уехал. Чтобы не откладывать в дальнюю суму. А ты, Бойонбот, давай собирайся, нам улетать надо.

Писать бабушке дело дохлое, потому что она не разделяет почту на домашнюю и рабочую, и среди сотен ежедневных писем легко затеряться. Я сверяюсь с календарем, устанавливаю, что сейчас в ее городе восемь часов вечера, и звоню бабуле.

– Гринберг на связи! – решительно сообщает бабушка, появившись на экране. Бойонбот шарахается и чуть не сносит стол.

– Бабуль, привет, это я. Как у тебя дела?

– А, Лизонька, – смягчается бабушка. – Как твои дикари, цивилизуются?

К счастью, мы говорим на родном.

– Да вот, представляешь, мой муж решил выучить наш язык.

Бабушка с подозрением прищуривается.

– И куда он для этого обратился?

– Пока никуда, я подумала, что надо тебя спросить.

– И то хлеб. А то я уж боялась, он от тебя учиться стал. А ты же сама как инопланетянка, даже истории не знаешь толком, сколько я ни трудилась…

– Ладно, ладно, бабуль, не обо мне речь. Ты можешь ему порекомендовать какие-нибудь удаленные курсы, самоучители там?

Бабушка постукивает торцом карандаша по столу, раздумывая.

– Этот твой муж, он ведь заметный человек на этой вашей планете, так?

– Ага, Император.

Бабушка склоняет голову набок.

– Это значит, не просто курсы надо, а чтобы с дипломатическим уклоном. Ему же для переговоров язык нужен.

– Ему язык нужен, чтобы понимать, когда я с ребенком сюсюкаю.

– Это все болтовня, – категорически отрезает бабушка. – Он собирается иметь отношения с Землей? Вот и пусть имеет их через нашу страну, а не через каких-нибудь… Ты, Лиза, в этих делах ничего не понимаешь. Твоего необразованного варвара надо просветить в области нашей многовековой культуры.

– Вообще-то у него два высших образования…

– В каком институте получал? – настораживается бабушка.

– Здесь, на Муданге.

Бабушка машет рукой.

– Еще курсы проходил по Сети, – настаиваю я.

– По Сети! – с отвращением фыркает бабушка. – Ты еще скажи, что он газеты читал!

– Ему Кандинский нравится! – выпаливаю я последний аргумент за образованность Азамата.

– Кандинский! – восклицает бабушка. – Говорю же, варвар! Ты, Лиза, как похвалишь, потом не отмыться! Все ясно с твоим вождем краснокожих. Надо его воспитывать, воспитывать и еще раз воспитывать. Он на каких-нибудь языках говорит?

– На муданжском, на всеобщем, и джингошский понимает.

– На всеобщем хорошо?

– Примерно как я.

– Да ты тоже тот еще носитель… Ладно, видимо, он не безнадежен. Но никаких курсов. Я сама составлю программу и буду с ним заниматься лично, через визуальную связь.

Бабушка принципиально не использует слово «нетбук», как и многие другие заимствования из всеобщего.

– А может, не надо? – блею я. Бабушкино отношение к народам расселения никак нельзя назвать нейтральным и дипломатичным. – Понимаешь, он ведь очень занятой человек. И различие по времени здесь и дома очень большое. Неудобно же будет… Тебе тоже некогда… Он бы самостоятельно позанимался, когда минутка выдастся…

– Никаких минуток! – отрезает бабушка. – Учиться надо сознательно и на ясную голову. О времени мы с ним без тебя договоримся, чтобы не создавать испорченный телефон. Давай его сюда.

Я оглядываюсь в поисках Азамата. Он сидит через стол от меня и завороженно наблюдает мое общение с бабушкой. Шепотом, чтобы бабушка точно не поняла (а то она немножко владеет муданжским, как и большинством языков мира), я подзываю его к буку.

– Здравствуйте, молодой человек, – произносит бабушка тоном, каким пожилой полицейский обращается к несовершеннолетнему воришке. – Вы будете называть меня «профессор Гринберг». Вы сделали, возможно, единственный правильный выбор в своей жизни, решив изучать великий язык нашей страны. К вашему сведению, наилучшее время суток для изучения иностранного языка – с девяти до одиннадцати утра, так что будьте добры освободить этот период от других дел. Я согласна периодически входить в ваше положение как высокопоставленного чиновника и переносить отдельные занятия, но это не должно становиться нормой. Итак…

Азамат только сидит и глазами хлопает, выслушивая бабушкину лекцию. К счастью, она решает не начинать обучение прямо сейчас, а только расписывает виды речевой деятельности и внимание, которое будет уделено каждому из них, типы упражнений, международные стандарты и подобную лабуду. Наконец, заявив, что завтра утром представит ему программу на полгода ежедневных уроков, она отпускает душу на покаяние и отключает связь. Азамат некоторое время выдыхает, глядя в пустой экран.

– А еще смотрел на тебя и удивлялся, что это ты лепечешь, как будто тебя ругают. Никогда не видел, чтобы ты перед кем-то так робела… теперь понимаю.

– Я не робею, просто, ну, это же бабушка. Ты извини, я все время недооцениваю, какое она может произвести впечатление на свежего человека. Я могу все отменить, если хочешь.

– Да нет, мне даже любопытно, – усмехается Азамат. – А ты вполне адекватно ее оцениваешь. Помнишь, ты сказала, что она и Старейшин учиться заставит? Пожалуй, я согласен. А почему она считает, что ты плохо говоришь на родном языке?

– Потому что я языком пользуюсь, как мне нравится, а она – как положено. Не обращай внимания, она тебе еще такого наговорит… Короче, если услышишь что-то странное, обязательно проверь, потому что она плохо понимает, что такое объективность. Но научит она тебя хорошо, за это не волнуйся. Если только выдержишь…

Я решаю присоединиться к Азамату и Бойонботу и слетать в столицу. Отговариваюсь тем, что у меня кончаются подгузники, хотя на самом деле есть еще заначка на месяц. Но я так предполагаю, что ученик художника должен уже закончить трудиться над портретом, а мне не терпится посмотреть, что получилось.

Бойонбот садится за руль, мы с Азаматом устраиваемся на заднем сиденье. Азаматов унгуц оставляем здесь на всякий случай, тем более что я последнее время избаловалась и не вожу самостоятельно, а запрягаю кого-нибудь, чтобы не тратить четыре часа на сидение за рулем. Мы с Азаматом синхронно открываем буки – он редактирует какой-то проект, я перевожу популярную статью о младенческой психологии. Раз уж с меня берут пример, так надо этим пользоваться и просвещать массы. Вот, бабушка бы мной гордилась, если бы догадалась, что мной можно гордиться. Многие мои знакомые удивлялись, когда узнавали, что моя мама закончила только какое-то аграрное училище и дизайнерские курсы, и это при том, что в предыдущем поколении все академики. А я вот совершенно не удивлена…

По прилете в столицу я быстренько со всеми прощаюсь и исчезаю, чтобы избежать встречи с духовниками. А то они как начнут расспрашивать про Ирлика, я тут заночую. Накинув на голову косынку, дабы не привлекать внимания светлой шевелюрой, я огородами и переулками пробираюсь к Дому Художников – большой общаге для учеников. Полноценные мастера живут и творят в собственных домах, а у подмастерьев на это обычно нет денег. К счастью, мне не только не попался никто по дороге, но и Бэр увидел меня из окна второго этажа и сразу выскочил встречать, так что мне не пришлось его разыскивать. Не иначе, эликсир действует.

– Здравствуйте, Хотон-хон! – шепчет он, пританцовывая на мысочках в дверном проеме. – Я все сделал, получилось в лучшем виде! Посмотрите? Только у меня там грязно, даже не знаю, как бы…

– Ничего, я потерплю. Давай, показывай.

Он ведет меня по темноватой лестнице в свою мастерскую, где все поверхности щедро уделаны красками, а по стенам набиты гвозди для развешивания картин. Сами картины стоят по углам, как книги на полке, лицом к стене. Бэр тщательно запирает за собой дверь на замок и щеколду, а потом обращает мое внимание на единственное большое полотно в другом конце комнаты. Ну что ж, надо отдать должное мальчику, он нарисовал ровно то, что я хотела. Картина вытянута вертикально, и на ней, как и положено, Азамат изображен на коне, анфас, с мечом наголо. Конь очень на себя похож – это серебристый Князь. Он скачет во весь опор, так что передние копыта вот-вот вылетят из плоскости картины и подомнут залюбовавшегося зрителя. Азамат, очевидно, как раз подскакивает на лошадиной спине, потому что его хорошо видно поверх головы огромной скотины. Но это все – традиция. На Муданге всех Императоров так рисуют. А вот инновация: вместо желтой сонной степи на заднем плане северные горы и гроза. Молния ярко освещает скалистые отроги и главных персонажей, оставляя в непроглядно-черной тени все лишнее. Разметавшиеся волосы Азамата отсверкивают металлом и в беспорядке падают на лицо, из-под них видны горящие глаза, орлиный нос и волевой подбородок. Лезвие меча сияет, как полированное.

– Восхитительно, – говорю. – Ровно то, что надо.

Бэр расплывается в польщенной улыбке.

– Хвастаться не хочу, но я, как закончил, посмотрел и прямо понял, что так и надо. Он ведь грозный Император, вот пусть враги трепещут. Да, не забудьте взять. – Он протягивает мне мою флешку. – Я ничего не копировал, клянусь!

– Верю-верю, – киваю я. Этот парень гораздо больше моего печется о фотографиях Азамата в контрастном закатном свете, которые я специально так делала, чтобы правая сторона лица была в тени. Азамат даже терпит их существование, настолько они удачные. – Ну что, заворачивай, да пойдем, представишь Императору?

Пока Бэр возится с упаковкой, я звоню Азамату выяснить, где он. Он оказывается в «Щедром хозяине», прощается с Алтонгирелом. Ну вот мы им сейчас скрасим прощание. Поглядев на попытки Бэра пешком тащить высоченную коробку с картиной, я стучусь в ближайший дом и прошу хозяина подкинуть нас до центра города на машине. Хозяин с радостью соглашается, только робко протягивает мне маркер. Эту систему оплаты я уже выучила: мне предлагается оставить в уголке лобового стекла благопожелание. К счастью, никаких слов выдумывать не нужно, достаточно нарисовать узорчик, как на гобелене.

Кроме Азамата и Алтонгирела за столиком в «Щедром хозяине» сидят наши Старейшины. У меня вообще складывается впечатление, что эти двое все свободное время гуляют по кабакам, хоть и не пьют.

– О, Лиза, ты вовремя, – машет мне Азамат. – Я как раз собирался рассказать о нашем вчерашнем госте.

– Замечательно, только это немного подождет. У меня для тебя сюрприз, дорогой. Бэр, открывай.

Бэр прислоняет коробку к стене и открывает крышку. Весь трактир стихает, рассматривая фантастическое творение молодого художника. Через несколько секунд тишины Азамат и Алтонгирел одновременно заговаривают:

– Я же говорил…

Алтонгирел замолкает и кивает Азамату, мол, ты первый заканчивай.

– Я же говорил, что это можно без меня нарисовать.

– А я же говорил, что Лиза придумает, как это сделать, – тут же сообщает Алтонгирел.

Ажгдийдимидин смотрит на него с кривой улыбкой. Тоже, видимо, заметил, что Алтоша работает над своей способностью уступать.

– Красота-а, – выдыхает Унгуц, не заметивший ничего вокруг. – Да тебе, мой мальчик, все прежние Императоры завидовать должны. Эй, художник… как тебя, Бэр, если не ошибаюсь? Молодец, парень! Учитель твой вполовину так хорошо не смог бы. Я скажу Асундулу, чтоб перевел тебя в мастера, это ж высший класс!

Бэр розовеет, но с опаской посматривает на Азамата, который, собственно, не вынес никакого эстетического вердикта.

– Тебе-то как? – спрашиваю, подсаживаясь к мужу.

Азамат поглаживает подбородок, рассматривает картину.

– Я никогда не ношу шпоры, – наконец сообщает он. – А в остальном ничего, даже немного похоже. Хорошая идея насчет гор, северяне сразу узнают местный пейзаж, порадуются, что я свои корни помню. Спасибо, мастер Бэр, отличная работа. Зайдите завтра в Канцелярию, вам выдадут гонорар. А я сейчас кого-нибудь позову, чтобы занялись тиражированием, и так затянули с этим делом…

Азамат принимается звонить и отдавать распоряжения, а меня и Бэра Унгуц тянет за рукава.

– Я смотрю, вы сработались. А тут как раз еще дело есть. Мы с твоих, Лиза, рассказов хотим выпустить новое издание книги об Ирлик-хоне, ну, знаешь, у нас эта серия биографий богов. Так вот, туда бы картиночку посвежее нарисовать, а то прежним-то уж века три будет. Ты, Лиза, его по-всякому видела, вот и опишешь, а Бэр нарисует. Договорились?

Глава 5

От общения Азамата с бабушкой сразу появились результаты: он выяснил положенный срок послеродового декрета и на правах работодателя категорически заявил мне, что до истечения этого срока к работе я не приступлю, потому что недаром же сведущие в медицине земляне общим решением его установили. Я не то чтобы сильно рвалась работать, но, во-первых, дома сидеть целыми днями скучно, во-вторых, кроме меня никто из земных врачей не ездит в глубинку, а в-третьих, не ровен час Азамат меня вообще засадит в терем по традиционному сценарию. Однако муж был непреклонен настолько, что мы даже немножко поругались. В итоге он написал мне расписку, что по истечении установленного срока никак не будет пытаться контролировать мою занятость. Ну и заниматься просветительской работой он мне тоже не стал мешать, тем более что Старейшины попросили.

– Пиши, деточка, – покровительственно говорит мне Унгуц, открывая передо мной бук. Бэр сидит рядом и покусывает губы от нетерпения.

– Вы, может, пока чаю попьете… в другой комнате? – робко предлагаю я. Это ж надо сосредоточиться, вспомнить, как все было, а тут, понимаешь, в загривок дышат, результата ждут.

– Это легко, – соглашается Унгуц и звонит на кухню.

– А может, я пока князя порисую? – осторожно спрашивает Бэр. – Вы не против?

– Если можешь его при этом не разбудить, то пожалуйста. Тирбиш тебя проводит.

Тирбиш корчит кислую рожу, мол, только-только человек заснул, а тут его рисовать… Но послушно уводит Бэра на цыпочках в детскую.

За те жалкие два часа, что Алэк дрыхнет, я успеваю накатать в меру подробный рассказ о первой встрече с Ирликом и даже начать описание давешнего застолья. Но тут Тирбиш выносит проснувшегося мелкого.

После обмена девайсами (Тирбиш отдает мне мелкого, а Унгуц забирает бук) мужики скучиваются у экрана, отталкивая друг друга головами, и жадно читают, время от времени глыкая и хихикая. Унгуц по ходу исправляет несколько неправильных окончаний и пару глагольных времен.

– Смешно пишешь, – качает головой Старейшина. – Совсем не по-нашему. Но зато уж точно все прочтут: мало того что Хотон-хон написала, так еще и смешно. Надо бы тебя побольше к делу приставлять, глядишь, начитаются да поумнеют.

– Так я приставляюсь по мере сил, – говорю. – Вот, про кормление статью писала, про развитие детей, – приподнимаю в руках мелкого для убедительности, – про паразитов, еще про что-то, не помню…

– Надо тебе сделать собственную страницу и выкладывать туда эти твои писульки регулярно, глядишь, через пару лет будет энциклопедия, – наставительно продолжает Унгуц. – Теперь давай рассказывай Бэру во всех подробностях, как Ирлик выглядит…

У Старейшины Унгуца слово с делом не расходится. Через пару дней кто-то из его учеников сделал для меня сайтик, куда собрал все, что я до того вывешивала на странице Императорской Канцелярии. Бэр нарисовал для этого дела несколько стилизованных картинок меня – за ноутом, со шприцем, с Алэком, – и теперь они украшают каждый раздел. Увы, на этом создатели не остановились: к странице оказался прикручен форум для обсуждения проблем со здоровьем…

– Ну тебя же никто не заставляет его читать, – пожимает плечами Унгуц, когда я в панике прибегаю к нему на порог.

– Ага, только бы еще посетителям это объяснить! Сегодня с утра уже десять вопросов ко мне! А если я не буду отвечать, они там друг другу такого насоветуют…

– Они и так насоветуют, – отмахивается Старейшина. – А тебя на ближайшие месяцы Азамат дома усадил, тебе делать нечего. Вот и занятие. Потом, глядишь, земляки твои научатся по-муданжски говорить, будете попеременно народ просвещать. А то нешто ты собралась при ребенке сиднем сидеть без дела, как настоящая богатая горожанка?

И подмигивает, старый шакал.

Ну ладно. В принципе он прав. Скучать теперь точно не придется. Но можно было бы сначала меня убедить, а потом уже делать, даже если знал, что убедить меня получится легко.

– Да ладно тебе, Лиза, не дуйся, – примирительно улыбается Унгуц. – Смотри лучше, как Бэр расстарался для нашей книги!

Бэр и правда оттянулся в миниатюрах, как мог. Из моей встречи с Ирликом в подземелье получился целый комикс.

– Может, наш разговор-то прямо в картинки вставить, в таких, знаете, пузырьках? – предлагаю я, хихикая. Ирлик получился очень правдоподобный, даже всю нательную роспись Бэр воспроизвел в точности.

– Ну нет, – усмехается Унгуц. – Этак боги и обидеться могут. Да и жалко Бэрову работу пузырьками закрывать.

В итоге остаток месяца я провожу за общественно полезными занятиями: пишу статьи о гигиене, первой помощи и правильном питании и даю советы на форуме. Советы обычно бывают двух видов: «Не делай так больше никогда!» и «А ну быстро к целителю!» В целом не так уж много времени это и занимает, а рекомендовать лечение, не пощупав пациента, я почти никогда не могу. Бэр старательно иллюстрирует мои заметки красивыми схемками, поскольку вывешивать на всеобщее обозрение фотографии моих рук так же недопустимо, как и прочих частей моего тела.

В основном я занимаюсь всем этим на Доле, чтобы ребенок поменьше дышал выхлопом. Конечно, Ахмадхот по земным меркам очень маленький город, а население чаще передвигается на лошадях, а не на машинах, ну так они об очистительных системах и не задумывались. Однако хотя бы раз в неделю выбираться в город приходится: отвезти ребенка на рутинный осмотр к Янке, мужа повидать, на рынок зайти. За покупками я теперь хожу как большая, верхом. Мой Пудинг невозмутимо пережил весь стресс, связанный с войной, и с тех пор еще отъелся, потому что очень убедительно клянчит, а физкультурой не занимается, я его и вижу-то два раза в месяц. Зато теперь сидеть еще удобнее.

Нагрузив седельную корзину разноцветными, причудливой формы фруктами, я спешиваюсь у лотка Орешницы.

– А, Хотон-хон! Давненько вас не видно. – Она расплывается в улыбке. – Вот, знакомьтесь, сынуля мой средненький.

Средненький сынуля немного повыше Азамата, угловатый, с длинной шеей и большими выразительными глазами, отчего слегка похож на жирафа.

– Здравствуйте, не болейте, – приветствую я, и парень кланяется мне, заложив ладони под мышки, как полагается при формальном приветствии.

– Как князь-то поживает? Здоровенький? Хорошенький? – расспрашивает Орешница. – Я вот ему одежки нашила, да вы все не заходите, я уж собиралась Кудряшу передать, а он теперь вона какой важный стал, тоже слуг набрал, на рынок ни ногой!

– Да он занят очень, – оправдываю Эцагана. – Он же за порядком следит, это сложная работа, тем более тут двести лет никто этим не занимался! А я дома сижу, на Доле. Вы бы хоть приехали как-нибудь, у нас там хорошо, купаться есть где и лес – грибы, ягоды… На князя бы посмотрели, он такой улыбчивый!

– Э-эх, соблазняете, Хотон-хон! Но у нас же самое торговое время сейчас, куда я выберусь? Муж вон ездит по фермам, скупает урожай, дома все варят-сушат, я тут вот с ребенком торчу, видите? – Она принимается суетиться, вытаскивая из-под прилавка какую-то корзину. Сынуля бросается помогать. Наконец они вдвоем водружают на прилавок гигантский зеленоватый короб. – Вот, глядите, тут чуток одежонки для князя.

– Ничего себе чуток! – говорю, прикидывая, как взгромоздить эту тару на лошадь, чтобы не перевесила.

– Да ну, он же вырастет быстро, и не заметите! Я, правда, и на вырост кое-чего сделала, вы уж там разберетесь. Заодно и вам с Императором пару вещичек, от меня и от старших моих детей. Да ладно, не развязывайте сейчас, дома посмотрите, не убежит!

Длинношеий парень деловито приторачивает короб к седлу и похлопывает Пудинга по крупу. Тот откликается:

– И-и-и-хи-хи!

– Послушайте, Орешница, – вспоминаю я. – У меня к вам небольшое дело. Я собираю круг приближенных подруг, вот хотела вас пригласить. Вы как на этот счет?

– Ой, да вы что, золотая моя! – фыркает Орешница. – У меня же имя глухое, и живу я не в столице, да и вообще, приближенные подруги – это с кем вы росли вместе, они вам как сестры быть должны, а я-то тут при чем?

– Так у меня тут, на Муданге, никого из друзей детства нету, – развожу руками. – Есть моя подруга, с которой мы вместе учились, есть моя ассистентка, и все. Про имя мне никто условий не ставил, зато сказали, что должна быть женщина опытная, которая может помочь советом во всяких домашних делах, и все в таком духе. Я сразу о вас подумала! А что живете не в столице, так тут главное, чтобы мы с вами виделись хоть раз в месяц. Я надеялась, может, мы снова клуб организуем?

Орешница качает головой.

– Вот уж никогда бы не подумала, что буду звана в круг подруг Хотон-хон… Домой доеду, спрошу своего духовника, пристала ли мне такая честь. Вы бы тоже своего спросили, а то, я думаю, ему такое и в голову не приходило. Но благодарю вас сердечно за предложение.

Ажгдийдимидин в тот день не присутствует в Доме Старейшин, поскольку никаких важных дел, требующих его участия, там не происходит. Урик нехотя рассказывает мне, как найти дом духовника, и я отправляюсь разыскивать.

Дверь открывает такой огромный человечище, что я поначалу принимаю его за Ирлика в божественной ипостаси. Однако, проморгавшись, понимаю, что на Ирлика этот монстр не похож: волосы темные с проседью, грубые мозолистые руки, качковое телосложение, а Ирлик все-таки довольно изящный.

– А, здравствуйте, Хотон-хон, – рокочет тихим басом человек-гора. – Я сейчас позову Ажги-хяна, подождите.

– Здравствуйте! – выдыхаю я, справившись наконец с отупением. Как-то я привыкла думать, что даже на Муданге крупнее моего мужа людей не бывает. Ну или хотя бы не во всех направлениях сразу: бывают или шире, или выше. А этот – как на компьютере пропорционально увеличенный. – Извините, я немного задумалась…

– Ничего, я привык, – фыркает он, сдувая птичку с ближайшей ветки. – Вы заходите.

Я следую за ним в просторный дом с высокими потолками и дверными проемами.

– Ажги-хян! – зовет он, почти не повышая голоса, но вибрации расходятся по полу. – К тебе гости.

Ответа, понятно, не следует.

Старейшина обнаруживается в большой светлой гостиной, он лежит на стопке дифжир, подперев голову рукой, и явно только что читал электронную книжку. При виде меня он слегка сдвигает брови и кивает, переходя в сидячее положение. Человек-гора нас оставляет.

– Здравствуйте, Старейшина. – Я усаживаюсь на ковер перед ним. – Я, собственно, зашла спросить: ничего, если я в этот мой круг подруг возьму женщину с глухим именем? И живет она не совсем в Ахмадхоте, но близко, мы довольно часто видимся. Зато она очень опытная, шестеро детей, прекрасная мастерица…

Ажгдийдимидин, кажется, меня вообще не слушает, а только вглядывается в мое лицо, как будто там с нашей последней встречи что-то новое появилось. Когда я замолкаю, он никак не реагирует. Я жду с полминуты, потом начинаю ерзать и покашливать и склоняю голову набок. Это выводит его из ступора. Духовник выхватывает из кармана блокнот и стремительно строчит:

«Это ладно, ты лучше скажи, что ты завтра собралась делать?»

– Домой ехать, – пожимаю плечами. – На Дол.

«Подожди до вечера, – выводит духовник. – Погуляй по городу».

– Зачем? – удивляюсь я.

Старейшина корчит укоризненную физиономию, мол, нашла что спросить, глупая женщина. И правда, чего это я.

– Ну хорошо, – говорю. – Погуляю. Так насчет подруги – не запрещено?

Духовник отмахивается и мотает головой.

– Кто это такой у нашего духовника дома живет? – спрашиваю я вечером Азамата, когда он, отключившись от бренного мира, воркует над Алэком.

– Здоровенный такой? – отрешенно уточняет муж. – Это его пара.

– Ох-х, бедолага, – не удерживаюсь я.

– Кто? – удивленно спрашивает Азамат, отвлекаясь от ребенка.

– Ажгдийдимидин. Ты же не думаешь, что он сверху?

Муж поджимает губы.

– Лизонька, я тебя умоляю, не надо обсуждать личную жизнь Старейшин. Тем более духовников. Они ведь и услышать могут. Это не наше дело! Да и потом, насколько я знаю, жалеть Старейшину Ажгдийдимидина не приходится. Он очень счастлив со своей парой.

– Да, но-о… – начинаю я, но Азамат быстренько перебивает:

– Ты завтра с утра уедешь?

– Да нет, мне наш «Ажги-хян» до вечера велел тут погулять.

– Ну, Ли-и-иза! – Азамат воздевает руки к потолку. – Я же тебя просил его так не называ-ать!

Я пользуюсь воздетыми руками и тыкаю его под ребра.

Наутро я честно, как велено, отправляюсь гулять по городу, захватив с собой Алэка – не оставлять же бедную крошку в одиночестве на целый день. С мелким мне, конечно, не очень хочется таскаться по людным улицам, где ездят машины. Замотавшись в слинг и воссев на Пудинга, я делаю круг почета по окраинам. Очень медленно, потому что Пудинг считает своим долгом пожевать ягод с каждого куста, ну или на худой конец цветочек из-под забора. Хорошо, что муданжцы не держат палисадников с культурными декоративными растениями, а то еще наорут на меня, а потом, когда узнают, помрут от ужаса.

Двигаясь от куста к кусту, Пудинг постепенно завозит нас на речной берег, где обнаруживает куртину дикой кукурузы и вставляется в нее по самое седло. Поняв, что вытащить его в ближайшие пару часов не удастся, я спешиваюсь, разворачиваю одеяло и располагаю себя и мелкого валяться на солнышке. Города отсюда практически не видно, зато вода так блестит, что смотреть больно. Я лежу, зажмурившись, и пытаюсь отгадать, зачем же Ажгдийдимидин послал меня гулять и туда ли я пошла, куда надо? Может, он хотел, чтобы я по кабакам пошлялась? Или по улицам, чтобы встретить кого-то? Надо было уточнить… Но с другой стороны, он и сам, наверное, понимал, что дал весьма расплывчатые указания.

Примерно через полчаса мои раздумья оказываются прерваны шорохом шагов по траве и тяжелым дыханием. Я разлепляю один глаз – нешироко, чтобы не очень много солнца в него попало. Ко мне идет какая-то полная дама. Поняв, что мне не избежать приветствия и, возможно, светского разговора, я сажусь на одеяле и солнечно, под стать погоде, улыбаюсь. Дама как-то испуганно останавливается. Против света я ее совсем не различаю, сколько ни прикрывай глаза ладонью.

– Здравствуйте! – пингую. Может, хоть по голосу опознаю?

– Элизабет? – неуверенно спрашивает она.

– Она самая, – киваю, приподнимая брови. На Муданге меня так не называет никто: либо Лиза, либо Хотон-хон, но никогда Элизабет. Уж не нарвалась ли я на очередное божество? Это бы объяснило…

– Вы меня, должно быть, не помните, – перебивает мои мысли дама. – Я Эсарнай с Гарнета.

– А-а-а! – хлопаю себя по лбу. – Помню-помню, я только вас против света совсем не вижу!

– Ой, простите. – Она обходит меня ниже по склону и наконец-то становится видна. Это несомненно Эсарнай, жена Экдала, но то ли естественное освещение ей не очень идет, то ли она плохо себя чувствует, в общем, выглядит она похуже, чем тогда, на Гарнете.

– Что-нибудь случилось? – спрашиваю, жестом предлагая ей приземлиться на мое одеяло. Алэк сопит у меня под боком, игнорируя гостью.

– Нет, ничего. Почему вы так решили? – удивляется она, садясь.

– Мне показалось, вы выглядите уставшей, – осторожно отвечаю я.

– Я действительно немного устала, – соглашается она с какой-то нервной улыбкой. – Никак не привыкну, что здесь все так далеко и дико.

– В смысле? – моргаю я.

– Ну, я ведь всю жизнь жила на Гарнете, – поясняет она. – Там нет таких мест, чтобы нужно было продираться сквозь траву и кочки.

– Это да, – ухмыляюсь я. – А куда вы хотели попасть?

Вопрос ее явно напрягает, она поводит плечами и отвечает неуверенным голосом:

– Да так, пройтись… Я недавно приехала и никогда раньше не была на Муданге, вот, хотела осмотреться…

Мне чрезвычайно сомнительно, что такая дорогая женщина, как Эсарнай, на самом деле хотела погулять. Конечно, может, гарнетские муданжцы и отличаются от коренных, но вряд ли настолько. Я скорее поверю, что она пошла собрать цикуты для соседки. Ну ладно, не хочет говорить, не буду выспрашивать.

– А вы сами-то что тут делаете? – спрашивает тем временем она. Мне кажется, по-муданжски она говорит не так сдержанно и вежливо, как на всеобщем.

– Да вот, князя выгуливаю, – усмехаюсь, теребя завязочку на Алэковой распашонке.

– Князя?.. – Она изумленно смотрит на мелкого и вдруг резко, с шумом вдыхает. – Ах! Это же вы – Хотон-хон! Боги, как же я не сообразила! И обратилась по имени, ой, а вдруг кто слышал… – Она испуганно озирается.

– Ничего, ничего, – успокаиваю ее. – Имя мое все знают, я не любитель этих формальностей.

– Ну надо же было так опростоволоситься, – сокрушается Эсарнай. – Мы ведь слышали всю эту историю на Гарнете, и Экдал мне говорил, что Байч-Харах всех собрал…

– По чужим рассказам трудно помнить, – пожимаю плечами. – Не переживайте, я сама еще не привыкла к своему положению. Только вчера была смешная чужачка, и вдруг – бац! – Хотон-хон.

– Не знаю, к хорошему быстро привыкаешь, – возражает Эсарнай. – Чужачкой быть не очень сладко.

У меня негромко урчит в животе. Собеседница, кажется, не замечает или хорошо делает вид.

– Не хотите ли присоединиться ко мне за обедом? – спрашиваю я довольно формально, но по-другому вежливый вопрос никак не складывается.

– А вы куда хотите пойти? – спрашивает она, с сомнением окидывая взглядом крутой склон берега.

– Домой.

– Вы хотите сказать, во дворец? А меня туда пустят?

– Конечно, пустят! – вытаращиваюсь я. – Еще бы они моих гостей не пускали!

– Но ведь дворец – это не ваш дом, а вашего мужа, – замечает Эсарнай. – Он не будет против?

– Дворец – это проходной двор, – вздыхаю я. – Дверь в спальню запирать приходится, а то если просто закрыть, подчиненных это не останавливает. Да и потом, Азамат столько работает, что в жилой части почти не появляется. А гостей он любит, особенно моих, потому что ему не обязательно их развлекать. Пойдемте, у нас вкусно кормят.

Прежде чем куда-либо двигаться, мне приходится за гриву выволакивать Пудинга из куста. Скотина у меня послушная, но без пинка не верит, что я и правда чего-то требую. Алэка я приматываю к себе, одеяло убираю в седельную сумку.

Номером вторым нашей программы оказывается вытащить Эсарнай за перегиб склона. Спускалась она где-то в пологом месте, а тут довольно круто, и влезть вверх по берегу Эсарнай сама не может, того и гляди покатится в реку. Пудинг уже ждет нас на дороге, флегматично жуя дикие финики, и на мои крики не идет. Можно было бы, конечно, обойти берегом до более удобного подъема, но я хочу есть, а Эсарнай в длинной юбке и сапожках с каблуками будет ковылять по траве до ужина. Да и не так тут отвесно, я вообще не задумываясь залезла, даже с Алэком. Спускаюсь обратно на пару шагов, протягиваю руку. Эсарнай хватается, но так слабенько, что ничего не получится. Перехватываю ее руку за запястье и в два шага вылезаю на дорогу. Надо сказать, слоник она тот еще. Чуть не падает на меня, когда я перестаю тянуть, и тяжело дышит.

– Ой, Хотон-хон, простите, что я вас так напрягаю… – пыхтит. – Но я бы тут никогда не вылезла.

– Вы на лошадь заберетесь? – спрашиваю, оглядывая ее с сомнением.

– Сама?! Не-эт, – мотает она головой. – Только если мужчина посадит.

– Ну тогда пойдемте, тут минут десять до дворца.

– Сейчас, подождите немножечко, мне надо отдышаться.

Она устало прислоняется к толстому боку Пудинга. Я стараюсь не выдать своего раздражения: я ее тащила, а она устала!

– Что же вы так легко утомляетесь? – аккуратно спрашиваю с напускным сочувствием. – Молодая ведь женщина. Не приболели часом?

– Да я поражаюсь, какая вы сильная, – разводит руками Эсарнай. – Я, конечно, на Муданге недавно, но по материным рассказам, тут женщины по буеракам не скачут, как мальчишки!

– Это правда, – киваю. – Но я предпочитаю иметь возможность погулять по городу, не зовя на помощь посторонних людей. Это, знаете ли, повышает самооценку. Ну ладно, пойдемте уже.

Эсарнай понуро топает за мной до дворца. Поначалу я стараюсь идти медленно, чтобы она не перенапряглась, но потом замечаю, что чем медленнее я иду, тем больше она отстает, и расстояние между нами увеличивается. Когда я прибавляю шагу, она, очевидно, решает, что мне надоело ждать, и семенит пободрее.

Ко дворцу мы выходим с тыльной стороны, где калитка для обитателей, и мне не приходится ни тащить Эсарнай через административную часть, ни объяснять ей, почему мне не хочется этого делать. Подбежавший конюх принимает у меня Пудинга и распахивает двери.

– Ну вот мы и пришли! – объявляю радостно. – Дальше на лифте!

Эсарнай, уже успевшая оценить высоту здания, вздыхает с облегчением.

В гостиной мы располагаемся в больших креслах, и я включаю на столике обеденное меню.

– Ткните во все, что понравится, – инструктирую гостью, листая картинки с подписями. Когда состав блюд выбран, я жму на отправление заказа на кухню.

– Как у вас удобно устроено, – восхищается Эсарнай, продолжая передвигать по поверхности стеклянного столика электронные изображения.

– Да, мне тоже очень нравится, – соглашаюсь, распаковывая Алэка. – Азамат очень любит оптимизировать всякие мелочи.

Алэка я укладываю в люльку, привешенную к рельсу под потолком. Таких рельсов там целая паутина, чтобы можно было гонять люльку за собой, в какой бы части комнаты я ни сидела.

– Вот, это тоже он придумал, – указываю на потолок. – Чтобы князь всегда был под присмотром.

Эсарнай задумчиво кивает.

Тут привозят наш обед, и разговор переключается на гастрономические темы. Я замечаю, что Эсарнай в дополнение к муданжскому супу заказала пиццу. Дворцовый повар специально для меня старается держать запас земных продуктов, на случай приступа ностальгии.

– Соскучились по гарнетской еде? – спрашиваю между ложками.

– М-хммм, – выразительно кивает Эсарнай. – Я пиццу обожаю, а тут ее нигде не делают. Пыталась от слуг добиться, но все не то. Хоть сама к плите вставай!

– А я и встаю иногда, – усмехаюсь.

Эсарнай поднимает на меня круглые от ужаса глаза.

– Что, прямо во дворце? – спрашивает шепотом.

– Нет, обычно все-таки у себя, на Доле. Тут слуг слишком много, они нервничают.

– Так они же сами вам делают, вот…

– Ну, это они пиццу делают. Заказывают на том же Гарнете партию мороженых полуфабрикатов и пекут при необходимости. Но так не с любым блюдом можно, да и некоторые очень невкусно получаются.

Эсарнай уныло прожевывает кусочек.

– А я-то думала, это у меня одной такие трудности. А оказывается, даже вам самой готовить приходится…

– И мне, и другим целителям с Земли, которых Азамат пригласил. В основном, конечно, местные продукты едим, но если захочется чего-то родного, просим родственников прислать муку и остальное – и вперед.

– Гарнетская почта с Мудангом не работает, – вздыхает Эсарнай.

– Азамат собирается это исправить, – обнадеживаю я ее. – Я помню, он летом договаривался о чистке естественного туннеля от Гарнета в Водоворот. Конечно, не прямо на планету, но получается двое-трое суток пути. Азамат озадачил группу инженеров проектированием челноков разной вместимости, будут курсировать регулярно. Вот тогда и почта наладится, потерпите немного.

Эсарнай мнется, рассматривая меня оценивающим взглядом.

– Элизабет… вам ведь… вам нравится ваш муж, правда же?

– Конечно, нравится, – киваю. – Я бы не стала за него выходить, если бы он мне не нравился.

Она как будто переводит дыхание.

– Мне мой тоже нравится. И я всегда думала, что так и должно быть. А тут вот пошла в местный клуб и…

– О-о-о-о! – не удерживаюсь я. – С почином, моя дорогая! Я себе представляю, сколько нового вы о своем муже там узнали!

– Нет, ну, в принципе на мужа посетовать – дело святое, – замечает Эсарнай. – Но всему должен быть предел. Моих соседок послушать – получается, что они были бы рады, если бы вообще все мужчины с планеты исчезли. Мне жутко делается, как подумаю, что они там сидят каждый день и сквернословят. Так и сглазить недолго.

– Эти могут. Хотя, с другой стороны, они такие бесполезные, что и силы слова у них никакой нет. Но слушать их все равно омерзительно, очень вам сочувствую.

– А как вы это терпите? – Эсарнай смотрит на меня с надеждой. – Вы же тут давно, наверное, приспособились как-то?

– Ага, ушла из клуба через месяц, – фыркаю. – А надо было еще раньше.

Она вздыхает.

– Да-а, вы-то можете себе позволить просто уйти, вы же Хотон-хон. А я так не могу…

– Ну, положим, когда я уходила из клуба, я еще не была никакой Хотон-хон. Просто взяла и перестала там появляться. Даже духовник не возмущался, правда, у него были другие заботы. Так что мой вам совет: уходите без раздумий. Ничего вам никто за это не сделает.

– Боюсь, соседки меня тогда совсем запрезирают, – снова вздыхает Эсарнай.

– Что значит «совсем»? – удивляюсь. – С какой это стати им вас презирать? Вы же красивая женщина с гласным именем и богатым мужем. Какое они имеют право к вам плохо относиться?

– Так я же гарнетка. Они считают Гарнет такой глухоманью, что любая северная деревня в сравнении с ним – почти столица. Я не с Муданга, не своя, и место мне на коврике у двери.

– Очень интересно, – качаю головой. – Я вообще-то тоже немного из другой галактики.

– Вы с Земли, это совсем другое, – печально поясняет Эсарнай.

– Знаете, я думаю, в таком раскладе вам тем более надо бросать этот гадючник. Я помню, как мне там было паршиво, но меня хотя бы уважали. А вам там совсем тоска. Так и рехнуться недолго.

Эсарнай с грустью отправляет в рот последний кусочек пиццы и молча жует.

– Понимаете, – говорит она наконец, – вы уж простите, что я вам тут жалуюсь, но мне и поговорить-то не с кем особо… Сижу целыми днями дома одна, со слугами. Экдал меня навещает хорошо если раз в месяц, а то и реже. На Гарнете у меня мать, сестры, подруги, а тут-то совсем никого. И вот я или в клубе сижу, слушаю, как меня и моего мужа грязью поливают, или дома одна в тишине размышляю надо всеми этими словами. И не знаю, что хуже.

По-моему, она сейчас заплачет.

– Может, вам обратно на Гарнет поехать? Я хочу сказать, если вам там лучше… Какая Экдалу разница, где вас раз в месяц навещать?

– Ему-то есть разница! – с неожиданным ожесточением выпаливает Эсарнай. – Он тут родился и вырос, он хочет отдыхать на родине, а не на чужой планете.

– А вы с ним обсуждали эту проблему?

– С Экдалом? – удивляется она. – Нет конечно. Он же мужчина. Как я могу с мужчиной обсуждать свои женские дела?

– Ну, мне кажется, что, если вам так плохо, его это тоже касается, – мягко говорю я, стараясь не показать, как меня вымораживает очередной аспект муданжского мировоззрения.

– Не-ет. – Она категорически мотает головой. – Он согласился на мне жениться, потому что у меня никогда не было никаких проблем. Если сейчас я потребую, чтобы он возился с моими женскими трудностями, он вообще перестанет меня навещать, и останусь я совсем одна.

– И вернетесь на Гарнет, – усмехаюсь я, хотя и понимаю, что для Эсарнай такой сценарий будет полной катастрофой. Развода-то нет, значит, нового мужа не найдет, и кто ее будет содержать? А Экдал, видимо, без женского внимания не очень страдает, раз жену навещает хорошо если раз в месяц. Я с ним поговорю, конечно, когда увижу, но с этой несчастной надо что-то делать. А то у меня уже нехорошие подозрения, на кой ляд она поперлась к реке. Не исключено, что это из-за нее Ажгдийдимидин заслал меня погулять. Ладно, в принципе для муданжки она тетка неплохая, а у меня все равно нехватка «подруг», можно и ее пригласить. Может, мы на нее подействуем в лучшую сторону.

– А вы рукоделием каким-нибудь занимаетесь? – спрашиваю.

Она поджимает губы.

– Вообще-то нет. Ради клуба попыталась научиться вышивать, но выходит плохо, только все пальцы исколола. А что?

– Да я вот подумала, – говорю, – мне духовник дал задание создать так называемый круг приближенных подруг. По сути тот же клуб, только из дам, с которыми мне самой приятно общаться. Мы собираемся иногда по вечерам, шьем что-нибудь или плетем… Обычно весело бывает. Но я пока пригласила только троих, а надо хотя бы четверых. Вы не хотите примкнуть?

– Ой, ну что вы, Хотон-хон, я ведь совсем не хотела навязываться! – всплескивает руками она. – Да и какая я вам подруга? Один раз вместе за столом посидели… Спасибо большое, что вы ко мне так добры, но не стоит беспокоиться, я как-нибудь привыкну.

Я устало тру глаза. Отлично. Она просто хотела пожаловаться. Что хуже всего, она теперь так и будет приходить в гости и жаловаться, игнорируя разумные решения проблемы. А мне совершенно не интересно выслушивать ее жалобы, зная, что ничего менять она не хочет.

– Эсарнай, – говорю я по возможности веско. – Когда мы с вами встретились на Гарнете, вы ко мне хорошо отнеслись. Я это запомнила. Я всего лишь предлагаю вам ответную любезность, поскольку вы же сами только что в течение часа рассказывали мне, как вам трудно здесь, на Муданге. Я сочувствую и хочу помочь. Но у меня, в отличие от вас, нет свободного времени, чтобы обдумывать, кто что сказал и что он имел в виду. И я не буду за вами бегать и настаивать, чтобы вы как-то изменили свою жизнь к лучшему. Я вас приглашаю в альтернативный клуб: никто никого не презирает, мужей не ругает, зато могут научить чему-нибудь интересному. Не хотите – как хотите. Если вас устраивает положение дел, кто я такая, чтобы судить. Можете обратно идти гулять у реки, никто вам больше не помешает.

Кажется, последний мой комментарий попал не в бровь, а в глаз. Эсарнай заметно бледнеет и сглатывает. Повисает напряженное молчание, пока моя гостья с затравленным видом изучает подол своей блузки.

– Я… – наконец выдавливает она. – Я… бы… хотела вступить в ваш круг, Хотон-хон. Позаботьтесь обо мне, пожалуйста, – совсем тихо заканчивает она формальной фразой.

– Обязательно, – улыбаюсь я. – Пожалуйста, называйте меня Лиза, мне так удобнее. Я постараюсь сегодня вечером всех собрать, чтобы вас с ними познакомить. А пока вам лучше будет пойти домой отдохнуть.

– Хорошо, – послушно кивает она. – Мне вечером… вышивание брать?

– Как хотите, – пожимаю плечами. – Если вам это не интересно, можете и не заниматься рукоделием.

– Да? – оживляется она. Но тут же озадачивается: – А чем мне тогда заняться? Получится странно, если все будут шить, а я – так сидеть.

– А что вы любите делать? – спрашиваю, чувствуя, как у меня начинает болеть голова.

Эсарнай надолго задумывается. Я успеваю извиниться, сходить в другую комнату за таблеткой, налить себе воды и выпить, прежде чем она наконец выдает:

– Мне нравится говорить на всеобщем.

Классно. Может, отправить ее в помощь Унгуцу? Хотя, если она может говорить, это вовсе не значит, что она может преподавать.

– Вы ведь им хорошо владеете, не так ли? – тяну время.

– Мне кажется, что неплохо, – пожимает плечами она. – И я много песен на нем слушаю.

– Хм, – говорю я. – А может, вы мне поможете в одном полезном деле?

– Я? В каком? – удивляется она. Видимо, мысль, что можно принести пользу, ей совершенно внове.

– Да меня вот тут Старейшина Унгуц попросил попереводить со всеобщего на муданжский всяких текстов про здоровье. Конечно, большинство из них сложные, там нужно хорошо разбираться в теме, но есть и простые… – Пока говорю, открываю и бужу бук, вывожу на экран оглавление моей подборки. – Вот, например, «Как правильно учить ребенка ходить». Или еще «Почему надо мыть руки перед едой». Тут специальных знаний не нужно, только понять, что написано, и изложить по-муданжски. Возьметесь?

– Не знаю, – мнется Эсарнай. – Я такого никогда не делала. Даже не знаю, с какого конца взяться…

– Советую начать с начала, – хмыкаю я. – А буком-то пользоваться умеете?

– Ну… у меня есть планшет. Им умею. Это подойдет?

– Вполне. Давайте-ка приходите вечером, посмотрим, можно ли вас задействовать на благо нации.

Я это сказала в шутку, но Эсарнай, кажется, восприняла всерьез. Смотрит на меня большими одухотворенными глазами. Потом спохватывается и откланивается. Не знаю уж, сэкономлю ли я свои силы, усадив ее за перевод, или, наоборот, еще больше потрачу… Но было бы очень неплохо приставить тетку к делу, пока она не рехнулась от забористой муданжской женской тоски.

Глава 6

Когда я наконец добираюсь распаковать тюк от Орешницы, понимаю, что она на сей раз превзошла себя не только в мастерстве, но и в материалах. Ее скромный подарочек оказался ансамблем из трех дилей с аксессуарами – на меня, на Азамата и на Алэка, плюс еще несколько маленьких дилей Алэку на вырост. И каждая вещь расшита драгоценными камнями с такой щедростью, как будто этого добра у нее горы.

В легком шоке отправляюсь на рынок с твердым намерением затащить-таки мастерицу в свой круг. А то она мне такие подарки дарит, а приближенной подругой ей, видите ли, не по чину быть. Ну уж нет.

– Доброго вам дня, – говорю, тормозя у ее палатки. – Ваши подарки меня глубоко потрясли.

– Что ж так? – озабоченно спрашивает она.

– Вам, э-э… камушков не жалко?

Она покатывается со смеху.

– Да что вы, Хотон-хон! У меня два старших сына их промышляют. Вот уж чего-чего, а этого у меня хватает! Семья богатая, вы за меня не волнуйтесь, Хотон-хон.

– Так чего же вы тут за прилавком стоите, если у вас такое состояние? – не понимаю я.

– А так вы думаете, откуда богатство-то берется? – продолжает потешаться она. – Муж за этим прилавком всю жизнь простоял, на шестерых детей скопил, да их прокормил, да ни одному подрабатывать не пришлось, пока ремеслам учились. Сейчас вот, по старости, тяжело ему одному, а мне дома скучно сидеть одной, вот и помогаю. Дети-то все взрослые, почти у всех свои дома. – Она кивает в сторону двоих парней, которые выгружают из машины ящики с сухофруктами. Одного из парней я уже видела, это тот жирафоподобный. Второй мне не знаком, но жутко красивый. – А одной сидеть да шить без конца – этак со скуки и помереть недолго. Тут-то, на рынке, и новости узнаешь, и поболтать есть с кем.

– Отлично! – улыбаюсь я. – У меня как раз есть одна подруга, которой жизненно необходимо перенять ваш взгляд на мир. Пойдемте-ка сегодня вечером ко мне, а? Клуб соберется…

– Да я занята, лапочка, – мотает головой Орешница. – Сами посмотрите, куда ж я отсюда пойду? Вон сколько всего продать надо!

После того как я скупаю у Орешницы весь прилавок (а что, товар не портится, отвезу на Дол, будет что погрызть), ей ничего другого не остается, как примкнуть к вечернему собранию. Ее духовник был в полном замешательстве от вопроса, имеет ли она право вступить в мой круг, и ушел от ответственности за такое важное решение. Вместо этого он написал Ажгдийдимидину, который все разрешил. Потому он утром от меня и отмахнулся: знал, что проблема уже решена. Сыновья Орешницы берут на себя доставку и сборы, так что их мать сразу отправляется со мной во дворец.

Янку и Ориву мне удается выцепить и того легче: они так замотались в последние дни, что были рады высочайшему указу вечером отдохнуть. Они могут пройти во дворец в любой момент и уже должны быть в гостиной.

От рынка ближе идти через парадный вход, так что мы с Орешницей поднимаемся по огромной парадной лестнице – и утыкаемся в широкую грудь охранника. Он отходит в сторону, пропуская меня, и тут же снова баррикадирует дверь.

– Ку-уда? – покровительственно спрашивает он Орешницу.

– Это со мной, – говорю.

– На прием к Императору положено записываться в Доме Старейшин, – сообщает охранник, не реагируя на меня.

– Она не к Императору, а ко мне, – поясняю.

– А все равно пускай записываются, – возражает он, наконец-то обернувшись ко мне. – Это же нужно, чтоб проверить, кто они такие, и лишних людей во дворец не пускать.

– Здравствуйте, – развожу руками. – Я – целитель, ко мне умирающих привозят, какая еще запись?

– Хотон-хон, может, действительно не стоит мне во дворец ходить? – говорит Орешница. Ей очень неловко стоять на всеобщем обозрении посреди крыльца.

Я выхожу обратно к ней.

– Ничего подобного, тут просто кому-то голову напекло. Сейчас все решим.

Набираю Ирнчину, который теперь глава госбезопасности.

– Привет, – говорю, – а что это за хам стоит у нас на главном входе и не пускает моих приближенных подруг?

– Здравствуйте, Хотон-хон. А вы список подруг в мой отдел подавали? – размеренно спрашивает Ирнчин.

– Еще чего, – информирую я его. – А мне кто-то сказал, что это надо сделать?

На том конце небольшая пауза.

– Ваша правда, Хотон-хон. Не сказали… Ну так вы подайте, тогда пропустим.

– Не, погоди, солнце. Я вот тут с одной из них на пороге стою и войти не могу. В собственный дом, между прочим. Объясни, пожалуйста, своему персоналу, что если я кого привела, то надо впускать.

– А кто с вами? – подозрительно интересуется Ирнчин.

– Приближенная подруга, – раздраженно вздыхаю я. Понимаю, конечно, что в новом ведомстве накладки на каждом шагу, но это уже начинает напрягать.

– А имя?

– Ну сейчас я буду тут на всю улицу имена называть! – рявкаю я. – Стоим тут на солнцепеке посреди города, как туристы! Давай быстро объясняй своему громиле, что мое слово – закон, а остальное мы с тобой потом обсудим. Я еще должна разрешения спрашивать, чтобы гостей пригласить!

– Хорошо, хорошо, не кипятитесь, Хотон-хон, сейчас все будет, – быстро меняет тон Ирнчин и кладет трубку. Тут же включается рация у охранника, и оттуда поступает команда нас пропустить.

Сплевывая желчь, я втаскиваю слегка напуганную Орешницу внутрь.

– Ох, не надо было мне приходить, – бормочет она. – Вот и Ахмад-хон против…

– Он тут ни при чем, я разговаривала с начальником охраны. И очень хорошо, что вы пришли со мной, а то я бы так и не знала, что они моих гостей не впускают. Не переживайте, это просто обычные проблемы с чиновниками.

В гостиной меня ждут трое: Яна, Орива и Эсарнай.

– О, вы уже тут! – удивленно говорю я последней.

– Да, я вошла через заднюю дверь, как мы с вами днем входили… Дорогу запомнила, вот и пришла…

– Отлично! – Я театрально вскидываю руки. – Через парадную дверь меня саму еле-еле пропускают, а за задней вообще никто не следит! Безопасность на уровне! Ладно, с ними потом разберусь. Так, вы тут уже познакомились, я думаю? Отлично, а это Орешница. Орешница, это… – И тут я понимаю, что не знаю никакого прозвища Эсарнай, а чтобы называть имя, нужно сначала спросить разрешения, тем более что Орешницу я представила по прозвищу, а имени ее я не знаю…. А-а-а-а!!! Взрыв мозга!

– Гарнетка, – прерывает мои метания сама Эсарнай.

Я с облегченным вздохом падаю в кресло и заказываю на всех прохладительных напитков.

– Что сегодня будем делать? – оживленно интересуется Орива.

– Я надеялась, что вышивать, – говорю. – Потому что на более сложное я сегодня не способна.

– Можно и повышивать, – соглашается Орешница. – Только вы контуры наметали?

Я двигаю бровями и извлекаю с полки пачку водорастворимых маркеров для ткани.

– Я придумала лучше!

Когда все отдали дань угощениям и освоили рисование по ткани, я подзываю к себе Эсарнай. Она нервно зажимает под мышкой планшет.

– Вот глядите, – перекидываю ей файлик с текстом про первые шаги. – Попробуйте первый абзац прямо под ним переписать по-муданжски.

– А что такое абзац?

Интересно, как их учат всеобщему, а?

– Вот досюда. – Тычу пальцем, заодно отбивая строку, чтобы было куда писать. А то еще не сообразит, кто ее знает…

Она кивает и вчитывается в текст. Я возвращаюсь к рисованию контуров – попроще, чтобы успеть за всеми, даже с перерывами на Эсарнай. Через пару минут смотрю – она уже тыкает в сенсорную клавиатуру. Небыстро, мягко говоря. Ну ничего, если ей понравится, уж печатать-то научится.

Вытянув шею, заглядываю в экран через плечо Эсарнай.

«Наблюдающий их ребенка рост вверх есть великий опыт для родителей», – печатает Эсарнай по-муданжски. Я роняю лицо в ладони. Кажется, это труба.

– Погодите, – говорю таким убитым голосом, что все вскидываются. – У вас получается бессмыслица!

– Да, – охотно соглашается Эсарнай. – Мне тоже так показалось.

– Ну? – не понимаю я. – А зачем вы переводите бессмыслицу?

– Тут так написано… – растерянно сообщает Эсарнай.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Хорошо, что тут нет моей бабушки, а то Экдалу пришлось бы искать себе другую жену.

Отбираю у нее планшет и кладу экраном вниз.

– О чем было первое предложение?

– Ну-у… – Она мнется. – Ну что-о… Для родителей очень важно, как растет их ребенок…

– О! – говорю, поворачивая планшет обратно. – Вот это и пишите.

– Но там ведь не так…

Я кладу ей руку на плечо.

– Наша задача – донести до обычной муданжской матери, как надо и как не надо учить ребенка ходить. Нам не надо каждое слово переводить, достаточно, чтобы было понятно. Пишите.

Она хмурится, но пишет. Потом замирает и молча смотрит на экран.

– А можно, – говорит наконец, – я напишу: «Для родителей смотреть, как растет их малыш, – ни с чем не сравнимый опыт»?

– Можно! – широко улыбаюсь я. – Нужно!

Она тут же радостно поправляет. Потом приступает ко второму предложению.

В этот момент у меня заводится радионяня, и я вскакиваю кормить Алэка, который спит в детской. Между прочим, дверь не заперта, а через черный ход может войти кто угодно… Не то чтобы кто-то на Муданге хотел бы причинить вред наследнику трона, но… кто его знает. А вдруг джингош какой завалялся на планете…

Когда я возвращаюсь, Эсарнай добирается уже до третьего абзаца. При этом работает она в таком режиме: читает предложение, откладывает планшет на стол лицом вниз, думает, снова берет планшет и записывает.

– Можно просто файл свернуть, – говорю.

Результатом я вполне довольна, мне остается только показать ей толковый словарь, чтобы искать в нем неизвестные слова: муданжско-всеобщих словарей пока не составили. Клуб расходится в приподнятом настроении уже ночью. Узоры вышиты, статья переведена.

Азамат приходит из офисной части дворца во время вечернего кормления и тут же зависает посюсюкать над отпрыском.

– Котик, – говорю я медовым голосом, – что ты знаешь о дворцовой охране?

– Что ею занимается Ирнчин, – тут же отвечает муж, щекоча Алэкову пятку.

– Не отвлекай человека, – ворчу. – А знаешь ли ты, что задняя дверь никак не охраняется?

Азамат поднимает на меня взгляд и задумчиво хмурится.

– Наверное, не успели еще никого поставить…

– Зато на парадную дверь успели поставить лба, который пытался не пустить Орешницу вместе со мной.

– Ну ты разрулила это с Ирнчином?

– Частично. Мы договорились обсудить это позже. Вот скажи, ты знал, что нашим гостям надо записываться заранее? Что я должна составить список своих подруг и подать в отдел безопасности?

Азамат тяжело вздыхает.

– Не знал. Понимаешь, Лиза… Традиционно у Хотон-хон был личный телохранитель, а то и не один. Ирнчин мне об этом напомнил, но… В общем, я подумал, что ты будешь не в восторге от того, что за тобой постоянно будет хвостом ходить посторонний мужик. Поэтому я попросил Ирнчина придумать какую-нибудь другую систему охраны тебя, да и Алэка заодно. Очевидно, он еще не проработал новый план как следует. Не сердись на него, у него и кроме этого забот по горло, а доверять твою безопасность подчиненным он не хочет.

– Боюсь, что его план мне не подходит в принципе, – говорю. – Ладно сейчас, когда я не работаю. Но потом-то я должна быть доступна для пациентов. Конечно, кому не срочно, могут прийти по записи. Но практика показывает, что кому не срочно – те не приходят вовсе или уж по крайней мере приходят не ко мне. Тем более я ведь и на дом выезжаю, заметь, безо всякой охраны. И по улицам хожу одна, а узнать меня может любой младенец. Какой смысл в этих охранных мерах? Одна бюрократия!

Алэк прекращает причмокивать и громко тявкает в поддержку моей позиции.

Азамат отводит взгляд.

– Я бы, конечно, предпочел, чтобы ты не ходила одна и не ездила по чужим людям. Но я знаю, что так не будет! – быстро добавляет он, заслышав, как я набираю в легкие воздуха, чтобы высказаться. – Однако, честное слово, Лиза, мне было бы настолько спокойнее, если бы за тобой кто-нибудь присматривал… Ну сама подумай, а вдруг ты в туннель провалишься опять, одна? А я даже не буду знать, где он был, этот туннель? Да и не могу я гарантировать, что на планете не осталось ни одного джингоша. Муданжцы, конечно, все тебя любят… по идее. Но я не поручусь за каждого, понимаешь? Люди бывают разные и странные. Бывают и сумасшедшие. Бывают злые на весь мир.

– Хорошо, хорошо, я тебя поняла, можешь не продолжать, – останавливаю его. – Я подумаю. Пока что я собираюсь свалить на Дол, там ты за меня не боишься?

– Нет, – улыбается Азамат. – Там у тебя сторож есть.

– Вот и отлично. А здесь ты бы предложил Ирнчину сделать видеофон у двери, чтобы желающие могли позвонить, поговорить со мной от дверей, и я бы сама решила, кого впускать. Мне, надеюсь, ты веришь?

Азамат быстро трет пальцем нижнюю губу, но кивает.

– Верю. Хотя лучше бы тебе не оставаться наедине с чужими людьми, даже если они пациенты… Но ладно, хорошо, договорились. С Ирнчином я этот вопрос проработаю.

– Вот и славно, – улыбаюсь я.

Азамат внимательно смотрит на уснувшего Алэка.

– Ты прямо сейчас полетишь? Или мы успеем… попрощаться?

Я тоже изучаю мордочку мелкого.

– Думаю, если прямо сейчас, то он проснется. Лучше через часок, когда он крепче всего спит…

Примерно через неделю я снова приезжаю в столицу предъявить Янке чадушко и заодно дошить начатый проект в клубе. Эсарнай освоила пересылку файлов по Сети и за это время от скуки одолела пяток статей по гигиене, а потом взяла отгул с целью почитать толковый словарь и поправить свои представления о грамматике всеобщего, а то у нее возникли трудности с некоторыми конструкциями. В целом мне уже кажется, что приставить ее к делу было хорошей идеей. Муданжский она знает, естественно, лучше, чем я, так что мне остается только поправить пару терминов или распутать слишком сложное предложение.

Я плыву по улице, сидя на спине у Пудинга, и уже предвкушаю вечерние посиделки (после недели в обществе Алэка, Тирбиша и Ийзих-хон общения хочется ужасно), но тут мне внезапно звонит Сашка.

– Лизка, привет! Ты сейчас где? – произносит на том конце энергичный Сашкин голос.

– Домой еду… – моргаю.

– Ну ты в столице?

– Да… А зачем тебе?..

– Отлично, топай к космопорту, мы через пятнадцать минут приземлимся.

– Че?.. Кто «мы»?

– Мы с мамой!

Я моргаю и мотаю головой. Что за бред. Мама не летает в космос. С Сашкой я разговаривала пару дней назад, он ничего не говорил про визит на Муданг, да и лететь земными средствами три недели!

– Мы тебе устроили сюрприз, – поясняет Сашка в ответ на мое офигевшее молчание.

– Он вам удался, – выдыхаю я. – Ладно, сейчас свистну Азамата и пойду встречать, раз так…

Я разворачиваюсь и несколько бодрее, чем обычно, гоню Пудинга к дому. Он не слишком доволен, что его заставляют напрягаться, но раз в полгода можно, уж не утомишься. Торможу перед окнами кухни, стучу в стекло и передаю веревочку, повязанную на шее у Пудинга, возникшему в проеме мальчику с вытаращенными глазами. Потом отправляюсь в кабинет Азамата в Канцелярии.

Когда в этот кабинет входишь, все твое внимание тут же поглощает огромный, массивный, инкрустированный сверкающими драгоценными камнями деревянный письменный стол с толстенной столешницей из зеленоватой яшмы. Только те, кто пережил моральную атаку стола, способны заметить, что за ним вообще-то сидит Император и благосклонно улыбается очередному несчастному, подавленному величественным предметом интерьера. Азамат-то, может, и предпочел бы что-то покомпактнее и попрактичнее, но это стол, за которым сидели по крайней мере четыре поколения Императоров, он хранился два века в тайном музее сокровищ короны, и вот наконец дождался своего часа, так что отказать ему в месте в кабинете Императора было совершенно невозможно.

– Лиза, ты чего такая пришибленная? – с порога озабоченно спрашивает Азамат, отвлекая меня от созерцания рубиновой подставки под письменные принадлежности.

– Я просто очень удивленная. Только что позвонил Сашка, оказывается, они с мамой вот сейчас приземляются у нас в космопорту. То есть здесь, на Муданге!

Азамат удивляется несколько меньше, чем я. Он-то не знает, что вытащить мою матушку из родного сада под силу разве что экскаватору.

– Ну это же отлично, ты ведь давно хотела их навестить! По-моему, очень мило с их стороны нанести нам визит.

– Не вопрос, я очень рада, только как-то уж совсем неожиданно… Да и как они досюда добрались? У Сашки нет денег снять звездолет на пару недель.

– Я думаю, – загадочным голосом начинает бесшумно возникший у меня за спиной Эцаган, – их кое-кто подвез. Алтонгирел мне по секрету рассказал, что ваш брат с ним договорился о перелете с Гарнета сюда. Пойдемте встречать?

– Обязательно. – Азамат подхватывается с места и, уцепив меня за руку, несется по коридору, я едва за ним поспеваю. Он резко тормозит у какой-то двери, засовывает голову внутрь. – Ирнчин, я отойду, тут Лизины родственники приехали. Отложи заседание на завтра.

И мы мчимся дальше.

К высадке мы все-таки опаздываем: из кабинок канатной дороги у подножия горы-космодрома уже вылезают люди. Первыми прибывают капитан Экдал, его брат Эндан, Алтоша и Орвой. Экдал как-то странно выглядит. Азамат вот тоже принялся его рассматривать.

– Да ты никак постригся, друг, – ухмыляется Азамат.

Экдал слегка розовеет.

– Ну, я же вернулся из изгнания и с братом помирился…

– И каково тебе старшим братом командовать?

– Нормально. – Экдал тут же обретает уверенность. – Он ведь всего на год старше.

– Мне надо будет с тобой поболтать, – бросаю я Экдалу, следя взглядом за кабинками.

Из следующей как раз выпадают Сашка с мамой. Вот ведь и правда маму приволок! С ума сойти. Я подхожу поближе.

– Лизка! Ну наконец-то! Мы чуть не сдохли во время полета, так далеко!

Меня стискивают и обцеловывают, и только тогда до меня начинает доходить, что это же мои приехали!

– А чего народу-то столько? – спрашивает Сашка, крутя головой по сторонам, пока мама протирает очки и поправляет футболку, сбившуюся после бурных приветствий. Футболка зеленая с малиновыми цветами.

Я оглядываюсь. И правда, по всем улицам, выводящим к канатной дороге, стекаются толпы людей. Азамат замечает мою растерянность и отвечает на всеобщем:

– Дома слышат, а травы говорят. Людям любопытно посмотреть на Лизину родню, вы уж извините. Когда прибыли земные целители, тоже вся столица сбежалась.

– Ой, здравствуйте! – Сашка стремительно хватает двумя руками ладонь Азамата, пока не увернулся, и от души трясет. – Я так рад с вами наконец-то встретиться лично!

– Да-да, мне тоже очень приятно, – растерянно бормочет Азамат, нависая над мелким Сашкой, как утес над деревцем.

– Это и есть муж твой, что ли? – Мама кивает на Азамата и вздевает очки на нос.

– Ну да, он самый. Вот, знакомься.

– Ух ты, какой большой! Ну иди сюда, иди, мой хороший! – Она подманивает его рукой.

Азамат вопросительно смотрит на меня и подходит поближе.

– Вот, – говорю, – знакомься, это моя мама. Мама – Азамат.

– Очень приятно, – по слогам произносит Азамат по-нашему.

Мама издает удивленный смешок и продолжает его подманивать.

– Наклонись хоть!

Азамат послушно наклоняется и тут же оказывается в жарких объятиях и троекратно расцелован в обе щеки. Кто-то в толпе не сдерживается и гикает.

– Хороший, хороший, – одобрительно сообщает маман, похлопывая совершенно обалдевшего Азамата по плечу.

– С-спасибо, – с трудом выдавливает Азамат, изо всех сил стараясь прилично улыбаться.

– Ну, – мама упирает руки в боки, – а где мой внук? Желаю лицезреть!

– А он дома, – говорю. – Во дворце. Пошли, познакомлю. Только он сейчас спит, как раз успеем пообедать. Капитан! – кричу на ходу Экдалу. – Кто у вас там по хозяйственной части, скажи, чтобы отвезли багаж к нам во дворец!

– Уже везут, – кивает Экдал.

– Как доехали? – Азамат вставляет еще одну из недавно выученных фраз. Акцент у него получается кавказский, смешно.

– Отлично! – бодро отвечает Сашка. – Только очень долго. Мы до Гарнета туннелем, но там очередь сутки!

Поняв, что мы куда-то направились, толпа расступается, и в ней становятся видны еще знакомые лица.

– Ой, Янка! – Сашка кивает в толпу. – Давненько не виделись! Как она тут, обосновалась?

– Вроде да, – пожимаю плечами. – Пойдем, сам спросишь.

Братец забегает вперед и прихватывает Янку за плечи.

– Здорово! Ну как тебе Муданг? От Лизы-то я уже наслушался.

– Нормальный Муданг, – отмахивается она. – Заморочек куча, конечно, но терпеть можно. Вот, знакомься, наша с Лизой ученица, Орива.

Орива, естественно, ничего, кроме своего имени, не разбирает, а на то, что ее представили без спросу, несколько обижается.

– Привет! – радостно говорит Сашка на всеобщем, протягивая руку для пожатия.

Орива смотрит на руку, не понимая, что с ней делать. Янка пытается объяснить, выходит плохо. Сашка теряется. Я начинаю ржать.

– У нас принята другая форма приветствия, – объясняет подошедший Азамат и подманивает пальцем стоящего в толпе Арона. – Арон, знакомься, это брат Лизы, Александр, и их мать.

Арон, просияв, выбирается из толпы, как полагается, скрещивает руки, заложив ладони под мышки, и кланяется. Сашка неуклюже повторяет жест. Маме несколько мешает бюст, так что приходится локти повыше поднять, выходит совсем смешно, в итоге она просто хлопает Арона по плечу.

– Всех рада видеть!

Арон вздрагивает и нацепляет широченную улыбку непонимания, Янка покатывается.

– Мама, познакомься еще, вот это Эцаган, я тебе про него рассказывала… Эцаган, ты еще наобщаешься с Алтошей, погоди чуток!

Эцаган многословно здоровается и отвешивает поклон. Пока я перевожу любезности, Сашка принимается выпытывать у Азамата какие-то технические подробности устройства муданжских звездолетов. Мы постепенно движемся по радиальной улице к центру.

– М-да-а, тут по-нашему никто и не говорит… – протягивает мама, топая рядом со мной впереди процессии. – И как ты их терпишь?

– Вот Азамат говорит. Остальные более-менее говорят на всеобщем, для меня-то разница небольшая. А тебе бабушка сколько лет твердила, что надо учить всеобщий? А ты все зачем да зачем. Вот зачем!

– Так кто ж знал, что ты в такую даль замуж выйдешь! А муж твой у тебя учится, что ли?

– Да нет, все у той же бабушки!

– У бабушки?! – ужасаются мама и Сашка хором.

– Бабушка? – Азамат слышит знакомое слово. – Да, я уже знаком с вашей бабушкой.

Сашка картинно закатывает глаза.

– Лиза, как ты могла! Ты что, решила совершенно деморализовать своего мужа?

– Да он пока вроде держится. Зато сколько уже всего сказать может!

Азамат вежливо улыбается, делая вид, что что-то понял.

Сашка внезапно обращает внимание на окружающую архитектуру.

– Ого, какие домики! Мам, гляди!

– Да ладно домики, ты смотри, какие цветы! А деревья! Да тут даже трава под ногами – и та декоративная!

Сашка не особо ее слушает, потому что мы как раз проходим женский клуб, торчащий на обочине. Братец останавливается и с любопытством скребет пальцем стену.

– Так вот ты какой, саман! – Он заглядывает в окно и встречается взглядом с вышивающими тетками. У теток глаза становятся размером с мингь, то бишь старшую монету. – Ай, там люди! – Сашка шарахается и принимается ржать.

– Теперь я вижу, что он и правда твой младший брат, – ухмыляется Азамат.

Мама тем временем пытается пробраться в чей-то неогороженный палисадник посмотреть цветочки, но Алтонгирел недвусмысленно преграждает ей дорогу. Мама нехотя возвращается на свое место в строю.

– Этот с губами такой смешной! – сообщает она мне шепотом, как будто Алтонгирел может понять. – Шарахался от меня всю дорогу. Ты ему что, ужасов каких-то про меня нарассказывала?

– Нет, он просто, наверное, думает, что ты – это я в большой концентрации.

Мама громко хохочет, запрокинув голову.

– Ну ты его и задолбала в таком случае! Слушай, а капитан – такой милый мальчик, вежливый, я, правда, не понимаю ни черта, но что вежливый-то, это слышно! Вообще все такие обходительные, понятно, что ты тут осела!

– Еще бы они были не обходительные с матерью императрицы! – фыркаю я. – Но вообще, конечно, они к женщинам очень трепетно относятся.

– Так и Сашке вроде не хамили. Хотя конечно, если ты императрица… Все время забываю, что это в самом деле. Ух ты-ы-ы, Саша, гляди какое черепашище!

Это мы дошли до «Щедрого хозяина», вестимо. Братец с мамой тормозят как вкопанные и синхронно достают камеры, чтобы запечатлеть это произведение муданжской архитектуры.

– Мы тут осядем или во дворец пойдем? – спрашиваю Азамата.

– Я думаю, будет жестоко так разочаровывать даму, – говорит он, кивая на стоящую на пороге хозяйку в парадном диле, с необъятной пиалой хримги в руках. – Ей, видимо, сказали, что мы в их сторону направляемся.

– Ладно, тогда давай сюда, напугаем моих сурчатинкой, – хихикаю я, подцепляю родичей под локти и влеку ко входу.

Вечером в трактире обычно куча народу и накурено ароматными травами, но сегодня, похоже, хозяйка всех выгнала. Мы располагаемся за почетным – дальним от двери – столиком, а Алтонгирел с Эцаганом и Янка с Оривой – за соседним, чтобы не мешать семейным разговорам, и нас еще до всякого заказа заваливают яствами. За гигантским бараньим окороком, жаренным на камнях, следует сурок в крабьих яблочках и угорь с орехами. Ко всему этому прилагается чан чомы и крошечные чашечки с чаем.

– Это из этих наперстков предлагается пить? – вопрошает маменька, брезгливо, двумя пальцами приподнимая чашечку. – У вас тут чай восьмидесятиградусный, что ли?

– Нет, это они так показывают уважение, – говорю.

– Ну так скажи им, что мы все поняли, а теперь пусть несут нормальную посуду. Мне все это жирное мясо надо нормальным количеством чая запивать.

С этими словами она ставит наперсток на поднос хозяйке, которая как раз принесла чайник. Прежде чем я успеваю открыть рот, хозяйка обращает на нас с Азаматом несчастный взгляд и жалобно произносит:

– У меня мельче нету…

– Мельче не надо, – с ободрительной улыбкой говорит Азамат. – Надо крупнее. Принесите им средние пиалы для супа, они будут довольны.

– Но я суп не собиралась подавать! – ахает хозяйка. – А надо?

– Нет. – Азамат улыбается еще миролюбивей. – Они будут пить чай из средних пиал для супа. Это земная традиция.

Хозяйка хлопает глазами, кивает и удаляется.

– Как тут краси-иво… – Сашка осматривает интерьер, благополучно пропустив мимо ушей все чайные баталии. – Сегодня праздник, что ли?

– Нет, – отвечает Азамат, – эти украшения – просто обереги, охраняющие от порчи еды и вредных клиентов.

– А амулета от вредного начальства у вас нет? – ржет Сашка. – Или от соседей-придурков?

Азамат мотает головой, по-муданжски, до упора. Мама в ужасе на него вытаращивается.

– Лиза, чего это он?

– Ничего, это жест «нет».

– Жуть какая, он шею-то не свернет?

– Эту шею поди сверни!

– Тоже верно…

Возвращается хозяйка с пиалами, расставляет их на столе и наливает чай. Примерно по чайной ложке в каждую. Я зажимаю рот рукой, чтобы не прыснуть. Азамат легонько вздыхает и мягко забирает у хозяйки чайник.

– Давайте я сам, мы и так вас загоняли.

Хозяйка розовеет, широко оскаливается, кланяется и убегает на кухню. Азамат наконец наливает маме полную пиалу чая, все довольны.

– Ишь ты какой галантный, – хмыкает мама. – Не боишься, что уведут?

– Честно говоря, не очень. Сама посуди, раз уж до меня пятнадцать лет никто не позарился…

– Так чужое интереснее, чем ничейное.

– По себе судишь?

– Да мне они сроду не нужны, хоть женатые, хоть какие! А вот ты бы за своим присматривала. Тут-то я поняла уже, что тетки странные, но если вы с ним на Землю полетите – вот там глаз да глаз! Найдутся бабы и поумнее тебя, и покрасивей. На императора-то!

Я корчу рожу в том смысле, что подозревать Азамата в измене – не просто последнее дело, а вообще идиотизм. Азамат тут же вопросительно на меня смотрит, мол, что с матерью не поделила.

– Мама считает, что ты такой потрясный мужик, что мне надо от тебя вилами гонять всех потенциальных соперниц.

До сих пор усилием воли молчавший Алтонгирел не выдерживает и фыркает в пиалу, произведя веер брызг.

– Вот поэтому пиалы для чая такие маленькие, – наставительно сообщает Янка, до которой не долетело.

Азамат тем временем собирается с мыслями и, стратегически улыбаясь, говорит маме:

– Ваша дочь не должна волноваться. Но спасибо за комплимент.

Мама некоторое время изучает его задумчивым взглядом, потом обращается ко мне:

– Лизка, будь поосторожнее со своим знойным красавцем. Я тебе говорю, на Земле все бабы будут его.

– Вы хотите взять Лизу на Землю? – хмурится Азамат.

– Мнэт. – Сашка с набитым ртом мотает головой. – Мно вам когда-то пйыдется пйыехать вмэште. Ой, как вкусно! Я хочу сказать, маршал Ваткин хочет вас видеть, а он с Земли не выбирается уже много лет, все-таки пожилой человек. Так что он хотел бы, чтобы вы сами до него добрались. Вы ведь хотите вступить в экономический союз, правда? Ну так маршал вас ждет с распростертыми объятиями, только просит лично встретиться. Он же с вами об этом говорил, разве нет?

– Говорил, – кивает Азамат, не переставая хмуриться. – Но мне теперь не так просто уехать с планеты на несколько недель. Да и требования для вступления в союз мы еще не все выполнили.

– Так я вам говорю, на фиг требования, вас уже ждут!

– Нет, – решительно отвечает Азамат. – Пускай еще подождут. Если моя планета вступит в союз, то с полным правом, а не по прихоти главнокомандующего союзными войсками. Я ни в коем случае не хочу его обижать, но я не хочу и быть у него в долгу. И тем более не хочу, чтобы другие союзники смотрели на нас сверху вниз, дескать, ничего не умеют, только мечами махать, а по знакомству провинтились на теплое местечко. Союз – это сотрудничество, и я там хочу быть на равных.

– М-да-а. – Сашка задумчиво трет нос. – Серьезный вы человек, Азамат. Не то чтобы я в этом раньше сомневался, конечно… Но, боюсь, маршал все-таки обидится.

– Именно поэтому я ему говорю, что не могу приехать, потому что ужасно занят, и надо сначала навести порядок дома, а уж потом лезть в мировую политику.

– Вы бы знали, какой у нас бардак, поняли бы, что он с вами не совсем согласен…

Азамат пожимает плечами:

– Тогда скажите ему, что жена не хочет меня отпускать к земным красоткам.

Я давлюсь яблочком.

Дома Тирбиш выносит нам сонного Алэка, и меня сносит громовым сюсюканьем. Мелкий чужих не боится совершенно, а тут как бы и не совсем чужие… В общем, он ведет себя как в рекламе: улыбается и радостно пищит, хватая родичей за выступающие части организма.

Дверь приоткрывается, и оттуда раздается то ли свист, то ли шипение. Обернувшись, в полутьме различаю Алтонгирела, который манит меня в гостиную. Видимо, жаждет мне на маму пожаловаться. Встаю и выхожу.

– Чего ты?

– Да я так, поинтересоваться, они не жалуются, ничего? – Алтонгирел стоит ко мне боком, нехарактерно теребит рукав и отводит взгляд.

– А на что им жаловаться? Мама сказала, что с ней все очень вежливо обходились.

Духовник немного расслабляется.

– Я просто… ну, пришлось объяснять нашим всякие штуки, ну, про чашки там или про то, что надо место уступать… В общем, на тебя ориентировался. Странно все это, я боялся, как бы глупость не сделать какую-нибудь. Тем более ребята мне никак не верили. А родичи твои молчат, как будто не для них стараюсь…

– Спасибо тебе большое, у тебя отлично получилось. Для моих родичей такие вещи – сами собой разумеются. Они просто не знали, что надо тебя поблагодарить. Так что я тебе говорю спасибо за них.

Алтонгирел кривится, но кивает. Потом принимается жевать нижнюю губу. Я жду, пока он соберется с мыслями, но он все никак.

– Ну рассказывай, что еще?

– Твоя мать – странная женщина.

Невольно усмехаюсь.

– Это не новость.

– Да? – Он разворачивается ко мне всем корпусом. – То есть она и для землянки странная?

– Есть немного. Конечно, для Муданга гораздо страннее. А что она такое сделала?

– Она… как бы это сказать… Она совсем не боится показаться смешной. Вот например, она ведь ни на всеобщем, ни на муданжском не говорит, а твой брат не всегда был рядом, так она его не ждала и не звала, а так, жестами показывала, если ей что надо. Кстати, она выучила несколько муданжских слов, специально нас заставила с ней их повторять. Вся команда по полу каталась от смеха, я думал, она разозлится, а она…

– …Хохотала громче всех. Ну да, а чего злиться-то? Вы же не ждете, что она прямо возьмет и заговорит правильно. Она даже не собирается учить муданжский, просто из интереса какие-то слова зазубрила.

– Ну да, но все равно. Если я что-то делаю первый раз и у меня плохо получается, да еще и у всех на виду, я страшно злюсь.

Я усилием воли сглатываю комментарий про подростковые комплексы.

– Понимаешь, Алтонгирел, моя мама уже добилась в жизни всего, чего хотела. Она хороший профессионал, ее уважают, ей много платят, у нее любящая семья и куча друзей. Я сомневаюсь, что у вас на борту был хоть один человек, настолько довольный собой. Она имеет право больше ни в чем не преуспевать, она и так крутая. Понимаешь? Сказала что-то смешное и посмеялась, потому что это не важно. Мне кажется, тебе это должно быть близко. Ты ведь довольно высокого мнения о своих профессиональных способностях, да и все остальные считают, что ты очень хороший духовник, даже Ирлик. Ты можешь себе позволить расслабиться и не злиться по пустякам. Я думаю, тебя станут даже больше уважать, если ты будешь меньше беспокоиться об имидже.

– Погоди-погоди, Ирлик-хон про меня говорил? – настораживается Алтоша.

– Ну, он сказал, что у нас оба духовника невероятно круты. Я так поняла, он имел в виду Ажгдийдимидина и тебя.

– Странно, что он считает меня вашим духовником. И я не так уж хорош в своем деле. Ты-то это знаешь, даже если все остальные меня нахваливают. Я хорошо предсказываю, но я совсем не понимаю людей. Ажгдийдимидин вообще сказал мне, что я машина для предсказаний.

Мне кажется или у него дрожат руки? На всякий случай поглаживаю его по плечу.

– Он, видимо, очень злился, раз так сказал. Но знаешь, мало кто может похвастаться, что хорошо предсказывает. Так что ты в любом случае крут, тебе просто есть куда расти. – Кто бы мог подумать, что мне придется убеждать Алтонгирела, что он крут!

– Вот твоя мать тоже все время так делает, – неожиданно говорит он.

– Как?

– Трогает. И еще обнимает, целует всех. Зачем?

– Она так выражает, что ей приятны эти все.

– Но я тебе неприятен, почему ты меня трогаешь?

