Константин Борисович Шишкан

Спасенное имя

У земли под сердцем (предисловие)

Родился я в Молдавии, в Кишиневе. Отец умер, когда мне было пять лет. В детстве я мечтал стать художником. Наверное, потому, что дед писал картины, дочери его стучали молоточками чеканщиков, а дядя — материн брат, старавшийся заменить мне отца, Борис Георгиевич Несве́дов, — прошел с винтовкой и кистью по дорогам войны до Берлина. Там он штурмовал рейхстаг, а потом, сидя на лафете разбитой пушки, рисовал его расстрелянные стены.

В апреле — мае сорок пятого, вспоминает ленинградский художник В. А. Андреев, Ставка Верховного Главнокомандования дала мастерам кисти наказ: разработать проект трибуны в центре Берлина для Парада Победы. Принял участие в этой работе и фронтовой художник Б. Несведов. Его проект одобрили, и автор срочно вылетел в Москву, в Ставку, где эскизы были окончательно утверждены.

И вот пал Берлин. Поднялась на центральной магистрали Тиргартенпа́рка монументальная трибуна. Парад, к сожалению, по каким-то причинам не состоялся, но трибуна продолжала стоять, притягивая к себе бесконечные экскурсии воинских подразделений. Стоя на ее торжественных ступенях, фотографировались тут на память целые батальоны. И автором уникального сооружения был мой дядя — фронтовой художник и боец Борис Георгиевич Несведов!

Какой мальчишка не гордился бы этим? Мог ли я не мечтать о судьбе художника?

И каждый день теперь, после возвращения дяди с войны, я старался проснуться чуть свет, на цыпочках крался мимо спящей матери к дверям, чтобы выскользнуть во двор и отправиться на кладбище рисовать.

Но почему же на кладбище? Дело в том, что оно напоминало музей под открытым небом. Тут были могилы современников Пушкина, в густой траве прятались их склепы с белыми ангелами; за решетками беседок на черных мраморных, с синими молниями прожилок постаментах стояли чопорные бюсты гусаров, драгунов, каких-то княгинь и миллионерши-зеленщицы. На земле покоились толстые плиты известняка с затейливыми письменами турецких, греческих, сербских, болгарских и бог его знает каких еще могил!..

А рядом стояли строгие пирамидки с красными звездами и в желтых гильзах от снарядов горели гвоздики.

Дядя часто рассказывал мне о военных буднях, о том, как ходил в разведку за «языком»; читал стихи, мягким баритоном пел фронтовые песни, и перед моими глазами опять вставали картины, увиденные во время войны. В привычные рамки холста они почему-то не укладывались. И появлялись строки, которые не приходилось выдумывать:

Я рос балованным мальчишкой —

На всех в концлагере один,

Худой, в залатанных штанишках,

Страны Советской гражданин.

Война застала меня на перроне вокзала в Бендерах. Сполошно гудела сирена, кричали, захлебываясь, паровозы, метались люди. С ноюще-звонким свистом неслись на город самолеты.

В несколько минут всё перемешалось — дым, вспышки, звон бьющегося стекла, отчаянные крики.

В памяти навсегда осталась высокая фигура красноармейца. Он стоял на перроне, широко расставив ноги в серых обмотках, и деловито целился из трехлинейки в черный крест на желтом крыле самолета. Вокруг плясали фонтанчики пыли, поднимаемые пулями, падали острые осколки, а он стоял, словно это его не касалось.

И странное дело: я перестал бояться. Напрасно мать с силой пригибала меня к земле — я упрямо поворачивал голову к красноармейцу…

А потом была длинная дорога эвакуации. Тревожные дни, бессонные ночи, бомбежки, пустые овечьи кошары.

Детство мое было «военным». Иначе, собственно, его и не назовешь…

Где-то на железной дороге, у полустанка, из нашего товарняка, светившегося дырами от пуль, вдруг высыпали на землю все пассажиры, даже старые и увечные. На соседних путях стоял разбомбленный состав. Он вез детей. И вот теперь этот поезд был уничтожен.

Словно сорванные шляпки белых грибов, валялись на развороченной земле панамы.

Наш товарняк продолжал ползти на восток, а люди, сняв головные уборы, опустив головы и стиснув зубы, молча шли рядом, отдавая дань скорби тому, что осталось от детского эшелона.

В память врезалась рыжая воронка и на ее дне — голубые сандалии…

Та бомба разнесла, разметала мой смех, сожгла мое утро, опалила день…

И снова бежал товарняк, снова охотились за ним черные кресты и бомбы пытались вырвать из-под него землю.

Оккупанты настигли беженцев на Северном Кавказе, в казачьей станице.

Нас — молдаван, русских, украинцев — погнали по этапу, на прежние места жительства.

Село Богдановка, Южный Буг, концлагерь…

Вот что рассказывает об этом уцелевший от расправы мой земляк Климов Борис Филиппович: «Жизнь лагерников была ужасна, в свинарнике, где раньше помещалось около 200 свиней, находилось свыше 2000 человек, вместо подстилки для свиней осталась только прелая солома, на которой лежали люди, в том числе старики и дети. Значительная часть людей находилась под открытым небом. Арестованные полностью были лишены пищи, воды и утоляли жажду снегом».

Такое это было место. На восточной окраине совхоза «Богдановка» землю рассекал глубокий овраг. Этот разлом вел к Бугу. Заключенным приказали возвести земляную плотину, чтобы задержать потоки крови, струившиеся по склонам оврага в реку.

Жертвы карателей падали с обрыва в огромный костер, сложенный из дров, камыша и соломы. Детей бросали в огонь живыми. «Рабочие бригады», составленные из тех, кого ждала смерть, стоя в лужах крови, складывали тела расстрелянных штабелями на костер.

Прошла война, а я, мальчишкой видевший рождение и смерть, долго не мог привыкнуть к мирной жизни. Громкий смех казался мне издевательским; гремел весенний гром, а глаза искали укрытие; пролетал, звеня, шмель, а голова сама уходила в плечи; солнце по утрам слепило вспышкой взрыва; вой ветра за окном звучал плачем женщины, получившей похоронку. А после слов диктора радио «Говорит Москва» я, обмирая, еще не один день ждал сообщения Совинформбюро…

Уже целое поколение вступило в жизнь после окончания Великой Отечественной, а о ней не перестают думать, писать, переживать ее боль. Слишком велика была мера народного страдания!

Награды Родины все еще находят героев, встречаются в лесу у костров бывшие партизаны, ведут поиск погибших и пропавших без вести красные следопыты. В Молдавии это движение развито, и далеко за ее пределами известна Валя Савельева, вернувшая нам свыше девятисот имен павших героев.

Спасти имя! Это ли не подвиг?..

За свой подвиг Валя Савельева была награждена медалью.

Пули, выпущенные оккупантами в сорок первом, все еще таятся в нашей жизни — под корой дерева в лесу, под сердцем старых бойцов. И приходит минута — пули оживают, чтобы оборвать чей-то день.

Люди ищут прошлое. Одни — танк на дне Днестра, чтобы спасти память о погибших, другие — обличающие в преступлениях документы. Тянется веревочка от тех далеких дней, и новые узелки распутывают люди. И не уходят от справедливого возмездия предатели Родины. Помню, как уже в наше время судили одного предателя, выдавшего членов подпольной комсомольской организации города Кагу́ла…

Пролетают годы, а люди все еще находят у земли под сердцем раны прошедшей войны.

А теперь, дорогой читатель, переверни страницу. Тебя ждут герои книги, события которой мне не пришлось выдумывать.

Константин Шишкан

Шкатулка с этюдом

В дверях комнаты, опершись о косяк, стоял плотный человек с бородкой клинышком. Он только что умылся, вытирал руки полотенцем и медленным взглядом, как бы со стороны, осматривал свое жилище.

Небольшая комната с давно немытым окном была неубрана. Подрамники, холсты, картон валялись на полу. Белая труба ватмана тянулась к потолку. В углу по серебряному батуту паутины деловито расхаживал паук.

Посреди комнаты стоял мольберт. С него бежали на пол широкие складки синего халата. Свежие пятна масляной краски влажно блестели на рукаве.

Мужчина потянул носом. Пахло плесенью и краплаком. У окна на низеньком столике лежали остатки еды — крошки хлеба, брынза и лук.

Мужчина горько усмехнулся и продолжил осмотр.

Подле топчана на стуле дымилась пепельница, над топчаном висела картина в багетовой раме. Какой-то пейзаж — три дерева, кусты, полоска реки. Вокруг картины — рисунки, наброски, этюды.

Сухой желтый лист каштана лежал на телевизоре.

В голубом окне трое вели беседу: девушка-диктор, пожилой смуглый мужчина и медноволосая женщина лет пятидесяти.

«Пожалуйста, Анна Владимировна», — диктор повернулась в сторону женщины.

Человек с бородкой вытер, наконец, руки, оторвал взгляд от телевизора и повесил полотенце на гвоздь у двери.

«Эти барельефы, — сказала Анна Владимировна, — задуманы мною как символ мужества. Каждое из лиц я лепила, вспоминая товарищей по отряду.

Здесь, конечно, нет конкретных черт определенных героев. Мне хотелось, чтобы они «читались» как обобщенный образ партизан.

На памятнике будут высечены имена павших. Не все, к сожалению, установлены, но мы продолжаем поиски…»

Мужчина повернул голову в сторону телевизора.

«Ну вот, пожалуй, и все, — продолжала Анна Владимировна. — Сейчас эти барельефы почти готовы. Я выезжаю в село Виоре́ны. Надеюсь, через несколько дней, в конце августа, состоится открытие памятника».

Мужчина наклонил голову, прислушался.

«Дорогие телезрители, — сказала диктор, — в нашей передаче «Художник и время» мы познакомили вас с новой интересной работой архитектора Семена Ра́ду и скульптора Анны Пече́рской.

Заканчивая передачу, хочу сообщить, что в коллекции архитектора есть любопытнейший экспонат. Прошу вас, Семен Никитич».

«Этюд, о котором идет речь, — сказал Раду, — мне прислал из села Виорены Федор Ильич Кайта́н, мой старый друг по партизанскому отряду. Ныне он пенсионер, заслуженный учитель республики. Прислал вот в этой черной шкатулке, — и он показал телезрителям плоскую металлическую шкатулку. — Этюд необычен тем, что написан маслом на жести. Художники не часто используют подобный материал. Но была война…»

Звук неожиданно пропал. На экране Раду что-то говорил, затем показывал этюд. На нем был изображен раскидистый клен.

Из динамика телевизора слышался сплошной треск. По экрану бежали белые вибрирующие полосы.

Мужчина подошел к телевизору, покрутил ручку настройки. Изображение замелькало и, наконец, установилось, но звука по-прежнему не было.

Раду продолжал о чем-то рассказывать. Человек с бородкой хватил кулаком по ящику телевизора. Тотчас же появился звук.

«…В истории партизанского движения Молдавии, — говорил Раду, — есть один пробел. До сих пор неизвестна причина гибели группы, действовавшей в этом районе».

Мужчина достал из кармана папиросы, закурил. Он с интересом слушал Раду. Но звук пропал, и он снова хватил кулаком по телевизору.

«…осле разгрома немецкого гарнизона, — сказал Раду, — в столе коменданта была найдена шкатулка с этюдом. На нем — немецкий штамп. Вот он… На этюде изображен клен с дуплом. Как стало известно, клен — партизанская явка. Но кому понадобилось его рисовать? Кто автор этюда? Это пока остается загадкой. Напишите нам, если что-нибудь знаете о событиях тех далеких лет. Мы надеемся, что тайна этюда…»

Звук на этот раз пропал окончательно. Напрасно мужчина стучал кулаком по телевизору, вертел все ручки — звук не возвращался. Изображение еще удерживалось, но не было слышно ни слова.

На экране Раду, передавая шкатулку Анне Владимировне, что-то еще говорил, но, дрогнув, исчезло изображение, и его заменил электронный занавес.

— Надо же! — сказал мужчина.

Он постоял с минуту у топчана, затем надел черный берет, выключил телевизор.

Взяв походный этюдник, неторопливо шагнул за порог.

По белой трубе ватмана спустился на стол паук. Дверь хлопнула, и он притаился среди крошек на столе.

Все только начинается

Пыльной сухой дорогой устало брел путник. Лицо его было мокрым от пота. Узкая, клинышком, бородка лоснилась. В руке он держал походный этюдник.

Всякий раз, когда на дороге появлялась машина, он, волоча ногу, сворачивал на обочину.

Из-за холма неожиданно вынырнул грузовик. Человек, не успев сойти с дороги, остановился. Грузовик резко затормозил. В кабине, рядом с шофером, сидела уже знакомая нам Анна Владимировна. В кузове на больших, грубо сколоченных ящиках устроился мальчик лет тринадцати. В углу удобно разлегся лохматый пес Каквас.

— Садись, подвезу, — шофер распахнул перед путником дверцу. — Как говорят, пока ходишь, надо ездить.

Но человек, покачав головой, молча двинулся в путь.

Пес в кузове заворчал.

— Да стой же ты! — Шофер выскочил из кабины. — Ногу подвернул?

— A-а, — махнул рукой путник. — Ерунда. Не стоит беспокойства…

— Какое беспокойство? Хотел помочь.

— Спасибо, не надо.

— Как знаешь, — сказал шофер. — Бывай.

Навстречу им мчалась колхозная «Нива».

— Привет, Андрие́ш! — крикнул водитель встречной машины.

Андриеш помахал рукой, еще раз поглядел вслед путнику, хлопнул дверцей. «Странный народ — художники!» И включил скорость.

Человек, сделав несколько шагов, свернул в посадку.

— Устали? — Андриеш всмотрелся в лицо соседки. — Потерпите немножко. Вот проедем Мере́ны, потом Флоре́ны, затем Петре́ны, и считайте — на месте. А село вас ждет. Шутка ли — памятник везете! Да и передача по телевизору шуму наделала. Шкатулка, этюды… Народ любит тайны.

Некоторое время ехали молча.

— А может, и нет тайны? — продолжал рассуждать Андриеш. — Намалевал кто-то клен. Про явку, понятное дело, слыхом не слыхал. А комендант возьми да отними у него картинку. И — в шкатулку, под замок. Чтобы супружнице, значит, — в посылочке на рождество… Сувенир с Восточного фронта! Вот вам и тайна черной шкатулки.

Печерская слабо улыбнулась, закрыла глаза.

Андриеш обиженно засопел, и они надолго замолчали.

— Фу, Каквас, фу, — сказал мальчик.

Звали его Димкой. Был он мускулистым, загорелым, нетерпеливым.

Пес послушно завилял хвостом и предложил ему лапу.

Грузовик прибавил скорость. Побежали с холмов виноградники, зашагали, переступая через курганы, высокие телеграфные столбы.

Вскоре пошли колхозные бахчи. Димка жадно ловил ртом свежий ветер.

— Ух ты! Вот бы сейчас арбузика!

Каквас радостно забил хвостом и снова предложил Димке лапу…

Наконец показались вдали веселые домики села Виорены. Дорога лежала вдоль берега Днестра. Ветер запутался в камышах и сердито раскачивал их, пытаясь найти дорогу.

Но вот камыши расступились. К берегу причалила лодка, груженная арбузами в зеленых тельняшках. На носу с шестом в руке стоял рыжеволосый парнишка. Лицо его было густо засижено веснушками, а левый глаз лихо перевязан черным платком. Над лодкой развевался черный флажок, воткнутый прямо в арбуз.

— Смотрите, смотрите! — закричал Димка, невольно затарабанив кулаками по крыше кабины.

Андриеш, притормозив, высунулся наружу.

— Чего тебе?

— Совсем как настоящий пират, — виновато вздохнул Димка.

— Пират? — усмехнулся Андриеш. — Да это же Думитра́ш, Гришки Хамура́ру дружок, — и, достав из кармана темно-красное «цыганское» яблоко, вытер его о рубашку и кинул Димке в кузов. — Лови!

Но Димка не стал ловить. Что он — маленький? И ловко сплюнул сквозь дырку в зубах.

Яблоко покатилось к псу. Каквас накрыл его лапой, лизнул и равнодушно отвернулся.

Шофер дал газ, и вскоре камыши и лодка остались позади.

Теперь перед глазами вырос зеленый холм, на котором застыли аккуратные частые могилки, а над ними простирали деревянные руки кресты.

На самой вершине холма виднелось длинное, полуразвалившееся строение — заброшенная овчарня, а поодаль — новое здание школы-интерната.

Еще несколько поворотов — и они въехали в село. Над тихими утренними улицами плыл голос диктора:

«Внимание, внимание! До отхода машин на поля остается двадцать минут. Первая бригада собирается в Желтой долине, вторая — в Бычьем зеве».

Грузовик подкатил к домику на краю села и, шумно зарокотав, остановился. В калитку выглянула бабка в сером платке, за ней высунул белую голову дед. Бабушка Василина всплеснула руками.

— Роди́ка! Три́фан! Встречайте гостей.

Вслед за дедом Трифаном во двор выбежала Родика — кареглазая женщина лет сорока. Она молча обняла Печерскую, похлопала ее широкой ладонью по спине.

— А ты — герой, — сказала Анна Владимировна. — Молодцом. Покажи-ка Миху́цу. Небось с каланчу вымахал. Сколько ему?

— Девять.

— Михуца! — крикнула бабушка Василина. — Где ты? Михуца! — И вышла за калитку.

— Растут наши дети. — Родика потрепала Димку по плечу. — Давно ли на руках носила? Кавалер! — Она придирчиво оглядела его с головы до ног. — Силен мужик… На девчонок поди поглядывает?

Димка скромно опустил глаза: не без того, конечно.

— Да ну, — отмахнулась мать. — Он при девчонках молчит как сурок. Тихоня.

«Тихоня, — повторил про себя Димка. — Послушали бы вы нас без свидетелей!»

— Что же мы стоим? — спохватилась Родика. — Заходи, Анна, в дом.

Женщины обнялись и вошли в дом…

Во время войны Печерская, родом из Подмосковья, партизанила в кодрах[1]. Однажды попала в облаву. Эсэсовцы долго преследовали, но ей удалось уйти. Спрятала ее на чердаке Родика, босоногая чумазая девчонка. Два дня носила еду, а на третий, в ночь, вывела из села огородами. С тех пор они подружились. Родика стала связной у партизан…

«А твой дед все равно предатель»

Извилистая тропинка послушно ложилась Михуце под ноги. Он нес в руках пустую трехлитровую банку и время от времени тяжело вздыхал. Вслед за ним шел старый аист Филимо́н. И всякий раз, когда мальчуган вздыхал, аист клал ему на плечо длинный красный клюв.

Михуца останавливался, шлепал ладошкой по жесткому крылу Филимона, поправлял на своей большой круглой голове пилотку и продолжал свой путь. Высокие травы были выше его.

Конечно, думал Михуца, он маленький, ему нужно расти и расти.

А что делать, если не растется?

А вдруг он таким и останется на всю жизнь? Ого!

Живут же на свете лилипуты! Михуца их видел в цирке. Обыкновенные дети, только лица старые.

Не растется… Напрасно он подолгу висит на деревьях вниз головой. Длиннее шея не становится. А пока он так медленно растет, все полезные дела другие поделают. Ого!

Не везет. Вечно у него все не так, все неладно. У всех штаны как штаны, а у него — непоседы. Всегда почему-то норовят соскочить. Сегодня чуть было перед Ильей Трофимовичем, председателем, не упали.

Хорошо, когда в колхозе умный председатель! Он зря смеяться не станет. Он сразу же схватился за брюки: а вдруг и с ним приключилась беда? Нет, пронесло. Видать, ремень надежный попался. Везет же людям. Ого!

А у него, у Михуцы, одни неприятности. Скорей бы вырасти да уйти в солдаты! Вздохнув, он поправил пилотку. Мама сошьет ему просторную холщовую сумку. И чего только не положит туда Михуце! Брынзу, орехи, яблоки, румяный калач… Да и, конечно же, виноград. Самую большую гроздь! Ел бы такую весь день, и на утро осталось.

Краем синей косынки мама вытрет глаза и — отпустит и солдаты. И тогда Михуца пойдет по селу. Золотые трубы будут гореть ярче солнца, медные тарелки треснут от грома, а серый барабан будет бухать на всю улицу:

Бум-бум-тара-бум!

Мальчишки станут заглядывать Михуце в глаза, девушки махать платочками, а дед Ики́м скажет громко:

— Ладный ты парень, Михуца. Красавец — гайдук.

И Михуца поцелует ему руку…

Тропинка привела его к Днестру. Он осторожно установил банку на земле, быстро разделся и нагишом вошел в прохладную синюю воду. Вода у берега была чистой-чистой, солнце перебиралось с волны на волну и медленно опускалось на дно, где лежали, зарывшись в песок, радужные камешки.

Рыбы не боялись Михуцы, подплывали почти вплотную и, казалось, с любопытством заглядывали в лицо.

«Поглядите, это Михуца!» — поводил плавниками нахальный карась.

«Не может быть, не может быть», — извивались мальки.

Крупный, медлительный сом удивленно круглил глаза: «Ах, какой он маленький!»

Конечно, сом любил жареных воробьев, а Михуца кормил его червями.

Мальчуган сердито взмахнул руками. По воде побежали упругие круги. И сразу же всё — слепящее солнце, камешки, нахальный карась, мальки и медлительный сом — завертелось, закружилось и плеснуло на берег тяжелой волной.

Михуца вышел из воды. Умеют притворяться эти рыбы! Люди думали, что они немые. А что получается на самом деле? По радио передавали: некоторые из них, оказывается, могут плакать, мяукать и даже чирикать. А моряки в Индийском океане слышали: рыбы громко гудят. Как автомобили! Вот тебе и немые. Ого!

Михуца пошел вдоль берега. Неподалеку, как стрелы, прочно вонзившиеся в песок, подрагивали на ветру камыши. Мальчуган брел по траве, негромко напевая:

Я встретил вас,

И всё былое…

Но вдруг резко оборвал песню и растянулся на земле. В кулаке вместе с сухим листом подорожника он сжимал лягушку. Наполнив банку водой, опустил в нее лягушку, установил банку на пригорке и снял пилотку.

— Ни шагу назад, — приказал он Филимону и вошел в речку. Но аист на банку не обратил внимания. Его взгляд был прикован к Михуце. В тихой заводи, поросшей кувшинками, уже плыла его большая круглая, как мяч, голова, а над ней — нацеленная на что-то рука.

На упругом зеленом листе кувшинки сидела наглая лягушка, растягивая рот в бессмысленной «улыбке». Михуца взлетел над водой (воды тут, кстати, было по колено) и плашмя рухнул на кувшинку. Туча крупных сверкающих брызг поднялась в воздух, осыпала аиста, тяжело шлепнулась на песок. Филимон отряхнулся, покачал головой.

Михуца лежал в воде, а наглая лягушка растягивала свой желтый резиновый рот на соседнем листе кувшинки. Вздохнув, он поднялся и побрел в камыши.

На островке, уткнув острый нос в песок, дремала лодка. На борту ее белыми буквами было написано: «Стрела». Рядом горел костер. Над ним смрадно дымилось ведерко со смолой. Михуца сделал несколько шагов. И сейчас же покатилось в камыши суровое, настороженное:

— Стой! Кто идет?

Михуца от неожиданности присел, съежился, вобрал голову в плечи. Теперь он действительно был совсем маленьким и беззащитным.

Словно почувствовав это, выпрямился, звонким, срывающимся голосом закричал:

— Это я иду — Михуца! — и, подумав, добавил: — Колхозник из села Виорены.

— Слыхал? — Нетвердый басок сломался в смехе: — Анкету заполняет. Ну-ка, Думитраш, поставь на его анкете точку.

— Будет сделано! — Рыжая голова метнулась в камыши. Над Михуцей нависла рука, но сразу же опустилась. — Да тут пацаненок, Гришка.

Михуца, почуяв слабость врага, смело двинулся вперед. С банкой в руках, большеголовый, в надвинутой на глаза пилотке он подошел к Гришке. Следом вышагивал аист.

Гришка конопатил лодку. Михуца, обойдя парня, заглянул ему в лицо, потом в костер и, наконец, в ведерко со смолой.

— Гриш, а Гриш? А ты чего делаешь?

— Отстань.

— Ну, Гриш… Что тебе, жалко сказать? — Михуца полез в костер, чуть было не опрокинув ведерко.

— Да отлипни ты, смола! — в сердцах сказал Гришка.

— А она что, течет?

Гришка, не выдержав, схватил Михуцу за шиворот, поддал коленом.

Аист больно клюнул парня в спину.

— Топай, топай, — сказал Гришка, потерев спину. — И не забудь прихватить аиста, который тебя принес.

Михуца отбежал на несколько шагов. Вместе с ним, подпрыгивая, отбежал от Гришки Филимон.

— А твой дед, — зло сказал Михуца, — все равно предатель!

— Кто натрепал? — мрачно спросил Гришка.

— Все говорят! — И Михуца пустился наутек. Вслед за ним побежал, подпрыгивая, аист. — А еще передача была. По телеку. Про партизан… Дедушка Иким все знает… Не думай!

— Ах, так… — Гришка сжал кулаки.

Некоторое время Михуца прятался в траве, а потом стал за ствол широченного дерева. Гришка потерял его из виду. Огляделся. Неподалеку от дерева торчал на одной ноге Филимон.

— Ага, — смекнул Гришка, — вот ты где.

— Ку-ку! — не выдержал Михуца.

И они стали бегать вокруг дерева. Филимон, шумно всплескивая крыльями, пытался ущипнуть Гришку за ноги. Наконец Гришка остановился, и Михуца угодил ему прямо в руки.

— Я тебе покажу предателя, — сказал Гришка, схватив мальчугана за плечи. — Так дам — одни башмаки останутся.

— Хм. — Михуца лукаво поглядел на свои босые ноги.

— Понял? — Гришкины глаза сверкали.

— Ага. — Михуца с невинной улыбкой смотрел на парня.

У Михуциного носа появился увесистый кулак. Мальчуган покорно вобрал голову в плечи. Но тут же, вытянув шею, внимательно осмотрел кулак и не смог скрыть восхищения.

— Ого, какой здоровенский!

— Михуца, Михуца!

Это был голос бабушки. Повернув голову, мальчуган прислушался. Затем обернулся, вызывающе глянул на Гришку, скорчил рожу — бе-е! — и направился в сторону села.

Но Гришка сунул два пальца в рот. Резкий свист пробежал по телу Михуцы мурашками. Он бросился наутек и мчался до тех пор, пока не упал в молодом редком лесочке на берегу реки.

Филимон долго стоял над ним, низко опустив длинный красный клюв. Михуца тяжело дышал и всхлипывал. Здесь можно было выплакаться вволю. Никто не узнает, никто не услышит.

Но что это? Чем тише он всхлипывает, тем громче звучит его голос, тем протяжнее унылые ноты.

Михуца поднял голову. Ого! Он уже молчал, а плач продолжал волновать высокие травы.

— Мамка-а! Мамка-а!

Михуца встал, раздвинул кусты. Прямо перед ним на лысом пне сидела девочка. Из ее огромных, колодезной глубины синих глаз текли слезы.

— Ай! — вскрикнула она и закрыла лицо руками.

Михуца тоже испугался, но все же подошел поближе.

— Ты что?

Девочка молчала.

— Ну чего размамкалась?

Девочка шмыгнула носом.

— Реветь — это знаешь что? — Михуца заморгал ресницами, виновато оглядываясь. — Последнее дело.

Кусты молчали, и только травы о чем-то торопливо перешептывались…

Девочка шумно вздохнула:

— Боюсь я…

— Кого? — Михуца с опаской поглядел по сторонам.

— Бабки Ефросинии… А еще — Диомида.

— Он кто — бандит?

Девочка опустила голову.

— Апостол…

— Апостол?! Он — кто?

— Отстань. — Девочка закрыла лицо руками. — Пятидесятник он… Понял?

Михуца пожал плечами.

— Гляди. — Девочка повернулась к нему спиной, высоко задрала платье.