На всякий случай убираю руку.

– Потому что ты нервничаешь, и я хочу тебя успокоить. На землян это обычно действует успокаивающе.

Алтонгирел рассматривает меня в полутьме.

– Я не люблю, когда меня трогают женщины. Я от этого только больше нервничаю.

Я открываю рот, чтобы извиниться, но он продолжает:

– Но почему-то когда твоя мать трогает, то совсем другое ощущение.

Я развожу руками, не находя слов.

– Ну, она же мать… Я правда не знаю, как это объяснить.

– Мало ли что мать, от моей собственной матери у меня только синяки оставались! – выпаливает Алтонгирел и тут же спохватывается: – Так, все, я с тобой заболтался, мне пора идти.

Он делает пару решительных шагов к двери, когда у меня за спиной из детской выходит Азамат. Алтонгирел ему кивает и скрывается в коридоре.

– Чего это он? Мы даже не поздоровались толком, – удивляется муж.

– Он хотел сбежать от меня. Просто мы начали обсуждать мою мать, а потом случайно переключились на его, и он сболтнул лишнего.

Азамат понимающе кивает.

– Да, если уж он со мной не хочет о ней говорить, то с тобой и подавно. Ладно, успокоится.

– Надеюсь. Он вообще какой-то нервный сегодня был. Что-то мне кажется, этот его психоаналитик не столько помогает, сколько душу бередит.

– Чего он тебе наговорил?

– Знаешь, я не думаю, что ему понравится, если я буду это пересказывать. Лучше ты с ним сам поговори. Может, ему полегчает.

– Попробую. – Азамат пожимает плечами. – Пойдем, там Алэк тебя требует.

Мама вручает мне мяучащее дитятко и удовлетворенно вздыхает.

– Одобряю, – решительно говорит она.

– А почему распашонка не этническая? – возмущается Сашка.

– Потому что в драгоценных камнях спать неудобно, – хихикаю. – Азамат, покажи-ка им Орешницын подарок.

Осмотрев золотые, расшитые рубинами и изумрудами детские дильчики, Сашка признает поражение. Мама ради такого дела даже надевает очки посильнее.

– М-да-а, Лиза, я так понимаю, домой тебя не ждать… Боже мой, но ведь ребенок вырастет, и не жалко людям труда!

– Наоборот, – усмехается Азамат. – Взрослая одежда сносится, а детскую пару раз наденут – и в музей.

– В какой музей?

– Музей Императорской семьи, – объясняет Азамат. – Его как раз сейчас отреставрировали, через четыре дня откроют. Это в Долхоте, и нам обязательно надо будет там быть.

– Это оттуда твой стол, что ли? – спрашиваю.

– Ну, он там хранился, но выставляются там только вещи, которые не используются. В основном одежда, потому что сшита по телу. Но еще всякие забавные вещи. Увидишь. Вы, Саша, тоже обязательно посетите, там будет интересно.

– Еще бы!

– Это парадная форма? – уточняет мама, ковыряя ногтем камушек на воротничке.

– Ну вроде того, – смеюсь. – Это подарки.

– Ой да! Подарки же! – Мама хлопает себя по лбу и убегает в комнату.

Мне становится нехорошо.

– Азамат, похоже, тебе привезли свитеров на всю оставшуюся жизнь.

Азамат не успевает ответить, потому что в дверях появляется мамин торец: она задом наперед волочет по полу чемодан.

– Во, Азаматик, гляди! Я подумала, раз тебе понравилось…

Она открывает чемодан, и на ковер высыпается гора вязаной одежды на все сезоны, душераздирающе благоухая лавандой.

Глава 7

Следующий день – Судный. Не в смысле, что все умерли, а в смысле, что это тот самый десятый день, в который Азамат вершит суд над добрыми гражданами. Посторонние в тронный зал во время суда не допускаются, а я вообще изо всех сил стараюсь не показываться вблизи дворца по этим дням, потому что все муданжцы твердо уверены, что меня, в отличие от Азамата, можно подкупить или хотя бы разжалобить. На мой взгляд, разжалобить Азамата иногда даже проще, а подкуп – это вообще смешно, при моем-то доходе и лавине подарков, которая регулярно сходит с тех же самых добрых граждан. Поэтому, когда Азамат утром, облачившись в черно-алый диль, уходит на работу, я беру родичей под локотки и тихо-тихо мигрирую на окраину города, к стадиону, где в Судный день собирается внушительных размеров базар с окрестных ферм и мастерских.

Мама с братом представляют собой вид «турист обыкновенный» – гавайка, шорты, панама, камера. Что продавцы, что покупатели забывают про товар и дела, неотрывно разглядывая странную немолодую женщину в голубых облегающих бриджах со стразами и лилово-желто-клетчатой рубашке с коротким рукавом.

– Мам, ну я же говорила, тут женщины в штанах не ходят, – ворчу я, щелчками пальцев возвращая внимание торговца к золотым орлийским цитрусам, которые того и гляди растащат мальчишки.

– Так у меня ни одной юбки нет! Тем более жарко, я ляжки сотру.

– Ну правильно, а так все будут пялиться…

– Ну и пусть! О, гляди, какой колоритный! – Мама ввела в ступор очередного встречного покупателя, приподняла с обширной груди камеру и запечатлела недоуменное выражение на лице очередного типичного индейца.

– Лиза, гляди, какие тут штуки! – орет мне с другого конца базарной линии Сашка.

Я подбегаю поближе. Теперь пялятся уже на меня – императрицам бегать не положено. Вот нет бы маме с Сашкой вместе ходить! Нанять, что ли, пастуха какого-нибудь за ними следить, а то еще потеряются или поругаются с кем-нибудь на почве непонимания…

– Чего у тебя? – спрашиваю.

– Гляди, тут полевые жаровни с какими-то светящимися камнями, говорят, вечные… Я такую на дачу хочу, на случай, если электричество отрубят.

– Они не вечные, их надо раз в несколько лет заряжать от магнитного поля Муданга. Точнее, не знаю, такие маленькие – может, и чаще. И зажигающий механизм снашивается.

– Все-то тебе мечты порушить! – ворчит Сашка.

Базарный гомон сзади внезапно становится громче. Я оборачиваюсь, ожидая худшего. Судя по всему, мама где-то потеряла панамку и явила любопытным взглядам золотые кудри. Я утираю пот со лба и тащусь назад.

– Золотые волосы… – говорят вокруг.

– Неужто это жена Императора?

– Да нет, она вот идет, глядите…

– Откуда знаешь, что эта, а не та?

– Сосед ее видел, говорил, тощая…

– Лизка, гляди, какие тут пояса, шнурочки, тесемочки! – Мама роется в корзине с моточками.

– Они называются гизики, – говорю, потом поворачиваюсь к продавцу, который при виде меня согнулся в поклоне куда-то под прилавок. – Здравствуйте. Извините за шум, моя мать впервые на Муданге…

– Мать жены Императора!.. – проносится по толпе благоговейный шепот. Я слышу с нескольких сторон слово «богиня» и тяжело вздыхаю. Народ Муданга твердо уверен в моем родстве с Укун-Танив, а тут, понимаешь, мать. Что сейчас будет…

– Берите, берите! – Продавец принимается лихорадочно выгребать из корзины свои гизики и осыпать ими маму. – Все берите!

– Успокойтесь, не надо, ей так много не нужно! – пытаюсь утихомирить его я.

– Чего он? – отшатывается мама. – Ругается?

– Нет, он хочет тебе их подарить.

– Куда мне столько? – ужасается мама и, сильно коверкая слова, пытается объясниться по-муданжски: – Хватит! Выбрать! Я выбрать!

Через несколько минут мама «выбрать» не только гизики, но и платки, сапоги, ларцы, платья, заколки, камни, золото и даже книги, которые ей уж вовсе ни за каким рожном не сдались. Ну ладно, пусть теперь не говорит, что у нее юбки нету! Я понимаю, что безопаснее отойти в сторонку и подождать, пока население угомонится, так что быстро научаю маму говорить «благословляю» по-муданжски и отваливаю за угол в тенек. Сашка уже давно где-то растворился, надо ему позвонить…

– Хотон-хон! – отвлекает меня кто-то от розыска Сашкиного телефона в мобильнике. Я безрадостно поднимаю голову – но, к счастью, это Арон.

– О, привет! – Я искренне радуюсь. – Ты тоже тут торгуешь?

– Да вот, пришлось. Обычно у меня на базаре продавец стоит, а сегодня ему в суд было надо, не пропускать же базар.

Арон стоит в хорошо затененной палатке из шкур, и на стенах ее развешены шкуры, и на полу разложены, а на них расстелены всевозможные перины-дифжир и разбросаны подушки.

– Заходите посидеть, – приглашает Арон. – Я вам холодненького налью, вы мне покупателей привлечете.

– Да ладно, можно подумать, у тебя так их мало, – усмехаюсь, но в палатку захожу, оставив сандалии у порога. – Все же знают, что ты брат Императора.

– Знать-то знают, но одно дело знать понаслышке, другое – своими глазами видеть. Вот, присаживайтесь на подушечку, держите. – Он протягивает мне крышечку от термоса с ледяным соком водопадного дерева. Это такие мангры, которые растут по берегам водопадов, запуская корни в падающий поток. Сок у них – почти чистая вода, только с легким приятным привкусом, очень здорово утоляет жажду.

– От Азамата ко мне теперь странные клиенты приходят, – продолжает Арон, пока я смакую живительную влагу. – Дней дюжину назад приходил один горец, купил полсотни дифжир.

Я чуть не поперхнулась.

– И нашлось у тебя полсотни?

– Найтись-то нашлось, но он затребовал лучшие, так что пришлось быстро новых наделать, лучших-то у меня четверть сотни только было. Я сначала подумал, он постоялый двор обставлять собрался, но лучшие-то дорогие, их для себя берут да для жены. Потом, думаю, может, женщину умащивать подарками хочет, да уж очень в странном месте та женщина живет – потребовал он дифжир ему доставить в Короул! Представляете, Хотон-хон! Нормальный человек сначала бы даму свою из этого жуткого места вывез, а потом уж подарки дарил. И говорил так чудно… Горцы, они, конечно, все чудные, но этот и правда как будто с самих Черных гор спустился, хоть там вроде и не живет никто. Правда, после того как командир Кудряш сквозь них прошел невредимым и отряд провел, не так люди боятся, но и то мне пришлось поискать ребят, которые согласились бы туда товар отвезти. Кто он такой, Змеелов этот? Вы его знаете?

– Видела пару раз, – пожимаю плечами. – Азамат сказал, он странствующий охотник. Он у нас ночевал как-то, и очень ему наши дифжир понравились, вот Азамат его к тебе и отправил. Я думаю, он для себя брал все полсотни, – я пригибаюсь и прикладываю ладонь ко рту, чтобы якобы по секрету рассказать сплетню, – ты бы видел, сколько он ест! И выпить может больше, чем нормальный человек. И вообще, я слышала, что он в безлунные ночи превращается в великана и прыгает по пикам гор, как по камушкам!

Арон благоговейно выдыхает в бороду, в глазах его сверкает азарт заядлого сплетника. Конечно, сказку эту я только что сама сочинила, но она вполне в духе того, что муданжцы могут напридумывать про незнакомого странного человека. А Ирлик, думаю, не обидится, он, как мне показалось, любит мистификации.

– То-то ему столько дифжир нужно, раз он великан… – догадывается Арон. Кстати, не исключаю, что так и есть.

От увлекательного занятия – наблюдения за Ароном – меня отрывает Алтонгирел, который стремительно влетает в палатку и хватает меня за руку.

– Лиза, беда! Твоя мать встретила Аравата!

Арон так пугается при упоминании отца, как будто речь идет о лесном демоне, и это после Ирлика-то! Я начинаю лихорадочно соображать, чем эта встреча может обернуться.

– Погоди, Алтонгирел, она ведь про него ничего не знает.

– Она, может, и не знает, но они уже познакомились.

– Как они могли познакомиться, если мама не говорит по-муданжски?

– А так. Он подошел и принялся ее распекать за то, что одета неприлично. Ему говорят, это же мать жены Императора, так он еще вдвое громче ругаться стал.

У меня появляется нехорошее предчувствие.

– И что мама?

– Взяла с ближайшего лотка фигу и сунула ему в рот. Лиза… Увела бы ты ее от греха…

– Если я там появлюсь, будет только хуже. Я-то понимаю, что Арават говорит. Ладно, пошли подкрадемся…

Мы оставляем взволнованного Арона в палатке, а сами тихонько пробираемся задами к нужной линии и укрываемся за прилавком у очень толстого торговца книгами, безмятежно храпящего на хлипком складном стуле.

Мама с Араватом стоят в кругу зевак, но с нашего ракурса мало кто смог втиснуться между прилавками, так что кое-что видно. Муданжцы наперебой, даже частично на всеобщем, пытаются объяснить маме, кто перед ней. Наконец мама светлеет лицом.

– А-а-а, так ты батя Азамата!

Арават хмурится и неуверенно кивает. Выглядит он неважно, но лучше, чем когда я его последний раз видела – с отбитыми почками.

– Ну это же совсем другое дело! – тарахтит мама. – Извиняюсь, извиняюсь, кто же знал… – Она дружески похлопывает Аравата повыше локтя – до плеча-то не дотянуться. Он несколько теряется и делает шаг назад, явно восприняв этот жест как агрессивный, но мама с широченной сияющей улыбкой хватает его руку и тепло пожимает. – Приятно познакомиться, я Ирма. Ирма, понимаешь? Я, – она тычет пальцем в декольте, – Ирма.

– Арават, – с отвращением цедит он. Я прыскаю со смеху, это ж надо такую рожу скроить!

– Чего ты ржешь? – шепчет Алтонгирел, пихая меня локтем в спину. – Они же сейчас подерутся!

– Не, мама решила мириться.

– Она что, не поняла, кто он?

– Поняла, но она не знает, что он сделал. Я ей ничего не рассказывала про отношения Азамата с отцом.

Алтонгирел облегченно выдыхает мне в затылок. Я отползаю чуток в сторону, а то он сейчас нагнется и вообще на меня ляжет.

Мама тем временем суетливо осматривается, что-то замечает и говорит «Ага!», после чего довольно бесцеремонно всучает Аравату подержать свои сумки, он только стоит обтекает, не понимая, что с ними делать. Мама же, прижимая к себе что-то пестрое, решительно направляется к закрытой палатке, где продают ткани и нитки, и ныряет под полог. Через пару минут она появляется обратно, выряженная в невероятной пестроты юбку, подозреваю, что прямо поверх бриджей. Лицо Аравата приобретает торжествующее выражение, но ненадолго: мама выуживает из сумки камеру, всучает ему и отходит к стенке палатки позировать.

– Ну щелкни, там все просто, кнопочку нажал, и все!

– Тебя наверняка нельзя фотографировать, – бормочет Арават, пытаясь разобраться в надписях на чужом языке. Кто-то из толпы гогочущих зевак приходит ему на помощь.

Я закрываю глаза растопыренной пятерней:

– Мама…

Тем временем мама решает, что индивидуальных портретов с нее хватит, и тянет Аравата за рукав. Тот чуть не спотыкается об сумки, но послушно тащится к палатке, где мама встает с ним в обнимку, как с картонным Микки-Маусом, и просит кого-то из толпы щелкнуть их вместе. Я хочу эту фотку, у Аравата на ней должно быть такое выражение…

– Слушай, Алтонгирел, пошли отсюда, а? – шепчу я, давясь от хохота. – Я больше не могу на это смотреть. Ничего хуже уже не случится.

– Думаешь? – сомневается Алтоша. – По-моему, она еще далеко не исчерпала свой потенциал.

– Ну и шакал с ним, Арават сам нарвался, поделом ему. Все, я ухожу, у меня еще брат неизвестно где…

Алтонгирел спадает с лица.

Сашка обнаруживается в лавке кузнеца за приобретением кованых головоломок. Не в смысле, что череп проломить можно, а в смысле, что надо всякие металлические петли расцеплять. Мы еще некоторое время гуляем по рынку, старательно обходя тот участок, где я оставила маму. К счастью, Сашка никаких ужасов не натворил, только научился вязать хитрые узлы, из тех, что на дверь вешают. Мы обедаем деликатесным змеиным мясом, которое в базарные дни привозят из Имн-Билча, а потом я показываю Сашке нашу почту, мы стреляем в тире, качаемся на канатных качелях, Сашка катается на лысом островном пони.

Ближе к вечеру, когда мы сидим на склоне горы и любуемся закатом, к нам подъезжает Алтонгирел на Эцагановой служебной машине с мамой на заднем сиденье и отвозит ко дворцу.

– Ну как прошел твой день? – осторожно спрашиваю маму.

– Ой, супер! Мне столько всего подарили, а я еще столько всего купила, а потом случайно встретила твоего свекра, представляешь? Ну, мы с ним пофоткались, сходили в кафе, я ему всяко расписала, как мне Азамат понравился. Но слушай, какой же он старый! А еще говорят, на Земле люди поздно детей заводят. Ну да ничего, крепкий дедок, все мое барахло до машины дотащил.

Сашка вопросительно косится на меня.

– Молчи, – цежу я, скосив рот в его сторону.

Мы тормозим у дворца, и я кликаю слуг выгружать мамины приобретения. Сашка смотрит на меня как-то осуждающе, дескать, совсем зажралась, сумки можно было и самим вынести.

– Еще не хватало мне на глазах у всего дворца сумки таскать, – ворчу. – Мне вон Алтоша потом вломит по первое число за непочтительное отношение к Императорской семье.

Алтонгирел задерживает меня у входа.

– Ну чем там дело кончилось? – спрашиваю. – Мама сказала, они в трактир вместе сходили…

– Да, я так понял, она очень хвалила Азамата.

– Как ты это понял, если она только по-нашему говорить умеет?

– Не знаю, я потом с Араватом парой слов перекинулся, пока она в машине устраивалась, он такой был… угнетенный.

Я фыркаю смехом.

– Я думаю, она произвела на него сильное впечатление.

Из дверей выходит Азамат и устало потягивается, потом замечает нас.

– Привет. Что вы все по углам шушукаетесь? – хмурится он.

– Да так, тут, видишь ли, Арават попал в лапы Лизиной матери.

– О боги… – пугается Азамат. – И что?

– Ничего, все живы, – пожимаю плечами. – Пойдем в дом смотреть фотографии для семейного альбома.

Фотки удались – над некоторыми даже Азамат хохотал.

Когда мы укладываемся спать, Азамат так ластится, что мне сразу становится ясно – нервничает. Дело не в том, конечно, что он только тогда и ластится, когда нервничает, он вообще очень ласковый, но вот это стремление спрятаться у меня под мышкой я уже однозначно идентифицирую. Я ему рассказала в лицах подсмотренную сценку из дурацкой комедии с участием моей маман, и он вроде бы даже посмеялся, а теперь вот опять запереживал. Включаю ночник и выжидающе смотрю. Азамат выключает ночник и вздыхает.

– Думаешь, твоя мама могла как-то на него повлиять?

Пожимаю плечами у него под рукой.

– Я вообще не знаю, как он мог хоть что-то понять, что она говорила.

– У нее очень выразительные мимика и жесты, – усмехается Азамат. – Ребята говорили, что на корабле она легко все объясняла на пальцах вообще без слов. А… отец… не дурак, в свое время очень увлекался всякими графическими загадками, уж понял, наверное. Что именно она ему сказала?

– Тебя очень хвалила.

Азамат снова вздыхает.

– Тогда это вряд ли что-то изменит. Меня теперь все хвалят, и ему это все равно. Если уж даже то, что ты за меня вышла и выносила моего ребенка, его не поколебало, то я вообще не знаю, что еще может…

– Ну, императорство-то его проняло, хоть и не до конца.

– Да, но, боюсь, большего я уже не достигну. Он теперь, кстати, на Арона злится, что тот мало чего добился в жизни.

– То есть теперь ты у него любимый сын, что ли?

– Да непонятно. Мне кажется, ему Ароновы дети не нравятся.

– Я от них тоже не в восторге, честно тебе скажу.

Азамат пожимает плечами, я чувствую это, потому что его рука елозит под моей головой.

– Давай спать, – говорит он. – Суд – дело утомительное, хоть мне и нравится, а завтра полетим на Дол…

С утра, пока все собираются, я потихоньку прошмыгиваю на улицу и огородами пробираюсь к «Лесному демону», где давеча назначила встречу Экдалу. Время раннее, и больше никого в трактире нет. Экдал курит и нервно поглядывает в окна.

– Здравствуй, – приветствую, приземляясь на подушку с наветренной стороны, насколько это возможно в помещении.

– Здравствуйте, Хотон-хон, – кивает он, расправляя плечи. – Чем могу быть полезен?

Я на секунду задумываюсь, залюбовавшись его точеным лицом. Заказать, что ли, Бэру его портрет? Да вот только поймут неправильно. Мне же чисто эстетически приятно на него смотреть, ничего личного…

– Я хочу с тобой поболтать о твоей жене.

Он приподнимает смоляные брови.

– Откуда вы знаете мою жену?

– Э, – крякаю я, сбитая с панталыку. – Ну, мы познакомились на Гарнете, на слете наемников. А вообще, на минуточку, она входит в мой круг приближенных подруг и помогает мне переводить статьи по просьбе Старейшины Унгуца.

Экдал смотрит на меня как громом пораженный.

– Так вот почему она все время что-то в планшете строчит… Я-то думал, любовника завела…

Я роняю голову в ладони.

– Экда-ал, ну как так можно!

– А что еще я мог подумать? – оправдывается он. – Я даже не знал, что она умеет переводить. Книжников этому учат несколько лет. Да и хом у меня последнее время отяжелел…

– Хом у тебя отяжелел, потому что ты пропадаешь шакал знает где месяцами, а жена твоя тут сидит одна, без родни, подруг и занятия. Соседки ее презирают, другие мужчины ей не интересны. О чем ты думал, когда ее сюда привез?

– Что значит о чем? Это же наша родина! Ее семья была вынуждена бежать с планеты из-за конфликта с джингошами, но теперь ее место здесь!

– А, извиняюсь, ее мнения ты спросил?

Экдал хмурится.

– Хотон-хон, я не понимаю ваших претензий. Я обеспечиваю Эсарнай всем, чем должен, и даже не требую детей. Если у нее плохие отношения с другими женщинами или ей нечем заняться, это не мои трудности.

Нет, его портрета у меня не будет никогда. Я даже не сразу нахожу слова от такого свинского подхода.

– Конечно, не твои. Это мои трудности! Это мне духовник велит за ней присматривать. А ты тут вообще ни при чем! Летаешь, где хочешь, гуляешь направо и налево со знойными эспажанками, а жену, чуть что, подозреваешь в измене! И почему бы это у тебя хом отяжелел, а? Просто ни малейшего понятия!

– Но, Хотон-хон, а что вы предлагаете? – дает задний ход Экдал. – Что я, по-вашему, должен идти в женский клуб и разбираться с ее соседками?

– С соседками – нет, а вот с их мужьями мог бы и потолковать по душам. Но для начала ты бы с самой Эсарнай хоть иногда поговорил!

Он грациозно пожимает плечами.

– О чем можно говорить с женщиной?

Моя физиономия второй раз за разговор приземляется в ладонь.

– Слушай, зачем ты на ней женился, а?

– Она красивая, а суждения женатого человека ценятся выше, – поясняет Экдал очевидные вещи.

– К твоему сведению, она за тебя вышла, потому что ты ей нравился. У них на Гарнете так принято.

Он хмурится:

– Она никогда мне этого не говорила…

– А ты внимательно слушал?

Он молчит.

– Вот и тема для беседы нашлась, – подытоживаю я. – Я сейчас уеду из столицы на несколько дней, а как вернусь – проверю, насколько серьезно ты отнесся к моим словам. Если я для тебя недостаточный авторитет, придется привлечь твоего духовника. А это значит, что Алтонгирелу придется взять твою жену под опеку тоже, и он не будет тебе благодарен, это я провижу, можешь считать, по божественному наитию.

На Дол мы полетели большой компанией: кроме моей родни и Алэка еще Алтонгирел с Эцаганом, Янка, Орива и два пилота – Бойонбот и Шатун (это кличка), тот самый красавец-сын Орешницы, третий или четвертый. Пилоты нам нужны по двум причинам: во-первых, лень рулить, во-вторых, надо будет отвезти Азаматову матушку обратно на север, а то у нее там осень, урожай не убран, дом в запустении, она ж у нас почти месяц сидит. Мое настроение, испорченное разговором с Экдалом, несколько выравнивается во всеобщем радостном гвалте, а когда мы взмываем в небо и устремляемся к морю над залитой утренним солнцем степью, я и думать забываю обо всяких домашних неурядицах. Только нежнее обнимаю Азамата, который никогда-никогда не бросит меня наедине с проблемами.

Мама с Сашкой приклеились к стеклу и обозревают пейзажи, периодически пиликая камерами. Азамат, открыв в буке словарь, пытается что-то втолковать маме про местную географию и связанные с ней легенды. Маман с энтузиазмом кивает всему, что он говорит, не особенно вслушиваясь.

– Ладно, – сдается Азамат. – Будем считать, что домашнюю работу я выполнил.

– Это тебе бабушка задала, что ли?

– Да, я ей сказал, что твои родственники приехали, и она мне велела обязательно стараться с ними говорить на вашем языке, хотя бы по полчаса в день. А сейчас у меня как раз урок начнется…

Дальше мы летим под звуки бабушкиных нотаций из нетбука, Азамат твердит упражнения, а мы втроем хрюкаем, изо всех сил стараясь не заржать в голос, чтобы не получить нагоняя от бабушки.

На пороге дома нас встречают Ийзих-хон и Тирбиш.

– Азамат-хян, ну ты совсем заработался, тебя и не видно! – сетует матушка. – Хоть познакомь с гостями-то.

Я предоставляю Азамату разбираться с этими не говорящими на цивилизованных языках тетками. Впрочем, долго разбираться не приходится: мама кланяется по правилам, а потом заключает сватью в жаркие объятия.

– Ух, – отдувается Ийзих-хон, когда мои проходят внутрь смотреть дом. – Правду говоришь, сынок, земляне к родственникам гораздо больше лезут. Меня отец твой так не обнимал ни в жисть.

Когда мы входим внутрь, мама уже бегает по этажам с улюлюканьем и восторженными возгласами и собирает по окнам котов. Потом спускается вниз, вся увешенная черными шкурками, и требует немедленно идти в лес.

Сашка растягивается на диване и снисходительно предлагает:

– Правильно, идите все в лес, а я хочу по-мужски поговорить с племянником. Давай его сюда, Лиза, и иди гуляй.

– Еще чего! Ребенка проветрить нужно после города. Да и тебя неплохо бы. Вставай – и вперед!

Обмазавшись репеллентами и обмотавшись москитной сеткой, мы идем размяться.

Насекомых в лесу оказывается меньше, чем я боялась. Азамат говорит, что к осени их всех съедают более-менее, так что жить можно. Мы вооружены гигантскими корзинами и куницей. В принципе все зияния в пешей досягаемости мы уже нашли и огородили сетчатым заборчиком, но куницу-то тоже выгулять надо, а то сидит, бедная, в вольере под стеной, скучно. Мои, конечно, тут же затискали несчастную зверюшку и теперь сражаются, кто ее будет вести. Не упустили бы совсем, а то сбежит от них, а самостоятельно жить в лесу она не сможет.

Ребенок, едва я его примотала к себе, тут же отрубился, несмотря на панаму с сеткой. Мы движемся рыхлой группой по редкому лесу, не отходя далеко от дороги.

Внезапно матушка останавливается, поводит носом и поднимает палец.

– Чую грибы.

Мы тоже все старательно принюхиваемся.

– Грибами пахнет, – сообщает моя мама.

Мы с Азаматом переглядываемся.

– Ну давайте искать, разойдемся немножко…

Мы рассредотачиваемся так, чтобы не терять друг друга из поля зрения, и скоро наши родительницы по запаху обнаруживают две фантастические грибницы.

Весной в лесу можно собрать только те смешные шарики, которыми мы питались, когда пересиживали войну. А с середины лета начинаются уже более привычные урожаи – на ножке, со шляпкой, все как полагается. Вот только размером они все больше с табуретку, хотя совсем не старые. Мелкотню до пятнадцати сантиметров брать зазорно – прогневишь лесных духов. Ну и расцветки у местных грибочков жизнерадостные, никаким мухоморам не снилось. Те, на которые мы набрели, фиолетово-оранжевые с плавным переходом от центра шляпки к краям.

– Это можно есть?! – ужасаются Сашка с мамой.

– Можно, вот так. – Азамат отламывает кусок ближайшей шляпки и отправляет в рот. – Сладко.

Я рискую попробовать. Действительно сладко, как тертая морковка.

– Так чего, собираем? – по-прежнему не верит мама.

Азамат мотает головой.

– Из них не готовят. Ешьте здесь, домой другие возьмем.

Мы идем гулять дальше, периодически закусывая грибочком или какими-нибудь лесными плодами (назвать здешних монстров ягодами у меня язык не поворачивается).

Внезапно Сашка издает призывный клич – он набрел на необъятное поваленное дерево, усеянное серебристыми зонтиками с бахромой.

– Привет, опята, – изрекает маман.

В таком вот духе прочесывая лес шеренгой, мы постепенно собираем грибы всех цветов радуги, кроме желтого (они нам тоже попадались, но они ядовитые) и коричневого с золотом (золото оказалось то ли плесенью, то ли еще каким паразитом). Еще несколько очень похожих на уже собранные нами грибы Азамат с матушкой отбраковали как поганки, притворяющиеся благородными.

– А чего они все таких бешеных цветов? – спрашивает Сашка. – У нас грибы обычно в подстилке прячутся, мимикрируют…

– Ближе к северу у нас они тоже все больше серые да бурые, – отвечает Азамат. – А в этих широтах растут некоторые ядовитые травы, которые портят грибам почву, и эти травы едят всякие лесные звери, чтобы лечиться. Вот грибы их и приманивают – пришел кабан грибочком угоститься, заодно и лечебной травы пожевал, а грибы на ее месте вылезли.

– И не червивые вообще, – дивится мама. – Ну у вас тут жизнь, я скажу…

– А… что, тут кабаны водятся? – осторожно спрашивает Сашка.

– А как же, – пожимает плечами Азамат. – Кабаны, волки, медведи, лисы, несколько разных крупных кошек, ну и всякие куньи, конечно, леса-то богатые.

Сашка нервно сглатывает и оглядывается.

– Да вы не беспокойтесь, – усмехается Азамат. – Днем близко к жилью никто не подойдет, да и я с оружием. Но если увидите какого зверя, кричите громко, он сбежит.

– У нас глюков-то не будет с этих грибочков? – вопрошает маман, закусывая очередной сыроежкой (их тут, оказывается, несколько видов разных цветов, только макушки у всех оранжевые).

Я перевожу вопрос, меня он тоже интересует.

– От этих нет, – заверяют Азамат с матушкой и Тирбишем хором.

– Вот если увидите такие темно-темно-синие, а снизу серебристые, это грибы истины, их лучше просто так не есть, – сообщает матушка, выразительно тыча пальцами в собственные синие штаны и Азаматову серебристую сумку, чтобы моя маман поняла, о каких цветах идет речь.

Мама даже повторяет названия.

– Это не те ли, которыми меня Алтоша травил? – интересуюсь.

– Они самые, – кивает Азамат. – Но просто так, сырыми, мы их тоже не употребляем, только отвар или настойку.

Куница, которую ведет Сашка, внезапно останавливается, вытягивается столбиком и рявкает куда-то в кусты.

– Тихо, тихо. – Азамат пригибается и одним пальцем гладит маленькую головку. – Там лиса, она мимо идет, тебя не тронет.

Куница, почувствовав моральную поддержку, рявкает еще несколько раз для самоутверждения и успокаивается.

– Что там?! – выпаливают мои родичи.

– Лиса, – говорю.

– Ли-са, – повторяет Азамат. – Надо выучить всяких зверей вообще. А как будет волк? Или тигр?

Я перевожу, Азамат повторяет.

– Интересно, похоже на всеобщий немного. А как будет гхаррсан?

– А это кто? – Такого зверя я не проходила. Я и остальных-то знаю только по названиям болезней да по детским книжкам.

– Выдровая кошка.

– Э… Я такого не знаю. А на всеобщем как?

– Никогда не интересовался, – пожимает плечами Азамат. – Но если ты подойдешь ко мне на пару шагов, то вон в той развилке над оврагом увидишь.

Я послушно подхожу и прослеживаю взглядом направление, в котором указывает Азамат. Там на золотой сосне и правда сидит кто-то желтый размером чуть покрупнее обычной земной кошки и таращит на нас светлые глаза. Тут ребенок на мне, видимо почувствовав напряжение, завякал, и загадочное существо ухнуло с дерева куда-то в глубь леса.

– Я не знаю, кто это, – мотаю головой. – Оно хотя бы кошка или норка?

– Скорее кошка, хотя трудно сказать. Ест всех, особенно любит разорять сурчатники.

– Все сюда! – доносится зов Оривы. – Я нашла грибы-красавцы!

– Ого! – воодушевляется матушка и резко сворачивает на голос.

– О, пошли, пошли. – Тирбиш машет рукой моим, и все вместе мы топаем на Оривину полянку. Грибы и правда красивые, красные, с высоко задранными краями шляпки, торчат во мху, как рюмочки.

– Кто в сапогах, собирайте, – командует Орива, стоя на кочке. Полянка-то не полянка, а болотце.

– А может, босиком? – предлагает Сашка, шевеля пальцами в тряпочных кедах.

– Что вы, там же змеи! – хмурится Азамат. – У нас по болоту только в сапогах можно. Так, ма, Тирбиш, Шатун и я – собираем, остальные отойдите, где сухо.

– Ну ладно, – вздыхает Сашка. – Пошли какие-нибудь более досягаемые грибы искать.

В отличие от околоземных планет-питомников, здесь грибы растут не по три-четыре, а большими куртинами, там, где ядовитой травы нету. Поэтому все время смотреть под ноги не приходится, можно спокойно идти по пустому лесу, пока не наткнешься на яркое пятно, и тогда уже сразу штук пятьдесят соберешь.

Мы снова немного распределяемся. Осень еще ранняя, листья почти все зеленые, под ногами мягкая травка, ничего не шуршит, тихо-тихо. Изредка какая-нибудь птица вякнет, или прогудит мимо реактивное насекомое. Лес на склонах смешанный, хотя больше все-таки хвойный, и чем выше, тем хвойнее. Местами из-под лесной подстилки торчат сияющие белые камни здешних скал – тут много кварца. Местность даже приблизительно не ровная – мало того что с уклоном к морю, так еще и рассеченная трещинами в скале. То и дело приходится обходить крутые овраги и расщелины. В пологие лощины я спускаюсь, потому что там-то и растут грибы, где пониже и помокрее. Впрочем, лето выдалось суховатое, так что я не рискую намокнуть. Страшно подумать, какие гиганты тут должны расти после мокрого лета и в каких количествах.

Я в очередной раз свищу, чтобы понять, в какой стороне остальные и не пора ли мне поворачивать. В ответ что-то тихо. Видимо, я спустилась за большой бугор, и меня не слышно. Поднимаюсь повыше и свищу снова. Тишина. Ладно, Дол отовсюду видно, не заблужусь, разве только прогуляюсь подальше. Пришла я вон оттуда, помню, как под поваленным стволом подлезала. Ну, пошли обратно.

Вылезаю из-под ствола и натыкаюсь взглядом на фигуру перед собой. С той стороны дерева я никого не заметила. На низкой ветке сидит мальчишка лет тринадцати, лохматый, перепачканный, в зеленой от травы одежде. Один из младших детей нашего сторожа, что ли?

– Привет, – говорю. – Ждешь кого-то?

Он молчит, только недоуменно меня разглядывает. Ребенок на мне не спит, машет кулачком и что-то там попискивает негромко о своем.

– Ты тут не видел большую компанию? – спрашиваю. – А то я что-то убрела далеко.

Мальчик так же молча машет рукой влево.

– Ага, спасибо, – улыбаюсь и принимаюсь высматривать между деревьев и бурелома более-менее проходибельную траекторию.

Мальчик спрыгивает с ветки и подходит поближе, медленно и неуверенно. Наконец замирает метрах в полутора.

– Помочь чем-нибудь? – спрашиваю, зная, что ко мне всегда боятся обратиться.

– Твой? – спрашивает он, кивая на мелкого. Голос у него сиплый, видимо, ломается.

– Да, – киваю. Мне немного странно обращение: сторожевы дети гораздо вежливее, а не понять, кто я, он не мог. Чем больше я смотрю, тем страннее кажется мне этот мальчик. Волосы по бокам головы у него торчат как-то противоестественно, руки очень длинные, и пальцы тоже. Одежда – совсем старье, обуви нет.

– Красивый, – как-то обиженно сообщает мальчик. У самого у него лицо немного девчоночье, маленький носик, тонкие губы, большие круглые глаза. В целом довольно симпатичный.

– Ты тоже, – улыбаюсь. Мало ли, может, человек переживает на эту тему. Подросток все-таки.

Он еще шире открывает свои круглые глаза и вдруг в два прыжка оказывается на ближайшем дереве. Если б я не знала Азамата, то ни за что бы не поверила, что люди могут так быстро и ловко двигаться, но, видимо, парень просто много тренируется. Он тем временем добирается до вершины дерева и так же проворно спускается вниз. Свешивается на коленках с нижнего сука и протягивает мне ветку, усеянную какими-то орехами.

– Спасибо, – говорю я обескураженно.

Он как-то странно фыркает, всасывается обратно в крону, после чего сигает на соседнее дерево и исчезает в листве.

Я пожимаю плечами и топаю в указанном направлении. Минут через пять выхожу к грибному болоту, где наши сапогатые добытчики как раз все собрали и топчутся на берегу, обтирая с ног ил.

– О, Лиза, – замечает меня Азамат. – А где остальные?

– Бродят, я немного угуляла.

– Надо их уже скликать, у нас емкости кончились. Ого, откуда у тебя эти орехи?

Тирбиш, Шатун и матушка тоже внимательно изучают ветку в моей руке.

– Да я там, – машу веткой в сторону, с которой пришла, – какого-то мальчишку встретила, на дереве сидел. Он мне сорвал. Наверное, сын сторожа…

Азамат задумывается.

– У нашего сторожа сыновья все взрослые. А он не назвался? Здесь поблизости больше и не живет никто, тем более с детьми…

– Не назвался. Ну он такой, подросток скорее. Одежка вся драная, по деревьям прыгал, как белка.

Матушка вдруг вытаращивается на меня так, что мне не по себе становится.

– А он сказал что-нибудь?

– Ага, два слова. А что?

Матушка расслабляется, а вот Азамат наоборот.

– Погоди-ка, а уши или руки его ты не разглядела?

– Руки длинные очень, – припоминаю. – Ушей не видела, все волосами завешено, но такое впечатление, что у него под этими волосами еще что-то было кроме ушей.

– А ногти? – допытывается матушка. – На руках или на ногах, какие?

– Я как-то внимания не обратила, – пожимаю плечами. Пытаюсь вспомнить, как это выглядело, когда он мне ветку подал. – Он ветку держал не большим пальцем, а между указательным и средним. Да в чем дело-то?

– Да видишь ли… – Азамат вдыхает поглубже. – Есть шанс, что это был лесной демон.

– И чего тогда?

– Ничего. – Азамат мотает головой. – Теперь уже ничего, а вообще это самый страшный хищник в любом муданжском лесу.

– Э? Да? А предупредить?

– Я был уверен, что их здесь нет. Но, видимо, пришли… Так, ладно, надо созывать всех и идти домой. Демон он или кто, нам тут больше делать нечего, все равно места в корзинах нету.

Азамат набирает побольше воздуха и издает такой мощности свист, что, по-моему, земля дрожит. Через несколько минут все собираются, и мы поворачиваем к дому.

– Так что, – спрашиваю шепотом, – нам теперь в лес не ходить?

– Нет, ходить можно, только аккуратно. Раз он тебе подарил птичьи орехи, значит, ты ему понравилась, и нападать он не будет. Но лучше иметь с собой что-нибудь съестное, если снова его встретишь. Сытые они не нападают, если не разозлить.

– Я не понимаю, он ведь человек. Странный, конечно, но… Думаешь, он правда мог бы кого-то убить и съесть?

– Еще как. Лесные демоны только притворяются людьми, и не очень успешно. У них большие подвижные мохнатые уши и кривые когти на руках и ногах. У некоторых еще и хвост торчит. Но все-таки… Ты уверена, что он с тобой говорил?

– Да, конечно, он на мелкого показал и спросил «Твой?», а потом сказал «Красивый».

– Тогда, наверное, это все-таки был не демон. Ну или не знаю, может, бывают полукровки, хотя я о таком не слышал. Демоны не могут говорить, они не люди. Это все равно что твои кошки бы заговорили, понимаешь?

– Может, это очередной Ирликов посланец?

– Может… В любом случае, не повредит оставлять ему у края леса какую-нибудь еду. Лучше всего сливки или масло.

– Так ее кто угодно сожрет.

– Можно в банке с крышкой. Если это демон или человек, то отвинтит, а обычные звери не справятся.

Я пожимаю плечами. На этом Муданге куда ни плюнь, все какая-то нечисть. Ну ладно, от нас не убудет лесных обитателей маслом покормить.

Когда мы возвращаемся из лесу, нас встречают мокрые Алтонгирел с Эцаганом и сообщают, что вода как молоко и что у нас очень удобный спуск к мосткам. Азамат быстренько уговаривает матушку и Эцагана заняться грибами, а все остальные мы идем купаться.

С купальными костюмами на Муданге не шибко. Мужчины обычно обходятся шортами, а женщины напяливают что-то вроде короткого сарафана из грубой темной ткани, чтобы не просвечивал, когда намокнет. Я еще в начале лета заявила, что это носить не намерена, и вделась в самый обычный закрытый купальник. Азамат повздыхал, что ему не очень приятно видеть меня почти голой при посторонних. Я ему на это ответила, что он мою раздетость компенсирует своей одетостью – вечно майку под самое горло напялит, – а мне на это тоже смотреть неприятно, так что мы квиты. На этом и успокоились.

Естественное дело, мама, которую общественные условности никогда не заботили, даже не озадачилась вопросом, в чем тут купаются. Нацепила свое леопардовое бикини без лямок, зато с золотыми пряжками, повесила на плечо бирюзовое полотенце и пошла спускаться. Если учесть, что она сфероподобна, то процент ткани к проценту кожи получается совсем уж мизерный.

Нет, ну, надо сказать, мужики хорошо справились, даже не закашлялся никто. Один Алтонгирел покраснел, но он в принципе считает женское тело чем-то ужасно неприличным.

– Ну, а чего все стоят? – Сашка шлепает босыми пятками по ступенькам. – Пошли в воду!

И мы идем. К счастью, Алтонгирелу с нами не надо, он сегодня уже купался.

Азамат прихватил и мелкого тоже.

– Куда ты его там денешь внизу? Дай Тирбишу отдохнуть хоть чуток, – занудствую я.

– Зачем Тирбиш? Я сам займусь. Раз уж я здесь, и погода купальная, надо сына плавать учить.

– В море? Ты бы в ванне сначала попробовал.

– Да ну, в ванне скучно, правда, маленький? – Азамат щекочет мелкому пузо, тот взвизгивает как чайка. – Не волнуйся, я в детстве на Ароне тренировался.

Я не то чтобы сильно волновалась – понятно же, что Азамат ребенка не утопит, а пупок у мелкого уже зажил. Но все-таки в море… Кто его знает, унаследовал он папин иммунитет или нет. Пока, тьфу-тьфу, не болел, но наверняка сказать нельзя. Вдруг из него вырастет мелкий ботаник, как Сашка, а вовсе не муданжский принц косая сажень в плечах? О-хо-хо…

Впрочем, пока я размышляю, Азамат уже по пояс в море объясняет мелкому, что плюхать пятками по воде очень забавно. Мелкий шумно соглашается.

– Не дергайся, Лизка. – Яна хлопает меня по плечу и подталкивает на мостки, чтобы не перегораживала дорогу. – У твоего мужа, по-моему, рецессивных аллелей вообще нету. Вода тут чистая, теплая. Расслабься.

– Тебе хорошо говорить, – ворчу я, сползая с мостков в чистую теплую воду. – У тебя своих нету. А я за Азамата и то дергаюсь.

– Пока нету, – задумчиво говорит Янка. – Но, может, будут.

– Что, и ты встретила знойного муданжца своей мечты? – вклинивается подплывший Сашка.

– Цыц, – отрезает Янка. – Я ничего не говорила.

И уплывает, гордо задрав веснушчатый нос.

Мы переглядываемся, пожимаем плечами и гребем к Азамату, чтобы нас там обрызгали с визгом.

– Ишь как ногами работает! – замечает мама, приближаясь к нам. От нее по поверхности воды расходятся круги, как от небольшой лодочки.

– Да-а, – довольно кивает Азамат. – Может крем взбивать. Ну что, малыш, окунемся?

После купания мы перекусываем бутербродами, и Азамат с Тирбишем принимаются за готовку. Ребенок, накупавшись, отрубается прямо посреди шумной гостиной. Сашка звонит домой и рассказывает, что тут делается, мама с Ийзих-хон жестами обсуждают вязание, смешно закорючивая пальцы, Бойонбот задумчиво плетет гизик, Янка и Эцаган лежат на диванах вдоль стены и балдеют от ничегонеделания. Мне этого занятия последнее время хватает, так что я хожу и ко всем пристаю.

– Азамат, вам тут не помочь?

– Да нет, справимся, ты там гостей развлекай пока.

– Они сами развлекаются… А куда остальные делись? Я пока переодевалась, всех растеряла.

– Ваша мать пошла посмотреть, что растет вокруг дома, – сообщает Тирбиш. – И Задира тоже где-то снаружи, не знаю. Шатун очаг разводит на берегу.

– А Алтонгирел медитирует, – добавляет Азамат и усмехается. – Он после того случая на корабле теперь каждый раз, как грибы потрогает, потом медитировать бежит. Боится, что опять что-нибудь не так пойдет.

Мы хихикаем. Мне наконец находится занятие – чесать котов. Я усаживаюсь в углу и расслабляюсь под дробное мурчание.

– А кто этот Шатун? – спрашивает Тирбиш у Азамата, помешивая ароматный соус.

– Сын Орешницы. Ты ее знаешь, наверное…

– А, да, точно. Это который неприкаянный?

– Он самый.

– Почему неприкаянный? – спрашиваю.

– Да что-то не везет парню. – Тирбиш пожимает плечами. – Ни на одной работе долго не держится. Тугодум, говорят, и бабник. Хотя красивый, конечно. И то сказать, четвертым из шести братьев быть тяжело. Старшие уже в люди вышли, младшие у тебя на шее, а сам – ни то ни се.

– О, Лиза, а где эти твои орехи? – перебивает Азамат. – Давай-ка их сюда.

– Вон, на холодильнике лежат. А что из них делают?

– Приправу. Они будут приятным украшением к соусу. Понюхай-ка.

Он давит пальцами один орешек и протягивает мне под нос. Пахнет остро и пряно.

– Они редкие какие-то?

– Не то чтобы редкие, но достать трудно. Веточки тоненькие, ломкие, лезть за ними – себе дороже, разве что мелкого мальчишку загнать. Некоторые птиц приучают эти орехи собирать, потому они и называются птичьи.

Мама возвращается с осмотра местности, когда ужин уже почти готов.

– Ну, я вам скажу, это никуда не годится, – с порога заявляет она, уперев руки в боки. – У тебя, Лиза, может, и нет времени цветочков из соседнего леса принести, ну так хоть бы садовника наняла какого-нибудь!

– Их тут нет, – говорю. – Только фермеры, но они цветы не выращивают. Тут вообще несъедобные растения никто не сажает.

– У-у-ужас кошмарный! – восклицает мама. – Ну ничего. Мы это исправим. Вот завтра и начнем. Азаматик, у тебя тут лопаты есть? А тачка? А шланг?

Азамат выучивает много новых слов.

Грибной день удался на славу. Муданжские грибы – всем грибам грибы, так пахнут, такие крепенькие, сытные, вкуснющие… Да и повара у нас не промах. После ужина садимся вокруг очага на берегу – темнота, костерок и море, вопли ночных птиц, стрекот в траве, ребенок булькает и дергает Азамата за косу. Орива начинает что-то напевать, Шатун подхватывает, и скоро мы все, кто во что горазд, тянем позитивную муданжскую песню о том, что звезды по осени капают в степь, и из брызг рождаются серебряные кони, быстрые, как молния, и спокойные, как долинная река.

Перед сном я выхожу на улицу и ставлю у подножия горы банку сливок.

С утра пораньше, то есть еще до полудня, мама вздребездается, поднимает младших мужиков и выходит на промысел – замерять участок, определять почву, выравнивать местность. Я наблюдаю все это с лужайки, где занимаюсь гимнастикой – разгоняю послеродовой жирок. Азамат блаженно взирает на меня с террасы, положив голову на руку и опершись на перила.

– Так держать, Хотон-хон, – присвистывает Шатун, следя взглядом за тем, как я машу ногой. Тирбиш отвешивает ему тычок в ребра.

Я замечаю под скалой что-то блестящее и постепенно двигаюсь в ту сторону с каждым приседанием. Эцаган ржет в кулак. Блестящим предметом оказывается давешняя банка. Пустая, чистая, завинченная. Кидаю ее Азамату. Он долго рассматривает банку со всех сторон, пока я изображаю горбатый мостик. Наконец упражнения кончаются, и я подхожу к нему.

– Ну как, что-нибудь прояснилось?

– Не очень. Банка то ли вылизана, то ли вымыта, не пойму. Вряд ли демон стал бы ее мыть, да и закручивать обратно крышку…

– То есть у нас в лесу живет какой-то человеческий парень? Который сразу просек, что сливки – ему.

– Тоже странно, – вздыхает Азамат. – Посмотреть бы на него… Пожалуй, сегодня ночью поставлю камеру.

– Какие-то проблемы? – интересуется Алтонгирел, появляясь на террасе из ниоткуда.

– Да нет. – Азамат пожимает плечами. – Кстати, Лизонька, ты не хочешь на лодочке покататься, пока Алэк спит?

– А он уже опять спит? Ну ты его вчера ухайдакал… Не вопрос, пошли кататься! Заодно откроем сезон… – подмигиваю.

Азамат не сразу, но ухватывает мой намек.

– А тебе… уже можно? У нас женщины после родов еще месяца три ни в какую, а то и больше.

– Вашим женщинам только дай повод вытурить мужа из постели! А земная медицина на что? Я в порядке и вполне готова на подвиги.

Азамат на секунду замирает с глуповатым выражением на лице, а потом принимается быстро-быстро собираться.

Долбленая лодка горячая от солнца, весло одно, как у байдарки, и с него сыплются сияющие капельки. Иногда на меня, но это даже приятно. Здесь, внизу, ветра нет совсем, но ворс из сосен на склонах гор колеблется и волнуется. Вода – как будто масло, совсем гладкая, и круги от нас такие плавные, вальяжные, медленно расплываются и глохнут.

Мы молчим, радуясь, что в кои-то веки вырвались ото всех одни, пока еще тепло, пока можно разомлеть под солнышком, прежде чем ухнуть с головой в долгую муданжскую зиму.

Азамат причаливает к песчаному бережку. Я сразу лезу в воду, потому что от песка пышет жаром. Азамат стаскивает одежду и присоединяется ко мне.

– Дай хоть посмотрю на тебя при нормальном свете, – говорю. – А то мажешься ты в темноте, любовью занимаемся в темноте… Ага, гляди-ка, подживает.

Азамат скептически оглядывает себя спереди.

– Ну да, пожалуй, и правда вот здесь, сверху, получше стало. А шея как? – Он задирает голову.

– Хорошая шея. Если не присматриваться, то почти незаметно.

Азамат недоверчиво усмехается, но не возражает.

– Ладно, пошли уже плавать, а то я глупо себя чувствую по колено в воде голый.

– А по мне так в самый раз, – хихикаю и шлепаю его пониже спины. Он так возмущается, что теряет равновесие, и тут же роняет меня в воду с громким плюханьем. Я хохочу и отбиваюсь, потому что он меня щекочет, а потом затаскивает на глубину и принимается целовать, так жадно, как будто месяц не видел, а не только вчера полночи этим и занимался. Скоро для меня небо и вода сливаются в единый синеватый фон, а каждый вздох отдается эхом от скал, смешиваясь с чаячьими криками. Я растворяюсь в воде, а Азамат во мне, и мы расходимся кругами по поверхности, мягко омывая камни и пляж, сцеловывая друг с друга солнечные блики. Круги образуют водоворот, но он стремится не вниз, а вверх, фонтаном-фейерверком заполняет небо, и вот уже мы, рассеянные брызгами, с плеском опускаемся на застеленное морем ложе.

Азамат выныривает и отряхивается по-собачьи, гизик с косы свалился, и непослушные волосы немедленно расползаются по поверхности, как разводы туши. Я лениво лежу на спине, мечтая о том, чтобы потянуться, но даже это лень. Азамат цепляет меня под мышки и принимается гонять вокруг себя, рассматривая мое тело сквозь толщу воды.

– Ты с этой своей гимнастикой теперь еще стройнее, чем когда мы поженились.

– Неправда, – вяло отвечаю я. – Мне дотуда еще четыре килограмма…

– Это волосы отросли, – отмахивается Азамат. – Они же у тебя из золота. Кстати, помнишь, ты говорила, что у Алэка глаза могут потемнеть? А когда?

– А кто его знает. Может, через полгода. Может, раньше… А тебе так хочется, чтобы он был твоей точной копией, что ли?

– Нет, наоборот. Я бы хотел, чтобы они у него остались такими синими, как у тебя. Такое вообще может быть?

– Теоретически может, хотя вряд ли.

– Надо будет Алтонгирела попросить за это помолиться. Представляешь: «князь Алэк Синеглазый». Звучит, а?

Я ухожу под воду побулькать.

Когда мы возвращаемся, вокруг дома уже кипит работа. Маман все распланировала, мужики приволокли из леса крошечные деревца и понатыкали их по маминому указанию, а теперь обильно поливают из шланга.

– О, капитан. – Эцаган разгибается из-под микроскопической сосенки. – Как вы долго, мы уж думали, не послать ли спасательную экспедицию…

– Я бы вам устроил спасательную экспедицию, – хмыкает Азамат. – До самого Ахмадхота бегом.

Эцаган ржет и подмигивает мне. Я ему грожу кулаком.

– Вот, глядите. – Мама возникает перед нами и делает широкий жест рукой. – Здесь у вас будет тенистая аллея.

– Лет через тридцать? – спрашиваю.

Азамат приседает и присматривается к лиственным задохликам, торчащим из свежевскопанной земли.

– Нет, эти быстро растут. Через два-три года с меня ростом будут.

– Ну ладно, – отмахиваюсь. – Ты нам только оставь лужайку какую-нибудь, и чтобы без колючих кустов по краям, а то ребенка надо где-то выгуливать.

– Оставлю, оставлю, я вас знаю, – заверяет маман. – Вон там вон, с одной стороны скала, с другой дом, а с остальных воткну какую-нибудь неистребимую полынь, чтоб мягко было. Ладно. – Она поворачивается к мужикам и хлопает в ладоши. – Все на сегодня, отдыхайте. Пошли, пошли! – Машет руками, как будто мух отгоняет. Те ржут и расходятся.

– То ли пойти искупаться. – Эцаган задумчиво чешет в затылке. – То ли поработать…

Из-за угла выруливает Тирбиш с мелким.

– Хотон-хон, вас очень просят.

Мелкий и правда изображает слезы – нос наморщил и ноет.

– Давай сюда.

У меня на руках ребенок сразу раскрывает зажмуренные глаза и принимается с интересом смотреть вокруг.

– По-моему, кто-то маленький манипулятор, – смеюсь я.

– Капитан, раз уж мы все здесь, может, потренируетесь с нами? – предлагает Эцаган.

– Можно, – кивает Азамат. – А то я уже тоже костенеть начинаю. Давайте переодевайтесь и выходите на полянку.

Все, кто не участвует в тренировках, рассаживаются в теньке смотреть.

– Вам, Ийзих-хон, ужасно повезло, – говорит Орива. – Можно не ездить в столицу смотреть бои, все равно все самые лучшие воины собрались здесь.

Матушка смеется, а Янка кривит губы.

– Да ладно все, неправда! Если бы здесь все собрались, некому было бы страной управлять.

– Тоже верно, – соглашается Орива. – Лучшие наемники-то у нас нынче по должностям сидят.

Поразмявшись традиционными играми, мужики переходят к поединкам. Первыми сцепляются Шатун с Бойонботом. Похоже, Азаматовы весенние уроки не пропали даром – уже этих двоих я почти не различаю, так быстро они двигаются. Сашка и мама тоже вытягивают шеи и всматриваются, то и дело удивленно косясь на меня. В итоге Сашка решает проблему просто: достает телефон, записывает видео, а потом проигрывает вдвое медленнее.

– Круто! Вот это я понимаю, боевые искусства! Действительно почти балет!

Зрители-муданжцы, видимо, различают борцов получше, чем мы, слабовидящие земляне. Наконец Бойонбот распластывается на земле, тяжело дыша, и заявляет, что сдался.

– Рановато. – Азамат качает головой. – И я тебе скажу почему. Ты переносишь вес против инерции, от этого сильно устаешь, а надо экономить силы. Ты же не пытаешься в унгуце планировать поперек ветра? И тут не пытайся…

– Как он такие мелочи различает? – поражается матушка. – Вот это глаза! Я только вижу, кто бьет, а кто уворачивается.

– А ты, Шатун, – тем временем продолжает Азамат, – левую руку бережешь. В чем дело? Болит? Ломал недавно?

– Да нет, так, потянул немного. Боязно подставлять.

– Если надо лечиться, лечись, а если нет, то не бойся. Лучше уж руку подставлять, чем живот. Ну, Тирбиш, готов? Поехали!

– М-да, чемпионат по ушу отдыхает, – протягивает Сашка. – Выучить, что ли, пару приемчиков? Только, боюсь, засмеет меня твой муженек.

– Саш, ну он же вежливый человек, он не станет над тобой смеяться, – возмущаюсь я.

– Да? Ну ладно, можно попробовать, когда он с настоящими воинами закончит.

Следующие два дня маман продолжает возиться в новоиспеченном саду и делиться с Ийзих-хон вязальными секретами, Сашка учится муданжской борьбе, я сижу с ребенком, а молодежь таскается в лес за грибами и ягодами.

Азамат установил камеру ночного видения, и наутро мы с ним сели глядеть, на что похож ночной поедатель сливок.

– Это тот самый парень, – говорю я, глядя, как на экране из леса украдкой выходит человек.

– Слишком мелко, не могу разобрать, есть ли когти… – бормочет Азамат.

Парень долго и тщательно осматривается, наконец подбегает к банке, хватает ее и в три прыжка уносится обратно в лес.

– Так, а кто же ее обратно принес? – Азамат потирает нижнюю губу и перематывает пустые кадры. – Ага, вот, снова появился.

На экране все тот же парнишка опять выходит из леса, все так же крадучись, замирая от каждого звука, почти на всех четырех подползает к тому месту, где мы оставляли гостинец. Там он прижимается к земле и достает из-за пазухи пустую банку. Ставит ее ровнехонько на прежнее место и стремительно удирает.

Азамат просматривает оба появления по нескольку раз, наконец вздыхает и закрывает бук.

– Нужна камера с разрешением побольше, здесь не видно. Но повадки звериные, ты заметила?

– Да, есть немного… С другой стороны, если он все время живет в лесу, то выучился, наверное, красться…

– Да, да. – Азамат кивает. – Ладно, сегодня ночью еще раз попробуем. Я с унгуца сниму камеру, у меня там очень хорошая…

– А ты этих демонов много видел-то раньше?

– Два раза. Один раз в лесу, мельком, а второй – когда отец его подстрелил. Приволок тушу в клуб, чтобы всем мальчишкам показать, как демон выглядит. Мы его тогда хорошо рассмотрели. Но тот был взрослый…

– Могу себе представить, что сказали девочки в этом вашем клубе, – кривлюсь я.

– Да понятно что, – усмехается Азамат. – Кто в обморок, кто в слезы, кто визжать и деру… Хозяева клуба были не очень рады такому уроку.

Камера из унгуца оказывается хорошая, но довольно большая. Едва появившись на следующую ночь среди крайних деревьев, лесной житель ее замечает и швыряет в нее камнем. Камера не бьется и надёжно закреплена, но отворачивается в сторону и всю оставшуюся ночь снимает море.

– Хитрый, зараза. – Азамат поджимает губы. – Все-таки вряд ли демон. Ну откуда демону знать, что такое камера, а? Ничего не понимаю…

Глава 8

Наступает день открытия музея. Азамат поднимает нас всех ни свет ни заря, чтобы лететь в Долхот. Мы вслепую выползаем на кухню, без энтузиазма, пожевать чего-нибудь под кофе. Алэк закатывает форменный скандал – что за аврал и катастрофа, мама сама утром кормит?! Только Азамат с матушкой бодры и веселы.

– Вот посмотрю Императорский музей и тогда уже точно домой поеду, – категорично объявляет матушка.

– Мгм, хорошо, я вас отвезу, – бормочет Бойонбот.

Я с ужасом вспоминаю, что нужно парадно одеться.

– Имигчи-хон, – зову матушку, – вы не могли бы Алэка нарядить, а то мне еще самой что-то приличное надеть надо…

– Конечно, конечно, Лиза-хян, о чем речь! – Матушка подрывается с места, и через мгновение за ней закрываются двери лифта, так что нам с Азаматом приходится ждать, пока он приедет обратно.

– Я даже не помню, что у меня тут из нарядов есть. И какая погода в Долхоте… Боги, почему я об этом вчера не подумала?

– Потому что вчера, если помнишь, мы с тобой вылезли из воды только для того, чтобы залезть в постель, – усмехается Азамат. – Расслабься, я тебя одену.

Он загоняет меня в комнату и усаживает на кровать. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы заснуть обратно. Азамат выгружает из шкафа какие-то вещи, перебирает их и по одной выдает мне. Я их послушно натягиваю, если понимаю как.

– А подарки Орешницы у нас в Ахмадхоте остались? – интересуюсь.

– Нет, я их взял с собой, и ты как раз сейчас надеваешь платье из комплекта, – спокойно отвечает Азамат. Привык ко мне, понятное дело.

Я старательно трясу головой.

– Так, надо просыпаться, а то уже вообще ничего не соображаю!

– На лице что-нибудь рисовать будешь? – Он протягивает мне косметичку.

– Да надо бы, там же небось толпа большая будет, видно плохо.

– Думаю, приличная, – кивает он.

Азамат тоже принимается одеваться, а я сижу малюю. В итоге обычно получается что-то среднее между гримом балерины и мордочкой матрешки. Конечно, можно накраситься и в меру, но тут задача – чтобы отовсюду было видно, на каком месте у меня глаза. Ну и потом, под слоем штукатурки как-то спокойнее на людях появляться: вроде не я, а так, формочка. Азамату бы тоже не помешал защитный слой, но мужикам не положено.

Наконец мы рассаживаемся по унгуцам – при этом некоторые отрубаются обратно – и машем из окна сторожу, который остается охранять дом. На сей раз мы улетаем вообще все. Поскольку грузоподъемность унгуца довольно большая, количество пассажиров ограничивается только откормленностью – ну или согласием сидеть у кого-то на коленях.

Наш путь лежит ровнехонько поперек Дола, так что мы имеем удовольствие наблюдать, как солнце поднимается над спокойными водами, озаряет скалы и лесистые склоны. Тирбиш с Алэком на руках притиснут мамой к окну и непрерывно комментирует:

– А вон видишь, тюлешек плывет? А вон дельфинчик… Во-он беленький. Дель-фин, да-а…

Мне смотреть в окно гораздо интереснее, чем Алэку, которого больше занимают завязочки у Тирбиша на кафтане, так что я внимательно следую всем указаниям. И правда, почти под нами, чуть справа, по воде скользит кто-то белый с длинным носом.

– Гляди, птички, буревестнички, поморнички, – продолжает сюсюкать Тирбиш.

Те, кто задрыхли, выспаться все равно не успели, лететь-то недалеко. Вот уже и крыши Долхота блестят в утреннем солнце, как пайетки на платье. Я в Долхоте уже бывала, но времени осмотреть город не было. Мы опускаемся, судя по всему, на главную площадь, и сразу же из дома на дальней стороне высыпают какие-то люди и направляются к нам. Стоит нам выгрузиться, как специально обученные парни откатывают наши унгуцы куда-то за дома. Встречающая делегация так блестит, что я никак не могу их разглядеть. Впрочем, мы, наверное, не лучше.

– Счастливы будьте, входя в покорный город Долхот! – предлагает почтенный старец, первый из делегации добежавший до нас.

– Веселы будьте, встречая необременительных гостей, – вторит ему Азамат, кланяясь.

Интересно, для того чтобы знать все эти приветствия, достаточно какую-то одну книжку прочесть или без специального образования не обойтись? И мы, и местные жители долго по многу раз раскланиваемся.

Предводитель встречающей делегации представляется как Старейшина Ойраг, местный церемониймейстер вроде нашего Асундула. Остальные – тоже Старейшины, правда, почему-то все мирские.

– Духовные наставники встретят вас после открытия музея, – сообщает Ойраг. – Вы без опекуна?

– Мой друг Алтонгирел временно выполняет его обязанности. – Азамат подталкивает Алтошу вперед.

Тот что-то еле слышно шипит сквозь зубы.

– Нашел время обижаться, – так же шепотом отвечает Азамат.

– Ну что же, отлично, отлично, – радуется Старейшина Ойраг. – Пройдемте же, все ждут.

Мы пересекаем площадь и взбираемся на высоченное крыльцо одного из домов, за которым ждут таинственные все. Это оказывается толпа народу с наряженными лошадьми – на спинах попоны, на головах какие-то штуковины с перьями, в длинную шерсть на шее вплетены нитки всех цветов радуги, так что шеи получаются поперечно-полосатыми с пестрой бахромой. На боках в попонах элегантные вырезы, и видно, что шерсть выстрижена в форме узоров. На ногах тоже пестрые кисти, копыта выкрашены золотом, хвосты завиты локонами.

К счастью, с высокого крыльца на лошадь сесть легко, как на лавочку, а то долго бы я в платье да в камнях шарахалась.

– Покажите мне двух самых спокойных коней, – велит Азамат. Ему подводят нечто сверкающее синее и искрящееся зеленое. Он кивает. – Лиза, Ирма-хон, садитесь. Лиза, тебе придется взять Алэка, так положено…

– Что, сесть на это?! – ужасается мама. – Да я же с него навернусь, как нечего делать!

– Поймаем, – ободрительно улыбается ей Азамат. – Давайте помогу, это легко.

Мама еще некоторое время сопротивляется, но наконец общими усилиями мужики утрамбовывают ее на лошадь. Я иду следующим номером. В принципе, я уже привыкла ездить верхом, но по случаю парада придется сидеть вполоборота, и седла нет. Ох уж мне эти церемонии…

– Александр, а вы как? – спрашивает Азамат, вручая мне мелкого.

– Я-то нормально, – успокаивает его Сашка, усаживаясь верхом на первого попавшегося коня. – Я, в отличие от Лизки, на лошади сидеть умею. У меня жена профессионально конным спортом занимается.

– Ого, – не удерживается Азамат.

– Жена?! – изумляется Алтонгирел. – Конным спортом?!

У меня случается дежавю.

– Долго еще удивляться будешь? – хихикаю.

Азамат усаживает на следующую подошедшую лошадь матушку, которая ворчит, что и сама бы прекрасно справилась, остальные без труда устраиваются сами.

Старейшина Ойраг едет впереди, показывая путь. Мы выезжаем из проулка на широкую улицу, где нас мгновенно оглушают приветственные крики и осыпают фонтаны блесток и ярких платков. Алэк пугается и принимается вопить, но его заглушает праздничный оркестр. Мне и самой хочется завернуться в пеленку и поорать, но надо улыбаться и махать рукой. Улица кажется бесконечной, а люди так и бросаются под копыта. Впрочем, лошади и правда спокойные – прут себе, не обращая внимания ни на какие препятствия. Надо думать, конь, который позволяет себя так разрядить, уже познал Дао и впал в нирвану.

Улица все-таки кончается – в ее торце стоит огромный дом, круглый, как многие муданжские дома, и украшенный барельефами со всякими символами Императора – мечами, коронами, луками, конями, звездолетами и странными доисторическими деревьями. Перед нами гигантская деревянная дверь неприступного вида. Старейшина Ойраг разворачивает своего коня прямо у нее, включает на ухе гарнитуру и объявляет – звук его голоса разносится над городом из динамиков со всех сторон:

– Счастливы будьте, жители Долхота, ибо сам Император Муданга Азамат Байч-Харах прибыл со свитою, дабы возродить старинные традиции и заново открыть Музей Императорской семьи!

– Танн! – вдаривает народ.

– Не будем же откладывать сей исторический момент! – призывает Ойраг.

– Танн!!! – соглашается народ.

Старейшина жестом предлагает нам спешиться, и тут же какие-то амбалистые ребята уводят лошадей в сторону, чтобы не закрывали вид. Маму и меня аккуратно снимают с насестов и ставят на землю.

– Итак, – снова включается наш тамада, – смотрите во все глаза и запоминайте, вы будете детям своим и детям своих детей рассказывать о том, что видели сегодня! Прошу, Ахмад-хон!

– Тр-р-р-р-р-анн-н!!! – взревывает толпа.

Азамат кланяется толпе, потом Старейшине, затем достает и вдумчиво натягивает перчатки. После чего приближается к двери, приседает и берется за две ручки на нижней перекладине. Только теперь до меня доходит, что дверь открывается не вбок, а вверх, и что «открытие музея» муданжцы понимают совершенно буквально.

Гремит грозная музыка; я чувствую себя на представлении в цирке. Впрочем, окружающие совершенно серьезны. Азамат поудобнее упирается ногами и рывком поднимается. Дверь уезжает в щель вверху. По толпе проносится тихий восторженный ропот. Азамат глубоко вдыхает и еще одним рывком поднимает нижний край двери над головой. Что-то щелкает – из боковых пазов выскакивают упоры, и дверь фиксируется в открытом положении.

Толпа взрывается поздравлениями и победными кличами, нас второй раз осыпают блестками. Азамат стаскивает перчатки и снова кланяется всем присутствующим.

– Да здравствует Император! – выражает общественное мнение Ойраг. Весь город присоединяется. Ойраг выключает гарнитуру и подходит к нам. – Прошу вас, благословите музей, став первыми посетителями.

Мы все кланяемся и проходим в темное нутро под жутковато нависающей дверью.

Внутри к Азамату сразу кидаются какие-то ребята.

– Ахмад-хон, водички? Отдохнуть?

– Мм? – Азамат даже немного удивляется. – Да нет, ребят, вы что. Я, честно говоря, думал, что она будет существенно тяжелее. В летописях так расписывают… Старейшина Ойраг, давайте скорее смотреть коллекцию, мне безумно интересно!

– Ты, может, не устал, а я вот что-то задолбалась с ребенком на руках кланяться, – ворчу я. – Давайте его кто-нибудь еще поносит, а? Надо будет заказать Орешнице слинг с бриллиантами, а то обычный смотрится недостойно жены Императора, видите ли.

– Лиза, не бухти, – подмигивает мне Азамат, забирая мелкого. Похоже, легкая победа над дверью его очень обрадовала. Впрочем, он сегодня с утра чрезвычайно весел.

– Да я так, – отмахиваюсь. – Не всерьез. Ну, и где начинается экспозиция?

– А вот прямо здесь, Хотон-хон, – указывает мне Старейшина Ойраг на полутемный коридор, в конце которого брезжит бледный свет. – Извольте пройти?

Мы входим в гигантский зал с портретами Императоров. Свет здесь тускловатый – видимо, чтобы не выцветали. Рамы у картин узкие, но глубокие, полотно далеко отстоит от стены. Все под матовым стеклом и в полный рост.

– Древнейшие изображения, – наш экскурсовод поводит рукой вправо, – не все сохранились. Вот этот портрет Огыра Исполина исходно был больше, но не поместился в Императорский дворец, и потому Император заказал уменьшенную копию. Портрет Эноя Вулканического сгорел при пожаре в столице, вы видите репродукцию. А это известный всем Аяу Кот, про которого говорили, будто бы он был оборотнем. Вот в этой части картину пришлось реставрировать, она была разрезана несколькими лезвиями при загадочных обстоятельствах…

Императоры на картинах один краше другого. Надо понимать, это все очень красивые мужики, но по самым первым портретам трудно судить, потому что там изображены какие-то роботы-трансформеры с челюстями на шарнирах. Муданжская наивная живопись – это нечто. Портретное сходство начинает появляться примерно на середине зала.

Мама с Сашкой экскурсовода не слушают – все равно почти ничего не понимают, – а просто ходят по залу, рассматривая лица из древности.

– О! – внезапно восклицает мама. – Эцаган, да это ж ты!

Эцаган оборачивается на имя и вглядывается в портрет.

– Хм, и правда похож, – замечает Тирбиш.

– Это Эйран Любвеобильный, – невозмутимо комментирует Старейшина. – Он пять раз вдовел, и каждая жена принесла ему от десяти до пятнадцати детей. По сию пору на Муданге многие люди являют с ним очевидное родство.

Эцаган и Тирбиш шушукаются и хихикают.

– И вот, наконец, последний из павшей династии, Император Аэда Хитроглазый. Это официальное прозвище, но многие еще помнят более вульгарные варианты…

По портрету сразу видно, почему он хитро… э-э-э, глазый. Больше всего Император похож на сдобный каравай, весь такой круглый и румяный, в лоснящейся бороде. А из-под густющих бровей выглядывают очень черные и очень сощуренные азиатские глазки. Конь, на котором сидит правитель, тоже убедительный – поперек себя шире, и морда абсолютно пофигистичная.

– Да будет ваше правление уроком для меня, – бормочет Азамат и кланяется.

Репродукция портрета Азамата уже заняла положенное место справа от Аэды. Все-таки мой муж даже в этом ряду выделяется в лучшую сторону.

– Ваш портрет, Ахмад-хон, станет подлинным украшением нашей коллекции, когда из новости обратится в историю.

В следующем зале нам демонстрируют портреты императриц. Этот зал гораздо больше, потому что с каждой императрицы портреты рисовали по количеству беременностей. В среднем изображений каждой тетки два или три – наследник и на всякий случай. Но, конечно, шесть жен Любвеобильного предка Эцагана занимают одну из стен целиком. А тетеньки, надо сказать, не маленькие. Понимаю, конечно, что беременные, но такие лица одной беременностью не наешь. И еще интересно, что они все выглядят старше меня. Наш провожатый тоже это замечает:

– Обратите внимание, Хотон-хон, вы останетесь в истории как самая молодая жена Императора во всех муданжских династиях.

– А почему они все на таких тетушках женились? – спрашиваю.

– Женились-то на разных, но красивая женщина рано не родит. – Старейшина пожимает плечами, как будто это должно быть очевидно. Ну да, как же я могла забыть хоть на секунду, где нахожусь!

Тоскливая репродукция псевдоменя совершенно теряется среди прочих необъятных тел.

– Что-то мне мой портрет не нравится, – говорю. – Надо будет еще ребенка сделать, и чтобы Бэр рисовал, а не это старичье с идеями.

Азамат незаметно привстает на мысочки, а потом откачивается обратно на пятки.

– Как скажешь, милая, как скажешь…

– М-да-а, Ирлик-хон, помнится, о грядущих чадах говорил, – тихо замечает Алтонгирел и тут же делает вид, что внимательно изучает шестую жену Любвеобильного, огромную бабищу, родившую двенадцать человек и пережившую своего мужа на тридцать лет.

В следующем зале тоже портреты – несколько малолетних князей, дочери Императоров, Старейшины и просто всякие известные люди. Потом наконец мы добираемся до зала с нарядами и украшениями. Там свет сразу во много раз ярче, и все камни сверкают так, как будто на солнце смотришь. Старейшина Ойраг методично повествует, кто и для кого шил каждый наряд, в каком районе добыты для него камни, сколько они весят, сколько золота и платины ушло на оправы, и всякую подобную техническую информацию. Шатун с умным видом кивает, Азамат время от времени уточняет места добычи, а я рассматриваю сами вещи. Прелесть муданжских украшений в том, что они не ограничиваются ценностью. То есть не просто гигантский рубин впендюрили – и здорово, а действительно красиво делают каждую вещь, с задумкой, с сюжетом. Вся одежда обязательно расшита защитными орнаментами и благопожеланиями, но на большинстве предметов есть и еще какие-нибудь более художественные мотивы. Например, танцующие птицы, или играющие тигры, или прыгающие из воды рыбы, и все они расшиты камнями, так тонко подобранными по цвету, что выглядят как живые.

– А что они будут делать, когда зал кончится? – спрашивает мама у Азамата, остановившись в дальнем пустом углу. Табличка внизу гласит, что здесь скоро появятся вещи, из которых вырастет князь Алэк.

– Подвинут стену, – отвечает Азамат. – Саманные дома можно увеличивать. Музей уже много раз увеличивали. Когда-нибудь весь Долхот будет один музей.

Пятый зал содержит предметы домашнего обихода Императорских семей. Это прежде всего посуда и книги. Над книгами Азамат надолго зависает и интересуется, можно ли как-нибудь на досуге прийти почитать старинные тексты. Конечно, они все давно перепечатаны и растиражированы, но он, дескать, полагает, что в старых рукописях могут обнаружиться неясные места – где протерлось или смазалось, – допускающие двоякое толкование.

– Конечно, приходите! – радуется Старейшина Ойраг. – Наш город всегда счастлив принять вас, Ахмад-хон!

– Лизка, гляди! – зовет Сашка.

Подхожу – стоят мои и Янка и ржут. В дальнем конце ряда с посудой выставлены муляжи еды. Причем самой разнообразной. Запеченные птицы и звери, пирожки и лепешки, копченая и сырая рыба, фрукты и их сок, приправы в исходном состоянии…

– Да-а, здесь у нас собрание Императорской кухни, – гордо сообщает Старейшина Ойраг. – Можете полюбоваться, что подавали к столу Императорам в разные века. Например, при Императоре Огыре было принято запекать целого ягненка внутри сома. Император мог в одиночку съесть такое блюдо. Вот здесь, смотрите, если заглянуть в рот сому, можно увидеть голову ягненка… Император Иляк Нежноротый, наоборот, предпочитал, чтобы его завтрак был мелко нарезан и отделен от костей. Именно для его стола было изобретено блюдо хунь-бимбик. Прошу взглянуть, здесь оно тоже есть.

– Господи, какое безумие, – бормочет Янка, рассматривая искусственный бульон. – А из чего они?

– В основном из дерева, но некоторые вещи из воска, – серьезно отвечает Ойраг. – А что вас так забавляет, юная леди? Искусство приготовления пищи – это огромная часть нашей культуры, которую к тому же легко утратить. Тот факт, что среди древних книг присутствуют также и книги с наставлениями повару, вас почему-то не смутил. – Он делает недовольное лицо и ждет, видимо, что хихикающая Янка раскается, но тщетно. – Что ж, продолжим осмотр. Вот здесь, у противоположной стены, у нас отдел картографии. Мы собрали карты всех масштабов и областей за все времена. Как видите, самые первые карты изображают местность к югу от Худула и к западу от горной цепи Ахмадул, проще говоря, Великие Леса. Поясню для господ землян: мы полагаем, что первые люди, появившиеся на Муданге, обитали именно в Великих Лесах, хотя сейчас там практически никто не живет в связи с великой опасностью этих мест. Худул был первой столицей Муданга, и назывался он тогда Урват, что на древнем наречии означает «земля, отвоеванная у леса». В Худуле до сих пор поддерживается традиция именовать детей на древнем наречии. – Он поворачивается к Азамату и кланяется. – Мы счастливы видеть, что этот обычай жив и послужил для выбора имени вашего отца, вашего собственного и вашего сына.

Азамат с трудом сдерживает улыбку.

– Смею заметить, – Ойраг снова обращается к нам, – что все эти три имени непосредственно связаны с основанием первой столицы. Арават – это просто перегласовка имени Урват, Азаматом звался вождь, основавший город, а имя Алэк получили многие горные реки в той области за свою стремительность и силу.

Азамат на сей раз открыто улыбается и кивает.

– Ни фига себе совпадение, – шепчу ему.

– Не хочу тебя разочаровывать, – хмыкает он, – но, я думаю, уважаемый Старейшина потратил не одну ночь, выдумывая, как вплести мое имя в историю, чтобы выглядело красиво.

– То есть он гонит?

– Скорее немного подправляет факты. Нам очень мало известно о времени до первых Императоров. Есть простор для фантазии. Но ты не обижай его, так положено.

Следующий зал, по-моему, мало связан с Императорами, но, несомненно, содержит полезную историческую информацию. Здесь собраны монеты разных периодов, огромные таблицы старых алфавитов с пояснениями по чтению и полный список используемых на Муданге имен.

– А что, новых не выдумывают? – интересуется Сашка после того, как я ему объясняю, что перед ним.

– Выдумывают, хотя редко, – отвечает Азамат. – Насколько я помню, список прирастает на пять-десять имен за столетие. Но здесь, как видите, есть куда добавить еще штук двести. Можем пока расслабиться.

Новый зал возвращает нас к теме Императорской семьи, правда, весьма неожиданным образом: там стоят гробы. Красивые такие, в форме лодок с резными фигурами на носу и корме. Открытые. Пустые.

– Здесь вы видите копии гробов, – принимается вещать Ойраг, – в которых были сожжены тела Императоров. Пепел их похоронен в Великих Лесах, у истоков нашего рода.

– А что, здесь огненное погребение? – с интересом спрашивает Янка.

– Естественно, – пожимает плечами Алтонгирел. – Бог Подземного Царства – бог огня. К нему можно попасть только через пламя.

– Совершенно верно, совершенно верно! – подхватывает наш гид. – Подземное Царство полно огня, как жерло вулкана!

– Хм, странно, – стараюсь припомнить. – Я там огня не заметила, только сады и фонарики на деревьях.

Старейшина осекается и низко мне кланяется, а потом быстро меняет тему.

– Ну что ты его подкалываешь? – укоряет меня Азамат. – Действительно есть такое поверье…

– А для кого мы с Унгуцем книжку делали? Пускай идет в ногу с наукой.

В том же зале, что гробы, также представлены жезлы Императорских духовников. Я видела такие штуки у Алтонгирела и Ажгдийдимидина. Это толстая палка из дерева или кости длиной от локтя до кисти хозяина. Как объясняет Ойраг, духовники делают их сами из чего угодно, что для них обладает особым смыслом. Определенная порода дерева или кость конкретного животного становится основой. Затем жезл красят или оборачивают тканью какого-нибудь значимого цвета. После этого на изделие можно привешивать все, что угодно: драгоценные камни, перья, зубы, бубенцы, миниатюрные портреты, статуэтки из дерева или металла, символы, капсулы с водой или свернутой бумажкой с текстом, орехи, гизики… В общем, кто во что горазд. Азамат по секрету сообщил мне, что у Ажгдийдимидина на жезле привешена флешка, а у Алтонгирела зеркальце. Тирбиш в другое ухо нашептал, что существует куча анекдотов про всякие смешные и недостойные предметы, которые можно найти у духовника на жезле.

В дальней части зала, как мне сначала кажется, стоят просто какие-то несвязанные предметы. Бутылка, камень, меч, прядь волос в пузырьке, золотой зуб и даже огрызок, ну и еще пара дюжин разных странных вещей.

– А здесь у нас демонстрируются дары богов, – объявляет Старейшина Ойраг. – Неоднократно за историю Муданга Императоры удостаивались подобной милости. Вот это, например, прядь волос богини Ойны-Муур, подаренная Императору Аяу за радушный прием богини в облике выдровой кошки. Меча, созданного небесным кузнецом Адр-хоном, удостоился Император Окус Гроза Шакалов, основавший Имн-Билч.

– Про огрызок расскажите! – просит Шатун, хихикая вместе с Оривой.

– Это остаток волшебного плода, – хмурится Ойраг. – Сам плод был получен Императором Ийирихом Могучим и даровал ему невероятную силу.

Старейшина оборачивается к правой части витрины и ненадолго замолкает, решая, с чего начать.

– А можно я угадаю? – говорю. – Бутылку кому-то подарил Ирлик!

– Откуда вы знаете? – удивляется Ойраг. – Это и правда был дар Ирлик-хона Императору Аэде, в бутыли содержалось драгоценное вино из драконьих яиц.

– У меня дома такая стоит, я в нее компот наливаю, удобная очень. Но если хотите, сдам, пока не разбили… Вы принимаете дубликаты?

– До сих пор не случалось, но мы обязательно обдумаем этот вопрос! – озадаченно отвечает Старейшина. – Кхм, так, продолжаем. Здесь вы видите зубную щетку, подаренную Императору Овэату Покорителю Неба красавицей с Земли, когда он впервые в истории Муданга высадился на заселенной планете.

Дальнейшие несколько залов не очень интересные. Там представлены поделки Императоров и рукоделие их жен, украшения Императорских коней и собачьи шлейки, мебель и оружие. Мужики все дружно принимаются рассматривать какие-то жуткие ятаганы и обсуждать технические детали, а я только тихо радуюсь, что кроме стола к нам в дом не перекочевало больше никаких предметов интерьера – мы прекрасно обойдемся без этих громоздких многоугольных конструкций, требующих аккуратного обращения и тщательного ухода. Азамат зависает над какой-то деревянной штуковиной в самом темном углу.

– Что это? – спрашиваю, подходя.

– Маска. Один из сыновей Императора Иляка родился уродом и всю жизнь носил ее… Во всяком случае, при дворе. Он потом уехал куда-то на острова, там уж неизвестно, носил или нет.

Толстая деревянная маска не отличается изысканностью – прорези для глаз и рта довольно грубые, поверхность рубленая, никакой краски и узоров нет. Я тыкаю Азамата между ребер, он аж подскакивает. Обычно он на щекотку никак не реагирует, но тут, видно, совсем не ожидал.

– Брось бяку, – говорю. – И не пугай ребенка всякими гадостями. Пошли дальше, а то я боюсь, как бы нам еще какой-нибудь трон не всучили.

Азамат перекладывает мелкого на левую руку, а правой приобнимает меня и выводит из зала.

– Это последняя палата окружности, – объявляет Старейшина Ойраг. – Здесь представлены миниатюрные копии Императорских дворцов. После осмотра мы пройдем в центральную часть, где размещаются крупногабаритные экспонаты. Итак, приступим. Первые описанные дворцы восстановлены по иллюстрациям в хрониках, поэтому могут быть не совсем точны. По сути своей первые дворцы были шатрами, их можно было складывать и перевозить. Однако некоторые из них тем не менее достигали внушительных размеров…

Дворцы дивно хороши, что складные, что стационарные. Яркие, пестрые, блестящие, узорчатые, живописные… Особенно мне нравится дворец-шатер для лесного кочевья, у которого на зеленых стенках пришиты деревья и олени, чтобы лучше мимикрировать в лесу.

– Вот в этом размере они правильнее, – говорит Сашка, задумчиво рассматривая более поздние саманные постройки. – А то настоящие выглядят как сильно увеличенные кукольные домики.

Налюбовавшись на дворечики, мы выходим в центральную часть. Она поделена надвое: с одной стороны разнообразный Императорский транспорт, с другой – природа Муданга.

– Начнем с устройств для путешествий, – объявляет Ойраг, отпив из фляжки чего-то освежающего. – Поскольку мы не сразу научились пользоваться лошадьми, первые транспортные средства предназначены для переноски слугами. Следующая эпоха – передвижение на волах. Когда наконец приручили лошадей, появились вот такие легкие повозки со смягченными колесами, и уже попытки совершенствовать их привели к развитию инженерного дела. В результате создавались транспортные средства, работающие на дровах, химических реактивах, горячих камнях и так далее…

Разнообразные Императорские повозки тоже очень красивые, расписные, с резными украшениями. Поглубже представлена эволюция тазикообразных муданжских автомобилей – раньше они были совсем круглыми, но постепенно приобретали прямоугольность. За ними следуют разноцветные блестящие унгуцы, перламутровые и переливающиеся, похожие на гигантских жуков. Над всем этим возвышаются звездолеты – большие и маленькие, яркие и незаметные, с лапками, плавниками, копытцами и усиками, военные и пассажирские, гламурные и жутковатые.

– Неудивительно, что музей такой здоровенный, – замечает Сашка, вертясь на месте, чтобы осмотреть как можно больше кораблей. – Азамат, а у вас что, не принято на борту название писать?

– Название? – переспрашивает Азамат, поднимая брови.

– Ну, имя корабля.

– А у кораблей есть имена? – уточняет Азамат заинтересованно.

– Э… Ну, вот ваш звездолет как называется?

– Он принадлежит к классу захвата, двигательные механизмы «Паук» и «Стремнина»… Не совсем понимаю, о чем вы спрашиваете.

– Как же, я про имя корабля! Вот, например, у маршала Ваткина корабль называется «Девочка», от Земли на Гарнет ходят рейсовые корабли «Красный гигант», «Голубая даль», «Стриж»… Неужели у вас таких названий нету?

Азамат переглядывается с Алтонгирелом.

– А машинам вы тоже имена даете? – интересуется духовник. – Или, там, кофеваркам?

– Нет, – ржем мы с Сашкой. – Еще только кораблям, которые по воде плавают.

– Это очень любопытно, – задумчиво произносит Азамат, потирая нижнюю губу. – Надо будет что-нибудь про это почитать. Именование транспорта, надо же…

Старейшина Ойраг перегоняет нас на вторую половину центральной части, где располагается выставка естественной истории. Начинается она с камней и металлов, с указаниями, где на Муданге известны их месторождения, на какой глубине обычно встречаются, с какими другими породами ассоциируются. Далее следует гербарий – методично разложенные и засушенные растения или их кусочки, рисунки с натуры, фотографии, спилы стволов, семена и плоды. Все это снабжено подробными описаниями, где какая травка встречается, не ядовитая ли, чем может быть полезна в хозяйстве. За растениями следуют грибы – в виде восковых или деревянных муляжей – и животные. Тут и чучела, и скелеты, и ракушки, яйца, гнезда, фотографии, фигурки – в общем, все, что только можно сохранить от зверья.

– Да у вас вся планета по метру описана, – поражается Сашка, изучая карту распространения мелкой ночной бабочки.

– Конечно, – довольно отвечает Старейшина. – Когда Император требует добыть ему зверюшку, подданные должны знать, где ее добыть. Многие Императоры – в их числе особенно выделяются Исыкал Любознательный, Окоряг Мудрый и Аэда Хитроглазый – вложили немалые средства и собственные усилия в изучение нашей планеты. Они созвали умнейших людей, составили справочники и собрали коллекции. Император Аэда лично спроектировал туннели под Ахмадульскими горами и подводный путь на Орл. К сожалению, он не дожил до постройки последнего, но все же проект был реализован, и теперь любой житель Муданга может полюбоваться богатым подводным миром южного моря. – Старейшина делает широкий жест в сторону витрины с псевдоаквариумом. В слегка подкрашенный прозрачный гель помещены муляжи рыб и вполне настоящие кораллы, раковины моллюсков и искусно сделанные анемоны.

– Аэда был таким умным человеком, – сокрушенно качает головой Азамат. – Как, ну как он мог проиграть джингошам?

– Ему не помогал бог войны, – пожимает плечами Алтонгирел.

Чем глубже в зал, тем больше млекопитающих. Такого слова, правда, муданжцы не знают, звери рассортированы по среде обитания, по хищности-травоядности и по пользе для человека. Наконец-то мне удается поближе рассмотреть выдровую кошку – в отделе с хищниками-вредителями. Она действительно желтая, чуточку в рыжину. Уши округлые, широкий нос, как у тигра, светло-желтые глаза под насупленными бровями. По одну сторону от нее выставлены всевозможные куницы, норки, горностаи, росомахи и какие-то неизвестные мне звери размером с медведя, но с длинным хвостом. По другую – косматые тигры и львы, лысые пантеры с южных островов, гигантские степные коты, питающиеся гигантскими, размером с морскую свинку, степными мышами. Как всегда, муданжский язык очень любит все категоризовать. Вот есть слово кот, и от него: степь-кот, выдра-кот, грива-кот, лысый кот, лес-горы-кот… Последний – вообще нечто исполинское. Огроменный белый барс в густющем меху. Правда, лицом не вышел – больше похож на домашнюю кошку, чем на леопарда. Носик узенький, мордочка острая, большие треугольные уши, огромные глаза. Душка, короче говоря.

– Лизка, гляди, эпиорнис! – вопит Сашка, я аж подскакиваю. Оборачиваюсь – и правда, в витрине напротив красуется птица-великан с топорообразным клювом и жуткими когтищами. Эпиорнис или нет, я в них не разбираюсь, но что-то из этой серии…

– Это у вас такое сейчас живет? – спрашиваю нервно.

– Да, это из Великих Лесов. Там много всякой странной живности, вот, посмотри, рогатые черепахи, длинноногие совы, бескрылые лебеди, великие грифы, пятнистые львы…

Витрина и правда представляет собой собрание доисторических тварей – не динозавров, конечно, но все равно совершенно невообразимых. Украшает экспозицию трехметровый мамонт, правда, не такой косматый, как на детских картинках, скорее пушистый, на манер кролика.

– Слона-то я и не приметил, – протягивает Сашка. – Азамат, так это что, в самом деле ныне живущие на Муданге звери?

– Ну да, а что вас удивляет? Они, правда, плохо изучены, потому что мы стараемся не соваться в Великие Леса, особенно после того, как проложили сквозь них монорельс. Некоторые еще на Западных островах встречаются, например, нелетающие птицы.

– Понимаешь, вот этот, – я показываю на мамонта, – и вот этот, – тыкаю в гигантскую птицу, – у нас раньше жили, но вымерли. То есть реально давно жили, люди только кости от них и видели, и восстановили облик…

– Ты думаешь, они сюда с Земли попали? С ума сойти, сколько открытий… Слышите, Старейшина?

– Да, да, внимательно вас слушаю, – кивает Ойраг. – Это очень интересно, очень-очень. Мы всегда подозревали, что люди попали на Муданг через зияния в Великих Лесах. Но чтобы и звери тоже…

– А чего удивляться? – говорю. – Как будто зверь не может забрести в зияние по ошибке, как и человек. Мне вот другое интереснее: на Земле естественных зияний нету, во всяком случае, никто их не находил, а уж мы свою планету знаем до миллиметра. Как вы оттуда-то выбрались?

– Зияния непостоянны, – пожимает плечами Азамат. – Они могли быть, а потом закрыться.

– И в любой момент могут открыться новые? Хорошенькая перспективка.

– Нет, ну есть зоны повышенной вероятности… В общем, выяснять нужно этот вопрос.

Нас прерывает хныканье Алэка.

– Надо сворачиваться, – говорю. – Ребенок устал, сейчас нам будет скандал.

– Да-да, конечно, вам осталась всего одна витрина, Ирликовы отродья. Вот, здесь вы уже видели обычного барса, а вот напротив, полюбуйтесь, – барс демонический.

Скотина на стенде очень похожа на «обычного», только угольно-черная и на коротких лапках. За цвет обозвали, что ли?

– А вот шакал. – Ойраг поспешно перебегает к следующему экспонату. Шакал тоже черный, большеухий и тоже как будто с провисшим брюхом.

– Это их звериные ипостаси, – тараторит Ойраг. – Далее, смотрите, человеческая…

Мы переводим взгляды вправо и видим нечто: то ли чучело, то ли мумия голого человека, частично поросшего шерстью, с огромными ушами и когтями.

– Ой, фу-у-у-у-у-у-у! – Сашка поспешно отворачивается. Мы с Янкой более привычные к противным зрелищам, но и то смотреть омерзительно. Хорошо, что мама где-то в соседнем ряду заплутала.

– Какая гадость, – говорю. – Поставили бы хоть где-нибудь незаметно в середине экспозиции, а то теперь так и будет вспоминаться. Сюда ведь и с детьми прийти могут, да и женщины ваши все посыплются.

– Да, – соглашается Азамат, – экспонат действительно очень неприятный. Может быть, лучше будет его убрать.

Старейшина хмурится.

– Наш музей создан для того, чтобы люди могли получить знания и определить существ, встреченных в лесу. Если мы уберем этот экспонат, люди не смогут узнать, как выглядит лесной демон в человеческом облике.

– По этому чучелу тоже непонятно, – качает головой Азамат. – Лучше уж тогда сделать муляж или фотографию.

– Фотографий у нас нет, – разводит руками Старейшина. – А для муляжа нужна основа. Если бы кто-нибудь поймал демона и привез к нам, мы бы сделали муляж, но это очень дорого…

– Я попробую добыть вам фотографии, – внезапно предлагает Азамат.

– Ты что, сдурел?! – выпаливает Алтонгирел, забыв, что вокруг кто-то есть. – Это же чудовищно опасно!

– Расслабься, – успокаивает его Азамат. – Я думаю, что у меня могли сохраниться фотографии с того раза, когда отец подстрелил демона в Худуле.

– О, это было бы так великодушно с вашей стороны! – Старейшина низко кланяется. Алтонгирел облегченно выдыхает, а Азамат подмигивает мне. Алэк испускает предупредительный вопль.

– Так, все, – говорю. – Пошли отсюда, Ирликовых детищ посмотрим в другой раз, не самое приятное зрелище.

Тирбиш собирает отставших, и все вместе мы покидаем здание музея, чтобы угнездиться в уютном полутемном трактирчике, где можно спокойно покормить ребенка и переварить информацию. Я даже не предполагала, что этот музей – настолько серьезный проект. Вроде уже столько времени тут живу, а все никак не привыкну к мысли, что муданжцы – не просто дикое племя на границе обитаемой Вселенной, а развитая нация, ценящая свою культуру и планету, нация с огромной исторической памятью и изрядными научными достижениями. Если раньше мне казалось, что все так просто, надо обучить их делать все правильно, открыть им глаза на истину – то теперь я начинаю чувствовать, что лезу со своим уставом в чужую цивилизацию, у которой есть свои недостатки, но и свои достоинства, порой перевешивающие.

Азамат обнимает меня и целует в висок.

– Музей произвел тягостное впечатление?

– А? Нет, просто задумалась… как бы все не испортить. У нас на Земле так было: одна страна круче других, большего достигла в науке и технике, и все на нее равняются, а потом глянешь – все вокруг одинаковое, на одном станке сделано, и ни тебе культуры, ни языка, ничего. С одной стороны, хорошо, все сытые и здоровые. А с другой… В общем, боюсь, как бы мы, земляне, и вас не подмяли. Потому что от ваших предков на Земле осталось несколько книжек и набор сооружений, на которые туристы приезжают поглазеть.

– Я все не устаю поражаться, – медленно произносит Азамат, – до чего же мы разные. Уж вроде и знаю тебя, столько всего вместе прошли, но ведь в голову не придет, что женщину могут волновать такие глубокие проблемы. Но раз волнуют, то спешу тебя успокоить. Мы не настолько наивны, чтобы хватать все и сразу, без разбора. Ваша медицина нам нужна, это несомненно. Наверняка есть и другие достижения мысли и опыта, которые мы с удовольствием бы переняли. Возможно, наши представления о семье не идеальны. Но муданжский народ любит и ценит свою историю и свою землю, и нам не так просто навязать чужие представления. В конце концов, мы не первый век в космосе, и до сих пор это никак не повлияло на жизнь на планете. Конечно, если мы установим более тесный контакт с Землей, влияние усилится, но мы будем осторожны. Муданг не исчезнет и не станет ухудшенной копией Земли. Это я могу тебе обещать.

– Это очень приятно слышать, – вздыхаю я, укладывая на подушку заснувшего Алэка. Потягиваюсь. – Съедим чего-нибудь? Столько всего интересного в музее, я даже не заметила, как оголодала.

– Да-а, сейчас, вон хозяин идет. Кстати, Лиза… не в тему, но так… Ты это серьезно насчет второго ребенка?

Пожимаю плечами.

– Наверное, да. Только не прям подряд! Через годик где-нибудь. А ты что-то имеешь против?

– Я?! Ты что, наоборот! Ты же знаешь, я всю жизнь мечтал, что у меня будут дети, и как я их буду учить всему, что сам умею… Боги, да я как представлю, что вот хотя бы Алэк подрастет, говорить научится – сколько бы мы всего вместе сделали! И на лошадях бы катались, и по морю ходили, и звериные следы читать бы я его учил, и руками работать…

Я сижу, киваю его словам, счастливая, аж внутри что-то сжимается. Все-таки ни с чем не сравнимое удовольствие, когда можно просто взять и сделать человека счастливым, без жертв и почти без труда. Будет тебе второй ребенок, будет тебе хоть десять, если со всеми управишься.

– Алтонгирел?

От благостных размышлений и пылких речей нас отвлекает происходящее за соседним столиком. Алтонгирел стоит неподвижно, глядя в пространство широко открытыми глазами. Эцаган его окликает, видимо, уже не первый раз, но без толку.

– Погоди, может, у него предсказание пришло, – говорит ему Азамат.

– Да ни фига, знаю я, как это выглядит, когда он пророчит, – мотает головой Эцаган. – Такое впервые. Ау, солнце, очнись!

Алтонгирел внезапно вздрагивает, пытается как будто бы шагнуть вперед и падает. Мы все кидаемся к нему. К счастью, он все-таки приходит в себя. С трудом, но садится и мотает головой, мол, все в порядке. Азамат смотрит на него прищурясь и разгоняет всех лишних, остаемся только мы и Эцаган.

– В чем дело? – тихо спрашивает он.

– Будет тебе второй ребенок, – убитым голосом сообщает Алтонгирел. – И раньше, чем ждешь.

– С Лизой все будет хорошо? – быстро спрашивает Азамат.

Алтонгирел невнятно кивает, вид у него несчастный и усталый.

– Все-таки предсказание? – удивляется Эцаган.

Алтонгирел съеживается и прячет лицо в коленях. Оттуда, изнутри клубка, в который он смотался, раздается то ли стон, то ли согласие:

– Мгм…

Я лезу в Азаматову сумку, где он всегда носит составленную мной аптечку на все случаи жизни, извлекаю антистрессовое, подзываю перепуганного хозяина, заказываю воды, растворяю таблетку и вливаю в Алтошу, которого для этого приходится чуть не силком раскрутить. Еще через пару минут он успокаивается.

– Эцаган, мы отсюда полетим обратно в столицу, – заявляет он. – Мне обязательно нужно поговорить с Наставником. Мне открылся новый способ предсказывать… Я предпочел бы им без крайней нужды не пользоваться.

Глава 9

Остаток трапезы проходит в молчании. Алтонгирел больше ничего не рассказывает из своего видения, а мы не расспрашиваем. Во-первых, все понимают, что ему нельзя говорить лишнего, а во-вторых, еще разнервничается, опять психанет… ну его. Эцаган сидит мрачный, Сашка пытается всех развеселить какими-то анекдотами, но вскоре осознает, что ничего не выйдет.

Наконец являются местные безбородые Старейшины и просят аудиенции Императорского духовника. Азамат начинает их отговаривать, ссылаясь на то, что Алтонгирелу нездоровится, но тот только отмахивается, с некоторым трудом встает и уходит вместе с другими духовниками.

– Чего они от него-то хотят? – спрашиваю.

– Пообсуждать мою судьбу, – безрадостно отвечает Азамат. – Правда, боюсь, они не вовремя. Если Алтонгирел и правда только что про мое будущее что-то узнал, до встречи с Ажгдийдимидином будет молчать, как лесной демон… Хотя в свете последних событий это не самое лучшее сравнение, – с ухмылкой заканчивает он. – Я бы, правда, не отказался узнать, что он имел в виду под вторым ребенком. Что-то мне не нравится, как он это преподнес.

– Я думаю, он просто, как всегда, не ожидал от меня ничего хорошего, – ухмыляюсь. – Наверное, я залетела на этой неделе… или, может, на следующей залечу. Алтоша и вообще-то склонен все драматизировать, а когда ему плохо, так тем более. Не переживай. Ты ведь не гуляешь налево, правда?

Азамат давится и долго не может прокашляться.

– Лиза, ты что! – сипит он наконец. – Ты как обо мне думаешь вообще?!

– С удовольствием, – смеюсь. – Расслабься, я пошутила!

– Хорошенькие шуточки. – Азамат угрюмо вытирает салфеткой слезящиеся глаза. – За такие шутки мужику могут и хребет переломить, знаешь ли. И уж точно проклянут.

– Азаматик, да ты обиделся на меня, что ли? – Протягиваю руку погладить его по голове, но он отстраняется. – Ого, как тебя разобрало… Ну прости, ты же знаешь, я ничего подобного о тебе не думаю… Просто сморозила глупость, у меня иногда странные шутки.

Азамат вздыхает и с явным усилием превозмогает себя.

– Я понимаю, что ты не хотела меня обижать и не думаешь, что я тебе изменяю. Но очень тебя прошу больше так никогда не говорить. Ты, видимо, не представляешь себе, насколько это оскорбительно.

– И правда не представляю, – соглашаюсь. – А еще я кое-чего не понимаю.

– Спрашивай. – Азамат вытягивается на подушках, пристраивая голову рядом с Алэком. – Однако давно я так не злился… Привык к хорошему обращению, нечего сказать, надо как-то сдерживаться. Так чего ты не понимаешь?

– Мне уже как-то стремно спрашивать. Ну ладно, попробую… Вот есть у вас этот обычай, что, если замужняя женщина длинные волосы носит, значит, верная. Получается, если она коротко стрижется, то все знают, что она мужу изменяет, так ведь?

– Не совсем. Короткие волосы означают, что она не чувствует обязательств перед мужем, а значит, может изменить, особенно за деньги.

– Хорошо, – киваю, – даже если так. Все равно выходит, что нет ничего зазорного в измене. Раз можно это вот так взять и напоказ выставить.

Азамат изгибает бровь, всматриваясь в меня.

– Это, естественно, работает только с красивыми женами, – наконец поясняет он, и по тону понятно, что речь идет о совершенно очевидных вещах.

– А с красивыми мужьями?

– То же самое. Они, конечно, волосы для этого не стригут, но красивый муж может изменять некрасивой жене, его никто не осудит. Но, Лиза, я обиделся не из-за этого. Измена – это, конечно, отвратительно, и я бы никогда так не поступил, но ведь ты имела в виду нечто иное. Ты предположила, что у меня может быть ребенок от какой-то другой женщины.

– Только не заводись опять, – поднимаю руку в предостерегающем жесте. – Я просто глупо пошутила. Но вообще дети иногда становятся следствием супружеской измены, как это ни удивительно.

Азамат все-таки снова хмурится.

– Возможно, у вас к этому как-то проще относятся, но я тебе очень не советую шутить на подобные темы здесь, на Муданге. Даже для тебя это может кончиться плохо. Обвинить мужчину в том, что у него есть внебрачные дети, – это… невероятно унизительно. Я даже не знаю, с чем сравнить. Дети не от жены могут быть только у того, кто не может содержать жену, понимаешь? У кого не хватает денег расплатиться за беременность, и он делает ребенка на стороне, по дешевке. Или просто не умеет держать штаны застегнутыми. Это гнуснейшее оскорбление достоинству мужчины.

– Азамат, но ты же понимаешь, мне бы и в голову не пришло говорить тебе такие гадости, – развожу руками.

– Понимаю, понимаю, – вздыхает он. – Ты сама знаешь, как трудно сдержать первую реакцию. Прости, я тоже хорош, взъелся на пустом месте, знаю ведь, что ты ничего плохого не хотела сказать.

– Ладно, не расстраивайся. Главное, что мы все выяснили. – Укладываюсь на подушки по другую сторону от Алэка, наше с Азаматом дыхание ерошит волосенки на голове мелкого. – День был долгий, еще Алтоша этот со своими пророчествами… Ты, кстати, небось с ним полетишь в столицу?

– Ну, мне было бы интересно знать, к какому выводу они там придут. И потом, я хотел захватить скрытую камеру, я знаю, кто хорошие делает, чтобы наш лесной приятель не заметил, а мы бы его запечатлели во всех видах.

– Ты думаешь, он все-таки демон?

– Вот заодно и узнаем.

В результате в Ахмадхот мы летим снова всей честной компанией, потому что Тирбиш за обедом объяснил Сашке про туннель под Ахмадульскими горами, и тот загорелся желанием проехаться на монорельсе. А уж когда оказалось, что тот же самый монорельс проходит через Великие Леса… В общем, мне тоже покататься захотелось. Азаматова матушка к нам радостно присоединилась, потому что монорельс идет до самого Худула, а там уж до ее деревни можно машину нанять.

Алтонгирел возвращается от Старейшин еще мрачнее, чем уходил, и молчит всю дорогу, даже просьбу подвинуться показывает жестами. Эцаган осторожно интересуется, хорошо ли дорогой друг себя чувствует и, может, ему, Эцагану, не садиться к нему на колени, а нанять в Долхоте еще унгуц. Алтонгирел в ответ просто дергает Эцагана на себя, после чего мрачно упяливается в окно, полностью игнорируя живой груз на коленях. По прилете в столицу он сразу направляется к Дому Старейшин. Азамат ловит его за рукав.

– Я тебе настоятельно советую пойти сразу к Ажгдийдимидину, – тихо наставляет он.

– Тебе не кажется, что я лучше знаю, к кому пойти? – огрызается Алтонгирел.

– Не кажется. Тебе нужен совет и поддержка, а твой наставник не слишком хорошо умеет предоставлять такие вещи.

– Кто бы говорил! – выпаливает Алтонгирел, вырывается и почти бегом мчится прочь.

К счастью, свидетелями этой сцены стали только Эцаган, Алэк и я. Остальные уже потянулись во дворец или по домам.

– По-моему, кто-то забыл, что вышел из подросткового возраста, – озадаченно тяну я.

– Мне кажется, я его чем-то обидел, – делится соображениями Азамат.

– Тебе сегодня весь день обиды мерещатся, – говорю.

– Я думаю, его расстроило то, что он увидел в будущем, – хмуро предполагает Эцаган. – Пойдемте, он там надолго, а потом захочет побыть один дома.

Мы расходимся: я с Алэком – в жилую часть, а мужики – в офисную, поработать остаток вечера.

В гостиной мама с Сашкой уже расположились за буками и вешают в блоги фотографии и дневные впечатления, потягивая чаек. Я закрываюсь в спальне, располагаюсь с Алэком на гигантской нашей кровати, обкладываю его игрушками и самозабвенно воркую до полного отупения. Зато настроение поднимается. Детенок такой улыбчивый, квакает негромко, трясет резной погремушкой. Сам он, правда, пока не хватает все вокруг, но, если в руку засунуть, интересуется. И за моими движениями взглядом следит сегодня. Вчера еще не следил. Сижу хихикаю вместе с ним, забавно, человек растет.

В дверь робко скребутся, и Алэк так резво оборачивается на звук, что я уже жду, сейчас скажет «Войдите!» – но приходится все-таки самой.

Заходит Орива. При виде Алэка она широко улыбается и машет рукой. Он задумчиво пару раз сжимает-разжимает кулачок над головой.

– Ой, он мне помахал, – радуется Орива, присаживаясь на краешек кровати. – Ничего, что я вас отвлекаю?

– Да ты не отвлекаешь, – говорю. – Ты интересный объект для рассматривания. Ну-ка помаши еще рукой…

– Ого, да он за мной следит! Надо же, такой маленький… Он у вас прямо не по дням, а по часам растет!

– Кстати, – вспоминаю я. – Все собираюсь у кого-нибудь спросить. С какой скоростью у вас дети растут? Год-то в два раза длиннее, чем у нас. Вот, например, когда дети ходить учатся?

– Примерно в годик, хотя все по-разному. У моей сестры старший до полутора ползал.

– Погоди, до полутора муданжских лет?

– Ну а каких же?

– Эммм… А такого, чтобы, скажем, в девять месяцев вставали – не видела?

– Да я не то чтобы много детей видела, – пожимает плечами Орива. – Но в девять, мне кажется, рановато. В пятнадцать – двадцать пять больше похоже. А что, земные дети быстрее растут?

– Пожалуй, да… – чешу в затылке. – Яна ничего по этому поводу не говорила?

– Не знаю, она ворчит все время, когда детей осматривает, особенно совсем маленьких, неразборчиво так ворчит, да и часто не по-муданжски, так что я не понимаю ничего. Но, может, вы и правы, она поначалу удивлялась, что дети старше, чем кажутся. Вообще, скорее бы уже вы снова к работе приступили. Вы и говорите понятнее, и детей реже лечите, а Яна все время.

– Ну, естественно, она по ним специалист. А что тебе не нравится? Не любишь детей?

– Не люблю родителей, – морщится Орива. – Тетки все сумасшедшие после родов, как мои сестрицы. А мужики трясутся и под руки суются, думают, они лучше знают, как их детей лечить, потому что вгрохали в них дикие деньги. Ой, простите! – Она быстро закрывает рот ладонью. – Я не про вас. Но знаете, бывают такие…

Я хохочу.

– Да уж, могу себе представить. Я-то гормональные стабилизаторы пью, но если ты вдруг заметишь, что я рехнулась, обязательно предупреди остальных земных целителей!

Орива краснеет, но хихикает.

– Ой, ладно, что-то я заболталась. Вообще-то пришла с вами посоветоваться.

– Советуйся. – Я пересаживаюсь на кровати поудобнее и подгребаю мелкого, чтобы Орива могла с ногами залезть.

Она долго устраивается, складывает ноги и как-то мнется. Странно, ее обычно трудно смутить.

– Я вот слышала, – осторожно начинает она, – что земные женщины получают удовольствие от секса.

И замолкает. Я прыскаю.

– Правильно слышала, небось от меня же или от Янки.

Она смущенно пожимает плечами. Потом снова собирается с силами и продолжает.

– А это врожденное, или можно как-то… ну…

– Не знаю, – говорю. – У нас считается, что если женщина не получает удовольствия, то либо у нее мужик идиот, либо надо лечиться. А почему с вами такая история – это я не в курсе. Я же не ученый, а практик. Тут надо исследования проводить… А чего это тебя вдруг любопытство разобрало?

– Да тут один парень мне все предлагает… Деньги-то его мне не нужны, у меня теперь денег куча. Но он такой забавный, я все думаю, может, правда дать ему, а потом думаю, да ну, только расстроюсь…

– А ты вообще когда-нибудь пробовала?

– Естественно, дома-то на островах только с этого и жила. Видите, насколько противно было – аж в столицу приехала работать, только бы эти рожи похотливые не видеть! – Орива передергивает плечами в отвращении. – Не понимаю, как это может быть приятно…

– А ты пробовала с мужчиной, который тебе нравится?

– Так мне до сих пор никто не нравился! Потому и пришла за советом, я кроме вас больше ни одной женщины не знаю, которая к мужу бы хорошо относилась.

– Еще одну такую женщину ты точно знаешь, это Гарнетка, – говорю. – Ладно, подай-ка мне бук, он у тебя за спиной стоит. Ты как, на всеобщем чуток понимаешь?

– Немножко нахваталась…

– Сейчас я тебе накачаю энциклопедий… для начинающих, так сказать. Видео, с субтитрами. Кстати, Старейшины сейчас над словарем работают, со всеобщего на муданжский. Он пока не закончен, но у меня есть предварительный вариант, я тебе его скину, поможет разобраться. Только не давай никому, пускай дождутся официального.

Орива подползает поближе и следит за тем, как я складываю в корзину один фильм для молодоженов за другим.

– Я вам что-нибудь должна? Вы же покупаете…

– Да ну, там гроши. Лучше просто расскажешь, что из этого выйдет.

Орива удаляется вся в предвкушении новых знаний, сжимая в кулаке флешку в виде сердечка – у Азамата в коллекции разные есть.

Муж мой приходит, как и обещал, не поздно. От него веет прохладным ночным воздухом.

– Ты с улицы, что ли? – спрашиваю, потягивая носом.

– Да, заходил к Алтонгирелу, проверить, как он.

– И как?

– Ничего, хандрит, но с ума не сходит. Эцагану позволил остаться, это хороший признак. Но на меня даже не смотрит, я уж не знаю, что и думать. И не признается ни в какую, в чем дело. Сказал только, что с тобой все будет хорошо и что этот загадочный второй ребенок будет здоровый, и почему-то рассмеялся как-то нехорошо после этого.

Пожимаю плечами.

– Душа Алтонгирела – потемки. Небось девочка будет, вот он и бесится.

– Если бы только он, – вздыхает Азамат, присаживаясь рядом со мной, и поглаживает уснувшего Алэка по пузу. – Я еще к Ажгдийдимидину зашел. Кстати, оказалось, что Алтонгирел все-таки меня не послушал и обратился за советом к своему наставнику. А тот – ты не поверишь – сам никогда таких предсказаний, как Алтонгирел, не получал! То есть теперь Алтонгирел у нас официально превзошел учителя, представляешь! – Азамат так радуется, как будто за собственного сына. Но тут же грустнеет. – Это мне Эцаган рассказал, а Ажгдийдимидин теперь на меня тоже волком смотрит. Алтонгирел к нему в итоге пришел, куда деваться, раз наставник без понятия… и рассказал, что увидел в будущем. Ох, Лиза, мне прямо не по себе делается. Старейшина всегда такой спокойный, всеведущий, язвит иногда, но это духовники все любят. А тут смотрит на меня как на предателя. Я уж и так, и этак, по-всякому просил, намекните, может, я еще не так поступлю, все исправлю… А они только головами мотают оба и взглядами сверлят. Получается, вариантов нет, я обязательно сделаю что-то плохое?

Я притягиваю его к себе и крепко прижимаю.

– Кто их разберет, духовников ваших. Помнишь, как Алтонгирел на меня смотрел вначале? А потом оказалось, что он все не так понял. Мало ли что ему там привиделось в пророчестве. Боги шутят. Наверняка они только кусочек видели, а цельная картина совсем другая. Ты лучше думай о приятном: у нас будет еще ребенок. Тебе даже обещали, что здоровый. А остальное приложится.

Азамат кивает, возя ухом по моему виску, и я чувствую, как постепенно его сердце перестает бешено колотиться.

Горная цепь Ахмадул тянется с юга на север почти от побережья и до самого Худула. Это очень старые горы, срытые и прогрызенные ветром и поросшие щетиной хвойных лесов. Великая река Ахмадмирн промыла в хребте долину, в которой покоится столица Муданга. Вокруг на много сотен километров простирается степь, по которой кочуют скотоводы, а к югу, ближе к джунглям, где влажно, лиственные леса чередуются с садами. Монорельс начинается с востока от Ахмадхота и некоторое время идет по пещерам под горами. Освещение там слабое, но видно, как блестят какие-то кристаллы в стенках, а когда поезд выезжает в пещеры побольше, там вообще красота со сталактитами и каменным звездным небом над головой. Поезд идет день, ночь и еще один день. Пещеры заканчиваются к вечеру первого дня. В сумерках состав выезжает в степь, и можно наблюдать во всей красе, как солнце опускается в море ковыля, плавно переходящее в океан Гэй.

Ночью степь постепенно сменяется лесом, правда, совсем другого свойства, чем на юге. Основу его составляют гигантские древние деревья, а населяют его не менее древние причудливые твари из тех, которых мы видели в музее. Поезд по этим местам тащится медленно, позволяя получить массу впечатлений от диковинной флоры, а иногда и фауны. В темноте среди стволов то и дело мелькают горящие глаза, как в сказочном мультике, а гигантские деревья, которые даже мама не может определить, нависают жутковатыми силуэтами на фоне звездного неба. Поезд то и дело проезжает короткие туннели – это вздыбленные корни исполинских растений. Вагончики монорельса передвигаются почти бесшумно, и, если открыть форточки, воздух наполняется душераздирающими звуками – пронзительным уханьем, тоскливым воем, кровожадным рычанием…

Мы форточки быстро закрываем, занавески задергиваем и ложимся спать. Из соседнего вагона изредка доносятся звон и пьяное пение, но тихо, так что спать не мешает, а мелкого мы не взяли. Азамат организовал для нас пустой вагон, а вообще их в составе десять, и все заполнены. Теперь, когда нет опасности, что джингоши тормознут поезд и отберут товар, южане кинулись торговать с севером. Осенью-то поток не большой, в это время и в Худульской области урожай есть, а вот зимой будет торговля – к Старейшинам уже обратились с просьбой добавить к худульскому поезду еще десять вагонов для товара.

Утренний лес не такой жуткий, хотя совсем не похож по составу на прочие леса, в которых мне приходилось бывать.

– Троходендрон, – глубокомысленно изрекает мама, пристраивая камеру на краю форточки. Сашка ржет, как подросток. Мама меняет камеру на бинокль и продолжает комментировать: – А вот магнолии пошли, целая куртина! Смотри, какие цветочищи!

Азамат переспрашивает у меня значение ее реплики, после чего заносит в блокнот слово «цветочищи» – в тот же столбик, что «кошище» и «человечище». Последнего термина удостоился он сам, а кошище несколько минут назад вышло из леса поглядеть на наш поезд. Если до того мама все страдала, что нельзя остановиться и пощупать палеоценовую растительность вблизи, то после явления местного хищника решила удовлетвориться съемкой из окна.

– Как же вы тут раньше жили? – задает риторический вопрос Янка. – Когда тут такие твари водятся…

– Люди раньше были крупнее, – доходчиво поясняет Азамат.

Янка на него неприлично выпучивается:

– Что, еще крупнее?!

Азаматова матушка покатывается со смеху.

– О-о, о-о-о! – вопит мама, щелкая камерой. – Я знаю, это древовидные папоротники!!!

Мы с Сашкой и Янкой тоже прилипаем к стеклу и наблюдаем, как нам вслед машут исполинские папоротничьи вайи. Стекла на всех хватает: вагончик весь прозрачный, кроме пола. Азамат только посмеивается, глядя на наш энтузиазм.

– Азамат, – подзывает его мама, – это дерево юг расти?

– Нет. – Он мотает головой. – Только здесь, в Великих Лесах.

– Странно. – Мама стилусом черкает заметку на экране камеры. – А зима листья ронять?

– Нет, – подумав, отвечает Азамат. – Здесь близко море, а в нем недалеко действующий вулкан, и на дне много курильщиков. Вода теплая, поэтому тут зимой не очень холодно. Снег редко выпадает.

Мама сосредоточенно его слушает и часто кивает. Общение явно идет этим двоим на пользу в смысле изучения языков.

– Э-эх, всегда мечтал залезть на секвойю, – вздыхает Сашка, окидывая тоскливым взглядом пейзаж. – Может, если на танке заехать, не сожрут?

– Тут танк не проедет, – серьезно отвечает Азамат. – На самом деле, иногда сюда заходят охотники, но только самые умелые и храбрые. Раз в год осенью собирается отряд добыть шкуру пятнистого льва или перья птицы-людоеда. Я, конечно, могу организовать, чтобы охотники взяли вас с собой, хотя они будут резко против, но это очень опасно.

– Ой, да нет, что вы, Азамат, я не хочу на охоту!

– Сюда вам лучше и правда не ходить, – соглашается Азамат, – а в обычном-то лесу можно и поохотиться. У нас, например, около Дола. Или вот к северу от Худула я знаю богатые места…

– Нет-нет, я совершенно не хочу на охоту! – пугается Сашка. – Я ни стрелять не умею, ни по лесу ходить! И никакого удовольствия не получу.

Азамат приподнимает бровь.

– Стрелять не умеете? А Лиза умеет…

– Лизу этому в колледже учили, – пожимает плечами Сашка. – Да и вообще, она хирург, у нее рука твердая. А у меня служебное оружие самонаводящееся, мне никогда не нужно было.

– Вот как. – Азамат потирает нижнюю губу. – И у вас это нормально, что мужчина не умеет стрелять?

– Ну да. – Сашка разводит руками. – А зачем? Мы же не охотимся.

– Не охотитесь… – повторяет Азамат, осмысливая. – А как же самооборона?

– Для того есть вырубалки, – объясняет Сашка. – Знаете, всякие электрические, химические, еще недавно новые изобрели… Они для близкого расстояния, стрелять не надо.

Азамат качает головой, бормоча что-то подозрительно похожее на «чудны дела твои, господи», и оставляет тему.

– Глиптостробусы! – возвещает мама от форточки.

Я оборачиваюсь посмотреть и замечаю между деревьями голову на длинной шее, меланхолично обкусывающую нижние ветки хвойника. Кисленького захотелось, э-э, лесному жирафику. Брр.

В Худуле я быстро нахожу извозчика для матушки. Из всей нашей компании мне это проще всего сделать, любой автовладелец хочет моего благословения на лобовом стекле. После прощания с Ийзих-хон Азамат приводит нас в трактирчик на окраине города. Там всего два посетителя: один курит что-то ароматное, другой попивает чай, листая новости в планшете.

– Вылези моя борода, кого я вижу! – восклицает трактирщик, выходя на звон поющего ветра у двери. Его седая борода такая длинная и густая, что вероятность ее вылезания весьма невысока. – Азамат-хян! Полжизни тебя не видел! – Он выставляет вперед кулак для дружеского приветствия, но внезапно смущается. – Ой, совсем забыл, старый дурень, к тебе ж теперь нельзя так запросто обращаться…

– Можно, можно, – улыбается Азамат и легко ударяет трактирщика по кулаку. – Еще не хватало тебе передо мной склоняться. Вот, лучше знакомься. Моя жена, ее родичи и подруга. Ужин-то найдется?

– Ух, какие дамы! Птицы снежные, овечки юные! – восхищается трактирщик, склонив голову набок. Потом приветствует нас традиционным поклоном и отвечает: – А то как же! У меня может не быть завтрака или обеда и даже свежих сплетен, но ужин-то у меня есть всегда, ты ж меня знаешь! А для тебя, Азамат-хян, найдется и особое угощение. Располагайтесь под фонариком, дорогие гости, я хочу на вас любоваться!

Он указывает нам на низкий столик под большим, ярко раскрашенным бумажным фонарем. Цветные блики падают на светлые перины-дифжир, на которых предлагается сидеть. Атмосфера совершенно сказочная.

Вскоре хозяин появляется снова во главе процессии из нескольких парней, очень на него похожих. Все они несут еду.

– Будьте так добры отведать супа из речной акулы, печеных черепашьих яиц с грибной икрой и маринованных раков из самой реки Хинделин!

– Да ты что! – поражается Азамат. – Где ж ты их взял?

– Купил у одного рыбака свеженьких да замариновал по своему рецепту. Думаю, будет случай, выставлю деликатесик, ан вот и случай подвернулся!

– Ну садись тогда с нами, щедрый хозяин, поделись новостями. Это никак твои сыновья такие взрослые?

– Они самые! – Трактирщик усаживается к нам вполоборота и представляет сыновей. – Этих вот троих ты небось помнишь маленькими. А вот этого не застал уже.

Пока Азамат силится вспомнить старшеньких, Янка поднимает за клешню гигантского маринованного рака.

– А что такого особенного в этой реке?

– Я так понимаю, что Хинделин течет в самой чаще Великих Лесов, – говорю. – Если уж в леса никто не суется, то и в реку, наверное, тоже.

– Туда можно заплыть с моря, – объясняет Азамат. – Но для этого нужно снискать позволение богов, иначе ни за что не выгребешь против ветра. У Великих Лесов очень грозные хозяева, и это главная причина, почему мы предпочитаем в них не соваться. Опасные звери, конечно, тоже отпугивают, но разгневанные боги – гораздо, гораздо хуже.

Янка закусывает губу и принимается за суп.

– Слушай, – говорит она мне тихо, – как ты с ним живешь, если он в богов верит?

Сашка тоже навостряет уши, а мама слишком увлечена: трактирщик показывает ей, как разделывать рака.

– Видишь ли, Яна, – отвечаю тихо, но с расстановкой, – в здешних богов довольно трудно не верить. Я одного знаю, классный чувак, обожает роллы с имбирем.

– То есть они богами каких-то людей называют? – уточняет Сашка.

– Вроде того, правда, люди они специфические. То ли другая раса, то ли вообще иная жизненная форма. Мы все-таки в очень далекой галактике, фиг его знает… В любом случае, с этими ребятами не стоит ссориться.

– Вкуснотища! – радостно сообщает мама с полным ртом рачьего мяса.

Азамат извлекает блокнотик и вносит новое слово в столбец, где «темнотища» и «красотища».

Трактир оказывается постоялым двором – над обеденным залом есть комнаты для ночлега. Несмотря на все уговоры Азамата, трактирщик располагает нас бесплатно и выдает лучшие дифжир из собственного хозяйства.

– Друг детства? – интересуюсь у мужа, когда мы укладываемся.

– Да, только он меня на двадцать лет старше. У его отца был детский клуб, в который я ходил, а Лентяй всегда для нас готовил. Потом, уже в последний год, что я тут жил, он построил этот трактир «У Лентяя». Он открывается не раньше полудня, да и закрывается не поздно, но еда у него самая лучшая, потому что по собственным рецептам. Он, знаешь, ленится все по правилам делать, руками наломает, смешает, и вперед. А получается просто объедение. Да ты сама сегодня пробовала.

Я полностью согласна с оценкой.

Утром Азамат показывает нам Худул. Особых достопримечательностей тут нет, разве что дома все изукрашены особенно искусно, да река Рулмирн, да дивный вид на высоченные Северные горы. Потом местные Старейшины ангажируют Азамата разрешить несколько сложных судебных дел, а мы в это время гуляем по городу. Я надеюсь, Арават не захочет сегодня прогуляться в Худул. Не знаю, вернулся ли он из столицы, но повторно стравливать его с мамой мне не хочется.

Ближе к вечеру Азамат нанимает мужика с большим пассажирским унгуцем, мы располагаемся в просторном салоне и благополучно продрыхиваем до самого Дола.

На пороге дома нас встречает сторож с ружьем.

– Ахмад-хон, в лес не ходите! – гремит он вместо здрасте. – У вас тут демон завелся.

– Вы что, его подстрелили? – с досадой спрашивает Азамат.

– Не, пальнул пару раз, но не попал. Осторожнее, они такие мстительные твари…

– Ой, ну что же вы… Я, конечно, сам хорош, надо было предупредить… Мы его специально подманивали, чтобы заснять для музея. Вот невезение…

– Ох ты ж… Ладно, они наглые, если больше не пугать, скоро опять полезут. Тут и раньше демон жил, да я его пристрелил лет пятнадцать назад. Ох и хитрый был, зараза… А с тех пор не видел ихнего брата, видать, новый пришел откуда-то. Ну я понял, больше стрелять не буду! Не сердитесь на меня? Ну бывайте, хорошего отдыха!

Отдых у нас получается так себе. После божественной кормежки Лентяя котлеты из мороженого мяса кажутся безвкусными и камнем лежат в желудке. По крайней мере у меня. Мне как-то нервно. Во-первых, ребенок не здесь, а в столице, что есть непорядок, но уж очень не хотелось его в поезде мариновать два дня. Зато теперь он там, бедненький, один, скучает. Конечно, с Тирбишем и полным дворцом слуг, но это же не то. Во-вторых, злюсь на сторожа. С этих муданжцев станется и по человеческим детям стрелять.

Азамат тоже ворочается, не спит. В доме тишина и темнота, только в лесу ночные птицы пищат. Наконец Азамат не выдерживает, садится на кровати и принимается шарить ногой по полу в поисках тапок. Я зажигаю свет.

– Я тебя разбудил? – спрашивает извиняющимся тоном.

– Нет, заснуть не могу. Пошли, что ли, внизу посидим.

Азамат невнятно кивает, но с места не двигается.

– Я вообще подумал сходить в лес попросить прощения. А то что-то мне не по себе.

– Что, ночью?! Опасно же!

– А днем не услышат. Демоны по ночам охотятся, в светлое время спят. Если уж идти, то ночью.

– Но я же его днем видела!

– Значит, вылез специально на тебя поглазеть. И я все-таки не уверен, что это был демон. Сторож тоже вряд ли хорошо его разглядел. Он метко стреляет, значит, был далеко.

– Если это был не демон, то при чем тут, что демоны по ночам охотятся? – ворчу я, натягивая футболку.

– Кто бы он ни был, за сливками он приходил потемну. И извиниться надо, я прямо чувствую. Ты не волнуйся, у меня тут есть, как твой брат выражается, вырубалка. Я глубоко в лес не пойду, только покричу, кину сурчиную тушку и сразу домой.

– У тебя эта вырубалка одна? – спрашиваю, вставляясь в треники.

– Лиза, тебе-то уж точно не стоит…

– Никуда ты один не пойдешь. Двоих одновременно хищный зверь не сожрет, а если что случится, где я тебя искать буду? И потом, меня-то этот демон знает, может, поверит.

– Но ты без фонаря ночью по лесу не пройдешь даже со мной за руку. А фонарь его отпугнет.

– Возьму инфракрасную камеру, буду в нее смотреть, у нее обзор большой.

Азамат качает головой, но понимает, что спорить со мной бесполезно, а запирать в комнате слишком хлопотно.

Камера довольно тяжелая, приходится повесить ее на ремень через плечо, зато экранчик большой, хорошо видно. Вырубалка выглядит просто как небольшой пистолет, ее можно сунуть в карман. Азамат несет в руке тряпичный мешок с освежеванной сурчиной тушкой и помахивает им, чтобы запах расходился. Мы заходим в лес по той же тропинке, по которой ходили за грибами. Метров через триста Азамат останавливается, кладет перед собой мешок, складывает руки у рта и издает жуткое гулкое мяуканье. Я аж подскакиваю. Он взвывает еще несколько раз и жестом показывает, что надо отойти.

Метрах в пяти позади лежит поваленное дерево. Мы усаживаемся на него и принимаемся ждать непонятно чего.

– А что это за звук ты издавал? – спрашиваю шепотом.

– Манок на демонов, – так же шепотом поясняет Азамат. – Отец научил. Говорил, они обязательно на него приходят. Посмотрим.

Мы сидим молча примерно полчаса, только пару раз Азамат встает отогнать от тушки какое-то мелкое зверье. Я поворачиваю камеру из стороны в сторону, стараясь разглядеть хоть что-то. Просто глазами видно только кусочки неба в ветках над головой, а остальное – чернота.

Внезапно Азамат сжимает мою коленку и осторожно направляет камеру влево, на кусты. Увеличив изображение, я различаю среди листьев отражающие глаза, а потом когтистая лапа очень человеческим движением отодвигает куст в сторону. Азамат аккуратно жмет на запись.

Демон выходит на тропинку и старательно принюхивается к тушке, не сводя взгляда с нас.

– Прости, – говорю громким шепотом. Он вздрагивает и прижимает уши. – Мы не хотели тебя обижать. Сторож просто испугался. Он тебя не задел?

Существо на тропинке пару раз дергает головой, вроде как хочет помотать, но плохо получается. С его точки зрения я, наверное, странно выгляжу, смотрю-то не на него, а в камеру. Он делает еще пару шагов на четвереньках к мешку и снова принюхивается. Потом приподнимается и таращится на Азамата.

– Не злись на нас, – тихо говорит тот.

Демон подходит совсем близко к мешку и осторожно трогает его передней, э-э, рукой. На экранчике камеры ясно видно, что никакая это не лапа, а нормальная человеческая рука.

– Зачем? – сипло спрашивает лесной житель, кивая на мешок.

– Ну, не приходить же просто так, – разводит руками Азамат.

Парень отшатывается от этого жеста, но потом снова подкрадывается, быстрым движением распарывает мешок, впивается зубами в тушку и сигает куда-то вверх, мгновенно исчезая из виду.

– Ого! – выдыхает Азамат, останавливая камеру. – Ну пошли, нечего тут сидеть.

Мы оставляем мешок лежать, где лежал, и быстро смываемся из леса, пока никакой местный хищник не решил проучить нас за наглость. Ближе к дому меня начинает разбирать смех, просто потому, что такая безумная вылазка удалась. Азамат выдерживает до дома, зато, когда мы закрываем за собой входную дверь, складывается пополам от хохота. Хорошо, что у нас спальни звукоизолированы, а то бы весь дом перебудили.

– Ну здорово! – радуется Азамат, затаскивая меня в гостиную и включая бук. – С ума сойти, я думал, ничего не выйдет! И ведь он правда говорящий!

– Так ты теперь понял, демон это или нет?

– Демон как есть. И уши, и когти, все при нем. А что разговаривает… мы о них вообще мало знаем, видишь, даже фотографий в музее нет. Ну ничего, давай сюда камеру, теперь у них все будет!

Глава 10

Последние несколько дней, что Сашка с мамой проводят на Муданге, мы все сидим в столице. На Азамата наваливается такая гора работы, что я его вообще не вижу, хотя вроде в одном здании сидим. Мама и здесь организует бурную деятельность: наводит марафет на остатки старого сада, среди которых построен дворец, а потом еще облагораживает Дом Старейшин, чтобы никому мало не показалось. Еще она набирает с собой кучу электронных справочников по муданжским растениям с целью дома найти переводчика и их опознать. Сашка обещает в следующий раз прилететь с женой и детьми. Азамат ужасно доволен встречей с моими родичами. В космопорту мы всей семьей учим Алэка махать ручкой на прощание.

А дальше все возвращается в привычную колею: ребенок, клуб, скучная работа за буком. Правда, работу по большей части удается спихнуть на Эсарнай. Пока у нас гостили мои родичи, с Эсарнай я почти не встречалась, зато наутро после их отъезда ее пышные формы были первым, что я увидела, выйдя к завтраку. Алэк после кормления на рассвете отказался спать дальше, и я его выставила с Тирбишем гулять и завалилась обратно. А теперь, значит, вместо тихого завтрака в одиночестве у меня неожиданно светский прием.

– О, – говорю вяло, протирая правый глаз. – Доброе утро. Как муж?

– Ой, улетел вчера, – невпопад отвечает Эсарнай, настолько отвлекшаяся на мой вопрос, что даже забывает поздороваться. – Странный он какой-то. Сначала все молчал и смотрел косо, потом устроил мне допрос, как я живу. А мне как раз в статье попалась цитата из какой-то земной книги, и я никак не могла понять, что она значит. Всю Сеть перерыла, даже в платной библиотеке зарегистрировалась, а толку ноль. И тут еще Экдал со своими вопросами. Я ему и говорю, мол, тебя все лето не интересовало, как я живу, чего теперь-то пристал, когда все наладилось? Лучше бы, говорю, словари мне привез, как я просила. А то наволок опять платины, как будто ее на Муданге мало, а мне ее и надевать-то некуда, потому что в обычный клуб я не хожу, у Хотон-хон никто украшений не носит, а муж меня никуда не водит и вообще видеть не желает.

– А он что? – спрашиваю нервно, мгновенно проснувшись. Похоже, мои миротворческие попытки все совсем испортили…

– Обиделся, – жалуется Эсарнай. – Говорит, я от тебя ничего не требую, даже детей не прошу, что ты меня попрекаешь? Ну, мне как-то неудобно стало за упреки, действительно ведь он меня почти не трогает. Иной раз думаю, хоть бы поприставал, а то я уж и не помню, каков живой человек на ощупь. Ну и говорю ему: я никогда тебя не просила так ограничиваться. Хочешь детей – давай детей, я хоть не одна тут в четырех стенах сидеть буду.

Ее прерывает слуга с завтраком.

– Смелое решение, – вставляю я, не зная, что еще сказать. Мне приходила в голову мысль, что Эсарнай может пойти на пользу размножение, но я даже побоялась ее обдумать, не то что высказать.

– Вот и он тоже удивился, – продолжает Эсарнай, вгрызаясь в тост с джемом. Теперь я поняла, почему она к завтраку пришла – на Муданге джема не делают. Она меж тем продолжает: – Сказал, мол, я не копил на ребенка. А я ему – мне твои деньги тут и тратить не на что, лучше натурой отдавай. Чтобы прилетал хотя б раз в месяц и три раза звонил, я бы хоть знала, что у меня муж есть. Он на меня так посмотрел странно и говорит: да, видно, тебе тут совсем плохо, если уж сама предлагаешь родить за спасибо. А потом посидел, подумал и говорит этак осторожненько: правда, что ли, я тебе так нравлюсь? Я отвечать-то не стала, отмахнулась только, но вы ведь знаете, у него лицо такое… Ой, в общем, зарделась я, как в первый раз его увидела.

– Ну вы помирились? – спрашиваю с надеждой.

– Вроде того. – Эсарнай мечтательно улыбается. Потом спохватывается: – Ой, я самое важное-то не сказала! Я же пришла спросить, вы, наверное, умеете как-то узнавать, понесла женщина или нет? Да, и еще, если все-таки понесла, то пиццу можно? С ветчиной?

Положительный тест мою гостью обрадовал, после чего я отдала ей остатки джема и отправила восвояси, пока ее обильное слюноотделение не попортило мне ковер. Похоже, Экдалу придется привезти для жены с Гарнета повара, потому что сама она к плите теперь уж точно не встанет, а полуфабрикаты я ей категорически запретила.

Однако у меня самой возникла пара вопросов к специалисту. А именно к Ирнчину. И буквально эти вопросы звучат: где мой домофон и какого рожна гости ко мне являются раньше, чем я проснулась?!

В Ирнчина я почти врезаюсь на пороге его кабинета.

– Хотон-хон, – приветствует он меня легким кивком. – Я как раз шел к вам. Капитан мне передал ваше предложение провести видеофон в вашу гостиную, но разработка оборудования заняла некоторое время. Теперь все готово, пойдемте, я лично поставлю.

– Разработка? – моргаю я, пятясь. – А купить было не проще?

– Не проще, – хмурится Ирнчин, выдвигаясь на меня и закрывая дверь. – Система безопасности дворца должна быть абсолютно уникальна. Все приличные охранные системы сейчас делаются на Арее, а нам совершенно не нужно, чтобы ареяне смогли вскрывать наши замки. Не беспокойтесь, наша система качественная и отлаженная.

Когда мы доходим до жилой части, Ирнчин просит у меня пульт от комнаты, с него вызывает на стене у чайного столика гравитонный крепеж и прилепляет к нему извлеченный из кармана плоский прозрачный экранчик, аккуратно его выравнивает, чтобы не косо висел, после чего нажатием кнопки на пульте увеличивает гравитонный поток настолько, чтобы экранчик нельзя было оторвать человеческими силами.

– Все очень просто, – говорит он, оживляя экранчик двойным постукиванием. – Отсюда вам видно парадный вход, отсюда черный. – Он пролистывает изображение вправо. – Если нужно видеть сразу оба, стяните их пальцами одновременно. Если захотите посмотреть покрупнее, можно вывести на любой другой экран через общую сеть, но разрешать вход можно только с этого устройства. У дверей установлен умный датчик движения, по сигналу которого этот экран будет включаться и звонить. Вот здесь можете настроить громкость звонка, мелодию, отключение на ночь… все как везде. Допуск осуществляется вот таким движением, попробуйте.

Я несколько раз тыкаю в экран с поворотом, и шайтан-машина приятным мужским голосом сообщает мне, что «дверь открыта», а после минутного простоя, что «дверь закрыта».

– Вот здесь вы можете удлинить или сократить время открытия двери, для каждого отдельного визита или постоянно. Очень вас прошу не выкручивать на максимум, это все-таки делается для вашей же безопасности, – строго добавляет Ирнчин. – Если хотите, я могу открыть доступ на вашем телефоне, чтобы, находясь не дома, вы все равно могли бы впускать гостей. Мне эта идея не очень нравится, но капитан попросил, при условии что вы будете всегда держать телефон при себе и запароленным.

– А мне его паролить не нужно, – усмехаюсь. – У меня в нем все меню на родном языке, и сменить его нельзя. Это мне Азамат так сделал. Теперь кроме него никто там ничего не найдет.

Ирнчин задумывается на секунду, потом нехотя принимается ковыряться в моем телефоне. Моя защита срабатывает: пункты меню выстроены по алфавиту того языка, на котором они написаны. Ирнчин ухитряется методом тыка найти дворцовую сеть и загрузить необходимые приложения, но на установке обламывается полностью. Приходится ему помогать. Зато теперь он верит, что никто чужой моим телефоном не воспользуется.

– Да, еще один важный момент. Вот через это меню, – Ирнчин снова переходит в управление на стенном экране, – можно связаться с офисом охраны и потребовать удалить посетителя от дверей или из любого другого места дворца.

– А потребовать сказать посетителю, что я сплю, можно? – хихикаю я.

– Можно, – серьезно кивает Ирнчин. – Я рассмотрел вашу жалобу и перенабрал штат охраны, так что теперь все вежливые, и еще сделал им строгое внушение слушаться вас как самого Императора.

– Вот это отлично! – радуюсь я. – Спасибо тебе, дорогой Ирнчин, ты, как всегда, оправдал мое доверие! Нет, правда, классно все продумано.

Ирнчин меня знает и кланяется только после последней фразы, которая была всерьез.

– Уверены, что не хотите телохранителя? – уточняет он напоследок.

– Теперь-то зачем? – пожимаю плечами.

Он качает головой и уходит.

У Азамата в последнее время дел невпроворот. Оказывается, при старых Императорах была такая форма отчетности населения – Император со свитой нагрянывал с неожиданной проверкой в какой-нибудь занюханный угол континента, посмотреть, как наместники справляются, помочь советом или делом, ну и для себя составить представление, какие в глубинке проблемы. В те давние времена Император при этих визитах еще и налоги собирал, но после смерти Аэды эта обязанность легла на Старейшин, и Азамат не спешит что-то менять. Старейшины-то все время на местах сидят, так что срок отчисления налогов можно установить, чтобы все заранее готовились. А копить весь год, не зная, когда появится Император, – это как-то уж очень нервно. Да и потом, Азамат считает, что сбор налогов портит имидж, а ему для присмотра за наместниками нужно доверие населения.

Так вот, сейчас они со Старейшинами реанимируют эту программу, а заодно стараются разрешить как можно больше неотложных проблем, пока Азамат еще никуда не уехал. Мне остается только отдыхать на природе и ждать, пока у него кончится аврал. В поездках я его буду сопровождать, вот тогда и наобщаемся.

На Доле начинается настоящая осень, по склонам гор вдоль побережья становится хорошо видно, где лес хвойный, а где – широколиственный и от этого окрашенный во все теплые цвета спектра. Самая большая перемена, пожалуй, – это тишина. Весной и летом тут непрерывно верещали самые разные птицы, а теперь вот тихо. Только изредка, раз в несколько дней высоко в небе протащится неторопливый косяк чего-то перелетного с унылым клекотом, да и все, больше никаких звуков. Во всяком случае, днем. Ночью, по контрасту, становятся слышны загадочные скрипы, шорохи и тявканья, предположительно издаваемые лесными млекопитающими. Окна я закрываю поплотнее и завешиваю шторами, да и дверь комнаты частенько запираю: у Алэка под боком Тирбиш обитает, а мне одной как-то жутковато.

В целях успокоения паранойи я каждый вечер обязательно выставляю к скале банку со сливками или маслом – авось демон откушает и не пошлет за мной свою лесную дружину. Наутро банка всегда пустая и чистая. Судя по всему, лесной житель ее вылизывает, а потом споласкивает. Я пыталась наскрести со стенок материала на анализ ДНК, но ничего не наскреблось. Может, он небелковый? Но тогда зачем ему сливки?

Запись нашего ночного приключения Азамат отдал специалистам почистить и прояснить, а затем послал в музей вместе с большим экраном, на котором ее можно постоянно крутить для удовлетворения любопытства зрителей. Правда, оказалось, что на камере был выключен звук, поэтому ни наши реплики, ни голос демона не записались, но так, по-моему, даже лучше. Нечего кому попало слушать, как мы извиняемся. Долхотские Старейшины, конечно, такой экспонат высоко оценили, а вот Унгуц, не любящий оставаться в стороне, когда все занимаются какой-нибудь интересной мистикой, намекнул Азамату, что если бы мы этого демона прикормили, то можно было бы и получше заснять. Или нарисовать. А то вот уже пора переиздавать пресловутых «Ирликовых детищ», а в старом издании изображение демона делал какой-то охотник, не сильно одаренный изобразительным талантом, зато сильно напуганный. То есть клыки, когти и шерсть во все стороны, как иглы дикобраза.

Для зарисовок с натуры Азамат направил ко мне Бэра – кого ж еще? – на казенном унгуце с пилотом, отчего Бэр, никогда раньше не летавший на унгуцах, был в полном восторге и за четыре часа пути исчеркал набросками пейзажей два блокнота.

– Представляете, – рассказывает он нам с Тирбишем за обедом, – мне даже пришлось отказаться от двух заказов! Со мной такого никогда раньше не было! Но тут то книги, то демоны, то столичные красотки, а я все-таки не могу, как Ахмад-хон, круглые сутки работать. Вот, пришлось двух клиентов другу передать, потому что уже никак не вмещались. Я и здесь-то самое позднее до завтрашнего вечера, потом за мной прилетят – и домой, а то послезавтра опять чью-то жену на сносях рисую, откладывать нельзя…

Поскольку днем демон не является, то после обеда мы с Алэком и Тирбишем сводили художника за грибами (тоже чрезвычайно живописными), а потом оставили в покое разбираться со свежими эскизами. Ближе к вечеру я перевела окна в прихожей в односторонний режим и усадила Бэра с биноклем наблюдать, как наш лесной приятель приходит за лакомством. Снаружи через окно не видно не только Бэра, но и лампы над его мольбертом. Демона же наш портретист рассмотрел хорошо, а потом еще утром встал и пронаблюдал возвращение банки. Половину следующего дня Бэр трудится над красочным полотном, которое должно занять целую страницу в большеформатной новой энциклопедии. Тирбиш периодически подходит заглянуть через плечо и передергивает плечами.

– Как подумаю, что тут такое водится, так и хочется вас с князем в охапку подхватить – и в столицу бегом! – замечает он мне потихоньку на кухне.

– Если бегом, то по дороге еще десяток таких встретишь, – усмехаюсь я. – Да ладно, не переживай, он же не агрессивный. Милый такой мальчик, мало ли что демон…

Вечером Бэр представляет нам свое творение: мой лесной знакомый осторожно вылезает из густого лесного подроста на открытое место, обеспокоенно озираясь и растопырив уши-локаторы. Одна рука, которой он отодвигает ветки, вполне человеческая. Другая, немного выставленная вперед, мохнатая и с когтями, на случай неожиданной встречи. Вид одновременно грозный и милый: сосредоточенная мордочка, пушистые уши, подростковая костлявость. Хочется погладить по голове и покормить. Ну, мне во всяком случае. Тирбиш тихо молится.

Осень на Муданге длиннее, чем на Земле, и весьма беспорядочная. То дождь, то снег, то вдруг опять солнце и все тает, и жарко – хоть купаться иди. В плохую погоду на унгуце летать паршиво: его то и дело прибивает к земле дождем, и он тут же переоценивает свой вес, снова набирает высоту и подскакивает, так и летишь, прыгая вверх-вниз на пару метров каждые несколько секунд. Можно, конечно, подняться над облаками, но тогда не видно, где летишь, а навигатор в плохую погоду тоже паршиво работает. Так что в столицу я выбираюсь редко, в основном сижу дома с мелким или – в хорошую погоду – гуляю с ним по лесу, привесив спереди ребенка, а сзади корзину для гигантских осенних грибов. Поедатель сливок днем не показывается, видимо, и правда спит. Пару раз казалось, что в кустах мелькнул рыжий хвост мангуста, но с уверенностью ничего сказать не могу, под ногами листья всех оттенков, тут родную бабушку увидеть можно, не то что рыжий хвост.

Яна пересиживает плохую погоду в столице, хотя, кажется, погода – только предлог, под которым можно заниматься делами амурными, не привлекая внимания. Она даже ленится лететь на Дол, чтобы сделать Алэку прививки, так что приходится мне мотаться. Впрочем, чем ближе к зиме, тем яснее небо, хотя уже ощутимо подмораживает. Тирбиш просится до зимы повидаться с семьей, поэтому в очередной раз мы прилетаем все вместе.

Живет Янка в примечательном здании, которое для земных целителей специально спроектировал Онхновч, считающийся одним из лучших инженеров по жилым зданиям. Задумка «больницы» примерно такая же, как у нашего дворца, – одна половина жилая, вторая рабочая. Правда, в данном случае здание поделено горизонтально: на первом этаже кабинеты и оборудование, на втором живут врачи.

Яна среди земных врачей – единственная женщина. Азамат предпочел набрать в основном мужчин, чтобы у населения шаблон порвало не прямо сразу, а потихоньку-полегоньку. Да и страшновато было нашим девушкам лететь невесть куда на дикую планету. Та же Янка благополучно всем раструбила про милую муданжскую традицию выдавать замуж симпатичных сотрудниц.

Никто теперь в этом, конечно, не признается, но по муданжским меркам Яна еще красивее меня. Она невысокая, рыжая (что муданжцам, не слишком просвещенным в книжном деле, гораздо привычнее, чем блондинка), пухленькая и любит приодеться. И голос у нее низкий и проникновенный, что здесь считается для женщины очень красивым. Она, правда, не поет, но ее все время пытаются на это подбить. Певцов мужского пола они при этом предпочитают от тенора и выше, такая вот инверсия. В общем, ничего удивительного, что десяток муданжских парней, по году торчащих в космической глубинке, соблазнились на этот подарок судьбы.

Как выяснилось, к команде она оказалась приписана, потому что тамлинги сочли врача элементом охраны, а охраняли летучий ресторан тамлингской кухни муданжские наемники под руководством Папаши Огнемета, и они, конечно, всецело поддержали идею включить в штат земную красотку. Янка, поскольку ничего дурного не подозревала и, наоборот, наслушалась от меня воплей про то, какие муданжцы классные, тоже согласилась. А ребята на нее пооблизывались-пооблизывались, пару раз за нее подрались и пришли к выводу, что единственный способ сохранить команду – это предоставить девушке выбор. И то сказать, все отборные воины, красивые, богатые, чего она обижается? Имена на «я», «ю», «е» и «йи» на Муданге считаются амбивалентными, то есть человек с таким именем волен сам выбирать себе судьбу и пару. Среди наемников правила имен не так почитаются, но и на планете Янкино имя позволяет ей выйти замуж за абсолютно любого мужчину безо всяких нареканий среди общественности. Вот ей и предложили выбрать изо всех. А она перепугалась, выхватила пушку, которую носила для самообороны, постреляла не глядя, чтобы всех распугать, – и деру до шлюпки. Умотала на ближайшую жилую планету, еле заряда хватило. Хорошо еще, что корабль был тамлингский, а то в управлении муданжской шлюпкой она бы ни за что не разобралась.

Папаша Огнемет со своей командой от Муданга отделились совсем, никто из них даже не побывал здесь после изгнания джингошей. Тем не менее Азамат так четко побеседовал с Папашей, что тот обещал больше никогда не вспоминать о славной свадебной традиции. Не знаю уж, чем мой муж ему пригрозил, но пока действует.

Янка ждет меня в своем кабинете, нога на ногу сидя в высоком крутящемся кресле, и подпиливает ноготь. Из рыжих волос, завязанных в пучок, высоко торчит длинная деревянная заколка. Все вместе очень похоже на коктейльную рюмку на высокой ножке и с вишенкой.

Алэк при виде любимого врача радуется и принимается сучить ножками. Янка умеет обращаться с мелкотней так, что у них не начинается приступ паники от одного подозрения, что сегодня надо к врачу.

– Привет, – говорю, сгружая чадушко на осмотровый столик.

– Сама привет, – кивает Янка, допиливая ноготь. – Щас, секунду, а то цепляться будет.

На ней белый халат, только какой-то странный. Через пару секунд до меня доходит, что он с глубоким декольте.

– Это куда ж ты так вырядилась, мать? – удивляюсь я. – К тебе все-таки дети ходят.

– Сегодня только твой, а ему пока все равно. – Она наконец откладывает пилку и спрыгивает со своего насеста, тряхнув бюстом. Я морщусь от одной мысли, насколько это должно быть неприятно, при ее-то размерах. – У меня зато после тебя один взрослый мальчик записан, а его обязательно надо отвлекать от происходящего, иначе сразу начинает рассказывать, что он здоров и лечить его не нужно.

– Только один? – фыркаю я. – Мне казалось, муданжцы все такие.

– Да, но только одного я согласна отвлекать такой ценой, – ухмыляется она, поправляя вырез. – Ну ладно, как твой богатырь? Голову держит?

– Понемножку держит. А если не секрет, что это за взрослый мальчик?

– Секрет. А с боку на бок поворачивается?

– Да давно уж, а при Азамате вообще все время вертится. Видимо, энергия заразная. Так почему секрет? За мной вроде не водится дразниться, да и вообще…

– Он просил, – с серьезным лицом поясняет Яна. – Мы очень трепетные и не хотим преждевременной огласки, а то вдруг это испортит репутацию даме, то есть мне. – Она корчит рожу и грубо гыгыкает, отчего Алэк, изучавший простынку, тут же оборачивается и замирает.

– Ишь ты, – кивает на него Яна. – Вот это я понимаю, нормальное земное развитие. А то здешние дети – это нечто. Самые скороспелые маму начинают узнавать к трем месяцам.

– А папу? Или няню? Я хочу сказать, муданжские мамы сами своих детей хорошо если к трем месяцам узнавать начинают, и то неохотно.

– Это да, – кривится Янка. – Но дети тут вообще медленнее развиваются, даже те, у кого сознательные папы, начитавшиеся твоих статей про игры и гимнастики. Кстати о гимнастике… Кто Ориве порнухи надавал?

– Почему порнухи? – фыркаю я. – Образовательных видео по сексологии! Снятых, между прочим, хорошей студией. Я знаю их консультанта, нормальные ребята, не фантазируют, не передергивают.

– Отпирайся, отпира-айся, – хмыкает Янка. – У нас тут как-то в дождливый день три пациента отменились, я пошла к себе кофейку выпить, а Орива тут сидела с буком. Возвращаюсь, гляжу – сидит. В зубах палец, физиономия красная-красная, еще попискивает время от времени и ладонью глаза закрывает. Ну все, думаю, накурилась девочка. А оказалось, это она твое «обучающее видео» смотрит, а там все так стыдно, ах, так стыдно, ах-ах-ах, а выключить никак нельзя!

– Ну, а как она еще может реагировать, если тут коленка – уже стыдно? Ничего, пускай краснеет. Авось правильные мозговые центры заработают, или что тут у этих муданжек поломалось… Ладно, ты дело делать будешь или только разговоры разговаривать? У меня вон клиент уже весь извелся, убери пробирки с видного места, а то он обожает их сосать!

Я остаюсь в столице на некоторое время, пока Тирбиш не освобождается. Здесь не так холодно, как на Доле, хотя тоже видно, что дело к зиме. Азамат по-прежнему пашет за четверых, не отвлекаясь на глупости, и терпение мое в связи с этим заметно истончается.

Когда у Тирбиша заканчиваются семейные празднества, я отправляю его выгуливать Алэка, а сама забегаю на склад медикаментов пополнить запасы иммуностимулянтов, которые так хорошо идут осенью. Алэк не любит аптечный запах, который неизбежно стоит на складе, так что с ним я туда предпочитаю не таскаться.

По пути обратно, однако, я встречаю на улице мрачного Алтонгирела. Решаю подойти поговорить. Я его не видела с тех самых пор, даже не знаю, полетел он с моими родичами на Гарнет или нет и когда вернулся. Решительно перехожу улицу, чтобы оказаться с духовником лицом к лицу.

– Все хандришь? Как здоровье?

– Не жалуюсь, – угрюмо отвечает он, но сбежать не пытается. – У тебя как семейная жизнь?

– Тоскливо, – сетую. – Жду не дождусь, когда уже у Азамата эти объезды начнутся, а то не вижу его совсем.

Алтонгирел поджимает губы и рассеянно кивает.

– Ты по-прежнему с ним не разговариваешь? – интересуюсь. Он кивает. Я скрещиваю руки на груди. – Бедный Азамат. Сидит тут один, пашет круглосуточно, семью не видит по нескольку дней, так еще и лучший друг объявил забастовку.

Алтонгирел тяжело вздыхает и отводит меня за угол в какой-то проулок, подальше от посторонних глаз.

– Ты бы знала, в чем дело… – запальчиво начинает он, но сникает.

– Так скажи.

– Не могу.

– Я понимаю, что тебе не положено, но хоть намекни! Ты же знаешь, мне можно доверять секреты.

Он смотрит на меня со вселенской грустью и мотает головой.

– Я не потому не могу, что запрещено, а потому, что ссора с тобой его совсем подкосит. Он совершил отвратительный поступок, но он по-прежнему мой друг, и я сделаю все, чтобы он не пострадал от последствий.

– Какой поступок-то? – недоумеваю я. Не верится, чтобы Азамат в сознании и трезвой памяти мог совершить что-то настолько ужасное, чтобы Алтошу покоробило.

– Ты, Лиза, все ему прощаешь, – уклончиво отвечает духовник. – Вот и это прости, не вдаваясь в детали. Забудь, и вам обоим будет легче.

– Довольно трудно забыть то, чего не знаешь, особенно когда твое поведение все время об этом напоминает, – замечаю.

– Я постараюсь с собой справиться, – вздыхает Алтонгирел, зажмуривается и трет переносицу. Похоже, и правда что-то серьезное, раз он даже при мне не делает хорошую мину.

– Да уж постарайся, – соглашаюсь. – Мы с тобой оба знаем, что Азамат хороший человек, и если он что-то делает не так, то не со злым умыслом. Скорее всего, это какая-то ошибка, пусть трагическая, но он не нарочно. Наверняка даже ты не знаешь всех обстоятельств… Не суди преждевременно.

– Да-да, – охотно кивает Алтоша. – Вот так и рассуждай. И не копай. Я скоро перестану на него обижаться, и все снова будет хорошо. Вероятнее всего, ничего не было, я просто напутал.

Алтонгирел довольно неубедительно врет и всегда делает это в слишком очевидной ситуации.

– Погоди, – говорю. – Ты сказал, ничего не было? Но я думала, речь шла о будущем? Или это будущее уже наступило, а я и не заметила?

Духовник хватается за голову.

– Боги, Лиза, да оставь ты эту тему в покое! Не было, не будет, тоже мне книжник нашелся! Забудь, как сон! Ну хочешь, я завтра к вам на ужин приду? Только забудь, пожалуйста!

– Приходи, – пожимаю плечами. – Азамат будет рад.

Но Алтонгирел, ретирующийся со сверхзвуковой скоростью, меня уже не слышит. Надеюсь, и правда придет, Азамату хоть полегче станет.

Впрочем, до этого самого ужина мир успевает провернуться вокруг своей оси на триста шестьдесят градусов, да и Азамату становится не до Алтошиной обиды.

Я вытаскиваю мужа из кабинета, пригрозив двум Старейшинам повыдергать бороды, если они не дадут мне с ним пообщаться, но едва мы садимся за обеденный стол, Азамата дергают по мобильнику. Он сначала удивляется, потом радуется, потом расстроенно говорит, что вот прямо сейчас очень занят, потом удивляется еще раз и в конце концов соглашается куда-то пойти.

– Надолго? – вздыхаю я, копаясь ложкой в тарелке.

– Боюсь, что да. Что-то серьезное.

Я сникаю. Если так и дальше пойдет, устрою этим паразитам кровавую революцию. Как они жили, интересно, без Императора двести лет? Или соскучились, что ездить не на ком?

В гордом одиночестве заканчиваю обед. Я-то надеялась хоть вечер с мужем провести, а у него опять что-то срочное. Нет, ну куда это годится – на меня времени не находит, не говоря уж о ребенке, а еще второго хочет! Неужели нельзя как-то переставить приоритеты, найти заместителя, в конце концов, не маленький же, умеет распределять ответственность!

Внезапно входит Азамат. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное, и давлюсь собственным ядом. Муж бледный, глаза лихорадочно блестят, шрамы по контрасту как будто ярче обычного, входит нетвердой походкой, как зомби. Я вскакиваю, кидаюсь к нему.

– Что такое? Что случилось?

Азамат смотрит на меня так, будто сейчас расплачется, потом обнимает крепко-крепко, прижимается всем телом и долго не отпускает, сбивчиво дышит мне в волосы. Я глажу его по спине и терпеливо жду, пока успокоится. Успокаиваться он не спешит. Даже отпустив меня и сев на диван, уставляется в пол с таким трагическим видом, как будто потерял последнюю надежду, не знаю уж на что.

– Лиза, я должен тебе кое-что рассказать, – убитым голосом произносит он. – Алтонгирел не хочет, чтобы ты знала, но я не смогу скрывать от тебя…

– Да уж, расскажи, пожалуйста, – подбадриваю, потому что он явно вознамерился крепко задуматься посреди фразы.

– Помнишь, – начинает Азамат медленно говорить, взвешивая каждое слово, – перед тем как меня изгнали, у меня была невеста?

Я киваю. И уже начинаю догадываться, к чему идет дело.

– Последний раз я ее видел за день до прощания с Мудангом. Она едва взглянула на меня, сразу разорвала все обещания и заявила, что знать меня не желает. Я всегда думал, что она на самом деле и не собиралась за меня замуж, и уж конечно такая фифа, как Алансэ, не стала бы мне помогать избежать изгнания.

Он умолкает, и я принимаюсь удить дальнейший рассказ.

– Надо понимать, теперь она осознала свою ошибку и хочет все обратно?

– Нет, она знает, что обратно ничто не вернется. Она и сама давно вышла замуж за другого человека.

– Тогда в чем дело? Давай говори уже, мне хватило Алтонгиреловых секретов, еще из тебя слова тянуть.

Азамат вздыхает, набирает в себя побольше воздуха и на одном дыхании выговаривает:

– Когда мы расстались, она была беременна моим ребенком и родила его.

Ну, я-то не удивлена. Мне всегда трудно было поверить, что у Азамата по разным концам Вселенной не припрятан десяток детей. Не очень понятно, правда, на что эта красуля надеялась.

– И чего она теперь хочет?

Азамат пожимает плечами:

– Какая разница.

Я шлепаю его по руке.

– Алле! Что значит «какая разница»?! Ты же сам говорил, что у вас внебрачный ребенок – это катастрофа. Твоя фифа пришла тебя шантажировать, я правильно понимаю?

– Да, но это не важно. Заплатить ей не проблема. Как я буду жить с таким срамом – вот вопрос.

– Интересное дело! Она тебя кинула, ни словом не обмолвившись о беременности, а тебе срам! Это как это так получается?

– Она не знала…

– Ну конечно, а когда узнала, прямо не придумала, как с тобой связаться. И вообще, почему было не сделать аборт, если рожать не от мужа так стыдно, а?

– Денег не было, наверное…

– А то бы ты ей не дал, если б попросила!

– Я не знаю! – слегка истерично перебивает Азамат, вскакивает и принимается мерить шагами комнату. – Я плохо слушал, что она говорила, только понял, что есть ребенок, фотографию видел – похож на меня…

– Так. Азамат, успокойся и сядь, – тяну его за рукав. – Где сейчас эта женщина?

– У Алтонгирела. Он ее не выпустит, пока я не решу, что делать. – Азамат садится и запускает пальцы в волосы. – А я не знаю, что делать!

– Ш-ш-ш, – обнимаю его за плечи. – Тихо-тихо, все уладится, только уймись. Впадать в панику – не твой стиль.