— Ого! — сказал Михуца.

Ее спина была покрыта частыми кровавыми рубцами.

— Диомид. — Девочка опустила платье. — Грозился в подвал посадить. — Она вытерла слезы. — Мамка молится, а бабка бьет. Говорит — сатану выгоняет. А нечистый никак из меня не вылазиит. Прямо беда!

— Враки это, — сказал Михуца. — Про сатану.

Он задумался. Ему приходилось кое-что слышать о сектантах. Раньше, говорят, в селе их было как грибов после дождя.

Чудаки эти люди! Одни из них любили пугать адом и расхваливать рай. По их рассказам выходило, что где-то в небесах растут сады. На ветвях деревьев круглый год висят груши, персики и сливы. Рви сколько хочешь. Никто слова не скажет.

А еще там, будто бы, текут молочные реки в берегах из овечьей брынзы. Вот уж сказки! А если солнце припечет? Что станется с берегами из брынзы? Ого!

Некоторые из этих людей по субботам ничего не делали. Конечно же, лентяи! Ясно как доброе утро. Они только пели молитвы. Но лоб при этом почему-то не крестили. Почему? Ясное дело — ленились.

И, наконец, третьи. Кажется, эти… пятидесятники…

О них Михуца знал только, что они очень любят мыть друг другу ноги. Мужчина — женщине, женщина — мужчине.

Поставят друг против дружки тазик, опустят в воду ноги и чистоту наводят. Помоют ноги, выпьют винца по глоточку, пожуют крошки хлеба. Потом про загробную жизнь разговаривают…

— Ты чья? — спросил Михуца.

— Харабаджи́… Анна-Мария… Мы с Никой в одном классе учимся.

— Что-то я тебя не видал…

Михуца, открыв рот, с удовольствием смотрел в глубокие глаза Анны-Марии.

Девчонка, смахнув слезу, улыбнулась. Она встала, аккуратно оправила платье.

— Про меня, — попросила она, — не болтай. А не то в подвал запрячут…

— Не дрейфь! — воинственно сказал Михуца, не отрывая взгляда от глаз Анны-Марии, которые словно бы втягивали его внутрь, как мошку тягучая капля меда. — Я тебя спасу.

Глаза Анны-Марии засветились, да так, что, казалось, еще мгновение — и они синими лучами уйдут из орбит.

Махнув Михуце рукой, она исчезла в кустах, а он остался сидеть на камне изумленный, с открытым ртом, беспомощный, готовый с минуту на минуту заплакать — то ли от неведомого горя, то ли от какой-то большой смутной радости, сжавшей его вдруг по-взрослому забившееся сердце.

Еще один этюд на жести

Вместе с бабушкой Василиной и Филимоном Михуца вошел во двор.

У забора сидел Каквас и подавал дедушке Трифану лапу.

У грузовика хлопотали колхозники. Они сгружали вещи.

— Вон те ящики в клуб забросишь, — говорил шоферу председатель колхоза Илья Трофимович. — Гляди, поаккуратней… А эти два здесь оставишь.

Тут же вертелся Димка. Он помогал взрослым вносить в дом инструменты — мастерки, зубила, молоточки.

— Ура! — закричал Михуца. — Димка приехал!

Из-за его спины вытянул длинную шею аист. Димка поднял голову.

— Ну, как тут у вас, — спросил он, лукаво озираясь, — идет процесс урбанизации?

Михуца захлопал ресницами.

— Чего-чего?

— Процесс урбанизации…

— A-а, — протянул Михуца. — Хорошо идет. Спасибо.

Димка довольно ухмыльнулся.

— Я так и знал.

— Давай помогу. — Михуца с завистью смотрел на его мускулистую фигуру. — Не думай — я сильный. Ого!

Димка усмехнулся и снисходительно протянул руку, широко растопырив пальцы.

— Держи пять, Головастик.

— Опять дразнишься, — не подавая руки, хмуро сказал мальчуган. — Пошли, Филимон. — И они с аистом направились к дому.

Филимон гордо шел сзади на своих длинных красных ногах…

За широким дубовым столом сидела Анна Владимировна. Она листала старый альбом с фотографиями. Родика, стоя рядом, вытирала полотенцем чашки.

— Я так рада, что вы приехали, — сказала Родика.

Печерская улыбнулась.

— Здравствуйте, Анна Владимировна. — Михуца с порога протягивал ей руку.

Филимон, взмахнув крыльями, шумно ими захлопал.

— Здравствуй, Михуца. — Печерская потянулась к мальчугану. — Как же ты вырос за год, каким сильным стал!.. Ай, больно, — она шутливо потрясла в воздухе рукой.

Михуца радостно улыбнулся, а Филимон положил ему клюв на плечо.

Женщины занялись альбомом.

— Взгляни-ка, — обрадовалась Печерская, — наше фото…

— Ну негодник! — вскрикнула вдруг Родика. — Зачем ты это сделал? — И она с укором посмотрела на Михуцу.

На групповом снимке лицо чернобородого партизана было перечеркнуто синим фломастером.

— А что он глядит? — Михуца исподлобья бросил взгляд в сторону Печерской. — Предатель!

— Ты-то откуда знаешь? — В голосе Анны Владимировны послышалась горечь.

— А все говорят! — Михуца вскинул голову. — А дедушка Иким сказал: он связного выдал.

— Говорят… — Печерская замолчала, притихли и Михуца с Родиной. — Опять этот дедушка Иким… Не напутал ли он чего?

— А у меня для тебя — сюрприз. — Родика встала, подошла к тумбочке. — Вот, — она выдвинула ящик, достала небольшой, на плотном листе жести этюд. — Дуб, под которым клятву давали…

Анна Владимировна взяла в руки этюд.

— Господи, откуда?!

— Гришка нашел… Внук Самсона Хамурару.

— Действительно, партизанский. — Печерская повертела в руках этюд. — И тоже на жести… И манера письма знакомая… — Она перевернула этюд. — Родика, смотри. Это ведь немецкий штамп.

Михуца сунул голову под руку Анне Владимировне, а Филимон заглянул через плечо.

В комнату неслышно вошел дедушка Трифан, за ним показался Димка.

— Я так думаю, — сказал дедушка, — тебе, Анна, мы отведем каса маре[2]… Ребятишки пускай побегают, а потом не грех и к делу приставить. Бахчу сторожить или еще чего. Стар Иким. Вот кто-то и зарится на колхозное добро…

Димка сидел как на иголках. Ему живо представилось: лодка, мальчишка и черный флаг на длинном шесте, воткнутом прямо в арбуз.

На рынке

Димка с Михуцей легли спать на сеновале. Димка долго не мог уснуть. В щели сарая лезла луна. Сено в углу, словно облитое фосфором, голубовато светилось, слабо потрескивало, шуршало, и создавалось впечатление, что оно дышит.

На стенах сарая в жестких серых листьях висели высохшие ветви с крупными плодами айвы.

Димка с удовольствием вдохнул в себя воздух сеновала.

В тонком аромате сена была горечь, улавливалась терпкость, чудилась острая свежесть молдавского утра, в котором жили запах яблок, зеленой травы и теплый дух чернозема.

Димка вдохнул воздух полной грудью. И у него закружилась голова от этой глубокой свежести, которую не тронули выхлопные газы машин, не коснулись липкие городские туманы…

Когда он открыл глаза, солнце уже встало и тонкими, как соломинки, лучами ощупывало стены сарая.

Димка осмотрелся. Михуцы не было.

— Эй, соня, вставай!

Это кричала бабушка. И, конечно же, ему, Димке. Он выбежал во двор.

По двору, заложив руки за спину, важно расхаживал Михуца. За ним деловито вышагивал аист. Михуца поднял голову, посмотрел на заспанного Димку, радостно ткнул в него пальцем:

— Ого! Соня!

Димка молча щелкнул мальчугана по лбу. И тут же получил удар клювом. Потер поясницу, пошел в дом. Подумаешь, недотроги!

— Ну-ка, соня, догоним маму. — Бабушка Василина повязала платок. — Бери кошелку и марш со мной на базар.

Димка, покраснев, оглянулся:

— Не называйте меня соней. Ладно?

Бабушка посмотрела на его сердитое лицо, на вытянутые губы, примирительно сказала:

— Ладно, дутыш, ладно.

Димка поморщился. Час от часу не легче! Хорошо хоть Михуца не слыхал.

Когда выходили за ворота, он обернулся:

— Может, и карапузика прихватим?

Бабушка с любопытством заглянула в лицо:

— Какого еще карапуза?

Михуца, не дожидаясь приглашения, бросился к ним, а следом степенно пошел было аист. Но мальчуган махнул рукой, и Филимон остался.

Бабушка усмехнулась:

— Михуцу-то? Пускай идет.

Колхозный рынок встретил их теплым запахом дынь, молока, сена, терпким духом вина, звоном ведер, рокотом машин, веселой и шумной перебранкой.

У Димки глаза разбежались. Низкие, грубо сколоченные прилавки были завалены фруктами и овощами.

Синим градом стучали о дно серебристых цинковых ведер тяжелые сливы, толкались алыми боками яблоки; желтыми гирьками ложились на весы груши; белая молочная кукуруза спешила выскочить из треснувших по швам зеленых рубашек.

Лениво догорали жаркие костры помидоров, весело катились в мешки молодые грецкие орехи; из-под посиневших баклажан высовывались, как бы дразня, стянутый в связки чеснок, красные злые языки перца; поеживались от утренней прохлады, покрываясь гусиной кожей, огурцы; золотой крупной непроливающейся росой ложился на прилавки виноград, и, наконец, выкатывались из мешков ядра арбузов.

Это был настоящий колхозный рынок. Мужчины, дымя сигаретами, толпились у бочек. Вино искрилось, переливалось в кружках и стаканах, било фиолетовой струей в ведра, бочонки и жбаны.

— Слыхал? — спросил старичок высокого парня в соломенной шляпе. — Говорят, в село кубинцы приехали!

— Точно, Кула́й. У тебя свежая информация.

— Куба — это как же по-нашему?

— По-нашему? — Парень усмехнулся. — А по-нашему очень просто, дед. Гляди. — И он стал чертить прутиком на песке:

КОММУНИЗМ

У

БЕРЕГОВ

АМЕРИКИ.

— Читай сверху вниз: Куба. Ясно?

Димка улыбнулся. Во дает! Это действительно по-нашему. Сам бы он не додумался.

Бабушка с Михуцей ушли далеко вперед, и Димке пришлось их догонять.

И вдруг в этой сумятице, в этом шуме и гомоне кто-то радостно вскрикнул:

— Димка, привет!

Из-за огромной корзины с арбузами выглянула остроносая черноглазая девчушка. Это была Ника, внучка Федора Ильича Кайтана.

Димка махнул рукой — ладно, мол, здорово, но только, ради бога, не приставай.

Он терпеть не мог эту липучую девчонку: маленькая, но въедливая, как ржа.

Ишь ты, Димка! Михуца тебе товарищ. А какой он ей Димка? Никакого уважения у этой молодежи…

Он невольно провел пальцем под носом и с удовлетворением нащупал под ним слабую шелковую поросль. Мужчина, ничего не скажешь!

Димка отвернулся и… широко открыл глаза. У корзины с арбузами стоял вчерашний мальчишка. Солнце забралось ему в кудри, и они горели красной медью.

Рядом с ним длинный парень лет шестнадцати присел на корточки и, казалось, дремал, а рыжий тем временем осторожно откатывал ногой полосатый арбуз.

Колхозница, болтая с соседкой, ничего не замечала. Длинный парень подхватил арбуз и стал не спеша уходить.

— Стой! — закричал Димка, бросаясь вдогонку. — Держите его!

Люди засуетились, не зная, кого держать, кинулись за Димкой.

Рыжий побежал и с криком «Вот он, держите!» сделал Димке подножку.

Димка упал, задев корзину с яблоками. Она сорвалась с прилавка, яблоки весело покатились по земле.

Какой-то парнишка — худой, белобрысый, с большими серыми глазами — подал ему руку.

— С приехалом! — Он рассмеялся. — Так сказать, с мягкой посадочной…

— Смешно, да? — сказал Димка и потер колено. — Я вот тебе… — но тут же, забыв об ушибе, вскочил. — Ион, ты?..

— Четырнадцатый год Ион, — солидно сказал парнишка.

— Дружище, — Димка похлопал приятеля по спине, — как ты тут?

— Нормально. — Он огляделся: — Ты — что, Думитраша не знаешь? Это же Гришкин хвост. Забыл?..

— Подумаешь, знаменитость, — сплюнул Димка. — Не помню.

Плевок через дырку в зубах получился роскошный.

Ион с завистью проследил за его полетом.

— …Надо же!.. — волновалась колхозница. — Отвернулась на минутку и вот…

И тут вдруг из-за корзины снова выглянула Ника.

— Это не он, не он! — крикнула она, чуть не плача. — Слышите? Не он! — и взмахнула белой худой ручонкой: — Глядите, вон они бегут…

Мальчишки во весь дух неслись по улице, куры в ужасе шарахались в подворотни.

— Ну ладно, — сказал Димка девочке. — Спасибо. Только зря ты лезешь не в свои дела. — И обнял Иона за плечи.

— Что дома новенького? — спросил Ион.

— Да все так же, — сказал Димка и наклонился к корзине.

Вместе с Ионом они быстро собрали яблоки. Поставив корзину на место, они пошли вдоль пестрых рядов.

— Вон, погляди, — Ион указал пальцем на гору арбузов, на которых ножом была искусно вырезана буква «Г». — Это все Гришка Стынь-Трава расписывает.

Димка машинально посмотрел на арбузы. Где же, наконец, мама? Ага, вот и она. Стоит у лотка. На лотке — яички. Мимо, бросив на нее острый взгляд, идет какой-то человек в серой кепке. Димке врезались в память его узкие черные, с каким-то фосфорическим блеском глаза.

— Ну что? — нетерпеливо спрашивает маму крестьянка. — Берете?

Но мама не слышит. О чем-то думает… О чем? Почему так побледнело ее лицо?

— Да, да, конечно, — кивает она, подставляя плетеную корзинку.