Азамат внезапно поднимает голову и смотрит на меня, как будто только что заметил.

– Лиза… Ты… не сердишься?

– А мне-то на что сердиться? – фыркаю я. – Это ж было хрен-те когда, я была маленькой девочкой и о твоем существовании даже не догадывалась.

– Да, но я так опозорился! На тебя обижался за предположение, а оказывается, и правда, как последний пропойца, до свадьбы не дотерпел…

– Азамат, радиостанция на бронепоезде! Я сама внебрачный ребенок, и Сашка тоже. Мне казалось, эта тема давно закрыта. Если кто тут на тебя и сердится, то только ты сам, и то совершенно беспочвенно.

– Ты – внебрачный ребенок? – удивленно хлопает глазами.

Я начинаю нервничать.

– Мне казалось, мы это сто раз обсудили еще на корабле. Я тебе говорила, что у меня нет и никогда не было отца.

– Да, да, – кивает, вспоминая. – Я тогда подумал, что у землян, должно быть, как-то по-другому устроено зачатие… Так что же, твой отец не женился на твоей матери?

– Я думаю, он ее даже никогда не видел, – нервно хихикаю. – Сдал сперму в фонд, а кто ее использовал, ему не скажут.

Азамат устало трет лицо руками.

– Так, значит, ты не сердишься, – резюмирует он.

– Только на общий идиотизм ситуации.

– Ладно. – Он встряхивает головой и глубоко вдыхает. – Тогда можно жить дальше. Алансэ хочет денег, участок под дом в столице и важную должность для мужа. Она сама из Худула, но сейчас живет где-то в глуши.

– И что теперь, ты до конца дней будешь ей платить? Или Алтонгирел может похимичить, чтобы она сдержала обещание молчать?

– У Алтонгирела идеи довольно кровожадные. Я, правда, просил его ничего не делать без моей команды, но, думаю, нам лучше сейчас пойти туда.

Я быстро накидываю теплый диль и выскакиваю из дома вслед за Азаматом. На ходу соображаю, куда прятать тело и есть ли у меня здесь отбеливатель, растворяющий кровь.

Подойдя к двери Алтонгирелова дома, Азамат не стучит, а звонит на мобильник. Духовник открывает, опасливо оглядываясь, но тут замечает меня и сникает. Пропускает нас внутрь, закрывает дверь на несколько замков.

– Я ей все рассказал, – с нажимом сообщает Азамат.

– Как я мог только предположить, что ты действительно пошел подумать, – ядовито отзывается Алтонгирел. – Ну что, доволен теперь? Мне ставить звездолет на низкий старт? У нас больше нет императрицы?

– Прекрати нести чушь, – перебиваю я. – Ты нам всю осень трепал нервы вместо того, чтобы внятно рассказать, что тебе там приглючилось. Давно бы уже решили эту проблему.

– Приглючилось?! – рявкает Алтонгирел. – Ты хоть представляешь себе, какое это дивное ощущение – оказаться в ее голове и слушать ее поганые мыслишки о вымогательстве! Причем не в будущем, а в тот самый момент! – Он осекается, понимая, что сболтнул лишнего.

– Хорошо, прости, я понимаю, что предсказание было неприятное. Но зачем ты молчал? Атмосферу нагнетал, что ли?

– Просто не хотел ускорять неизбежное, – мрачно отвечает Алтонгирел.

Я тихо ругаюсь.

– Душечка, в следующий раз, когда решишь сделать для нас что-то хорошее, подумай дважды и сделай строго наоборот. Очень тебя прошу.

– Лиза, Лиза, не кипятись. – Азамат опускает мне руку на плечо. – Алтонгирел хотел как лучше. Ничего ужасного не случилось от того, что он промолчал. Все равно бы пришлось с этим разбираться рано или поздно.

– Ну да, только он три месяца с тобой не разговаривал, а так фигня, конечно.

– Он бы со мной не разговаривал, даже если бы выложил все сразу. Не злись на него, рыбонька.

Алтонгирел таращится на нас круглыми глазами.

– Так вы даже не поссорились? – изумленно выдает он.

– А ты так этого… – начинаю я, но Азамат закрывает мне рот моим же воротником.

– Лиза-Лиза-Лиза, не надо! Пожалуйста, милая, и так все на нервах. Алтонгирел, давай мы с ней побеседуем, решим, как быть.

Духовник пожимает плечами, принимает независимый вид и ведет нас вглубь дома. Муданжцы не строят храмов богам, но дома духовников выполняют схожую функцию: везде какие-то финтифлюшки висят обрядового назначения, благовония благовоняют, и таинственный полумрак.

Даму Алтоша запер в кухне, которая выглядит вполне обычно, только в ней совсем нет окон.

– Алансэ, – представляет ее Азамат. – Это моя жена, Лиза. Ей захотелось с тобой познакомиться.

Алансэ – очень красивая женщина, хотя возраст на ней сказался. Если не обращать внимания на морщинки, лицо просто точеное, можно с нее Клеопатру рисовать. Правда, формы не совсем подходящие, дама в теле, хоть и не чрезмерно. На выдающемся бюсте свободно разложены несколько рядов каменных бус, недлинные слегка завитые волосы украшены нитями самоцветов, строгий диль глубокого зеленого цвета с легкой вышивкой – по муданжским понятиям, деловой костюм. При нашем появлении она не встает, хотя сильно удивляется, когда Азамат меня представляет. Не ждала небось, что он меня приведет.

– Я думала, у Хотон-хон гласное имя, – низким напевным голосом изрекает она.

– Гласное, – не спорит Азамат. – Ума не приложу, зачем бы тебе его знать.

Алансэ кивает и вежливо улыбается, оставляя тему. Азамат садится на лавку напротив нее, я присоединяюсь, а Алтонгирел занимает позицию стоя у торца стола. Все это происходит в молчании.

– Давай обсудим твои требования, – предлагает Азамат, скрещивая руки на груди.

Алансэ молчит, рассматривая меня, потом замечает:

– А жену ты привел, чтобы продемонстрировать свое бедственное положение? В бюджете страны нет денег на бусы?

Я смеюсь от неожиданности и идиотизма этого комментария, но Алансэ не оценивает юмора.

– Она не сочла нужным наряжаться ради тебя, – противным голосом сообщает Алтонгирел.

– Нет, правда, зачем она здесь? – Дама обращается к Азамату, указывая на меня небрежно изогнутой рукой.

– Мне было интересно, – отвечаю сама, – как так получилось, что вы родили этого ребенка. Если я правильно понимаю, для вас внебрачный ребенок не менее унизителен, чем для Азамата.

Алансэ бросает изумленный взгляд на Азамата – явно не ожидала, что он мне все расскажет, – но быстро справляется с собой и улыбается.

– Думаете, я блефую и постесняюсь огласки? Нет уж, справедливость должна быть восстановлена. Конечно, для меня это тоже позор, но не прятаться же вечно. Я не могу допустить, чтобы человек с таким пятном на совести был Императором Муданга. Боги мне этого не простят. Если ему и суждено стать родоначальником новой династии, пускай искупит свою вину.

– А ты не думаешь, что он ее уже искупил, профилактически? – язвительно интересуется духовник.

Азамат усмиряюще поднимает руку.

– Тихо, тихо, давайте не будем ссориться.

– И все же, – гну свою линию, – как вышло, что вы решили родить?

– О, на то было много причин, – пожимает плечами Алансэ. – Во-первых, я поздно заметила, что беременна. Во-вторых, у меня было мало денег, а обращаться за этим к Азамату казалось унизительно…

– Зато сейчас не кажется, – тихо комментирует духовник.

Алансэ его игнорирует.

– К тому же, – продолжает она, – я боялась, что после аборта не смогу больше рожать, а целители и повитухи требуют очень много денег, чтобы держать такую информацию в тайне от возможных женихов. Я решила, что, раз уж богам угодно так меня мучить, возможно, в этом есть некий высший смысл.

Алтонгирел не сдерживается и заходится каркающим смехом.

– М-да, вполне возможно, – задумчиво соглашается Азамат. – Так ты говорила, что хотела бы видеть своего мужа на высоком государственном посту.

Алансэ кивает и кокетливо склоняет голову набок.

– Он, наверное, сильно удивится такому внезапному повышению, – продолжает Азамат.

– Он знает, что я была твоей невестой, и перед отъездом я ему сказала, что поговорю с тобой, так что он готов к чудесам.

– А о природе чудес он догадывается? – приподнимает бровь Азамат.

– Добрая память, – с нажимом отвечает Алансэ. – Я понимаю, твой первый порыв – рассказать ему все. Вижу, у тебя вообще слабость выбалтывать секреты супругам. Конечно, я бы предпочла оставить его в неведении, но он от меня все равно никуда не денется, так что ты только испортишь жизнь хорошему человеку.

– Что-то мне подсказывает, что его жизнь уже портить некуда, – снова возникает Алтонгирел.

– То есть ваш муж не знает о ребенке? – прямо спрашиваю я. Это уже не смешно.

– Твоя жена внимательно слушает для такой внешности, – говорит Алансэ Азамату. Я даже начинаю понимать, чем она могла ему нравиться.

– Мне просто интересно, – продолжаю, – он не знает, что ребенок не от него, или вообще не знает о его существовании?

Она соизволяет на сей раз ответить прямо мне:

– Во время беременности было трудно найти мужа, тем более после громкой истории с изгнанием Азамата. Пришлось скрыться в уединении, благо при тех печальных обстоятельствах это никого не удивило.

– Значит, ребенка ты прячешь? – Азамат тоже устал от танцев вокруг да около и посерьезнел. – Где?

Алансэ мило улыбается.

– У родственников. Не найдешь.

Азамат щурится и поджимает губы.

– Вообще мы бы хотели удостовериться, что он существует, – говорю.

Она подталкивает мне по столу снимок мальчика лет десяти, настолько похожего на Азамата, что мог бы быть и самим Азаматом.

– Снимок старый, – говорю, – и по-моему, это и есть Азамат.

– Я сделала эту фотографию собственноручно в начале осени, – холодно сообщает Алансэ. – Но если вам угодно мне не верить, что ж, посмотрим, поверит ли Совет Старейшин.

– Я что-то не поняла, так трудно сказать, где мальчик живет? – удивляюсь.

– Она думает, – говорит мне Азамат на моем родном, – что мы его убьем.

– Чего?! С дуба рухнула, что ли?

Азамат хмурится.

– Не понял, что ты сказала, но некоторые люди так делают, чтобы… э-э… сохранить репутацию.

Я хватаюсь за голову. Эти дикари!!!

– Ты можешь как-то ее убедить, что не станешь убивать ребенка?

– Не думаю.

Алансэ с интересом, а Алтонгирел нервно наблюдают за нашим общением.

Тяжело вздыхаю. Насколько я успела изучить муданжцев, они не слишком рады бывают приютить у себя детей родственников. Либо она им за это платит (в чем я сомневаюсь), либо просто врет. Азамат, похоже, пришел к тем же выводам.

– Давай ее порасспрашиваем с твоими травками, – говорит он Алтонгирелу на всеобщем.

Алансэ хмурится – видно, что-то поняла, но не все.

– Не думала, что у тебя поднимется рука на женщину, – встревоженно говорит она Азамату.

– Успокойся, мы не причиним тебе вреда, – миролюбиво отвечает тот. – Я просто хочу удостовериться, что ты говоришь правду про мальчика.

Алтонгирел тем временем исчезает в недрах дома и возвращается с двумя мешочками чего-то сушеного. Из одного он аккуратно отмеряет две чайные ложки и заваривает их кипятком из водогрейки, помешивает, любовно отцеживает через ситечко твердую фракцию и даже добавляет холодной воды, чтобы дама не обожглась. Затем ставит пиалу с розоватой жидкостью перед Алансэ и выжидательно опирается на угол стола. Алансэ внимательно рассматривает его, потом меня, Азамата и дверь за широкой Азаматовой спиной.

– В случае моей смерти будет опубликовано письмо, где все рассказано, – наконец сообщает она.

– Излишняя осторожность, – улыбается Азамат. – Я не стану убивать мать своего ребенка. Но, согласись, я должен быть уверен, что ты не блефуешь, прежде чем выполнять твои требования. Все-таки я много лет проводил операции с заложниками.

Алансэ поджимает губы и наконец решается – одним глотком осушает пиалу.

Алтонгирел ставит на стол маленькие песочные часики с разноцветным песком, который насыпает красивые абстрактные картины. На торце выгравировано: «Помни каждую минуту. Эц». Пока время идет, духовник нашептывает что-то, водя руками над головой дамы.

Когда песок заканчивается, я перевожу взгляд на Алансэ. Она откинулась на спинку стула и, прикрыв глаза, рассматривает край стола. Лицо у нее спокойное и расслабленное. Алтонгирел наклоняется к ней и спрашивает:

– Как умер твой отец?

– Несчастный случай на охоте, – тут же отвечает Алансэ, потом добавляет: – Но я думаю, что его нарочно застрелили.

– Приятный, видимо, был человек, – говорю. – Под стать дочке. А к чему этот вопрос?

– Проверяю, дошла ли она до кондиции, – поясняет Алтонгирел. – Ну, спрашивайте.

Я предоставляю слово Азамату.

– Итак, напомни мне, Алансэ, зачем ты здесь?

– Хочу слупить с тебя за ребенка, – меланхолично отвечает дама. – Запоздало, конечно, но еще можно.

– Чьего ребенка?

– Твоего! За мужниного я уже с него получила, хватит на безбедную старость.

– Мой ребенок жив?

– Живехонек. Что ему будет-то…

– Где он?

Алансэ секунду мешкает, потом все-таки отвечает:

– В приюте для безродных, где ему и место.

Азамат угрюмо кивает, его подозрения подтвердились.

– В каком именно приюте?

– Хромого Гхана на Сиримирне.

– Кто кроме тебя знает о ребенке?

– Ну, Гхан, естественно.

– А сам мальчик знает, кто его отец?

– Нет, но тут одного взгляда достаточно.

– Хорошо… Где ты держишь письмо, в котором рассказано о ребенке?

– Нет никакого письма, я это сказала для подстраховки.

– А вообще какие-нибудь обличающие записи ты делала?

– Очень мне было нужно! И так раз в год езжу в приют заплатить Гхану за молчание, уже не знаю, какой предлог выдумать, еще не хватало обличающие записи дома держать!

– Спасибо. – Азамат кивает. – Это все, что я хотел узнать. Алтонгирел?

– Погоди, я еще спросить хочу, если ты не против, – говорю. – Алансэ, почему ты все-таки сохранила ребенка?

– Знающий сказал, что Азамат вернется очень богатым. Не сказал только, как долго ждать, шакалий потрох.

– Это больше похоже на правду, – кривлюсь я.

– Как ты предлагаешь с ней поступить? – спрашивает Азамат у духовника, который занялся завариванием снадобья из другого мешочка.

– Подчищу ей память, – буднично отвечает Алтоша. – Чтобы никаких воспоминаний о ребенке. Хочешь, что-нибудь внушу?

– Как ты собираешься это делать? – удивляюсь я. У нас на Земле в принципе есть технологии, но они все связаны с нейрохирургией, сложными синтетическими веществами и громоздким оборудованием.

Алтонгирел смотрит на меня с высокомерной ухмылкой.

– Я не просто так один из лучших духовников на этой планете. У меня свои методы.

Ну ладно, если это дела духовные, то я в них ничего не понимаю…

– А ты уверен, что можешь заставить ее забыть начисто о ребенке, которого она сама родила? – уточняю. – Я, конечно, не знаю, какие у тебя методы, но, мне кажется, это будет сложнее, чем ты думаешь.

– Если бы я тебе собрался память чистить, – говорит Алтонгирел, – то и правда десять раз подумал бы и сто раз проверил. А у этой кукушки никаких чувств к сыну нету. Так что не беспокойся.

– Ну хорошо, – соглашаюсь. – Допустим, она действительно все забудет. И что случится с мальчиком?

Азамат вздыхает и пододвигает к себе фотографию, чтобы еще раз взглянуть на отпрыска.

– Алансэ, а как его зовут?

– Кир, – быстро отвечает она. – А ты уж понадеялся на гласное имя, а?

Азамат и правда несколько грустнеет.

– Это не важно… Все равно он мой. Лиза, ты сильно будешь возражать, если я возьму его к себе? Он тебе не помешает, правда…

– Ты спятил, что ли?! – выкрикивает Алтонгирел так, что даже расслабленная Алансэ подскакивает. – Как ты себе это представляешь?! Люди что, идиоты? Не поймут, откуда у тебя ребенок, с которым вы похожи как две ковылины?

– Поймут, конечно, – сокрушенно отвечает Азамат. – Но не могу же я его оставить в приюте.

– Боги, отбавьте ему совести! – стонет Алтоша. – Ты понимаешь, что полетишь из дворца на следующее утро и с планеты через два дня? Думаешь, если жена простила и я простил, то все простят?! Лиза, хоть ты ему скажи!

– А что ты мне прикажешь делать?! – взрывается Азамат. – Уже забыл, как сам в приюте побывал? Плевать я хотел на дворец, в конце концов, я никогда не хотел быть Императором и не просил меня выбирать!

Алтоша немного притухает и продолжает увещевать уже тише:

– Может, найти какую-нибудь хорошую семью на Броге или на Гарнете и отвезти его туда? Платить им, конечно, проверять иногда, чтобы хорошо обращались… Азамат, ну ты же нужен этой планете. И если тебя вышибут, то другого такого будут ждать еще двести лет. Пожалуйста, Азамат, у тебя только-только жизнь начала налаживаться.

Азамат собирается что-то возразить, но я его перебиваю:

– Погодите, у меня идея. Смотри, он ведь на мать совсем не похож. Можно сказать, что это наш с тобой ребенок.

– Лиза, ты еще в школу не пошла, когда он родился, – напоминает Алтонгирел. – И уж точно не познакомилась с Азаматом.

– Ага, но на Доле куча зияний, вон даже Арон разок провалился. А что, если у меня была двойня, но один, э-э, в коляске укатился в туннель? И выпал несколько лет назад в окрестностях Худула? Наверняка ведь у вас бывают такие случаи!

– И вы не стали его искать? – продолжает сомневаться Алтонгирел, но я уже вижу, как загораются глаза у Азамата.

– М-м-мы решили не устраивать переполох на всю планету, все равно новорожденный младенец вряд ли выжил бы после путешествия по туннелю, а у нас еще второй был, и не хотелось огорчать людей… Ну выдумай что-нибудь, у вас вообще к детям наплевательски относятся.

Алтоша и Азамат некоторое время думают и набрасывают версии. В итоге получается следующее: по стечению обстоятельств пропажу не сразу заметили, а когда догадались, что произошло, было уже поздно. Однако ребенок выпал из зияния прямо в руки Алансэ, и она сразу увидела, что он очень похож на Азамата. Будучи корыстной по натуре, она пошла к знающему, который посулил ей возможную выгоду. Тогда она отвезла младенца в приют и стала ждать. Когда же Азамат вернулся на Муданг и стал Императором, она пришла его шантажировать, соврав, что ребенок ее. Таким образом, и доброе имя Азамата не марается, и Алансэ заслужит общественное порицание, но умеренное, в конце концов, она спасла жизнь Императорскому сыну.

– Теоретически это все, конечно, возможно, – кривится Алтоша. – Хотя уж очень маловероятно.

– Спишем на чудо, – отмахивается Азамат. – Если кто-то не захочет верить, пускай не верит. Я никого не уговаривал делать меня Императором, а выбрали – так пусть не копаются в моих семейных делах. Алансэ, расскажи-ка мне про того знающего, к которому ты ходила…

– А ты сможешь ей внушить такую историю? – спрашиваю Алтошу, пока Азамат записывает адрес.

– Смогу. Ты права, это лучше, чем заставлять ее забыть о ребенке совсем. Так, если что всплывет, она не удивится. А кто присутствовал при родах?

– Только Яна, но она все поймет, я с ней поговорю. Кому мы еще говорим правду?

– Ажгдийдимидину, – без раздумий отвечает Азамат. – Ну и Киру, понятное дело.

– Ты думаешь? – сомневается Алтонгирел. – Может, мальчишке не стоит?

– Ага, а потом он прознает и устроит нам сцену на весь Муданг? – говорю. – Нет уж, врать ребенку – последнее дело. Я думаю, он не создаст проблем, если ему все хорошо объяснить. Отец у него умный, да и мамаша, при всех недостатках, не идиотка.

– Тогда давайте все распланируем, – предлагает Азамат, записывая координаты знающего. – Алтонгирел, ты изменяешь память Алансэ и отпускаешь ее с миром. Я бы ей даже дал денег, в конце концов, за ребенка-то я ей и правда не заплатил, да еще она приютчику каждый год отдавала. Лиза, у тебя наверняка есть какие-нибудь дорогие тяжелые украшения, которые ты никогда не носишь?

– Куча, – говорю. – Отдам с радостью.

– Сейчас тогда забежим во дворец, и я пришлю с посыльным. Потом мы с тобой, Лиза, одеваемся потеплее и летим в приют забирать мальчика. Алтонгирел, прости, но мне придется тебя попросить разобраться со знающим, вот его адрес. Я бы составил тебе компанию, но уж очень не хочу откладывать визит в приют, мало ли что… Вдруг приютчик знает, что Алансэ сюда собиралась…

– Не проблема, – кивает Алтонгирел. – Я уже и сам понимаю, что был неправ. Лучше бы действительно сразу все тебе рассказал, до того как Алансэ сюда пришла. Тогда можно было бы спокойно, без спешки со всем разобраться. Пророчества на то и даны, чтобы заранее подготовиться к трудностям.

– Зато ты уже успел позлиться на меня и простить, – улыбается Азамат. – Тогда мы пошли?

– Идите, – отпускает Алтонгирел. – Только, Азамат… С Ажгдийдимидином я сам поговорю, хорошо?

– Спасибо тебе шесть тысяч раз, друг! – Азамат хлопает его по плечу.

– Так будет лучше для всех, – встряхивает головой Алтоша и снимает руку Азамата со своего плеча, слегка сжимая по дороге. – Идите, успехов вам.

– Тебе тоже. Пойдем, Лиза.

Мы бодрым шагом пробегаем небольшое расстояние от дома духовника до дворца, где я сразу закапываюсь в сундук с украшениями. Выуживаю оттуда несколько неподъемных комплектов из платины с гигантскими камнями и выдаю Азамату.

– Вот, по этим я точно страдать не буду, на именование князя понадарили кирпичей. А стоят, думаю, дорого.

– Отлично. Я тебе взамен сам сделаю в сто раз красивее.

– Лучше просто это время со мной и с ребенком проведи. Точнее, с двумя.

Азамат заворачивает увесистую посылку в пару тряпочек, чтобы не прощупывалось, что там, кладет в пакет и хватает наши шубы.

– Сапоги тоже зимние надень, на Сиримирне уже снег вовсю.

Мы спешно переобуваемся, потом с шубами в охапке бежим к Азамату в кабинет, где его ждут покинутые Старейшины.

– Прошу прощения, – выпаливает Азамат с порога, – но на сегодня все отменяется. Возникли обстоятельства, требующие моего немедленного внимания.

– Жена в постель позвала, что ли? – хмыкает один из дедов.

– Право же, Старейшина. – Азамат осуждающе хмурится. – Безусловно, наши опыты семейной жизни различны, но из-за такой обычной вещи я не стал бы бросать государственные дела. Уверяю вас, все гораздо серьезнее.

Старейшина просекает намек и багровеет, зато второй заходится хохотом. Азамат тут же закрывает дверь, прихватывает меня и смывается из коридора, пока не поймали. Он притормаживает только внизу, на служебном этаже. Оглядывается, хватает за рукав какого-то парня и просит отнести посылку в дом духовника Алтонгирела немедленно, быстро. Я добавляю «пожалуйста», после чего парень расцветает, вытягивается по струнке и берет низкий старт в сторону Алтонгирелова жилища. Мы же выскакиваем во двор, где припаркованы унгуцы, заваливаемся в Азаматов бронзовый – и оставляем оживленные улицы Ахмадхота далеко за спиной.

– Ты знаешь, куда лететь-то? – спрашиваю, отсмеявшись и отдышавшись после нашего мультяшного побега. Не дожидаясь ответа, добываю телефон и строчу Тирбишу сообщобу, что в ближайшие пару дней он при Алэке как пришитый. Жалко маленького оставлять, но таскать еще жальче, да и вообще, почти четыре месяца парню, переживет!

– До Сиримирна знаю, а подробности по карте посмотрим, – говорит тем временем Азамат. – Собственно, можешь пока заняться, вот тебе карта. – Он жмет на несколько кнопок, и на стекле впереди и справа от меня появляется изображение. – Там есть режим, чтобы показывать всякие общественные заведения…

– Ага, нашла. Так, Сиримирн… Да тут почти ничего и нет, леса сплошные, десяток ферм и два клуба. Странно, на такой большой реке…

– Там были джингошские карьеры. Теперь, наверное, начнут заселять.

– А-а… Вот, нашла, «Приют Хромого Гхана». Прямо через горы от Худула.

– Отлично, я даже знаю, по какой дороге она туда ездила. Ну вот и чудесно, курс есть, погода хорошая, часов через шесть будем на месте. Порулишь немного, я позвоню ребятам, чтобы не искали меня? До завтра-то вряд ли вернемся.

– Давай.

Азамат, к моему ужасу, вынимает рулевой рычаг из передней панели и вставляет в отверстие в панели передо мной. Тут же на ней зажигаются надписи и кнопки. Только теперь я замечаю, что вся панель управления унгуцем превратилась в сенсорный экран, хотя интерфейс остался прежним.

– Ого! – выдавливаю, хватаясь за руль и восстанавливая курс. – Что это у тебя с унгуцем случилось?

– Да вот, решил усовершенствовать. А то пересаживаться каждый раз неудобно. Без тебя плохо по ночам сплю, нашел себе занятие.

– Надо с этим заканчивать, ты так у меня до старости не доживешь, – ворчу. – Я там сижу в монитор туплю, ты тут унгуц перебираешь…

– Я думаю, после истории с потерянным сыном, Старейшины будут только рады меня отпустить погулять, решат, что мне голову напекло, – смеется Азамат и вставляет в ухо гарнитуру. – Эцаган? Привет. Да, я срочно сорвался… Слушай, ты ведь писал доклад к завтрашней летучке? Да? Умница. Разошли его Старейшинам, а летучку отмени, меня не будет, к шакалу формальности. Завтра можешь отдохнуть. Вот на этот счет не уверен, Алтонгирел выполняет для меня одно поручение, может завтра быть занят. Нет, мы помирились. Ну хорошо, спасибо тебе… Ирнчин! Да, знаю, я опять без предупреждения. Боюсь, тебе придется привыкать. Да-да, ты можешь взять отгул завтра, летучки не будет. Вот и отлично, хорошего тебе отдыха.

– Ирнчин хочет отгул? – удивляюсь я вслух, когда Азамат заканчивает свой обзвон.

– Да, как ни странно. Ну, надо же и ему когда-то отдыхать, не железный же он. Может, решил кого-то из родни навестить, мало ли.

– Впервые за год?

Азамат задумывается.

– Да, кажется, впервые. Давай руль.

Унгуц еще немного дергается на ветру, пока Азамат вставляет рычаг на место. Я звоню Янке, но у нее глухо занято.

– Ладно, – вздыхаю, оставив попытки прозвониться. – Расскажи мне пока, что это за место такое – приют.

– Это дом, где живут сироты и внебрачные дети, – просто отвечает Азамат. – Обычно там один или два приютчика, которые следят за порядком и учат детей каким-нибудь ремеслам. Живут они с подачек непутевых родителей, которые не хотят, чтобы об их детях стало известно. Детей, за которых можно что-то выручить, обычно не так много, а брать заметные деньги приютчики не рискуют. Люди ради своей репутации способны на жуткие преступления… Так что жить там довольно плохо.

– А что потом происходит с этими детьми, когда они вырастают?

– Ничего особенного. Работают, как все. Правда, учат их плоховато, так что они редко чего-то заметного достигают в жизни.

– И ты говоришь, Алтонгирел жил в приюте?

– Ну, когда его мать умерла, родственники по отцу не захотели его брать, так что поначалу его отдали в приют. Но он оттуда сбежал через три дня – с моей помощью – и просто жил в своем доме на деньги, оставшиеся от родителей. Старейшина Унгуц тогда сильно похлопотал за него…

Я глубоко вздыхаю, чтобы унять праведный гнев. На Муданге хорошо жить, когда у тебя все хорошо. Чуть какая неурядица – и все, пропал человек. Ну ладно же, посмотрим, кто кого! Я незаметно для Азамата грожу в окно кулаком проплывающей под нами планете.

Глава 11

Янке я прозваниваюсь через час. Поначалу она старается поскорее закончить разговор, но мне нужно, чтобы она осознала всю серьезность ситуации, так что я продолжаю занудно рассказывать подробности проблемы. Вскоре, однако, Яна втягивается и начинает меня расспрашивать, по ходу все сильнее распаляясь. В итоге мы полчаса предаемся праведному гневу и расстаемся очень довольные собой и друг другом. Тоже психотерапия – почувствовать, что не я одна нахожу эту ситуацию безумной и недопустимой.

– Как тихо стало… – замечает Азамат через минуту после того, как я кладу трубку.

– Я не собиралась столько трепаться, – оправдываюсь. – Но ведь нужно было ее обязательно убедить…

– Да нет, я не против. Кстати, я многого не понял из того, что ты говорила. Иногда так странно, вроде слова все понятные, а смысл не складывается.

– Это нормально, – пожимаю плечами. – У меня с муданжским поначалу тоже так было.

Мы снова замолкаем, задумавшись о превратностях языка. Вскоре мне становится скучно, и я лезу в бардачок под сенсорной панелью, чтобы достать бук, в котором у меня незаконченный перевод. А бука там и нет. И на заднем сиденье тоже нет. Есть только мамины сканворды – пластиковый журнальчик, первые три решены, остальные чистые. Ручка тут же приколота за колпачок. Начинаю автоматически заполнять клеточки – я не очень люблю сканворды, но хоть какое развлечение. Эти, правда, совсем тупые, даже удивительно, что мама такие купила. Хотя, может, потому тут и бросила.

– Что это у тебя? – интересуется Азамат. – Головоломка какая-то?

– Ага, только уж очень простая. Решать скучно. Все слова такие, что даже ты знаешь.

– Ну-ка, ну-ка, зачитай.

– Ну вот, например: «Одна из книг серии».

– Том, – тут же отвечает Азамат.

– Ага. «Мера молекулярного веса».

– Моль.

– Пра-авильно. «Дачное ложе».

– Какое… что?

– Ну, в чем лежат на даче.

– На чем? Что такое дача?

– Ах да, – вспоминаю. – Ты же не знаешь. Это такое жилье за городом, типа моего дома на Доле, туда ездят в выходные отдыхать.

– И в чем там лежат?

– В гамаке.

– А, слово «гамак» я знаю, – радостно сообщает Азамат. – Давай дальше.

– Царь зверей.

Азамат ненадолго задумывается.

– Вообще демон, но как он по-вашему…

– Ты чего, какой демон! Лев!

– Почему лев?

– Ну как почему? – моргаю. – Потому что лев – царь зверей. Откуда я знаю почему!

– Ну ладно, – с сомнением соглашается муж. – Наверное, у вас какой-то миф про это есть, а ты его не знаешь… Давай еще.

– Э-э-э… Так, ну повесть Гоголя ты не знаешь, президента США тоже… Соседка Харибды?.. Ясно. Блин, а не так все просто, как мне казалось!

– Можно я сам посмотрю? – Азамат косит глазом в сторону журнальчика.

– Конечно, давай руль.

Азамат передает мне управление и утыкается в сканворд. После долгих размышлений вписывает каллиграфическими буквами несколько физических терминов и названий планет. Потом зависает.

– Что такое «…вопиющего в пустыне»? – наконец сдается он.

– Глас, – отвечаю тут же.

– Это просто отлично, – усмехается муж. – А что значат все эти слова?

– Ну… Это, кажется, из Библии.

Азамат хмыкает, достает телефон, долго в нем шарит, наконец зачитывает:

– Неудачные попытки установить контакт.

Я прыскаю и хохочу.

– Неправильно? – озабоченно спрашивает Азамат.

– Да нет, в общем, по сути, правильно, просто очень современно. Так себе и представляю, сидит чувак в пустыне с антеннкой… А где ты это откопал?

– В справочнике «Библия на всех языках с комментариями», – охотно отвечает Азамат. – Твоя бабушка мне его выдала с другими словарями. Ладно, вот еще помоги… Ис-ко-па-е-мая птица. Я в словаре посмотрел, это значит, добытая из земли, как нефть. Что у вас там за подземные птицы водятся?

Я хохочу так, что сбиваюсь с курса. Азамат закрывает журнал и убирает обратно в бардачок.

– Я еще не готов решать твои «простые» головоломки, – качает он головой. – Давай руль обратно, пока в Сирий не улетели.

С рулем я расстаюсь неохотно: мне скучно, а если отвлечься не на что, в голову лезут всякие неприятные мысли.

– Слушай, а тебе не показалось странным, – спрашиваю задумчиво, – что на снимке мальчик такой маленький? Сколько ему сейчас лет, восемь?

– Я не знаю точно, когда он родился, но я видел Алансэ за день до изгнания, и по ней не было заметно… Это было в середине лета. Значит, осенью родила. Так что сейчас ему должно быть или почти восемь, или только что восемь.

– Это ж четырнадцать с лишним земных! А на фотке ему от силы лет десять. Земных, я хочу сказать.

Азамат достает из нагрудного кармана снимок – он небольшой и довольно темный, рассмотреть ребенка трудно.

– Не знаю, по-моему, восьмилетний мальчик так и должен выглядеть. Тем более приютские дети кажутся младше, потому что их не так хорошо кормят.

– Погоди. – Я лезу в Сеть на лобовом стекле. – Вот, глянь, сколько бы ты дал этим детям?

Азамат притормаживает и рассматривает подборку фотографий десятилетних мальчишек.

– Около семи муданжских лет.

– Семи? Не пяти?

– Нет, что ты, в пять еще совсем маленькие. Ты вспомни Ирих, внучку Унгуца. Вот ей пять.

Я задумываюсь. Возраст Ирих меня весной не смутил, но скорее потому, что я тогда не задумалась, сколько же ей по земному исчислению. А выходит, что земных ей примерно девять-десять, и она на это точно не тянет.

– Значит, у вас и правда дети медленнее развиваются, чем на Земле, – резюмирую я. – Скорей бы ты уже договаривался с ЗС, чтобы кого-нибудь прислали исследовать вашу физиологию, а то тычемся, как в потемках…

– А ты разве не можешь сама этим заняться? – поднимает бровь Азамат.

– Я же не лабораторный работник… – теряюсь я. – У меня совсем другое образование, я практик, а не теоретик. Да и оборудования для таких исследований у меня нет, и пользоваться им я не умею. И так приходится работать по десяти специальностям вместо одной, потому что врачей мало, еще не хватало брать на себя обязанности полевого антрополога.

Азамат хмурится и вздыхает.

– Мне страшно подумать, насколько же вы, земляне, знаете больше нашего, если у вас даже целитель – не просто целитель, а только по одной специальности. Не верится, что мы когда-нибудь вас догоним. Но я приложу все усилия. – С этими словами он жмет на ускорение, и мы устремляемся вперед.

В лесах по берегам Сиримирна уже выпал первый снег, а опавшая листва на ночь обросла мохнатым инеем. Азамат сажает унгуц на обочине дороги, мы укутываемся в шубы и вылезаем в глухую холодную ночь.

Приют даже Азамат не сразу замечает, хотя мы приземлились очень близко. Это большой деревянный дом, темный от времени и слегка покосившийся, двухэтажный, но от этого не меньше похожий на барак. Ни одно окно не светится, видимо, обитатели уже все спят, только где-то за сараем поодаль глухо лает собака. Наш веселый полет так внезапно завершился, что я как-то не успела морально подготовиться к этому мрачному месту, хотя, конечно, понимала, что ничего хорошего тут не увижу и никто нас с распростертыми объятиями не ждет.

С первого взгляда вход не обнаруживается, так что мы обходим постройку, хрустя сапогами по заиндевелой траве. Азамат заглядывает в окно, для чего ему приходится встать на цыпочки, но там так темно, что даже он ничего не различает.

Однако с другой стороны мы тоже не находим дверь, приходится огибать дом с торца, продравшись сквозь какие-то кусты.

– Они тут вообще не ходят, что ли? – вопрошаю, отцепляя юбку от колючих веток.

– Странно, – кивает Азамат. Потом снимает перчатку и щупает стену. – Тут, несомненно, живут, стены теплые. Еще бы понять, как они попадают внутрь…

С торца тоже глухо. Мы нарезаем еще два круга под стенами неприветливой постройки и протаптываем тропу, прежде чем Азамат наконец замечает в кустах полуподвальную дверку. Поскольку ничего лучшего не предлагается, стучимся в нее. Ответа, естественно, нет. Азамат тяжело вздыхает, спрыгивает в приямок и с усилием открывает дверь. Потом помогает мне спуститься, и мы заходим внутрь.

Там ощутимо теплее, чем снаружи, хотя мы явно в подвале: пол земляной, потолок подперт бревнами, в углу штабеля каких-то ящиков, пахнет прелыми овощами. Мы светим себе мобильниками.

– Что это за чудо муданжской архитектуры? – шепчу. – Без окон, без дверей, полна…

– Вон лестница, – перебивает меня Азамат. – Деревянных домов почти никто не строит, так что каждый импровизирует, как может. Сейчас, подожди, я люк открою…

Лестница совсем новая, пахнет свежей сосной. Я очень стараюсь ее не коснуться, потому что в слабом свете телефона на сучках поблескивает густая смола. Азамат поднимается первым и откидывает тяжеленную крышку люка, потом помогает мне взобраться. Мы оказываемся в большом помещении с окнами и несколькими столами. Видимо, кухня.

Моя голова еще только высунулась из люка, когда я слышу шаги. Азамат собирался подать мне руку, но оборачивается на звук. В кухне темно, а крышка люка перекрывает мне обзор, и я только слышу, что происходит, но ничего не вижу.

– Кто здесь?! – рявкает незнакомый голос.

– Простите, что мы так поздно… – начинает Азамат, но сам себя перебивает: – Ну-ну, не волнуйтесь так, мы не воры.

– Порядочные люди ночью через подвал не лазят! – хрипло сообщает обитатель дома. Вероятно, это и есть Хромой Гхан. Я предпочитаю пока не высовываться, мало ли, вдруг у него там ружье.

– Да мы бы рады не лазить, но дверь не нашли, – поясняет Азамат. – Ну тише, вы что… – Слышу шорох ног, стук, кряхтение, глухой удар. Азамат снова заговаривает: – Вот так, и не переживайте, мы никому не хотим навредить. Где у вас тут свет включается?

Местный сердито пыхтит, но топает куда-то влево, и через секунду кухня озаряется оранжевым светом дешевой лампочки. Я зажмуриваюсь, привыкая к яркости. Азамат подходит к люку и помогает мне выбраться. В руке у него здоровенный топор.

Местный смотрит на нас из-под густых седых бровей, стоя в дверном проеме. У него растрепанные сивые волосы, чуть ли не все лицо поросло недельной щетиной, а вместо правой ноги классическая пиратская деревяшка.

– М-да, такая баба и правда вряд ли воровать полезет, – мрачно изрекает он, оглядывая меня. – Чего вам нужно?

Азамат аккуратно закрывает люк.

– Вы и есть Гхан?

Местный кивает.

– Мы хотим забрать ребенка. Его зовут Кир. Есть у вас такой?

Гхан молчит и щурится, соображая. Наконец спрашивает:

– И чтой-то он вам вдруг занадобился? Столько лет жил, спросу на него не было. Мать – и то век бы его не видала.

– Она на самом деле не его мать, – говорю. – Она его украла.

– Да прям! – фыркает приютчик. – Парень всю жизнь здесь живет. А она за него неплохо платит, между прочим. Кто б стал за ворованного платить, а? Да и на кой он ей сдался?

– Она была моей невестой, – объясняет Азамат. – Хотела притвориться, что он мой внебрачный сын, и шантажировать меня, как только я вернусь на планету. Ей пришлось долго ждать, увы. Я бы с радостью забрал его давным-давно. Но и теперь еще не поздно. – Азамат запускает руку за пазуху и извлекает позвякивающий мешок. – Моя благодарность вам за то, что позаботились о нем, имеет доказательства.

Глаза Гхана загораются ярче фонаря. Он приоткрывает рот и пытается что-то сказать, следя за Азаматом, который вешает топор на плечо, развязывает мешок, запускает туда руку и извлекает на свет горсть дулей – монет седьмого порядка. Гхан шумно выдыхает, и я его понимаю. За мешок дулей можно купить хороший большой унгуц или тысячное овечье стадо. Гхан вряд ли когда-нибудь видел такие деньги.

– Забирайте! – выпаливает он, едва обретя дар речи. Потом, подумав, добавляет: – Если найдете…

– А что, он не здесь? – хмурится Азамат.

– Да здесь-то он здесь, – вздыхает Гхан, – только уж больно хорошо прячется, а мне с такой ногой недосуг по балкам лазать, искать его. В подвале-то не видели?

– Не-ет, – говорю. – А почему он прячется?

– Да у меня с ним вчера… – приютчик отводит взгляд и покашливает, – спор небольшой вышел, понимаете, характер-то у него тот еще… Короче говоря, он, чтоб меня позлить, от работы отлынивает, вот и прячется. Раз не в подвале, можете на чердаке посмотреть, только там света нету, я дам фонарь.

А сам все на мешок у Азамата в руках косится.

– Фонарь – это хорошо, – соглашается Азамат, убирая мешок обратно под шубу. – Давайте, будем искать.

Лестницы на второй этаж и на чердак явно стали результатом позднейших усовершенствований этого сомнительного произведения архитектуры, потому что находятся в разных концах здания и очень по-разному выглядят. На втором этаже мы проходим по длинному узкому коридору, в котором всего две двери: направо и налево. Не знаю уж, что за дверьми, но в коридоре точно спрятаться негде. Азамат несет фонарь – пластиковую трубку с поддоном и кольцом сверху, что там внутри светит, понятия не имею. Второй такой же у Гхана. Топор, к счастью, остался в комнатушке хозяина, из которой мы брали фонари.

Чердак довольно просторный, и у него даже есть мансардное окно, правда, оно до середины завалено какими-то досками, а под ногами в художественном беспорядке разбросаны двери, ставни, оконные рамы и прочие результаты ремонта. Ноги поломать как нечего делать.

– И часто дети сюда залезают? – спрашиваю, припоминая, что никаких замков или ограждений на лестнице не было.

– Да старшие-то постоянно тут толкутся, но днем, – отвечает Гхан. – Мелюзгу не пускают. А ночью – только ваш, он у нас один может по ночам не спать, прям демон, право слово, уж извините.

Азамат не то кашляет, не то хмыкает. Поднимает фонарь над головой и оглядывает чердак.

– По-моему, тут никого нет.

Гхан тоже осматривается.

– Забился небось под какую-нибудь дверь или за штабелем… Я ж говорю, его найти – только если по запаху, как собака. Хотите – ищите, мне вторая нога дорога.

Азамат смотрит на него с сомнением, но все-таки решает поискать: осторожно двигается вглубь чердака. Я забираю у Гхана второй фонарь и направляюсь к противоположному торцу, где к стене под углом прислонены какие-то щиты. Бреду я туда долго и мучительно, но под щитами никого не оказывается. Азамат тем временем заглядывает за штабеля у окна и проверяет еще несколько темных мест, но тоже никого не находит. Гхан стоит на верхней ступеньке лестницы и явно нервничает.

– Боюсь, как бы он в лес не сбежал, – негромко произносит приютчик, видя бесплодность наших поисков.

Азамат резко распрямляется.

– А что, и такое бывает?

– Разок было… О прошлом годе, как заслышал, что мать едет… Но то летом было, сейчас-то уж, надеюсь, ума хватит…

– Тихо! – внезапно шикает Азамат, застывает и прислушивается. Я задерживаю дыхание, но ничего не слышу. Азамат, однако, по возможности быстро пробирается к окну. – Оно открывается?

– Почем я знаю… – бормочет Гхан. – Я к нему не подходил лет двадцать.

Азамат тщательно осматривает конструкцию, потом на что-то нажимает, и створка распахивается наружу. Тогда он вешает фонарь на торчащую из штабеля доску, взбирается на что-то и встает на карниз, держась за край крыши. Голова его скрывается из поля зрения.

– Кир! – слышу я его голос, приглушенный окном. – Кир, послушай, у нас к тебе дело. Ты не мог бы слезть?

Я слышу второй голос, но что он говорит, не разбираю.

– Это очень неудобно объяснять на крыше, – говорит Азамат. – Я обещаю, что тебе не будет ничего плохого, если слезешь. Пожалуйста! Не будешь же ты там до утра сидеть?

Голос с крыши отвечает не очень дружелюбно, а Гхан вздыхает.

– Будет. Этот будет сидеть, пока от голода не кильнется. Дай-ка мне фонарь, женщина, я ему кое-что поубедительнее, чем «пожалуйста», скажу.

Я осторожно переставляю ноги между наваленным хламом и возвращаюсь к люку, где передаю фонарь Гхану. Он медленно, с большим трудом пробирается к окну. Азамат все это время пытается убедить Кира слезть, но безо всякого эффекта. Веселая жизнь нам предстоит, я чувствую, если на этого парня даже Азамат не действует.

Гхан наконец высовывается в окно и что есть мочи орет:

– Кир, шакал, а ну слез быстро, не то я твою тварюгу пристрелю!

Наверху слышится шорох, и на краю крыши появляется косматая голова. Я немного различаю ее на фоне неба.

– Не посмеешь, – заявляет голова.

– Да сдохнуть мне на этом месте! – обещает Гхан. – Вот прям щас пойду ружье заряжать!

Из-под крыши доносится пара забористых выражений – я такие и от наемников разве что пару раз слышала, – потом голова втягивается и начинается какое-то шебуршение.

– Подвинься, – мрачно требуют сверху. Азамат послушно влезает обратно в окно и отходит в сторону. С края крыши свешивается узкое длинное тело и одним движением переправляется на чердак. Автоматически закрывает за собой окно. – Ну и чего вам от меня надо?

Азамат только открывает рот, чтобы объяснить, но Гхан встревает:

– Иди складывай пожитки, тебя забирает отец.

Кир вздрагивает, втягивает голову в плечи и обводит Азамата совсем другим взглядом. Потом дергается в сторону люка, но Гхан хватает его за локоть.

– Только не думай, что можешь сбежать. Вы бы, уважаемый господин, его придержали, а то и правда в лес умотает, ищи его там свищи.

– Кир, послушай, мы не сделаем тебе ничего плохого, – снова принимается уговаривать Азамат.

Парень оборачивается к нему, потом резко пихает Гхана локтем в живот, тот разжимает руку, и Кир мчится на меня, потому что я стою как раз между ним и люком. Как по этому чердаку можно передвигаться на такой скорости, я не знаю, но знаю, что мальчишку надо ловить, иначе ведь и правда спрячется в лесу и замерзнет насмерть. Поэтому, когда он приближается, я отставляю ногу для устойчивости и хватаю его поперек туловища обеими руками. Он даже не вырывается, просто замирает, как испуганная кошка, а через несколько секунд до нас добирается Азамат и прихватывает Кира за плечи.

– Успокойся, – говорит он с веселой усмешкой. – В догонялки другой раз поиграем. Пошли собираться.

Мы конвоируем Кира до левой двери в коридоре. За ней оказывается общая спальня. Гхан крепко держит мальчишку за пояс штанов, рассудив, что без них он не сбежит. Мы с Азаматом остаемся в дверях, чтобы не наступить ни на кого из спящих. Кир подходит к матрасику на полу, снимает с него простынку, потом открывает стенной шкаф и выгружает небольшую кучку мятой одежды, сапоги и еще какие-то предметы, завязывает простыню в тючок и закидывает за плечо.

– Негусто вещей, – замечаю.

– Естественно, – вздыхает Азамат. – У них тут всего негусто.

Гхан подталкивает Кира к выходу. На соседних матрасах просыпаются несколько постояльцев, но виду не подают, наоборот, с головой накрываются одеялами, только ноги подтягивают, чтобы не наступили.

В коридоре Гхан сворачивает не к кухне, а обратно к чердачной лестнице. Азамат придерживает Кира за плечи, пока Гхан выволакивает из угла стремянку, открывает окно и спускает ее на улицу.

– Так это и есть вход? – интересуется Азамат.

– Да, – отвечает Гхан. – Чтоб посторонние не шлялись.

Он садится на подоконник, перекидывает ноги наружу и шатко спускается по стремянке.

– Давайте его сюда, – предлагает, – я приму.

Азамат оглядывает своего отпрыска.

– У тебя теплой одежды совсем никакой нету?

Кир смотрит на него презрительно.

– Эта теплая.

На нем какая-то жиденькая свитерюлька и залатанные шерстяные штаны.

– Ясно, – вздыхает Азамат. – Ладно, до унгуца добежишь. Давай полезай.

Однако Кир не рвется лезть в окно.

– До унгуца? – ошеломленно переспрашивает он. – У вас унгуц?!

– Ага, – довольно кивает Азамат. – Никогда не летал?

– Ну полезай быстро, весь дом выстудишь! – орет Гхан снаружи.

Из-за сарая доносится собачий вой. Кир так ничего и не отвечает, но все-таки лезет в окно. Гхан его перехватывает и держит, пока мы спускаемся по лестнице.

На улице уже начинает светать, ночь сереет, снег создает белый фон. Азамат быстро шагает к унгуцу, чтобы поменьше морозить ребенка, хотя тот не подает признаков замерзания. Внезапно он останавливается.

– Кир, ну пойдем, – подталкивает его Азамат, но парень встал намертво.

– Я хочу взять Филина, – угрюмо сообщает он.

– Кого? – не понимаем мы.

– Да ты рехнулся! – рявкает Гхан.

– Я не полечу без Филина, – уперто заявляет Кир.

– Кто это? – спрашивает Азамат.

– Щенок евойный, – отмахивается Гхан. – Вон, за сараем воет, слышите? Кир, не дури, никто твою скотину не поволочет.

Азамат вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами. Конечно, собака в унгуце – не очень удобно, будет под руки лезть, лизаться, да и вряд ли она натренирована терпеть до прогулки, но, с другой стороны, не бросать же ее здесь. Я так понимаю, это ее Гхан угрожал пристрелить. Да и мальчику будет спокойнее, если мы разрешим ему держать домашнее животное.

– Ну давай возьмем, – говорю.

– Отлично, – кивает Азамат. – Пойдем, Кир, заберем твою собаку.

Парень вытаращивается на нас, как будто привидение увидел, но быстро приходит в себя и резво провожает Азамата за сарай. Гхан тоже очень удивляется и бормочет что-то насчет сумасшедших богачей. Мое семейство является из-за сарая, влекомое рвущейся с поводка белой лайкой примерно полугодовалого возраста.

– Уй ты маленький, – не удерживаюсь я. – Это и есть Филин?

– Ну да, – разводит руками Гхан. – Уж не знаю, где ваш пацаненок его взял, то ли спер, то ли подобрал где… Вы уж извините, что он такой упертый, я его и так и сяк воспитывать пытался, да не выходит ничего.

– Видимо, в дедушку пошел, – бормочу я себе под нос. – Ну чего, все взяли? Грузимся?

– Да, давай. – Азамат волочет Кира с Филином к унгуцу и открывает кабину с брелока. – Полезайте на заднее сиденье. Гхан-хон, держи. – Он выдает приютчику мешок с монетами.

Кир недружелюбным взглядом следит за передачей вознаграждения. Гхан расплывается в щербатой улыбке.

– Всего вам доброго, да хранят вас боги, добрые люди! Я уж прослежу, чтоб никто в ваши дела не лез, – подмигивает.

– Спасибо, Гхан-хон. – Азамат слегка кланяется. – Но наши-то дела все равно скоро всем известны будут, можете не стараться.

Мы залезаем в кабину, Азамат через плечо проверяет, на месте ли ребенок и собака, и закрывает купол. Кир широко раскрытыми глазами следит за каждым движением отца, а потом таращится в окно, наблюдая за взлетом. Филин тоже утыкает черный нос в стекло и посвистывает.

– Ф-фух! – Я откидываюсь на спинку сиденья и принимаюсь наконец-то рассматривать ребенка. Я и до того заметила, но сейчас удостоверилась, что он тоже копия Азамата, как и Алэк. По фотографиям земных детей мы с Азаматом пришли к выводу, что восьмилетний муданжец должен выглядеть примерно как двенадцатилетний землянин, но Кир кажется младше на пару лет. Это, впрочем, легко объяснимо. Во-первых, он очень тощий – я, когда его схватила на чердаке, прямо сквозь свитер все ребра почувствовала, – а во-вторых, даже на Земле воспитанники детских домов обычно выглядят младше своего возраста.

Кир отлипает от окна и хмуро смотрит на меня. Я вытряхиваюсь из шубы, потому что салон нагревается, стаскиваю с головы теплый платок. Ребенок отшатывается и вжимается в спинку.

– Здравствуй, – говорю. – Давай знакомиться. Я – Элизабет, жена твоего отца. Его зовут Азамат.

Мальчик сглатывает и отвечает:

– Я Кир. Куда вы меня везете?

– Учитывая, что уже почти утро и никто из нас еще не спал, – отвечает Азамат, – я думаю, сначала мы остановимся в Худуле отдохнуть, а потом, наверное, к тебе, Лиза, полетим? А то в столице меня сразу работать заставят, а хотелось бы сначала познакомиться поближе, и вообще. – Он оборачивается через плечо и подмигивает, но Кир только отодвигается еще дальше в угол. Песик устраивается у него под ногами, сворачивается там как-то и не подает признаков жизни.

– Давайте сразу проясним ситуацию, – предлагаю я, устраиваясь на сиденье боком, чтобы быть лицом к Киру. – Во-первых, Азамат и правда твой отец. Алансэ была его невестой, но бросила его за несколько месяцев до твоего рождения.

– Алансэ – это мать? – тихо уточняет Кир.

– Да, а ты не знал ее имени?

Он мотает головой. Я оставляю при себе все, что хочу сказать об этой женщине. Азамат поджимает губы.

– Мне очень жаль, что так получилось, – говорит он. – Алансэ только вчера мне о тебе сказала. Если бы я знал раньше, я бы тебя забрал. Но я почти всю твою жизнь был в изгнании, вернулся только этой весной. И не знал, что она была беременна. Мне правда очень жаль. – Он оборачивается к Киру. Тот смотрит то на него, то на меня из-под насупленных бровей и молчит.

– Так вот, – продолжаю я. До Худула лететь всего ничего, и я бы предпочла, чтобы там ребенок уже знал, кто кому кем приходится. – Алансэ заявилась к нам вчера и потребовала денег за молчание. Денег нам не жалко, но мы не хотим, чтобы ты жил в приюте, поэтому мы решили тебя забрать и сказать всем, что ты на самом деле мой ребенок. Понимаешь?

Кир сосредоточенно на меня смотрит.

– Как это ваш?

– Ну, я ведь жена Азамата. Вот пусть все и думают, что я твоя мать. А Азамат – отец. Понятно?

– Вы хотите так сказать?! – изумляется мальчик. – Зачем?

Я перевожу недоуменный взгляд на Азамата.

– Затем, – медленно отвечает он, – чтобы сберечь мою репутацию.

Меня этот ответ несколько удивляет, но, видимо, Азамат решил, что так ребенку будет понятнее на первых порах.

Кир очень странно на меня смотрит, потом пересаживается поудобнее и обхватывает себя руками.

– Ты не мерзнешь? – спрашиваю. – Хочешь, шубу дам?

– Нет, спасибо, – бормочет он. Но шубу я все-таки перекладываю на заднее сиденье.

– Ладно, – продолжаю, – ты, главное, запомни, что, если кто спросит – я твоя мать. А Алансэ тебя украла в младенчестве. Я так понимаю, ты ее не особо любишь?

– Она хочет меня убить, – пожимает плечами мальчик.

– Уже не хочет, – успокаиваю я. – Наш друг-духовник изменил ей память, теперь она тоже думает, что я твоя мать.

– Мне вы тоже память измените? – спокойно интересуется Кир.

– Нет, я думаю, ты и так никому не скажешь. Сам посуди, если кто-нибудь узнает, твой отец может лишиться работы и уважения многих друзей. Твоя жизнь уж точно не улучшится.

– Ясно. – Он угрюмо кивает. – Я не скажу.

– Вот и отлично, – улыбаюсь. – Еще только одна мелочь. Мы с Азаматом поженились недавно, этой весной, поэтому будем считать, что ты родился в этом году, но по недосмотру провалился в зияние. Ты ведь знаешь, что это?

– Знаю, – кивает Кир.

– Замечательно. Теперь повтори, пожалуйста, что ты скажешь, если тебя спросят, как все было.

Кир корчит рожицу, мол, не тупой, запомнил, но послушно повторяет:

– Я сын Азамата и Элизабет. Когда был мелкой козявкой, провалился в зияние, назад. Там меня нашла Алансэ и отвезла в приют. А вчера она пришла к вам и сказала, что я сын Азамата, и потребовала бабло. Вот и все.

– Умница, – хвалю. – Азамат, твой сын – отличный парень.

Муж ухмыляется, а Кир снова принимается ерзать на месте.

– Вот мы и в Худуле, – сообщает Азамат. – Попробуем постучаться к Лентяю. Он спит, конечно, но я не хочу, чтобы к вечеру весь город знал, что мы здесь.

Мы приземляемся на площадке за трактиром, уже почти светло. Азамат открывает кабину, а затем багажник, вынимает шерстяное одеяло и заворачивает в него удивленного Кира.

– Ничего лучше пока предложить не могу, – извиняется Азамат. Кир поднимает на него возмущенный взгляд, но ничего не говорит, только отшатывается. При свете разглядел, что ли?

– Сам знаю, что страшный, – сообщает Азамат. – Но уж какой есть.

Я тайком улыбаюсь. Азаматова самооценка идет на поправку.

Мы стучимся в дверь (о счастье, о цивилизация, здесь у домов есть двери!), и через пару минут ее открывает заспанный парень – один из сыновей Лентяя.

– Ой, – заторможенно говорит он, потом задумывается и добавляет: – Здравствуйте.

– Здравствуй. Прости, что в такую рань, но иначе не вышло. Нам бы две комнаты и поесть.

– Ага… – кивает парень. – Хорошо. Отца будить?

– Если сам справишься, то не надо, только не говори никому постороннему, что я здесь.

– Понял. – Парень протирает глаза и пропускает нас внутрь. – Комнаты щас покажу, еда – только вчерашняя. Нормально?

– Пойдет, – улыбается Азамат.

Лентяйский сын проводит нас на второй этаж в комнаты. Мы с Азаматом переглядываемся и соглашаемся, что я сплю отдельно, а он – с ребенком. Пес увязывается за нами, Кир опасливо косится на него и на сына трактирщика.

– Собачку тоже покормите, хорошо? – прошу я.

– Ага, – кивает парень. Потом задумывается. – Мы вообще собак в комнаты не пускаем, можно, я его внизу привяжу?

Кир тут же вцепляется в ошейник пса и с вызовом спрашивает:

– На улице?

– Да нет, зачем, у нас есть теплая пристройка, где охотники своих собак оставляют.

– Не врешь? – прищуривается мальчишка.

– Кир! – возмущенно окликает его Азамат. – Ты не мог бы повежливее разговаривать?

Тот только поджимает губы.

– Пойдемте посмотрим на эту пристройку, – предлагаю я. Очень спать хочется, скорее бы уложить уже всех этих мужиков, считая пса.

Хозяйский сын отводит нас через кухню, где прихватывает кусок мяса на кости, и какое-то складское помещение в пристройку, где действительно тепло, на полу навалено сено, сильно пахнет собаками, а у дальней стены привязаны два больших длинномордых охотничьих пса.

– Юного князя устраивают условия? – насмешливо спрашивает парень.

Кир молча кивает, треплет Филина по холке и самолично привязывает поводок к слеге. После этого пес получает ужин, которому радуется так, как будто неделю не ел, а мы идем обратно в комнаты, где Азамат уже организовал мне и Киру по горячей ванне и принес из унгуца сменную одежду.

Отмытый Кир выглядит несколько лучше, чем немытый. По крайней мере, серые свалявшиеся космы сменились на блестящие черные волосы. Мы спускаемся в обеденный зал, где получаем по солидной порции бараньего шашлыка с чомой и грибной подливкой. Кир смотрит на мясо, как будто это платиновый слиток, и, едва наш метрдотель отворачивается, хватает куски мяса руками и принимается стремительно уминать, почти не жуя.

Азамат ловит его за руку. Кир вздрагивает и сжимает кусок так, что сок течет по руке.

– Тише, тише, – укоряет его Азамат. – Не спеши, не убежит.

– И никто у тебя из тарелки еду не отберет, – добавляю я.

Кир послушно умеряет темп, но все время зыркает на нас исподлобья, то ли боится, что и правда отберем ужин, то ли надеется, что отвернемся. Азамат наливает ему молока, чтобы не икал после скоростного заглатывания, но ребенок и молоко выдувает одним глотком, а потом переводит дыхание. В итоге мы еще и по полтарелки не одолели, а Кир уже сидит, со скучающим видом ковыряет ложкой в чоме.

– Наелся? – спрашивает Азамат. Ребенок пожимает плечами. – Подливку попробуй, очень вкусная.

Кир послушно пробует подливку, но, видимо, не разделяет Азаматовых вкусовых предпочтений. Мы продолжаем жевать в молчании, Кир только время от времени косится на нас и наконец набирается храбрости спросить:

– А можно еще мяса?

Азамат открывает рот, чтобы разрешить, но я его перебиваю:

– Думаю, на сегодня хватит. Утром еще съешь.

Кир сникает, а Азамат вопросительно хмурится.

– Как бы ему плохо не стало, – говорю. – Жареное всухомятку на голодный желудок, не жуя… Тем более он, видимо, нечасто мясо ест. Пускай сначала это переварит.

Кир корчит рожицу и отворачивается.

– Можешь еще молока выпить, – говорю. Он тут же оживляется. – Только медленно. И помой руки, я тебя умоляю, весь перепачкался, смотреть страшно.

Азамат наклоняется ко мне и тихо говорит:

– Лизонька, иди спать. Ты устала, золотко. Я прослежу, чтобы все было в порядке.

Я ухмыляюсь.

– Что, я уже настолько всех заклевала? Ладно, спокойной ночи, воспитанием займемся завтра.

Встаю, обхожу стол, целую Кира в макушку и ползу на второй этаж. Ребенок провожает меня неприязненным взглядом.

Глава 12

Я просыпаюсь через какие-то жалкие шесть часов, на дворе еще светло. Не могу сказать, что отдохнула, но и заснуть обратно не выходит – нервничаю. Ладно, пойду проверю, все ли хорошо у моих мальчиков.

Картина, открывающаяся мне в соседнем номере, в чем-то комична. Оба спят в совершенно одинаковой позе, засунув голову под подушку и положив сверху локоть. Я не сдерживаюсь и фыркаю. Азамат вздрагивает и просыпается. Тут же вытаскивает голову на волю и вглядывается в Кира. Тот спит. Я открываю рот, чтобы привлечь к себе внимание, но Азамат сам меня замечает, подрывается с лежанки и выводит меня в коридор, тихо, но плотно закрыв дверь.

– Ты чего? – удивляюсь я.

– Не буди его, – понизив голос, отвечает муж. – Он только недавно заснул. Сначала все на меня таращился, сам себя будил, встряхивался, как будто боялся спать. Я тоже все дергался, как бы он не сбежал, но потом усталость пересилила.

Я только головой качаю.

– Ох и намучаемся мы с ним…

– Лиза, ты можешь полностью переложить все заботы о нем на меня, – тут же говорит Азамат. – Он мой сын, и тебе с ним мучиться совершенно необязательно. Ты и так уже подвиг совершила, что его приняла в семью и меня простила. Никто от тебя не может ждать большего!

– Ну ты что, Азамат! – возмущаюсь я. – Какая же у нас будет семья, если я не буду общаться с твоим ребенком? Тем более у тебя времени на него будет – с кошкин зуб, а с мальчиком надо много заниматься, чтобы он как-то обжился, привык к нам… Я словами не бросаюсь, если уж назвалась матерью, то матерью и буду.

Азамат хмурится и явно колеблется, но наконец говорит:

– Это очень благородно с твоей стороны, но не думаю, что тебе стоит себя заставлять… Он ведь тебе не понравился.

Я на пару секунд теряю дар речи.

– С чего ты взял?

– Ну, я же вижу, как ты на него смотришь, как разговариваешь. Ты даже к Ирих лучше относилась.

– Солнце, да я с ним общалась-то часа три максимум, и, согласись, за это время он успел создать кучу проблем. Нельзя же сразу прям полюбить!

– Конечно, нельзя, – соглашается Азамат. – И не нужно. Если он тебе неприятен – так не общайся с ним. Я разберусь. Ему и так досталось в жизни, я хочу, чтобы ему было хорошо, а ты только будешь его понукать и напоминать ему, что он чужой.

Я встряхиваю головой, чтобы убедиться, что не сплю. Вот только ссоры с мужем мне не хватало для полного счастья. Что еще за идеи такие?

– Это тебя так разозлило, что я ему не разрешила вчера вторую порцию мяса съесть? – спрашиваю.

– Ну, и это в частности, – уклончиво отвечает Азамат. – Он в приюте мясо видел раз в год по праздникам. Ну подумаешь, стошнило бы, велика беда.

– Стесняюсь напомнить, – говорю, – но я врач. Для меня здоровье важнее чувств. Это касается всех пациентов, в том числе тебя. Помнишь, как тебе поначалу было неприятно передо мной раздеваться? И ты думаешь, раз я все равно заставляла тебя лечиться, это значит, что я тебя не любила?

Азамат моргает.

– Я как-то об этом в таком ракурсе не задумывался… М-да, извини, все время забываю, что для тебя профессиональное важнее личного.

– Ну, положим, не всегда, но когда речь идет о здоровье моих близких, то я не задумываюсь об оскорбленных чувствах. Когда прилетим на Дол, первым делом Кира надо будет обследовать. Мало ли, может, ему вообще особая диета нужна, он в приюте мог чего угодно набраться. И тощий ужасно. Об этом бы подумал. Я еще про Алэка тебя предупреждала: баловать не позволю! Надо было, когда вчера летели в приют, не сканворды гадать, а читать методички по усыновлению. В ближайшее время этим и придется заняться.

Азамат некоторое время смотрит на меня изучающе.

– Прости, – говорит наконец. – Я поспешил с выводами. Ты права, мы его еще совсем не знаем. Но обещай мне, Лиза, пожалуйста, что, если он будет тебя раздражать, ты сразу скажешь мне, чтобы я принял меры. Я очень боюсь тебя потерять из-за него.

Вздыхаю и тру лицо.

– Что ж ты так паникуешь каждый раз? Мы с тобой вместе до сих пор со всем справлялись. И с этим справимся, чего психовать-то? Никуда я от тебя не денусь. Только не надо сразу собак спускать, если я на твое чадо не так посмотрю. Ты же не думаешь, что я буду ему нарочно вредить, правда?

– Конечно нет! Но, мне кажется, ты могла бы быть помягче…

– Вот с этого и надо было начинать, а не с «не тронь, мое!». Я постараюсь быть с ним поласковей, понимаю, что ему этого в жизни очень не хватало. Но здоровье все-таки важнее.

Азамат кивает и обнимает меня немного отчаянно, видно, и впрямь перепугался вчера. Глажу его по спине, целую сквозь рубашку. Кир – не единственный, кому в нашей семье не хватало ласки.

– Ладно, – вздыхает Азамат, успокоившись, – скажи мне теперь, пожалуйста, когда ему можно будет есть вдоволь?

– Да можно-то хоть сегодня, только надо заказать что-нибудь полегче. Супчик, например, тушеное что-нибудь, вареное… Молоко опять же, кефир. И пускай ест сколько хочет, лишь бы не болел.

– Ба-а, какие гости! – слышится из-за моей спины. Я мгновенно оборачиваюсь. Оказывается, это Лентяй поднялся поздороваться.

– Здравствуй. – Азамат смущенно улыбается. – Буду благодарен, если ты не станешь оповещать всех постояльцев, что я здесь.

– Да уж знаю, – ухмыляется Лентяй, поглаживая бороду, – что ты тайком вчера пробрался. Но не переживай, постояльцев у меня сейчас нет. Двое ночевали, так они утром убыли. Не сезон сейчас, знаешь ли. Так что спускайтесь-ка вы в зал да отобедайте свеженьким, уважьте хозяина.

– Мы бы рады, – начинает Азамат, – но…

Тут дверь, у которой мы все это время стояли, приоткрывается, и в образовавшуюся щель высовывается косматая голова Кира. Поняв, что его заметили, он вздыхает и выходит к нам целиком.

– Доброе утро, – приветствую я. – Как спалось?

Он смотрит на меня как на ненормальную.

– А, вот и твой парнишка! – радостно говорит Лентяй, как будто уже сто лет знает о существовании Кира. – Как же, как же, мне сын про него говорил! Ну давайте, чего застряли, идемте вниз!

– Пойдем завтракать? – предлагает Азамат Киру. Тот пожимает плечами и топает вместе с нами к лестнице.

Одежда на нем тоскливая. Все те же вчерашние залатанные шерстяные штаны, рубашечка на пару размеров меньше, чем нужно, с оторванным карманом, ботинки… как будто сшитые из кусков валенка и стропы. Похоже, на босу ногу. Надо где-то прикупить ему одежды до того, как в столицу приедем, а то неприлично. Но Азамату лучше до ночи из трактира носа не высовывать.

– Лентяй, послушайте, – говорю негромко, – нам бы мальчика одеть… Тут поблизости нет какого-нибудь магазинчика, чтобы продавец нелюбопытный был?

Лентяй задумчиво скребет бакенбард.

– У брата моей жены магазин есть, там всякое земное шмотье, вроде как модное, да я в этом не понимаю ничего. Скучные такие тряпочки, да и толкает он их, скажу я вам, втридорога, но молчать будет как демон. И идти недалеко.

– Лиза, я не хочу, чтобы до официального заявления… – начинает Азамат, но я перебиваю:

– Ты останешься здесь, я с ним схожу. Косынку надену, кто приглядываться будет? Да и даже если узнают, я вполне могу тут пациента навещать, кому какое дело. Незаметно купить ему одежду в Ахмадхоте будет гораздо труднее, а в том, что есть, Старейшинам его не покажешь. Да и холодно, и антисанитарно.

Я ворчу частично на всеобщем, потому что в муданжском некоторые ключевые понятия по-прежнему отсутствуют, и Кир смотрит на меня настороженно.

– Ты извини, – поворачиваюсь к нему, – что я непонятно говорю. Я сама с другой планеты, мне иногда трудно объясняться на муданжском языке.

Глаза у него становятся размером с блюдце.

– Что предпочитаете на завтрак? – спрашивает Лентяй, поскольку мы как раз уселись за столом.

Азамат тут же заказывает жидкое мясное рагу и сыр. Надеюсь, что Кир это потянет. Лентяй вальяжно удаляется на кухню. Ребенок ерзает на месте и жует губу. Наконец решается спросить:

– С другой… чего вы?

– Планеты, – повторяю.

– А… что это?

Азамат хмыкает, а я в растерянности.

– Планета, сынок, – принимается объяснять он, – это огромный шар земли. Вот мы сейчас находимся на планете Муданг. Это ты знаешь?

Кир неуверенно кивает.

– Все, что ты знаешь, умещается на этой планете, – продолжает Азамат. – И твой приют, и столица, и Северные горы, и Южные острова. И океан, конечно. Только солнца, луны и звезды – не на планете.

– И она что, – Кир поводит глазами в мою сторону, – с солнца?

– Нет, на Солнце слишком горячо, там никто не живет. Лиза просто с другой планеты.

– А их много? – поеживаясь, уточняет Кир.

– Как шишек в лесу, – отвечает Азамат.

– Во всем лесу?

– Я бы даже сказал, во всех лесах.

– Ого.

Кир утыкается взглядом в край стола и осмысливает объяснения. Азамат меж тем достает телефон, раскрывает в нем карту звездного неба и кладет перед Киром.

– Вот, смотри. Узнаешь летнее небо?

Тот кивает.

– Вот тут видишь, где кончается горох и начинается кунжут? А теперь увеличиваем – раз, еще, и еще… Видишь, спиралька? Это галактика Млечного Пути, она так называется. А в ней… оп-па, вот она, Земля. Оттуда Лиза к нам и прилетела.

Ребенок переводит зачарованный взгляд с меня на карту и обратно. Наконец спрашивает:

– А как выглядит Муданг? Снаружи?

– Сейчас вернемся, покажу, – охотно отвечает Азамат и переходит обратно к галактике Водоворот. – Вот, гляди. Наше Солнце с Присолнышком и планета.

– Солнце такое большое?!

– Ага, оно просто далеко…

Азамат продолжает объяснять азбучные истины, а я сижу и умиляюсь. У мужа глаза блестят азартом, даже похорошел как-то внезапно. Дорвался наконец воспитывать потомство. Алэк-то ему маловат пока, едва-едва сидеть учится. А тут вдруг настоящий человек, да еще и любопытный, похоже, в папу.

Мы даже не замечаем, когда появляется Лентяй с завтраком. Он окидывает насмешливым взглядом Байч-Харахов и подмигивает мне, мол, тоже понимает, что происходит. Вид еды, однако, временно перебивает у Кира жажду знаний.

Ребенок наворачивает мясо-молочную кашицу так, как будто месяц не ел. Азамат косится на меня, но я только отмахиваюсь. Раз уж ему вчера с шашлыка не сплохело, от этой штуки вряд ли что-то будет, разве только пронесет. Так что пускай наслаждается изобилием.

Я стоически молчу, когда Кир выпрашивает добавки. Когда он начинает требовать третью порцию, у Лентяя высоко поднимаются его кустистые брови. Азамат смотрит на меня беспомощно: мол, что делать?

– Несите, – вздыхаю и принимаюсь одеваться. Аптечка у меня в унгуце.

Кир послушно выпивает таблетку для облегчения пищеварения и уминает еще полпиалы, но потом все-таки притормаживает. Смотрит на еду жадно, ложкой возит, но запихнуть в себя больше не может.

– А где Филин? – спрашивает наконец.

– Там же, где ты его вчера привязал, – отвечает Лентяй, с интересом наблюдающий за нами от двери кухни. – Его уже кормили после полудня, но я думаю, он не обидится, если ты поделишься.

– Ты сам-то не обидишься? – уточняет Азамат. – Ты же готовил.

Лентяй хохочет.

– После третьей добавки трудно поверить, что клиента не устроил вкус! Уж вижу, что больше не лезет. Пойдем, пацан, побалуешь своего пса моей стряпней.

Мы берем напрокат одну из хозяйских шуб, чтобы Кир не замерз и не привлекал внимания, я натягиваю косынку по самые брови, и в сопровождении самого Лентяя мы топаем за покупками. Азамат остается в своей комнате собираться и звонить потерявшим его подчиненным.

Лавка Лентяева шурина и правда в двух шагах, мои предосторожности оказываются излишними, нам никто даже не встречается по дороге. Мы заходим в крепко сбитый небольшой домик с вывеской «Земля дизайн» (слово «дизайн» просто переписано со всеобщего муданжскими буквами).

Поскольку на Муданге магазины обычно находятся прямо в доме торговцев, у них нет определенных часов работы. Хозяин дома и не спит – значит, заходи и покупай. О наличии хозяина свидетельствует веревочный «статус» на двери. Если же ты большая шишка или собрался потратить много денег, хозяин не обидится и на побудку среди ночи. К сожалению, еду продают только на рынках, а там торговцы сворачиваются рано. Зато многие трактиры открыты круглые сутки, а по цене поесть дома и в трактире – не существенно отличается. Замужним женщинам женатые трактирщики часто делают скидки, выражая таким образом солидарность с их мужьями, которым пришлось бы отрываться от работы, чтобы приготовить обед.

Торговый зал у нашего лавочника невелик, но густо увешан и завален самыми разными земными товарами – от компьютеров до галстуков. Мы здороваемся, Лентяй занимает шурина разговором, а я подвожу Кира к стене, на которой висит одежда.

– Ну, дружок, давай выбирать.

Кир опасливо поглядывает на меня и на одежду.

– Что, прям вот так? Что хочу, то и беру?

– Сначала надо прикинуть, что тебе нужно.

– Ничего мне не нужно, у меня все есть, – хмуро отвечает ребенок.

– То, что у тебя есть, годится разве что в лес за грибами ходить, да и то холодно. Тебе нужно все новое купить, понимаешь?

Кир кивает, осматривает ассортимент и снимает с вешалки самые простейшие штаны серо-бурого цвета и такую же рубашку. На этом он останавливается и выжидательно смотрит на меня.

– Замечательно, – говорю. – Но этого мало. Выбери, пожалуйста, еще две пары штанов и десять рубашек, потом футболки, носки…

– Зачем? – перебивает Кир странным голосом. – Зачем так много? Старейшины будут смотреть на мои носки? И зачем для поездки в столицу трое штанов?

– Затем, что ты там жить будешь! И да, Старейшины будут смотреть на твои носки, потому что в Доме Старейшин нужно разуваться.

– Жить в столице? – недоверчиво переспрашивает Кир.

– Ну конечно, твой отец ведь там работает!

Кир хмурится и еще раз обводит взглядом вешалки. Потом косится на лавочника, занятого разговором с зятем, и, понизив голос, говорит:

– Трактирщик сказал, что этот магазин дорогой. Может, здесь немножко купить, а остальное потом, подешевле?

– Это мысль разумная, – ухмыляюсь, – но тебе не стоит волноваться о деньгах. Во-первых, мы с твоим отцом очень богатые люди. Во-вторых, у нас обычно мало времени, поэтому, раз уж мы пришли в магазин, так надо закупиться как следует и потом об этом не думать. А в-третьих, в столице уж точно не будет дешевле, чем здесь.

– Понятно, – кивает Кир и снова принимается ворошить ассортимент.

– Только я тебя очень прошу, – говорю, – выбирай то, что тебе действительно нравится, а не то, что кажется самым дешевым. Это земные вещи, ты не можешь догадаться, какие из них стоят больше, а какие меньше.

Кир задумывается, потом оглядывается на меня и вешает обратно те два предмета, которые уже выбрал. Роется он основательно, явно считая это ответственным делом, и в итоге нагребает всякой яркой дребедени – красные, синие, зеленые штаны с узорчиками, рубашки всех цветов радуги, какие только допустимы для мальчиков, носки вырвиглаз и белье в динозавриках. К этому добавляется кислотно-зеленая зимняя куртка, которая ему ужасно не к лицу, и такие же кроссовки. Ладно, изделия из кожи и меха мы лучше и правда в столице купим, а пока главное, чтобы ему нравилось и было тепло.

Ребенок обозревает кучу барахла, которую принимается упаковывать лавочник, и задумчиво изрекает:

– Я с вами никогда за все это не расплачусь…

Боже, как предсказуемо.

С тяжелым вздохом беру его за плечи и разворачиваю к себе так, чтобы смотреть в глаза.

– Тебе не придется ни за что расплачиваться. Родители покупают вещи своим детям, это нормально.

Кажется, я немножко перестаралась с доходчивостью – он вдруг пугается и втягивает голову в плечи. Приходится притянуть его поближе, погладить по голове и спине. Он уже почти с меня ростом, поэтому ощущение странное. Вроде ребенок, а глаза вровень с моими. И это он еще сутулится. Видимо, будет такой же гигант, как Азамат.

Мы возвращаемся к трактиру, груженные огромными сумками. Азамат уже сидит в унгуце, а один из сыновей Лентяя держит на поводке Филина, выгулянного перед дорогой. Пес машет нам хвостом, который у него не скручен в колечко, как у лайки, а просто прямой, волчий такой, с длинным мехом. В карих глазах светится любопытство, Филин с огромным интересом обнюхивает хозяина в новой одежде.

– Ну, совсем другое дело, – удовлетворенно замечает Азамат, вылезая из унгуца, чтобы забросить сумки в багажник. – Такой приличный мальчик, не стыдно и при дворе показаться.

Кир кроит перекошенную рожу.

Мы забираемся в салон, делаем ручкой Лентяю и его сыновьям и отрываемся от земли. Филин решает понаглеть и забирается на сей раз на сиденье. Я строго грожу ему пальцем, но Азамат отмахивается:

– Пускай полежит на мягком, лететь долго.

Кир поначалу смотрит в окно, разглядывая горы, леса и огоньки, зажигающиеся в Худуле, но потом становится темно, Худул скрывается за предгорьями Ахмадула, и ребенок отрубается щекой на собачьем боку. То-то, ночами не спать!

Азамат включает тихую музыку и подпевает себе под нос, уверенно ведя машину. Погода нынче ясная, луна восходит оранжевая, вполнеба.

Я же осваиваю новые мощности унгуца. Подключаю телефон к панели управления, вызываю на стекло перед собой экран телефона, после чего принимаюсь заниматься сетесерфингом на тему обращения с приемным ребенком раннеподросткового возраста. Листаю статьи, просматриваю форумы… и чем дальше, тем печальней видится мне ближайшее будущее. От обычной ситуации с усыновлением детдомовского ребенка наша отличается по двум пунктам: мы его не выбирали и не можем вернуть обратно.

Молоко у меня подпирает, постоянно напоминая про оставленного в столице Алэка – уже две ночи маму не видел, бедный. Я, правда, начала его прикармливать, поэтому для еды я ему уже не так необходима, Тирбиш с банкой детского питания его вполне устраивает. Но все равно неправильно это, бросать его на несколько дней. Ладно, будем считать, что поездка за Киром – это ЧП и в ближайшие месяцы ничего подобного не повторится.

Прилетаем мы под утро. За это время я успела начитаться историй усыновления до предынфарктного состояния, забрать у Азамата руль, чтобы он тоже почитал и поужасался, дать ему поспать и вернуть руль обратно. Кир просыпается только на подлете и вместе с Филином прилипает к окну, восторженно рассматривая мой дом.

– Любуйся-любуйся, – говорю. – Это твой отец строил.

Когда мы выгружаемся и, сладостно разминая ноги, ползем к дому, навстречу нам выбегают мои коты. Честно говоря, когда я соглашалась взять ребенкову собаку, я и думать забыла про котов, да и вообще, что мы полетим на Дол. Коты тоже не сразу врубаются, что у них могут быть проблемы. Мчатся к нам, мявча и мурлыча, и, едва добежав, принимаются усердно тереться об ноги.

Филин и Кир замерли в нерешительности. Кир, правда, на котов не обратил внимания, он всецело поглощен рассматриванием дома. А вот пес смешно растопырил лапы и вертит головой, пытаясь не упустить из виду ни одного из троих кошаков. Потом он издает негромкий вопросительный вяф. Кир оборачивается и наконец-то замечает котов. Я беру Электрона на ручки и глажу, а он все норовит понюхать, чем пахнет у меня изо рта.

– Филин! Нельзя! Не смей! – вопит Кир, дергая за поводок. Пес, впрочем, кажется, ничего и не пытался сделать. Но, чтобы успокоить хозяина, ложится на землю, демонстрируя полное отсутствие интереса к котам.

– Он у тебя кошек гоняет? – спрашиваю.

– Он их не видел никогда, – озабоченно говорит Кир. – Я и сам только издали…

– Тогда давай их познакомим, – предлагаю. – Все трое – коты, вот это Электрон, у Азамата на руках Тау, а Мюон самый независимый, вон, в сторонке топчется. На, хочешь подержать?