Человек, сдвинув кепку на лоб, затерялся в толпе.

— Ма-а! — крикнул Димка. — Мы еще погуляем, ладно?

Мама молча кивает. Что ее так встревожило? В другое время Димка подбежал бы к ней, но сейчас… Рядом шагает Ион. А вдруг подумает, что Димка маменькин сынок?

…А мать стояла у лотка, но видела себя на дороге посреди белой зимы в одном из сел Молдавии. В рваном старушечьем платке шла она на задание. Снег сухо поскрипывал под ногами, мороз леденил щеки.

В конце переулка Анна заметила одинокую фигуру. Стоял этот человек, как-то странно вытянув шею.

Что делать? Вернуться? Но тогда на нее непременно обратят внимание. Сзади слышались чьи-то тяжелые, мерные шаги. Анна решила идти вперед.

Вдруг калитка, у которой стоял человек, отворилась, и на улицу осторожно вышел мальчишка в худых валенках и заплатанной ушанке. В руке он что-то держал. Глазенки его радостно поблескивали.

Он снял ушанку, опустил в нее то, что держал, и тут человек у калитки выпрямился. Ловким ударом он выбил из рук мальчонки ушанку. Тот вскрикнул и, всхлипывая, побежал прочь, часто оглядываясь и спотыкаясь. То же случилось со вторым, а потом и с третьим мальчуганом.

Что же происходило за забором? В широкую щель был виден двор. Толстый немецкий солдат собрал вокруг себя толпу голодных мальчишек. Подле него, на скамье, стоял высокий плетеный кошель с яичками. К кошелю тянулась длинная очередь. Дети подходили к солдату, он опускал в их красные ладошки яйцо, и они бережно несли его, внимательно глядя себе под ноги.

Выходили за ворота поодиночке, и тогда человек у калитки, усмехаясь, метким ударом выбивал из осторожных ладошек хрупкое яичко. Оно падало, разбивалось об лед, растекаясь оранжевой лужицей.

Зачем он это делал? Развлекался? Неужели детские слезы доставляли ему радость?

Человек преградил Анне дорогу. Его узкие черные глаза сверкнули.

— Куда идем, красавица? — Он сдвинул со лба серебристую папаху, выпустив из-под нее смоляной казацкий чуб.

— Гриню́к! — позвали со двора. — Гринюк! Где ты, грязная свиня?

— Момент, — хрипло ответил человек и еще раз тяжело глянул на Анну: — А ты — погодь…

Такой взгляд можно было запомнить на всю жизнь. Он, казалось, проникал внутрь тебя. И даже чудилось, что глазам от него становится больно — столько злости он нес в себе и в то же время какого-то неестественного, лихорадочного блеска.

Как только Гринюк шагнул за калитку, Анна бросилась бежать…

Позже она видела в лесу труп человека, похожего на полицая Гринюка. Вот и все, что было ей известно.

И теперь эти глаза… Как зло они смотрели… Впрочем, возможно, она преувеличивает. Проклятая женская мнительность! Ну какая связь между человеком в серой кепке, случайно встреченном на рынке, и полицаем, которого она видела один-единственный раз в оккупированном селе? Да и лица-то толком не запомнила. Так, одни глаза…

Печерская задумалась. Все можно изменить. Это верно. А вот глаза… Глаза новые не вставишь.

Смутное беспокойство не покидало ее. Нет, муж был прав: не стоило опять ехать в эти края. Можно было отправить барельефы с одним из молодых скульпторов. Установили бы и без нее.

Как могла она думать о покое здесь, где когда-то за каждым углом ее подстерегала смерть!..

Вечером Печерская рассказала подруге о встрече на рынке.

— Успокойся. — Родика махнула рукой. — Прошло столько лет. Гринюк скорее всего мертв. А если даже предположить, что жив, то что же погонит его в наши края? Что еще остается? Злой взгляд человека? Мало ли на свете злых глаз!

— Да, конечно, — вздохнула Печерская. — Но все-таки… После того, что пережито, за небольшим злом невольно чудится большое… Подозрительной я стала. Это верно. По дороге встретила художника. И вот снова блажь: его лицо мне кажется знакомым…

Щелкнул выключатель. Комната погрузилась во тьму. А Димка, вспоминая разговор матери с Родиной, еще долго ворочался с боку на бок.

Гринюк, наверное, мертв… А кто этот человек в серой кепке? Почему он так смотрел на мать? Может, ей угрожает опасность?

Димка взглянул на Михуцу. Мальчуган все слышал. Он лежал с широко открытыми глазами и сопел. Видимо, разрабатывал план «операции». Надо думать, завтра же вместе с аистом этот сельский «детектив» приступит к поискам «диверсантов»! А как же! Разве есть на селе мальчишка, который бы что-нибудь не искал?

Знакомство с маэстро

По берегу Днестра шли двое: мужчина в черном берете, плотный, с узкой, клинышком, бородкой и паренек лет четырнадцати. Он нес походный этюдник. В траве стрекотали кузнечики, над цветами кружили пчелы. Раздвинув камыши, паренек молча кивнул в сторону лодки.

— «Стрела», — прочитал мужчина.

Они не спеша направились к лодке. Длинным шестом паренек оттолкнулся от берега.

«Стрела» бесшумно заскользила по воде. С двух сторон их окружили живые зеленые стены камыша. Ветер едва заметно шевелил его коричневые султанчики.

Неожиданно перед ними вырос остров. Лодка уткнулась в песок. На берегу мужчина осмотрелся и заметил в зарослях шалаш.

— Ерошка, — сказал он пареньку. — Этюдник поставишь вон там, под кустом.

— Вас понял, — Ерошка понес ящик в указанном направлении.

— Слушай, — мужчина глядел ему вслед, — тебя мать не бранит?

— За что?

— А за то, что со мной бродишь?

— Вот еще, — пожал плечами Ерошка. — Сейчас каникулы. Все равно делать нечего.

— Так уж и нечего…

— Ну, может, и есть. Да неохота. У нас в году перегрузочки — закачаешься.

— Ладно, ступай.

Мужчина подошел к шалашу. Отодвинув камышовый щит, шагнул в шалаш. А Ерошка, услышав шум, остановился.

По берегу мчался Гришка. По его красному лицу струился пот. Сзади, спотыкаясь, бежала Ника.

— Там они, — ткнула она пальцем, — на острове! — И свернула в кусты.

Ерошка, заметив их, лег в траву.

— Эй, на острове! — крикнул Гришка. — Зачем «Стрелу» угнали? Ерошка! — Гришка прислушался. — Уши оторву за лодку.

Но ответа не последовало, и Гришка, не раздеваясь, бросился в воду…

Войдя в шалаш, мужчина даже отступил на шаг от неожиданности. Тут была настоящая выставка рисунков: холмы в зеленых виноградниках, словно в мерлушковых шапках, залитые оранжевым солнцем долины; жилистые подсолнухи в желтых шляпах, портреты колхозников, партизан, деда Икима (под этим рисунком стояла шутливая надпись «Директор арбуза»); распятие Христа…

В шалаш, обдав незваного гостя брызгами, влетел Гришка.

— Вы кто? — Он едва перевел дыхание. — Что вам здесь нужно?

Мужчина обернулся.

— Погоди. — В его руках был один из Гришкиных рисунков. Он не спеша прочитал: — «Партизанский дуб». Копия Хамурару»… Кто этот Хамурару?

— Ну я. Что дальше?

— Ты? Интересная работа… А где взял оригинал?

— В штольне.

— В штольне?

— Ну да. Там много картинок. Только вот лаз завалило.

— А в какой… штольне?

— Не помню. Фрицы, видать, туда вещички свезли. Ящики всякие…

— Интересная работа, — повторил незнакомец и повертел в руках рисунок. — Любопытно бы на оригинал взглянуть.

— Да я его тетке Родике отдал. Она тут партизанила. Собирает…

— Недурно. — Незнакомец взял набросок распятия. — Весьма.

Он присел, положил рисунок на колени, достал из кармана остро отточенный карандаш, сделал несколько штрихов. — Вот только бы слезу ему пустить… — и умело нарисовал крупную длинную слезу.

Гришка восхищенными глазами глядел на незнакомца.

— Здо́рово, вот здорово! Совсем как настоящая.

— Настоящая, говоришь? — Незнакомец помолчал. — Слушай, ты где распятие рисовал?

— Да вон там, на перекрестке, у кладбища, — указал Гришка. — Про него, знаете, небылицы плетут. Чепуху разную. Старики говорят, как закрыли на селе церковь, Христос настоящими слезами плакал… Солеными. — Гришка рассмеялся. — Давно, правда, было.

Незнакомец задумчиво погладил бородку, попросил:

— Расскажи о распятии… Занятно.

— Да что рассказывать? Христос больше не плачет — смирился. Клуб на селе работает. И никого до сих пор гром не разразил. Сочиняют старики. Кто им поверит? Разве что инвалиды…

— Занятно, — повторил незнакомец. — Ну лады. — Он полез в карман, достал оттуда уголь: — А вот это — тебе. Держи.

— Мне?

Гришка взял уголь, заглянул в глаза незнакомца.

— Вы художник?

Мужчина пожал плечами.

— Разхуд я.

— Разхуд? — Гришка удивленно вскинул брови.

— Ну разъезжий художник, что ли… «Нынче — здесь, завтра — там».

— Как звать вас?

— Теодо́р Пантеле́ич. Впрочем, зови маэстро. Так проще. — Он расстегнул ворот серой рубахи, достал из кармана большой клетчатый платок. — Жарко. Скупнемся?

Гришка усмехнулся.

— Пожалуй. — С его брюк и рубахи стекала вода.

Маэстро вышел из шалаша.

— Ерошка!

Паренек опасливо высунул голову из травы.

— Я здесь.

— Здоров ты спать, бродяга. Пошли.

— Я мигом! — Ерошка стал собирать этюдник.

Гришка с маэстро направились к лодке.

— Тут заводь, — рассказывал он. — Большеннейшая! И рыбы — завались. Белоглазка встречалась. А однажды пацаны вырезуба поймали! А так больше карась да уклейка…

Они подошли к лодке.

— Моя шлюпка, — с гордостью сказал Гришка.

— Ты хозяин, — похвалил маэстро. — Правильно. Все должно быть свое… — Он посмотрел на небо, на землю, широко повел рукой. — Все! Как в песне: «И все вокруг мое!»

— А ловко вы ее у меня… — кивнул Гришка на лодку. — Как слезу с ресницы смахнули.

Маэстро молча ухмыльнулся. Ерошка, вобрав голову в плечи, влез в лодку и закрылся этюдником.

— Ладно уж, — великодушно бросил ему Гришка. — Живи пока.

Ерошка с облегчением выпрямился, положил этюдник на колени.

Длинным шестом Гришка оттолкнулся от берега. Лодка тяжело поплыла, раздвигая камыш. Гришка стоял на корме, глядел на большое красное солнце. Оно медленно поднималось из-за холма. Завтра он придет сюда засветло и попробует его написать.

Между тем маэстро решил искупаться. Он снял джинсовые брюки, аккуратно сложил («Держи, Ерошка!»), стянул серую рубаху («Прими, Ерошка!»), сбросил туфли на микропористой подошве («Пристрой, Ерошка!») и, вытянув руки, повалился за борт.

Через несколько минут, фыркая и отплевываясь, влез в лодку и лег на спину, прикрыв грудь рубахой. Из-под нее выползал четкий контур татуировки — синяя могила. Маэстро закрыл глаза и притих.

Выждав несколько минут, Гришка осторожно потянул к себе край рубахи. Вся грудь маэстро была в татуировке. Почти на самом животе удобно расположилась могила с крестом, а над ней, через всю грудь, крупными буквами шла какая-то надпись. На руках застыли твердые бугры мускулов, короткая шея напряглась.

«Сильный», — отметил про себя Гришка.

Маэстро приоткрыл один глаз, потом второй и, как бы прочитав Гришкины мысли, спросил:

— Силой помериться желаешь?

Гришка смутился.

— Красивая татуировка…

Маэстро молча потянул на грудь рубаху.

— Любопытный ты, однако. — Он откровенно зевнул. — Ерунда все это, проказы юности. — Маэстро махнул рукой и, сев, натянул рубаху. — Так, говоришь, не плачет больше?

— Кто? — не понял Гришка.

— Иисус Христос.

— A-а, вы об этом… Нет, не плачет.

— Хорошо живет, — усмехнулся маэстро. — Слушай… Есть тут у меня один подрядец… А тебе практика нужна. Не поможешь? Я из тебя ба-альшого художника сделаю! Помощника разхуда. Звучит?

— Правда? — Гришка резко взмахнул шестом, лодка накренилась. — Нет, это правда?

Маэстро улыбнулся.

— Вот тебе моя рука. Только не утопи, пожалуйста. — Он надел брюки, сел на скамью. — Родители-то у тебя есть?

— Отец помер, — сказал Гришка. — Мать болеет, деда еще в войну убили. — Он помолчал. — Дед тут партизанил. А их отряд кто-то выдал. — Он снова помолчал. — Докопаться бы мне!..

— Следствие ведут знатоки, — подмигнул маэстро.

Но Гришка не принял шутку.

Лодка между тем подплыла к берегу, и маэстро ступил на землю.

— Ну лады, бывай. — Он вместе с Ерошкой пошел вдоль берега. Пройдя несколько шагов, остановился, помахал Гришке рукой. — Увидимся.

Гришка радостно закивал.

«Космолет»

Всю ночь Димке снился рынок, колхозники, арбузы; путник с бородкой, плачущий Михуца, аист Филимон и человек в серой кепке, который, искоса посматривая на маму, доставал из кармана нож…

— Ма-а! — закричал Димка и… проснулся. Протер глаза. Рядом лежал Михуца, тихонько всхлипывая.

— Ты что?

— Больно дерешься, вот что, — вздохнул Михуца.

Внезапно створки окна распахнулись. В окно просунулась зеленая ветка акации, полная утренней свежести и аромата. За ней показалась и тут же скрылась голова Иона. Через минуту он уже был в комнате.

— Экстренное сообщение! — закричал Ион с порога. — Работают все радиостанции мира! «Космолет» выходит на орбиту.

В одной руке он держал транзистор, в другой — цинковый серебристый цилиндр. Крупными красными буквами на нем было написано: «Космолет».

Димка бросился встречать приятеля.

— Осторожней, косолапый, — сказал Ион, прижимая к груди аппарат. — Ракету-носитель помнешь.

— Ух ты-ы, — не выдержал Димка.

— Ну, как? — глаза Иона блестели.

— Здорово!

— Айда запустим.

— Айда.

— Товарищи конструкторы, — сказала Анна Владимировна, входя в комнату со шкатулкой. — Я ненадолго прерву совещание. — Она светло улыбнулась. — Дим, ты помнишь, где живет Кайтан?

— Угу.

— Так вот, отнесешь эту шкатулку.

— Ну ма-а…

— А потом займешься своими делами.

Димка нехотя взял шкатулку.

— Что-то голова разболелась. — Печерская потерла виски и вышла из комнаты.

— Запустим, не бойся. — Димка потрепал друга по плечу. — Интересно, что в ней? — Он легонько встряхнул шкатулку: — Звенит.

— Может, медаль?

В окно кто-то заглянул — мелькнули черные глаза, остренький нос. Ион усмехнулся.

— Невидимки за работой.

За окном послышался глухой шум. Ребята бросились к окну. На земле лежала груда красных кирпичей.

— За мной, — сказал Димка.

Под окном Ион взял увесистый кирпич.

— Эй, тютя, — крикнул он, озираясь. — Я — кирпич! Иду на сближение.

Но никого не было, и они поплелись к дому Кайтана. Толкнув дверь, над которой широко раскинулись оленьи рога, вошли в коридор. На стене висела картонная табличка: «Личный дом-музей Федора Кайтана». Вдоль стен тянулись стеллажи с реликвиями боевой славы.

Тут были фотографии партизан, мятый алюминиевый котелок, прострелянная книга стихов Маяковского, обломок плоского немецкого штыка, множество реликвий партизанского быта.

Над скульптурами, вырезанными из корневищ, простирал неохватные крылья орел. На стенах висели картины, изображавшие батальные сцены.

Ребята с интересом рассматривали экспонаты.

В коридор вышел еще довольно крепкий старик.

— А у нас, внучка, гости, — сказал он, улыбаясь. — Входите, не стесняйтесь.

Ребята вошли в большую светлую комнату. Как и в коридоре, вдоль стен здесь тянулись стеллажи. Под стеклом небольшой витрины лежала сабля.

Подле массивного письменного стола сидел Гришка. Он вертел в руках немецкий рыцарский крест, а Ника, внучка Кайтана, не сводила с Гришки глаз.

Димка протянул Кайтану шкатулку.

— Это вам.

— Спасибо, — сказал Кайтан. — А что же мать не пожаловала? — Голос его дрогнул. — Забыла старика.

Димка растерялся, развел руками.

— Что вы, — вмешался Ион. — Ей просто нездоровится. Не думайте. Она обязательно придет.

Кайтан положил шкатулку на стол. Гришка тут же взял ее в руки, стал вертеть. Ребята сердито переглянулись. И чего, спрашивается, лезет в чужие дела? Чего рассматривает? Уж больно он любопытный!

Подхватив «Космолет», они выбежали на улицу. Ника увязалась за ними.

— Слетаем на кладбище, — предложил Ион.

Холм они «взяли» штурмом. На кладбище у муравейника сидел с лупой Михуца. Он очень обрадовался их приходу. Рядом с ним, вывалив красный шершавый язык, радостно бил хвостом по земле Каквас.

Когда продирались сквозь заросли, Димке показалось, что впереди мелькнула серая кепка человека, которого он видел на рынке. Затем вслед за кепкой прошмыгнул черный берет.

Что делают здесь эти люди? Димка осторожно раздвинул ветви. Ни души. Куда же они подевались? Он притаился. И вдруг услышал негромкие голоса.

— Агитки пишешь, — проговорил низкий, грубый голос, — плакаты разные. Брось ты свою самодеятельность.

— Это мой хлеб, Панаи́т, — сказал высокий капризный голос. — Черный хлеб искусства.

— Черный? — с иронией повторил Панаит. — Хлеб, кстати, может быть и белым. Не находишь? И даже с маслицем.

— Но, Панаит, пойми… — Высокий голос задрожал. — Жить-то надо!

— Жить? — усмехнулся Панаит. — Это конечно. Только вот тебе мое слово: не мельтеши со своей агиткой. Уезжай-ка лучше из села подальше.

— Ну, знаешь!..

Димка сделал шаг, выстрелил сучок, и голоса пропали. Слышно было только, как жужжат пчелы да цвирикают где-то на деревьях птицы.

Димка огляделся. Куда же исчезли эти люди?

Тем временем ребята поднялись на вершину холма. Справа от них была старая овчарня, неподалеку — обелиск братской могилы.

Они прошли, не заметив Думитраша, рыжего приятеля Гришки. Перед ним на стволе высохшего дерева висел большой лист бумаги с концентрическими кругами.

В руках у Думитраша был самодельный лук, на боку — колчан со стрелами.

Думитраш тщательно прицелился. Тетива натянулась, стрела со свистом ушла в сторону дерева. Он подошел к нему, выдернул стрелу, огляделся.

— Товарищ Генеральный конструктор! — весело закричал Димка. — Разрешите приступить к испытаниям? — И, вытянувшись, приложил руку к голове.

Михуца тоже вытянулся, подхватил сползавшие штаны, приложил к голове руку.

Филимон замахал крыльями, затрещал и захлопал клювом, но, заметив, что хозяин замер, успокоился. И только Каквас не мог сдержать восторга — он самозабвенно колотил хвостом по земле.

Думитраш из-за ствола наблюдал за ребятами. И чего шумят? Чего суетятся?

Но вскоре увидел, как они установили на земле серебристый аппарат, как подожгли шнур и отбежали в сторону, услышал, как Димка стал считать:

— Четыре… три… два… один… Пуск!

Взметнулся огонь. Аист, всплеснув крыльями, отскочил в кусты.

«Космолет» ушел в небо. Черная туча дыма щипала глаза, лица ребят покрылись сажей.

— Ура! Ура! — кричали они, не сводя ярких глаз с аппарата. — Ура! Летит.

— Летит, летит! Ого! — кричал Михуца. — О-го-го!

Аппарат плавно летел над кустами, молодыми деревцами, а внизу бежали, задрав в небо головы, спотыкаясь и падая, ликующие мальчишки. Ника от них не отставала. И летели по ветру сбитые ею белые парашютики одуванчиков.

Опережая всех, захлебываясь и повизгивая, катился вниз счастливый пес Каквас.

И только бедный Филимон спешил от ребят прочь.

Но вот «Космолет» стал снижаться. Аппарат летел на небольшом белом парашюте, и Каквас, заметив, что он приближается к земле, стрелой кинулся к нему.

«Космолет» упал у дерева, за которым стоял Думитраш. Каквас прыгнул, схватил парашют.

— Отдай, отдай! — Думитраш, не выдержав, взял палку и замахнулся.

— Не смей бить собаку, — подскочил Михуца.

Думитраш рассмеялся ему в лицо, но палку все-таки бросил.

— Эй, вы! — закричал он ребятам. — Убирайтесь-ка подобру-поздорову. Гришка придет — косточек не соберете.

— А ты кто такой? — Димка выставил вперед крепкое плечо.

— Пойдем, — шепнул Димке Ион. — Не то и вправду Стынь-Трава придет. С ним шутки плохи…

— А чего он?..

Ребята пошли к обелиску. На сером камне был выбит длинный список погибших партизан.

— Аба́бий, — прочитал Димка, — Безборо́дько, Мороза́н…

В конце списка углем была приписана фамилия Хамурару.

— Опять?.. — Ион нахмурился, подошел к обелиску, стал стирать надпись.

Над его головой просвистела стрела.

— Эй! — замахал руками Думитраш. — Оставь надпись.

— Выключи звук, — оборвал его Димка.

— До каких пор, — крикнул Ион, — памятник пачкать будете?

— Не предатель он. — Думитраш медленно пошел к старому дереву.

Ника помахала ему рукой.

— Пока!

— За «пока» бьют бока, — сердито бросил Думитраш.

— Нахалюга этот рыжий, — сказал Димка.

— Адъютант его превосходительства, — без тени улыбки добавил Ион. — За Гришкой лук таскает.

И было непонятно — восхищается он или осуждает Думитраша.

— А у Филимона — ого! — из хвоста перья дергает. Для стрел.

— Парни… — Димка задумался. — Может, Хамурару и не предатель вовсе?

— Дед Иким говорит, — вздохнул Ион. — А Гришка не верит… Мы надпись стираем, он — пишет…

Вдруг они услышали лай Какваса, который затем перешел в тонкий, щенячий визг. Пес выполз из кустов, жалобно скуля, встал, отряхнулся и густо залаял.

Ребята бросились в кусты. В зарослях была глубокая яма. Они заглянули вниз. Еще совсем недавно здесь кто-то копал. Свежие комья земли были разбросаны повсюду, а в куче сухих листьев валялась лопата. Ее острый край сверкал, словно был покрыт никелем. Но где же тот, на кого лаял Каквас? Ребята огляделись. Никого. Притихшие, они пошли к Днестру.

От реки тянуло прохладой, сырым запахом рогоза. Этот воздух хотелось пить, как воду в зной — мелкими, экономными глотками, задерживая подольше во рту, чтобы продлить удовольствие.

На реке покачивался катамаран. На перилах плота сушились пестрые шерстяные свитера аквалангистов, желтые махровые полотенца.

Коренастый парень в синем мохнатом халате лежал на надувном матраце. Другой — высокий — возился со снаряжением.

У берега по самые оси в воде стояла телега с бочкой. Старик, ворча, наливал в нее воду цинковым ведром.

— Ишь, не торопятся! Тилигенты на плоте.

— Не шурши, Хмурый, — лениво отвечал ему высокий аквалангист. — Точно камыш, волнуешься… Будет тебе танк. Дальше дна не уйдет.

— Какой танк? — спросил Димка, но аквалангист не ответил.

Хмурый помахал ребятам рукой.

— Ходите-ка сюды.

Ребята подошли к старику.

— Дружок сказывал. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Перед смертью. Помру, говорит, и танк со мной в могилу уйдет.

Михуца округлил глаза.

— В могилу?!

Но Хмурый, махнув рукой, продолжал:

— Я, говорит, танк видал. В реке, у села. Из воды башня и пушка при ей… Давненько, правда, дело было. Годочков эдак тридцать с лишком назад. Сам хотел сыскать. Да время вышло…

Димкины глаза загорелись.

— Ищут танк?

— А чего ж? — Хмурый зачерпнул ведром воду. — Очень даже просто. Ищут. — Он вылил воду в бочку. — Теперь всё находют. — Хмурый нагнулся. — Да только вовсе не танк ищут. Кому он нужен? Имя человека ищут. Все село, почитай… Кто он есть такой? Из каких краев?

Высокий аквалангист уже стоял в полном облачении спиной к воде. Присев, он пружинисто оттолкнулся от катамарана, повалился за борт. Ребята проводили его завистливыми взглядами.

Хмурый посмотрел в сторону плота, взял в руки вожжи.

— Находют, — повторил он и огрел коня кнутом.

Конь вздрогнул, оскалил зубы, потянул телегу из речки.

— Давно ищут, — сказал Ион. — Метров пятьсот обследовали. Ничего.

— А что теперь? — спросила Ника.

— Теперь геофизики придут.

— Вот бы танк найти, — вздохнул Димка.

Встреча в лесу

Увидев в селе Гринюка, маэстро долго сомневался: он ли? Узнать его было почти невозможно — пластическая операция изменила лицо, голос стал хриплым, глухим. Но вот глаза…

На чужом, каком-то «пустынном» лице жили знакомые глаза. Черные, с острым металлическим блеском.

Привыкший наблюдать, Теодор давно подметил: есть такие лица — «пустынные», они встречаются порой у грузчиков, живущих на отшибе, за железнодорожной станцией, в глухом темном переулочке, где мало людей, где под шатким забором всегда сухой бурьян, где бездомный ветер одиноко промышляет в пыльных кустах. И лица у таких людей тоже пыльные, жесткие, с резкими морщинами, словно отпечатками высохших былинок.

Маэстро вспомнил недавнюю встречу на кладбище.

— Гринюк? — спросил он неуверенно.

Человек в серой кепке спокойно посмотрел ему в лицо.

— Здравствуй, Теодор, — сказал он так, словно они расстались вчера. — Меня зовут Панаит. Запомни…

Кресты кладбища заставили память маэстро вынести на свет их самую первую, еще довоенную встречу.

Много лет назад Гринюк подрядил его, тогда еще мальчишку, расписывать в селе крест. Пришел Теодор из города в поисках куска хлеба. Был он тогда любознательным пареньком, и каждое слово этого человека ловил на лету.

Чуть свет они направились в сторону кладбища. На перекрестке дорог стоял высокий крест. Под зеленым, сделанным из кровельного железа навесом, висела фигурка распятого Христа.

Выточенная из дерева, она была аккуратно приколочена к кресту гвоздями. Из открытых ран сочилась яркая кровь. Художник не пожалел краски. Но особенно тщательно выписал он глаза.

Старики из Виорен утверждали, что когда-то Христос плакал настоящими слезами, и посылали молодых целовать крест. Об этом распятии рассказывали легенды. В солнечный день Христос начинал плакать. Говорили, кто соберет эти слезы, навсегда излечится от всех недугов. Но вот беда: Христос, по подсчетам стариков, уже лет двадцать не плакал. И как ни молили его, не уронил ни единой слезы…

Предложение Гринюка обновить распятие понравилось Теодору. Он был польщен: с такой просьбой могли обратиться только к настоящему художнику. А ведь он был всего лишь босоногим самоучкой. И вдруг — реставратор!

Гринюк подготовил краски, и работа началась. Но почему-то делалось это втайне, на утренней заре, когда горизонт еще даже не успевал порозоветь.