Кир осторожно берет у меня Электрона, который тут же принимается обнюхивать его лицо. Нюхает-нюхает и чихает. Кир смеется, тихо, не открывая рта, как будто не хочет признаваться, что ему смешно.

Тем временем Мюон подходит к Филину и начинается знакомство. Азамат выпускает Тау и с любопытством наблюдает, что будет. Филин тщательно принюхивается, потом, видимо, забывает, что хозяин сказал «нельзя», и пытается играть – напрыгивает, приседает, клацает зубами. Кир замечает это и хватает поводок, чтобы оттащить пса, но тот именно в этот момент прикусывает Мюону хвост, кот удивляется, возмущается и залепляет Филину по носу когтистой лапой. Воздух над долом заполняется жалобным скулежом.

– Филин, я же сказал нельзя!!! – кричит Кир, вцепившись в ошейник пса.

Мюон поворачивается к нему задом и пару раз выразительно копает лапой.

– Мюон, зараза! – Я поднимаю кота за шкирку и легонько шлепаю. – Не бей маленьких!

– Я думаю, Филин больше к нему не подойдет, – усмехается Азамат, присаживаясь на корточки. – Да ладно тебе, – говорит он псу и треплет его по холке. – Нос заживет, ничего страшного. Пошли в дом.

– Его тоже в дом? – уточняет Кир.

– Ну, а куда еще? – разводит руками Азамат. – У нас тут только дом и гараж. Конечно, не так холодно, как на Сиримирне, но жалко твоего щенка в незнакомом месте на ночь оставлять на улице. Тут лесные жители непуганые… Сегодня в доме переночует, а завтра соорудим ему конуру с подогревом, как тебе такой вариант?

– Хорошо, – осторожно отвечает Кир и заходит в прихожую со скулящим Филином на поводке.

Я разуваюсь первая и сразу включаю отопление. Мы все устали и нанервничались за последние сутки, так что связываться с приготовлением ужина неохота, а из готовой еды одни только мои молочные продукты в холодильнике. Азамат берет себе бутылку несладкого кефира со злаками, я организую нам всем горячий шоколад. Кир спрашивает разрешения попробовать малиновый йогурт.

– Ешь, пожалуйста, – говорю. – Только учти, что это из молока и сладкое.

Кир удивляется, но все-таки открывает стаканчик и пробует инопланетное блюдо. Думает. И доедает. И потом еще четыре штуки.

– Неужто понравилось? – удивляется Азамат. – Ну и дрянью же вас кормили в приюте! Как ты это можешь есть?

Кир пожимает плечами:

– Сладко.

Я наливаю всем какао и ухожу сцеживать молоко, а то сил никаких нету. Когда возвращаюсь, Азамату звонит встревоженный Алтонгирел, которому, оказывается, было обещано, что мы отзвонимся, как только долетим до дома. Азамат выходит в гостиную поговорить, а я иду мыть ванну, чтобы потом мыть в ней ребенка перед сном.

– Опять мыться? – хмурится Кир, когда я возвращаюсь за ним с пижамой и полотенцем. – Я же вчера мылся!

– У нас заведено мыться каждый день, – говорю. – Благо всегда есть горячая вода, и это совсем легко.

Кир еще сильнее сдвигает брови, опускает голову и понуро топает в ванную, а я – наверх, стелить постели.

Наконец все дела переделаны, мужики распиханы по комнатам, и я сама провинчиваюсь под бочок к Азамату. Неужели я дома, почти со всей семьей, и все устроилось?..

Глава 13

Никогда не верила в дурные числа. Вот же встали мы в тринадцать ноль-ноль, и все хорошо. И на кухню вышли, завтрак сготовили, и все хорошо. Тирбишу я позвонила, но Алэк спал. Кошкам дали сметанки… А где собака?

– Кир к себе в комнату его забрал, что ли? – спрашивает Азамат, оглядываясь.

– Вчера пес оставался в гостиной… – пожимаю плечами. – Разве что потом нашел лестницу и поскребся к хозяину… Наружу-то он выйти никак не мог, обе двери заперты.

Азамат бросает взгляд на часы.

– Пойду подниму нашего героя.

– Да зачем? Пускай спит.

– Ну, я посмотрю, не у него ли пес. Если нет – надо искать. Да и завтрак остынет…

Муж выходит, а я принимаюсь загружать тарелки в посудомойку. Азамат вдруг вбегает обратно в кухню, глаза вытаращены, волосы, незаплетенные с утра, развеваются…

– Его нет!

– Как нет? – ахаю я, едва удерживая тарелку.

– Постель нетронута, куртка и кроссовки исчезли! – тараторит муж, натягивая шубу.

– В других комнатах смотрел? Или, может, он пошел с собакой гулять?

– Ты посмотри по дому, а я снаружи, – бросает муж и выбегает за дверь.

Я высказываюсь по поводу Кира в том же духе, что он сам вчера на крыше высказывался по поводу Гхана. Это у нас теперь так и будет каждый день, что ли?

Вытираю руки и бегу осматривать дом. На третьем этаже пусто и пыльно, на втором мой кабинет мной же и заперт, остальные комнаты пусты, внизу проверяю все шкафы, чулан, ванную, лифт, снова поднимаюсь, сбегаю по лестнице, заглядываю в туалеты… Нету его тут. Отчаявшись, натягиваю шубу, сапоги и выхожу наружу.

– Дома нету! – кричу Азамату. Он в растерянности стоит на тропе, ведущей в лес. Ох, что-то у меня в коленях слабость…

– Тут следы, – говорит муж неверным голосом. – Его и собаки. Вместе ушли.

– Думаешь, сможем догнать?

– Надо попытаться. Пойдем скорее…

Мы чуть не бегом врываемся в лес, мчимся по натоптанной дорожке, где в тонком вчерашнем снегу отчетливо видны рельеф подошв и собачьи лапки. Однако стоит кронам над головой сомкнуться, как снег кончается, а на мерзлой земле ничего не отпечаталось…

Азамат еще некоторое время находит какие-то улики – треснувший под ногой сучок, обтрясенная от листьев ветка, клок собачьего меха на кусту, – но на очередной развилке дорожки и он теряет след. Стоит посреди леса, на лице страх и неверие, взгляд мечется…

– Боги, да что же я такое сделал? – шепчет. – Ну что ему не понравилось?

– Ты не виноват, – качаю головой. – Он просто никому не доверяет. Надо организовать поиски.

– Да, конечно. – Азамат поспешно кивает и принимается шарить по карманам в поисках телефона. – Проклятье!

– Дома забыл?

– Да нет… Погоди, а кошелек-то где?

Я удивленно моргаю: зачем ему кошелек? Запускаю руки в свои карманы – а там ничего нет. Отлично.

– Да он не с пустыми руками ушел, – хмыкаю. – В чем-то это даже разумно, вот только в горах деньги не помогут.

– Пойдем скорее домой, я позвоню с бука. Не приведи боги, он на разбойника нарвется, с деньгами-то!

– Как думаешь, он далеко ушел? – спрашиваю на бегу обратно.

– Не знаю, когда он вышел, но светает сейчас примерно в девять, значит, у него было четыре часа по свету, а тропы здесь хорошие, идти нетрудно. Пару артунов мог отмахать уже!

Мы выскакиваем из леса обратно к дому, Азамат чешет впереди, я семеню следом. Внезапно Азамат тормозит так резко, что я в него впечатываюсь.

– Тихо! – Он поднимает палец и нервно оглядывается. Видок у него тот еще – сам бледный, волосы всклокоченные, лицо как будто вытянулось…

– Что такое? – спрашиваю шепотом.

– Мне кажется, я слышал какой-то голос, – хмурится муж, поворачиваясь к лесу.

Я изо всех сил прислушиваюсь, но, кроме ветра и скрипа деревьев, ничего не слышу.

– Думаешь, он решил вернуться и заблудился? – предполагаю.

Азамат только качает головой и отворачивается. Вид у него совершенно убитый.

И тут уже я отчетливо слышу шаги.

Мы оба подскакиваем, как напружиненные, разворачиваемся в воздухе и впиваемся взглядами в гущу деревьев. Шаги приближаются.

– Больше одного, – хмурится Азамат. – Это может быть сторож с сыновьями.

Наконец между деревьями начинает что-то мелькать. Я не разбираю, что именно, а вот у Азамата глаза расширяются.

– Что там? – дергаю его.

– Э-э…

Пока Азамат подбирает слова, я тоже начинаю различать. Из лесу к нам идут двое: Кир в своей кислотной куртке и прикормленный нами демон. Пес трусит по другую сторону от демона. Азамат не выдерживает, срывается с места и бежит им навстречу. Я нерешительно следую за ним – не спугнуть бы лесного жителя…

Но он оказывается не из пугливых. Дойдя до крайних деревьев, останавливается и ждет, пока мы подбежим. Кира он крепко держит повыше локтя, а Филина на поводке. Ребенок выглядит жутко – бледный, перепуганный, на лбу царапина. Пес тоже хвост поджимает. Когда Азамат приближается, Кир шарахается и съеживается, но Азамат, похоже, не замечает – сгребает его в охапку, поднимает над землей и так держит, причитая.

Демон выпускает пленника и ухмыляется.

– Ваш? – спрашивает меня, когда я подбегаю.

– Наш, – вздыхаю тяжко. – Спасибо, что привел. Давай собаку…

Лесной житель протягивает мне поводок. Рука у него человеческая, только украшена прозрачными коготками. Уши под волосами и правда мохнатые, торчат в стороны, шевелятся сами по себе.

– Ружье утонуло, – сообщает демон. Голос у него сиплый, как у сиамского кота.

– Какое ружье? – не понимаю.

Демон кивает на Кира.

– У него было.

Кир висит в руках у Азамата, как тряпичная кукла, и вид у него совершенно ошарашенный. Отец вцепился в него и только бормочет:

– Что ж я тебе плохого сделал, сынок, а? Ну чего ты испугался? Разве я тебя обидел?

– Говорил тебе, – скрипит демон, – не убьет.

– Ты, может, зайдешь поешь? – предлагаю демону. – Сливок, правда, нету, но масла дадим… или мяса.

Демон широко зевает, демонстрируя длинные клыки с вертикальной красной полосой каждый.

– Вечером, – отрезает он и встряхивает ухом.

– Хорошо! – охотно соглашаюсь. – Спасибо тебе огромное еще раз!

Демон жмурится, фыркает и отворачивается, опускаясь на четвереньки. Одновременно его рваная одежка темнеет, вверх выстреливает пушистый хвост, и вот уже к лесу трусит огромный черный барс.

Азамат с Киром, как и я, провожают потрясенными взглядами нашего лесного соседа.

– Считается, что они никогда этого не делают в присутствии людей, – произносит наконец Азамат и ставит Кира на землю. – Ладно, пошли домой. Боги, Кир, мы тут чуть с ума не сошли, я уже собирался созывать людей, чтобы прочесывать лес с двух концов. Почему ты сбежал?

Ребенок угрюмо молчит.

– Я думаю, – начинаю негромко, – что пытаться снова бессмысленно. Этот друг тебя найдет в своем лесу, куда бы ты ни забился. А в степи наши табунщики примут тебя с распростертыми объятиями. В любом случае здесь поблизости нет никаких городов, а деревни редкие и хорошо спрятаны. Зато в лесу полно зияний. Хочешь выдумку в жизнь воплотить?

Мы входим в дом, и Азамат помогает Киру высвободиться из тяжелой куртки. В ней явно бряцают монетки. Азамат глядит на ребенка в упор и вопросительно поднимает бровь. Тот тяжело вздыхает и извлекает из внутренних карманов два кошеля – попросту мешки с монетами – и Азаматов мобильник.

– А про какое ружье говорил демон? – спрашиваю, забирая свое имущество.

– Я взял из чулана, – тихо, почти шепотом отвечает Кир. Это первое, что он сказал сегодня утром. Он задумывается и быстро добавляет: – Это не я его утопил! Я защищался от демона, но он как-то оказался у меня за спиной, схватил ружье и бросил в озеро! Это не я!

– Хорошо хоть тебя не бросил, – вздыхает Азамат. – Ну чем ты думал, когда в лес пошел? А если бы на тебя разбойники напали? Ты же весь звенишь, из-за гор слышно!

Кир сглатывает и косится на отца.

– Она сказала, – он мотает головой в мою сторону, – что вы богатые и столько денег не проблема.

Азамат закатывает глаза и принимается читать нотации, все больше распаляясь по ходу.

– Да при чем тут деньги?! Тебя могли убить! Люди, звери, кто угодно! Ружье он взял, против демона. Можно подумать, великий охотник. Мой отец с пяти лет охотился, за всю жизнь в демона один раз попал! – Он в сердцах распахивает чулан и осматривает оставшиеся ружья. Качает головой. – Ты взял гарнетское. Ты хоть знаешь, что такое лазер? Как пользоваться самонаводящимся оружием? Даже если бы тебе встретился волк, а не демон, ты бы просто не понял, как стрелять! Оно же электронное, там режимы выбирать надо, а они словами написаны на неизвестном тебе языке!

Азамат закрывает глаза и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Пойдем завтракать, горюшко, – говорю я и тяну Кира за руку на кухню.

Ребенок смотрит то на меня, то на отца круглыми глазами и пригибает голову. Филин с ободранным носом плетется за нами, волоча поводок по полу. Вид у него несколько более виноватый, чем у хозяина.

– Ты хоть еды с собой какой-нибудь брал? – спрашивает Азамат более спокойным тоном.

– Взял, – тихо отвечает Кир, – несколько банок этой молочной штуки. Но все съел уже, не удержался.

Я подтаскиваю его к раковине.

– Руки мой, и за стол.

Азамат накладывает Киру порцию омлета и выдает псу суповую косточку с изрядным слоем мяса. Потом проверяет исправность телефона и звонит на ферму заказать еще продуктов. Я тем временем протираю Киру поцарапанный лоб – там фигня, конечно, но с их заморочками лучше не рисковать. Кир жмурится и с отвращением принюхивается к дезинфицирующей мази, потом садится за стол и неуверенно принимается есть. Я приземляюсь напротив с чашкой чая. Мы с Азаматом уже сытые, да и кусок в горло не лезет после утренних треволнений. Воцаряется неприятное молчание, нарушаемое только стуком ложки о миску. Азамат стоит у окна спиной к нам, завернувшись в собственные волосы, как в плащ. Я смотрю на Кира, он зыркает то на меня, то на отца. Молчание затягивается.

Наконец Кир не выдерживает. Бросает ложку и выкрикивает Азамату в спину:

– Ну что?!

– Жду, пока ты ответишь на вопрос, – спокойно сообщает Азамат.

– На какой?!

– Почему ты сбежал, – поясняю я.

– Какая вам разница?.. – гораздо тише переспрашивает Кир.

– Нам есть разница.

– А что я должен был делать? – вскидывается он.

– Лечь в кроватку и спать, – отвечаю доходчиво.

– И что было бы дальше? Чего вы от меня хотите? – Кир явно нервничает и злится.

Азамат наконец-то отлипает от окна и присаживается к столу.

– Мы ничего от тебя не хотим, – спокойно говорит он Киру. – Ты мой сын.

– Наш сын, – поправляю я.

– Да, – кивает Азамат. – Наш сын. Мы просто хотим, чтобы ты жил с нами, чтобы тебе было хорошо.

– И что я должен за это делать?

– Да ничего ты не должен, – вздыхаю я. – Ты вообще, что ли, не представляешь, как дети в семьях живут?

Кир поводит плечами.

– То законные дети.

– Ты будешь считаться законным, – напоминаю.

– Но вы-то будете знать правду.

– О боги, Кир! – восклицаю нетерпеливо. – Я сама незаконный ребенок, успокойся уже! В этом нет ничего особенного, такой же человек, как все.

Ребенок таращится на меня, как на привидение, несколько секунд. Потом уточняет у отца:

– Это правда?

Тот кивает.

Кир сдвигает брови и некоторое время смотрит в стол.

– Вы вчера говорили, что убьете меня, когда я засну.

Мы с Азаматом синхронно вытягиваем головы вперед и офонарело переспрашиваем:

– Чего?..

Кир несколько смущается.

– Ну, вы вчера говорили с кем-то по телефону… там, в другой комнате. И сказали, типа, я бы дождался, пока он отрубится, и того…

Я тупо моргаю. Азамат сначала тоже растерянно хмурится, а потом принимается хохотать.

– Что ты на самом деле сказал? – интересуюсь.

– Это самое, – покатывается муж, – только не про того человека! Про знающего! Ой, не могу, Кир, ты уж если подслушиваешь, то подслушивай целиком! – Он немного просмеивается и трясет головой. – Речь шла о том, что делать со знающим, который надоумил твою мать тебя родить. Но даже его мы не собираемся убивать, я говорил об изменении памяти. Мой друг – очень могущественный духовник, он может справиться даже с сильнейшими из знающих. Я просто предположил, что во сне человек более уязвим, вот и все. Кир, – Азамат окликает мальчишку, чтобы тот посмотрел на него. – Я тебе клянусь, что ни я, ни Лиза не собираемся тебя убивать и вообще обижать. Понимаю, что тебе трудно в это поверить, но надеюсь, когда-нибудь удастся.

Ребенок опускает глаза. На некоторое время снова воцаряется тишина, хотя уже не такая напряженная.

– Что мне будет за побег… и кражу? – наконец спрашивает Кир.

Азамат смотрит на меня, слегка улыбаясь. Я поднимаю брови и качаю головой.

– Два дня без сладкого, – сообщает Азамат ребенку.

Кир пару секунд ждет, потом переспрашивает:

– И все?

– Все, – заверяет Азамат. – Один – за то, что напугал нас, второй – за то, что действовал на основе непроверенной информации. Тебе надо многому научиться, но в первую очередь – думать.

– Надо-то оно надо, – быстро соглашается Кир, уводя речь от наказания, – да кому я нужен, учить меня.

– Мне нужен, – с расстановкой говорит Азамат. – Я и буду учить. Говорят, у меня неплохо получается.

Кир очень странно на него смотрит, а потом утыкается в тарелку. Там холодные остатки омлета.

– Можно, я доем? – спрашивает ребенок.

– Естественно, – говорю. – Только давай подогреем. Смотри, вот это разогреватель. Ставишь сюда, жмешь на кнопку…

Обучение началось.

После затянувшегося завтрака отвожу Кира в свой кабинет. Хорошо, что я не стоматолог и ничего жуткого на вид у меня в кабинете нету. Посредине стоит операционный стол под лампами, у стены две кушетки и бесконечные шкафы. Аппараты на полках тоже выглядят безобидно. Единственное, запах специфический, а так бояться совершенно нечего.

Кир, нервно поводя носом, усаживается на кушетку и замирает, как каменный, пока я мажу его поцарапанный лоб.

– Заживет через несколько часов, – говорю. – А теперь давай раздевайся.

Кир несколько секунд переваривает просьбу, глядя в сторону, потом начинает медленно выполнять.

– Ты не особенно тяни, – прошу. – Меня не процесс интересует, а результат.

Сама меж тем подкатываю большой стационарный сканер, дающий трехмерное изображение за один прокат. Ребенок все снятое аккуратно складывает рядом на кушетку. Тощий – ужас!

– Трусы можешь оставить, – говорю. – И становись вот сюда.

Он послушно встает по стойке «смирно» и без малейшего движения выдерживает сканирование. Все бы так.

– Отлично, – хвалю, рассматривая получившуюся картинку. Она мало отличается от исходника, что так скелет, что сяк. – Одевайся и иди сюда.

Кир поспешно напяливает обратно всю одежду. Такое впечатление, что, если бы куртка не осталась в прихожей, и ее бы надел. Подходит осторожно, старается держаться подальше.

– Вот гляди, – говорю, показывая на экран сканера. – Это ты. Можешь полюбоваться на свой скелет.

Уже произнеся эту фразу, я вдруг начинаю сомневаться, не напугала ли ребенка. Но, кажется, нет. Кир с открытым ртом таращится на экран, где медленно крутится его скан. Я увеличиваю голову и тщательно просматриваю все кости, но не обнаруживаю ничего, кроме последствий рахита, да и те почти незаметны. Никаких инфекций или признаков заболеваний сканер не отмечает. Я ожидала, что все будет намного хуже.

– Налюбовался? – подмигиваю.

– Нет, – честно отвечает Кир. – Никогда не видел скелетов живых людей!

– Ладно, – говорю, – потом посмотришь. Главное, у тебя ничего не сломано, и меня это очень радует. Теперь я хочу убедиться, что ты здоров. Для этого мне придется взять у тебя немножко крови. Больно не будет. Ты не против?

Кир отвлекается от экрана и нервно облизывает губы.

– Я ничем не болею.

– Ты можешь не знать. Не бойся, это совсем не страшно, зато будем уверены, что все хорошо. И я не знающая, ничего плохого я с тобой через кровь не сделаю. Ну как, согласен?

– А если нет? – Ребенок косится на меня, плотно сжав губы.

Я вздыхаю.

– Ну, если нет, то придется ограничиться осмотром и анализом ДНК… Э-э… Это значит, что я поскребу ваткой у тебя во рту. Но все-таки кровь посмотреть было бы лучше. Это правда не ст…

– Нет, а если я вообще не согласен никакие… ну, ничего? – уточняет Кир.

– Ну привет, – развожу руками. – А вдруг ты действительно чем-то болен? Лучше лечиться сейчас, пока ничего не болит.

– Лечиться? – переспрашивает Кир.

– Да… – Не совсем понимаю, что он хочет услышать.

– Это типа всякие отвары пить?

– Возможно, хотя скорее таблетки, они не такие противные.

– А есть?

Он спрашивает про еду, а не про наличие таблеток. В муданжском это совсем по-разному звучит. Смысла от этого не прибавляется, правда.

– Что есть? Что-то я совсем тебя не понимаю.

– Мне можно будет есть?

– Конечно! – удивляюсь я. – Почему у тебя вообще такой вопрос возник?

Их там в приюте не кормили во время болезни, что ли?

– Вы вчера сказали, что мне можно есть, пока я здоровый. Значит, если заболею, то нельзя?

Я, наверное, очень глупо выгляжу: стою посреди собственного кабинета и с рыбьим выражением лица пялюсь на ребенка. Наконец титаническим усилием припоминаю, что он мог так неправильно понять.

– Я сказала, что ты можешь есть сколько хочешь, лишь бы не болел. Ты об этом?

Он серьезно кивает. Я тяжело вздыхаю и тру лицо руками.

– Ты опять все не так понял. Я просто боялась, что ты слишком много съешь и тебе от этого станет плохо. Так бывает, особенно от жирного и жареного. Азамат стал меня уговаривать, что, мол, ты в приюте редко мясо ел, так что ограничивать тебя сейчас – неправильно. А я сказала, что ограничивать и не надо, главное, чтобы тебе плохо не стало от еды. Короче, даже если окажется, что ты чем-то болеешь, кормить тебя мы не перестанем.

Кир внимательно смотрит на меня на протяжении всей тирады, явно стараясь понять все, что я говорю. Когда я замолкаю (совершенно без уверенности, что донесла свою мысль), он еще немножко меня рассматривает, а потом заявляет:

– Ну раз так, то ладно. А как вы будете доставать кровь?

Ребенок изучает шприц так, как будто это новый мобильник. За процессом он тоже следит с невероятным любопытством, а потом еще старательно вглядывается в экранчик анализатора, хотя там ничего захватывающего не показывают. Чтобы скоротать время, я немножко объясняю, что такое кровь и зачем она вообще нужна. Знаю ведь, что даже у образованных муданжцев об этом совершенно средневековые представления. Кир слушает с таким вниманием, как будто от этого его жизнь зависит. Так и не понял, что еду не отберем, что ли?..

В результатах теста, к счастью, не оказывается никакого криминала. Небольшой авитаминоз, да и только. Анализатор выводит результаты в виде цветной диаграммки, и ребенок долгое время ее изучает, даже интересуется, чего у него в крови больше всего, а чего меньше всего. Я тем временем прогоняю тест ДНК и убеждаюсь, что передо мной действительно сын Азамата. Не то чтобы у меня были какие-то сомнения, но так, для уверенности. Заодно показываю Киру, где совпадают области в его и папином геноме. Я вполне уверена, что он ни финты не понимает из моих объяснений, кроме, собственно, мысли, что у него с Азаматом половина чего-то одинаковая.

Азамат, легок на помине, стучится в дверь.

– Ты его тут не совсем еще запугала? – спрашивает.

– Я не малявка, которую можно запугать, – обижается Кир.

Азамат посмеивается, а я добываю из шкафчика шипучие детские витамины и растворяю для Кира одну таблетку.

– На-ка вот, выпей. Чтобы всего хватало.

Кир изучает на просвет оранжевую шипучую жидкость, потом пробует. Странно на меня смотрит и залпом допивает.

– Придется тебе, – обращаюсь к Азамату, – немного скорректировать наказание. Детские витамины все сладкие, а ему нужно пропить курс. А ведь кое-кто, оказывается, не один, а два раза подслушал нас и все неправильно понял. Надо с этим что-то делать.

– Я думаю, постепенно утрясется. – Азамат подходит поближе и кладет Киру руку на голову.

– Ты не хочешь отдохнуть, ребенок? – спрашиваю.

– Я не ребенок, – ворчит он в ответ. – И я в унгуце выспался.

Азамат смеется.

– Да ладно, до двенадцати лет все ребенок. Ну раз не устал, то пошли, может, погуляем? На лодке покатаемся?

Кир смотрит на него исподлобья и тихо просит:

– А можно, я дома останусь?

– Нагулялся уже, что ли? – хихикаю.

Он неопределенно пожимает плечами.

– Ладно, – легко соглашается Азамат. – Тогда, может, поиграем? Мне летом подарили очень красивый набор для «Хитрого купца», да все случай не подворачивался открыть. Играл в такое?

Кир мотает головой. Я тоже.

– Ну, Лиза, тебе могу сказать, что это игра наподобие «Монополии». Ее-то знаешь? Вот, только «Хитрый купец» гораздо подробнее. Пойдемте в гостиную.

Мы спускаемся вниз, и Азамат извлекает из шкафа небольшой сундучок, расписанный золотыми узорами. Из него достает операционную флешечку с игрой и четыре голопроектора, расставляет их на ковре и включает. Они пару раз мигают и создают изображение, кривовато растянув его между собой. Азамат выравнивает проекторы так, чтобы углы картинки были прямыми. Картинка, собственно, представляет собой карту Муданга, а с краю в рядок разместились маленькие Брога, Гарнет, Арей, Эспага, Земля и еще несколько планет расселения и космических станций.

Кир завороженно смотрит на проекцию, пока Азамат подкручивает рычажок на ведущем проекторе, чтобы пестрый ковер не просвечивал сквозь картинку. Далее из коробки появляется что-то типа мини-рулетки, в смысле, не той, которой меряют, а той, в которую деньги просаживают. Азамат объясняет, что она в муданжских настольных играх выполняет ту же функцию, что у нас кости. Следом за рулеткой Азамат вынимает стопку карточек с картинками и двухмерными штрихкодами, а еще маленький беспроводной сканер.

– Тасовать умеешь? – спрашивает Азамат Кира.

Тот снова мотает головой.

– Ну смотри. – Азамат показывает, как перемешивать карточки, потом отдает колоду Киру, и тот, немного помаявшись поначалу, быстро наловчается.

– Суть игры такая, – тем временем объясняет Азамат. – Ты торгуешь каким-то товаром, сам выбираешь каким. Сначала ты заводишь маленькую лавочку, где позволит исходный капитал. Потом начинаешь постепенно расширяться, нанимать продавцов, договариваться с поставщиками. Создаешь магазины в больших городах. Если дела идут хорошо, можешь расшириться в космос, торговать с другими планетами. Еще у тебя есть всякие возможности – оплатить обучение работнику, шантажировать кого-нибудь, выиграть соревнования и получить приз, жениться на богатой вдове и так далее. Все это на карточках. Но есть и плохие вещи – неурожай, пожар, болезнь, работник может что-то украсть, ну, в таком духе. Ты можешь нанять знающего и подкидывать эти несчастья конкурентам. Но и они тебе тоже могут их подкидывать. Ну и наконец, вот тут на рулетке есть цветные сектора. Это вмешательство богов. Они непредсказуемы, хотя и зависят от того, какой бог вмешивается. Некоторые тебе благоволят, другие наоборот. Их можно пытаться задобрить, а можно узнать предсказания. Для этого надо нанять духовника. Ну давай начнем играть и разберемся.

Игра оказывается действительно захватывающей, гораздо интереснее «Монопольки», а красочные изображения на карточках и очень хорошо проработанная проекция добавляют еще больше кайфа. Некоторые персонажи даже узнаваемы, например, Ажгдийдимидин. Азамат говорит, что даже кое-кто из знающих срисован с натуры. Когда выпадают сектора deus ex machina, во всю проекцию появляется изображение какого-нибудь бога, грозного или милостивого. Ирлик нам ни разу не выпал, так что уж не знаю, похожи они на себя или нет.

Я выбрала акушерские услуги и худо-бедно организовала сеть «клиник» на юге страны, но прогорела на образовании для работников, потому что все чертовы бабы повыходили замуж и бросили работу. Сижу ворчу, что игра шовинистическая, хотя и понимаю, что реальность Муданга, скорее всего, именно такова. Кир решил торговать лошадьми, Азамат – техникой. Поскольку я продула за первые полчаса, то дальше могу с интересом наблюдать за процессом.

Кир вытягивает из колоды карточку и долго вдумчиво на нее смотрит. Хмурится. Но игра продолжается, и надо делать ход.

– Что-то непонятно? – спрашивает Азамат.

– Не, все зашибенно, – задумчиво отвечает Кир, вставляет карточку в веер и ходит с другой – то есть считывает сканером ее штрихкод. Но задумчивость его не покидает. Наконец через пару ходов он поворачивается ко мне.

– Вы читать умеете?

– Да-а, – растерянно подтверждаю я.

– Можете сказать, что это за карта? Только ему не говорите, – кивает на отца.

Азамат хмурится и вдруг вскидывает голову.

– Погоди, так ты же читать не умеешь!

– Умею! – тут же резко отвечает Кир. И добавляет тише: – Почти. Тут слово какое-то сложное.

– Вас в приюте учили читать? – удивляется Азамат.

– Не нас, а меня, – гордо заявляет Кир. – Я спер у Гхана его деревянную ногу и не отдавал, пока он мне не объяснил азбуку. Объяснил он, правда, плохо, я до сих пор не все могу прочесть. Но буквы все знаю!

Мы с Азаматом переглядываемся в легком офонарении.

– Какая сознательность, – говорю. – Меня в детстве было не заставить учиться читать.

– Так вы женщина, – пожимает плечами Кир. – Вам работать не надо. А меня Гхан в двенадцать лет выгнал бы, и пришлось бы работу искать. А на работе сразу поймут, раз читать не умеет, значит, безродный, можно платить крохи и заставлять все делать. А так я могу соврать, что, мол, родня в глухом лесу где-нибудь живет, никто же не поедет проверять. Ну ладно, вы мне скажете, что тут за слово написано? А то нечестно, он-то читать умеет как следует!

Азамат встает и выходит из комнаты, чтобы не подслушивать. Я гляжу на карточку, там написано «инвестор» и картинка с радушным мужичком с мешком денег. Слово «инвестор» заимствовано из всеобщего, немудрено, что Кир с ним не справился. Объясняю ему, что к чему.

Азамат возвращается и продолжает игру, но видно, что мыслями он где-то далеко. Проворонил выгодную сделку, потом обсчитался, чего с ним и в жизни-то никогда не бывает. В итоге выигрывает Кир, хотя и с небольшим отрывом.

– Молодец, – улыбается ему Азамат, собирая карточки. – Ишь ты хитрый какой!

– Вы не в полную силу играли, – ворчит Кир. – Так неинтересно.

– Ну, это ведь была ознакомительная игра, – пожимает плечами Азамат. – Но ты прав, я задумался. У меня тут есть… – он встает, подходит к полке с электронными книгами, принимается их вытаскивать и листать содержание, – сказки и легенды, они несложные, хотя многие для совсем маленьких детей, я ведь Алэку покупал… Но тебе надо, наоборот, что-то международное, чтобы там новые слова были. О, придумал! – Он ставит книжки обратно и достает из ящика комода местный большой бук. – У меня есть тексты, которые я переводил с Лизиного языка в качестве упражнения. Там и рассказы, и статьи, и всякие отвлеченные вещи. Вот их мы с тобой и почитаем. Сейчас, выведу на большой экран… – Он включает висящую на стене большую панель и подсоединяет к ней бук по беспроводному каналу. На экране появляется интервью с директором какого-то гарнетского холдинга родом с Тамля.

– Вот, попробуй почитать, – предлагает Азамат.

Кир внимательно смотрит на экран и молчит.

– Ну, чего ты, разве так сложно? – подбадривает Азамат.

– Нет, – пожимает плечами Кир и снова замолкает.

– Он тебя просит вслух почитать, – говорю, сообразив, в чем дело.

– Это как? – спрашивает Кир.

– Произноси то, что читаешь.

– А! – Ребенок кивает и принимается безо всякой интонации озвучивать: – Скажите пожалуйста как получилось что вы приехали на… Га-р-нит… нет. Гарнет. У меня восемь старших братьев и не было ш… шен… шан…

– Шансов, – подсказывает Азамат. – То есть возможностей.

– Ага. Шансов у-нас-ле-до-вать дело отца.

– Очень хорошо, – хвалит Азамат. – Ты понимаешь все, что читаешь?

– Ну да, чего там. Если восемь братьев, понятно, что ему ни финты не достанется! Вот и поехал на заработки.

– Отлично, давай дальше.

– Какая была ваша первая работа. Я торговал х… чем?..

– Хот-догами. Это еда такая.

– Мм. Хот-дугами. Нет. Хот-догами. Так?

– Да, молодец. Продолжай…

В таком духе Кир преодолевает всю статью, старательно заучивая все незнакомые слова. Азамат открывает следующую, про оптимальный распорядок дня. Кир справляется с первым предложением и останавливается.

– Зачем вам нужно, чтобы я это читал?

Азамат удивляется.

– Как зачем? Чтобы ты учился читать.

– Я очень много слов не знаю, – хмурится Кир. – И некоторые буквы вместе совсем не так читаются, как я думал. Это все с одного раза не запомнить.

– Зачем с одного раза? Никто за один день читать не выучивается. Будем каждый день заниматься, глядишь, через два-три месяца будет результат.

– Каждый день? И вы будете со мной сидеть каждый день и читать эту чушь?

– Ну почему чушь, это все полезные вещи. Не обещаю, что прямо совсем каждый день получится, я все-таки работаю много, но постараюсь. В конце концов, время на занятия с сыном – это святое, все понимают.

Кир хлопает глазами пару раз, потом оборачивается к экрану, несколько секунд сидит, вдруг вскакивает.

– Можно я выйду?

– Естественно, – смеется Азамат, и Кир исчезает в направлении туалета.

– Хорошо хоть спросил, – хихикаю я. – Придется тебе его в столице поселить, если хочешь каждый день заниматься.

Азамат в полный рост растягивается на ковре.

– Да это понятно, и думаю, я ему еще найду учителей. В школу-то его не возьмут, имя глухое. Ну хоть дома поучится чему-нибудь. Может, ремеслу какому, или действительно торговлей займется.

– Он может получить нормальное образование на Земле, – напоминаю. – Главное, пройти с ним школьную программу, а там пожалуйста. Кстати, если будешь еще болтать с маршалом, попроси его обеспечить твоему ребенку визу, я думаю, он не откажет.

– Чтобы отправиться на Землю, Киру нужно еще и всеобщий освоить. Это долго, а ему бы пока с родным разобраться. Ладно, время еще есть, посмотрим, к чему у него склонности.

Азамат перекатывается на живот и снова утыкается в бук, находит сайт муданжского производителя развивающих игр для мальчиков и принимается отмечать галочками все подряд.

– В любом случае, – говорю, – всеобщий полезно выучить. А про Землю ему лучше пока не говорить, а то что он о нас подумает: только взяли и уже куда-то отсылать собираемся. И так до сих пор не верит, что мы ему ничего плохого не сделаем.

Азамат кивает, не отрываясь от экрана.

Ко мне подходит Филин и тычется носом в коленку.

– Тебя выпустить погулять? – спрашиваю.

Он виляет хвостом.

– Пошли. – Встаю и вывожу пса в прихожую, отпираю входную дверь. Но Филин стоит перед дверью ванной и нервно свистит носом.

– Выход тут, – говорю.

Пес не обращает на меня внимания. Я замечаю, что в ванной горит свет, а в туалете нет. Наверное, Кир там. Подхожу поближе, собираюсь его позвать, но слышу какие-то сдавленные звуки. Эге, все-таки ему поплохело от переедания. Надо бы ему помочь, но меня он застесняется небось, лучше Азамата позову.

Азамат, переполошившись, подскакивает к двери ванной и стучит. Ответа нет.

– Кир! – зовет он. – Тебе плохо?

– Не-ет, – слышится дрожащий голос.

– Мы тебе можем дать лекарство, чтобы все прошло!

– Не надо, все хорошо, – доносится из ванной. Потом все звуки заглушает шум воды.

Наконец щелкает замок, и Кир являет нам свой мокрый лик. Азамат тут же дает ему полотенце и, поскольку ребенок не пытается никак его использовать, вытирает ему лицо.

– Точно все хорошо? – озабоченно спрашивает Азамат.

– Точно, – странным голосом отвечает Кир и тихонько хлюпает носом. Глаза у него красноватые.

– Ты плакал, что ли? – выпаливаю не подумав.

– Нет!!! – рявкает Кир так резко, что становится очевидно: плакал.

Азамат подхватывает его под мышки и усаживает себе на локоть, второй рукой прижимая к плечу. Ребенок, конечно, уже большой, но папа все еще гораздо больше.

– Ну в чем дело, сынок, что-то не так? – тихо спрашивает Азамат, поглаживая Кира по спине. – Ты можешь мне пожаловаться, я не засмею.

Кир пытается вывернуться, но потом его опять развозит, он хлюпает носом и прячет лицо. Я понимаю, что у меня есть только два варианта: уйти и оставить их наедине, показав, что это их семейное дело, или присоединиться к Азамату, посюсюкать и таким образом дать понять, что меня происходящее с Киром тоже касается. Пару секунд поколебавшись, выбираю второе. Подхожу поближе и тоже кладу руку Киру на спину.

– Прятаться не обязательно, – говорю. – Иногда бывает, что надо поплакать, это полезно.

– Уже взрослый, чтобы плакать! – сдавленно отвечает Кир откуда-то из-под мышки.

– Неправда, – спокойно сообщает Азамат. – Я тоже иногда плачу. И скажу тебе по секрету, даже Старейшина Унгуц пару раз при мне пускал слезу, а он старший в столичном Совете. Возраст тут совершенно ни при чем.

– Ты-ы?! – Кир так удивляется, что поворачивается к Азамату лицом, оно у него совсем мокрое и красное.

– Ну да, – кивает Азамат. – Когда случается что-нибудь очень плохое или очень хорошее или когда песню красивую слушаю. Так что у тебя-то за горе?

Кир явно собирается ответить, но, видимо, это вызывает новую волну эмоций, и он снова всхлипывает и закусывает губу.

– Ладно, ладно. – Азамат похлопывает его по спине. – Пойдем, я тебе гармарры заварю.

И несет его в комнату. Я оглядываюсь в поисках Филина. Тот спокойненько сидит под стеной и никуда не рвется. Я показываю ему на дверь, но он встает и уходит вслед за Азаматом. Видать, нарочно меня привел к Киру, чтоб утешила. Ну хотя бы пес у мальчишки умный. Иду в кухню и приземляюсь на диван рядом с Киром, глажу его по голове, пока Азамат гремит чайниками. Наконец ребенок закачан успокоительным, и в его движениях появляется характерная вялость. Азамат садится по другую сторону от него, а Филин ложится у ног.

– Ну расскажи нам теперь, – прошу, – что тебя так расстроило.

– Не расстроило, – мотает головой Кир. – Просто так странно… Ты хочешь меня учить, – он косится на Азамата, – как настоящих детей учат. Я думал, ты меня забираешь, чтобы убить. И вчера так думал, и сегодня. – У него по щекам снова начинают течь слезы. – И одежду купили, чтобы я вам поверил, а я не верил, потому что богатый человек может кому угодно что угодно купить, даже если не понадобится. А оказывается, ты правду говорил, потому что, кого убить хотят, с тем не занимаются и не разговаривают, чтоб не привязаться и не пожалеть. Я знаю, мать на меня и не смотрела никогда и ни разу не спросила ни о чем, и другие… – Он всхлипывает, я еле могу разобрать, что он тараторит. – Я видел, как других убивали в лесу, им иногда и одежду дарили, и игрушки, но не учили ничему, не разговаривали, а одна женщина дочку свою убить хотела, а та ей говорит: мама, ты красивая, и они разговорились, а потом эта женщина Гхану говорит, я не могу ее убить, она человек… Когда понимают, что ты человек, убить не могут…

Азамат притягивает его к себе, потому что сквозь рыдания уже ничего не разобрать, и ребенок плачет, уткнувшись носом в отцовскую рубашку, а я держу его за руку и глажу по плечу, чтобы напомнить и о своем существовании.

Где-то через полчаса он засыпает, вцепившись в Азамата. Мы осторожно укладываем его поудобнее на диване и Азаматовых коленях. Я приношу мужу бук, чтобы не скучал, пока ребенок спит, а сама, за неимением других дел, принимаюсь готовить обед. В конце концов, у нас сегодня особый гость вечером.

Глава 14

– Азамат, я надеюсь, ты понимаешь, что это так оставлять нельзя, – замечаю через плечо в процессе нарезки лука.

– Что именно? – рассеянно уточняет муж.

– Ситуацию с приютами. То, что там убивают детей. Что их не учат.

Азамат тяжело вздыхает и молчит. Оборачиваюсь. Он закрыл бук и смотрит на меня снизу вверх внимательно и тяжело.

– Лиза, я знаю, что муданжские традиции и здравый смысл в твоем понимании не всегда совпадают, и мои собственные этические представления тебе бывают чужды. Но не надо путать меня с Киром. Это он – забитый ребенок, не видевший в жизни ничего лучшего. У меня все же сформировались некие смутные представления о том, что можно и чего нельзя делать.

– Лапуль, я понимаю, что ты злишься, – хмурюсь, – только не надо на мне это вымещать. Я тоже не в восторге. Извини, если неправильно выразилась. На самом деле я хотела спросить, что именно ты собираешься предпринять.

Азамат долго выдыхает и допивает гармарру, оставшуюся у Кира в пиале.

– У меня есть пара идей, но их надо обсуждать с Советом. Законы принимаю не я. Но вообще любопытно было бы выяснить, что они знают о ситуации. Кто-то же дает имена этим детям. Кто-то видит их судьбы. – Он замолкает, задумавшись. Потом трет глаза. – Прости, я действительно на тебя сорвался. Я так хотел быть хорошим Императором, все делать в согласии с традициями и спокойно наращивать благосостояние. А придется все-таки переворачивать горы. Люди-то не хотят перемен. Не хотят думать о плохом, о смерти и несчастьях. Я сам был твердо уверен, что уж проблему безродных до меня никаким ветром не донесет. А оказывается, у меня есть такой мальчик… – Он осторожно, кончиками пальцев, чтобы не разбудить, проводит по волосам Кира. Мне кажется, даже к Алэку он не относится с такой нежностью.

Кстати, между прочим, надо еще раз позвонить Тирбишу, Алэк сейчас не должен спать. Да и молоко стравливать пора. Скорее бы уже добраться до столицы, а то что-то я совсем загуляла. Еще неизвестно, как Азаматовы дети друг к другу отнесутся…

Мою руки и выхожу в прихожую с телефоном, чтобы не разбудить Кира, если Алэку вздумается повизжать. Тирбиш берет трубку мгновенно.

– О, Хотон-хон! Хорошо, что позвонили. Домой-то собираетесь? Алэк уже весь извелся, в Алтонгирела игрушками швыряется.

– Думаю, мы сегодня ночью прилетим, – говорю. – Я сейчас видеорежим включу, покажи мне мою деточку.

Деточка меня узнает, радуется и принимается изо всех сил колотить погремушкой по перильцам манежа. Я улюлюкаю и машу рукой в маленький экранчик. Боже, как же хочется домой, и чтобы все было как позавчера. Но теперь, с Киром, наверное, все изменится. Азамату с ним интереснее, чем с маленьким, а я вообще непонятно как должна себя вести. Ясно, что мальчишке нужна поддержка, но меня он, кажется, от стенки не отличает. Алэк вот зато отличает, пищит и улыбается. У него-то мамин загул на пару дней – худшее несчастье. Его все любят, все ему рады, как же, князь ведь, престолонаследник. И как он будет править этими людьми, которые его всю жизнь носили на руках? Тоже противоестественно и совсем не похоже на нормальные человеческие отношения. Вот если Азамат решит проводить какие-нибудь глобальные реформы, и многим они не понравятся, то он всегда может сказать: вы сами меня выбрали, так терпите. А что скажет Алэк? Вы выбрали моего отца? Моя власть от богов? Хватит ли у него сил пойти наперекор любящим его людям, чтобы сделать что-то правильное? И как нам с Азаматом так вырастить этих мальчишек, чтобы они потом не угробили все, что мы создали? Такая тоска на меня навалилась, хоть плачь. Даже во время беременности такого не было. Скорей бы уже вечер, выдадим демону гостинец, и в столицу, в столицу! Греметь погремушками!

Впрочем, как выясняется, демон со светским визитом – это не то мероприятие, которое можно пережить, не включая мозг.

Остаток дня Кир спит, я вожусь по хозяйству, Азамат разбирает какие-то отчеты. Приезжает фермер, привозит свежих продуктов. Мы с мужем угрюмо молчим, думая каждый о своем. Хорошо, что ребенок спит.

Однако вот уже и стемнело, а демона все нет.

– Думаешь, он придет? – спрашиваю нетерпеливо. – Может, спросонок ляпнул, а потом одумался? Я не хочу тут до утра сидеть, у меня там младенец с ума сходит.

Азамат глядит на часы.

– К ночному кормлению ты все равно уже не успеешь, а потом Алэк до рассвета будет спать. Можем еще подождать.

– А чем мы демона кормить будем, если придет? – продолжаю занудствовать я.

– Сурчатиной, – пожимает плечами Азамат. – Они ее любят. Конечно, можно предложить на выбор… Вряд ли он захочет жареного или вареного.

– А пить он будет? В смысле, спиртное?

– Вряд ли… Слушай, ты по поводу визита Ирлик-хона меньше переживала. В чем дело?

– Я просто нервничаю, – сообщаю и для убедительности принимаюсь нарезать круги по кухне. – И хочу в столицу побыстрее. Тебя уже небось с собаками ищут.

– Никто меня не ищет, я отзвонился ребятам, все знают, где я.

– Ну, отлично, а я вот…

– Тсс! Слышала?

– Что? – Я затыкаюсь и прислушиваюсь. Тишина.

– Какой-то звук от двери был. Пошли посмотрим.

Мы выходим в прихожую, причем я стараюсь держаться у Азамата за спиной. Он открывает дверь. В свете лампочки под козырьком видно удаляющийся хвост.

– Э, куда? – вырывается у меня.

Хвост останавливается, темнота за ним разворачивается, появляются горящие глаза. И начинают неторопливо приближаться. У меня шерсть дыбом встает от этого зрелища, хоть и понимаю, что черного зверя в темноте не видно.

Перед самым порогом он преображается и неуверенно заходит в дом.

– Здравствуй. – Азамат слегка кланяется. – Что же ты так робко стучишь? Мы едва услышали.

Демон пожимает плечами.

– Дернул дверь – заперто, – сипит он.

– Люди обычно держат двери запертыми, – говорю. – Надо просто постучать или позвонить. Ну ладно, проходи на кухню, поешь…

Демон хмурится. Он невысокий, только чуть-чуть выше меня, на лицо подросток, узкий, тощий, с большими руками и ногами. Из-за копны спутанных волос голова кажется слишком большой. Одет он по-прежнему в свои лохмотья, хуже даже, чем на Кире были.

Азамат открывает дверь кухни и приглашает гостя пройти, но тот медлит, принюхивается и поводит ушами. Боится, что там ловушка, что ли? Ох уж мне эти обиженные дети.

– Пойдем. – Прохожу в кухню, маня лесного жителя за собой. Он следует за мной, хотя пару раз нервно оглядывается на Азамата.

Стол уже накрыт, и запах в кухне ужасно аппетитный. Я выдвигаю для гостя стул, сама сажусь в торце, Азамат – напротив. Демон некоторое время изучает кухню и мебель, потом залезает с ногами на стул и усаживается в кошачью позу, пофыркивая носом. Из гостиной доносится жалобный скулеж напуганного Филина, а потом шорохи – видимо, Кир проснулся.

– Ты предпочитаешь сырое или готовое? – вежливо интересуется Азамат у демона, а я иду проверять ребенка.

Он действительно только-только глаза открыл и теперь тоже принюхивается.

– Уже ужин? – сонно спрашивает.

– Да, – говорю, – и у нас в гостях лесной демон.

Кир мгновенно просыпается.

– Это еще зачем?

– Ну мы же его пригласили, – пожимаю плечами. – Не волнуйся, тебя в обиду не дадим.

Ребенок садится и сползает с дивана, явно утратив аппетит.

– Часто он у вас бывает?

– Дома впервые, но мы ему выставляем гостинцы каждый раз, как здесь ночуем.

Из кухни доносится светский бубнеж Азамата, изредка перемежаемый хриплыми рваными репликами гостя.

– Пойдем, – подбадриваю Кира. – Мне ужасно любопытно с ним поболтать. Тебе нет?

Кир пожимает плечами и угрюмо топает на кухню, протирая глаза кулаком. Садится напротив демона, между мной и Азаматом.

– Привет, – говорит он гостю безрадостно.

– Сам привет, – фыркает демон, скривив губы набок. То ли Азамат его успокоил, то ли появление Кира так порадовало, но он больше не дергается из-за каждого движения. Перед ним уже стоит пиала с бульоном и лежит сырой сурчиный окорочок. Кир хмуро смотрит на меня и накладывает себе в пиалу три порции. Я только усмехаюсь.

– Давайте все познакомимся, – говорю. – Я Лиза.

Демон склоняет голову и смотрит на меня без выражения.

– Азамат, – представляется муж, кивая.

– Кир, – с набитым ртом бубнит ребенок.

Гость пару секунд думает, потом произносит:

– Хос.

– Очень приятно, – старательно изображаю светскую улыбку. – Ты давно тут живешь?

– Раньше вас, – уклончиво отвечает Хос.

– А можно спросить, сколько тебе лет? – продолжаю я. Уж спрашивать, так все.

Демон долго думает, склонив голову набок, потом откусывает кусок мяса, не жуя проглатывает, запрокинув голову, и только потом, когда я уже решила, что он не понял вопроса, отвечает:

– Десять весен.

– Ого, так ты почти взрослый, – замечает Азамат, как будто разговаривает с племянником.

Хос хмурится и кивает. Потом как-то странно урчит и вдруг говорит:

– Через.

Потом думает еще и продолжает:

– Две весны уйду.

Мы с Азаматом отвечаем одновременно.

– Уйдешь из нашего леса? – уточняет Азамат.

– Ты плохо знаешь человеческий язык? – спрашиваю я.

Хос втягивает голову и трясет ею.

– Он ни фига не понял, – чавкает Кир.

– Да, – соглашается демон.

Азамат кивает мне, мол, уступаю. Я повторяю свой вопрос. Хос опять долго думает, потом отвечает по частям:

– Редко. Говорю. Раньше. Людей не было. – Он мучительно задумывается, даже помогает себе жестом, и наконец выдает: – Здесь!

– Клево, – комментирует Кир. – Есть кто-то тупее меня.

Не успеваю я его одернуть, как демон щелкает по фасолине на блюде, и она прилетает точно Киру в нос.

– Едой не играют! – возмущенно восклицает тот.

– А гостей не оскорбляют, – нравоучительно добавляет Азамат.

– Я пошутил, – ворчит Кир.

Демон морщит нос и поворачивается к Азамату.

– Да, так я спросил… – вспоминает тот. – Ты уйдешь из нашего леса?

Хос серьезно кивает.

– Лес мамки. Вырасту – уйду.

– О, так ты тут не один? – удивляется Азамат. – Я думал, вы всегда поодиночке живете.

Демон мотает головой.

– Котята с мамкой. Взрослые – поо… – Он снова машет рукой, мол, все поняли.

– Вот как. – Азамат качает головой, свыкаясь с новой информацией. – А все демоны умеют говорить?

Хос оскаливается и отвечает вместо своего обычного сиплого голоса каким-то жутковатым рыком:

– Сам ты демон!!!

Кир давится бульоном, я пригибаюсь, Азамат широко раскрывает глаза.

– Прости, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть… А как же вы сами себя называете?

– Хозяева леса, – надменно сообщает Хос. Потом снова напрягается, стараясь сформулировать следующую фразу, но видно, что ему истерически не хватает словарного запаса. Наконец он выдает: – Кто скажет «демон», тот грязная макака.

Мы с Азаматом несколько офигеваем, а Кир не выдерживает и начинает хохотать.

– Кир, успокойся, – просит Азамат. – Извини, Хос, мы действительно не хотим тебя обидеть, просто…

– Знаешь, Хос, – перебивает его Кир, – я могу тебя научить паре выражений повеселее!

– Давай ты не будешь этого делать? – вздыхаю я. – Детям не положено так ругаться…

Хос фыркает, Кир внезапно шипит, Хос хватается за край стола. Я понимаю, что под столом между этими двоими происходит война ногами.

– Э! – окликаю их. – Парни, вы чего?

Хос морщится и цедит:

– Копыта!

– Не копыта, а ботинки, – важно поправляет Кир. – Новые. И вообще, кто бы говорил, у самого-то когти!

Хос оскаливается.

Азамат смотрит на все это безобразие с блаженной улыбкой, подперев щеку ладонью.

– Лиза, не нервничай. Мальчики знакомятся.

У меня начинается приступ истерического хихиканья.

Кир бросает на Азамата довольный заговорщицкий взгляд и снова утыкается в тарелку. Хос берет окорочок и задумчиво вертит.

– Тебе что-то не нравится? – озабоченно спрашивает Азамат.

Тот пожимает плечами, откусывает и жует, потом запивает бульоном – не через край пиалы, а через сложенные трубочкой губы, как будто это соломинка. Потом робко поднимает взгляд на Азамата:

– Можно взять? В лес?

– В лес мы тебе целого дадим, и еще масла и сливок!

– Мм! – сипит Хос и вгрызается в ножку.

Когда остаются чисто обглоданные кости, даже без хрящей, он вдруг вспоминает, что Азамат задал вопрос.

– Говорим все, – кивает. Думает. Еще думает. Видимо, оставляет попытки вспомнить нужное слово. – Это тайна.

– Но?.. – подсказываю я.

Демон – то есть хозяин леса – часто кивает.

– Но это тайна, – повторяет для убедительности.

– А почему ты со мной заговорил? – спрашиваю.

Он грустно вздыхает.

– Думал, богиня. Люди боятся и… – Он машет руками вокруг головы, показывая на мои волосы.

– Ясно, – ухмыляюсь. – Извини, меня часто за богиню принимают.

– Не говорите другим, – просит Хос. – Пожа-алуйста.

– Не скажем, – решительно заверяет его Азамат. – Мы умеем хранить тайны.

Хос снова вздыхает, на сей раз облегченно.

– Кто ты? – спрашивает меня. – Человек?

– Да, но я с другой планеты. Э-э… ты знаешь, что такое планета?

Он мотает головой.

– Ты че, – удивляется Кир. – Даже я уже знаю, что такое планета. Пошли, покажу!

Он срывается с места, не доев, и мчится в гостиную, где на полу по-прежнему разложена игра.

– Во, гляди, это вот наша планета, Муданг. А вот тут Земля, Гарнет, Арей…

Демон внимательно вглядывается в картинку, которая послушно увеличивается по команде Кира. То есть не демон, а хозяин леса. Надо переучиваться, а то ведь ляпну.

– Хорошо, что мы его позвали, – вполголоса говорит мне Азамат. – Смотри, как он на Кира положительно влияет. Мальчику нужен друг того же возраста.

– Мальчику нужен друг, который бы помог ему освоиться в новых условиях, – ворчу я. – А не иная жизненная форма из леса.

– Не уверен. – Азамат склоняет голову набок. – Ты видишь, какие у Кира амбиции? Более образованный друг его будет раздражать, заставит чувствовать себя неполноценным. В то же время лучший способ усвоить новое – объяснить кому-нибудь. Конечно, будет прекрасно, если в столице Кир подружится с другими ребятами. Но не стоит запрещать ему общаться с Хосом.

– Да ты что, конечно, я и не собиралась ничего запрещать! Этот д… э-э, хозяин леса очень милый парень. Пускай тусуются вместе, мне не жалко. Только потом не удивляйся, что у тебя сын вместо букв выучится по деревьям скакать.

– А это тоже полезно, – великодушно улыбается Азамат. – Ловкость еще никому не мешала. Глядишь, станет хорошим охотником или лесоведом…

– Кем?

– Лесовед – человек, который прокладывает тропы, находит места для новых поселений, лесопилок, охоты или открывает месторождения. Это очень важная и ответственная работа, и мне бы в Канцелярии пригодился свой лесовед.

Пожимаю плечами. У Кира еще есть время выбрать профессию, чего заранее планы строить. Но Азамат прав, любые знания и умения могут пригодиться, по опыту знаю.

Пес Филин боком-боком прокрадывается из гостиной в кухню, чтобы страшный лесной житель его не заметил, и клянчит у Азамата пожрать. Хватает кусок и прячется под стулом в углу.

Наконец Хос, просвещенный в области устройства мира, решает, что пора домой. Азамат складывает ему мешок с гостинцами. Лесной житель с вожделением смотрит на стоящую в холодильнике банку сливок.

– Еще хочешь? – спрашивает Азамат. – Так бы и сказал, мы все равно сейчас в столицу улетим, давай я тебе положу.

Тот активно кивает.

– Слушай, – говорю, оглядывая надетую на него ветошь, – тебе одежды не надо?

Хос тоже оглядывает себя и пожимает плечами.

– Так удобно. Некрасиво?

– Ну так как-то…

– Как с помойки, – честно сообщает Кир.

Хос морщится и пихает его локтем.

– Фу! – кривляется Кир. – Убери свой грязный локоть от моей чистой новой рубашечки!

Хос рыкает, но Кир уже не боится.

– Только не надо драться, – прошу устало. – Сейчас я тебе что-нибудь принесу.

По дальним полкам обнаруживается некоторое количество странной дареной одежды, которая не подошла ни Азамату, ни Сашке, а еще на всякий случай прихватываю у себя в кабинете врачебную форму: свободную футболку и штаны нежно-бирюзового цвета. Хос влюбляется в этот цвет сразу же и радостно напяливает один из двух комплектов прямо поверх своих лохмотьев. Потом вдруг вспоминает о чем-то.

– Есть… лишний… – Он активно жестикулирует, рисуя в воздухе квадрат. – Теплый!

– Одеяло, что ли? – гадаю.

Хос щурится.

– Маленький.

– Плед? Простыня?

Хос глубоко задумывается, смотрит на нас оценивающе, потом наконец признается:

– Маленькая сестра.

И изображает, как будто качает на руках младенца.

– А, пеленку тебе! – соображаю. – Сейчас, погоди.

– Так вот ты почему все с собой уносишь, а тут не ешь, – догадывается Азамат. – Сестричку подкармливаешь?

Хос смущенно кивает.

– Мамка старая. Надо помогать.

– А отец где же? – автоматически спрашивает Азамат.

– Взрослый один живет, – пожимает плечами Хос. – Ест много. Свой лес.

– Вот как, – хмурится Азамат. – Ну ладно, я скажу нашему сторожу, чтобы оставлял тебе сливки. И чтоб не трогал вас.

– С меня что? – неуверенно спрашивает Хос.

Мы переглядываемся и пожимаем плечами.

– Не знаю, – говорит Азамат. – Заходи иногда, поболтаем. Ой, да, вот что, не воруй с фермы, хорошо?

Хос трагически вздыхает.

– У них сурки-и.

– Вон тебе сурков полный мешок, – встревает Кир. – Если ты их так любишь, ну принеси на ферму оленя, тебе за него шесть сурков дадут.

Хос удивляется:

– Зачем олень? У них сурки!

– У оленя ценная шкура и рога, – объясняет Азамат. – А сурка только съесть можно. И хранится оленина лучше. Тем более на ферме они сурков каждый день едят, надоело уже небось. А охотников среди них нет, значит, оленя едят редко. Только ты осторожнее, как бы они тебя не подстрелили. Лучше первый раз один не ходи. Я здесь буду, схожу с тобой, объясню им, что к чему.

– Спасибо! – скалится Хос.

Наконец, нагруженный сурками, сливками и пеленками хозяин леса покидает наш гостеприимный дом. Кир скачет по комнате и верещит, что говорящий демон – это клево и что он тоже хочет сходить на ферму, посмотреть, как вылезут глаза у фермера.

– Обязательно сходим, – обещает Азамат. – А пока надо в столицу. Тебя еще Старейшинам показать следует.

– Зачем? – Кир замирает, и всю веселость с него как ветром сдуло.

– Во-первых, я хотел бы знать, кто тебя именовал и законно ли это. Во-вторых, нужно всем рассказать нашу историю, чтобы не было кривотолков. А что, ты боишься Старейшин? Почему?

– Никого я не боюсь! – возмущается Кир. – У нас около приюта жил один, он мне всегда гадости говорил. К счастью, помер года два тому.

– Кир! Ты что, нельзя так говорить! – шикает на него Азамат. – И не суди обо всех людях по одному человеку. Среди столичных Старейшин есть очень милые. Тот же Унгуц…

– Это имя такое?! – поражается Кир.

– Ага, – киваю. – Пойдем выведем твоего пса погулять, пока не лопнул, а я тебе расскажу, почему Старейшину Унгуца так зовут.

Пока я травлю байки ребенку, Филин бегает вокруг по своим собачьим делам и в конце концов находит вольер с куницей. Она на него тявкает, пес отпрыгивает: моих зверей он теперь боится, да и встреча с демоном все еще свежа в памяти, видимо. Я кидаю кунице еды, но она воротит нос. Наверное, с утра сторож кормил.

Не проходит и ночи, как мы все укомплектованы в унгуце и летим домой. Я почти сразу отрубаюсь на заднем сиденье, используя собаку в качестве подушки, а Азамат объясняет воодушевленному и выспавшемуся Киру, как водить.

Утро застает меня и Алэка за радостным гулением в гостиной жилой части дворца. Я вчера в унгуце поспала, так что, когда утром запищала радионяня, сама пошла нянчить деточку и уже не ложилась после этого. Азамат выползает из спальни незадолго до завтрака, растирая лицо ладонями.

– Ох, что-то тяжелые деньки выдались, – сетует, плюхаясь на диван и принимаясь щекотать Алэку пузо. Ребенок пищит и радуется. – Ну, как ты тут без нас, герой? Выжил? Тяжело князем-то быть, а? Ну ничего, больше не бросим маленького…

Азамат берет его под мышки и поднимает над головой, типа, играем в унгуц. Алэк смеется, дрыгая конечностями. Из гостевой спальни выходит зевающий Кир и так и замирает с открытым ртом.

– Это кто? – ошарашенно спрашивает он, как будто не очевидно.

Азамат опускает Алэка к себе на колени и разворачивает лицом к Киру.

– Это твой братик. Алэк, знакомься, это Кир, ты его вчера не видел. Ну, помаши ручкой…

Мелкий радостно машет и широко улыбается. Кир со стуком захлопывает рот.

– Он твой с Лизой вместе? – уточняет, даже не думая ответить на приветствие.

– Ну да, – довольно кивает Азамат. – Смотри, какие у него глазки голубые…

Старший ребенок как-то неуловимо съеживается и ссутуливается. Я только сейчас понимаю, что за два дня мы не удосужились сообщить ему об Алэке.

– Кир, это ничего не меняет, – говорю негромко. – Просто у тебя есть маленький брат, но ты все равно наш, мы по-прежнему тебя любим…

– У него и имя гласное! – выпаливает Кир, полностью игнорируя меня. – У тебя уже есть законный сын с гласным именем! Зачем я тебе?!

Азамат перестает качать Алэка на коленке и хмурится.

– Ты мне нужен, потому что ты мой. И, между прочим, первенец. Я всегда хотел много детей. Ты мне дорог и важен точно так же, как Алэк. Почему я должен выбирать?

Кир неверяще качает головой, обхватывает себя за плечи и остается стоять в дверях. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закрыть лицо руками. Расслабились, называется! Как будто все могло быть так просто – поплакал и успокоился!

Приходится встать, подойти к ребенку, приобнять его.

– Кир, ну прости, надо было сразу тебе сказать, я понимаю, что ты уже настроился быть единственным, но…

Он вырывается и отходит в другой угол комнаты. Я тяжело вздыхаю.

– Азамат, давай я с мелким посижу, – предлагаю. Неподходящий момент нянчиться с младенцем, когда старший думает, что его все кинули.

Муж кивает и передает мне озадаченного Алэка, который никак не возьмет в толк, почему взрослые вдруг расстроились.

– И как же ваше вранье? – ядовито интересуется Кир. – Если вы только весной поженились, когда успели двоих сделать?

– По легенде вы близнецы, – поясняет Азамат. – Не волнуйся, все остается по-прежнему.

– У него глаза синие, – напоминает Кир. – А у меня нет.

– Так бывает, – пожимает плечами Азамат.

– Близнецы не обязательно совсем одинаковые, – говорю.

В этот момент стучат в дверь – это принесли завтрак. Кир прячется в своей комнате, пока слуги не уходят, да и потом не спешит вылезать.

– Все ушли, иди есть! – зовет Азамат. – Сегодня будет трудный день, не советую пропускать завтрак.

Кир молчит; дверь приоткрыта, но он забился в угол, где не видно. Азамат немножко ждет, тяжело вздыхает, собирает на тарелку кунжутных лепешек с лебяжьей подливкой и относит Киру в комнату.

– Съешь, – говорит строго. – А то сейчас пойдем к Старейшинам, а у тебя в животе заурчит, вот стыд-то будет!

Кир ворчит что-то невнятное, но, видимо, принимается есть. Азамат подбирает ему одежду покрасивее на официальный выход. Я сижу жую, делясь с Алэком подливкой, он держится за меня и хмурится в сторону Кировой двери.

После завтрака мы одеваемся в сдержанную парадную одежду и тихонько проскальзываем к машине. К счастью, на пути никого не попадается, а то очень не хочется до встречи со Старейшинами объяснять, кто такой Кир. Ребенок замечает, что мы таимся, и снова начинает нервничать. К счастью, до Дома Старейшин ехать всего ничего.

На пороге нас встречает заспанный Урик. Азамат еще вчера договорился со Старейшинами об этом визите. Они сами назначили раннее утро, видимо, тоже чтобы не привлекать к ребенку лишнего внимания. Алтонгирел ведь должен был объяснить Ажгдийдимидину, что к чему.

Входим в залитый утренним солнцем зал, где вальяжно и расслабленно расселся Совет. При виде такого количества Старейшин Кир бледнеет и даже цепляется за рукав Азамата. Хорошо хоть за спину не прячется. Муж замечает и ободрительно похлопывает ребенка между лопаток, и тот сразу же отодвигается. Я держу Алэка – ему необходимо присутствовать. Младенец компактно разместился в новом вышитом слинге, который мне на заказ сделала Орешница.

Ажгдийдимидин смотрит на нас довольно безучастно, разве что немного поджав губы. Унгуц хмурится и явно переживает. Изинботор неприкрыто скептичен. Асундул вообще нас не замечает, теребит бороду и думает о своем. Мы здороваемся и рассаживаемся на ковре.

Асундул отвлекается от своих мыслей, прерывисто вздыхает и прокашливается.

– Урик, давай экран.

Прислужник вкатывает в зал тот самый экран, которым пользовались, когда именовали Алэка. Асундул наконец фокусирует взгляд на Кире, и мне этот взгляд не нравится.

– Ты, значит, Кир?

Тот нервно кивает. Старейшина больше ничего не говорит и начинает манипуляции с экраном. Пауза тянется долго, но из-за всеобщей сонности она не кажется напряженной.

– Есть такой, – наконец объявляет Асундул. – Именован на двадцать седьмой день месяца Умукха Старейшиной Интгилигом.

По залу разносится тихое аханье. Мы с Киром напрягаемся, а Азамат печально усмехается.

– Записан, – продолжает разбирать Асундул, – как сын Азамата Байч-Хараха.

Означенный Азамат приподнимает бровь.

– А мать? – подгоняет Изинботор.

– Не указана, – с нажимом отвечает Асундул и обводит собравшихся многозначительным взглядом.

– Как это не указана? – возмущается старик Удолын. – Сколько лет именую, ни разу не было, чтоб мать не указали!

– Тебе экран показать? – опасным тоном предлагает Асундул. – Думаешь, я разглядеть не могу?

– Тихо, тихо, – басит Агылновч. – Интгилиг был изрядный подлец, но дело свое знал. Раз не вписал мать, значит, были причины.

– Знаем мы эти причины, – скандально объявляет Изинботор. – Звонкие они были и тяжелые!

Поднимается жуткий гам. Старейшины спорят, орут друг на друга, доказывают свою правоту. Асундул стучит по полу какой-то деревяшкой, пытаясь призвать всех к порядку, но ничего не добивается. Кого-то дернули за бороду, другой получил тычок под ребра… Мы сидим, боясь напомнить о своем присутствии, – слыханное ли дело, чтобы Старейшины передрались! Кир скрючился на полу, голову руками закрыл, даже не возражает, что Азамат его за плечо придерживает.

Внезапно становится тихо. Это Ажгдийдимидин вышел из транса и приказал всем заткнуться. Как ни странно, на достигнутом он не останавливается. Его неверный дрожащий голос выводит в воздухе слова, и они, как будто прямо такие, материальные и тяжелые, повисают под потолком, того и гляди на голову кому-нибудь упадут:

– Старейшина Интгилиг поступил верно. Настоящая мать этого мальчика была ему неизвестна.

По залу как будто проносится холодок, я вдруг понимаю, что так напряглась – аж мышцы сводит. Даже не сразу получается расслабиться. У остальных, похоже, та же проблема. Экран мерцает и отрубается с хлопком. Азамат натурально пододвигает Кира поближе к себе прямо по ковру и заставляет его разогнуться.

Первым очухивается Унгуц.

– Ажги-хян, ну ты б еще колыбельную спел, шакал тебя покусай!

Остальные Старейшины вполголоса соглашаются. Ажгдийдимидин передергивает плечами и выражает на лице полное удовлетворение своим превосходством над коллегами, мол, это ваши проблемы, что так не можете.

– Ну ладно, – снова прокашливается Асундул. – Давайте подведем итог. Имя законное, переименование не требуется. А теперь, Азамат, давай-ка объясни нам, кто же все-таки мать этого мальчика и как так вышло.

– Его мать – моя жена, – спокойно сообщает Азамат.

– Конечно, – улыбается Асундул. – Ты еще скажи, что вас с ней в младенчестве обвенчали.

– Этого говорить не буду, – невозмутимо продолжает Азамат, – но поясню, что с Киром приключилась неприятная история. Он провалился в зияние и оказался в прошлом…

Азамат продолжает уверенно излагать нашу легенду, я смотрю на него, демонстрируя согласие и одобрение, и поражаюсь, до чего же он все-таки убедительно врет. Конечно, правду он тоже убедительно говорит, у него манера такая, но все-таки это высший пилотаж.

Старейшины, впрочем, не все со мной солидарны.

– Что-то твоя история, Ахмад-хон, гнильцой попахивает, – задумчиво изрекает Изинботор. Как я хочу его утопить!

– Какая ни есть, вся моя, – разводит руками Азамат.

– М-да-а, – протягивает Удолын. – И прямо невесте в руки… Чудеса, да и только.

– Как вы умудрились коляску-то упустить? – вслух поражается Унгуц. И этот туда же! Так бы и дала затрещину, право слово!

Он ловит мой взгляд и быстро поправляется:

– Хотя, конечно, женщины, чего с них взять…

Мой взгляд не становится добрее.

Старейшины продолжают недоверчиво шептаться. Азамат откашливается.

– Я рассказал вам свою историю, – веско говорит он. – Ваше право мне верить или нет. Добавлю лишь одно: мальчик мой, я от него не откажусь и не стану его прятать. Если вы сочтете меня негодящим Императором, напомню, что я о такой чести не просил, и с радостью проведу остаток дней в кругу семьи.

– Вообще-то это предательство народного доверия, – замечает Изинботор. Чтоб ты подавился, подлюка. – За такое изгоняют.

– Не понимаю, о чем вы. – Азамат вежливо приподнимает брови. – Но мне к изгнанию не привыкать. Переселюсь к жене на Землю, мне там будут очень рады.

Старейшины в панике переглядываются и истерически шепчутся, никак не могут прийти к решению. На Кира жалко смотреть.

Внезапно из коридора раздается надорванный голос Урика:

– Я сказал нельзя! Там Император! Заседание Совета!

В ответ слышен невнятный рык, занавеска колышется, Урик издает предсмертный хрип, и в зал вваливается Ирлик собственной персоной, не в обличье Змеелова, а как есть, гигантский и в росписи. На нем новая желтая юбка, в руке что-то типа очень навороченных вил.

– Кто-о тут задумал поднять руку на сына Императора?! – гремит грозный бог, потрясая вилами. Один старичок в углу падает в обморок. Остальные выглядят так, как будто уже восстали из мертвых. – Смеете за меня решать, кому быть под моим покровительством? Мало вам было джингошского правления? Мало собак боялись? Я вам тут устрою заседание Совета – спалю эту хибару, как соломенную!

Для убедительности он пускает по рукоятке вил легкий огонек.

– Смилуйся, владыка всемогущий! – не выдерживает Асундул, падая ниц.

Почти все остальные следуют его примеру, только Ажгдийдимидин с Унгуцем остаются как есть – первый в трансе, второй, открыв рот, с восторгом, как мальчишка, рассматривает бога. Мы тоже падать не рвемся – было бы странно. Азамат слегка склонил голову, мы с Алэком приветливо улыбаемся, Кир точно копирует выражение лица Унгуца.

– То-то же, – довольно произносит Ирлик и выключает вилы. Поворачивается к Азамату. – Сразу надо было меня звать, ясно же, что эти сушеные водоросли, – он презрительно кивает на Старейшин, – ничего дельного не удумают. Ты уж не сердись на нас за такую историю, ты просто Учоку под руку попался, когда он хотел мне насолить, вот и устроил неразбериху. Ну да ты мужик способный, вырастишь из сына человека, планета не пожалеет.

Он приседает на одно колено и проводит ладонью по голове Кира в благословляющем жесте.

– Править тебе на роду не написано, – говорит, обдавая всех нас жарким медовым дыханием, – но все прочие пути открыты. Сам решишь, на какую дорогу ступить.

С этими словами и еще разок погрозив Старейшинам стуком кулака по полу, Ирлик кувыркается в воздухе и исчезает.

Медленно-медленно Старейшины приходят в себя. Я отдаю Алэка Азамату и иду разбираться с тем, который шлепнулся в обморок. Ничего, жив, шишку только набил.

– Ладно, – дрожащим голосом начинает Асундул. – Хорошо. Ладно. Хорошо. Поняли. Мать, запишем, Элизабет. Отлично. Все могут идти.

Я подхватываюсь, Кир тоже, но Азамат остается сидеть.

– Зачем спешить? – довольно урчит он. – Раз уж все в сборе, я собирался обсудить с вами проблему приютов. Видите ли, Кир обратил мое внимание на отвратительное обращение с безродными детьми и сиротами. Я уверен, что, узнав такие подробности, вы захотите положить конец произволу… Лиза, ты можешь идти, мы тут задержимся.

Я с трудом подавляю смех, подхватываю Алэка и выхожу. В коридоре сидит бледный, но живой Урик, дрожит и дергается. Рядом с ним стоит Алтонгирел, скрестив руки, смотрит на меня.

– Чтоб у вас хоть раз все гладко прошло, – ворчит. – Азамат там надолго? А то у дворца уже народ собирается, обещано официальное заявление.

– Думаю, ненадолго, – хихикаю. – Старейшины сейчас на все согласны.

Глава 15

Мне приходится приводить Урика в чувство силовыми методами – вкатить ему лошадиную дозу успокоительного, иначе был бы риск, что парень натурально свихнется. Алтонгирел соглашается подержать Алэка, пока я вожусь, заодно придирчиво его рассматривает. Алэк тоже весьма интересуется Алтошей – у него на шее висит масса занимательных бус. Мне иногда думается, что муданжские мужчины для того и носят эти елочные украшения, чтобы детям было чем заняться.

– Как тебе новый ребенок? – тихо спрашивает духовник.

– Смешно, – говорю. – Но с ним будут проблемы.

Алтонгирел одаривает меня странным расфокусированным взглядом, потом сообщает:

– Арават видел вас в Худуле.

Я так опешиваю, что не придумываю ничего лучше, чем спросить:

– А ты откуда знаешь?

– Мне прислали птичку, – пожимает плечами Алтонгирел. – Он наблюдал за вами в окно магазина.

– Ну что ж, если он не нашел себе занятия поинтереснее… – развожу руками и поднимаюсь, чтобы забрать Алэка.

– Мне пересказывали, что Кир ему понравился, – продолжает духовник.

Я фыркаю.

– Не сомневаюсь. Они весьма похожи.

Алтонгирел собирается что-то ответить, но тут из зала выходит очень довольный Азамат, а с ним несколько пришибленный Кир.

– Привет, – кивает обоим Алтонгирел. – До чего договорились?

– Долгая история, – улыбается Азамат. – Я вчера набросал несколько проектов, их предварительно приняли, теперь будем работать. Вот, гляди. – Он подталкивает Кира вперед, чтобы показать духовнику. – Вот такой у меня мальчик.

– Алтонгирел, – называется духовник.

– Кир, – буркает ребенок, недобро глядя исподлобья.

– Надо возвращаться во дворец, показаться народу, – напоминает Алтоша. – Кир, было бы очень неплохо, если бы ты сделал более радостное лицо, когда на тебя будет смотреть вся столица.

– Хорошо, – еле слышно отвечает ребенок, пригибая голову еще ниже. Азамат выводит его на крыльцо, придерживая за плечи. Ох, чувствую, будет нам сегодня скандал…

– Надо Ирлика опять на суши позвать, – заполняю паузу.

– Да, обязательно нужно поблагодарить, – кивает Азамат, помогая мне сесть в машину. У перил моста уже собрались какие-то зеваки, переговариваются, тычут пальцами в Кира.

– Все интересное будет у дворца! – кричу им.

Старейшины Ажгдийдимидин и Асундул тоже выходят и усаживаются в поданный ко входу автомобиль, за рулем чей-то ученик-духовник. Асундул с трудом держится на ногах, и ученику приходится чуть ли не втаскивать его в машину. Наш духовник задумчив и ни на кого не смотрит.

У дворца, впрочем, уже такая толпень, что Азамат сразу сворачивает к черному ходу, иначе не пробиться. Обычно Император обращается к подданным с крыльца, но сейчас даже на крыльце сидят друг у друга на головах. Алтонгирел делает жалкую попытку расчистить место, но собравшимся уже некуда деваться, толпа вокруг не пускает. В итоге мы поднимаемся на второй этаж и выходим на балкон. К счастью, туда любопытные еще не залезли, хотя для муданжцев это должно быть нетрудно.

Сверху море голов выглядит жутковато. В Долхоте на открытии музея народу было раз в пять меньше. Здесь явно не только жители столицы и ближайших окрестностей. И когда успели съехаться-то?

Азамат выходит к перилам, и гомон стихает. Мы все выстраиваемся по стеночке, Старейшины по краям, я с Киром и Алэком посередине, Алтонгирел в дверях на всякий случай – официально ему тут делать нечего.

– Прекрасные доблестные воины, – начинает Азамат с формального приветствия, – вы собрались здесь, чтобы узнать о великой радости.

Он выдерживает паузу, пока граждане удивляются. Они явно не ждали ничего хорошего. Азамат продолжает:

– Мой потерянный сын вернулся домой живым и здоровым.

Толпа снова принимается бормотать, а Азамат подзывает Кира к себе, чтобы собравшимся было лучше видно. Тот поднимает лицо и безо всякого выражения смотрит куда-то за край толпы.

– Князь Кир, – представляет его Азамат, – родился в один день с князем Алэком, но был разлучен с нами волею богов и вырос в иное время. Однако теперь мы снова вместе, и я прошу вас позаботиться о моем сыне, как заботитесь обо мне.

Я с трудом сдерживаю улыбку, меня всегда веселит это выражение.

Поняв, что Азамат уже закончил, толпа принимается гомонить, обсуждать новость, кто-то что-то выкрикивает. Старейшина Асундул, несколько оклемавшийся после явления Ирлика, тоже подходит к перилам и поднимает руку, требуя тишины.

– Совет Старейшин Ахмадхота в полном составе постановил, что князь Кир был рожден от Императорской четы в ночь с месяца Укун-Тингир на месяц Ирлик-хона. Доказательством тому служит свидетельство самого Владыки Подземного царства, явившегося перед Советом сегодня в час змеи и воспоследовавшее благословение оным богом оного князя. Старейшина Ажгдийдимидин. – Он протягивает руку вправо, где наш духовник неохотно выходит из транса.

– Сим подтверждаю истину сказанного, – с трудом произносит он достаточно громко, чтобы толпе было слышно. Впрочем, всех пробирает такая нервная судорога, что понятно и без слов.

Толпа вздыхает, восстанавливая душевное равновесие. Азамат кланяется и уводит Кира с балкона. Я машу всем ручкой (без этого же не отпустят) и тоже ухожу, а вслед за мной Старейшины.

– Ну все, – отдувается Асундул. – С меня на сегодня хватит. Поеду до дому и лягу спать на два дня. Успехов тебе, Азамат, не знаю уж, как ты управишься с двумя мальчуганами, которых сам Ирлик-хон благословил.

С этими словами он нас покидает. Два духовника, одинаково скрестив руки, стоят и рассматривают нас, как диковинных зверей.

– Старейшина Ажгдийдимидин хочет с вами побеседовать, – предупреждает Алтонгирел.

– Догадываюсь, – смущенно говорит Азамат. – Со всеми вместе или по отдельности?

Старейшина машет ладонью из стороны в сторону, мол, отдельно. Потом подзывает Азамата и уходит с ним в незанятую гостевую комнату. Алтонгирел тяжело приземляется напротив нас и озабоченно смотрит то на меня, то на Кира, то на Алэка.

– Нам дозволено разговаривать между собой? – интересуюсь. Уж очень похоже на полицейский допрос.

Алтонгирел пожимает плечами. Я подсаживаюсь к Киру в углу дивана.

– Ты живой?

Он набычился и не смотрит на меня.

– Малыш, ну что ты злишься? Старейшины сказали что-то неприятное? Или Ирлика испугался?

– Я никого не боюсь! – автоматически огрызается ребенок.

– А чего тогда дуешься?

– Мог бы догадаться, кто вы такие, – бубнит Кир еле слышно. – Все знают, что у жены Императора волосы белые.

До меня запоздало доходит, что Кир только сегодня узнал, кем, собственно, работает его отец. М-да, наверное, надо было предупредить мальчика. Хотя чего обижаться?

– Мы не нарочно от тебя скрывали, – говорю. – Просто забыли сказать.

Алтонгирел одаривает меня изумленно-возмущенным взглядом. Я хочу погладить Кира по спине, но он выгибается и уворачивается. Алэк у меня на руках сонно хлопает глазами, рассматривая брата. Молчание тянется долго и скучно. Наконец Азамат возвращается – несчастный, с потемневшим лицом, какой-то весь разбитый. Я подхватываюсь с места.