Наконец, работа была завершена. Теодор ликовал. Скоро все увидят, на что он способен.

Но тут выяснилось, что похвастаться тоже нельзя. Гринюк желал, чтобы художник остался неизвестным. Почему? Экая досада!

— Настоящий художник, — сказал Гринюк, — в тени должен быть. Ранний плод горек бывает. Откроешься людям смолоду — себя потеряешь. А перебродишь, как вино, выдержишь характер — крепок будешь. Да и завидовать станут. Мастер!.. Вон, погляди, — он махнул рукой в сторону кустов. — Кизил. Незавидный вроде куст. А про него народ легенду сложил. — И рассказал Теодору эту легенду…

Как-то весной увидел будто бы цыган расцветший куст. Вокруг только-только еще проклюнулась трава, кое-где выбрызнули из земли и застыли стебельками синие струйки подснежников. А этот куст стоял как на празднике — разодетый в свежую зеленую листву, осыпанную, как блестками, звездочками цветов.

Увидел цыган куст и поднял лицо к небу.

— Боже, дай мне этот куст.

Выглянул из-за тучи бог, поморщился, почесал многодумный затылок.

— Жалко? — спросил цыган.

— Что ж, — сказал бог, — воля твоя. Бери.

Цыган потер руки. Теперь у него в селе будут первые плоды!

Но вот прошло время. Черешни принесли свои красные, блестящие, словно покрытые лаком, ягоды; за ними клейковатые вишни; яблони, груши и абрикосы…

А на его кусте по-прежнему не было плодов.

Цыган был вне себя от горя. Проклятый куст! Откуда ты взялся на бедную голову цыгана? Ни единого плода не родили твои яркие цветы!

И только осенью, когда цыган потерял надежду, среди зеленых пыльных листьев этого куста появились жаркие угольки плодов.

Не знал цыган, что кизил зацветает раньше всех, но зато плоды приносит последним, когда другим уже нечем похвастаться. Да какие плоды! Кусты кизила, словно алые костры, освещают тогда нищий лес со всех сторон!..

Легенда понравилась Теодору, но не успокоила. Уж больно хотелось, чтобы люди узнали, кто обновил крест!

…На следующий день по селу прошел слух: плачет Христос. Настоящими слезами, солеными… Ярко светит солнце, а Иисус плачет. Теодор не верил своим ушам. Этого не может быть! Еще вчера он сам расписывал его глаза, а Панаит подавал синюю краску. И вдруг это чудо. Не может быть!

Он поспешил к распятию. У креста уже толпился народ. Христос плакал. Глаза его, глубокие, печальные, туманились неторопливой слезой.

— Что будет? — вопрошал Гринюк, глядя в толпу. — Господи, что будет?

— Чудо! — кричал сельский пьяница Стругураш. — Явление Христа народу!.. Эй, ты, дай монету, — дергал он крестьянина за рукав. — Я тебе глаза открыл.

— Гляди, как бы тебе не закрыли, — отстранялся крестьянин.

— Иисус плачет, — хныкал калека на костыле. — Слезоньки соберу. Ногу омою…

— Дурак ты, Кацаве́ля, — строго бросила женщина в черном платке. — Ничего тебе не поможет.

— Это почему? — Калека схватил костыль.

— Не ту веру исповедуешь… Господь бог в сердце каждого, а ты мертвецу поклоняешься. Перед крестом деревянным лоб бьешь…

— Как так?

— Господь с пророками беседует. Через них слово в народе сеет. В живого господа надобно верить… В живого.

— Кто ты?

Женщина вплотную приблизилась к калеке.

— Слуга господня Ефросиния, — и надвинула на лоб черный платок. — Вон в кого верить надобно, — женщина указала длинным худым пальцем на Гринюка. — Святой человек…

Но тут вдруг из толпы выдвинулся щупленький седенький человечек. Это был сельский почтальон Курла́т, большой по тем временам грамотей.

— А насчет Христоса, — сказал он спокойно, — брехня. Все брехня. Что ты хнычешь? — обернулся он к калеке. — У него же соль в глазах. Понимаете? Соль!.. Это я вам говорю, почтальон Курлат.

Толпа тесно придвинулась к человечку. Ему верили. Уж если говорит сам почтальон, в этом что-то есть.

Теодор был возмущен. Какая соль? Он же сам, своей собственной рукой написал глаза Иисуса и ни о какой соли не может быть и речи!

— …Потому и плачет, — продолжал почтальон. — Дождь пройдет, а наутро под солнцем краска соль выделяет. Поняли? Все очень просто. В краску подмешали соль. Не верите? — Он ударил себя в грудь: — Честь Курлата!

Толпа ахнула. Эхом покатились слова:

— Честь Курлата!

— Слыхали? Честь Курлата!

Теодор был смущен. А вдруг человечек прав? Но ведь тогда это обман. Зачем понадобилось Гринюку дурачить бедных людей?

Он посмотрел на своего наставника, но тот осторожно приложил к губам палец…

Вторая встреча произошла уже во время войны. Но лучше было о ней не вспоминать…

Теодор поежился. Теперь, как и много лет назад, Панаит прикладывал к губам палец.

Неожиданно он придвинулся вплотную и схватил маэстро за ворот.

— Что ты за мной шпионишь? Выследил?

— Выследил… — признался маэстро.

— Ты, конечно, смотрел передачу…

— Иначе б не пришел.

— Верно. — Панаит отпустил маэстро. — Тебя интересует архив…

— Разумеется.

— В штольнях… Замуровали.

— Где?

— Не знаю. — Панаит поскреб в затылке. — Пришлось в секту вступать… Давайте, говорю, братцы, штольни откопаем. Славное местечко для сборищ.

— Ну и?.. — Маэстро затаил дыхание.

— Лаз откопали, — махнул рукой Панаит.

— И что же?

— Дело стои́т… С утра до ночи под землей шастают. Не выкуришь…

«Что ж, — подумал маэстро, — мужик ты еще крепкий. Вдвоем и осилим… А там — поглядим».

«Ладно, — размышлял Панаит. — Помощник мне, конечно, нужен. А свидетель — ни к чему. Немцы, они не любили свидетелей…»

«И пришел Кащей Бессмертный…»

Вечером Ника, взяв картонную коробку из-под обуви, положила в нее шкатулку, накрыла крышкой и пошла к Михуце. Но дома его не оказалось. Куда он мог уйти? Ника собралась было уходить, как вдруг заметила, что один из кустов в глубине сада подозрительно раскачивается. Неожиданно над ним взлетела рогатина.

Ника подошла к кустам. Кто мог чуть свет раскачивать кусты? А главное — зачем? Конечно же, это мог делать только Михуца! Он любил забираться в заросли и что-то искать в их мрачной глубине.

— Михуца, — попросила Ника, — выйди на минуточку.

— Отстань, — донесся голос из кустов.

— А чего ты там делаешь?

Над кустом снова взлетела рогатина и на миг показалась пилотка Михуцы.

— Змеюк ловлю.

— А зачем?

— В аптеку сдам. У них знаешь яд какой? Мертвяк подымается.

— Михуца, выйди.

— Полезай сюда.

— Хитрый! Я боюсь…

— Тогда отлипни.

— Михуца…

— Шла бы играть с Анной-Марией.

— Она на улицу не выходит…

— Почему?

— Не знаю.

— А ты узнай.

— Меня в дом не пускают.

— Подружка, называется!

— А со мной ты не хочешь водиться?

— Отлипни.

— Не хочешь, значит. — Ника понизила голос: — А давай меняться… Гляди, что у меня есть…

— Что? — крикнул Михуца. — На что меняться? Покажи.

— А вот. — Ника открыла картонную коробку.

Ветви кустов стремительно раздвинулись. К Нике вышел Михуца. На его правой руке была большая боксерская перчатка. За спиной на земле, завязанные марлей, стояли две трехлитровые банки из-под томатного сока. В них извивались ужи.

— Подумаешь, ужи, — разочарованно сказала Ника. — Возьми, — и протянула Михуце шкатулку. — А мне перчатку дай.

— На кой мне шкатулка? — Михуца поправил на руке перчатку.

— Медаль тут, — шепотом сказала Ника, оглядываясь.

— Медаль? — Михуца в смущении потер нос огромной перчаткой. — Какая?

— Старинная.

— А на кой тебе перчатка?

— Сдачу давать, — честно призналась Ника. И, помолчав, добавила: — Если полезете.

— Ишь ты, сдачу. — Михуца на миг засомневался, стоит ли совершать обмен. — Ого! — Но искушение было слишком велико. — Ладно, валяй. Разберемся. Только гляди — без обману.

Михуца протянул ей перчатку, а Ника — шкатулку.

— Чтоб мои глаза на четыре стороны разлетелись. — Она плюнула на ладонь и ударила по ней ребром другой ладони: — Вот так! Если обману.

Прижимая к груди перчатку, она побежала домой.

— Психованная какая-то, — сказал с досадой Михуца, вытирая глаза кулаком…

А Ника, вбежав дома в сарай, надела перчатку и стала довольно умело наносить частые удары по мешку с песком, подвешенному к потолку…

Дома Михуца попытался открыть шкатулку гвоздем. Но она почему-то не открывалась. Странно! А ведь он точно помнил — в каком-то детективе по телевизору говорили — что любой замок можно открыть обыкновенным гвоздем.

В комнату заглянул Димка.

— Эй, — сказал он, не веря своим глазам. — Ты откуда шкатулку приволок?

— А что?

— А то, что я ее вчера одному человеку отнес.

— Ты? — Михуца сел на кровать.

— Я.

— Это сюр, — сказал Михуца и запнулся. — Забыл слово… Там еще что-то колючее есть… Это сюршп… — Он почесал в затылке. — Ага, вспомнил, сюршприц!

— «Сюр» да еще «шприц»! — захохотал Димка. — Не слишком много? — и покачал головой. — А еще философ!

Михуца насупился.

— Опять обзываешься?

— Сюрприз. Понял? Сюр-приз. Неожиданность.

— Верно, — обрадовался Михуца. — Вспомнил.

Но Димка почему-то не разделил его радости.

— Шутки в сторону, — сказал он хмуро. — Где взял шкатулку?

— А мы с Никой махнулись. — Михуца шмыгнул носом. — Я ей перчатку за медаль отдал.

— Медаль?

Михуца потряс шкатулку.

— Говорит, тут медаль…

— Понятно. — Димка ядовито усмехнулся: — Ну-ка дай.

Михуца уронил шкатулку. Она открылась. На пол упал сложенный вчетверо лист бумаги и этюд на жести.

Михуца сжал кулаки. Где же медаль? Ну погоди, вруниха! А еще клялась. Все лицо слюной забрызгала. Ого!

Присев на корточки, Димка поднял листок. Михуца заглянул через плечо. Но Димка тут же прикрыл записку ладонью.

— Стоп, — сказал он строго. — Читать чужие письма не положено. — Положив в шкатулку листок и квадратик из жести, он встал. — Завтра же отнесу Кайтану. — И небрежно бросил шкатулку на подоконник.

Наступила ночь. Михуца с Димкой легли спать. В открытое окно веял влажный ветерок, неся с собой запах воды, корней, прибитой дождем пыли. Приторно-сладко пахло акацией.

Михуца долго лежал с открытыми глазами, пока не показалось ему, что все вокруг куда-то плывет.

Плыли серые дороги по земле, струились синие травы, вытекали из земли в небо зеленые круглые болотца деревьев, кишащие листьями, словно рыбами; плыла темной шелковой тканью река, покачивались звезды, словно белые лодки в океане; плыла куда-то Михуцына кровать с желтым пятном луны на красном одеяле. Плыли неясные шорохи и что-то снежное, бесформенное в углу комнаты. Михуца привстал на локте.

— …И пришел Кащей Бессмертный. — Димка закутался в простыню и крался с кочергой в руке по комнате. — И принес в кровать Михуце…

Михуца, заметив фигуру в простыне, замер.

И сразу все остановилось: замерзли звезды в небе, окаменели деревья, река стала огромной лентой бугристого гранита, улетучились запахи…

Но в этой морозной пустыне вдруг обозначился шорох.

Михуца резко повернул голову. И все перед глазами снова пришло в движение. В окно лезла чья-то осторожная рука — длинные растопыренные пальцы. Вот она нашарила на подоконнике шкатулку…

— A-а-а! — завопил Михуца, упав на кровать.

В тот же миг Димка, не помня себя, хватил кочергой по подоконнику. Шкатулка упала на пол, за окном охнули, послышались быстрые шаги.

Димка включил свет. Поднял шкатулку. Закутанный в простыню, встал с постели Михуца.

— Письмо унес! — вскрикнул Димка, бросаясь к окну.

«Что ищет Гришка ночью в поле?»

Утро нехотя распогоживалось. Ветер разогнал по небу серые тучи, и они неспешно плыли, как плывут по мутной весенней реке грязноватые оплывшие льдины.

Под окном на клумбе был глубокий, наполненный чистой водой след. Димка с Ионом, присев на корточки, внимательно его изучали.

Михуца, сняв с гвоздя на ставнях пестрый клочок материи, давал его нюхать Каквасу. Пес охотно нюхал, радостно помахивал хвостом, норовил лизнуть в лицо. Но Филимон был на страже: ударом клюва он отгонял Какваса.

— Каквас, след, — просил Михуца, но пес упрямо подавал лапу.

Ион уткнулся в толстую книгу.

— Вот, — сказал он наконец, загибая страницу. — «Если в следе вода, удалить ее фильтровальной бумагой»… Так… — Ион почесал в затылке. — Фильтровальной бумаги у нас нет. Что будем делать? — он обернулся. — Эй, Михуца!

Мальчуган шагнул к Иону.

— Что?

— Тащи свою клизму.

Михуца вскинул руку к пилотке:

— Будет исполнено.

Пока Ион отсасывал воду клизмой, Димка читал учебник по криминалистике.

— Дальше, — сказал он. — «Извлечь посторонние мелкие включения…» — Димка выбросил из следа листья, камешки и потер руки. — Нам повезло — они не вдавлены в след. А теперь — гипсовый слепок. Дайте раствор. Да чтоб погуще. Как сметана…

Ион махнул рукой:

— Знаю.