– Что еще он тебе напророчил?

Муж мотает головой.

– Ничего нового. Иди, твоя очередь.

Идти мне очень не хочется – во-первых, тревожно оставлять Азамата в таком состоянии, во-вторых, ни малейшего желания узнавать очередную гадость. Алэк, тоже почуяв неладное, начинает хныкать, Кир настороженно озирается. Алтонгирел подходит и кладет руку Азамату на плечо.

– Иди, Лиза, я за ними прослежу. Давай сюда князя.

Я неохотно выпутываюсь из слинга. Алэк на руках у духовника насупленно замолкает и поглядывает на меня, как на предателя. Из комнаты раздается нетерпеливый стук, и я иду внутрь, расстроенная и сбитая с толку.

Ажгдийдимидин сидит и черкает что-то в блокноте. Стоит мне сесть, как он тут же выдает мне листок с вопросами.

«Как долго ты сможешь это терпеть?» – гласит первый из них.

Поднимаю растерянный взгляд на духовника.

– Что терпеть?

Он кривится, мол, не притворяйся, что не понимаешь.

– Кира? – уточняю я.

Духовник невнятно кивает, дескать, можно и так сказать.

– Ну, я знаю, что будет трудно, – начинаю я. – Уже очевидно, что у него непростой характер, и вообще ему в жизни тяжело пришлось, он не ждет от нас ничего хорошего…

Старейшина отмахивается от меня, мол, не по делу говоришь. Снова берет блокнот и строчит:

«Ты согласилась молчать ради мужа. Насколько хватит твоего терпения?»

Пожимаю плечами.

– А почему вы думаете, что мое терпение когда-нибудь обязательно кончится? Ну был один ребенок, стало два. Я по-любому собиралась еще рожать.

Ажгдийдимидин хмурится, изучая мое лицо, как будто пытается проникнуть в мысли. Может, и на самом деле проникает. Подумав, принимается за новую записку:

«Когда-нибудь при ссоре ты забудешься и выкрикнешь всю правду в лицо Азамату при всех. Лучше решить этот вопрос сейчас».

Нет, мыслей моих он явно не видел.

– Во-первых, – обстоятельно отвечаю я, – мы никогда не ссоримся прилюдно. Во-вторых, я не вижу ничего плохого во внебрачных детях и не стану использовать это как оскорбление. А в-третьих, что вы предлагаете? Стереть мне память?

Старейшина задумывается, постукивая пальцами по подлокотнику. Потом привлекает мое внимание к листочку с вопросами. Я читаю второй.

«Ты полагаешь, что человек, неспособный сохранить свою честь, может править планетой?»

– А что, – отвечаю вопросом на вопрос, – мнения Ирлика по этому поводу вам недостаточно?

Духовник продолжает выжидательно смотреть на меня. Ладно, отвечу.

– Азамат не виноват, что так получилось. Он не мог знать о Кире и ничего не мог сделать. Ирлик же вам сказал, что это какой-то другой бог все так устроил, чтобы ему подгадить. По-моему, чести моего мужа от этой истории ничуть не убыло.

Ажгдийдимидин продолжает смотреть на меня своим неприятным рассеянным взглядом, потом кивает на листок.

«Ты уверена, что мальчик и повитуха смогут сохранить тайну?»

Что-то мне начинает это надоедать. Просматриваю остальные вопросы.

«Убеди меня, что не наймешь знающего, чтобы вернуть память Алансэ, если поссоришься с мужем».

«Что еще ты готова вытерпеть от мужа? Почему?»

«Только ли ради него ты согласилась выдумать эту ложь или просто боишься, что придется покинуть Муданг? Что тебя здесь держит?»

– У вас какие-то странные вопросы, – замечаю. – Мне казалось, духовник нужен для того, чтобы успокаивать душу человека. А вы сначала Азамата растоптали, а теперь меня допрашиваете, как на суде. Я, честно говоря, надеялась, что вы посоветуете, как обращаться с Киром, чтобы он к нам быстрее привык.

Старейшина устало вздыхает и пишет:

«Не учи меня моему делу. Меня волнуют последствия для планеты. Мальчишка – вообще не твоя забота, а мужа. Продолжай отвечать».

Изумленно поднимаю брови. Мне казалось, Ажгдийдимидин разбирается в людях и лично во мне.

– Нет, – мотаю головой. – Любая забота Азамата – это моя забота. И уж новый ребенок в семье – тем более! Да и потом, вы хотите сказать, что дали какие-то советы Азамату? Судя по его виду, когда он от вас вышел, вы только и делали, что его ругали. Это, конечно, гарантирует планете светлое будущее.

Ажгдийдимидин поджимает губы. Я внезапно вижу его не как великого духовного наставника, всемогущего проводника воли богов, а просто как человека, делающего свою работу. Он невысокий, седой, хотя лицо нестарое. Морщины на лбу, а вокруг глаз нету, наверное, потому что эти глаза большие и всегда очень широко открыты. Бледный и тощий, с неухоженными руками, что для богатого муданжца с гласным именем вообще нонсенс. Одежда на нем вся дареная и дорогая, но сидит плохо, и зеленый цвет ему не идет.

Он устало берется за ручку и долго пишет, прежде чем предъявить мне бумажку.

«Я самый могущественный из живущих Старейшин. Вся планета на моей ответственности. Я не могу себе позволить разбираться с вашими мелкими затруднениями, когда под угрозой положение Императора. Я взял вас под опеку, потому что Алтонгирел не справлялся, а между ним и мной никого нет. Если тебе нужен совет, как обращаться с ребенком, спроси Унгуца, у него, в отличие от меня, были свои дети, и он не презирает Азамата за этот безнравственный поступок».

– Унгуц все знает? – уточняю я.

«Догадывается», – черкает духовник.

– Так вы… презираете Азамата? – продолжаю осмыслять написанное.

Ажгдийдимидин некоторое время сидит неподвижно, глядя в одну точку. Потом пишет:

«На Муданге внебрачный ребенок – это большой грех. Унгуц долго жил на Гарнете, может думать иначе. Я – нет».

– Вот как… – бессмысленно отвечаю я. Вообще, это все неудивительно. Ажгдийдимидин до сих пор показывал потрясающую широту кругозора для человека, ни разу не видавшего иностранца. У всех есть свой предел. Не уверена, что, например, моя бабушка смогла бы принять некоторые муданжские нормы поведения. Что ж, ладно, будем разбираться самостоятельно.

Прокашливаюсь.

– Могу вам обещать, что планета не пострадает от наших семейных неурядиц. Я понимаю, что сохранить тайну – дело первостепенной важности, и я уверена во всех, кто в нее посвящен. Вы, помнится, просили меня предупреждать, если соберусь делать за вас вашу работу. Ну так вот, предупреждаю. Сделаю как смогу. Может, не быстро и не с первого раза, но сделаю. Не беспокойтесь.

Встаю и направляюсь к двери. Духовник по-прежнему на меня не смотрит, а внимательно изучает ковер.

– Кира позвать? – вспоминаю я.

Он мотает головой.

– Его вы тоже презираете? – уточняю.

Духовник не шевелится.

– Знаете, я ведь сама внебрачный ребенок, – замечаю. – Можете и меня попрезирать за компанию.

Он поднимает взгляд, полный изумления и неверия, и некоторое время смотрит на меня, как будто ждет, что я признаюсь в розыгрыше и мир снова встанет с головы на ноги. Но я только неловко развожу руками и выхожу.

В гостиной те же четверо: Азамат сидит поодаль в кресле, сжимая в руках пиалу с гармаррой, Алтонгирел с Алэком в охапке что-то вполголоса вещает понурому Киру. При моем появлении все поднимают головы. Старейшина выходит вслед за мной, кратко кивает Алтонгирелу и бесшумно выскальзывает из наших покоев. Я не знаю, к кому кидаться первому. Кир смотрит затравленно, Алэк обиженно, Алтонгирел выжидательно, а Азамат отчаянно.

– Все хорошо! – громко объявляю я и улыбаюсь. – Наконец-то все кончилось, и можно отдохнуть! Азаматик, звякни, чтобы принесли чаю с чем-нибудь сладким. Я слышала, ребята с Гарнета тонну шоколада привезли, самое время ее надкусить.

Несмотря на то что на Муданге в изобилии растет какао, шоколад они тут не делают, только напиток, или вообще едят плоды как есть.

– Что он тебе сказал? – болезненным голосом спрашивает Азамат.

– Ничего интересного, – пожимаю плечами. – Он нас всех презирает. Я ответила, что это его проблемы. Ну закажи чаю, котик, я очень пить хочу!

Азамат послушно берет со столика внутридворцовый телефон, вызывает кухни и диктует, чего мы желаем.

– Почему вы ему не сказали, что Азамат – Император? – строго спрашивает Алтоша.

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Мы все время говорили про Азаматову работу, и как-то казалось очевидным, в чем она заключается… Ну и потом, это ведь просто должность… Кто я по профессии, мы тоже не обсуждали.

– Это не просто работа, – вздыхает Алтонгирел. – Для обычных людей Император – практически бог, если не важнее. Боги где-то там, могут вмешаться, а могут и нет. Император же всегда на виду.

Развожу руками:

– Ну прости, протупили. Столько всего надо было сказать и сделать, а потом он сбежал, да еще Хос…

Алтонгирел хмурится.

– Сбежал? – оборачивается к Киру. – Не советую. Из-под земли достанут.

– Уже понял, – ворчит Кир. – Знал бы тогда, не стал бы и пытаться.

– Ну, в этом я сомневаюсь, – хмыкаю. – Ладно, что в прошлом, то в прошлом, и тебя можно понять.

В этот момент раздается стук в дверь, и Тирбиш вкатывает столик с чаем и шоколадом.

– Азамат, хватит психовать, вылезай из угла и иди к нам, – окликаю мужа.

Тирбиш во все глаза таращится на Кира.

– Кир, знакомься, – представляю, – это Тирбиш, он нянчит Алэка. Тирбиш, Кир.

– Здравствуйте, – невыразительно произносит Кир. Ну, хотя бы не злобно, и на том спасибо.

– Привет. – Тирбиш широко улыбается своей самой располагающей улыбкой. – Как тебе круто не повезло, парень!

Кир корчит рожу, но, по-моему, он просто пытается не смеяться. Я сама прыскаю. Азамат наконец подходит к нам и усаживается на диван рядом с ребенком. Тирбиш наливает всем чаю, между тем поглядывая на Кира.

– Как же вам так удалось, Хотон-хон? – спрашивает ненавязчиво. – И потом даже не сказали ничего…

– Подробности будут в новостях, – отвечает вместо меня Алтонгирел. – Не приставай, тут и так сложная ситуация.

Тирбиш виновато вжимает голову в плечи и быстро сматывается. Азамат провожает его несчастным взглядом.

– За что ты его так?

– Не хватало тебе сейчас перед слугами отчитываться, – огрызается Алтонгирел. – Чашку взял? Шоколадку взял? Вот и займись.

Я замечаю, что Кир даже не смотрит в сторону стола, так что сама подношу ему чашку и плитку горького шоколада с орехами – уж какой принесли.

Ребенок зыркает на меня подозрительно.

– Шоколад почти не сладкий, – говорю. – Так что тебе можно. Или боишься, что отравлен?

– Нет. – Кир встряхивается, ерзает на месте, устраиваясь поудобнее, и берет у меня угощение.

Я сама откусываю полплитки сразу и только потом начинаю искать чашку. Надо понять, что мы делаем дальше и как. Надеюсь, у Азамата хватит ума сегодня не работать с подчиненными, в таком-то жалком состоянии.

– Сегодня, наверное, займемся делами по дому, – как бы думаю вслух. – Тебе, Кир, надо комнату выбрать, а то та, в которой ты спал, мне кажется, маловата. Обставить, в гостевых ведь ни столов, ничего… Вещи разложить. Азамат, организуй ребенку мебель.

– И не вздумай сегодня работать, – добавляет Алтонгирел, словно прочитав мои мысли. – Тебя кто угодно в чем угодно убедит. Вообще, прежде чем выходить на улицу, успокойся, а то у тебя вид – как будто любимого коня похоронил, а сам полчаса назад убеждал народ, что случилась великая радость.

Азамат устало трет лицо руками.

– Хорошо, я все понял. Вы хотите меня занять чем-нибудь безобидным. Кир, если ты доел и допил, то давай посмотрим, что дворец может тебе предложить.

Кир громко и с трудом проглатывает весь запихнутый в рот шоколад и вскакивает по стойке «смирно» в ожидании команд, большими глазами глядя на Азамата.

– Смотри. – Азамат прихватывает ребенка за плечи и разворачивает в нужную сторону. – Вот эта комната наша, а эта – Алэка. Из остальных выбирай. Отсюда вид на улицу, отсюда на сад…

Мы с Алтонгирелом сидим в центре гостиной и крутим головами, как в мультике, следя за перемещениями Байч-Харахов. Азамат потихоньку приходит в себя, а Кир молча делает, что велят, с довольно бессмысленным видом. Алэк дремлет у меня на руках. В какой-то момент замечаю, что Алтонгирел уставился на меня.

– Ты чего? – спрашиваю почему-то шепотом.

– Пытаюсь понять, как ты будешь жить в одном доме с приютским пацаном.

– А в чем сложность?

– Да так, ты и цивилизованных людей варварами считаешь. А эти-то вообще как из леса.

– Буду цивилизовать, – пожимаю плечами.

Алтонгирел фыркает.

– Ага, восьмилетнего парня! Как же! Ты знаешь, например, как они там моются?

– Редко, – уверенно отвечаю я.

– Редко, холодной водой, без мыла, не говоря уже о прочих излишествах, – дополняет Алтонгирел. – И что, ты его будешь учить пользоваться шампунем? Почти взрослого парня? Я на это посмотрю.

– Ну, это скорее Азамату придется делать… – тушуюсь я. – Но мне кажется, если уж Кир сам научился читать, чтобы сойти за ребенка из семьи, как-нибудь мыться-то научится! Пару раз вместе с отцом помоется…

Алтонгирел закатывает глаза.

– Азамат перед ним никогда рубашку не снимет.

– Да ладно, он вроде успокоился. Тем более шрамы-то уже совсем не такие страшные, ты просто давно его не видел.

– Я тебя уверяю, – качает головой Алтонгирел. – Лучше приставь к этому Тирбиша, все равно он твоего мелкого моет.

Мне не хочется признаваться, но Алтонгирел, пожалуй, прав. Азамат по-прежнему стесняется и комплексует, а Кир может это как-нибудь неправильно истолковать. У него вообще толковалка плоховато развита. Я неопределенно пожимаю плечами, дескать, посмотрим, как сложится.

– Ты сама сказала, что будут проблемы, – замечает духовник. – Приятно слышать, что ты это понимаешь. Но когда они тебя допекут, очень прошу, не жалуйся Азамату. Лучше мне. Или, если мне не хочешь, то подруге своей. Эцагану можно, Унгуцу, тетке этой твоей, которая орехами торгует. Кому угодно, только не Азамату.

– Почему? – сдвигаю брови. – То есть спасибо, конечно, что предлагаешь себя в качестве жилетки, но с мужем-то я уж как-нибудь найду общий язык. Наоборот, лучше мы будем обсуждать все трудности и находить решения вместе, чем я буду у него за спиной кому-то третьему жаловаться на жизнь. Я вообще этого не люблю.

Алтонгирел качает головой.

– Как хочешь. Но когда поймешь, что Азамат неадекватен, приходи плакать ко мне.

Я тихо скрежещу зубами. Очень хочется Алтошу отбрить, мол, сам сначала стань адекватным, потом других суди, но… Даже для себя не могу притвориться, что в его словах нет доли истины. Плакать не плакать, а поругаться, чтобы снять стресс, может, и приду.

Духовник смотрит на меня с ухмылкой, как будто догадывается, что я думаю. Потом встает и потягивается.

– Ну ладно, надеюсь, до вечера вы доживете без присмотра. Пойду отдохну от вас, извергов.

Азамат с Киром где-то в дальней комнате, судя по долетающим репликам, торчат из окна.

– Алтонгирел, – окликаю. – Я так понимаю, ты Азамата простил?

Он закатывает глаза.

– Это требует особого уточнения?

– Ну вот Ажгдийдимидин не смог.

Алтонгирел приподнимает бровь.

– Азамат – мой любимый друг. А Старейшина с ним встречался пару раз в молодости, да потом еще в предсказаниях. Ты не видишь разницы?

– Вижу. Просто хочу разобраться. С вами, муданжцами, никогда не знаешь, что окажется сильнее – личная привязанность или какие-нибудь безумные традиции.

Алтоша пожимает плечами.

– По-моему, глупо обвинять человека в том, что его подставила женщина. Я злился на него за то, что он вообще связался с этой стервой, с первого взгляда же было ясно, что она собой представляет. Потом, я боялся, что он поссорится с тобой из-за ребенка, знал ведь, что он не сможет оставить парня в приюте… Но вообще я не очень уважаю традиции, которые позволяют бабам манипулировать людьми. Ладно, все, меня ждет успокоительная ванна, увидимся завтра.

Алтонгирел удаляется, повиливая бедрами, а я сижу посмеиваюсь. Он, конечно, кошмарный шовинист, но в данном случае я совершенно согласна.

Азамат с Киром снова появляются в гостиной.

– Комнату мы выбрали! – радостно и громко объявляет Азамат.

Алэк у меня на руках вздрагивает, просыпается и издает предупредительный вой сирены. Кир морщится. Я пытаюсь укачать мелкого обратно.

– Ой, прости. – Азамат подходит поближе и теребит Алэка. – Ну тише, тише, это я…

Мелкий развивает новую, неслыханную прежде громкость.

– Пожалуй, мы на сегодня наобщались, – подытоживаю я, встаю и топаю в детскую укладывать чадушко. Оно надрывается, как будто его режут. Есть не хочет, погремушку не хочет, на руках пихается, по кроватке кулачком стучит – в общем, показывает характер. На всякий случай проверяю его болевым сканером – это такая штука для маленьких детей, которая сообщает, где у них болит. Но сканер никаких неприятных ощущений не регистрирует. Даже зубы еще не режутся. Просто кого-то не вовремя разбудили.

Не знаю, сколько проходит времени, но в какой-то момент я не выдерживаю и призываю Тирбиша, потому что один на один с орущим ребенком мне не по себе, а появление Азамата может расстроить его еще больше. Тирбиш гораздо опытнее меня в смысле укачивания младенцев, и он очень спокойный, так что с его помощью Алэка все-таки удается уложить. Я утираю честный трудовой пот.

– Он долго не проспит, – шепотом говорит мне Тирбиш. – После скандала спит от силы два часа. Потом развлекать надо будет.

– Да зна-аю, – вздыхаю.

У Алэка действительно в последнее время появилась такая милая манера: сначала всех утомить длительным концертом, потом поспать часик-другой, дождаться, пока все расслабятся, займутся своими делами… а потом проснуться счастливым и отдохнувшим и потребовать всеобщего внимания к своей небольшой персоне. Удобно, конечно, что во дворце всегда можно найти желающих посюсюкать с князем, но увлекаться тоже не очень хорошо, еще научат глупостям, да и кто этих муданжцев знает… Результат воспитательных действий Тирбиша я, по крайней мере, видела: его младшие братья и сестры выглядят здоровыми, довольными и такими же спокойными, как он сам. Да и вообще из всех муданжцев, которых я знаю близко, Тирбиш производит впечатление наиболее психически здорового человека, несмотря на молодость. Странно, что он до сих пор не женат. Видимо, здравый смысл не позволяет.

Мы на цыпочках выходим из детской и бесшумно прикрываем дверь. Вздыхаем с облегчением.

– Ты когда вечером его мыть будешь, Кира тоже прихвати, – говорю. – А то, боюсь, его представления о чистоте не совпадают с моими.

– Обязательно, – кивает Тирбиш. – А вы не против, что я с ним буду общаться? А то Алтонгирел…

– Да ну его к шакалам! – фыркаю. – Алтонгирел вообще не имел права тебя выгонять отсюда. Пойдем посмотрим, чего эти мужики еще учудили…

Мужики расставили на полкомнаты голоэкран и крутят на нем разнообразные варианты обстановки и цветовой гаммы Кировой комнаты. Как я понимаю, он выбрал самую большую и по совместительству самую удаленную от нас.

– Уложили? – оборачивается Азамат.

– Угу. Постарайся не рявкать так, когда он спит, пожалуйста. – Я устало падаю на диван и закидываю ноги на подлокотник. – Ну, чего вы тут доспели?

– Да вот, заказали кучу всего, в ближайшие дни привезут, – с энтузиазмом отчитывается Азамат.

Кир не выглядит особо воодушевленным, по-моему, он устал.

– Кир, ты отдохнуть не хочешь? – спрашиваю.

Он пожимает плечами, но потом замечает удивленный взгляд Азамата и мотает головой. Тирбиш присаживается напротив.

– Нравится тебе дворец? – спрашивает с улыбкой. Надо сказать, что, когда Тирбиш так радостно спрашивает, нравится ли мне что-нибудь, я не могу не согласиться, даже если нахожу обсуждаемый предмет невыносимо вульгарным. Кир тоже не ускользает от чар.

– Нравится, – пожимает плечами. – Тут тепло и места много.

– Это только жилая часть, – сообщает Тирбиш. – А есть еще офисная, она намного больше, но там народу-у-у…

Тирбиша перебивает распахнувшаяся настежь дверь, в комнату врывается что-то белое и стремительно проносится вокруг нас с воплями, дважды прошибает голоэкран и наконец тормозит, врезавшись в диван рядом с ногами Кира. Экран возмущенно моргает.

– Филин, – спокойно приветствует ребенок. – А где ты был?

– Вяф-рряф! – радостно отвечает Филин. В детской заводится Алэк.

– О н-не-эт! – взвываю я.

– Лежите-лежите. – Тирбиш срывается с места и уносится в детскую.

– Кир, твоему псу обязательно так орать? – вопрошаю.

– Он меня давно не видел, – насупленно отвечает Кир.

– А чего ты сам к нему не сходил? – интересуется Азамат. – Я-то про твою собаку не помню, а ты должен, раз завел.

– Занят был, – тихо отвечает Кир. Пес, к счастью, успокоился, да и Алэк немного поутих, только хнычет негромко.

– Да ну, это занятие можно было прервать в любой момент, – замечает Азамат. – Сказал бы.

Кир, по-моему, не слушает, а общается с Филином. Чешет ему холку, гладит по морде. Пес свистит носом и щурит голубые глаза. Очень красивая собака, но у меня по этому ковру ребенок ползает довольно часто, да и сама я люблю на полу поваляться, и собачьи блохи мне там совершенно ни к чему.

– Может, вам с Филином погулять? – предлагаю осторожно.

– Действительно! – оживляется Азамат. – Пошли на лошадях покатаемся. Я думаю, народ уже разошелся, можно незаметно выскользнуть.

– Разрешаю взять Пудинга, – поддакиваю я.

– Ну, на мерине парню как-то несолидно, но жеребец на конюшне найдется. Ты на лошади уверенно держишься?

– Справлюсь, – буркает Кир. – Пойдем, Филин.

Азамат, едва не подпрыгивая от предвкушения, выводит своих подопечных в коридор, и скоро я слышу ржание у черного хода под окнами спальни. Алэк тоже его слышит и принимается хныкать громче. Поняв, что покоя сегодня не будет, соскребаюсь с дивана и топаю в детскую кормить и развлекать чадушко.

Впрочем, заметив, что все смирились со своей участью, мелкий быстро успокаивается и начинает радостно греметь разнообразными игрушками и демонстрировать, как он уже умеет поворачиваться с боку на бок. И такой он радостный и всем довольный, что я совершенно забываю, что устала, что с утра ничего не ела, что жизнь сложна и покоя нет…

В реальность меня возвращают гром и молния – в прямом смысле слова. За окном повисает непроглядная стена воды. Я рассеянно смотрю на серую муть, которую показывают вместо горного пейзажа, а Тирбиш охает:

– Ой, сейчас мокрые приеду-ут… Пойду-ка я греть бассейн.

И тут я соображаю, что двое из троих моих мальчиков где-то в полях на лошадях. И правда отпаривать придется.

– Грей два, – говорю.

Бассейнами Тирбиш называет большие ванны, расположенные этажом ниже. Они на самом деле не такие огромные, всего примерно два на два метра, а разогреть можно их дно и стенки, чтобы вода не так быстро стыла и прислоняться было не холодно. Такие штуки обычно ставят себе богатые провинциальные муданжцы, непривычные к душу.

Я звоню на кухни и требую варить суп и ставить чай – отпаивать моих гуляк. Сама заготавливаю профилактические средства.

Азамат с Киром являются скоро, но вымокшие до нитки. Зверье они, к счастью, оставляют на конюшне, где предусмотрено какое-то теплое помещение на такой случай. Я встречаю их в дверях с двумя стопками чистой одежды.

– Даже не думайте в таком виде заходить в гостиную, – грожу пальцем. – Быстро мыться и сушиться, а потом ужинать!

– Звучит хорошо! – радуется Азамат, стряхивая с себя жидкий свитер. Жидкий в прямом смысле слова, так и растекается по полу.

– Опять мыться? – бубнит Кир. – Каждый день теперь, что ли?

– А как вы хотели, во дворце-то? – замечает возникший у меня за спиной Тирбиш с полотенцем на плече. – Пойдемте, князь Кир, я покажу вам удобства.

Вымытых, тепло закутанных в полотенца и фланелевые халаты Байч-Харахов встречает горячий ужин из четырех блюд. Кир, надо заметить, стал гораздо менее смуглым после вмешательства Тирбиша и теперь все время нюхает свои руки и пытается их вытереть о халат. Видимо, попался ароматный гель.

– Так-то лучше, – одобряю, оглядев их у входа в гостиную. – Теперь еще по стаканчику микстуры, и я могу за вас не беспокоиться.

– Я не болею, – хмурится Кир.

– Вот чтобы и дальше не болел, – говорю, размешивая в пиале апельсиновый иммуностимулятор. – Она не противная. А потом, после еды, еще свои вечерние витамины выпьешь.

На еду мы набрасываемся все, даже Алэк, которого я недавно лично кормила, требует поделиться бульончиком.

– Ну как съездили? – первым нарушает молчаливый треск за ушами Тирбиш.

– Отлично! – с воодушевлением отзывается Азамат. – Прокатились вниз по реке почти до гор, потом небо темнеть начало, повернули, и только в самом городе уже под дождь попали. Но какое солнце перед грозой! Там, на севере, уже снег лежит, а тут-то еще кролики бегают, рыба плещет. Я считаю, очень хорошо покатались.

Кир неопределенно кивает, не отрываясь от тарелки. Он опять наедается так, что мне от одного вида плохо делается, но сегодня это даже оправдано.

– Ну ладно, – вздыхает Азамат, стаскивая с головы полотенце, и принимается промокать им свои бесконечные волосы. – Сегодня мне надо еще поработать и завтра тоже, так что, Тирбиш, позанимайся с Киром, пожалуйста. А после полудня можно будет поиграть или поучиться. Дождешься? – Он подмигивает Киру.

Тот молча кивает.

Азамат встает, потягивается и уходит переодеваться, а то в халате в Канцелярию не пойдешь. Когда он скрывается в коридоре, я подсаживаюсь к Киру и обнимаю его за плечи.

– Он тебя не сильно вымотал? – спрашиваю.

Кир оглядывается на меня изумленно.

– Я просто подумала, – оправдываюсь, – что сегодня можно было бы и поспокойнее день провести. Ты, когда устаешь, так и говори, никто тебя не осудит. У Азамата энергии на семерых хватит, он тебя совсем загоняет, если будешь на все соглашаться. Советую завтра поспать подольше и с утра поберечь силы, посидеть дома, позаниматься чем-нибудь привычным. Хорошо?

Кир неуверенно переводит взгляд с меня на Тирбиша.

– Он сказал играть и учиться…

Тирбиш улыбается уголком рта.

– Я подчиняюсь Хотон-хон, как она говорит, так и будет.

– Она ведь женщина, – недоверчиво замечает Кир.

– Она такая женщина, как не всякий мужчина, – хмыкает Тирбиш. – Идите-ка спать, князь Кир, у вас был трудный день. Постель я приготовил.

Кир снова косится на меня и на мою руку, которой я его обнимаю. Я быстро прижимаю его покрепче и чмокаю в висок.

– Доброй ночи.

Кир выкручивается из-под моей руки и выстреливает по коридору в свою новую комнату. Мы с Тирбишем, усмехаясь, провожаем его взглядами.

– Чего ты к нему на «вы» обращаешься? – спрашиваю.

– Чтобы привыкал, – пожимает плечами Тирбиш. – Мне не трудно, а ему лестно. Шли бы вы и сами спать, Хотон-хон, а то как бы не пришлось капитану вас относить в спальню, вид у вас такой…

Глава 16

Когда я утром выхожу в гостиную, меня встречает приветственный грохот. Протерев глаза, я обнаруживаю Кира, поспешно поднимающегося с пола, а рядом с ним поваленный журнальный столик и кучу разбросанных книг. Похоже, кто-то споткнулся об ножку и теперь не знает, что делать: убирать бардак или драпать.

– Не ушибся? – спрашиваю, поднимая столик.

Кир нервно топчется у стены и на вопросы не отвечает. Я принимаюсь собирать книги – это Азаматовы сборники легенд и песен. Ребенок опасливо присоединяется, и скоро все лежит аккуратными стопочками на столе.

– Извините, – тихо начинает Кир. – Я их только посмотреть взял, не хотел ничего портить…

– Да вроде и не испортил, – пожимаю плечами. – Это же новые книги, крепкие, ну подумаешь, на ковре повалялись. Куда ты так рванул-то?

Ребенок втягивает голову в плечи.

– Я не знал, можно ли их брать…

– То, что нельзя брать, – усмехаюсь, – лежит в сейфе под замком. А тут в гостиной всякие люди ходят, и ничего секретного нет. – Усаживаюсь на диван и тянусь к телефону. – Ты завтракал?

– Нет, я только, гм, картинки рассматривал.

Я заказываю с кухни йогуртов и фруктов, потом замечаю подозрительный взгляд Кира и поясняю:

– Сегодня тебе уже можно сладкое, наказание кончилось. И дай-ка мне стакан с водой, я тебе сделаю витамины.

Кир послушно подносит мне стакан и наблюдает, как в нем растворяется шипучая таблетка. Какой-то он чересчур послушный – не ленится, не скандалит. Если учесть начало наших отношений, я ожидала больше проявлений характера. А он только молчит, смотрит в сторону и отвечает в минималистском стиле.

– Ну и как картинки? – спрашиваю, чтобы заполнить паузу.

Он бросает на меня еще один подозрительный взгляд, как будто знает, что я застала его на месте преступления, но почему-то не зову полицию.

– Нормально.

Вот об этом я и говорю.

– Мне особенно нравятся в книжке про Атвэя-охотника, – говорю. – Гляди.

Выуживаю из стопки пластиковое издание и протягиваю Киру. Там действительно потрясающие пейзажные миниатюры, изображения животных и национальные костюмы разных областей Муданга.

Кир предельно аккуратно перелистывает пластиковые странички, отделанные под старину. Потом он замирает, засмотревшись на страницу. Я вытягиваю шею заглянуть, что там изображено, но Кир вздрагивает и тут же перекидывает полкнижки.

– Там что-то неприличное? – поднимаю бровь.

– Нет, – пожимает плечами он. Поднимает на меня взгляд и тут же отводит.

– Чего ты от меня шарахаешься? – спрашиваю.

– Ничего. Я не шарахаюсь, – быстро отвечает ребенок.

Кого-то он мне напоминает… Ах да.

– Оттого, что у меня глаза синие, что ли? – предполагаю. – На моей планете такое бывает. Я не имею никакого отношения к тете Грозе.

– Это детские выдумки! – возмущенно фыркает Кир. – Никакой тети Грозы не бывает!

Я с пониманием улыбаюсь, и ребенок, видимо, решает, что лучше сознаться, чем прослыть трусом, верящим в сказки:

– Вы вчера сказали не читать, а я читал, потому и хотел спрятаться.

Я глубоко вздыхаю.

– Никто тебе не запрещал читать, – говорю. – Я просто сказала, что это не обязательно. Тебе надо было отдохнуть. Но если хочешь – читай, пожалуйста, мне не жалко.

Ребенок смотрит на меня выжидательно, не последует ли каких-нибудь ограничений, потом кивает. Тут приносят завтрак, и Кир аккуратно сдвигает все книги на дальний край столика, чтобы на них что-нибудь не пролить. И только после этого уплетает полтора кило йогуртов.

Просыпается Алэк, мы идем на прогулку, потом немного возимся в манеже. Тирбиш приносит свежеподаренные подданными игрушки, я отправляюсь их дезинфицировать. Кир сидит в гостиной над книгами.

Мы с Тирбишем играем с Алэком, потом приходит черед кормления, потом снова спать. Тирбиш сегодня укладывает мелкого без проблем и предлагает Киру заняться чем-нибудь поинтереснее, но то отказывается и продолжает читать.

– Ты не обалдел еще? – интересуюсь.

Он мотает головой, не отрывая взгляда от страницы, и дальше игнорирует происходящее вокруг.

В такой диспозиции и застает нас Азамат.

– О, Кир, читаешь? Молодец, парень! Ну как, получается?

Ребенок аж подскакивает от неожиданности – видимо, не заметил, как Азамат вошел.

– Э, да, – отвечает он, вытягиваясь по струнке.

– Отлично! Ну-ка давай, почитай мне вслух.

И Кир читает.

Мои надежды не бросать Алэка в ближайшие несколько месяцев рушатся с треском на следующий же день. Прибегает взмыленный Урик и требует моего присутствия на Совете Старейшин, где приезжий целитель докладывает об эпидемии загадочной болезни в одной из деревень между Ахмадхотом и Имн-Билчем. Там же, на Совете, уже сидят Янка с Оривой и еще двое земных врачей и безуспешно пытаются добиться от целителя подробного описания симптомов. Надо сказать, мне это тоже не очень-то удается, потому что, как только уважаемый лекарь осознал, что перед ним, во-первых, эпидемия, во-вторых, неизвестно чего, он тут же смотал удочки и рванул в столицу за помощью. Если учесть, что ни защитного костюма, ни оборудования для работы с неизвестной инфекцией у него нет, может, и правильно сделал. В любом случае ясно, что мне надо срочно ехать туда: мужики пока плохо говорят по-муданжски, а Янку местные не воспримут как авторитет, она ведь женщина. Меня, по крайней мере, будут слушаться.

Азамата я решаю не нервировать, а то он очень переживает, когда я работаю с заразными больными. Естественно, я принимаю все мыслимые и немыслимые меры предосторожности, но ему все мало. Да и вообще, официально я по-прежнему в декрете, так что хорошо бы мне вернуться к ночи. Втроем да с ассистентами из местных ребят должны справиться с небольшой деревней, если эта деревня будет делать как велено.

В общем, вылетаем мы на двух унгуцах: я на Азаматовом, остальные – на казенном с пилотами. Деревенька стоит на берегу небольшой речки, впадающей в Билчмирн, самую широкую муданжскую реку. Мы все заранее запаковались практически в скафандры, хотя лететь тут полдня. На мне лично круглый, прозрачный со всех сторон шлем, чтобы было видно отличительные признаки Хотон-хон. У ребят шлемы мягкие; они более функциональны, но непрозрачные. Имн-билчевского целителя тоже упаковали и привезли, чтобы хоть посмотрел, как работают земные специалисты. Он не в восторге, но против Совета Старейшин не попрешь. На мозговыносящие объяснения с местными Старейшинами уходит непозволительно много времени, даже несмотря на то, что меня сразу узнали, а Асундул лично звонил местным и предупреждал о делегации. Еще дольше мы отбиваемся от предложений немедленно отобедать. Я в очередной раз поражаюсь, как эти люди вообще прожили тут столько веков и не вымерли.

Впрочем, как выясняется всего через час собственно работы с больными, дело не в инфекции, а в отравлении. Взяв стандартные пробы, мы обнаруживаем, что в речной воде, которую, естественно, пьет вся деревня, концентрация меди и цинка превышает допустимую норму. После допросов с пристрастием становится ясно, что выше по течению реки находятся рудники. Раньше там джингоши ковырялись понемногу, а теперь, когда джингошей не стало, свои обрадовались и во всю муданжскую богатырскую силушку принялись рыть. И дорылись до реки, так что часть вод теперь промывает эти самые рудники. К счастью, грунтовые воды сюда поступают с другой стороны, так что вода в колодцах чистая. Мы с радостью вылезаем из скафандров, тем более что тут довольно жарко, юг все-таки. Я толкаю с локальной возвышенности по возможности доходчивую речь о том, что в ближайшее время воду можно брать только из колодцев, пока господа инженеры не решат проблему с рудником, а теми, кто уже захворал, займутся мои коллеги, вот, знакомьтесь, не обижайте, и нет, есть вашу еду они не будут.

Всех пострадавших свозят к местному Дому Старейшин. Внутри все не помещаются, приходится ставить палатки. Я принимаю посильное участие в обработке пациентов – в основном, правда, рассказываю им, что с ними сейчас будут делать и зачем. Мне кажется, если бы я эти три часа оперировала, устала бы меньше. Но вот, кажется, все смирились со своей участью, никто никого не обзывает знающими, никто не пытается сбежать, никого не оскорбляют резиновые перчатки. Можно садиться в унгуц и лететь домой, есть шанс успеть к ужину. Судя по тому, что Азамат еще не позвонил мне сорок восемь раз напомнить, что я в отпуске и что болезни бывают заразные, он меня пока не хватился. Когда вернусь, я расскажу, где была, конечно, но задним числом он не будет волноваться.

Короче говоря, я сажусь в унгуц и направляю его рога к дому, прикидывая, чего бы такого заказать придворным поварам, чтобы побаловать голодную меня, оставшуюся без обеда. Но не тут-то было.

Через час после вылета небо внезапно затягивается чернущими тучами, в отдалении начинает погромыхивать гром, да еще поднимается сильный ветер. После того как у меня перед лобовым стеклом хвостом вперед проносит какую-то хищную птицу размером в треть унгуца, навигатор принимается орать, что впереди неблагоприятные погодные условия и он дальше лететь не хочет. Я кривлюсь, но разворачиваюсь – домой не пускают, так хоть помогу ребятам. Но тут справа в паре километров воздвигается ветвистая электрическая колонна, освещая темный ландшафт на несколько артунов вокруг, а гром разражается прямо у меня над головой. Похоже, снижаться придется прямо сейчас, прямо в лес. А то как бы не поджарило. Не знаю, может, у Азаматовой машины есть какая-нибудь защита от попадания молнии, мне он ничего не говорил. Э, не так быстро садимся, я не хочу зад отбить!

Унгуц с треском плюхается в редкий широколиственный лесок, сшибая несколько крупных веток. Ох, надеюсь, борта не поцарапала, а то если Азамат увидит, как я садилась, он же меня со страху из дома перестанет выпускать!

В лесу темно и холодно, инфракрасное видение почти не помогает. В свете фар различимы стволы и высокая трава типа иван-чая, сквозь которую без мачете не пролезешь. Похоже, придется сидеть в машине. Интересно, сколько продлится это удовольствие? Навигатор сходит с ума и предсказывает недельную бурю. Пытаюсь вылезти в Сеть посмотреть прогноз погоды на этот район, но связи нет. Видимо, из-за грозы где-то что-то отрубилось. Это вдвойне плохо, потому что теперь я никому не могу сказать, где я и почему. О-хо-хо. Вот, называется, не хотела мужа волновать. Хотя, с другой стороны, если бы он знал, что я куда-то поперлась, а потом со мной пропала бы связь, ему было бы ничуть не лучше.

Фары я выключаю (чего энергию тратить?) и принимаюсь рыться в багажнике на предмет чего-нибудь пожевать. Пропущенный обед остается пропущенным обедом, да вот только все сухие пайки я оставила ребятам, поскольку местную еду в отравленной деревне есть нельзя. Я-то думала, долечу до дома и поем… В общем, в багажнике обнаруживается только какое-то задубевшее ячменное печенье. Пожалуй, я еще не настолько оголодала.

Тяжело вздыхаю, вырубаю свет в багажнике и тыркаюсь в Сеть еще пару раз, но вспышки молний и грохот вокруг красноречиво свидетельствуют: нет тебе связи и не будет. На купол унгуца рушится цистерна воды – именно так, оптом, а не отдельными каплями. Как будто из моря через край льют. Становится зябко, я включаю обогреватель и печально утыкаюсь в окно, хотя там вообще ничего не видно.

Через некоторое время мне начинает казаться, что унгуц покачивается. Я снова включаю фары и присматриваюсь к вертикалям ближайших стволов. Эге, да я, похоже, всплываю… Только не говорите, что тут болото! Похоже, надо куда-то пересаживаться.

Пытаюсь взлететь, но постоянный душ с неба не дает нормально работать поднимающему механизму, так что я скачками, вперевалочку забираюсь до макушек деревьев, а потом практически по ним отползаю до локального возвышения, где снова проваливаюсь сквозь ветки. Далеко по такой погоде не улетишь, даже если не бояться молний. Ну ничего, кажется, на этот раз я села на твердую землю, хоть и криво. С облегчением откидываюсь на спинку и выключаю фары. И – вижу чуть справа впереди красный огонек. Включаю инфракрасную камеру – эге, да там жилье какое-то. Ну, будем надеяться, там приютят заблудшую императрицу… и покормят!

Зонтика у меня нет, зато есть противочумной костюм с тем самым шлемом. Он не промокает, правда, выглядит уж очень не по-императорски. Решаю не надевать его целиком, а то как бы меня за нечисть не приняли, только накинуть, ну и шлем надвинуть. Запасная одежда у меня вся в непромокаемой сумке.

Даже хорошо, что я посадила унгуц с перекосом набок, можно открыть половину купола справа, и вода не зальется внутрь. Выбираюсь и закрываю за собой машину, а потом по возможности быстро чапаю в кромешной тьме под проливным дождем по высокой траве. Да, переодеваться придется.

В конце концов передо мной действительно возникает дом. Двухэтажный, аккуратный, с резными узорами. На крыльце горит лампочка, так что хорошо видно, куда идти. Рядом какие-то служебные постройки, пахнет зверьем. Звоню в дверь.

Она распахивается почти сразу, я едва успеваю снять шлем. Изнутри меня опаляет жаром от натопленной печки. В дверях стоит высокий (и когда я уже привыкну, что на Муданге все высокие?) жилистый мужик с длинными взлохмаченными волосами, с усами и без бороды. Такого сочетания я еще не видела, не знаю, что это значит. На мужике бесформенная серая рубаха и домашние треники на завязках. При виде меня он не сказать чтобы сильно удивляется, скорее подбирается как-то, как будто хочет казаться выше.

– Здоровья и счастья в ваш дом, гостеприимный хозяин! – начинаю я тоном заправской побирушки. Пожалуй, надо как-то исправиться. – Меня зовут Элизабет, я жена Императора. Вот, попала под дождь, не могу до столицы добраться. Нельзя у вас пересидеть?

Он смотрит на меня с полсекунды, как будто хочет спросить, не охренела ли я, но не решается. Потом очухивается:

– Да, конечно, проходите. Вы на машине?

– На унгуце, – отвечаю, проскальзывая в теплые, хорошо освещенные сени. Судя по ярким лампам дневного света, мужик не бедствует, и ужин для меня у него найдется.

– Унгуц ко мне в гараж не влезет, – разочарованно сообщает хозяин.

– Да ладно, что с ним может случиться?

– Ничего, но вам, наверное, надо вещи взять? Эта гроза теперь до завтра не кончится.

Я встряхиваю висящую на плече сумку.

– У меня все тут. И часто у вас такие грозы?

– Осенью – постоянно, – разводит руками мужик и закрывает дверь. – Пойдемте, я покажу вам комнату.

– У вас тут постоялый двор, что ли?

– Вроде того, – неопределенно пожимает плечами хозяин. Кстати, он не представился. И это очень странно, потому что я-то назвалась, а муданжцы всегда в ответ на мое имя называют свое. Наверное, офонарел сильно. Он меж тем продолжает: – У меня тут охотники останавливаются иногда. Условия не очень, но больше поблизости никакого жилья нету.

– Да ничего, по-моему, замечательные условия, – замечаю я, оглядываясь. Дом в очень хорошем состоянии, чистенький, опрятненький. Лестница на второй этаж не скрипит, стены гобеленами завешены, светло, тепло. Красота, а не дом!

Хозяин открывает передо мной дверь комнаты, там меня дожидается большая стопка дифжир. Около нее стоит резная деревянная тумбочка, в противоположной стене встроенный шкаф. Окно занавешено гобеленом с изображением цветущего поля и синих гор. При комнате по муданжскому обычаю пристроен персональный санузел.

– Я скажу служанке, чтобы согрела вам воды, – извиняющимся тоном произносит хозяин. – А вы как переоденетесь, приходите вниз, я накрою на стол.

– Буду очень признательна, – говорю искренне. – С утра ничего не ела!

– Что же вы так себя не бережете, Хотон-хон! – журит меня хозяин и выходит, закрыв за собой дверь.

Я поспешно перелезаю в сухую одежду, надвигаю тапочки и раскладываю мокрятину на выступающем из стены колене печной трубы. На всякий случай проверяю телефон, и – о чудо! – связь есть! Звоню Азамату.

– Котик, здравствуй, ты там меня еще не ищешь с собаками?

– Нет, а ты разве не у Яны? – рассеянно отвечает он.

– Не совсем. Тут в одной деревне народ водой потравился, надо было проследить, чтобы с лечением проблем не возникло, а то ты же знаешь, деревенские подозрительные такие, чужаков им не надо, женщин – тем более… В общем, я им объяснила, что к чему, оставила ребят там работать, а сама хотела вернуться, но тут такая гроза началась… Пришлось тут остановиться на постоялом дворе.

– Ну у тебя все хорошо? – спрашивает Азамат, и я прям по телефону слышу, как он хмурится. – Про отравленную воду-то мне сообщили.

– Да у меня все отлично, тут тепло, кормят, и помыться можно, и что угодно. Хозяин говорит, завтра гроза кончится, вот тогда и вернусь. Ты не волнуйся. Лучше с Алэком поиграй.

– Обязательно, – соглашается Азамат. – Ну ладно, у меня завтра Судный день, так что раньше вечера не освобожусь… Надеюсь, к тому времени погода наладится.

– Да дождина такой сильный, что долго литься не может, у нас же тут не джунгли! Ну хорошо, до завтра, солнц! Долго за буком не сиди, а то завтра устанешь быстро.

Положив трубку, я спускаюсь к ужину. Там на деревянном столе затейливая вышитая скатерочка, пиалы стоят – для еды и для чая. Хозяин извлекает ухватом из печи горшок с чем-то дымящимся.

– Вы не возражаете, если я с вами за стол сяду? – спрашивает. – А то я сам как раз ужинать собирался.

– Что вы, ничуть не возражаю! – заверяю я. – Садитесь, пожалуйста, мне будет очень приятно!

Он бросает на меня взгляд через плечо, странный какой-то, печальный или виноватый, не поняла. Еще один жизнью обиженный на мою голову, что ли? Надо что-то делать с этими муданжцами, а то прям остров невезения.

Однако кормит обиженный вкусно и о-очень сытно, я даже не осиливаю всю пиалу. И чай у него ароматный. Я отстегиваю ему от щедрой души комплиментов и задумываюсь о своем. Да так крепко задумываюсь, что ему приходится меня будить, чтобы сказать, что ванна готова. В ванне – точнее, в огромной кадке с теплой водой – я сижу недолго. Согрелась я уже и так, толком отмыться тут не представляется возможным, а спать очень хочется. Выползаю, вставляюсь в чистое, заворачиваюсь в дифжир – и хоть из пушек палите.

Снится мне, однако, отборная чушь.

Сначала глючится, будто на тумбочку села сова и давай орать мне в ухо. Пришлось встать, открыть окно (а там холодно, мокро, брр!) и сову подушкой выгнать. Бедная птичка, в такую погоду… Но нечего было орать. Ложусь обратно.

Ложусь, значит, и только собираюсь заснуть, как чувствую что-то у себя на руке. Открываю один глаз. В комнате темно, ничего не видно. Подсвечиваю мобильником – о, змея. Не ядовитая, мне таких Азамат на Доле показывал, они иногда приходят у домов погреться и мошкару на свету половить. Аккуратно спихиваю скотинку с постели на пол, в направлении печки. Туда иди греться, а не ко мне, а то еще задавлю ненароком.

Сплю.

Просыпаюсь от того, что мое лицо щекочут кошачьи усы. Поднимаю руку погладить – голова огромная, мех густой. Нюхает меня и мурчит.

– Хос, я спать хочу, – бормочу. – Приходи завтра вечером… Мы тебе сливок дадим…

Голова отодвигается, я снова отрубаюсь.

И в таком вот духе всю ночь.

Просыпаюсь я, правда, вполне отдохнувшая и бодрая, хотя обычно такая насыщенность снами означает, что мозг всю ночь работал. Но мозговые дела обманчивы, небось последние пять минут грезилась бредятина, а все время до того дрыхла я без задних ног.

Протираю глаза, нашариваю в сумке теплый диль. Утром печка остывает, и даже в самом прогретом доме становится прохладно. Тем более у меня занавеска на окне отдернута. Служанка заходила, что ли? Зато сразу вижу: гроза кончилась, за окном радостное, залитое светом небо и сверкающие мокрые листья. Какие-то фрукты с красными боками висят. Позитив прям с утра!

Вылезаю из-под дифжир и спускаюсь вниз в надежде на завтрак. В кухне суетится женщина, растрепанная, как и хозяин, в поношенном диле с закатанными рукавами. Наверное, это и есть та самая служанка. Странно вообще, женщина-прислуга, на Муданге…

– Доброе утро! – объявляю я солнечно.

Женщина вздрагивает, резко оборачивается и вытаращивается на меня дикими глазами. Дикими даже не в смысле удивления, а какими-то… не домашними. Ба, да у нее зрачки вертикальные! Ух, ну ни фига ж себе меня занесло, у мужика демонесса в слугах! Вон и уши мохнатые, как у Хоса, и коготки выразительные такие.

– Ой, здравствуйте, – говорю невпопад. – А вы хозяйка леса, да?

Она выпрямляется, отодвигаясь от меня, насколько позволяет стол у нее за спиной. Я соображаю, что она, наверное, не хочет выдавать, что понимает человеческую речь.

– У меня есть один знакомый из вашего народа, – поясняю. – Так что я знаю, что вы умеете говорить, но другим людям ничего не скажу, не волнуйтесь.

Она неуклюже пожимает плечами и возвращается к своему занятию: достает пиалы, наливает мне чаю и накладывает каши с какой-то дичью.

– Как вкусно! – радуюсь я. – Просто потрясающе! А это вы готовили или хозяин?

– Он, – тихо отвечает хозяйка леса.

– Вы, наверное, больше сырое едите, да? – продолжаю болтать я. Настроение у меня хорошее, и интересно разговорить эту… самочку. Лет ей на вид, как мне, не знаю уж, в каком возрасте демоны так выглядят.

Она медленно кивает. Интересно, давно ли она тут? Что-то непохоже, чтобы она хорошо умела разговаривать.

– А можно спросить, – начинаю я, отпивая чаю, – как так получилось, что вы тут работаете?

– Котенком была, мамку убили. Он меня забрал себе.

М-да. Можно было бы догадаться.

– Ох, мне так жаль! Я вот этого отношения к хозяевам леса совсем не понимаю, можно было бы договориться… Ну он хоть к вам хорошо относится?

Она неопределенно пожимает плечами и одновременно кивает. Потом настороженно косится на дверь – теперь уже и я слышу шаги, и хозяин присоединяется к нам собственной персоной.

Вид у него жуткий. Волосы торчат во все стороны еще хуже, чем вчера, лицо осунулось, под глазами круги, руки дрожат, короче, просто зомби. Я аж подскакиваю.

– Боги милостивые, что с вами, вам плохо?!

Он замирает, смотрит на меня странно, потом вдруг усмехается, как-то отчаянно.

– Теперь вы испугались, – произносит он тихо и опускается на лавку у стола.

Я непонимающе моргаю.

– Что случилось-то? – спрашиваю снова. – Вы заболели?

– Нет. – Он устало мотает головой. – Заболел не я.

– А кто?

– Моя дочь, – еще более упавшим голосом сообщает он.

– И где она?

Молчит.

– Я говорю, где она? Я целитель, я могу помочь!

– Я знаю, что вы целитель, – кивает он и снова замолкает.

– Ну!!! – подгоняю я.

Он поднимает на меня озадаченный взгляд.

– А вы что, согласны ее лечить… просто так?

– Вообще я за деньги работаю обычно, но, я думаю, мы можем обойтись взаимозачетом…

– Но вы в принципе согласны?! – Он прямо вцепляется в меня взглядом, весь подается вперед и как-то оживает. У муданжских мужиков родительские чувства все-таки очень сильно развиты.

– Ну конечно, это же моя работа… А что с ней?

– Не знаю. – Он вскакивает. – Пойдемте, я выведу машину…

– К ней ехать надо? – переспрашиваю.

– Да. – Он на секунду теряется. – Тут недалеко, артун к востоку…

– Лучше на унгуце тогда. – Я запахиваю диль потуже. – У меня там все есть, а перегружать – только время тратить, да и лететь быстрее, чем ехать.

– Хорошо, – растерянно кивает он.

Я выбегаю из дома прямо в тапочках, кроссовки-то остались сохнуть на печке. Хозяин выскакивает за мной вообще босиком. Служанка провожает нас с крыльца ошарашенным взглядом.

Взлетев, мы быстро прикидываем маршрут. Оказывается, неподалеку от дома проходит лесная дорога, вдоль которой и надо лететь. Проще не бывает. Путь занимает минут десять, и вот мы уже в деревне, по виду не сильно отличающейся от той, где я была вчера. Хозяин указывает мне на дом на окраине деревни, очень похожий на его собственный. Рядом с ним мы и приземляемся.

Из дверей выскакивает довольно красивая женщина средних лет, в домашнем халате и прямо с порога принимается поливать моего спутника такими отборными выражениями, что Кир начинает казаться мне просто пособием по культуре речи. Однако хозяина это совершенно не смущает. Он в два прыжка оказывается на крыльце и, к моему удивлению, подхватывает супругу на руки.

– Молчи, безумная! – восклицает он радостно. – Я привез Хотон-хон, чтобы лечить Атех!

– Ой! – выдыхает дама и испуганно замолкает.

– Это еще кто кого привез, – замечаю я, доставая из багажника чемодан с минимальным набором первой помощи. – Пойдемте, я на нее посмотрю.

– Боюсь, как бы не поздно, – вздыхает мамашка, наконец поставленная на пол. – Она сегодня совсем плохая.

Меня проводят вглубь дома, где на огромной стопке дифжир лежит девочка чуть помладше Кира и тихонько воет. Я хватаюсь за сканер – и высказываюсь примерно в тех же выражениях, что мать девочки.

– У нее аппендицит! Быстро несите из багажника остальные чемоданы!!! Еще быстрее!!! – добавляю, видя, что оба родителя застыли в нерешительности. Со второй попытки до них доходит, и они исчезают в дверях, а я принимаюсь готовиться к операции. Судя по тому, что я увидела на сканере, дорога каждая минута.

К счастью, я все успеваю. Вываливаюсь из комнаты, стаскивая стерильный костюм и перчатки, и чуть не спотыкаюсь о взволнованных родителей, которые в обнимку сидят на полу под дверью. Женщина плачет и тихо материт мужа сквозь слезы.

– Жить будет, – объявляю я. – Но девочку надо везти в столицу, чтобы ее постоянно наблюдал целитель, потому что эта болезнь может потянуть за собой другие. Что ж вы до последнего тянули? Не знали, что ли, что она болеет? Почему раньше к целителю не отвезли? Почему вы мне вчера не сказали, что дочь болеет, если знали, что я целитель?

Хозяин угрюмо смотрит в пол, зато жена отвечает за него:

– Так кто ж станет лечить дочку знающего?..

– Да какая разница, знающего, не знающего, вроде и деньги-то есть, и от столицы недалеко живете.

По мере ворчания до меня начинает доходить. Знающие – это же типа местные колдуны. Вот вроде как тот, к которому Алансэ обращалась. Они порчу наводят, и все в таком духе.

– Кстати, – добавляю, несколько успокоившись. – А чего это мне такая отборная бредятина всю ночь снилась, вы там ничего не того… ночью… а?

Хозяин встает с пола и долго изучающе на меня смотрит.

– Пойдемте в гостиную, поговорим, – наконец предлагает он.

Ну ладно, пошли, раз все так серьезно.

Меня усаживают на мягкий диван, в то время как хозяева ютятся на табуретках.

– Вы ведь вчера не поняли, что я знающий, – уточняет хозяин.

Я пожимаю плечами.

– Как-то не думала об этом… Я до сих пор знающих не встречала, есть какие-то определительные признаки?

– Понятно, – вместо ответа кивает он. – Простите. Во-первых, я задолжал вам имя. Я Авьяс.

– Очень приятно, – киваю.

– Во-вторых, да, я вмешался в ваши сновидения вчера ночью.

– Зачем?

– Чтобы вас напугать, – вздыхает он.

Я даже не нахожусь, что на это сказать.

– Понимаете, – продолжает он, – когда дочка заболела, я собирался отвезти ее в столицу. Но целители с нами не любят связываться, и никакие деньги тут не помогают. Я надеялся, что удастся кого-нибудь вынудить… Но тут мне прислали птичку об этой эпидемии, и я понял, что можно попробовать заманить кого-нибудь из целителей сюда, где нет могущественных духовников и в мои планы никто не вмешается. Ну вот я и устроил грозу, чтобы вы как раз у моего дома приземлились.

– Вы устроили? – моргаю я. – А воду не вы отравили, случайно?

– Какую воду? – хмурится он. Кажется, и правда уверен, что там была эпидемия.

– Не важно. Так зачем сны-то?

– Я хотел вас заворожить, – сообщает Авьяс, неуютно ерзая на табуретке. – Чтобы вы согласились заняться Атех. Но для обряда было нужно, чтобы вы испугались. Страх – брешь в обороне, через него можно попасть в душу человека. Честно говоря, я надеялся, что вы испугаетесь самой грозы. Ну или хотя бы меня… Когда этого не произошло, я наслал вам в сновидения диких зверей и чудовищ, но все без толку! Вы даже демоницы на кухне не испугались!

– Ах вот к чему была та фраза… – соображаю я. – Ну вы даете вообще. Я с Ирлик-хоном вино пила, а вы мне каких-то змеек-совушек подсовываете и ждете, что я испугаюсь! Вы бы хоть попробовали попросить вчера, прежде чем ворожить! У меня из-за вас муж сидит нервничает, я-то думала, вчера вечером вернусь домой! Да и дочка ваша – я еле успела, еще бы несколько часов, и привет. Хоть поинтересовались бы, тем более если догадались, что я не поняла, кто вы такой! Ну нет, никакого взаимозачета, будете оплачивать лечение по полной программе, грозу он еще на меня насылать будет, мало мне с богами проблем!

– Хорошо, – несколько раз кивает Авьяс. – Сколько платить?

– Не знаю, – пожимаю плечами. – В течение дюжины дней из Канцелярии придет счет по почте, тогда и оплатите. Но чтоб больше никаких подобных художеств! И коллегам передайте, если с ними общаетесь. Девочку я сейчас заберу, где Дом Целителей в Ахмадхоте, вы, наверное, знаете или спросите. Вещи мои, которые у вас в доме остались, привезете потом, я с пациентом не буду туда возвращаться. Для девочки упакуйте немножко одежды, любимую игрушку можно взять.

Я решительно встаю и иду раскладывать носилки и собирать свои чемоданы.

– А как ты домой доберешься без машины? – спрашивает Авьяса жена у меня за спиной. – К тебе же туда никто не поедет…

– Значит, пешком.

– И поделом, – встреваю я. – Может, ума нагуляете. Нет, ну это надо, сном меня напугать решил! Да это… это даже Алтонгирелу не удалось!

Тут я на самом деле немного кривлю душой: когда Алтоша меня опоил, напугалась-то я изрядно, хотя и не того, что примерещилось, а своего состояния. Но он желаемого результата не добился, так что для красного словца сойдет.

– Ему-то зачем вас пугать, он же ваш духовник?.. – растерянно спрашивает Авьяс, складывая в пакет десяток плюшевых зверей.

– Хотел меня от Императора отвадить, – усмехаюсь я. – И он не мой духовник, мой духовник – Ажгдийдимидин.

Авьяс со стуком закрывает рот.

– Ну ты нашел, старый придурок, кого в свою ворожбу запутывать, – ворчит его жена, увязывая несколько простыней и дифжир. – Скажи спасибо, что сам жив остался, с такими исполинами бодаться.

– Идите сюда, надо ее на носилки и в унгуц, только переднее сиденье сложить, – зову я.

В столицу мы с Атех прилетаем во второй половине дня, я сразу сворачиваю к Дому Целителей, где единственный оставшийся из земных врачей, Дэн, помогает мне перевезти ее в палату. Девочка пока спит, и хорошо, что отец напихал ей с собой столько игрушек, а то проснется человек в совершенно незнакомом месте, вокруг приборы, родителей рядом нет…

– Лиза, я вообще поражаюсь, как вы справляетесь, – говорит мне Дэн, пока я заполняю карточку на пациентку. – Аппендэктомия в домашних условиях… Эти пациенты вообще выживают?

– Как ни странно, да, – усмехаюсь. – Я ставлю стерильный тент, когда на дому режу, там и освещение легко организовать. Но главное, это же муданжцы. У них тут иммунитет – с каждого на сотню землян хватит. Например, в начале лета был у меня один случай, мужика пырнули ножом в ребра, а нож обломился. Этот чувак неделю ходил с обломком. Так даже не воспалилось!

Оставив девочку на попечение задумчивого Дэна, я наконец-то добираюсь до дома. А то так и хожу ведь в диле поверх футболки и треников и в тапочках.

Дома намечается ужин. Азамат входит через минуту после меня, но не один, а с Алтошей.

– Он с первого раза понял, я тут ничем не помогу, – ворчит Алтонгирел.

– О, Лиза, ты дома! – радуется Азамат. – Ну наконец-то! Давай за стол, я сейчас Кира позову.

Пока Азамат ходит добывать Кира из его комнаты, к нам присоединяются Тирбиш с Алэком, и у мелкого ужин наступает раньше всех. Свежее молоко из мамы – это последнее время прям деликатес, мама шляется по чужим людям и возится с их детьми вместо того, чтобы со своим сидеть. Алтонгирел косится на меня и кривит губы.

– Чем это от тебя пахнет? – спрашивает.

Азамат с Киром как раз присоединяются к нам за столом, и Азамат тут же наклоняется и нюхает.

– Лекарствами какими-то.

– Может быть, я же только что из Дома Целителей. У меня на обратном пути такая история получилась…

Пока нам несут первое блюдо, я в общих чертах рассказываю про свою встречу с Авьясом. В пересказе события прошлой ночи выглядят еще более нелепыми, чем в жизни, но все мужики, включая Кира, смотрят на меня в ужасе. Даже Алэк бросает сиську и укоризненно гудит. После окончания рассказа повисает напряженное молчание, которое нарушает только слуга с супницей, пришедший нас кормить.

– Лиза, – выдыхает Азамат. – Ты хоть представляешь себе, в какой ты была опасности?

– Котик, ну он бы не сделал мне ничего серьезно плохого, ему же нужно было, чтобы я его дочку полечила.

– Это тебе крупно повезло, – хрипло замечает духовник. – Авьяс среди знающих – один из самых порядочных. Кто другой мог бы тебя с совсем другими целями заловить. Еще при этой твоей долбаной манере представляться каждому встречному-поперечному… вообще поражаюсь, как до сих пор ничего не случилось.

– Ну интересно, – говорю. – А на что мне духовник? Он разве меня не защищает от ворожбы?

– Он-то защищает, но и свою голову на плечах иметь надо!

– Как ты вообще могла остаться ночевать в доме знающего? – хмуро спрашивает Азамат.

– А я откуда знала, что он знающий? На нем что, написано? У него даже веревки с узелками на двери не висело.

– Он носит усы без бороды, – почти что по слогам поясняет Алтоша. – Усы без бороды или борода без усов только у знающих бывают.

– Чудесно, а мне об этом кто-нибудь когда-нибудь говорил?

Алтонгирел тяжело вздыхает, Азамат трет лицо. Оба молчат.

– Вот именно, – подытоживаю я. – Давайте сначала научимся сообщать важные вещи, а потом уже предъявлять претензии?

– Лиза, – тяжело говорит Азамат. – Мы не можем предостеречь тебя ото всех возможных опасностей. Я понимаю, что на Земле у вас очень спокойно и стабильно и ты привыкла не думать о возможных бедах. Но здесь не так. Здесь за каждым кустом может таиться какая-нибудь дрянь, и ее надо знать в лицо, чтобы не пропасть. Тебе нужен телохранитель.

Я закатываю глаза.

– Ну Азамат, мы же это уже обсуждали…

– Вот, дообсуждались. Я понимаю, что тебе это неудобно. Но хотя бы на выезды, Лиза. После того, что ты мне тут рассказала, я просто не могу отпустить тебя одну никуда на этой планете!

Я тяжело вздыхаю и принимаюсь поправлять лямочку ползунков Алэка. Спасибо тебе большое, Авьяс, горячее и пламенное, чтоб тебя шакал покусал!

Глава 17

Ирликово вино, похоже, действует на меня одним-единственным способом: когда я хочу проскользнуть незамеченной, мне это удается в абсолютно любой ситуации, даже если на меня в шесть глаз внимательно смотрит группа лучших телохранителей на планете. Конечно, нехорошо подставлять бедных парней, они-то не виноваты, что Азамат за меня переживает, но…

Нет, я поначалу пыталась смириться, в конце концов, у всех заметных персонажей есть телохранители, и ничего, живут как-то, не жалуются. А я вообще-то императрица, куда уж заметнее. Так что два дня я честно терпела. Телохранители ненавязчиво болтались где-то вне поля зрения, и мне предлагалось просто забыть об их существовании. Естественно, мне это ни фига не удалось – шерсть дыбом на загривке все время напоминала о сверлящих взглядах. На самом деле, я не очень-то верю, что чужой взгляд на себе можно почувствовать кожей или волосами, или чем там его принято чувствовать. Но когда точно знаешь, что следят, тут и не в такое уверуешь.

Однако на улице – это еще полбеды. Беда начиналась в помещении. Если в трактире охранник еще может раствориться так, чтобы я его не замечала, то, например, у Янки в больнице уже никак. Или у больного дома.

С этим-то и возникли проблемы. Не могу же я впустить охранника в помещение, где оперирую. Да и просто осматриваю. Вот нужно мне поставить больному ректальный градусник, а тут телохранитель стоит, таращится. Ну, это я утрирую, конечно, но суть та. Или, скажем, хочет мне человек пожаловаться на импотенцию, а тут, опять же, стоит этот амбал, у которого явно с потенцией все в порядке, а насколько нерушимо его обещание конфиденциальности – большой вопрос. Вот и проблема. А наедине с больным меня оставлять не хотят – устав не велит. Если уж охранять, то круглые сутки. Конечно, после долгих переговоров на повышенных тонах с участием начальника охраны, Ирнчина и Азамата, мне удалось добиться, чтобы за мной следили только на улице и в общественных местах, но, как говорится, осадочек остался.

А потом я осознала, что они записывают мои передвижения. То есть у каждого с собой в телефоне навигатор, который отмечает мое местонахождение с периодичностью в сколько-то минут. Это чтобы если вдруг меня потеряли из виду в локации, где я раньше бывала, они знали, куда я тут могла направляться и где меня искать. То есть у них есть файл, где записано, куда и когда я ходила!!! Нет, ну, ребят, всему есть предел.

Вот так я и начала от них прятаться. Сижу-сижу в беседке с Алэком, встаю ноги поразмять – и опа, кустами-огородами на соседнюю улицу, а там и до моста недалеко. Потом, у реки, они меня отловят снова, а я что, я гуляю, разве вас предупреждать надо? В норме, конечно, ускользнуть от профессионалов я бы не могла, потому и грешу на Ирликово варево, в других-то областях оно мне удачи не сильно добавило.

Зато через несколько дней таких развлечений охранная команда явилась к Азамату в полном составе и расторгла контракт. Дескать, охранять вашу жену не беремся, она походу трансгрессирует, за ней разве что демон уследит, а у людей шансов нет.

– Рыбонька, – укоризненно говорит мне Азамат вечером после этого знаменательного события. – Ну зачем ты от них пряталась? Они ведь ради твоей безопасности за тобой ходили.

– А что толку? Если какой-нибудь знающий решит меня заловить, они все равно ничего сделать не смогут, раз уж с одной мной не справились.

– Это верно, – вздыхает Азамат. – Но они бы хотя бы своевременно поняли, что перед ними знающий. Или еще какая опасность. Я вот теперь даже не знаю, через полдюжины дней намечен первый выезд, так брать тебя с собой или нет, еще забредешь куда-нибудь…

– Выезд?! И ты молчал?! Азамат, я всю осень жду не дождусь этих выездов! Да и вообще, как это ты можешь меня не взять, я что, кошка, что ли?

Азамат поднимает руки в жесте поражения.

– Шутка это была, шутка! И я не молчал, мы только сегодня утвердили дату. Конечно, мы все поедем, и Кир, и Алэк тоже, по традиции Императоры всегда ездили с семьей, людям же охота посмотреть, кто ими правит и будет править. Но ты готовься, что к тебе выстроятся очереди страждущих, а я в это время буду общаться с наместником и разруливать местные дрязги. С детьми тебе Тирбиш поможет, конечно, но все-таки хорошо бы кто-то еще рядом с тобой был. Может, знакомый кто-нибудь… У Тирбиша брат есть, неплохо дерется. У Убуржгуна сын…

– Котик, если я буду лечить страждущих, мне не нужны посторонние грязные сапоги в смотровой. Мы это уже обсуждали.

– Ну да, да-а, – вздыхает муж. – Но ты все-таки подумай, вдруг найдется какое-нибудь решение, чтобы и тебя устраивало… и мне было не так страшно.

Он лежит на боку на застеленной кровати, опершись на локоть, и теребит вылезшую из покрывала нитку, не глядя на меня. Я с усилием убавляю свой ореол высокомерного негодования и подсаживаюсь к Азамату на кровать.

– А чего тебе бояться-то? Какому психу может понадобиться мне вредить, а? Давно бы уже забыл эту историю и расслабился.

Азамат снова тяжело вздыхает.

– Не могу я расслабиться. Всякий раз, как я расслабляюсь и решаю, что ну теперь-то все будет хорошо, тут же происходит какое-нибудь безумие. А ты такая, уж прости, непуганая, ты доверчивая, не ждешь от людей подвоха, да ведь кто угодно… – Он прерывается и трет лицо, видимо пытаясь справиться с волнением. Я подползаю поближе и беру его за руку. Цвет лица у него какой-то неровный сегодня.

– Ты не заболел у меня? – спрашиваю. – Что-то выглядишь нездорово.

– Да меня каждый раз в озноб бросает, как ты из дому выходишь, после этой истории со знающим! – выпаливает Азамат и тут же отводит взгляд. – Прости, не сдержался.

Я беру его лицо в ладони и разворачиваю к себе. Температуры нет, значит, просто так себя накрутил.

– Эй, ну ты чего, – шепчу. – Разве можно так психовать? Жила же я как-то тут до сих пор, и никто меня не трогал.

– Ага, кроме зияний, джингошей, бога смерти, лесного демона и знающего!

– Ты передергиваешь, кроме джингоша, мне никто…

– Лиза, одного достаточно, понимаешь? И духовник может не справиться, и Ирлик-хон не успеть. Ты даже не представляешь себе, как я боюсь тебя потерять.

Я напрягаюсь.

– Вот это я как раз хорошо представляю, – говорю. – Если помнишь, я как-то раз потеряла любимого человека. Вернее, я думала, что он был любимый, но это дело десятое. И за тебя я волнуюсь, потому что ты ешь урывками и постоянно устаешь, причем давно. Меня, если что, в людном месте любой прохожий защитит, а ты вот сам себе угроза. Кто мне обещал, что после истории с Киром Старейшины выделят тебе время на общение с семьей?

– Так они выделили, я это время с Киром занимаюсь, – пожимает плечами Азамат.

Упоминание Кира вгоняет меня в тоску. Парень взялся за учебу с таким рвением, как будто больше его на свете ничего не интересует, кроме как буквы разбирать.

– Киру тоже побольше отдыхать надо, – замечаю. – Он только и сидит над книжками, как гриф.

– Ну вот, поедем на выезд, развеется, – пожимает одним плечом Азамат. Но взгляд снова не на меня и такой же напуганный.

Целую в щеку, с удовольствием отмечая, что кожа почти выровнялась, потом в губы, несколько раз, все требовательнее, потому что не получаю ответа. Не о том думает. Обнимает меня, утыкается носом мне в шею, недовольно сопит. Он действительно боится, осознаю я. Внутри конденсируется неприятный холодок. Вот этот большой, сильный, теплый, мой мужчина боится. Как я боялась, когда он гонял джингошей. Сидела и ткала гобелен на кухне, съежившись, и не могла принять более удобную позу, даже когда все затекло. Потому что было страшно спугнуть временное затишье, жутко, что я вот сейчас пошевельнусь, а мир шатнется – и привет. Тогда я обо всем этом не думала, но теперь постепенно всплывают образы… Хоть к Алтошиному аналитику иди.

Азамат храбрее меня, ему страх движения не стесняет. Но это не значит, что с ним все иначе. Прижимаюсь к нему крепко-крепко.

– Котик, – шепчу, – я все понимаю. Я подумаю. Ты только не переживай так. Я не буду ходить одна. Подберу себе охранника. Со мной все будет хорошо, обещаю.

Он вытаскивает голову из тепла между моей шеей и покрывалом, как страус из песка. Улыбается. И наконец-то возвращает поцелуй. Это каждый раз так прекрасно, когда он так близко, что между нами стираются границы, и он всегда точно знает, что я захочу сделать в следующий момент, – я уверена, он не угадывает, просто мы так синхронизированы, что у непонимания просто нет шансов. Наша любовь как танец – в ней нет места неловкости, запинке, мы чуем ритм друг друга и подаем сигналы вибрацией ресниц и температурой кожи, бессознательно, соматически. Я люблю смотреть на него, но знаю, когда надо закрыть глаза, чтобы его не смутить. Но когда он вот так запрокидывает голову и втягивает воздух сквозь сжатые зубы, я знаю, что могу смотреть сколько угодно, потому что он в этот момент слепнет, и не видит хищный восторг на моем лице, и не знает, что эта конкретная женщина любит глазами. Боже, как же ты прекрасен, неужели-это-все-мое…

Я пристраиваю голову у него на плече, стараясь не положить слишком много волос ему в рот. Все равно, как ни верчусь, он мотает головой и убирает ползучий локон с губ, потом гладит меня по макушке.

– Лиза?

– Мм?

– Я знаю, что ты смотришь.

– Куда? – Я оборачиваюсь к нему и снова закрываю ему пол-лица кудрями, будь они неладны.

– На меня, – поясняет он, приглаживая мое руно.

– Э?..

– Ты отворачиваешься, чтобы меня не стеснять, но я все равно замечаю.

– Ну-у…

Он сползает пониже, чтобы наши лица были на одном уровне. На его лице выражение озадаченное. О-хо-хо.

– Тебе действительно так нравится? – спрашивает вкрадчиво.

– Н-ну да, – пожимаю одним плечом. – В смысле, если б не нравилось, я бы не стала, ты ж понимаешь, телу не прикажешь, и все такое…

Он смотрит на меня некоторое время изучающе – точнее, это моя догадка, потому что я-то взгляд поднять боюсь. Напорется, не поверит. Так уже было.

– Не прикажешь… – повторяет он эхом. – Что ж, раз нравится… смотри. Я хочу сказать, можешь не прятаться. Я… – Он снова замолкает и продолжает, как будто только что осознал и очень удивился: – Я не стесняюсь.

Обещать-то я обещала, но ситуации это совершенно не меняет. Таскать за собой пару амбалов мне ничуть не больше улыбается сегодня, чем вчера. Ну ладно, до Янкиного дома меня может проводить охранник. И подождать в приемной, пока мы наобщаемся. А меня все это время будут мучить угрызения совести, что задерживаю человека без необходимости. Ну и что, что ему за это платят – его таланты можно использовать гораздо практичнее, чем для просиживания штанов. О-хо-хо, как бы мозг отключить? Хотя от отключенного мозга-то как раз самая большая опасность.

В общем, охранника я все-таки с собой притащила, твердо сказав себе, что спокойствие Азамата важнее чужого времени. Посадила я этого лба в приемной играть в телефон, а сама пошла с Алэком на осмотр. И очень хорошо, что охранника со мной не было, когда из-за угла розовым вихрем вылетела Орива, вцепилась мне в плечи и оттащила в темный угол с воплем «Хотон-хо-о-о-он, я щас такое расскажу-у-у!!!»

Алэк изумленно икает.

– Тише ты, я же с ребенком! – шикаю я, приходя в себя. – И вообще больше никогда так не делай, я теперь с охраной хожу, еще зашибут ненароком!

– Я попробовала! – перебивает меня Орива. – С ним!

Я пару раз моргаю, прежде чем вспоминаю, о чем она может говорить.

– С этим… Шатуном, что ли?

– Да-а, да-а! – с энтузиазмом кивает Орива. – Кстати, у него имя двурукое и очень красивое!

Двурукое имя – это на «й», то есть и с певчими, и с глухими сочетается. Ну, по крайней мере, обойдется без драм. Я, правда, весьма приблизительно представляю, что бывает, если люди с неподходящими именами пытаются пожениться, но знаю, что ничего хорошего.

– Я очень за тебя рада, – говорю. – Ну и как ощущения?

Девица слегка розовеет.

– Ну, когда он наконец понял, чего я от него хочу, то… – Она розовеет сильнее и несколько раз заправляет за ухо прядь волос, которая и не думала выбиваться. – В общем, в этих ваших фильмах все правда. – Она прикрывает рот ладонью и продолжает почти шепотом: – Я так удивилась, когда это почувствовала… До последнего была уверена, что все выйдет, как обычно. И главное, Шатун-то сначала понять не мог, если я уж решила ему дать, то зачем оттягивать и какими-то странными вещами заниматься. А потом как пошло… В общем, он тоже очень удивился. И думал, со мной так всегда. А я ему такая говорю, мол, нет, только с тобой так здорово. Я вам скажу, у него взгляд был… Короче, мы еще два раза попробовали, и он очень-очень старался. – Орива улыбается во все тридцать два зуба и многозначительно хихикает. Я чувствую себя прям-таки совратителем малолетних.

– Очаровательно, – ухмыляюсь. – Пациенты не шарахаются от твоего плотоядного оскала?

Орива закатывает глаза.

– И вы туда же! Меня Яна уже второй день в смотровую не пускает, говорит, у меня «на лице написано», что я «нашла себе грелку в постель». Про лицо она меня так напугала, я сразу побежала в зеркало смотреть, подумала, вдруг кто пошутил…

– Я представляю, как Яна радовалась, – говорю, сама с трудом сдерживая смех.

– Ну а мне откуда знать, что это ваше земное выражение какое-то? – обижается Орива. Но долго делать серьезное лицо она не может, улыбка неумолимо возвращается. – Короче, спасибо вам огроменное, я теперь такая счастливая! Мне кажется, я даже умнее стала. И смелее. И Шатуну я гораздо больше нравлюсь теперь. Он даже пошел на другую работу, чтобы получать побольше и поухаживать за мной нормально. Хотя теперь-то чего, лучше б ужин готовил к моему приходу.

Она пожимает плечами и отмахивается.

Я качаю головой в любимой манере Старейшины Унгуца. Значит, все-таки дело не в генах и не в воздухе, а в подходе. Ох, чувствую я, что бы там Азамат ни говорил, а социальные устои Муданга очень скоро начнут рушиться. За Ориву я бесконечно рада, но вот как изменится положение муданжских женщин, когда мужики поймут, что секс нужен всем в равной степени? А уж что будет, когда окажется, что люди нравятся друг другу помимо воли богов… Неодобренный брак, внебрачные дети… Надо менять отношение к безродным.

– Ты понимаешь, – говорю Ориве, – что представляешь собой уникальный эксперимент?

– Вроде того, – ухмыляется она. – Яна мне советует статью написать, но я пока стесняюсь. Если я просто напишу, что, мол, мне Хотон-хон кое-чего посоветовала и теперь все здорово, – вас ведь порвут, чтобы узнать, в чем соль. То есть надо сразу подробно написать, так ведь? Ну вот, а я стесняюсь. И потом, а вдруг Шатун мне разонравится. Или я ему. Вот будет позорище… Я лучше подожду пока, спешить-то некуда.

– Это могло бы осчастливить многих людей, – замечаю. – Но и создать проблемы многим людям тоже. Так что делай как знаешь. Про меня и Янку вся планета шушукается, устрицы мы или нет. Про тебя скоро тоже начнут, а там два возможных объяснения – либо этим можно заразиться, либо научиться. И, я думаю, многие захотят научиться. Так что будь готова делиться опытом.

– Да я вот как раз подумала, – кивает Орива. – Может, предложить Эсарнай перевести те фильмы? Ей, наверное, тоже будет интересно, у нее вон какой муж красивый. – Орива многозначительно приподнимает брови.

Я отвечаю ей тем же.

Наше мимическое общение прерывает Алэк, которому надоело на мне висеть неподвижно.

– Пошли, обсудим, пока молодой человек будет занят, – предлагаю я и помогаю Алэку повернуться в слинге поудобнее. Когда постоишь с ним наперевес подольше, начинаешь задумываться о коляске. Тяжеловато уже. Наверное, все-таки будет крупный мужчина. Сейчас попрошу Янку посмотреть по ДНК вероятный рост…

Под впечатлением от генетического прогноза отправляюсь к Эсарнай, предварительно кинув ей сообщение. Алэк, судя по всему, все-таки будет гигантом, а вот глаза у него останутся голубыми. Мне, честно говоря, в это не очень верилось, потому что очевидно ведь, что черно-карие доминируют, а голубые могут получиться, только если бы у Азамата в рецессиве тоже были голубые. Но откуда им там взяться у чистокровного муданжца, если тут даже у богов и демонов один-единственный цвет глаз? Однако похоже на то, что у Алэка в этом доминантном аллеле какой-то сбой, поэтому вместо него проявляется рецессивный. Не иначе Ирлик постарался, уж очень это подозрительно. Сам Алэк на прямой вопрос хитро улыбается и кокетливо сует в рот кулак.

– Хотон-хон, мне вас провожать? – окликает меня охранник уже на выходе. Упс, а я про него и забыла совсем.

– Э, да, пожалуйста, – киваю.

Он странно на меня смотрит, видно, догадывается. Может, поболтать с Алтонгирелом, вдруг есть какая-нибудь охранная магия, или что он там практикует, чтобы обойтись без телохранителя, а? Может, духа какого-нибудь можно ко мне приставить, сверхъестественные существа меня не так напрягают, как люди…

Из окон кухни Эсарнай пахнет чем-то необычным, вроде как выпечкой, которую муданжцы не делают. Правда, чад в этой кухне царит вполне муданжский – не видно ничего.

Мне открывает степенного вида дядька с чистым столичным выговором и, указав охраннику на подсобку, провожает меня наверх, в «кабинет госпожи». Слово «кабинет» он произносит с особой важностью и, мне кажется, некоторой иронией – ну какой у муданжской женщины может быть кабинет? Зачем?