Он закончил строить из картонных полос барьер вокруг следа. Аист, взмахнув крыльями, решил клюнуть странное сооружение.

— Гуляй, гуляй, — Ион отвел клюв Филимона. — Я эту криминалистику уже наизусть знаю.

Филимон отошел к Димке.

— А что такое фоторобот? — спросил Димка. — Знаешь?

— Хм, — смутился Ион. — Подумаешь! Ты не ученый, а ученый. К слову придираешься.

— У тебя готово?

— Сейчас.

— Уйди. — Димка отвел в сторону клюв Филимона. — Кому говорят?

— Михуца, давай раствор.

— Несу. — Мальчуган поволок по земле тазик с гипсом. — Отстань, Филимоша.

Но Филимон не успокоился, пока не вывозил в гипсе клюв. Тогда он с отвращением посмотрел в тазик и отвернулся. Подойдя к клумбе, стал сердито чистить клюв о траву.

С гипсовым слепком друзья двинулись по улице. Внезапно Димка остановился.

— Ясно одно: рука у него перевязана.

Ион кивнул в сторону Димки.

— Соображает!

Димка подошел к забору, под которым на рыхлой земле виднелись четкие следы. Став на колени, приложил к ним гипсовый слепок.

— Нет, слишком велик.

— Правда, в селе, — размышлял Ион, — у многих могут быть перевязаны руки.

— И ноги, — серьезно сказал Михуца.

Ребята рассмеялись.

— И глаза! — вскричал Ион.

— И уши! — подхватил Димка.

Михуце понравилась эта игра. Но ему не хотелось смеяться. Надо было достойно продолжить ученый спор.

— И рот, — сказал он солидно, — тоже может быть завязан.

— Вот именно, — усмехнулся Ион. — Твой рот.

Михуца, поняв, что попался на удочку, помрачнел.

— Гришкина работа, — сказал он, вытирая кулаком нос.

— Ерунда, — возразил Ион. — На что ему сдалась шкатулка?

— Знать бы, что в записке, — вздохнул Димка.

— А у нас под окном, — сказал Михуца, — Гришкина стрела.

— Что ж ты сразу не сказал? — накинулся на него Ион. — Почему?

— Потому, — опустил глаза Михуца. — Вы бы гипс не развели…

— Хитер мужик. — Димка сжал кулаки: — Ну погоди, Головастик!

Но Михуца не стал ждать. Он задал такого стрекача, что аист, взмахнув крыльями, не побежал, а полетел вслед за ним…

У клуба толпились ребята. Михуца, оттеснив дошколят — «Брысь, ползунки!» — пробился к окну. Став на цыпочки, задрал голову, но ничего не увидел. Тогда он собрал валявшиеся у стены кирпичи и сложил их стопкой. Его глазам открылся большой пустынный зал. На стремянке стоял художник и расписывал стены. Его широкая спина была плотно обтянута синим комбинезоном. На шее — коричневый, в желтую крапинку, платок. Писал он быстро, умело. Рука так и летала вдоль стены. Под кистью оживали янтарные гроздья винограда, узловатая коричневая лоза.

Гришка, стоя внизу, внимательно следил за работой. Время от времени он подавал маэстро краски. Ерошка правой рукой что-то размешивал в ведре, левую небрежно держал в кармане.

Любопытные глаза ребят провожали каждый взмах кисти.

— Колхозы нынче богатые, — говорил маэстро. — Нашему брату что нужно? Компанию! Волну! Накатит волна — пойдут мероприятия. Вот тут-то и развернешься. По колхозам наглядку попишешь. Агитку разную. Обизвестишься… Подай-ка белила, Григорий… так, спасибо… Глядишь, — продолжал он, — тебя уже нарасхват. На части рвут…

В дверях с крынкой в руках показалась девушка. Чистенькая, ладная, в белом платочке.

— Молочка парного, Теодор Пантелеич?.. — Она протянула маэстро крынку. Ее белое, «молочное» лицо покраснело.

Маэстро, не торопясь, выпил, вытер губы рукавом и церемонно, с лестницы, поцеловал ей руку. Девушка выдернула руку, лицо ее стало пунцовым, и она, не помня себя от смущения, вылетела из зала.

— Видал? Молочка парного… — Маэстро небрежно откинул голову. — Иной раз болен, непогодь, лежал бы, как говорится, да лапу сосал. Ан нет — что-то стукнет вот здесь, — он ударил себя в грудь кулаком и, продолжая говорить, стал медленно спускаться с лестницы. — Чуешь — нужен. И встаешь. И едешь на тракторе черт знает куда. В глубинку! Куда заслуженный и при ясной погоде носа не кажет…

Прищурив правый глаз и наклонив голову набок, он стал внимательно рассматривать свою работу.

— Не будь жилой, — кто-то потянул Михуцу за шорты. — Подсади.

Михуца, не оборачиваясь, слез с кирпичей и, взвалив мальчонку на спину, снова занял свою позицию.

— Держись, кавалерия.

Мальчонка с благодарностью вцепился в его шею.

— Эй, ты, — сказал, покраснев, Михуца, — полегче.

— Потерпи маленько. — Мальчонка плотно охватил коленями Михуцыны бока.

Маэстро, продолжая свой монолог, подошел к окну.

— …Из-за тебя районы дерутся, председатели ссорятся. Не так уж много нас, чистой воды разхудов! Вот и ищут. Из-под земли достают.

В это время мимо клуба шла Анна Владимировна. Ее взгляд случайно встретился со взглядом маэстро.

— Из-под земли, — повторил он задумчиво, отходя от окна.

— Слазь, — сказал Михуца мальчонке и попытался стряхнуть его со спины.

Но тот и не думал слезать. Он молча сопел, еще плотнее сжимая коленями Михуцыны бока.

— Кому говорят? Комар днестровский.

Мальчонка от удовольствия пустил слюни.

— Тьфу ты, — ругался Михуца. — Гусеница пузатая!

Мальчонка затрясся в смехе.

— Жук-точильщик!

— Еще, — попросил мальчонка. — Ты законно ругаешься.

Михуца потер красную шею.

— Навязался на мою голову.

Он поднял глаза. На него в упор глядел Гришка. И ладонь парня при этом как-то подозрительно сжималась.

Нет худа без добра, как, впрочем, и добра без худа. Михуца, потеряв равновесие, упал на землю вместе с мальчонкой. Так пришло освобождение…

Ребят Михуца нашел у рынка.

— Дим. — Он дернул его за рукав. — А Гришка в клубе. И бородатый с кисточкой… Ой, глянь-ка, рука!

Из парикмахерской, отряхиваясь, вышел мужчина. Левая рука у него была перевязана. Михуца со всех сторон обежал его, стал придирчиво осматривать. Мужчина заволновался. Он похлопал себя по карманам, вынул зеркальце, украдкой погляделся, стал озираться.

Ребята делали Михуце отчаянные знаки, но сельский «детектив» увлекся.

— Дяденька, — спросил он, — вы где руку зашибли?

Мужчина облегченно вздохнул.

— Со слоном поздоровался.

Михуца заморгал ресницами. Такого ответа он не ожидал.

Мимо тащилась водовозка. Возница в сердцах вытягивал коня кнутом.

— Самсонов конь, — кивнул Димке Михуца.

— Ерунда, — сказал Ион. — Считай — третье поколение лошадей сменилось.

— Н-но-о, Тормоз, — кричал возница. — Что ты нерву мотаешь? Заелся тут на колхозных харчах. Н-но-о. — Он вытер со лба пот. — В пятницу сдам на мыло.

Мимо ребят пронесся Гришка. Откуда он взялся? Этот парень всегда возникал в самую неожиданную минуту, на летал, как ветер, и так же, как ветер, внезапно исчезал.

— Хмурый! — крикнул он зло. — Убери кнут. Тебя бы так…

— Фулиганишь, да? — взвился Хмурый. — Думаешь, не в курсе, как ты ночью трактор по полю гоняешь? А на кой? Шибко грамотный, да? Н-но-о, Балаур[3] семиглавый!

Гришка отвернулся и медленно пошел прочь.

Ребята двинулись в обратный путь.

— Ничего у нас не выйдет, — вздохнул Ион. — Какие мы сыщики? Следы, гипсовые слепки. Разве это информация? Поток частиц, а не информация.

— Интересно, — сказал Димка, — что ищет ночью Гришка в поле?..

…А Гришка тем временем брел по улице. В который раз виделось ему казахстанское гуляй-поле. Просторная, гулкая, нескончаемая степь, где крутили жгуты песка пыльные бури, плыли перед глазами миражи — сверкающие реки; пылали на раскаленном ветру маки.

Где-то там, в Щербаковском совхозе, загорелись однажды хлеба. И парень из Молдавии — двадцатилетний Ни́ку Грибов — бросился их спасать.

Вместе с бригадиром, Володей Котешко́вым он мчался на тракторе навстречу огню.

Гришка ясно видел, как в сизом дыму задыхается машина, как зло горит степь, и желтая волна огня вот-вот их накроет.

Хлеб был огорожен вспаханной полосой. Но пламя перекатилось через нее. Нужно успеть протянуть новую. Успеть!..

Гришкины кулаки сжались, ногти до боли впились в ладони…

Желтая стена пламени грозит обрушиться. Ветер гонит по степи, высоко подбрасывая в небо огненные шары перекати-поля. Словно с другой планеты прилетели эти проклятые шары…

Только бы успеть…

За трактором бежит борозда. Рассыпаются комья серой земли.

Нику цепко держит штурвал. Только бы успеть. Дотянуть. Добраться до пахоты!

Лицо обжигает сухой жар. Ветер плавит ресницы. Успеть…

Между двумя полосами развороченной земли пламя должно захлебнуться…

Гришка стиснул зубы. Должно!

Лицо его покраснело, а глаза заслезились, словно и вправду пламя жгло щеки и дым ел глаза. Он потер их кулаком и ясно увидел, как огонь захлестнул трактор…

Котешков срывает куртку. Словно живая, она корчится на земле. Но вот падает и он сам.

Огонь набрасывается зверем.

Нику прыгает на помощь. Факелом вспыхивает замасленная спецовка.

Сбить пламя… Владимир с трудом поднимается и осыпает Нику землей.

Но земля уступает огню…

Со жгучей болью прорезаются на спине зыбкие, струящиеся крылья.

Сбросить… Владимир катается по земле.

Но крыльев уже не оторвать — они срослись с его кожей.

Владимир катается по земле. В круглых белых глазах мечутся хлеб, огонь, полоса земли…

И опять — полоса, огонь, хлеб…

Борется их борозда. Пламя, захлебываясь, отступает. Шипя, втягивает оно драконьи головы, волочит по земле бледнеющие языки…

Устало брел Гришка по колхозной улице. Хмурый, конечно, прав, ночью он без спросу гонял в ноле трактор. Зачем? Попробуй ответить! Может, хотел поучить Думитраша… Разве все объяснишь? Почему? Для чего? По какой причине? Не на уроке же…

Разве кому-нибудь расскажешь, как вдруг за твоей спиной среди бела дня встает волна огня?.. Как обжигает затылок и дыхание?.. Как руки сами тянутся к штурвалу?.. И, наконец, как дышит по утрам земля…

А он слышал, он знает — она дышит.

Но кто в это поверит? Скажут — парень с приветом. Вон даже Думитраш не слышит…

Гришка вздохнул. Их район славится героями. Рядом с бывшим селом Нэдуши́та (теперь Грибово) лежит село имени Глава́на…

Но есть, есть еще парни на этой земле! Дайте им настоящее дело, и вы найдете их в селе Виорены!..

Закинув голову, Гришка глянул в небо. И оно показалось ему землей в голубой утренней дымке, землей, которую нужно спасать немедля, потому что над белыми цветущими кронами облаков уже катится огромней пылающий шар перекати-поля!

«Тормоз на мыло не пойдет»

Дома дедушка Трифан подозвал Димку. Михуца услышал последнюю фразу:

— Собирай ребят… Председатель вызывает.

В правлении толпился народ. Дверь распахнулась, в комнату вместе с Андриешем вошел Илья Трофимович.

— Первым делом, — говорил он на ходу, — на склад заскочишь. Доски во как нужны, — и провел ребром ладони по горлу. — Да, и насчет сектантов, этих, так сказать, праведников, не забудь… Загляни-ка в дом на окраине. Почему Анна-Мария на улицу носа не кажет?

Андриеш, кивнув, повернул обратно.

«Какие праведники?» — подумал Димка, но председатель уже заметил ребят.

— А, гвардейцы. — Он широко распахнул дверь кабинета: — Прошу.

Вслед за ребятами в кабинет вошли еще двое: дед и мужчина с сизым носом.

Дед сразу же удобно устроился на стуле.

— Желаю сделать заявление, — сказал он, важно покашляв.

— Хорошо, — кивнул председатель. — Делай заявление. Только покороче, дедушка Антон.

— Короче нельзя, — вздохнул дед. — Вот тут он у меня, — дед резво вскочил, похлопал себя ладонью по шее.

— Кто?

— Хамураров внук. — Дед протянул председателю пачку изодранных листков бумаги. — Полюбуйся. Гришкина работа.

Председатель с недоумением перебирал листки. На всех был искусно нарисован шифер, а под ним стояло одно-единственное слово: «Верни».

— Беда, — вздохнул дед. — Клей у него железный. Без ножа не сымешь. Что ни день — на стекла лепит.

— Вот оно что. — Скулы на лице председателя обострились. — Шифер, значит…

— Не подумай чего. — Дед опустил голову. — Взаймы брал. Верну, куда денусь? Что я, у колхоза занять не могу? Скажи Гришке, яви милость… Нехай окна не поганит. Срам, ей-богу.

— Срам, говоришь? — Председатель закусил губу. — Так, так… Вот почему на столовую шифера не хватило… Иди, дед, иди. Встретимся на правлении.

Мужчина с сизым носом пошел было вслед за дедом.

— Погоди, Стругураш.

Мужчина замер с поднятой ногой.

— И у тебя заявление?

— Ага. — Стругураш осторожно опустил ногу.

— Ну, говори.