Однако это и правда настоящий кабинет. Посередине стоит большой стол, украшенный по бокам невероятно тонкой и искусной деревянной мозаикой маркетри. На наклонной крышке стола мозаики нет, потому что там экран. Я, кажется, даже знаю того единственного мастера, который может сделать такое сочетание искусства и технологии – у его жены проблемы с перееданием. И знаю примерно, сколько это чудо может стоить. Похоже, Экдал все-таки разорился на подарок беременной супруге.

Но на этом красота не заканчивается: сбоку от стола на расписной треноге отдыхает огромная, почти метр высотой, электронная книга в узорчатом кожаном переплете. Такую штуку, хоть и раза в два поменьше, я видела у бабушки – ей на юбилей институт подарил. Это собрание ключевых литературных произведений земной культуры.

Стены в кабинете вместо гобеленов покрыты плотной мозаикой из репродукций картин и фотографий статуй и зданий, тоже земных. От двери влево начинается античность, вправо восточные цивилизации, а за спиной у Эсарнай они сходятся в современности. Даже потолок задействован – на нем приклеена карта Земли. Сама хозяйка сидит в исполинском вертящемся кресле, обитом синим бархатом. По-моему, она немного похудела, несмотря на беременность.

– Вот это да-а-а-а… – выдыхаю я, осматриваясь. – Да у вас тут прям музей Земли…

Даже Алэк перестает теребить пестрые бусы, которые я специально для него надеваю на прогулку, и крутит головой по сторонам, удивленно тараща свои генетически невозможные глаза.

– Ой, Лиза, вам нравится? – польщенно улыбается Эсарнай, вскакивая с кресла. – Садитесь, садитесь, тяжело ведь с ребенком.

– Да вы фанат, – качаю головой, погружаясь в кресло. Кажется, оно ортопедическое.

– Ну не совсем фанат, но мне очень интересно, – смущается она. – У вас такая долгая история, и страны все разные… И чем больше я узнаю, тем интереснее становится.

– Я рада, что вы нашли свое призвание, – усмехаюсь. – Но у вас теперь все так серьезно, что я даже сомневаюсь, стоит ли вам предлагать этот проект.

– Конечно, предлагайте! Что вы, Лиза, я всегда с радостью! Без вас я бы никогда не догадалась, что на свете столько интересного! И потом, одно дело – узнавать что-то для себя, и совсем другое – делиться с другими. У вас перевод какой-то? Я тут недавно прикупила несколько медицинских словарей… – Она принимается сворачивать окна на экране стола, чтобы докопаться до нужного. Там слоев десять, по-моему. У этой штуковины и мощность соответствует дизайну. Чувствую, Экдал сидит на гречке…

– У меня перевод, – говорю, – но не совсем по медицине. Там несколько фильмов о том, как правильно заниматься сексом.

– Ух ты! Это же, наверное, будет очень сложно перевести! – восклицает Эсарнай с горящими глазами. – Там ведь, наверное, будет много всяких вещей, которые для землян само собой, а для нас очень стыдно… Ой, вы знаете, я тут недавно записалась на онлайн-курсы по развитию литературного стиля, вот и посмотрим, чему я там научилась! Давайте скорее!

Она спешно разгребает угол стола от приложений, чтобы туда вписалась моя флешка. Стоит пластинке с информацией коснуться экрана, как тут же возникает окно с каталогом содержимого. По-моему, Экдалу и на гречку уже не хватает.

– Какое у вас удобное устройство, – замечаю. – Муж подарил?

– Не-ет, это я сама себя порадовала, – гордо улыбается Эсарнай, поглаживая стол по ручкам ящиков.

– Да что вы говорите! – всерьез удивляюсь я. – Это же, наверное, ужасно много стоило!

Муданжцы любят похвастаться ценой своих покупок, по крайней мере мужчины. Ну и женщины с богатыми мужьями тоже. Эсарнай же немного смущается.

– Да, Экдал даже попросил меня всем говорить, что это он купил, а то неприлично… Но вам-то я врать не буду. У меня просто поднакопились кое-какие деньги, да еще ненужные украшения продала, а тут недавно один местный купец предложил подработать. Он хотел на Гарнете торговать с другими планетами, а сам на всеобщем плохо говорит, вот и попросил перевести ему каталоги, буклеты там всякие… к кому с таким делом идти, как не к гарнетке? Всеобщим свободно владеете вы, Император да Старейшина Унгуц. Ну, может, еще пара книжников и пяток наемников, но что бы они понимали в шубах? А я ему все написала красиво, как в гарнетской рекламе, да еще посоветовала, как оформить. Потом он меня рекомендовал своему другу-ювелиру. Сейчас ведь все начинают с другими планетами торговать, Император со Старейшинами специально для этого условия создают. Так что вот и вышло, что я себе заработала на подарок, да еще на курсы хватило.

– Ну муж-то не обижается? – спрашиваю, вспоминая, как паниковал Азамат по первости, если я что-то покупала на свои деньги.

– Он решил, что это у меня от беременности голова повернулась, – хихикает Эсарнай. – Ну ладно, давайте уже посмотрим, что там, в фильмах, мне же так интересно!

Самое удивительное – что содержательная часть фильмов не производит на Эсарнай никакого впечатления, она даже не краснеет. Зато сразу кидается рыться в словарях в поисках определения слов «чувственность» и «эротично», а потом, сияя очами и прикусив губу, накидывать по десять вариантов, как это можно выразить на муданжском. Я вполне уверена, что половину из этих вариантов она никогда бы не произнесла вслух, а экран-то стерпит, что ему.

Алэк тем временем обнаруживает, что, если пощупать край стола, на нем происходят всякие изменения – выезжают яркие панельки, открываются красиво оформленные окна словарей… Приходится быстренько найти ему в Сети детскую игрушку для развития движения рук, но все равно ведь чужие файлы гораздо интереснее. Поняв, что Эсарнай уже углубилась в работу, я осторожно ее отвлекаю:

– Ну, я так понимаю, за проект вы беретесь? Вы тогда прикиньте, сколько вы бы хотели за него получить, все-таки большая сложная работа, и довольно важная…

– Э, да, конечно… – Эсарнай оборачивается и кивает, хотя по глазам видно, что мыслями она где-то в поисковике.

– Вот и отлично, в таком случае я пойду, наверное? – говорю, вставая и отцепляя Алэковы хватучие ручонки от ручки ящика.

– Ой, а вы спешите? Пообедать не останетесь? – Эсарнай наконец возвращается в реальность и фокусирует взгляд на мне.

– Не знаю… Могу и остаться, наверное… – теряюсь я.

– Ой, останьтесь обязательно! Я же вам не сказала, у меня новый повар! Как раз подарок от мужа – эспажанец!

Я на секунду задумываюсь, с каких пор Экдал стал рабовладельцем и неужели джингоши докатились до того, чтобы торговать людьми с подвластных планет.

– Пойдемте, пойдемте, – призывает Эсарнай, распахивая дверь в коридор. – Представляете, Экдал для меня специально нашел эспажанского повара, который согласился полететь на Муданг! Он, правда, совсем не говорит по-муданжски и почти не говорит на всеобщем, но мне хватает и того, что он понимает слова «пицца», «ризотто» и «бурито», и он абсолютно прекрасно их готовит!

К концу ее стремительной тирады мы оказываемся в столовой, отделенной от кухни гобеленовой занавеской с изображением запеченной индейки и бутылки вина.

– Сэсар! – зовет Эсарнай сквозь занавеску. – Обед готов?

– Обэ-эд… – откликается оттуда звонкий тенор. – Момэнт!

И правда, через секунду из жара кухни является… Сэсар. Он лет сорока, немного ниже меня ростом, кругленький, абсолютно лысый, с пышными блестящими усами, из-под которых сияют снежно-белые искусственные зубы. Экдал и впрямь расстарался…

При виде меня с Алэком Сэсар выдает трель, из которой я разбираю только «сеньора бланка» и «ниньо энканто» и еще несколько восторженных эпитетов. Этот журчащий поток речи сопровождает внушительных размеров поднос с дымящейся ярко-красной пиццей. У меня от одного вида глаза слезиться начинают.

Впрочем, когда мы усаживаемся за стол и получаем по солидному ломтю сего кулинарного произведения, обнаруживается, что оно совсем не острое и действительно очень вкусное. Пожалуй, получше, чем я обычно делаю, и уж точно лучше того, что получается у дворцовых поваров.

– Я вижу, вы нашли свое счастье, – усмехаюсь я, остужая кусочек теста с сыром для Алэка, которому совершенно необходимо лично удостовериться в съедобности всего, что попадает мне в рот.

– О да, Сэсар просто бог кухни! И к тому же он такой душка! Говорить совсем не умеет, но дочери мясника уже передрались за него с дочерьми зеленщика, представляете! – Эсарнай рассказывает обо всех этих персонажах с умилением, как о хомячках. Кастовое общество, да-да.

Уходя от Эсарнай, я все же вспоминаю забрать охранника. Может быть, я рано поставила на себе крест, и на самом деле привыкнуть к сопровождению не так трудно. Надеюсь, надеюсь.

Дома у меня все по-прежнему. Кир стабильно сидит и читает. Азамат купил ему бук и поставил детские программы для обучения алфавиту, так что теперь Кир, если не может разобрать какое-то слово, набирает его на клавиатуре (что ему пока что существенно проще, чем писать от руки) и слушает произношение. Там же, в буке, есть и прописи – стилусом по сенсорному планшету до абсолютного идеала под контролем компьютера. Если Азамат учился по таким же, неудивительно, что у него каллиграфический почерк.

Азамат встает в безумную рань, чтобы освободить вечер, и после обеда приходит заниматься с сыном. Кир учится читать вслух с выражением, это компьютер проконтролировать не может. Судя по тому, что мне слышно из-за двери, учится Кир хорошо. И то сказать, если весь день сидеть над книжками, хочешь не хочешь, а научишься. Он теперь даже ест меньше, чтобы побыстрее вернуться к прерванному занятию. Правда, не могу сказать, чтобы его словарный запас увеличивался или хотя бы изменялся – как раньше отвечал односложно, так и теперь. Азамат иногда заставляет его пересказывать прочитанное, но ребенок давится, заикается и сводит сотни страниц к двум предложениям.

Собрание книг в гостиной начинает показывать дно, и это при том, что собственно литературу Кир читает только днем, а вечером они с Азаматом разбирают более трудную – публицистику.

– Ты не думаешь, что вам надо как-то разнообразить занятия? – осторожно интересуюсь у Азамата в редкий момент, когда он есть в поле зрения, а Кира нет. – Он у тебя с утра до ночи учится без передыху, не говоря уже о том, что Алэк забыл, как ты выглядишь.

– То-то он так крепко спит по ночам, – хмыкает Азамат. – Видать, я в кошмарах не снюсь. Ничего, Лиза, Киру совсем немного осталось. Я считаю, раз он так рвется к знаниям, надо этим пользоваться, ему ведь очень много надо наверстать. А нагуляться успеет.

Я пожимаю плечами, но на следующий день выгоняю Кира вместе с книжками и буком в беседку в саду, подальше от посторонних глаз и ушей. Тирбиш ставит у беседки раскладной манеж, я запускаю туда Алэка, сама сажусь рядом с ним играть. На улице прохладно, но умеренно, тепло одетый ребенок чувствует себя вполне комфортно, да и я не мерзну. Кир поначалу маньячно читает и стучит по клавишам, но потом потихоньку начинает отвлекаться: то Алэк запищит, то птичка на перила сядет поинтересоваться, нет ли вкусненького, то желтый лист на голову упадет. Пару раз краем глаза замечаю, что ребенок бросает свое занятие и с интересом оглядывается вокруг, а то и вовсе запрокидывает голову и смотрит в небо. Но едва он заподазривает, что я на него смотрю, как тут же возвращается к учебе.

Через перила в беседку свешиваются нижние ветви нугового дерева с гроздьями недозрелых ягод. Дозревают они с первым снегом и всю зиму кормят птиц и древесных грызунов, ягоды эти тогда становятся липкими, как нуга. Той весной мы с Азаматом их ели. А сейчас они еще сочные, немного похожи на актинидию, только с косточками. В общем, я их потихоньку объедаю с ветки. Кир украдкой наблюдает за мной, а когда я отвлекаюсь на Алэка, тоже срывает ягодку и, пригнувшись за экран бука, пробует. Через несколько минут я отхожу подобрать игрушку, которую Алэк швырнул через бортик, а когда возвращаюсь, Кир прячет за стопку книг несколько гроздей. Дальше он потихоньку от них отщипывает по ягодке.

– Ты еще не проголодался? – спрашиваю.

Он вздрагивает и мотает головой.

Мы продолжаем заниматься своими делами до обеда, потом втягиваемся в дом.

Азамат приходит с работы вымотанный, но полный энтузиазма.

– Милый, ты не устал? – спрашиваю заботливо. – Что-то выглядишь неважно.

– Ну так я уж двенадцать часов на ногах! – отвечает он. – Ничего, переживу! Кир, как твои успехи?

Кир как раз собирался сунуть ложку в рот, но быстро кладет ее обратно в тарелку.

– Я все прочитал и переписал десять страниц, как вы велели.

Вздыхаю. Это не ребенок, а солдат какой-то. И ведь не скажешь, что Азамат особо грозен или требователен, не орет, не наказывает. Кстати, вначале, кажется, Кир был с ним на «ты». Видимо, титул с «тыканьем» не сочетается.

Вечером, когда Азамат отпускает Кирову душу на покаяние и приходит ко мне под бок, я снова делаю попытку воззвать к разуму.

– Азаматик, мне кажется, все-таки противоестественно для мальчика так усердствовать. Я боюсь, как бы он не заболел. Да и ты сам при таком графике долго ли выдержишь?

Азамат обнимает меня и целует, сонно бормоча:

– Ничего, вот поедем на инспекционный выезд, тогда и отдохнем оба.

На этом он благополучно засыпает. О-хо-хо. Что-то многовато у нас планов на этот выезд, успеть бы все и не умереть. Как бы и правда к Алтоше идти не пришлось. Хотя я сомневаюсь, что в случае чего у него получится достучаться до Азамата, если уж у меня не выходит.

За завтраком Кир выглядит странно и периодически забывает, зачем у него в руке ложка. Похоже, встал ни свет ни заря и теперь ничего не соображает. Уложить его обратно не представляется возможным, но надо хотя бы проветрить. Как раз у меня вызов подвернулся.

– Мне сегодня понадобится твоя помощь, – говорю.

Кир несколько оживляется:

– Какая?

– У брата Азамата дочка заболела, я пойду ее лечить. Но этот самый брат, Арон, все время лезет под руку и боится всяких процедур. Мне нужно, чтобы ты его занял разговором, пока я буду осматривать девочку.

Кир неуверенно кивает.

– А о чем с ним говорить?

– Да о чем хочешь. Он занимается разведением элитных овец с супермягкой шерстью, у нас тут все постельные принадлежности от него. Охотиться любит, можешь об этом поболтать. Еще у него сын есть, младше тебя и странноватый… В общем, ты парень изобретательный, что-нибудь придумаешь.

– Это надолго? – хмурится Кир. – Мне ведь еще читать…

– Не знаю, сколько это займет времени, но я Азамату все объясню, и он поймет.

– Ну хорошо, – соглашается Кир.

Арон поджидает нас у порога дома жены, нервно топчась на месте, и сразу бросается ко мне.

– Хотон-хон! Я так рад, что вы пришли! Прямо не знаю, что делать, вы бы ее видели, это какой-то кошмар, как же она будет жить, а вдруг это не лечится, жена совсем голову потеряла от горя!..

– Тихо! – рявкаю я, прерывая бесконечный словесный поток. – Вот знакомься, это Кир, ты его еще не видел. Пошли внутрь.

Арон облегченно замолкает, явно радуясь тому, что кто-то другой принял командование, и проводит меня в комнату девочки, обставленную в безумных малиновых тонах. Я тут же выпираю их с Киром за дверь и остаюсь с пациенткой один на один – не будет же сердобольная муданжская мать сидеть с больным ребенком, еще заразится…

У девочки оказывается элементарная ветрянка. С точки зрения муданжцев это, конечно, ужасная болезнь – все лицо в волдырях, еще бы. Тем более никто ведь не проследил, чтобы ребенок не чесался, так что вид и впрямь жутковатый. Ветрянкой муданжские дети болеют редко, и это обычно значит, что иммунитет чем-то ослаблен, в норме-то подобная зараза к ним не липнет. Анализы показывают неправильное питание – такое впечатление, что девочка завтракает, обедает и ужинает медовыми конвертиками. Я даю ей детскую микстуру от зуда с легким снотворным действием, обмазываю заживляющим кремом и иду объяснять Арону про диету и пищевые добавки. Земные иммуномодуляторы муданжцам подходят плохо, так что я стараюсь без крайней необходимости их детям не давать. Скорее бы Азамат уже решился вступить в экономический союз, тогда можно было бы дать грант на исследование муданжской физиологии, а так к нам ни от одной приличной лаборатории никто не едет, только миссионеры какие-то все рвутся.

В гостиной Арон увлеченно демонстрирует Киру звериные шкуры, видимо, охотничьи трофеи. Кир глядит сияющими глазами и вслушивается в каждое слово Арона, травящего охотничьи байки.

– Этого вот мы с друзьями загнали два года наз… о, Хотон-хон, ну что? – прерывается Арон, заметив меня.

– Да ничего страшного, – говорю. – Я этим тоже в детстве болела, следов не останется. Вот крем, чтобы лучше заживало, вот снадобье, чтоб не чесалось.

Арон вздыхает с облегчением.

– Ой, спасибо, Хотон-х…

– Хуже другое, – перебиваю его мрачным тоном. – Проследи, пожалуйста, за тем, что твоя дочь ест и сколько, иначе она так и будет болеть. Сейчас я тебе выведу допустимое меню для этого возраста.

Сажусь и открываю бук.

– Как же я прослежу? – удивляется Арон. – Она ведь с женой живет, с ней и ест.

– Как хочешь, так и проследишь, – кривлюсь я. – Если твоя жена ест то же, что твоя дочь, то проживет недолго. Прикажи повару готовить то, что я напишу… Вообще, где Алтоновч-то?

– У себя наверху…

– Ну так веди ее сюда, будем разговаривать.

Арон растерянно кивает и убегает вверх по лестнице. Я киваю Киру:

– Ну как?

– Нормально, – пожимает плечами ребенок. – Сначала он все рвался к вам посмотреть, что вы с его дочкой делаете, но потом я спросил про охоту, и он про дочку забыл, стал мне рассказывать… Обещал меня с собой взять в следующий раз, если отец отпустит.

– Азамат и сам хотел с тобой на охоту сходить, – припоминаю. – Наверное, можете и втроем.

Наверху слышатся шаги, и к нам спускаются Арон с женой. Она сегодня в бирюзовом, и, как всегда, платье, диль и косынка чуть-чуть не совпадают по тону. Интересно, это индивидуальный стиль такой или она просто сама ткани красит, а пропорции забывает?

– Она заразная? – нервно спрашивает Алтоновч, косясь на дверь дочкиной комнаты.

– А вы этим не болели? – отвечаю вопросом на вопрос.

– Конечно нет! – в ужасе отрицает Алтоновч.

– Тогда заразная, – с плохо скрываемым злорадством киваю я. Конечно, раз Алтоновч не болела, значит, у нее достаточно сильный иммунитет. С другой стороны, может, в детстве и был сильный, а сейчас если она одними плюшками питается, то и вместе с дочкой заболеть может.

– Расскажите мне, пожалуйста, что вы едите, – предлагаю я, открывая файл с историей болезни.

Алтоновч таращится на меня во все глаза.

– А вам зачем?

– Затем, что ваша дочка заболела из-за неправильного питания.

– Так что, ее не кормить, что ли?

Я роняю голову на клавиатуру. Кир хихикает в углу.

Мы покидаем дом Алтоновч примерно через час, с трудом общими усилиями убедив ее, что питаться одним сладким нельзя не потому, что мужу жалко денег. Кир похихикивает, я пихаю его локтем в бок.

– Не смешно, – говорю, улыбаясь. – Угробит ведь ребенка.

– А если не угробит, вырастет еще одна такая же тупая корова, – пожимает плечами Кир.

Я хмурюсь.

– Алтоновч, конечно, не слишком одаренная женщина, но не мог бы ты выражаться повежливее? Арон не обрадуется, если узнает, что ты так говоришь о его жене.

– Простите, – ворчит Кир, вжимая голову в плечи.

Ну отлично, теперь он расстроился. А я-то радовалась, что удалось его немного развеять. Однако эта мысль держится у меня в голове недолго, потому что я вдруг озадачиваюсь вот чем: муданжские девочки до замужества обычно живут с матерями. Хотела бы я посмотреть на статистику детской смертности. Есть у меня подозрение, что для мальчиков и девочек она неодинаковая. А если так, то, значит, взрослых женщин на Муданге должно быть заметно меньше, чем мужчин. Отсюда и отношение к ним… М-да, порочный круг.

Дома Кир с тяжелым вздохом топает в свою комнату и закрывает дверь, так что до обеда от него ни слуху ни духу.

Впрочем, и на обед он не выходит.

Когда Азамат стучится к нему в дверь, ответа нет. Озабоченный Азамат приоткрывает дверь и обнаруживает ребенка спящим за столом носом в книжку.

– Не буду напоминать, что я тебя предупреждала, – триумфально говорю я.

Азамат умиленно улыбается и мягко треплет Кира за плечо.

– Ну что же ты, мальчик, просыпайся.

Кир подскакивает и ошарашенно озирается.

– Ой. Простите. Извините. Я ненадолго… Не заметил…

– Ладно уж, – смеется Азамат. – Пошли есть, соня.

Ребенок послушно чапает к столу и принимается механически жевать, не разбирая, что именно. Азамат обстоятельно выбирает косточки из жареной рыбы.

– С чего предпочитаешь начать? – спрашивает он, не отрывая взгляда от тарелки. – Проверим твою самостоятельную работу или статьи почитаем?

Кир на секунду впадает в панику, но тут же успокаивается и произносит с похоронной решимостью:

– Я почти ничего не сделал.

Азамат отрывается от тарелки.

– Почему?

– Ну… – Кир бросает косой взгляд на меня.

– Мы ходили к Арону, – говорю.

Азамат хмурится.

– Мне казалось, мы вчера с тобой обсуждали, что учеба на первом месте.

– Тебе именно казалось. Ты высказался и заснул, даже не выслушав, что я по этому поводу думаю, – спокойно сообщаю я.

– И поэтому ты решила игнорировать мое мнение, – продолжает за меня Азамат.

– У Арона дочка заболела, – объясняю я.

– Серьезно? – настораживается Азамат.

– Нет. Но ты же знаешь Арона, он уколов боится, сканера боится… Мне нужна была помощь в его нейтрализации.

– И, кроме Кира, никто не мог тебе помочь, – с ироничным трагизмом заканчивает Азамат.

Я пожимаю плечами.

– Ты занят, Тирбиш с Алэком сидит, Янка с Оривой на вызове… почти все остальные, кого можно попросить о такой услуге, работают с тобой. Не Орешницу же с Эсарнай было звать.

Азамат некоторое время смотрит на меня, потом вздыхает.

– Лиза, я встаю в четыре часа ночи, чтобы освободить себе вечер и позаниматься с Киром. Ты не могла бы хотя бы согласовывать со мной, если его отрываешь?

– А я не понимаю, куда ты так спешишь? Ему что, экзамен надо сдать? Зачем жертвовать собой и доводить ребенка до того, что он спит на столе? Ты его даже с братом не познакомил, а матери небось и не сказал ничего.

– Хорошо, ты его познакомила с моим братом. И какая от этого произошла польза? – нетерпеливо спрашивает Азамат.

– Арон позвал его с собой на охоту.

Азамат хлопает себя ладонью по коленке.

– Отлично! Теперь мой брат поведет моего сына на охоту раньше, чем я! Как прекрасно ты все устроила.

– Вы можете пойти вместе, – спокойно гну свою линию. Похоже, Азамат и правда переутомился, если разговаривает со мной в таком тоне.

Кир нервно переводит взгляд с меня на него и обратно, стараясь не привлекать к себе внимания.

– А ты могла бы немножко подождать, – отвечает Азамат. – Я же тебе сказал, немножко осталось!

– Не немножко, если недосыпать и не есть. И главное, ради чего! Нельзя поразвлечься, отдохнуть, а потом продолжить? Или для охоты обязательно надо уметь читать вслух с выражением?

– Кто кого заставляет не спать и не есть? Я не так много требую, Лиза!

– Я не знаю, сколько ты требуешь, но Кир встает тогда же, когда ты, и за завтраком напихивается не жуя, лишь бы побыстрее. И сидит весь день, не поднимая головы, над книжками. Если ты считаешь, что требуешь немного, то я не знаю, что такое много!

Азамат выглядит озадаченным.

– Я впервые слышу, что мои задания вызывают столько проблем.

– А то, что я уже неделю тебе твержу, что ты переутомляешь ребенка, не считается? – фыркаю я.

Азамат решает наконец включить Кира в разговор:

– Ты действительно весь день тратишь на задания?

Кир смотрит на него затравленно и хлопает ртом. Я раздраженно вздыхаю.

– Никто не будет тебя ругать за медлительность!

Кир осторожно кивает, не сводя настороженного взгляда с Азамата. Тот поднимает брови.

– Но почему ты не сказал, что тебе так трудно?

Взгляд Кира на секунду становится неверяще-укоризненным.

– Мне не трудно, – почти шепотом отвечает ребенок.

– Если тебе приходится вставать затемно и весь день заниматься без перерывов, то это называется трудно, – замечает Азамат.

Кир сжимает губы и злобно зыркает на меня, но молчит. Азамат некоторое время ждет, но ответа не получает, так что задает новый вопрос:

– Ты бы хотел прервать занятия?

Кир пару секунд колеблется, потом осторожно отвечает:

– Да.

Азамат опускает голову.

– Вот как. Почему?

– Мне надоело, – осмеливается Кир.

– Мы можем заниматься меньше, – с надеждой предлагает Азамат. – Всего час в день, например.

Ребенок мотает головой.

– Нет.

Азамат расстроенно кивает.

– Понял. Ну, может, хотя бы сегодня еще почитаем? А с завтрашнего дня все?

Кир снова мотает головой, уже решительнее.

– Ну хорошо, – разводит руками Азамат. – Не хочешь – не надо. Отдыхай.

Кир как будто только и ждал команды: вскакивает и исчезает в своей комнате.

Мы некоторое время сидим молча, осмысливая произошедший разговор.

– По-моему, – говорю, – мы сделали неправильно все, что только могли.

Азамат задумчиво кивает.

– Не надо было при нем ругаться.

– Я и не ругалась.

– Ну да, ты просто доходчиво рассказывала мне, какой я идиот.

– Я просто отвечала на твои вопросы. Ну ладно, хорошо, я согласна, надо было проявить дипломатичность и вывести тебя в другую комнату.

Азамат отодвигает тарелку, ставит локти на стол и упирается кулаками в щеки.

– Ты ему хоть раз говорил, что будет, если он не сделает задания? – интересуюсь осторожно.

– Что значит «что будет»? Ничего не будет, просто почитали бы вместо этого.

– Я спрашиваю, ему ты это говорил?

Азамат задумывается.

– Нет… Ты думаешь, если бы он знал, что можно, то давно бы бросил?

– Не знаю, может, не так бы усердствовал.

– Если ты считала, что он слишком много учится, почему сама ему не сказала?

– Я сказала. В первый же вечер.

– И?

– И он решил учиться тайком от меня, пока я не объяснила, что не запрещаю.

Азамат поджимает губы.

– Все так и должно быть. Ты женщина, я мужчина, приказы разные, слушаться надо меня. Вот шакал! – Он внезапно ударяет кулаком по столу так, что вся посуда подскакивает. – Так хотел все сделать правильно и, конечно, все испортил!

– Ну ты так-то уж не отчаивайся, – говорю. – Погоди, он успокоится, разберется, что к чему. Поговори с ним спокойно.

– Попробую, – протягивает Азамат без энтузиазма. – Что-то мне кажется, что он не станет со мной говорить по душам. Ему бы с духовником поговорить, но…

Азамат так и не заканчивает очевидную мысль: Ажгдийдимидин с его предвзятым отношением к безродным сделает только хуже. Можно было бы, конечно, отвезти парня на Гарнет, чтобы с ним поработал нормальный психотерапевт, но, боюсь, в настолько незнакомой среде ребенок просто не станет разговаривать.

Муж мой тем временем решает воплотить задуманное немедленно и идет стучаться к Киру в дверь. Ответа, как и прежде, нет.

– Опять спишь, что ли? – удивляется Азамат. – Неужто я тебя так вымотал?

Стучит громче – тишина. Дергает ручку – заперто.

– Вот как. – Азамат в задумчивости замирает перед дверью. – Ну ладно, значит, завтра поговорим…

Просыпается Алэк, и после кормежки я начинаю собирать его на прогулку – раз уж Азамат свободен, почему бы не провести время с другим сыном, он соскучился вообще-то. В комнате у мелкого душновато, и я открываю окно, чтобы проветрить. И вижу, что окно комнаты Кира распахнуто настежь, а с подоконника свешивается простыня с узелками.

– Азама-а-ат, – зову. – Он, похоже, опять сбежал.

На этот раз я даже не волнуюсь, только досадно, что весь вечер будет потрачен на поиски этого малолетнего раздолбая.

Азамат высовывается в окно, делает те же выводы, что и я, и без раздумий высаживает дверь в комнату Кира. Там и правда пусто, простыня привязана к письменному столу. Под окном у Кира довольно широкий карниз над окнами нижнего этажа, а с него при некоторой сноровке можно перепрыгнуть на крышу служебного крыла, где кухня и конюшни. Спуститься оттуда могла бы и я. Быстрый звонок сообщает, что Филин тоже пропал. Кир без своего пса не сбегает. Азамат тяжело вздыхает и принимается поднимать на ноги всю службу безопасности. Конечно, никто не станет гулять с Алэком в такой ситуации. Я решительно надеваю куртку и вытаскиваю мелкого в беседку. Он-то не виноват, что его братец любит заставить всех понервничать.

Через пару часов мне неожиданно звонит Янка.

– Потеряли старшенького? – говорит она странным голосом.

– Ну да, свалил в окно, – сознаюсь. – Ты что-то знаешь?

– Да вот, ко мне тут пациент поступил… Три ребра сломано, гематомы в брюшной полости, вывих плеча, и разбиты костяшки пальцев…

– Что, Кир?!

– Нет, не Кир, а глава местной подростковой банды. Но утверждает, что это Кир его так отделал.

– Где?!

– Не признается. Мне Ирнчину доложить об этом?

– Да, конечно… У тебя есть его телефон?

Янка хмыкает.

– Есть, есть.

И отключается.

Кира находят часа через полтора. Он цел и относительно невредим – беглый осмотр показывает только несколько синяков и ссадины на руках.

– Ну и что это за акт протеста? – устало интересуется Азамат, которому я впихнула Алэка, чтобы руки были заняты, а то ему, как и мне, очень хочется кое-кого за уши оттаскать. Филин вертится у всех под ногами, поскуливая.

Кир стоит ссутулившись между двух бравых ребят из отдела безопасности и злобно зыркает на нас.

– Я теперь всю жизнь под замком сидеть должен, что ли? Чуть шаг на улицу – сразу сбежал! Я бы к ночи сам вернулся, не тупой!

Азамат на секунду задумывается, как будто ему до сих пор не приходила в голову мысль, что Кир может пойти погулять без намерения сбежать.

– Нет, – медленно произносит он, – но зачем было вылезать в окно?

– Не хотел вам мешать лаяться! – ядовито отвечает Кир.

Азамат поджимает губы и отпускает Ирнчиновых ребят вместе с собакой. Им хватает ума не переглядываться, по крайней мере до тех пор, пока за ними не закрывается дверь.

– А драться зачем полез? – спрашиваю я, вооружаясь йодовой салфеткой.

– Это не я полез, это ко мне полезли, – ворчит Кир. – Я сидел спокойно на крыше заброшенного дома, никого не трогал. Тут приходят эти пацаны и давай права качать, типа, это их место. Ну и пришлось им показать, где их место на самом деле… ай! Щипется!

– У драк бывают последствия, – сообщает Азамат. – Вот одно из них. Терпи. А то как ребра ломать – ты мужчина, а как лечиться – сопляк.

Кир угрюмо сжимает зубы и терпит.

– На будущее, – продолжает Азамат, – если хочешь пойти погулять, скажи об этом кому-нибудь. Мне, Лизе, Тирбишу, кому угодно во дворце, кто может нам передать. Не исчезай просто так, иначе опять отправлю охрану тебя искать. Это понятно?

– Понятно, – бурчит Кир, морщась от йода.

– Ужинать и спать, – велит Азамат.

Взгляд Кира на секунду становится удивленным, но тут же снова меняется на злобный, и ребенок раздраженно топает к столу, всем своим видом показывая, что его несправедливо унизили. Азамат вздыхает и принимается поправлять выбившиеся из косы волосы, держа хмурого Алэка второй рукой, но замирает.

– Я с этим ребенком седею, – замечает он, рассматривая прядь с виска.

Глава 18

Следующие два дня Кир практически не появляется дома. Рано утром он честно, как требуют, сообщает страже, что пошел гулять, а потом пропадает до позднего вечера, наедается за весь день и запирается у себя в комнате. Азамат несколько раз безуспешно пытался с ним поговорить, но это кончилось тем, что ребенок заперся у себя сразу, не поужинав. Азамат не находит себе места от нервов, работает, кажется, круглые сутки.

На третий день я выползаю на заре кормить Алэка, а потом плетусь обратно к себе в комнату, прикрывая зевок сползшим рукавом пижамы, и натыкаюсь на Кира, который как раз одевается.

– Завтра поедем на выезд, – говорю сквозь зевок. – Так что вернись пораньше, если хочешь собрать вещи.

– А если я не хочу на выезд? – угрюмо спрашивает Кир, затягивая шнурки.

– Это обязанность, – объясняю, протирая глаз. – Нас с тобой никто не спрашивает. Если упрешься, сорвешь поездку. Азамат будет не в восторге, а уж Старейшины…

– Ясно, – бормочет Кир. Он уже полностью оделся и явно прикидывает, как бы так свалить, чтобы я его не задержала, но и чтобы это не очень невежливо выглядело.

– Секунду, – говорю, нашаривая в кресле свою вчерашнюю сумку и извлекая из нее небольшой кошелек с мелочью. – На, возьми, хоть поешь в городе нормально, а то вечером опять будешь от Азамата прятаться…

Кир быстро берет у меня кошелек, засовывает его во внутренний карман куртки, потом задумывается и спрашивает:

– А отец знает, что вы мне деньги дали?

– Он спит и мысли читать не умеет, – усмехаюсь, – но если спросит, я скажу. А что?

– Ну… Он не подумает, что я их… без спросу взял?

– Прошлый раз тебя это не беспокоило, – хмыкаю. – Да ничего он не подумает, это мои деньги, а не его, и их там на самом деле совсем мало – пообедать да купить что-нибудь ненужное-э-э. – Я снова зеваю так, что щеки трещат.

– С-спасибо, – выдавливает он. Но не уходит, колеблется. Наконец спрашивает: – А… На выезде, что там надо будет делать?

– Тебе – ничего. Мы с Азаматом будем работать, каждый по своему профилю.

– А ехать долго?

– Без понятия, – признаюсь честно. Тайна выезда успешно скрывается и от меня тоже. Не то чтобы мне было очень интересно. – Знаю только, что там будет довольно тепло, свитера можно не брать.

– Ясно… а сколько человек едет? Мы на унгуце?

– Кир, я не знаю, – развожу руками. – Спроси у Азамата, я правда не интересовалась.

Он кивает, но по лицу видно, что спрашивать у Азамата он пойдет разве что под страхом смерти, да и то не факт.

– Ты думаешь, как бы избежать разговора с ним в дороге? – предполагаю я.

Кир мнется и молчит, из чего я делаю вывод, что угадала.

– Чего ты так его боишься? Не съест же…

– Я не боюсь! – быстро перебивает Кир.

Похоже, у него это больное место. Наверное, не стоит слишком часто на него давить.

– Ну хорошо, не боишься. Тогда что тебя смущает?

Кир молчит и раскачивается на пятках. Видимо, что-то глобальное. И, конечно, он мне не признается – с какой стати, чужой женщине. Ладно, может, тут и правда что-то серьезнее, чем дурацкие уроки чтения. С этими подростками никогда не знаешь. Но возможно, Азамату действительно стоит оставить его в покое на некоторое время.

– Ладно, как хочешь, – соглашаюсь. – Можешь с ним не разговаривать. Я попробую организовать, чтобы вы с ним ехали порознь. Но за это ты мне будешь должен желание.

– В смысле – желание? – настораживается Кир.

– В смысле, когда я попрошу тебя что-нибудь сделать, ты сделаешь без нареканий.

– Типа что например?

– Пока не знаю. Что-нибудь полезное или неприятное.

– Но вы не велите мне с ним… это… разговаривать?

– Я не настолько подлая, – усмехаюсь. – Да и тогда договоренность теряет смысл. Так что этого не попрошу, нет.

– Ну хорошо, так согласен.

– Отлично, договорились, – зеваю и машу на него рукавом. – Свободен.

Ребенок убегает, как на пружинках.

Встав второй раз уже в человеческое время, я с трудом вспоминаю, что утром вообще что-то происходило. Вроде как мне снился Кир… Или не снился…

– Кир опять ушел гулять до завтрака, – сокрушается Азамат. – Он мне так и не даст шанса объясниться.

Вот тут я и вспоминаю, что нараздавала обещаний спросонок.

– Да ладно, не переживай, срастется, – говорю ободрительно. – Помается и успокоится. Ты вот мне лучше скажи, куда мы летим, сколько нас, и вообще… А то мне вещи собирать надо, хоть знать, что брать.

– Это будет юго-запад, пара часов лету, – легко переключается Азамат. – Мы вчетвером, Тирбиш, конечно, еще Эцаган и еще один мужичок, ответственный по ресурсам, ты его не знаешь. Я думаю, в два унгуца поместимся, ну и пилоты, понятно.

– Ага, – киваю, – значит, я с детьми и Тирбишем, а ты с коллегами. Логично. Тогда багаж раскладываем на две кучки. Мы надолго туда?

– Дней на пять-шесть. – Азамат в раздумьях трет нижнюю губу. – На первый выезд побольше заложились, не знаю, как успею все. Потом приноровлюсь, наверное, покороче будут визиты. Принимающей-то стороне это тяжело, нас надо где-то поселить, все время быть на изготовку. Точнее, мне-то ничего от них не надо, но сама знаешь, как люди любят произвести впечатление. Кстати… ты подумала, кого возьмешь себе в охрану? Я бы мог посоветовать пару толковых ребят…

– Подумала, – кривлюсь я. – Давай это вечером обсудим, а?

Азамат соглашается и оставляет тему. Или это моя паранойя, или он прекрасно понял, что ни о чем я не подумала. Вернее, подумала, но ни до чего не додумалась. Я по-прежнему не знаю, как обходиться с охранником во время работы с пациентом.

Азамат уходит сворачивать горы в офисе, а я принимаюсь проверять свои чемоданы с инструментами и прочим бутором, чтобы все было на месте и в порядке. Работы будет много, тут мне Азамата спрашивать не надо. Он уже пару месяцев колдует с бюджетом, чтобы создать хотя бы систему государственного страхования здоровья, а лучше – бесплатную для граждан медицину. Старейшины немного сопротивляются, им все кажется, что деньги можно потратить и с большей пользой для планеты, чем на лечение отдельных личностей. Пока что Азамату удалось продавить только такую идею: во время случайных выездов мои услуги по врачеванию оплачиваются из бюджета. То есть если уж какой деревне повезло, что мы туда нагрянули, то лечиться могут все за так. Вот я и готовлюсь к небольшому Армагеддону. За этим занятием меня застает звонок Янки.

– Лизка, приходи, – командует она, хихикая в трубку. – Тут твой старшенький отчудил.

– Что, к тебе загремел? – спрашиваю, покрываясь холодным потом. Мог ведь подумать, что травма – это идеальная отмазка, чтобы не ехать никуда.

– Да нет, он-то здоровехонек, но подрался опять. По-хорошему, городскую охрану звать надо, но я решила сначала тебя, а то тут все непросто…

Я прибегаю как ошпаренная, забыв все на свете. Вот идиотский ребенок, ну я же обещала, что ему не придется разговаривать с Азаматом, чего он выделывается?!

Янка встречает меня в дверях и проводит в коридор перед операционной. Сквозь одностороннее окно я вижу Кира, который одиноко сидит на кушетке и тоскливо рассматривает стоящие вокруг аппараты.

– Вишь, целехонек, – кивает на него Янка.

– Так что стряслось? – тороплю я.

– Помнишь ту девочку, которую ты привезла, с аппендицитом?

– Ну да, которая дочка знающего.

– Да, так вот, она же тут все еще лежит у нас, и с ней отец сидит все время. Снял комнату на постоялом дворе, на ночь туда уходит, а весь день тут сидит. И вот сегодня приходит какой-то мужик, говорит, ему сказали, что этого Авьяса можно тут найти. Ну, Орива его позвала, он вышел на крыльцо поговорить с этим. А у меня ж у кабинета окна на крыльцо почти, я сижу, пишу дневники, слушаю их. И этот второй говорит, типа, чего ты тут торчишь, забрал бы уже свою девку и делом занялся, а то время теряем. Авьяс ему, типа, не могу, Хотон-хон сказала, что ее надо держать под наблюдением, а то вдруг чего. Тот второй начал тебя поносить, типа, вот, придумал тоже бабу слушать, да что бы она понимала, это просто Император слух пустил, что она целительница, чтобы оправдать, что она по мужикам шляется, а так-то все же знают, что она устрица.

Я малость офонареваю. Нет, я знаю, что про меня всякие слухи ходят, но вот конкретно в такой интерпретации слышу впервые.

– Вот и я такое лицо сделала, – кивает Янка. – Собиралась уже Ирнчину звонить, чтобы этому шибко умному вправил мозг силовыми методами… И тут слышу, третий вклинился, Авьяс даже сказать ничего не успел. Выглянула, смотрю, стоит твой Кир, распаляется. Видно, мимо шел и услышал. Видуха – мрак: кулаки сжал, физиономия красная и шипит, типа, а ну-ка повтори, что ты щас сказал!

Я представляю себе это зрелище – тощий долговязый паренек, все же ниже ростом взрослого мужчины, вклинивается в разговор с такими претензиями.

– Вот идиот, – вздыхаю. – Ну и что, его развернули и подтолкнули?

– Да нет, этот мужик его всерьез не принял, поржал и повторил, еще приукрасил. А Кир – бац ему кулаком в живот. Ничего так задвинул, у мужика серьезная гематома.

– Ого, – таращусь. – Я и не знала, что он за меня так, э-э, болеет.

– Так это еще что, – продолжает Янка, упирая руки в боки. – Тот мужик, он тоже знающий оказался. Как смог разогнуться, че-то там стал колдовать. Авьяс его отшил, так он Авьяса приколдовал к стенке, тот двинуться не мог. Просто как в кино! И снова начал на Кира бормотать, вроде как связало его что-то, стоит, руки по швам, ноги вместе. Я думала, ну все, труба мальчишке. А Кир так подумал-подумал, локтями дернул и как будто освободился – и как двинет тому мужику в ухо! В общем, у него еще и сотрясение. Лежит теперь у нас в третьей палате с тазиком в обнимку, звездочки видит, Дэн с ним возится. Но вот что с твоим делать, я без понятия.

Мы обе синхронно переводим взгляд на Кира за стеклом. За то время, что Янка мне рассказывала новости, он успел отыскать пульсометр, нацепить его на запястье и включить, а теперь с интересом рассматривает циферки.

– Э, он мне там щас повключает! – ахает Янка и бежит к двери.

А я, кажется, знаю, какое мое желание Кир будет выполнять.

– Тебе кто разрешал брать? – вопрошает Янка, врываясь в операционную. – Я же сказала ничего не трогать!

Тоже умна, вообще, думаю. Оставить трудного подростка среди приборов под честное слово.

Кир подскакивает и быстро извиняется, пытаясь стянуть пульсометр с руки, но включенный так просто не снять, он же плотно обхватывает, чтобы померить.

– Выключи, тогда снимется, – советую. – И не бери чужое без спросу, мало ли что этот прибор делает!

– Да я знаю, что он делает, я его у вас видел! – огрызается Кир, нервно тыкая в кнопку выключения. Пульсометр наконец-то разжимает захват и сваливается с тощей руки. – Все, не трогаю!

– Глаз да глаз, – ворчит Янка, забирая свое. – Ну так чего, Лиз, мне охрану-то звать? У них тут со скольки лет уголовная ответственность?

– Охрану звать без толку, – говорю. – Это ведомство Эцагана, и никто там с князем разбираться не будет, сдадут Азамату на воспитание, и все. – При этих словах Кир заметно бледнеет. – Так что я лучше сама с ним побеседую, а со знающим пусть Эцаган разбирается, я без понятия, что тут почем. Как ты понимаешь, теплых чувств к нему у меня нет.

– Да у меня тоже не особо, – кривится Янка, – но драку начал не он… Ладно, ты тогда займешься, хорошо? А то у меня через десять минут прием начинается.

– Конечно, – киваю. – Кир, пошли.

Ребенок мрачно плетется за мной, не пытаясь вырвать руку из моего крепкого захвата. Все же я стараюсь не терять бдительность, а то как бы не рванул куда. В то же время пытаюсь придумать, что буду ему говорить. По сути-то я уже все придумала, но надо ведь преподнести это так, чтобы возымело действие. А то повадился тут кое-кто ребра ломать случайным прохожим. Муданжские законы я знаю плохо, тем более что они сейчас сильно меняются, но вполне уверена, что несовершеннолетнему князю ничего не грозит за хулиганство. Тем не менее он не всегда будет несовершеннолетним, да и кроме Муданга в мире существуют планеты, и там ему подобные штучки не сойдут с рук так легко.

Не сказать чтобы я была прям-таки специалистом по работе с трудными подростками. Не могу даже похвастаться, что когда-либо интересовалась этим вопросом: и я, и мой братец были вполне обычными детьми и не требовали специального подхода. Маман тоже не сильно напрягалась с воспитанием, а вот от бабушки она нас прятала. С другой стороны, очень трудно ничего не знать о воспитании детей, когда живешь на Земле. Даже если нарочно стараешься увильнуть от этого знания. Для начала, в двадцать один год все сдают экзамен «зрелого отношения», по результатам которого тебе, в частности, позволяется или не позволяется растить детей без помощи специальных организаций и наблюдения опытных психологов. Конечно, в него входят только самые основные вещи, и сдать его нетрудно, но все-таки, я считаю, это более убедительная подготовка, чем как у Арона – сначала отец-тиран и всепрощающий старший брат, а потом полная свобода действий.

Гнетущая тишина по дороге до дома действует на Кира положительно: он нервничает все больше. Так-то. Прохожие с интересом смотрят вслед суровой Хотон-хон, влекущей волоком бледного юнца. Сочувственно смотрят – не знаю только, кому сочувствуют больше. Но вот мы и дома.

Впихиваю Кира в кресло, сама сажусь напротив.

– Расскажи мне, пожалуйста, что ты сегодня сделал не так.

Он сглатывает.

– Ну, я… взял без спроса…

– Правильно, – перебиваю. – Что еще?

Кир поджимает губы и молчит.

– Подсказываю, – говорю. – Ты уже в этом месяце один раз этим отличился.

Кир угрюмо сопит, потом высказывается:

– Я ему за дело навалял! Вы бы слышали, что он о вас говорил!

– Я знаю, что он говорил, – отвечаю спокойно. – И он не один такой, и даже не первый. Про известных людей всегда говорят гадости, привыкай. Я, конечно, польщена, что ты с таким рвением отстаиваешь мою честь, – делаю драматическую паузу, наблюдая, как ребенок краснеет, забавно, от шеи вверх, – но я бы предпочла, чтобы ты не бил людей. Даже взрослых. Даже знающих. Сам подумай, ты вклинился в чужой частный разговор и серьезно избил человека!

– А что, отец бы на моем месте мимо прошел? – огрызается Кир.

Я прикидываю, как бы это выглядело в исполнении Азамата.

– У тебя с твоим отцом немного разные весовые категории. Ему обычно достаточно на человека посмотреть определенным взглядом, чтобы тот бежал организовывать свои похороны.

– Ну извините, я рожей не вышел! – фыркает Кир.

– Ты мог бы вместо драки намекнуть, что Император будет не в восторге, если узнает, как тут отзываются о его жене. Я думаю, этого бы хватило, чтобы вправить мозги большинству местных.

– Пускай слабаки ябедничают, – ворчит Кир.

Он совсем не чувствует вины. Нисколечки. И если бы он просто заехал этому придурку, чтоб было больно, то был бы прав. Но сотрясение мозга и кровотечение в брюшной полости – это крутовато за случайно оброненное в личном разговоре стандартное оскорбление, тем более что мужик, скорее всего, повторял чужие слова, чтобы уговорить приятеля, а на самом деле может и вовсе не иметь по моему поводу никакого мнения. И, естественно, он не стушевался при виде нервного паренька. Кто ж знал, что у Кира железный кулак!

– Как ты считаешь, – спрашиваю, откидываясь на спинку кресла, – насколько этот человек важен для общества? – Поскольку Кир хмурится, я поясняю: – Ну, грубо говоря, кому он нужен? И сильно ли?

– Да никому, – бросает Кир. – Кому он может быть нужен, знающий? Да у него даже детей нет, я думаю, законных уж точно. Он если и нужен, то каким-нибудь сволочам.

– Замечательно, – говорю. – А теперь подумай вот о чем. Ты его отделал на крыльце Дома Целителей. Тут же целитель Дэн, специально прилетевший с Земли, чтобы спасать тяжелобольных муданжцев, бросает все, отменяет прием и занимается этим никому не нужным знающим. Ему отводится место в палате, которое мог бы занимать чей-нибудь больной ребенок, на него тратятся лекарства, которые стоят немалых денег и долго ехали с Гарнета. И в итоге еще, скорее всего, твой отец будет оплачивать его лечение в качестве компенсации. Ну и скажи мне теперь, пожалуйста, кому ты сделал лучше?

– А зачем его вообще лечить? – хмурится Кир, но я вижу, что ему наконец-то становится не по себе.

– А тебе так не терпится стать убийцей? – Я поднимаю бровь. – И ты считаешь, что за случайно повторенные сплетни надо убивать?

– Да он не помер бы, – неуверенно говорит Кир. – Я ему только два раза вмазал…

– Иногда и одного достаточно.

– Ну… Я силу не рассчитал.

– И за это тебя должны все простить? А он вот не рассчитал, что ты мимо проходить будешь, ты его как, простил за это?

– Я… Я вас защищал! – обороняется до последнего Кир.

– Это я понимаю. Но я еще вот что понимаю: три дня назад ты бросил учиться. С тех пор ты серьезно избил двух человек. Это вообще как, для тебя нормально?

– Не-ет, – шепчет Кир, глядя в пол.

– Вот и мне казалось, что нет. Выводы?

После небольшого молчания он выдавливает, как приговор:

– Я опять должен учиться?

– Ну, – я морщу нос, – учиться в качестве наказания – дело бесполезное. Но ты совершенно точно больше не гуляешь один. Это ясно?

Мне кажется, он вздыхает с облегчением. Быстро кивает.

– По-хорошему, надо было бы тебя посадить на виду у отца, и чтобы ни шагу без разрешения. Но я обещала, – повышаю голос, заметив ужас в глазах подсудимого, – что тебе не придется с ним разговаривать. Поэтому будешь под наблюдением у меня. И без дела тоже не останешься, надо же направить твою энергию в мирное русло.

Выдержав паузу, я набираю Эцагану.

– Зайди ко мне на минуточку, дело одно обсудить.

– Я тут с капитаном занят, – хихикает Эцаган.

– Значит, вместе с ним зайди, он тоже захочет знать про Кировы художества.

Видимо, у Эцагана включена громкая связь, потому что я отчетливо слышу стон Азамата:

– Ну что еще-о-о?!

– Иди-иди сюда, – усмехаюсь. – Узнаешь много интересного.

Через минуту они являются. Кир съежился в своем кресле, как будто пытается врасти в спинку. Я в двух словах рассказываю о его подвиге.

– Кир! – восклицает Азамат с таким праведным гневом на лице, что хоть еще один парадный портрет рисуй. – Ты о чем думал вообще, хуже Лизы!

– Э? – удивляюсь я.

– Я понимаю, она знающего отличить не может, но ты-то куда смотрел?! Он же мог тебя как угодно заворожить, балбес ты маленький! Ты себе вообще представляешь, что такое – иметь во врагах знающего?!

– Все я отличил! – возмущается Кир, временно обретя опору. – Я прекрасно понимал, что он знающий, только мне на это плевать со скалы, на меня их сила не действует, хоть обколдуйся!

– Это ты с чего такое решил? – интересуется Эцаган, с ироничной улыбкой наблюдающий нашу семейную сцену.

– С того! По опыту знаю! Что, думаете, я со знающими не лаялся?

Азамат задумывается.

– Ты серьезно считаешь, что они тебе не угроза?

– Серьезно, – мрачно подтверждает Кир. – Пробовали, не выходит. Да спросите сами эту женщину, которая драку видела. Он меня связать попытался, второго связал, а на мне веревки рвутся. И не только веревки, ничего на меня не работает.

– Ты это после благословения Ирлик-хона проверял? – уточняет Азамат.

– Да при чем тут ваш Ирлик-хон! – отмахивается Кир. – Это давно уже, с детства.

– Вот как. – Азамат потирает губу. – Ну ладно, этот интересный феномен мы еще проверим. Но, Кир, это никуда не годится, ты не можешь просто подходить на улице и бить людей…

– Азамат, – мягко прерываю я. – Я с ним уже побеседовала на этические темы. Думаю, он хорошо понял, что именно сделал не так.

Кир яростно кивает.

– Э-э, да? – Азамат несколько теряется. – Ну хорошо… И ты думаешь, он больше не будет?

– Я думаю, что нашла себе телохранителя.

Эцаган прыскает со смеху. Кир округляет глаза.

Азамат смотрит на меня, как будто ждет, что я усмехнусь или намекну, что это шутка. Не дожидается.

– Лиза, ну ты же не всерьез…

– А почему нет? Многие из твоих первоклассных ребят могут избить знающего? А так и я смогу проконтролировать, чтобы он чего не натворил. Пускай делом занимается. Можешь ему выделить за это оклад. Кстати, Эцаган, как по закону с пострадавшим расходимся? Кто виноват?

– Судя по вашему рассказу, он публично оскорбил жену Императора, за это полагается штраф, примерно равный по сумме штрафу за ущерб работоспособности… А вот лечение этого мужика капитану придется оплатить. Я, конечно, пошлю следователя, пускай за Яной запишет показания, все оформит…

– За Авьясом тоже записать надо, он участвовал.

Эцаган морщится.

– Да ну, он знающий, еще наврет чего-нибудь…

– Он хотел за меня вступиться, – замечает Кир.

– Я думаю, он не питает нежных чувств к коллеге после того, как тот его пришил к стенке, – говорю. – Ну вот, Азамат, назначь Киру жалованье, пускай сам штраф выплачивает, авось крепче запомнит, почему людей бить нехорошо.

– А вы не думаете, – спрашивает Эцаган, – что если он будет вашим телохранителем, то сможет с полным правом кому угодно ребра ломать?

– Я думаю, что он будет делать как велено. – Я перевожу выразительный взгляд на Кира, который пригибает голову. – А если не будет, то создаст себе проблемы с работодателем, – киваю на Азамата. Кир сглатывает.

Азамат некоторое время задумчиво теребит нижнюю губу, потом решительно говорит:

– Хорошо. Я согласен, можно попробовать. Но, Кир, до первой оплошности. Если ты снова что-нибудь отколешь, придется пересмотреть наказание на более суровое.

Кир мелко кивает. Я сладко потягиваюсь. Ну вот, по крайней мере, две проблемы слились в одну. Теперь мне придется возиться с угрюмым подростком, но хотя бы Азамат будет спокоен и за меня, и за него. Не так уж плохо по нынешним временам.

После ухода государственных мужей Кир немного расслабляется и даже обретает объем, отличимый от формы кресла.

– Мы с Азаматом летим на разных унгуцах, ты со мной, – сообщаю, вставая. – Там будем шесть дней, погода теплая. Когда соберешь вещи, клади вон в тот угол к моим чемоданам, чтобы завтра слуги без вопросов все погрузили.

– Это и есть ваше желание? – спрашивает Кир.

– Про сумки? – уточняю я удивленно.

– Нет, про… ну, чтобы я вас охранял.

– А, нет. Это твое наказание. Трудотерапия, так сказать… хотя ты не знаешь, что это. Не важно.

– Да ладно, какое это наказание, это ж легкотня. – Кир пожимает одним плечом.

– Это очень скучно и занимает весь день.

– Драться не скучно, – протестует Кир и прикусывает язык, осторожно поглядывая на меня.

– О, я не сомневаюсь, что драться тебе очень весело. Но драться не придется. Никто на меня не будет нападать, и даже гадостей в лицо никто не скажет.

– А тогда зачем вам телохранитель? – не понимает Кир.

– На всякий случай. Чтобы Азамат за меня не волновался.

– Понятно. – Кир вздыхает.

– Если тебя интересует мое желание, – начинаю я, тут же вызывая его полное внимание, – то оно заключается вот в чем. Обычно я работаю не одна, а с помощницей. Поскольку я сейчас официально в отпуске, помощницу я передала Яне. Но одной очень неудобно, а ты все равно будешь везде со мной ходить. Вот и принесешь пользу.

– Так я ж не умею ничего! – удивляется Кир.

– Освоишься, – отмахиваюсь. – Пошли, покажу тебе инструменты. С аппаратами ты и сам разбираешься без особых проблем. Пошли-пошли, чего сидишь?

Я открываю все свои чемоданы и раскладываю по ковру лотки с содержимым; Кир смотрит на мои богатства круглыми глазами.

– Я думал, у вас тут одежда с драгоценностями…

– Дребедень я в деловые поездки не таскаю. Вот гляди, это называется скальпель, это пинцет, это зажим…

К тому времени, как Азамат возвращается из офисной части в конце рабочего дня, Кир уже натренировался подавать по требованию нужный инструмент, надевать стерильный костюм и менять мне маску. Конечно, в ответственный момент может и напутать, но я сама начинала свое медицинское образование примерно в том же возрасте и вроде бы неплохо справлялась с такими заданиями, хотя для меня тогда это была просто игра. Киру же в приюте наверняка приходилось работать и пользоваться результатом своих трудов (вряд ли Гхан содержал их своим горбом), так что он по идее должен быть сознательнее.

– Не могу сказать, что тебе идет, – изрекает Азамат, рассматривая Кира в мешковатом белом хирургическом костюме.

Кир корчит рожу, которая идет ему еще меньше.

– Мы тут не ради красоты стараемся, – говорю. – Если ему придется торчать со мной в операционной, должен знать, как соблюдать стерильность.

– Логично. – Азамат склоняет голову набок и улыбается. Мне. Заговорщицки. И чего мне все время кажется, что я могу что-то провернуть тайком от него?

Муж тем временем достает из-за пазухи диля замшевый мешочек и протягивает Киру.

– Держи, завтра наденешь.

Кир озадаченно развязывает шнурок и вытряхивает на ладонь в резиновой перчатке большой кулон на толстой цепочке.

– Что это? – удивляется он.

– Твой опознавательный знак, – объясняет Азамат. – Люди ведь не знают тебя в лицо, а вот по этому гербу сразу поймут, что перед ними князь. Только смотри не потеряй, это историческая реликвия, со смерти младшего брата Императора Аэды хранилась в Долхотском музее.

– Это носил какой-то мертвый человек? – неуютно переспрашивает Кир.

– Это носили несколько десятков ныне покойных младших князей за последние пятьсот лет, если я не ошибаюсь, – сообщает Азамат. – Так же как Императорский венец носили несколько десятков Императоров до меня. И то и другое почистили, прежде чем отдать нам, если тебя это интересует.

Кир задумчиво кивает, рассматривая герб. Я тоже вытягиваю шею поглазеть. Штуковина с мою ладонь размером, платиновая, с ажурными краями. В центре круг, покрытый выпуклым узором, пустоты в котором заполнены разноцветной эмалью. Посредине круга золотое дерево с малюсенькой кроной и огромной корневой системой.

– А ему… – косой взгляд на дверь детской, – что-нибудь такое полагается? – спрашивает Кир, покачивая кулон на ладони и наблюдая за бликами.

– Да, но попозже, – кивает Азамат. – Когда ему исполнится три года. Пока что маловат носить. Кстати, как тебе, держать не тяжело?

– Нет, – пожимает плечами Кир.

– Ну, значит, все в порядке, – улыбается Азамат.

Я прикидываю вес платиновой хреновины такого размера, да еще с цепью, и вспоминаю свой хом. Видимо, принцип тот же.

В деревне Акулья Пасть сейчас бабье лето – тепло, красиво. Располагается этот населенный пункт на треугольном мысу, окруженном рифами, как будто в зубах океана. Впрочем, долго смотреть на красоту мне не дали. Из унгуца мы вылезли прямо на главную площадь, где насмерть перепуганный местный Старейшина (почему-то один, остальные исчезли) представил нас населению, Азамат сказал несколько теплых, под стать погоде, слов, а я поулыбалась и продемонстрировала Алэка. Практически сразу после этого ко мне выстроилась очередь из страждущих, а также жаждущих благословения. Я быстро приставила Кира сортировать клиентов, а Тирбиша отправила организовывать мне помещение. Стою с Алэком в расшитом слинге с живописно драпированными концами, вся такая красивая, сверкаю хомом и благословляю одного за другим, потому что это можно делать и посреди улицы. Кир со сноровкой бывалого пастуха разводит население на две очереди, объясняя, что прием больных начнется, как только будет где. В деревне живет около ста человек – больше, чем в среднем по Мудангу. К счастью, не все они страдают здоровьем, а вот благословения хотят, конечно, все. Однако подозреваю, по ходу действия в окрестностях просекут, что тут происходит, и тогда съедутся соседи. В общем, мне предстоят шесть насыщенных рабочих дней.

Тирбиш возвращается и принимает у меня мелкого. Краем глаза замечаю, что на площади расставляют шатер и стелют ковры, чтобы пациенты дожидались очереди сидя.

– На сегодня благословения кончились! – объявляю в прикрепленный на воротнике микрофон. Динамики торчат из окна унгуца. – За следующей порцией приходите завтра!

Народ некоторое время ворчит и канючит, но потихоньку начинает расходиться. Кир материализуется рядом со мной, взмыленный, глаза на лбу.

– Там некоторые стонут… У вас каждый раз так?

– Это первый внезапный выезд, но в деревнях всегда очереди, потому что своего целителя нет, – объясняю. – Пошли смотреть, кого нужно лечить немедленно. Тирбиш, ты можешь пока погулять.

На коврах человек сорок сидят друг на дружке. Сразу выбираю всех детей, особенно с заплаканными матерями и бледными перепуганными отцами, быстро оглядываю остальных – вон тот от боли корчится, эта задыхается, там кто-то неясного пола лежит и не шевелится. Остальные вроде могут подождать. Устанавливаю очередность, посылаю Кира за чемоданами, сама скидываю украшения и парадный диль, оставшись в голубой больничной форме. Первого пациента вносят, работа пошла.

В первый день троих приходится оперировать на месте, пятерых отправляю на унгуцах в столицу – требуются более сложные анализы, чем я могу провести на месте, и стационар. К счастью, в шатер почти сразу пробросили провод питания, так что со светом и приборами нет проблем. Однако в таком режиме я последний раз работала во время войны. Звучит-то как…

Кир со все более и более офонаревшими глазами помогает, как может. Надо отдать ему должное, справляется хорошо для первого дня работы, хотя и непонимания случаются. Когда на счету каждая секунда, а он мне подает не тот инструмент, невозможно сдержаться и не рявкнуть, однако он, по-моему, не обижается: понимает, что тут не до реверансов. Держится он неплохо, крови не боится, от вида внутренностей и уродств в обморок не падает. Закаленный мальчик, что и говорить.

Отдых у нас образуется только на закате, когда с неотложными и с младенцами покончено. В середине дня, правда, были какие-то попытки со стороны местной администрации выкликнуть нас на обед, но я в этот момент резала, так что обед прошел без нас. Вечером же является толстый молодой мужик, судя по одежде, крупный скотовладелец, и приглашает поужинать в единственном трактире. Там к нам присоединяются Тирбиш с Алэком. Мелкий спит, и я рада, хоть поесть можно спокойно. Едим молча. Кир, против обыкновения, ковыряется в плошке.

– Мутит? – спрашиваю. Он сегодня такого насмотрелся, что удивительно, как до сих пор в кусты не побежал.

– Не. Жевать устал.

Мы с Тирбишем фыркаем.

– Ну возьми супа. А то завтра опять весь день вкалывать, надо быть в форме.

Кир сонно кивает и добросовестно отправляет в рот еще пару кусков копченой рыбы.

Азамат присоединяется к нам уже на сладкое. Он выглядит довольным, видимо, местные порядки его устроили.

– Ты чего, ездила на нем? – спрашивает, кивая на Кира, клюющего носом над тарелкой с медовыми слоечками.

– Да нет, только больных возила. Ну еще баллоны с кислородом, холодильники с органами… ну ты знаешь.

Азамат на проверку стягивает у Кира с тарелки слоечку. Тот никак не реагирует.

– Да-а, качественно. Может, не стоит так его гонять? Я могу тебе найти еще помощников тут, – предлагает Азамат.

– Моя бабушка, – отвечаю, стягивая у Кира вторую слоечку, – любит поговорку: чтобы дрессировать щенка дога, надо его сначала утомить. От помощников я, впрочем, не отказываюсь, лишние руки никогда не лишние. Хотя завтра должно быть полегче, острых я пораскидала, остались амбулаторные и симулянты. Вот послезавтра небось с соседних деревень еще острых подвезут, тогда снова аврал будет.

Азамат задумчиво кивает.

– У меня, наоборот, завтра суд, это на весь день безвылазно, а послезавтра оценка ресурсов, гулять по лесам пойдем. Жалко, что так вышло, я хотел Кира взять…

– Не отдам, – отрезаю я. – Он мне нужен под рукой. Я не могу менять помощников как перчатки, Азамат, тем более что у них нулевая подготовка!

– Хорошо-хорошо, – улыбается муж. – Мне, правда, казалось, что он тебе нужен в качестве телохранителя.

Я поспешно проглатываю откушенную слоечку.

– Это тебе он нужен в качестве моего телохранителя! Я просто совмещаю неизбежное с полезным.

Азамат улыбается шире и пригибает голову к моему уху, хотя Кир уже совсем спит, уткнувшись лбом в край стола, и вряд ли что-нибудь слышит.

– Ну как он справляется? Толк есть? Научился чему-нибудь?

– Азамат! – прыскаю я. – Ну ты вопросы задаешь! Он работал без продыху часов десять под мои вопли, выстоял три полостных операции и не грохнулся в обморок, это уже высшая рекомендация, я считаю. Чему он там мог научиться, орать?

– Да так… – пожимает плечами муж. – Я просто подумал, ты же неспроста его к работе привлекла… Я решил, у тебя какие-то планы на него есть…

– У меня есть планы. Орива занята, а работать одна я не могу, это раз. Два – ребенка надо держать под присмотром и желательно при деле, чтобы некогда было думать о несправедливости мира. Ну, и, в-третьих, пускай посмотрит, чего стоит вылечить человека, авось в следующий раз не так поспешит кулаками махать.

– Все верно, – вздыхает Азамат и бережно проводит рукой по длинным взлохмаченным волосам Кира.

– Давай буди его, пускай идет в комнату, а то так и продрыхнет тут до утра.

– Жалко будить. – Азамат поднимает брови домиком. – Может, я его отнесу?

– Ага, а он потом со стыда удавится.

– Тоже верно, – вздыхает муж. – Кир! Кир, малыш, проснись! Ки-ир!

Ребенок поднимает мутны очи на нас и уверенно сообщает:

– Кляп – лучшее средство от геморроя.

– Относи! – резюмирую я. – Он уже готов.

– Да уж, – фыркает Азамат и сгребает Кира со стула, только ботинки свисают, а с другой стороны спутанный хвостик.

Второй день, как я и предсказывала, выдается поспокойнее. После завтрака я целый час благословляю, потом мы с Киром снова водворяемся в шатер и возобновляем работу в спокойном поликлиническом темпе. Нам выделяют двух довольно бестолковых местных ребят, которые со второго раза хорошо понимают, что куда поставить и каким боком повернуть. У сегодняшних пациентов почти ни у кого ничего не болит, так что они благодушны и даже отпускают нас пообедать. Представление о ценности времени в муданжской деревне очень неразвито – ну час, ну два, ну день… завтра-то примете? Так что сегодня я сама кормлю Алэка. Мелкому скучно целый день у Тирбиша на руках сидеть, а поползать тут можно разве что на покрывале на траве. Ни манежика, ни ковров… Маму-то хотя бы иногда можно подергать за косы. Волосы у меня отросли – недостаточно, чтобы в одну косу сплести, а две мне как-то не по возрасту и не по рангу, поэтому плету четыре, к вящему уважению в народе.

Помнится, после войны, в начале лета, пока я еще не ушла в декрет, я некоторое время бегала по потолку с воплями, что, мол, эти муданжцы лечиться идут, только когда уже в гроб класть пора, да и то не все, особенно мужчины. Теперь же замечаю, что приходят и на ранних стадиях, и вовсе почти здоровые – тот палец порезал, у этого в горле першит. А уж на форум сколько таких пишет… Видимо, возможность контакта с Хотон-хон – это достаточно мощная мотивация, чтобы забыть о гордости. Что ж, я не внакладе, но двоих симулянтов выгоняю с позором и без благословения, чтоб неповадно было.

Сегодня у Кира остаются силы после работы осмыслить события дня, и, когда мы топаем к трактиру на заслуженный отдых, он тихо замечает:

– Я раньше думал, что богатые люди вообще не работают. А Император – так и с постели не встает.

– Разочарован? – усмехаюсь.

Он задумывается.

– Наверное, нет, – говорит нерешительно. – Так честнее получается. И часто вы… мы… так будем?..

– Вроде как планировалось раз в два месяца на четыре дня. Но это выезды, а так-то я зимой, наверное, и в остальное время работать начну, хотя и не в таком бешеном режиме.

– И вам уже не нужен будет помощник?

Я кошусь на Кира, но он увлечен гравием под ногами.

– Нужен, а как же, я ведь не отращу еще две руки.

– Мм, – глубокомысленно замечает Кир и оставляет разговор.

За ужином он садится подальше от Азамата и старательно не поднимает глаз от тарелки, но мой дорогой супруг сегодня упластался так, что его самого впору нести в кровать, даже не замечает ничего.

Еще день проходит в ударном ритме, унгуцы только и мотаются в столицу и обратно, отвозя больных в стационар. К счастью, Дом Целителей довольно вместительный, проблем быть не должно.

Вечером мы приплетаемся в трактир, он же постоялый двор, и обнаруживаем там сердитого и хмурого Азамата.

– Ты вроде сегодня гулять собирался, – удивляюсь. – Сорвалось?

– Да нет, но я ж не просто так гулял, а смотрел, на что годятся местные природные ресурсы, – объясняет муж. – Только вот ответственный по ресурсам сильно подкачал. Горазд разглагольствовать, а по делу ничего сказать не может. Я бы понял, если бы ему нужна была экспертиза или какие-нибудь исследования, все-таки дело сложное. Но он даже не додумался таким образом снять с себя ответственность, просто нес ахинею, даже мне было очевидно, что это чушь, а я ведь в ресурсах полный дилетант. И ладно бы он мог мне объяснить или доказать, почему его не смущают низкие показатели, я же знаю, что ничего не знаю, может, и поверил бы. Но он двух слов связать не может! Совсем пустое место. Весь день шакалу под хвост из-за этого болвана, ужасно обидно.

– А другого у тебя нету? – интересуюсь, делясь с Алэком подливкой. – Время-то еще есть, не завтра уезжаем.

– В том-то и дело, что нету, – вздыхает Азамат. – Лесоведы еще худо-бедно есть, а вот по степям совсем никого. Уж очень это дело взяточное, кого попало не наймешь. – Он качает головой и отмахивается, переводя тему. – У вас как успехи?

– Кир сегодня просто герой, – скалюсь я. – Руки у него твердые и глаз зоркий. В такие вены попадает, что не всякому врачу с лицензией удалось бы.

Азамат нацепляет свою излюбленную вежливую улыбку непонимания – ему никогда не приходилось попадать в вену, так что он концентрируется на понятном:

– Твердые руки – это отлично! Может, ювелир из тебя получится, а? – подмигивает Киру. – Я знаю нескольких отличных ювелиров, к которым ты мог бы пойти в подмастерья…

Кир смотрит в стол, пожимает плечами и так и остается сидеть скукожившись.

– Пока что у него другая работа, – напоминаю.

– Это да, – кивает Азамат. – Кстати. Кир, ты как, не очень устал?

Кир, который только что был занят подавлением зевоты, вскидывается.

– Ничего я не устал! – заявляет он с вызовом.

– Отлично. – Азамат достает рабочий планшет. – Мне тут прислали из Канцелярии договор на тебя, там четыре страницы, да еще должностная инструкция. Надо бы тебе это все посмотреть и подписать, только вот я не знаю, как быть, ты же у нас не читающий…

– Я не тупой, – мрачно сообщает Кир. – Что вы думаете, я четыре странички не осилю?

Я бы предпочла, чтобы он смотрел на мир позитивнее, но в целом согласна: после тех томов, томин и томищ, что он одолел в качестве домашнего чтения, четыре страницы – это пфух! Видимо, Азамат побоялся, что он заупрямится, и решил взять на слабо. Зря только он с этим сегодня, можно было бы и подождать, а то сейчас ребенок полночи просидит за разбором канцелярщины, да и лучше бы ему нормально объяснить, что значит каждый пункт.

Кир решительно вонзает взгляд в экран планшета и с наскока одолевает полстраницы. Потом постепенно сила воли убывает, а скука и усталость берут свое. Он начинает шевелить губами, прочитывать одну строчку по нескольку раз, отвлекаться на гульканье Алэка, которому не очень нравится эта партия детского питания, но другого у нас с собой нет.

Азамат обходит стол и подсаживается ко мне.

– Давай я его покормлю.

Я передаю ему резиновую ложку. Алэк морщит нос, гундосит и машет руками. Азамат тоже с отвращением рассматривает этот инструмент.

– Верно говоришь, это никуда не годится. Я тебе сейчас настоящую ложку дам, как большому, вот гляди. – Азамат берет свою десертную ложку из голубого сирийского фарфора. – Вот этой ложкой намного вкуснее. Ну-ка, что там у тебя…

Азамат показательно пробует пюре и всячески изображает, какое оно вкусное. Я покатываюсь со смеху, Кир тоже похрюкивает, забыв про свой договор. Алэк радуется и тянет лапки.

– Вот то-то же, – резюмирует Азамат. – А ну-ка…

Мелкий с энтузиазмом открывает рот. Процесс пошел.

Чтобы Алэк не забывал, почему это надо есть, Азамат несколько раз повторяет номер, в итоге они съедают банку пополам, но я Алэку больше и не собиралась давать. Теперь надо молочка, чтоб лучше спалось. Удаляюсь наверх, в наш номер, а то муданжцы уж очень неадекватно реагируют на кормящую мать в людном месте.

Я возвращаюсь в ад. Кир пролетает вверх по лестнице мимо меня со свистом, Азамат застыл внизу с болезненным выражением на лице.

– На полчаса нельзя оставить вдвоем! – всплескиваю руками я. – Что у вас опять произошло?

– Я попытался объяснить ему важные моменты в договоре… – озадаченно произносит Азамат. – Не знаю, Лиза, что с ним такое? Стоит мне с ним заговорить, я прямо вижу, как в нем собирается ярость. Он просто бесится от самых обычных вопросов. Я уж не вытерпел, говорю, ты что, так меня ненавидишь? Ну и он сбежал.

Азамат вздыхает и качает головой.

– Нашел что сказать, – кривлюсь я. – Вот ведь странно, ты говоришь, ты с младенцами никогда не имел дела, однако с Алэком справляешься лучше меня. С Киром-то по идее тебе должно быть проще, небось Алтонгирел в его возрасте был не лучше?

Азамат задумывается.

– Пожалуй, лучше, – говорит он наконец. – Алтонгирел мне доверял. И… ну, любил меня, старался угодить. А Кир меня просто не выносит. Я уж пытаюсь, как Унгуц учил, понять и услышать, но толку никакого. Наверное, все дело в том, что я ему неприятен сам по себе…

– Да ладно, – одергиваю. – Поначалу-то ничего такого не было. Мне кажется, он себе придумал какую-то пугалку, а в чем суть – не признается. Но он очень боится, что ты захочешь поговорить с ним по душам.

– Я заметил, – вздыхает Азамат. – И, как я понял, ты это поддерживаешь.

Смотрит на меня искоса, примериваясь, я уже враг народа или еще нет. Беру его за руку для убедительности.

– Мне просто кажется, что, пока мы не поймем, чего именно он боится, лучше не давить, иначе он совсем замкнется в себе.

Азамат задумчиво кивает.

– Иногда мне так хочется стать бесчувственным, – признается он. – Чтобы меня не волновало, как он на меня смотрит и что при этом думает. Вот за это отец меня и не любил, что вечно замечаю всякие мелочи, а потом извожусь вместо того, чтобы спокойно идти своим путем.

– Зато я тебя за это люблю, – подмигиваю. – Достойная замена?

Азамат обнимает меня и целует с нерастраченной нежностью, изрядная часть которой предназначается для Кира, но не имеет выхода и болезненно подпирает, как избыток молока.

Глава 19

Упомянутый к ночи Алтонгирел поджидает нас в столице. Экдал честно выполняет требования жены и прилетает домой раз в месяц, привозя всю команду. Собственно, о появлении Алтоши я узнаю первой: он звонит мне на домофон от дверей. Я в это время лечу над бескрайней степью с одной только мыслью о душе, мочалке и бактерицидном мыле.

– А чего, Эцаган тебя впустить не мог? – усмехаюсь, открывая черный ход.

– Он занят и не жаждет спускаться через весь дворец, – цедит духовник, придерживая дверь, чтобы не захлопнулась. Чувствую, настроение у него уже заранее отличное.

– Ладно, ты там можешь у Азамата в кабинете расположиться, а то мы приедем из деревни, мыться будем, и вообще…

– Так ты не дома? – удивляется Алтоша. – Вот шакалы, прилетаю раз в месяц на два дня, так никто даже не ждет!

На этом он захлопывает входную дверь, и наш разговор завершается.

Дома мы с Киром оказываемся вперед Азамата, который с Алэком заруливает к Старейшинам, они иногда требуют предъявить князя, убедиться, что он здоров. Алтонгирел ожидает нас в гостиной, удобно устроившись в моем любимом кресле, в обнимку с моим же планшетом. Вот она, цена того, что я не ставлю пароли. Мало ему экранов на стене и на журнальном столике!

Кир доплетается до двери в свою комнату и замирает на пороге. Мне даже кажется, что у него уши встали торчком. Он так красноречиво пригибает голову, что у меня закрадывается подозрение.

– Алтош, ты что, к Киру в комнату заходил?

Кир оборачивается на месте и выжидательно уставляется на духовника. Тот неторопливо гасит планшет и откладывает его в сторону.

– Заходил, – кивает он.

– Какого шакала? – растерянно развожу руками я.

Вот еще только не хватало создавать Киру дополнительные поводы нам не доверять.

– Убедиться, что он не собирает по ночам водородную бомбу, – раздраженно вздыхает Алтонгирел. – Ну что ты как маленькая? Я все ваши комнаты осмотрел, потому что вы, судя по слухам, последнее время постоянно общаетесь со знающими, мало ли что на вас нашлют, пока вы в отъезде!

– А, так Эцаган все-таки снизошел с тобой потолковать. Что ж, спасибо за заботу, но неплохо было бы хотя бы предупреждать, не говоря уж о том, чтобы спрашивать разрешения.

Краем глаза замечаю, что Кир немного расслабляется, а то я уже начинала побаиваться, что сейчас он и Алтоше сотрясение мозга организует. Я по-прежнему не большой фанат Алтонгирела, но уже не пылаю к нему такой ненавистью, чтобы радоваться этой перспективе.

Алтонгирел в ответ отмахивается и что-то бубнит про богами обиженных инопланетянок, которые не понимают важности духовников в мироустройстве. Получит подножку, как только представится удобный случай, а пока у меня дела.

– Кир! – окликаю, потому что ребенок уже скрылся в комнате. – Хватай чистую одежду – и мыться, да как следует, а то Тирбиша помогать позову!

Ребенок послушно, даром что нехотя, собирается и клацает дверью душевой. Я следую его примеру, благо душевая своя при каждой спальне.

Выхожу, распаренная и довольная, в топике, лосинах и босиком. У нас такие ковры, что по ним грех даже в носках ходить. Алтоша смотрит на меня неодобрительно.

– Ты знаешь, мальчишка не такой уж и маленький, – многозначительно сообщает мне.

– Мне что-то подсказывает, что у князя, да еще с такой внешностью, не будет проблем с девушками, а я старовата чуток.

– Я бы предпочел с ним побеседовать об этом, а потом уже судить, – морщится Алтоша.

Будь это кто другой, я бы, может, и прислушалась, но за Алтонгирелом водится считать женское тело верхом неприличия, а за Киром я пока что не замечала никаких признаков волнения по моему поводу. За шесть дней плотного сотрудничества он ни разу не покраснел и не смутился, и от работы его моя близость не отвлекала. При том что он неубедительно врет и совершенно не может подавлять сильные эмоции, я не вижу поводов для беспокойства.

– Если тебе удастся с ним хоть о чем-нибудь поговорить, я буду тебе очень признательна, – замечаю я с улыбкой и приподнятой бровью.

В коридоре слышно радостное гульканье, и дверь открывается, чтобы впустить Азамата с Алэком на руках. Мелкий бодр и весел, вертится и шлепает ладошками по Азаматовой кожаной куртке, радуясь звонкому звуку.

– А вот и мы, – сообщает муж, широко улыбаясь. – О, Алтонгирел! Как хорошо, что ты здесь! Ты не мог бы взглянуть на Кира? Он говорит, что на него не действуют чары знающих, надо бы узнать, действительно ли это так.

Алтонгирел кривится.

– Ты мог бы развить тему о том, как ты рад меня видеть, – недовольно произносит он. – У меня начинает закрадываться подозрение, что никто не замечает моего отсутствия на планете.

– Кто тебя с утра обидел? – в шутку хмурится Азамат, приземляясь на диван напротив Алтоши. – Экдал – плохой капитан?

– По сравнению с тобой все плохие, – нехотя признается духовник. – Все, кто был в твоей команде, теперь жалуются и подумывают свалить из профессии. Или хотя бы свою команду создать… Некоторые свыклись. Ахамба, например, он ведь с разными капитанами летал, кто получше, кто похуже. А я только с тобой, и Экдал – даже близко не стоял. Не знаю, – вздыхает, – мне кажется, до сорока лет я не выдержу. Придется осесть где-нибудь, на Гарнете или тут в глуши…

Азамат хмурится уже всерьез.

– Ты говорил об этом с Ажгдийдимидином? Он ведь теперь твой наставник, я правильно понимаю?

– Вот именно, что я говорил, – цедит Алтоша. – Я даже не уверен, что он слушал. Черкнул мне записку, чтобы я не шпорил коня, очень содержательно! Можно подумать, я не духовник, а какой-то недалекий фермер из его опеки!

– Ты духовник, и очень хороший, – успокаивает его Азамат. – Старейшина, может быть, по-прежнему сердится на меня и на тебя это переносит, все же знают, что ты мой друг. Не злись на него, лучше взгляни на Кира, Ажгдийдимидин-то не станет с ним возиться…

– Ну давай взгляну, – соглашается Алтонгирел, как будто делает невероятное одолжение. – Чего, говоришь, он там возомнил? Знающие ему не угроза?

– У него есть основания так считать, – вступаюсь я. – Тот знающий у Дома Целителей не смог его связать, хотя Авьяса смог.

Алтонгирел щурится на меня.

– Авьяса? Ты их уже по именам выучила? Кошмарная женщина. – Он качает головой, потом резко вдыхает и выкрикивает на весь дом: – Кир!!! Иди сюда немедленно!!!

Проходит некоторое время, прежде чем Кир высовывает нос из комнаты и, заметив Азамата, выходит целиком.

Алтоша смотрит на него так, как будто у парня выросли рога и щупальца.

– Нормально… – наконец выдавливает он в полной растерянности. Алтоша в растерянности – нечастое зрелище, и я очень жалею, что под рукой нет ничего с камерой.

– Что тебя смущает? – сдвигает брови Азамат.

– Я вообще-то в прошлом месяце научился повелевать, – отвечает Алтонгирел, рассматривая Кира с долей чего-то вроде опасливого уважения. – Конечно, до Ажгдийдимидина мне еще далеко, и орать приходится, и не любого могу заставить подчиняться, но этот твой парень как будто вообще ничего не чувствует.

– А я ничего и не чувствую, – заносчиво перебивает Кир. – Что знающие, что духовники, по мне – одна байда.

Алтонгирел щурится, намереваясь ответить пакостью на дерзость, но Азамат успевает первым:

– Кир, Алтонгирел – не просто духовник, он еще и мой друг. Будь добр, разговаривай с ним вежливо.

Его прохладный тон резко осаживает Кира, тот даже бормочет что-то, отдаленно напоминающее извинение.

У Алтонгирела любопытство все-таки пересиливает желание самоутвердиться, так что он расплетает ноги, воздвигается из кресла и подходит к Киру поближе.

Кир втягивает голову в плечи и напрягается, готовый в любой момент сдрызнуть отсюда.

– Не бойся, – начинает Азамат. – Он ничего плохого…

– Я не боюсь!!! – рявкает Кир и решительно скрещивает руки на груди.

Я по возможности незаметно пинаю Азамата босой ногой. Мог бы уже выучить, что этот ребенок больше всего на свете боится показать, что он боится.

Алтоша достает из-за пазухи диля свой жезл и помахивает им со всех сторон от Кира, нашептывая что-то себе под нос, потом переходит к тихому пению, чертя в воздухе знаки. Кир корчит рожи и всячески изображает, как ему скучно и безразлично происходящее.

Наконец Алтонгирел отступает, осматривая Кира, как на редкость неприятное и не поддающееся очевидному лечению вирусное заболевание.

– Ну что? – не выдерживает Азамат.

– Он окутан молитвой, – сообщает Алтонгирел. – Это не благословение богов, а именно человеческая молитва. Но очень сильная. Я мог бы сплести такую за несколько месяцев, выдерживая строгий моцог и имея в распоряжении определенные амулеты. Примерно дважды по столько усилий мне понадобится, чтобы распутать и снять с него эту молитву.

– Зачем? – удивляюсь я. – Ему что, от нее плохо?

Алтонгирел медленно оборачивается и меряет меня уничижительным взглядом.

– Я не сказал, что собираюсь это делать. Ему не плохо, ему очень даже хорошо. Пока его защищает эта молитва, даже Ажгдийдимидин вряд ли сможет им повелевать, не говоря уж обо всяких оборванцах.

Кир ухмыляется, и на лице у него написано: «Я же говорил!»

– Ты думаешь, это мог быть Интгилиг? – задумчиво спрашивает Азамат.

– Ну щас! – фыркает Кир. – Он меня всю жизнь ненавидел, а я его! Стал бы он стараться!

Алтонгирел задумывается и еще немного звенит жезлом по обеим сторонам от головы Кира.

– Мне сомнительно, – наконец медленно произносит он, – что это был духовник. Но и на знающего тоже непохоже.

– Может, все-таки бог? – предполагает Азамат. – Пусть не Ирлик-хон, но…

– Да нет, что ты, какой бог! – морщится духовник. – Говорю тебе, че-ло-век. Не знаю, может быть, ученик… Ученические молитвы иногда очень странные. Но честно говоря, хотел бы я себе такого ученика когда-нибудь.

Кир бросает на духовника быстрый непонятный взгляд и тут же снова изображает безразличие.

– Ты сам-то не знаешь, кто ради тебя так расстарался? – спрашиваю.

Кир неопределенно пожимает плечами.

Алтонгирел еще пару секунд озадаченно его рассматривает, потом стряхивает задумчивость и убирает жезл.

– Ну а теперь пойдем побеседуем, – решительно предлагает он, указывая ладонью на Кирову комнату.

Ребенок косится на нас. Не знаю, что выражает мое лицо, а вот Азамат ободрительно улыбается.

– Давай-давай, надо иногда разговаривать с духовником, пусть ты и не в его опеке.

Кир обреченно сутулится и топает в свою комнату, а за ним по пятам Алтонгирел, всем своим видом выражающий, что проблемы только начинаются.

Азамат вызывает на журнальном столике игру для деток младшего возраста, запускает на столик Алэка, поднимает бортики и радостно перебрасывается с мелким бегающими по поверхности разноцветными щенятами. Алэк пищит и лупит ладошками, отправляя щенят обратно к Азамату. Я присоединяюсь: посылаю из другого угла стола радужных божьих коровок.

Духовник выходит от Кира минут через десять с выражением удовлетворения на лице.

– Ну что? – тут же вскидывается Азамат. – Он что-нибудь тебе сказал?

– Почти ничего, но я и не ожидал большего, – с видом знатока отвечает Алтонгирел, потом отвлекается на щенят, уж больно они дивные.

– Так как ты считаешь, есть надежда, что он образумится? – не унимается Азамат.

Духовник пожимает плечами.

– Надежда есть всегда. Но в ближайшее время я бы на твоем месте чудес не ждал. Он завернут в восемь слоев брони, в таком виде очень трудно двигаться.

– Это ты про молитву?

– И про молитву тоже, – отрешенно произносит Алтонгирел и быстрым движением руки зажимает щенка в углу стола, видимо, в надежде рассмотреть. Не тут-то было, нарисованный зверь вертится в поисках выхода еще быстрее, чем когда просто бегает. Зато Алэк очень возмущается, подползает и дергает Алтонгирела за руку, мол, отпусти. Щенок выскакивает и несется к дальнему концу стола.

– Он не любит, когда их ловят, – поясняет Азамат. – Ему нравится, чтоб бегали.

Алтонгирел неожиданно приветливо улыбается мелкому.

– Князь растет, – одобряет. – В тебя будет.

– Этот-то да, а вот старший в кого… – вздыхает Азамат.

– Тоже в тебя, – успокаивает его Алтоша. – Погоди, увидишь.

Азамат подается вперед, глаза так и светятся надеждой.

– Слушай, ну хоть посоветуй мне что-нибудь, как с ним быть?

Алтонгирел глубоко вздыхает и поворачивается, чтобы смотреть Азамату в глаза.

– Я скажу, но ты же все равно не станешь.

– Ну?!

– Если хочешь, чтобы он с тобой нормально общался, ты должен быть по отношению к нему жестоким эгоистом.

Азамат откачивается обратно.

– Как так? Ты что, разве я могу…

– Вот потому я и говорю, что ты не станешь. Значит, жди в сторонке.

– Погоди, Алтонгирел, – встреваю я. – Почему ты считаешь, что Киру можно помочь жестокостью? Это какой-то странный подход.

– Я не сказал «помочь». Я сказал, что общаться с ним сейчас можно только так.

– Но ведь Лиза с ним как-то общается, – не понимает Азамат.

– Так и общается: эгоистично и жестоко, – доходчиво поясняет Алтоша.

– Э! Минуточку! – одергиваю его я. – С чего ты взял? Я ему ничего плохого не сделала. Это он тебе такое про меня сказал?

– Ничего такого он мне не сказал, – слегка раздражается Алтоша. – И я не имею в виду, что ты его бьешь или сажаешь на цепь. Ты приходишь и говоришь: «А ну марш работать, мне вторые руки нужны. Не тупи, это не тот инструмент. Быстро съел, пошел мыться и спать». Он понимает, что тебе от него что-то нужно, и это безопасно. И если он ошибается, то получает взбучку. Все как у людей. А вот когда что-то делают ради него – вот это совершенно непонятно и страшно. Потому я и говорю, что с ним надо жестоко.

– Но… – жалобно скрипит Азамат. – Что же делать… Не может же его жизнь состоять только из приказов? Надо ведь как-то ему объяснить, что мы его любим… Может быть, если бы я нашел правильные слова и поговорил с ним…

– Забудь, – перебивает духовник. – Даже не пытайся с ним «поговорить», ты его только больше запугаешь своими нежностями. Если не можешь быть эгоистом, то не подходи к нему вообще. Жди. Это не навсегда. Время или случай, что-нибудь его образумит. Только не твои разговоры.

– Поначалу он таким не был… – цепляется за последнюю соломинку Азамат.

Алэку надоедают щенята с божьими коровками, и он просится к папе на ручки. Азамат берет его и покачивает на коленке.

– Был, только боялся это показать, – пожимает плечами Алтонгирел.

– В принципе, – замечаю, – я вижу логику в том, что ты говоришь. Но я слишком хорошо помню, как ты можешь все неправильно понять.

Духовник сверкает на меня глазами.

– Одно дело – неправильно понять инопланетную женщину. Совсем другое – паренька из приюта. Поверь, Лиза, я очень хорошо знаю, что творится у него в голове. Я все еще хорошо помню, что творилось в моей собственной голове в этом возрасте.

Азамат мрачнеет.

– Я надеюсь, он не пойдет по твоим стопам.

Алтоша кривится.

– В смысле, не станет духовником? – удивляюсь я. Впервые слышу, что Азамат что-то против этого имеет.

– Нет, я имею в виду выбор учителей, – поясняет Азамат, но по глазам видно, что мыслями он где-то далеко.

Алтонгирел явно напрягается, но сдерживает возражения.

– Еще и поэтому я тебе советую быть с ним посуровее, чтобы не позволить ему совершить ту же… ошибку.

Азамат резко возвращается в реальность и удивленно и настороженно смотрит на Алтошу. Тот отворачивается и встает.

– Пойду. Эцаган, наверное, уже дома. Счастливо оставаться.

И строевым шагом покидает нашу гостиную.

– Что это было? – моргаю я.

– Да так. – Азамат несколько расслабляется и гладит Алэка по голове. – Воспоминания детства.

Кир выходит к ужину спокойный и не растревоженный разговором с духовником. Ни дать ни взять Алтоша чему-то учится у своего психоаналитика. Ест Кир тоже нормально, без обжирательства, но и не ковыряется в тарелке. Хороший подростковый аппетит. Молчит, но не напряженно, скорее просто думает о своем. Наблюдает, как Азамат кормит Алэка с ложечки.

После того как приносят сладкое, Кир начинает странно поглядывать на меня. Я делаю вид, что не замечаю, пускай набирается смелости, а то еще спугну.

– Мм, Лиза-хон? – наконец выдавливает Кир.

– Аюшки? – киваю ему.

– Вы сегодня куда-нибудь из дому пойдете?

Я задумываюсь. Вроде никто меня никуда не звал. Дом Целителей, конечно, битком набит присланными с выезда больными, но, судя по Янкиным докладам, все стабильны и никакого аврала нет, так что я сегодня могу отдыхать с полным правом.

– Нет, наверное, – пожимаю плечами. – А что?

Азамат косится на Кира хитрым взглядом, но молчит.

– Ну… просто… в договоре написано, что дома вас охранять не надо, – объясняет Кир. – Вот я и подумал… Можно я немножко с Филином погуляю? Хоть чуть-чуть? – Он жалобно заглядывает мне в глаза. – Пожа-алуйста?

Я переглядываюсь с Азаматом. Тот уже готов все позволить.

– Вообще-то нельзя, – говорю. – Потому что ты, если помнишь, наказан.

Кир сдувается так резко, что чуть не попадает носом во фруктовый салат.

– Но, – продолжаю я, – собаку твою мне жалко. И на выезде вел ты себя хорошо. Так что так и быть, часок можешь погулять. Час. Понятно? Не больше.

– Спасибо! – быстро улыбается Кир и берет низкий старт прямо из-за стола, пока я не передумала.

Азамат качает головой ему вслед.

– Алтонгирел прав, я так не могу. Когда он просит – я бы разрешил все на свете.

– Из этого бы не вышло ничего хорошего, – пожимаю плечами. – Собственно, уже и не вышло.

– Знаю, – вздыхает Азамат. – Знаю…

Азамат укладывает Алэка спать, а я устраиваюсь с образовательной передачкой про трудных подростков и рамкой для гобелена. Решаю сплести еще один, повесить на Доле. Если Ирлик говорит, что нам подложил свинью Учок, почему бы не попытаться его задобрить? Он у нас бог дождя и урожая, созидательное начало, хоть и с вредным характером. Тэк-с, какие у нас узоры к нему подходят?..

Кир возвращается за пять минут до назначенного срока, довольный и раскрасневшийся на холоде. Видать, побегал как следует.

– Ну как твой пес? – спрашивает Азамат, закрыв дверь в детскую. Несмотря на совет Алтонгирела, он все-таки не может удержаться от попытки завести разговор.

– Растолстел, – честно отвечает Кир. – Тут кормят о-го-го.

– Да уж, не то что в приюте, – усмехается Азамат. – Я вообще удивляюсь, как Гхан тебе позволил держать собаку. В том приюте, куда попал Алтонгирел, никому никакого зверья не разрешали.

– Он был в приюте? – удивляется Кир. И тут же добавляет логичный вывод: – Он что, внебрачный?

– Был, но нет, он сирота, – объясняет Азамат.

– А-а, – слегка разочарованно говорит Кир. – Ну, сиротой-то быть хорошо…

Я поначалу даже не придаю значения его словам: ясно же, что он имеет в виду разное отношение в обществе к сиротам и безродным. А вот Азамат со свойственной ему заниженной самооценкой понимает все иначе. Спадает с лица и, бросив что-то про горы работы, в два шага исчезает за дверью, я даже сказать ничего не успеваю. Только через пару секунд после его ухода я наконец осознаю, на что он обиделся.

– Ки-и-ир! – взвываю я. – Ну думай же ты, что говоришь!

– А что я сказал? – моргает Кир.

– Что сиротой быть хорошо!

– Ну так правда же… – начинает Кир, но осекается. – Ой. Да я не о том… ой.

– Ты-то не о том, а он о том! – нетерпеливо вздыхаю я, складывая свое рукоделие и оглядываясь в поисках тапок. Надо бежать за Азаматом, вправлять ему мозги. – Вот только расслабься на секунду, и все опять летит к шакалам, что ж за жизнь-то такая…

Бормоча в таком духе, ухожу искать Азамата в офисной части. Он обнаруживается в кабинете, остервенело барабаня по клавишам, как в день нашей первой свадьбы.

– Он не то имел в виду, – начинаю я с порога ныть. – Он хотел сказать, что Алтонгирела не презирают из-за…

– Да я уже понял, – кивает Азамат, откидываясь на спинку кресла. – Но это ничего не меняет.

– Как это ничего? – возмущаюсь я. – Ты сам-то веди себя как взрослый! Ну, сморозил человек глупость, ты так и будешь обижаться, что ли?

– Я не обижаюсь, – печально мотает головой муж. – Просто Алтонгирел прав: мне лучше оставить Кира в покое.

Я подхожу к нему сзади и обнимаю за шею через спинку кресла. В принципе, может, Алтонгирел и прав. Только это совершенно не решает проблемы.

На рабочем столе у Азамата картинка: я сижу за столом и прицеливаюсь овощным пюре в Алэка, который удобно расположился у меня на руках, справа сонный Кир завис над тарелкой. Это, видимо, с выезда, я и не заметила, когда Азамат нас щелкнул.

– Тебя советники не убили еще за нашу фотку? – усмехаюсь.

– У меня в веб-камере распознаватель лица, – объясняет Азамат. – Если кто чужой заглянет, там будет горный пейзаж.

Кир исправно следует должностной инструкции: ходит за мной хвостом и внимательно следит за окружающим миром. Только с утра, пока я сплю, и вечером, когда я уже никуда не собираюсь, он отлучается погулять со своей собакой на часок-другой.

Азамат твердо решил не пытаться устанавливать контакт заново, а вместо этого проводит все свободное время с Алэком, и мне уже кажется, что это тоже плохая идея, потому что Кир все чаще посматривает на мелкого с завистью, чего за ним раньше не водилось.

Сегодня утром в столице выпал первый снег – сигнал, что до зимы всего месяц. Азамат за завтраком неотрывно смотрел в окно и скрипел зубами, что у него сегодня Судный день, а то бы все отменил и пошел гулять под снегом. После его ухода я седлаю Пудинга и волоку детей на базар прикупить мехов на зиму. Кир едет на казенном коне, с которым не очень ладит, но старается не подавать виду, а то вдруг я решу, что он плохой наездник.

На базаре только ленивый не хочет на Кира надеть что-нибудь свое. Правильно, князь ведь, такая реклама! Да еще красивый. Кир, в отличие от Азамата, внимание к себе воспринимает хорошо, меряет одну шубу за другой и вертится перед зеркалом, как и положено нормальному муданжскому самцу. Пока все продавцы выпрыгивают вокруг Кира, мне удается приобрести для Алэка кое-чего попрактичнее, а то наследника всегда норовят разрядить в драгметаллы, да так, чтобы не шевельнулся. Между тем муданжцы делают отличные прогулочные спальные мешки с рукавами, в них можно при желании и поползать, и папу обнять, а Алэк у нас большой любитель и того и другого, а всякие излишества с одежды старательно ликвидирует. Видать, в меня. Кир же, наоборот, положил глаз на дубленку, расшитую чем-то блестящим.

– А у тебя столько есть? – интересуюсь, приподняв бровь.

– Да уж небось у Императора найдется сыну на обновку! – встревает торговец.

– У меня свои есть, – задирает нос Кир. – И к отцу я за каждой обновкой не бегаю.

Я тихо хихикаю, а когда мы отходим в сторонку, уточняю:

– А как же оплата лечения?

– Отец разрулил так, чтобы не все за один раз, а понемногу три месяца, – неохотно объясняет Кир и добавляет шепотом: – Но мне вообще все равно, я таких денег и не видел никогда.

Боюсь, что воспитательный момент тут полностью похоронен. Ну что ж, ладно.

– Ой, глядите, детские игрушки! – замечает Кир. – Вам для него не надо? – кивает на Алэка.

– У него имя есть вообще-то, – говорю.

– Ну да… – Кир отводит взгляд. – Просто как-то… Так вам не надо?

– Ну пошли посмотрим, – соглашаюсь.

Игрушек у Алэка во много раз больше, чем сам Алэк, что по весу, что по занимаемому пространству. Но мне любопытно, почему Кира так волнует этот товар. Он прямо закапывается в лоток, щупает и рассматривает все подряд, от погремушек до кукол и от игрушечных телефонов до книжек. У меня язык чешется спросить, уверен ли он, что все это нужно Алэку, а не ему самому, но тактичность побеждает. Ладно, пусть поглядит, чего ему самому в раннем детстве не досталось.

В итоге с базара Пудинг увозит два огромных мешка детских причиндалов, я еле помещаюсь между ними в седле. Кир, оплативший больше половины покупок, на ходу листает интерактивную книжку муданжских сказок для самых маленьких. Хорошо, что лошадь – не машина и в столб не войдет. Впрочем, заметив, что всадник не следит за происходящим, скотина стала потихоньку заниматься своими делами – понюхала забор, наподдала копытом какой-то ящик, брошенный на дороге…

– Э, ты чего отстаешь? – слышу сзади голос очнувшегося Кира. – Ну давай, давай, пошел!

Животное упирается. Мы с Алэком плывем на диванообразном Пудинге, по бокам мешки болтаются, разворачиваться и ждать Кира не очень удобно, тем более что Алэк через мое плечо с интересом наблюдает за ссорой брата с лошадью.

– Ну ты, шакал, шевелись давай! – понукает Кир.

На шакала конь обижается, пытается встать на дыбы, получает тычка и оскорбленно трусит, обгоняя нас. К счастью, дворец уже близко.

Дома Кир жадно смотрит на мешки с игрушками, но ни открыть, ни попросить не решается. Тяжело ему, заставляет себя притворяться взрослым, а тут такие соблазны. Но если я заведу разговор, будет ведь все отрицать. Эх…

– Прежде чем давать игрушки Алэку, – замечаю между делом, – надо их протереть бактерицидными салфетками, вон пачка лежит. Справишься?

Кир проявляет рвение, не очень адекватное задаче: тщательнейшим образом и подолгу трет каждый предмет, вызывая нетерпение Алэка, который, конечно, хочет сразу пощупать все новенькое. Но до визга не доходит, и то хорошо. Я же тем временем распаковываю Кирову дубленку и изучаю ее на предмет «каемок мастерицы», то есть мест, где надо что-то вышить или еще как украсить, чтобы одежда стала благопожеланием. Обнаруживаю их в малозаметных местах за манжетами и под воротником, а к подкладке прикреплен пакетик с нитками и узором. Сразу видно: вещь дорогая, рассчитана на капризную, ленивую женщину, у которой еще и руки не очень прямые. Ну что ж, мне же проще, да и узор красивый, несмотря на простоту.

Разобрав все игрушки, Кир принимается читать Алэку сказку. Тот, правда, имеет свое мнение по поводу каждой картинки, перебивает и пытается перевернуть страницу. Не тут-то было, Киру самому интересно узнать сюжет. Вообще, не знаю, чего Азамат имел к его способности читать с выражением, по-моему, у него прекрасно получается. Особенно когда над душой никто не стоит.

– Как вы тут хорошо устроились, – замечает Азамат, входя. Он не добавляет «без меня», но это вполне читается у него на лице.

Кир вздрагивает, замолкает и захлопывает книжку. Алэк тут же требует продолжения банкета со свойственной ему доходчивостью. Я встаю, сгребаю мелкого и выдаю его Азамату, чтобы отвлекся от невеселых мыслей.

– Устал? Они тебе там отпуск дать не собираются?

– Они-то, может, и собираются, но что делать в этот отпуск? – задается он риторическим вопросом, покачивая Алэка на локте.

– На Дол съездить, погулять, – пожимаю плечами я. – На охоту сходить, в конце концов, давно уже обещал-то.

Азамат косится на Кира, который с деланым безразличием водит пальцем по корешку сказки-раскладушки.

– На охоту можно, да, – соглашается муж. – Кстати, Кир, тебе привет от мясника с Северной улицы.

Кир напрягается еще больше, если возможно, медленно поворачивает голову и глядит теперь на Азамата через плечо.

– Да-да, – продолжает Азамат. – У которого еще дочка – твоя ровесница.

Я теряюсь в догадках, что все это может значить, и офонарело перевожу взгляд с одного на другого. Кир выглядит готовым к драке, как минимум, сидит ноздри раздувает, только и ждет повода высказаться.

Азамат усмехается.

– Ты его качественно напугал. Но вот уезжать в ближайшие дни не стоит, а то как бы твоей подружке хуже не стало. Я бы тебе советовал прямо сейчас пойти и проследить, что мясник свои обещания сдерживает.

Выражение лица Кира мгновенно меняется, как по волшебству. Он вскакивает и быстро спрашивает: «Можно?» – то ли у меня, то ли у Азамата, и стоит мне едва-едва пошевелить головой в смысле кивка, как ребенка уже и след простыл.

– Что он натворил? – спрашиваю мужа.

Азамат улыбается в захлопнутую дверь.

– Не то чтобы натворил… Он, видишь ли, подружился с той компанией подростков, которая пыталась его с крыши снять. Главаря-то он поколотил, и остальные быстренько разобрались, кому лучше не перечить. А дочка этого мясника тоже с ними гуляет. Так вот, является ко мне сегодня на прием ее папаша и говорит, так, мол, и так, Ахмад-хон, вчера ко мне в ночи пожаловал ваш сын, с гербом князя, как полагается, привел мою дочку и стал меня учить ее воспитывать.

– Он совсем ошизел? – говорю, имея в виду Кира.

– Не совсем, – улыбается Азамат. – Я расспросил мясника поподробнее, и оказалось вот что. Дочка у него красивая, и он надеется ее повыгоднее отдать замуж. Ну, знаешь, за невесту в семьях с глухими именами выкуп полагается, да и есть шанс с женихом более выгодные сделки заключать… Так вот, девочка-то красивая, но гуляет со всякими оборванцами, лазает везде, постоянно вся в синяках и царапинах. А папаша, понятно, ее внешностью очень дорожит. И всякий раз, как она оцарапается, он устраивает ей головомойку и запирает в доме на несколько дней. Естественно, девочка свои травмы скрывает изо всех сил. Ну и доскрывалась, что-то там у нее серьезно заболело, грязь в ранку попала или еще что… Кир это заметил, сводил ее в Дом Целителей, заплатил за осмотр, а потом проводил ее до дому и наорал на папашу. Это вот он вчера три часа с собакой гулял якобы.

– Нормально, – моргаю. – А что же мне Янка ничего не сказала?

– Не знаю, может, он не к ней попал, а к кому из мужчин… Но ты подумай, каков красавец!

Азамат улыбается, с трудом сдерживая накатившую гордость за сына, защитника обиженных и одиноких.

– Я прям не знаю, что и сказать, – развожу руками. – Я себе представляю, что этот папаша устроит этой девочке…

– Вот потому я Кира и послал проследить, – объясняет Азамат, щекоча Алэка. – Ну и сам мяснику сказал, что разделяю недовольство князя, что такими методами он дочку загубит до всякой свадьбы, и тому подобное. Но уезжать сейчас нельзя, куда же. Пускай Кир свой квест закончит, а то получится, что он девчонку подставил.

– М-да, подумать только, какой герой, – качаю головой, снова принимаясь за дубленку. Потом спохватываюсь: – Тебе ужин-то заказать?

– Да уж сам как-нибудь, – усмехается муж, вызывая меню на столе.

Заказывает он много, и это хороший знак: в плохом настроении он теряет аппетит. Не знаю уж, произойдет ли что-нибудь хорошее от Кирова приключения для девочки, но Алэк от него точно выиграл – все время до ужина папа вертит его над головой и подкидывает в воздух, вот это счастье человеку привалило.

В результате Кир как бы негласно получает разрешение гулять все время, что не требуется мне непосредственно. В исполнении Азамата воспитательные меры имеют весьма условный и переменчивый характер, и я от этого не в восторге, но воспитывать еще и мужа не представляется возможным. Впрочем, в данный момент меня вполне устраивает поведение Кира: он не нарушает закон, слушается и с удовольствием помогает мне в работе и в развлекании Алэка, так что у Тирбиша заметно сокращается рабочий день. Вот только с Азаматом он обменивается максимум двумя малозначащими фразами в день. Зато дубленку носит, хотя для нее еще недостаточно холодно, но воротник поднимает, чтобы было видно вышивку. Надо ему хоть шарфик связать, сиротинушке.

Я укачиваю Алэка, а Кир гуляет где-то со своими шпанистыми приятелями, и тут тишину уничтожает мелодичный сигнал домофона. Я аж подскакиваю, Алэк, естественно, тоже.

– Кто там? – спрашиваю, с трудом перекрикивая громкое «в-я-я-я-я-я», хотя на экране уже вижу: Экдал. Батюшки-светы, ему-то чего от меня нужно? Последний мой разговор с ним не очень-то располагал к дружескому общению.

– Хотон-хон, простите ради богов, что я без договоренности…

– Ладно, заходи уж.

Охране его выслушивать незачем.

Экдал элегантно проскальзывает в приоткрытую дверь и низко кланяется. Ох, чует мое сердце, ему что-то заметное от меня нужно. Алэк на попытки его снова уложить только что пальцем у виска не крутит: как это, гости, да еще малознакомые, а он – спать?! Экдал косится на него с некоторой опаской, не знаю уж почему, но Алэк хотя бы примолкает.

– Так что у тебя стряслось? – спрашиваю. – Садись, не стой.

Он грациозно приземляется на край дивана и мгновенно обращается в статую скорби, как это у него хорошо получается.

– У меня… жена… хочет полететь на Землю.

– Ну, – подбадриваю я. Логично, если Эсарнай интересуется земной культурой, конечно, ей хочется туда слетать. – И в чем проблема?

– На Землю!!! – отчаянно повторяет Экдал, только что не прослезившись.

Поскольку по-муданжски Земля называется просто «даль», то я решаю, что его смущает продолжительность такой поездки.

– Не так уж и далеко, – пожимаю плечами. – Вон возьми Азаматов звездолет, он быстрый, там что-то около десяти дней выйдет. Или вообще до Гарнета, а оттуда туннелем.

– Но она же беременна! – с благоговением сообщает он, как будто я не знаю.

– Конечно, так на Земле рожать гораздо безопаснее и для нее, и для ребенка.

– Ну нет, мой сын должен родиться на моей планете! – возмущается Экдал.

– Откуда знаешь, что сын? – удивляюсь я.

Он осекается.

– А вы думаете, что это девочка?..

– Я ничего не думаю. Когда я делала тест, Эсарнай была еще на очень ранней стадии, я не могла узнать пол.

– Как вы можете так спокойно?.. Она же хочет уехать!

– Ну не навсегда ведь, – пожимаю плечами. – Пускай развеется, походит по музеям, концерты послушает, ей же это интересно… До родов десять раз вернуться успеет, если уж тебе это принципиально. Сам-то летаешь на другие планеты, а жена почему должна дома сидеть?

Экдал строит скорбное лицо и вяло жестикулирует, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить мне, недогадливой, почему его совершенно не устраивает такой расклад. В этот момент, как часто бывает в последнее время, с работы приходит Азамат.

– О, Экдал! – радостно приветствует он. – Не ожидал тебя здесь встретить. Случилось что-то?

Поскольку Экдал молчит, все еще обдумывая свою позицию, я отвечаю за него:

– Эсарнай хочет на Землю съездить.

– А-а, – улыбается Азамат. – За напутствием пришел. Только учти, Муданг пока не вступил в Земной Союз, а значит, нашим гражданам, чтобы попасть на Землю, нужно визу делать. Но у Эсарнай же, наверное, гарнетское удостоверение? Запрос можно оформить на сайте ЗС, только это долго, около месяца занимает, насколько я знаю. Ну или уж подождите, я надеюсь, весной вступим в ЗС, тогда можно будет просто так поехать. Я вот только не знаю, Лиза говорит, там жилье очень дорогое…

– Ахмад-хон! – не выдерживает Экдал, вскакивая. – От меня жена уехать хочет, а вы про документы! Она там учиться чему-то собралась, ну какого шакала женщине учиться?! Ее дело рубашки вышивать, а она вместо этого сидит, буками обложилась, с какими-то чужими людьми переписывается, шакал знает чем занимается! Боги, зачем же я на ней женился?!

Этот выхлоп снова заводит Алэка, который всячески разделяет возмущение гостя и выдает панический вопль сирены судна, идущего на столкновение с морским драконом. Мне еле-еле удается снова его утихомирить.

– Экдал, – веско говорит Азамат в наступившей тишине. – Ты высказываешь свои претензии не по адресу. Я не вижу, на что тебе жаловаться. Жена у тебя красивая, нетребовательная, носит твоего ребенка и не смотрит на других мужчин. Это больше, чем может похвастаться взятый наугад житель столицы. Ты с духовником говорил?

– Еще бы, – бросает Экдал, косясь на Азамата, как на предателя. – Но он ничего не советует по существу. Сказал только, что это не она для меня, а я для нее и что Хотон-хон на нее повлияла. Вот я и пришел попросить, может, Хотон-хон бы как-нибудь повлияла обратно?

– Во-первых, это было бы не в ее интересах, а она моя подруга, – решительно заявляю я. – А во-вторых, я не могу убедить человека в том, во что сама не верю. Так что, увы, терпи. Кстати, я ей тут один проект предложила, она с тобой не делилась, хм?

Экдал на секунду сдвигает брови, потом поднимает на меня взгляд, полный осознания.

– Так это вы… о боги… – Он закусывает губу. Тут приходит следующее осознание. – И вы знаете, что она?..

– Ну, точно не знаю, – невинно хлопаю глазками. – Но могу догадаться. А что, неужели тебе не понравилось?

Экдал поспешно закрывает лицо руками.

– Святые пророки! Да вы издеваетесь? Я… я сознание потерял!

Я довольно улыбаюсь. Так держать, Эсарнай! Подхожу, похлопываю Экдала по плечу. Он вздрагивает.

– Что-то мне подсказывает, милый мой, что тебе не пристало жаловаться. Твоя жена заслужила культурный отдых.

Экдал убирает руки от лица. Ему чрезвычайно идет легкий румянец, впрочем, ему все идет.

– Простите за беспокойство, – выдавливает он, резво откланивается и исчезает за дверью, с трудом вписавшись в проем.

– О чем это ты с ним сейчас говорила? – недоумевает Азамат, усаживаясь в кресло и принимая у меня Алэка, который весь день ждал возможности подергать папу за косу.

– Да я подкинула Эсарнай на перевод несколько фильмов о том, как получать максимум удовольствия в постели.

– Он от этого сознание потерял? – морщится Азамат.

– Видимо, да. И еще имеет наглость жаловаться на жену!

– Нет, нет, подожди, и тебя это даже не удивляет?

– Я думаю, он это с непривычки, – признаюсь. – Но если хочешь, можем попробовать что-нибудь этакое. Конечно, я не гарантирую…

Азамат смотрит на меня пронзительно, совершенно не обращая внимания, что Алэк отковыривает у него с парадного диля цепочку.

– А есть еще что-то, чего мы не пробовали?

Я, право, в замешательстве.

– Конечно. Котик, мы женаты меньше года по местным меркам, да я еще беременная была. Мы, можно сказать, только начали. Просто тут то дети, то работа, устаем оба, как лошади, и не до экспериментов. Я даже не знаю, как ты к ним относишься.

– Ну, – Азамат поводит плечами, выныривая из оцепенения и отбирая у Алэка цепочку, – терять сознание мне не очень хочется, но сама мысль, что такое возможно… В общем, я бы рискнул. Если, конечно, тебе не придется делать ничего неприятного.

Я многообещающе двигаю бровями.

– Заметано.

Азамат задумчиво пожевывает нижнюю губу, потом встряхивается.

– Да, я, собственно, хотел сказать, что ближайший Судный день отменился, потому что дороги завалило снегом и мало кто сможет добраться. Так что мы можем поехать на Дол хоть завтра, если Кир разобрался со своей подружкой. Ты, кстати, не спрашивала у Яны, кто ее осматривал? Мне просто интересно, что за девочка.

– Спрашивала, – усмехаюсь. – Она досталась Дэну. Ужасно стеснялась, а Кир стоял за ширмой и периодически командовал: «Делай как велено!». Прям тиран. Но Дэн говорит, непохоже, чтобы там были какие-нибудь романтические отношения.

– Еще не хватало, в девять лет! – фыркает Азамат. – Пускай сначала чему-нибудь науч… – Он резко замолкает и мучительно закрывает глаза. – Ну что мне с ним делать?!

А мне нечего на это ответить.

Глава 20

Кир и Азамат вместе в тесном замкнутом пространстве унгуца – это не то, что я мечтала наблюдать в качестве отдыха: после оговорки про сироту Кир напрочь отказывается открывать рот в присутствии отца. Тирбиша с нами нет, потому что вроде как семейный круг, и все такое, да и Кир – вполне достаточная подмога, когда я не работаю. Опять же, Азамат почти все свободное время с ним нянчится, вот и сейчас сидит на заднем сиденье с мелким и старательно воркует, периодически бросая искательные взгляды на Кира. Вроде и хочет заговорить, и боится. Сам Кир мрачно молчит, он вообще не очень хотел ехать, даже охота его не соблазнила, но он прекрасно понял, что одного его в столице не оставят, не заслужил пока доверия.

– Я накупил всяких игр, – наконец решается Азамат. – Взял с собой, поиграем.

Кир молчит, а лица его мне не видно в зеркальце.

– Ты вообще какие игры знаешь? – продолжает Азамат.

– Прятки, – угрюмо отвечает Кир.

Разговор не клеится.

На Доле снег лежит уже давно, толстым слоем. Хорошо, что мы сюда добираемся по воздуху, а то бы никак не проехали. Но зато красота – все белое, сверкает, склоны гор такие припорошенные, чисто, безветренно и ти-ихо, тихо, как будто щель в горизонте со всех сторон заткнули ватой. Выгружаемся на парковке, там сторож расчистил место и дорожку к дому, но холодно. Филин мерзляво поджимает лапы.

– Будем ему будку делать? – оживляется Азамат. – В тот раз не успели, но не все же псу в доме жить.

Кир неопределенно пожимает плечами и плетется за Азаматом в лодочный сарай, где припасены какие-то стройматериалы. Я выгуливаю Алэка на лужайке у дома, хочу посмотреть на процесс создания конуры в сложившейся ситуации.

Азамат говорит непрерывно, компенсируя гробовую тишину со стороны Кира и природы. Объясняет про возможные варианты отопительного механизма, прикидывает, какой должен быть размер, как лучше напилить имеющиеся брусья и доски. Кир молча смотрит и периодически делает, что велят.

– Ну так что выбираешь? – спрашивает в какой-то момент Азамат.

– Что попроще, – тихо отвечает Кир.

Азамат кривится.

– Как хочешь, конечно, но мне не нравится такой подход. Ты для своего друга жилье делаешь! Уж не ленись.

– Я не ленюсь, – внезапно злобно огрызается Кир. – Просто не хочу тратить ваше время.

Азамат разводит руками.

– Ну знаешь, я специально для того сюда приехал, чтобы тратить время. У меня в столице дел по горло, но Старейшины отпустили, чтобы я с тобой пообщался. Так что не капризничай и делай по-мужски, чтобы работало как следует. Я еще раз говорю: мы можем поступить тремя способами…

На этот раз Кир, кажется, внимательнее слушает и даже принимается что-то чертить на Азаматовом планшете. Вскоре они наволакивают из сарая и дома каких-то деталей и раскладывают их на плоских камнях между домом и скалой.

– Давай я займусь батареями, а ты корпус собирай, – предлагает Азамат, беря в руки панели преобразователей.

Кир довольно грубо выхватывает их у него.

– Я сам!

Азамат моргает.

– Ну хорошо, давай сам… Может, я тогда пока доски напилю?

– Нет, я все сам сделаю! – повышенным тоном заявляет Кир и вклинивается между Азаматом и материалами для конуры, всем своим видом показывая, что отцу следует убраться с места строительства.

Азамат обижается, но вряд ли Кир это замечает. Алтонгирел вон сколько лет не замечал. Кир остается один возиться с железками и деревяшками, только Филин время от времени сует нос в происходящее, видно, догадывается, из-за кого шухер.

Муж подходит ко мне и берет у меня Алэка, уязвленно глядя на Кира. Алэк пищит и радуется папе, так что Азамат отвлекается от старшего отпрыска.

– Ты мой хороший, – принимается он сюсюкать с мелким. – Ты папу любишь, правда же?

Алэк как раз очень старательно развивает движения рук и в особенности пальцев, это выражается, в частности, в том, что он всех хватает за выступающие части лица, когда оказывается на руках. Вот и сейчас он со своей радостной младенческой непосредственностью вцепился Азамату в подбородок. Азамат расплывается в слезливой улыбке.

– Боги, радость моя, ничего-то ты не понимаешь…

– Все он прекрасно понимает, – удивляюсь я. – Ты расстроился, он тебя утешает.

– Да я не про то… Он меня за лицо трогает все время. И так радуется, как будто что хорошее увидел. Не понимает разницы между красотой и уродством. Пока маленький-то, ничего, но какой же у него вкус будет, когда вырастет…

– Азамат, не дури. Он тебе радуется, потому что ты папа. Красота тут ни при чем.

– О том я и говорю, – вздыхает супруг. – Плохой из меня отец.

– Вот только не надо напрашиваться на комплименты, – поджимаю губы. – У тебя трудный период с Киром, но это вовсе не значит, что ты плохой отец. Просто наберись терпения. Это вроде бы никогда не составляло для тебя трудности.

На заднем плане Кир мрачно ворочает дрова, то и дело сверяясь со схемой.

– Почему он меня прогнал? – спрашивает Азамат, как будто я должна знать.

– Наверное, хочет самостоятельно все сделать, – пожимаю плечами.

– А по-моему, он просто меня не выносит, – признается муж. – Мне иногда кажется, что он задерживает дыхание, если я слишком близко подхожу.

– Я думаю, ты сам себе выдумываешь пугалки.

Кир возится с конурой до темноты и еще чуть дольше. Азамат выносит ему несколько ламп и предлагает помочь, но ребенок не позволяет. Я наблюдаю в окно за попытками налаживания контакта. Кир сидит на корточках спиной к Азамату и, если тот пытается обойти, поворачивается, чтобы так и оставаться спиной. Он сутулится и прячет лицо. Азамат долго увещевает, но в итоге сдается и возвращается в дом.

– По-моему, он плачет, – озабоченно сообщает муж.

Еще того не легче.

– Может, простудился и носом хлюпает?

– Да он не хлюпает, просто голос какой-то зажатый.

Мы продолжаем посматривать в окно, но все же не улавливаем момента, когда Кир проскальзывает в дом – и сразу запирается в ванной. Когда выходит, никаких следов слез у него на лице нет.

– Можно Филину еды? – спрашивает. – Я бы ему сразу в конуре дал.

Азамат выдает ребенку лебяжье крыло, и мы все вместе выходим отмечать новоселье Филина.

– Вот твой новый дом, – сообщает ребенок, подводя пса ко входу в конуру. Она получилась довольно большая, входное отверстие зашито воронкой из какого-то прозрачного теплоизолирующего материала, так что псу надо протащиться в узкую дырочку, чтобы войти. Кир просовывает туда еду, и Филин радостно устремляется следом. Потом вывинчивает благодарную морду и лижет руки хозяину.

– Тепло? – радостно спрашивает Кир. – Теперь тут будешь жить, чужих отгонять.

Азамат осматривает Кирово произведение и остается доволен.

– Молодец, – говорит. – Отлично получилось.

Кир, похоже, вспоминает, что мы все еще здесь, и снова насупливается.

– Не дурак, справился, по схеме-то.

– Это тоже не всякий может, – замечает Азамат. – Ну ладно, пойдем ужинать. Лиза для тебя специально сладкий пирог сделала.

Кир плетется за нами на кухню и ест молча, а от пирога отказывается.

– Почему? – удивляюсь я. – Ты же вроде любишь сладкое.

– Не люблю ягоды, – ворчит Кир.

Ну вот. В йогуртах они ему не мешали… Ладно, завтра творожный сделаю.

– Хочешь, поиграем в «Хитрого купца»? – предлагает Азамат с настолько деланым оживлением, что мне аж тошно.

– Нет, – буркает Кир.

– Я не буду поддаваться, – обещает муж.

Ребенок упрямо мотает головой.

– Ну, может, тогда во что-нибудь другое? У меня есть лото со зверями, расследование кражи, лабиринт зияний, стратегия захвата…

Кир, как я и ожидала, мотает головой. У Азамата опускаются руки.

– Ты устал, что ли? Спать хочешь?

– Нет.

– Ну а что ты будешь делать весь вечер?

Кир пожимает одним плечом и утыкается в чашку.

– Есть кино… – безнадежно упоминает Азамат.

– Ладно, – говорю, – оставь его в покое. Не хочет – не надо. Лучше почитай Алэку сказки, а то он никак не угомонится, даже в свою комнату ни за что не хочет. Давай, Азамат, он всегда тебе рад, в отличие от некоторых.

Азамат вздыхает, бросает последний долгий взгляд на Кира и топает в гостиную развлекать Алэка. Я убираю со стола. Кир так и сидит, рассматривая остатки чая в своей чашке – ему нравятся чашки с ручками, которые оставили здесь мои родичи.

Азамат устраивается на диване с Алэком и книжкой детских сказок, а я затеваюсь с вязанием шарфа. Кир, конечно, сегодня вел себя не лучшим образом, но всякие продвинутые педагоги советуют приемному ребенку все время напоминать, что он тут не чужой, даже если он нарочно провоцирует конфликт.

Суюсь в короб с нитками, а там… Видать, котята порезвились – все перепутано, клубки размотаны, бусины рассыпаны, выкройки исполосованы… Караул, в общем.

– Кир! – кричу на кухню. – Иди сюда, мне нужна твоя помощь!

Он быстро появляется и вопросительно смотрит. Азамат тоже прерывается, но я машу ему, мол, продолжай читать.

– Помоги мне нитки распутать, – прошу, показывая ребенку свою локальную катастрофу.

– Ого. Да тут на несколько дней работы…

– Ну а что делать, не выкидывать же хорошие нитки… – расстраиваюсь я. – Ох попадутся мне эти коты, я им устрою…

Кир хмыкает, извлекает из короба часть кудели и садится ее разбирать. Я приземляюсь рядом.

– Жил-был человек с тремя сыновьями в деревне в горах, – читает Азамат. – И повадился в ту деревню чешуйчатый морской конь лебедей воровать. На него и ловушки ставили, и облавы устраивали, но хитрый шакал ото всех уходил. И вот лето, у лебедей скоро птенцы будут, и задумались жители, как уберечь выводки от морского коня. Духовника у них в деревне не было, а обычные Старейшины против нечисти бессильны. Пришлось им обратиться к знающему, что жил на отшибе, в артуне от деревни. Поворожил знающий и говорит: «Сделайте ловушку из дерева-не-дерева, в нее посадите лебедя-не-лебедя, да намажьте его водой-не-водой, так и сразите морского коня». Деревенские, понятно, от такого совета разозлились – непонятно же ничего! Старейшины и так и сяк кумекали, легенды перечитывали, ничего не придумали. Стали требовать от знающего пояснений, они ведь ему денег заплатили уйму, а толку никакого. Но знающий только плечами пожал, мол, мне-то откуда знать, что боги имели в виду. Я, мол, вам все слово в слово передал, а уж думайте сами. И вот сели все и думали три дня и три ночи, но ничего не надумали. А тот человек со всеми не сидел, взял сыновей да и пошел на охоту в лес и наказал им внимательно вокруг смотреть да припоминать слова знающего. И вот идут они, как вдруг старший сын говорит: «Смотрите, я нашел дерево-не-дерево!». И правда, стоит перед ними ствол, а внутри пустота. То лиана дерево обросла и задушила, а сама по форме дерева стоит. Свалил старший сын лиану и поволок в деревню. Идут отец с двумя сыновьями дальше, разбрелись по лесу, пересвистываются. Вдруг второй сын кричит: «Идите сюда! Я нашел лебедя-не-лебедя!». Подходят они – и правда, сидит перед ними белый лебедь с желтым клювом, и уж так от него лебяжьим пометом разит, сил нет. А был то хищный цветок, который запахом мух заманивает. Вырыл средний сын все растение да понес в деревню. Идут отец с сыном дальше. Глядит младший сын, на дереве следы барсовых когтей, а из них вода сочится. Да только дерево то ядовитое, и сок его хоть на вид вода, а человека убить может. «Эге, – говорит он отцу. – Похоже, нашел я и воду-не-воду». Собрали они сок и отнесли в деревню. Там уж и ловушку из лианы соорудили, и цветок-лебедя в нее посадили, теперь вот еще ядовитым соком намазали, да и оставили на ночь. Утром глядь – а в ловушке морской конь. Ухватил он зубами цветок да и отравился. Только ему, коню, яд не так страшен, не убил его, но усыпил. А утром жители его спящего заарканили да и отвезли в столицу Старейшинам показать Ирликово детище. За такой улов дал им Император награду – ровнехонько сколько они знающему заплатили. И все эти деньги люди отдали тому человеку и его сыновьям, потому что лучше уж заплатить умному соседу, чем глупому знающему.

Вот так и проходит вечер. Азамат читает хорошо, практически рассказывает, он ведь наизусть знает почти все сказки. Мы с Киром разбираем кудель. Алэк сидит у папы на ручках и теребит его косу, успокоенный глубоким уверенным голосом. На Кира это все тоже действует умиротворяюще. Он не хмурится, иногда даже улыбается и хихикает, если сказка смешная. И я уже начинаю надеяться, что, может быть, все у нас будет хорошо.

На ночь мы выставляем Хосу банку сливок, под которой кладем сварганенное Азаматом устройство с диктофоном: берешь банку, диктофон начинает говорить записанное. А записали мы приглашение вместе сходить завтра вечером на ферму – все равно за едой надо, фермер-то до нас по такому снегу сам не доедет.

Я пытаюсь подбить Азамата на что-нибудь интересное в постели, но он признается, что сегодня не в духе для экспериментов, и мы ограничиваемся стандартной программой, что, впрочем, совсем неплохо, особенно если учесть, что Азамат действительно перестал меня стесняться и даже получает удовольствие, когда я в порыве чувств принимаюсь ему рассказывать, какой он симпатяшка.

Днем Азамат с Киром снова маются. Ребенок стабильно отказывается заниматься чем угодно вообще, а Азамат все придумывает новые и новые способы продуктивного времяпрепровождения.

– Ну а что, что ты собираешься делать? – кипятится Азамат после того, как ребенок категорически заявляет, что не собирается играть в бродилку на буке и в лес с Азаматом тоже не пойдет.

Кир снова пожимает одним плечом, глядя в сторону.

– Отлично, – фыркает Азамат. – Очень содержательно. Ну сиди ковыряй в носу, раз так. А я пойду гулять.

– Ты охотиться? – спрашиваю.

– Нет, так просто, проветриться, – немного успокаивается он.

– Возьми Алэка выгуляй.

– Ты сама-то не хочешь сходить?

Я задумываюсь. Оставлять Кира одного неохота, да и в лесу в это время года ничего интересного нет.

– Сегодня не хочу, – говорю. – Мне на лыжах лень, а тебе надо побегать, спустить пар.

Азамат кивает, подвешивает на себя мелкого и уходит. Я достаю те нитки, что вчера успели распутать, сажусь на диван, ставлю в буке передачку про животных…

– Помочь? – осторожно спрашивает Кир.

Я рассматриваю свое барахло, пытаясь придумать, в чем мне можно помочь. Для вязания мне больше ничего не нужно, разве что попросить его мне материалы для гобелена заготовить, шарфик-то не на века меня займет.

– На вот, намотай нитки на челнок, – говорю.

Кир охотно берет у меня деревяшки и клубки и принимается мотать, но притормаживает.

– Тут один челнок с заусенцем. Хотите, я ошкурю?

– Какие ты слова знаешь, оказывается, – хихикаю я. – Я думала, ты только умеешь говорить «нет» и ругаться.

Кир слегка краснеет.

– Ну ошкурь, ошкурь, – разрешаю. – Можешь и вот эти три тоже обработать, они совсем шершавые, я потому ими не пользуюсь.

Кир бежит в чулан, роется там, потом возвращается с наждачкой и рулоном оберточной бумаги, которую расстилает на ковре, чтобы не напылить. И садится шкурить.

Со временем он все чаще заглядывает в мой бук, где показывают что-то про лягушек.

– А какой это язык? – спрашивает он. Точнее, он-то спрашивает, какой это «диалект» или «говор», имея в виду региональные варианты муданжского.

– Это всеобщий, – говорю. – На нем говорят на других планетах.

– И вы его понимаете?

– Ага.

– Ух ты. – Кир смотрит на меня с восхищением.

– Азамат тоже его понимает, – говорю.

– Ну, он-то ясно, – протягивает Кир.

– Почему ясно?

– Ну так он мужчина, да еще Император, конечно, он все знает!

– Со знаниями не рождаются, – говорю. – Он в свое время много учился, чтобы много знать. Конечно, для этого нужен ум и терпение, но в принципе никто не мешает тебе выучить столько же.

– Я же не смогу понимать этот всеобщий, – пожимает плечами ребенок.

– Это еще почему? – удивляюсь я.

– Так я безродный.

– Был. Теперь ты очень даже родной. Да и вообще это не важно.

– И имя у меня глухое, – гнет свою линию Кир.

– Это вообще ни при чем, вон Тирбиш прекрасно говорит на всеобщем языке.

Кир с подозрением косится на меня.

– Да?

– Конечно. Этому же учат не в школе, а в клубе.

Может, так ему понятнее.

– Но… я ведь не могу ходить в клуб…

– Кто тебе сказал? – поражаюсь я. – Конечно, можешь!

– Да-а? А почему тогда отец сам хотел меня учить?

– Он думал, что у него выйдет лучше, чем в клубе, – пожимаю плечами. – И вообще, он хотел проводить с тобой время. Но если ты хочешь в клуб, пожалуйста, иди. Вот вернемся в столицу, там и выберешь. Я знаю, что Старейшина Асундул клуб ведет.

– Не надо Старейшин, – быстро говорит Кир.

– Ах да, прости, забыла, что ты их не любишь. Ну, посмотрим, наверняка найдется подходящий клуб, их в столице сотни.

Кир задумчиво кивает и снова упяливается в бук.

– А про что там говорят?

– Рассказывают, как разные лягушки защищаются от хищников, – отвечаю.

Кир некоторое время вслушивается, даже шкурить прекратил.

– А в этом языке, – говорит он, используя на сей раз правильное слово, – есть буквы?

– Есть, – киваю. – Только они не такие, как в муданжском.

– Заново учить придется? – уточняет Кир, но без отвращения.

– Ага. Но их меньше.

– А слова там есть?

– А как же!

Кир еще немножко слушает, потом вздыхает и устраивается поудобнее, чтобы шкурить дальше. Я лезу в бук и подключаю муданжские субтитры к передаче. За это следует благодарить команду книжников Унгуца, стремительно переводящую на муданжский избранные тексты земной культуры. Их представление о важнейших текстах не совсем совпадает с моим, но тоже имеет под собой основание – они начали с книг и фильмов об образовании и устройстве Земли, плавно перейдя на биологию и географию, поскольку считают, что планета и ее «природное население» (то есть растения, звери и боги) определяют человеческую культуру.

– Вот, – говорю, – теперь внизу будет написано, что они там говорят.

Кир впивается взглядом в экран со всем вниманием, на какое способен подросток. Челноки забыты, но я не внакладе. С нужной скоростью ребенку читать тяжело, но он очень старается, глаза так и бегают туда-сюда, аж рот приоткрыл от усердия.

Через две передачи и связав несколько сантиметров, я решаю, что ребенку пора отдохнуть, и останавливаю плей-лист.

– Пойдем обед готовить, – говорю.

Кир нехотя отрывается и трет глаза. Еще бы, два часа сабы читать.

Мы в атмосфере дружеской тишины варим суп, запекаем мясной рулет и жарим гречку – после визита маменьки осталось несколько пачек, и Азамат неожиданно проникся нежностью к гречке, жаренной на бараньем жиру с луком. Она так пахнет бараном, что Кир явно считает ее мясом и выпрашивает у меня пару ложек до обеда.

– Давай теперь делать какой-нибудь сладкий пирог. Ты с чем хочешь?

Кир хмурится и внезапно делает ровно такое выражение лица, как когда Азамат ему предлагает поиграть. Здрасте приехали.

– Ни с чем.

– Значит, будет без ничего, – пожимаю плечами. – В крайней тумбочке стоит мешок с мукой, начерпай оттуда два стакана.

Кир лезет в мешок и косится на меня.

– Это не мука, тут что-то белое.

– Это мука, только не ячменная, а из пшеницы. Она у вас на Муданге не растет, я ее с другой планеты заказываю.

– Мука с другой планеты? – поражается Кир и принимается хохотать. – Вы бы еще траву оттуда привезли! Или шишки!

– Ладно-ладно, – хмыкаю. – Не пробовал еще ничего из нее, а смеешься.

Кир начерпывает мне два стакана и под чутким руководством просеивает их сквозь сито. Мне-то обычно лень, но раз есть рабочие руки… Я замешиваю тесто и предоставляю Киру его разминать. Потом скатываю в колбаску, режу и показываю, как раскатывать. А потом сижу в кресле и любуюсь, как он старательно творит чудеса скалкой – у меня так ровно никогда в жизни не выйдет.

– Ну вот, – говорю, когда образуется целый стол заготовок. – Теперь мажем маслом, посыпаем сахаром, скручиваем, складываем, режем – и в духовку.

Кир с упоением делает плюшки, как будто это не булочки – съел и нету, а скульптура на века. Смазывает так, чтобы масло не заходило за край, чтобы все хорошо прилипло куда надо, режет ровно посередине, разворачивает сердечком, еще с боков прижимает немножко, чтобы пошире вышло. Короче, дорвался человек до креатива. Плюшки в этом смысле дело благодарное, я тоже в детстве любила их лепить.

Когда два противня загружены в духовку, ребенок даже немного расстраивается, что такое интересное занятие кончилось.

К обеду подтягивается Азамат с голодным Алэком, так что я ухожу кормить мелкого, а когда возвращаюсь, у нас все по-прежнему. Кир мрачно сидит в углу, Азамат пытается рассказывать, каких зверей видел в лесу, но ребенок упорно всем своим видом показывает, что ему неинтересно. Зато хотя бы он ест свои плюшки. Не то чтобы я считала, что сладкое и хлебное необходимо для ребенка, но ведь странно, что вчера он так категорически отказался, да и сегодня был не в восторге от мысли о пироге. Какая такая травма детства может быть связана с выпечкой?

Азамат, впрочем, моего облегчения по поводу плюшек не разделяет, хотя и наворачивает их за двоих. Он хмур и беспокоен, косится на Кира, то и дело порывается что-то сказать, но в последний момент передумывает. К счастью, вскоре приходит Хос, получивший нашу «записку».

Он скребется когтями в дверь, как кошка. На нем все тот же бирюзовый костюм, а поверх него расшитая серебром куртка. Вид совершенно уголовный.

– Напугали, – сообщает вместо «здрасте». – Беру банку, а она говорит!

Мы смеемся.

– Прости, но мы не придумали, как еще тебе передать послание.

– Скажите птицам, – пожимает плечами Хос. – Они повторят.

На ферму мы отправляемся все вместе (кроме Филина, который по-прежнему ужасно боится Хоса). Хос прилипает к стеклу и с мурчанием и взвизгами таращится на проплывающую под нами землю. Так высоко он еще никогда не забирался, и его это очень веселит. Киру передается его возбуждение, так что он прилипает к другому окну и тоже радостно вопит, стоит унгуцу хоть чуток вздрогнуть. Алэк пищит вообще непрерывно.

Ферма находится в очень живописном месте: с юга Дол, с севера горы, в нашу сторону, на запад, лес, а на восток луга, где трава до сих пор не пожухла. Фермер выходит к нам, изумленный до предела.

– Ахмад-хон! Что стряслось? Да вы всей семьей… Что-то с домом?

– Ничего, Молычин, мы просто выбрались на прогулку и решили залететь к тебе. Ничего, что без приглашения?

По лицу фермера явно видно, что чего, еще как чего! Но он вежливо соглашается.

– Мы заходить не будем, – успокаивает его Азамат. – А вот сыновей-то кликни, дело есть.

Молычин, стараясь не поворачиваться к нам спиной, стучит в окно и вопит открывшему, чтобы все выходили, Император пожаловал. Сыновья высыпают гурьбой, тут явно уже и внуки присоединились.

– Доброго здоровья вам, работящие мужи, – вежливо здоровается Азамат.

– И вам счастливого дома, Ахмад-хон, – шелестят обескураженные мужики и ребята, поясно кланяясь.

– Я вот хочу вас кое с кем познакомить, – с хитрой улыбкой продолжает муж и выталкивает вперед Хоса, который немного нервничает от такого количества людей в непосредственной близости. – Знаете его?

У старших округляются глаза.

– Вы демона поймали, что ли?

Хос тихо рычит, но я глажу его по спине, и он замолкает.

– Мы его не поймали, – спокойно объясняет Азамат. – Мы с ним подружились. И очень вас прошу, не называйте его демоном, он этого очень не любит и сразу злится. Зовите его «хозяин леса».

– Ишь чего захотел, кот драный, – бормочет один из старших сыновей, рассматривая Хоса. Тот прижимает уши и фыркает. Мужик шарахается.

– Тихо, тихо, – осаживает обоих Азамат. – Не надо ссориться. Право слово, вам нетрудно будет называть его так, как ему нравится. Хозяин леса согласен приносить вам дичь из лесу в обмен на сурков. Как вам такая идея?

– Да он у нас этих сурков и так тырит! – разводит руками фермер.

– Вот потому я и привел его сегодня сюда, чтобы все обсудить. Он не будет больше воровать сурков, если вы согласитесь обменивать их на дичь.

– Ага, не будет он, как же… – ворчит все тот же старший сын.

Азамат переступает так, чтобы смотреть ему в глаза.

– Если кражи повторятся, сообщите мне, я сам с ним разберусь. Но вот если кто из вас причинит вред хозяину леса, тот тоже будет иметь дело со мной, а как бы не с самим Ирлик-хоном.

Мужик вздрагивает и пригибает голову.

– Так точно, Ахмад-хон.

– Вот и замечательно. – Азамат расплывается в радостной улыбке. – Так как, согласны меняться?

– А сколько давать-то? – хмуро спрашивает фермер. – И какая дичь?

– Олень, – говорит Азамат.

– Ого! – ахает фермер. – И сколько ж сурков за оленя?

Азамат косится на Хоса, Хос – на Азамата. Потом показывает скрюченные пальцы – один на одной руке, пять на другой.

– За одного оленя пять сурков, – переводит Азамат. И добавляет: – Только не в первые два месяца весны. Остальной год – пожалуйста.

Фермер переглядывается с сыновьями.

– За пять сурков целого оленя – это очень здорово, – говорит наконец. – Неужто взрослого?

Хос неопределенно пожимает плечами.

– Ему все равно какого, – говорит Азамат. – Какого скажете, такого и принесет.

– Как же вы понимаете, чего он хочет? – интересуется кто-то из молодых.

– Моя жена со всякой тварью общий язык найдет, – ухмыляется Азамат.

Ему верят беспрекословно.

– Ну что ж, можно попробовать, – осторожно говорит фермер. – Но до первой кражи, и чтобы уважаемый хозяин леса тоже никому мне тут… вреда не причинил.

Хос легко кивает. Нужны ему эти сопливые фермерские дети.

– По рукам, – неуверенно произносит фермер, рассматривая когтистую лапку Хоса. На Муданге по рукам ударяют не ладонь в ладонь, а кулак в кулак. Хос с этим жестом явно плохо знаком, долго складывает кулак нужным образом, потом легонько тыкает им в кулак фермера, который стремительно убирает руку, стоит им соприкоснуться. Кир, стоящий чуть позади меня, прыскает от смеха.

– Вот и отлично, – покровительственно улыбается Азамат. – Ну раз уж мы здесь, давайте мы кой-чего подкупим к столу. Лиза, у тебя есть пожелания?

Список пожеланий еще с прошлого приезда висел на холодильнике, так что я быстренько разбираюсь с закупками, подключив к делу одного из младших фермерских сыновей, которого я в начале осени лечила от ангины. Он без проволочек и лишних реверансов выносит мне все желаемое и получает от меня помимо денег бесплатное благословение.

Фермерское семейство снова кланяется на прощание, и мы тоже, Хос, получивший от меня шар козьего масла, в том числе.

– Ты с нами или прямо отсюда в лес пойдешь? – спрашивает его Азамат.

Хос мотает головой и лезет в унгуц. Когда мы взлетаем, он признается:

– Тут ближе. Но летать здорово!

Азамат поднимает бровь.

– А мне казалось, вы умеете летать.

– Только вниз, – вздыхает Хос.

Кир ржет. Хос пихает его локтем.

– Чего пихаешься? Сам сказал, летать не умеешь!

– Я сказал: только вниз, – категорически поправляет Хос. – Отсюда могу вниз. Не ушибусь. Но вверх не могу.

– А, то есть вы планируете, – соображает Азамат. – Как летяги, да?

Хос кивает.

– Вот почему такие складки на боках! – продолжает осознавать Азамат.

Хос снова кивает.

– Покажи хоть, – предлагает Кир.

Хос оглядывается на все еще видимую ферму.

– Дома покажу.

– Ты сегодня немножко получше разговариваешь, – замечаю, пока Кир не решил взять Хоса на слабо.

– Вспоминал слова, – застенчиво отвечает Хос. – Отец учил.

– Так ты с ним встречаешься иногда? – интересуется Азамат, который еще тогда довольно болезненно воспринял мысль, что отец Хоса шляется неизвестно где, бросив жену с детьми.

– Каждое лето приходит, – гордо говорит Хос. – Учит. Летом еды много.

Азамат тихонько закипает.

– Что же он тебя не возьмет туда, где много еды?

Хос чует его раздражение и удивляется:

– А это где?

– Ну, где он живет остальной год.

– На севере… Но там не много еды. В одном лесу один хозяин, а больше – голодно. Взрослому надо очень много есть. – Хос крепко задумывается над следующей фразой. – Кот большой. Кошка меньше. Меньше ест. Может жить с котятами.

– А-а, – понимает Азамат. – Вот оно что. То есть он с вами не живет, чтобы вы были в достатке?

– Да-а, да-а, – кивает Хос. – Отец хороший.

– Получается, – говорю, – ты, когда вырастешь, тоже пойдешь на север?

Хос грустнеет.

– Да. Буду искать пустой лес.

– А если не найдешь? – интересуется Кир.

– Есть будет нечего, – пожимает плечами Хос.

Мы с Азаматом хмуримся.

– Если что, возвращайся, – предлагает Азамат. – Подкормим.

Хос фыркает.

– За что? Так неправильно. Сам найду. Больные у людей просят.

– За что – это интересный вопрос, – задумчиво произносит Азамат, притормаживая над стоянкой около дома. – Ты можешь определить, сколько дичи можно взять, чтобы общее поголовье не пострадало?

– Конечно! – удивляется Хос. – Все могут! Так лес ищут.

– Отлично, – улыбается Азамат, мягко сажая унгуц. – А сколько деревьев можно срубить, чтобы лес не пострадал?

Хос задумывается.

– Каких деревьев? И какой лес?

– Ну вот допустим, – говорит Азамат, открывая купол, – пришли мы с тобой в некий лес, например, на Сиримирне. И я тебя спрашиваю, сколько можно вынуть высоких сосен, чтобы лес этого не заметил. Сможешь сказать?

– Смотреть надо, – пожимает плечами Хос. – Наверное, да.

– А сколько в поле может пастись овец, чтобы не всю траву повывести?

– У, это легко! – задирает нос лесной хозяин.

– Очень хорошо, – радуется Азамат. – Мне как раз нужен такой ч… э-э, работник, который бы мог оценивать лес или степь. Люди это очень плохо умеют делать. А я бы тебе за это платил – едой или деньгами. И еще ты бы много летал на унгуце, потому что леса все в разных местах.

Хос выглядит совершенно потрясенным.

– Деньгами?.. Это нехорошо. Брать у людей деньги нехорошо.

– Ну, тогда едой и одеждой, – легко соглашается Азамат.

Хос по-прежнему хмурится.

– Не знаю. Спрошу отца.

– Так ты его до лета не увидишь, – вклинивается Кир.

– Летом спрошу, – пожимает плечами Хос.

– Это долго, – качает головой Азамат. – Мне уже сейчас нужно. Если ты знаешь, где твой отец живет, я могу тебя к нему свозить, чтобы вы поговорили.

Хос отступает немного затравленно.

– Не знаю. Подумаю. Спасибо-досвиданья!

Обращается в звериную форму и улепетывает в лес, только черные пятки сверкают.

– Ну во-от, – протягивает Кир. – А обещал показать, как летает.

– Твоя неуемная жажда всех приставить к делу не доводит до добра, – бормочу я Азамату.

– Ну кто ж знал, что он денег испугается, – расстраивается муж.

– Если учесть их общее отношение к людям, можно было бы догадаться, – вздыхаю. – Ладно, может, еще успокоится. Оставим ему снова сливок для сестренки.

После ужина я тщательно пресекаю попытки Азамата подкатить к Киру с новыми предложениями, и мы проводим вечер, как вчера, – за чтением. Когда расползаемся по койкам, я обнаруживаю себя в редкой в последнее время ситуации – я наедине с Азаматом, и он не спит.

– Чем же Кир занимался днем? – немного ехидно спрашивает муж, откидываясь на подушки.

– Приносил пользу, – усмехаюсь я, переодеваясь в халат. – Шлифовал мне челночки и лепил плюшки.

– Я бы мог тебе отшлифовать, зачем ты его заставила? – удивляется Азамат.

Я не сдерживаюсь и хлопаю его по голове подушкой.

– Как ты мыслишь вообще?! Возвращайся в реальность, ау, милый! Мне тебя очень не хватает!

Азамат отпихивает подушку и садится.

– Лиза, ты чего? – говорит он пришибленно.

– Того. Почему ты сразу думаешь, что я его заставила? Почему ты думаешь, что он не хотел? Как у тебя в одной голове получается, что ребенка надо чем-то занять, но я должна была ждать тебя, чтобы попросить сделать простое дело?!

– Я думаю, что он не хотел, потому что он ничего не хочет, – объясняет Азамат. – И естественно, раз он не хочет, значит, тебе пришлось его заставить. Мне ты все время говоришь, чтобы я оставил его в покое, поэтому мне странно.

Я перевожу дыхание.

– Ладно, прости. Все логично, у тебя была недостаточная информация. Я просто села вязать, а он предложил чем-нибудь помочь. Я долго выдумывала, что бы он такое мог сделать, придумала челноки для гобелена. Мы очень мило посидели, я вязала, он шлифовал. Я поставила передачку из тех, что Унгуц с книжниками переводил, так Кир читал субтитры. Он хочет выучить всеобщий. И еще он сказал, что хочет учиться в клубе.

Азамат смотрит на меня, как будто глазам своим не верит.

– Он тебе прямо так и сказал?

– Ага.

Азамат надолго задумывается.

– М-да-а, – наконец изрекает он. – Похоже, Алтонгирел был прав, ты нашла к Киру подход. Но расскажи мне, – он приподнимается на локте, – в чем он заключается, а? Я думал, дело в том, что ты ему просто приказываешь, а раз он сам предложил, значит, нет?

– Трудно сказать. В основном я и правда просто приказываю. Но, мне кажется, ему нравится быть полезным. А вот как только речь заходит о пользе для него самого, тут и случается коллапс. Мы когда готовили обед, я его спросила, с чем делать пирог, и он отреагировал точно так же, как на твои предложения.

Азамат осмысливает услышанное некоторое время.

– Хочешь сказать, ему не нравится, когда ему предоставляют выбор?

– Может, просто не привык… – пожимаю плечами. – В Худуле он не сразу стал одежду выбирать. Хотя и не упрямился, как сейчас, но тогда он нас боялся… Ничего более толкового в голову не приходит.

– То есть ты полагаешь, что, если я ему скажу «садись и учись», он послушается?

– Может, и да, но радости ему это не добавит, мне кажется. Пускай перебесится, что тебе все неймется?

Азамат снова откидывается на подушки, заложив руки за голову, – он совсем недавно стал это делать, видимо, кожа на груди перестала неприятно натягиваться. Надо сейчас его намазать, а то последнее время он иногда пропускал сеансы.

– Понимаешь, Лиза… Только не злись, но… когда я говорил, что хочу ребенка, я всегда представлял себе сразу большого, с которым можно вместе заниматься чем-то интересным… У нас ведь обычно лет до трех отцы своих сыновей почти не видят. Я представления не имел, что младенцы такие… ну, скучные. Нет, я очень люблю Алэка, я его обожаю, он замечательный и прекрасный, я с удовольствием с ним вожусь, но, ты понимаешь, это… не то. Конечно, он вырастет, и его я тоже буду всему учить, но я уже так настроился… а он такой маленький. И тут вдруг Кир – почти взрослый, умный, любознательный, прилежный, и ему так нужно руководство, он же прямо впитывал каждое мое слово. А это такое счастье – наблюдать, как человек познает, как твои уроки обращаются в чужое умение! Он ведь не жаловался, не говорил, что ему трудно и хотелось бы позаниматься чем-нибудь еще. А потом вдруг какой-то каприз, и все заброшено. У него ведь такой потенциал, Лиза! Я боюсь, что он растратится на глупости… Князь, хоть и не наследный, всегда будет в достатке, так что ему не обязательно зарабатывать. Его жизнь не вынудит учиться. И потом, он теперь все время трется с этой шпаной, с малолетними хулиганами. Приютские дети почти все воруют… Я не хочу для него такой жизни.

Я вспоминаю надежду в глазах Кира, когда я сказала, что он может выучить всеобщий, блаженное отдохновение, когда он лепил плюшки, тихую старательность на выезде.

– Не думаю, что он пойдет по этому пути, – говорю. – Он хороший мальчик. Ты вспомни его авантюру с дочкой мясника. Ну разве можно в нем после этого сомневаться? Ему просто нужно время, чтобы выстроить отношения. Мне кажется, он элементарно тебя боится, потому что ты Император. Он привыкнет. Только не дави на него. Ты достигнешь большего в ваших отношениях, если попросишь его помочь вместо того, чтобы предлагать бесконечные развлечения.

– Попробую, – неуверенно соглашается Азамат. – Хотя не удивлюсь, если он станет помогать только тебе.

– Почему это?

– Тебя легко полюбить. И ты почему-то понимаешь его лучше, чем я.

– А ты вообще пытаешься?

– Естественно, но я же не духовник, я не знаю, что надо делать, чтобы понимать чувства людей. Мне и с тобой было сложно, а ты никогда не пыталась скрыть от меня свои чувства.

– Ну, положим, духовник твой понимал меня существенно хуже, чем ты. И вообще, не наговаривай на себя. Ты прекрасно знаешь, что надо делать, чтобы понять человека, – надо поставить себя на его место.

– Так вот я ставлю, а получается чушь! Разве я бы стал отказываться от учебы после того, как даже силком вынудил смотрителя меня учить! Разве я воротил бы нос от игр и прогулок? Не понимаю!

– Значит, придумай, что могло бы тебя заставить так себя вести. Может, какой-то страх. Или неприятные воспоминания. Или, может, он считает, что это плохо для него кончится. Ты прав, ты должен понимать его лучше, ты муданжец и мужчина, я очень слабо себе представляю заморочки ваших подростков. Вспомни, чего ты боялся в его возрасте… ох. – Я зеваю чуть не до вывиха челюсти. – Мы сегодня только болтать будем или все-таки перейдем к чему-нибудь поинтереснее?

– Хм… Отчего бы не перейти… – мурлычет Азамат таким низким голосом, что кровать дрожит.

– Отлично, тогда стаскивай с себя все это барахло, – дергаю его за воротник. – Я помогу.

Совместными усилиями мы избавляем его от ассортимента натуральных материалов – а все прочие в его гардеробе я давно истребила. Я же не спешу вытряхиваться из тонкого халатика: у нас обычная ситуация, что я первая раздеваюсь, а муж старается оставить на себе как можно больше защитной ткани. Попробуем сегодня наоборот. Вот, уже нервничает, пытается уползти под одеяло. Приходится его оседлать и прижать к кровати, чтобы не дергался. Начинаю с поцелуев в шею – он это очень любит, особенно там, где еще остались следы шрамов.

– Лиза… я же… не мылся еще, – выдавливает он, пытаясь сохранить остатки рассудительности.

– Успеется, – отрезаю. От него действительно пахнет потом, все-таки на лыжах бегал полдня. Но мне нравится этот запах, он какой-то особенный, не противный и не очень резкий, это просто запах Азамата, так пахнет его подушка, и его любимая, изношенная до прозрачности синяя футболка, и его руки, когда он, вставая на рассвете, гладит меня по щеке, прежде чем уйти на весь день. Кожа у него на груди солоноватая, даже на шрамах, и это хорошо, значит, поры заработали. Целую его под мышку и глажу ладонью по животу, прислушиваюсь, чтобы уловить учащение дыхания. Да, это он тоже очень любит.

– Может, выключим свет? – предлагает он на тон выше своего нормального голоса.

– Мы договаривались, что я сделаю что-то новое и приятное для тебя, но не в ущерб себе, так? – напоминаю я, спуская ладонь ниже.

– Да, к-конечно.

Какая сговорчивость.

– Так вот, я хочу сегодня со светом. А чтобы он тебе не мешал, – распускаю широкий пояс от халата, – я тебе сейчас организую темноту.

И завязываю ему глаза.

– Лиза! – Он начинает смеяться. – Я глупо себя чувствую.

Я укладываюсь сверху и настойчиво целую его, пока он не перестает ухмыляться, одновременно трусь об него всем телом. Азамат такой высокий, что я не могу дотянуться всюду одновременно, приходится использовать всю длину тела.

Затем я отодвигаюсь и спрыгиваю с кровати. Азамат хмурится и щупает покрывало вокруг себя.

– Угадай, откуда я продолжу? – спрашиваю.

– Надеюсь, что оттуда, где остановилась. – Он поворачивается на звук очень точно, с такой ориентацией в пространстве голову ему особенно не задурить. Но какое зрелище, когда он лежит вот так, без ничего, посреди постели, волосы разметаны, да еще глаза завязаны. Сказка!

– Не угадал, это было бы слишком просто, – сообщаю я, заходя с торца кровати. Сажусь на покрывало и беру в руки Азаматову правую ступню. Он мгновенно поджимает пальцы. Провожу ногтем по подошве – ступня скручивается, Азамат издает какой-то то ли смешок, то ли хнык. Провожу там же языком.

– Ай, Лиза, ну ты что? Ты же не собираешься… ох.

Это я прикусываю его большой палец. Потом разминаю ступню массажем, пальчики разгибаются, и становится можно поцеловать под ними. Он вздрагивает, сжимает покрывало, борясь с желанием снять повязку.

– Зачем ты это делаешь?

– Зате-эм, – отвечаю, не отрывая губ от чувствительной подошвы, – что я хочу тебя всего, а не только то, что видно, когда штаны расстегнуты.

– Ну ты же не можешь хотеть мою ногу! – возмущается муж, не очень уверенно усмехаясь.

Вместо ответа я кусаю его за пятку. Пятки у него розовые и не очень жесткие. Боже, ну какой же он красивый! Набираюсь храбрости и так и говорю:

– Ты очень красивый!

Он фыркает, но не защищается, а на большее я и не могла рассчитывать.

– Ты мне нужен весь, – говорю и целую второй пальчик. – С ногами и с подмышками. – Целую еще один. – С внебрачными детьми и стервозными невестами. – Снова пауза на нежности. – И с неправильным воспитанием. Весь, понимаешь?

Он снова то ли вздыхает, то ли всхлипывает и тянется к повязке.

– Руки прочь! А то привяжу!

– Привязывай! – обреченно соглашается он. – Делай что хочешь!

В мои изначальные планы это вообще не входило, но разве ж можно отказать в такой потребности? К счастью, под руку подвернулся его же собственный ремень, правда, спинка кровати у нас цельная, не за что зацепить. Приходится пропустить ремень сквозь ручку окна, надеюсь, замок выдержит, а то там вьюга…

Исходно я всего лишь собиралась его всего как следует промассировать и обласкать, а потом попробовать какую-нибудь новую позу, подходящую нам по габаритам, но по ходу так увлеклась… В общем, сама и не заметила, как все закончилось пурпурной дымкой. Причем я ловила такой кайф, доставляя ему удовольствие, что сама довела себя до пика, чего не случалось уже много лет. Но он же такой потрясающе чувствительный, отзывается всем телом на каждое прикосновение и так трогательно дышит, и на груди у него выступают капельки пота просто от того, что я массирую ему внутреннюю сторону бедра. И этот его запах, такой родной и домашний, и огромные мускулы, скользящие под кожей, когда он приподнимается, ища ласки. Его волосы блестящие, скользкие, налипшие на лоб, боже – а лучше боги, эти, которые тут всем заправляют, – ну до чего же он красивый!!! И это уже у меня мутнеет в глазах.

Я падаю на него сверху, чтобы чувствовать, как восстанавливается его дыхание. Целую, и он не сразу отвечает на поцелуй – то ли еще не пришел в себя, то ли и правда сознание потерял на пару секунд, кто знает… Стаскиваю с него повязку, проверить – нет, ничего, моргает, правда, взгляд расфокусированный совершенно.

– Мхм… – говорит мой дорогой, потягивая за ремень, чтобы освободить руки. Окно жалобно трещит.

– Не дергай! – хохочу я, вскакивая, чтобы расстегнуть пряжку. К счастью, Азамат слушается, а то пришлось бы нам ночевать в гостиной. Руки он так и роняет на подушку над головой, и мне приходится их перекладывать, а то ведь затекут в таком положении.

– Что это было? – спрашивает он сонно, с блаженной улыбкой.

– Если расскажу, интрига пропадет, – ухмыляюсь я.

– Тоже верно, – покладисто кивает Азамат, с трудом удерживая тяжелые веки открытыми. – Надо в душ, да?

– Да неплохо бы. – Я оглядываю результат своих трудов. – И покрывало поменять…

Азамат с видимым усилием поднимается с кровати – это при его-то ловкости и энергии – и покорно топает в душ, прихватив меня по дороге за плечи. В кабинке он садится на пол и обнимает меня за ноги, пока я мылю и споласкиваю нас обоих.

– Знаешь, меня часто спрашивают… – произносит он медленно, – как у нас с тобой все происходит. Я не отвечаю, потому что не их дело, обсуждать постельные привычки женщины с другими мужчинами – низко и гнусно. Но иной раз так и хочется сказать какому-нибудь красавцу, мол, твоя жена тебя небось и руками не трогает, не то что…

Он замолкает и целует меня в бедро. Я иногда задумывалась, обсуждает ли Азамат меня со своими друзьями, но меня это не сильно беспокоило: я была вполне уверена, что ничего плохого он не скажет. Однако он, как всегда, оказался еще благороднее.

– Погоди, – говорю, – вот Эсарнай переведет фильмы-то, тут все и осознают, что я с тобой делаю в свободное от работы время.

Азамат молчит некоторое время, потом начинает смеяться.

– Ах вот чего ты взялась искоренять во мне стыдливость… Да-а, я хочу посмотреть на некоторые лица, когда они поймут… Лиза, ты знаешь, я много думал и пришел к выводу, что в моем языке нет слов, чтобы выразить, что я чувствую к тебе.

– Я знаю, меня еще в колледже предупреждали. Вставай, пошли в кроватку.

Он вздымается, как горный великан, уперевшись руками в стенки душевой, с волос по всему телу текут ручейки. Он собирает пряди вместе и выжимает их, так что они скручиваются и выгибаются, как снятая с дерева лиана. Мы наскоро вытираемся и заползаем под одеяло. Сдернутое покрывало кучей валяется рядом, с ним можно разобраться потом.

– Научи меня, – говорит Азамат, придвигаясь ко мне поближе, – как об этом говорят на твоем языке?

– Я люблю тебя, – сообщаю я, не очень твердо понимая, это справочная информация или декларация чувств.

– Я люблю тебя, – повторяет он старательно. – Лю-у-у-блю-у-у. Какое нежное слово. У нас есть одна ночная птица, которая так кричит, грустно и трогательно.

Он еще пару раз перекатывает понравившееся слово на языке, потом берет мое лицо в руки и, внимательно глядя мне в глаза, осторожно выводит:

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже, – улыбаюсь я.

Content

Юлия Жукова
В семье не без подвоха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20