— И меня… это самое… — Стругураш пошаркал ногой, словно проверяя прочность половицы, — фулиган беспокоить.

— Тебя?

— Ну.

— Что ж он делает?

— Клеить.

И он протянул председателю пачку рисунков, на которых была изображена бутылка, а на ней зеленый змий с лицом Стругураша.

— Вот, последнее предупреждение. — Стругураш вынул из кармана смятую бумажку, расправил дрожащей рукой. — «Не бросишь пить — буду топить. Гришка Стынь-Трава».

— Плохи дела, — сказал председатель.

— Хужей некуда, — согласился Стругураш.

Димка с Ионом переглянулись, Михуца открыл рот. Стругураш шумно высморкался.

— Я, может, через его художества, — он со свистом потянул носом, — цельные сутки не принимал… А он все равно клеить. В душу, можно сказать, плюеть…

Ребята прыснули. Илья Трофимович сурово глянул в их сторону.

— У меня через Гришку, — продолжал Стругураш, — личная, можно сказать, жизнь разбивается…

— Это как же?

— А просто. Сообразишь, к примеру, бутылочку беленькой да бокальчик пивка. А он тебе — бац! — из рогатки. В бутылочку да и в бокальчик. И все. И жизни нет. Что бы ему хоть разочек промазать? Куда там! Под самую, можно сказать, душу бьеть.

— Да, дела-а, — протянул председатель.

— А вчера стакашек в руке порешил. Поднес я его, сердечного, ко рту, принять вознамерился. А Гришка из воздушки — хлясть! И ваших нет. У меня, можно сказать, травмы на производстве. Видал? — Стругураш протянул перевязанный палец. — Я, можно сказать, кровь пролил… Защитить меня требуется.

— Грамотный ты стал, — сказал председатель. — Ой, грамотный!

— И мы не лыком шиты. Газетки, можно сказать, выписываем. Ты уж того… — Стругураш замялся, шаркнул ногой. — Расстарайся, приседатель. Комсомолию приставь. Нехай вокруг меня пост несуть.

— Учтем, — усмехнулся председатель. — Только пить брось.

Потоптавшись, Стругураш недоверчиво, бочком пошел из кабинета.

— Вот что, гвардейцы. — Председатель встал из-за стола. — На бахчу кто-то повадился. Стар Иким, не видит, надо ему помочь. Что окажете?

— Будет сделано, — за всех ответил Ион.

— Добро. Я с родителями потолкую… Ночевничать пойдут Дима с Ионом.

— А я? — с тревогой спросил Михуца. — А мне?..

Илья Трофимович потрепал его чубчик.

— А тебе мы такое дело подыщем, что… ого-го! Ты как-нибудь зайди. Вместе и подумаем.

Михуца кивнул. Ладно, он зайдет. Одна голова — хорошо, а две — лучше. Вместе они обязательно что-нибудь придумают.

В селе Илью Трофимовича любили. Люди ему доверяли, охотно шли за советом. Хорошо, когда на свете есть человек, которому можно открыть душу!

Ребята часами готовы были слушать его рассказы о войне. Вечерами у костра, когда сонно плескалась у берега рыба да сухо потрескивал хворост, он вспоминал, как в лесу, у старого дуба, давали клятву партизаны.

Михуца слушал затаив дыхание. Набегала на берег волна, тихо потрескивал костер. В его пламени мальчугану чудилось зарево пожарищ.

Как хотелось Михуце стать настоящим человеком, коммунистом! Но против кого сражаться? Где они, враги трудового народа? За океаном?

Михуца давно мечтал о подвиге, а случая все не представлялось…

Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Гришка.

— Не дам! — бросил он, вскинув голову. — Не выйдет! — Глаза его отчаянно блестели.

— Что не дашь? — улыбнулся председатель. Он положил Гришкины рисунки на стол. — Что не выйдет?

— Тормоз на мыло не пойдет…

— Какое мыло?

Но Гришка, хлопнув дверью, исчез.

Ребята рассказали Илье Трофимовичу о Хмуром и его встрече с Гришкой.

Разговор с маэстро

Дома Михуца решил покормить Филимона. Он вынес за калитку ведерко с рыбой и стал звать аиста.

— Вот тебе рыбка, Филимоша.

Во дворе над скульптурным портретом Кайтана работала Печерская. Рядом, позируя, стоял Кайтан.

— Итак, — сказала Анна Владимировна, — у нас два этюда на жести. — Она вытянула губы и, дунув, отбросила со лба прядь медных волос. — Один найден в штольне, другой — в комендатуре…

Федор Ильич кивнул:

— Тайна этюда из шкатулки разгадана — но кто автор? Кому понадобилось рисовать явку? Вот в чем вопрос.

— Странно… — Печерская задумалась. — Не свой же написал этот клен? Зачем?

— Вот именно.

— Предположим, автор — немец. Но не будет же он на своей работе ставить инвентарный номер?

— Разумеется. Что же тогда?

Печерская пожала плечами.

— А вы знаете, Анна, — вздохнул Кайтан, — шкатулку с этюдом у меня украли…

— Как?! — Она резко откинула со лба прядь волос. — Кто?

— Если бы я знал…

Они замолчали. Слышно было, как Михуца настойчиво предлагал аисту рыбу.

— Ну еще одну, Филимончик…

Наконец Печерская нарушила молчание.

— Показ телезрителям шкатулки с этюдом, — сказала она, растягивая слова, — преследовал цель: найти свидетеля событий. Но не только… — Анна Владимировна задумалась. — Послушайте… А если человек, имевший отношение к провалу группы, находится в селе? Он-то и похитил шкатулку! Мы с вами заставили его действовать. Понимаете?

— Не думаю, — покачал головой Кайтан. — Такой человек едва ли сюда вернется… А в селе, Анна, подозревать некого.

— В селе, — сказала Печерская, — есть новые люди… Художник, например.

— Знаю, — махнул рукой Кайтан. — Милейший, кстати, человек. Клуб расписывает.

— …Ну Филимоша, — крикнул на улице Михуца. — Еще одну, последнюю…

— С работами художника не знакома, — продолжала Печерская. — Но вот лицо… Где я видела эти острые скулы? Этот лоб, как бы разорванный морщинами?.. На кого он похож?.. Мы, правда, повстречались с ним на дороге. Но это, конечно, не в счет…

— Не гадайте. — Кайтан подошел к скульптуре, над которой работала Печерская. — Видели где-нибудь в городе. Скажем, на выставке.

— Нет, всё гораздо сложнее. — Она шагнула к одному из ящиков, отбросила в сторону крышку: — Смотрите!..

Кайтан подошел к ящику. На барельефе он увидел медальный профиль… маэстро. Тот же глаз с прищуром, те же острые скулы, вспоротый морщинами лоб. Недоставало только бородки.

— Что это? — спросил Кайтан.

Печерская опустила голову.

— Кажется, я схожу с ума… Это лицо вылеплено до приезда в село. Вы что-нибудь понимаете? Не видеть человека и вылепить его лицо!

Во двор с пустым ведром вошел Михуца. Сзади нехотя плелся сердитый Филимон.

— Федор Ильич, — Анна Владимировна закрыла ящик, — рисунки на жести не дают мне покоя. Я вспоминаю военные годы, партизанский отряд, наших товарищей…

— И вы думаете?.. — Кайтан, заметив Михуцу, замолчал.

— Не знаю, Федор Ильич, не знаю…

— Послушайте, Анна. — Глаза Кайтана блеснули. — Вам удобнее встретиться с приезжим художником. Все-таки коллеги. Попробуйте расспросить его об интересующем нас периоде…

И Печерская, не откладывая, пошла в клуб.

— Чем могу служить? — Художник учтиво предложил ей стул.

— Спасибо. — Она огляделась. — Пришла познакомиться с коллегой. Село есть село. Решила не нарушать традиций.

— Весьма польщен, Анна Владимировна. — Художник улыбнулся. — Моя фамилия, надо полагать, вам уже известна… Село!

— Морозин, если не ошибаюсь? Теодор Пантелеич?

— Совершенно верно. У вас точная информация.

— Хорошая фамилия. Звучная. Псевдоним?

— Нет, зачем же? По паспорту… Извините… — Художник возобновил работу. — Не знаю, найдутся ли у нас общие интересы. Вы — скульптор, я почти маляр.

— Ну что вы? — Печерская сделала жест, прерывая Морозина. — Вы собрат по искусству.

— Чем могу служить?

— Похоже, хотите поскорей от меня избавиться… Не так ли?

— Отнюдь. — Художник сделал неопределенный жест. — Просто боюсь — не успею покрыть краской отведенную мне площадь.

— Простите, бога ради, за вторжение, — сказала Печерская. — Но я не могла иначе…

— Не могли? — Художник с иронией посмотрел ей в лицо… — Сильно сказано. Не находите?

— Может быть…

— Что же все-таки привело вас ко мне? — Художник усмехнулся. — Женское любопытство? Поиски приключений?

— Вы слишком самоуверенны, — вспыхнула Анна Владимировна.

— Не тратьте свое драгоценное время, — сказал Морозин. — Мы никогда не встречались… Вы — известный скульптор. Персональные выставки, поиски работ партизанских художников и прочая и прочая… Большое дело делаете. Наслышан. Что вам до меня? Я ломовая лошадь искусства. Разхуд. Понимаете? — Морозин выпрямился. — Разъезжий художник. Неотложка. Пожарная команда, если хотите…

— Но я видела вас, — попыталась вставить Печерская. — Это лицо… Мы где-то с вами встречались… Где? Когда? Не могу вспомнить…

— Очень может быть, — охотно согласился художник. — Например, на выставке ваших работ в столице. Партизаны… Как же, посетил. А вы — мастер… Ваша манера…

— Манера! — подхватила Анна Владимировна. — Именно! Мне знакомы этот резкий штрих, этот плотный мазок… Во время войны я видела этюд партизанского художника… Поразительное сходство!..

— Но позвольте! — Морозин отступил на шаг. — Что все это значит?

— То же чувство ритма, — с увлечением продолжала Печерская, разглядывая работу Морозина, — четкость линий контура, как бы обводящих изображение… Словом, черты стенописи, а не рисунка…

— Мне очень жаль, — сказал художник. — Все же, какое это имеет отношение ко мне?

Но Анна Владимировна уже не могла остановиться.

— Цветовое решение строится на интенсивном накале чистых тонов, на остроте их сопоставлений…

— Добавьте к этому, — не выдержал Морозин, — что декоративное богатство красок совмещается с жестким каркасом четких линий. — Он покраснел и едва сдерживал себя. — Все это, к сожалению, общие слова. Не более.

— Простите, — Анна Владимировна опустила голову. — Я увлеклась.

— В жизни много совпадений, — махнул рукой художник, постепенно успокаиваясь. — В городе, например, я смотрел передачу по телевизору. И вы знаете, одно из действующих лиц мне кажется теперь странно знакомым, — он лукаво рассмеялся. — Но человеку свойственно ошибаться. Не так ли?

— Кажущиеся ошибки проверяют, — серьезно заметила Печерская.

— Разумеется. — Улыбка сошла с лица Морозина. — Но только исходя из степени их серьезности. Верно?

— Сорок четвертый… — как бы про себя сказала Печерская. — Лес, землянка командира… Меня посылают на задание… — Она провела ладонью по лицу, вспоминая. — Я выхожу. И тут мы сталкиваемся. Партизанский художник и девчонка-разведчица!.. На пол падает этюд — землянка, деревья, холодное небо… Я поднимаю. Наши взгляды встречаются… Нет, нет, я запомнила, запомнила… Удивительное сходство!..

— Бред какой-то, — с досадой сказал художник. — А вы настойчивы. Еще немного, и мне придется поверить, что я — это не я. — Он сухо кашлянул в кулак. — К сожалению, должен огорчить… Я был на другом фронте… Это, вероятно, какое-то недоразумение.

— Простите. — Анна Владимировна поднялась. — Прошло столько лет… Видно, я вторглась в запретную область…

— Запретную? — усмехнулся художник. — Колючей проволоки тут нет…

— Но, увы, осталась ирония…

— Моя творческая биография небогата, — сказал Морозин. — Прошу понять… Мой заработок зависит от объема выполненной работы. Так что…

— Вы правы. — Анна Владимировна толкнула дверь. — Мне пора.

— Не смею вас задерживать. — Морозин плотно закрыл за ней дверь.

…Вечер привел за собой сумерки, сумерки потянули по земле серые тени. Они поползли, стараясь забраться туда, где и так было черно. Их уродливые крылья летучих мышей неслышно бились о стекла окон.

Потянуло ночным холодком.

В зеркале на стене отразился нечаянный луч. И Михуца даже зажмурился — такая жуткая, черная глубина была в этом зеркале! Он подтянул к подбородку простыню и тихонько позвал:

— Дим! А Дим!

Димка сидел за столом и читал книгу.

— Чего тебе?

— Что же теперь будет?

Димка молчал.

— Попадет нам, да?

— Конечно, попадет, — Димка перевернул страницу. — Только не нам, а тебе.

— Ну да, — заныл Михуца, — всегда мне…

Димка захлопнул книгу, взял со стола другую.

Серые крылья теней трепетали за окном. Неожиданно они отпрянули. Яркий свет ударил в окна. Зарокотал мотор, и все стихло. Тени тут же вернулись, приникли к стеклам.

— А за что мне влетит?

Димка махнул рукой:

— Отстань, Михуца.

— Я же за нее перчатку отдал.

Вдруг в приоткрытое окно просунулся наконечник стрелы.

— А-а! — закричал Михуца и накрыл голову подушкой.

Кто-то с силой швырнул стрелу в комнату. Михуца выглянул из-под подушки. Стрела вонзилась в пол. Димка выдернул ее из половицы. К стреле была привязана туго скатанная в трубочку записка.

— «Подозрительных не обнаружено, — прочитал он шепотом. — На всякий случай в качестве приманки выставьте шкатулку. Окно не закрывайте. Доброжелатель».

— Это Гришкина стрела, — сказал Михуца. — На ней — перья из хвоста Филимона.

— Да погоди ты со своим Филимоном. — Димка подошел к окну. — Эй, доброжелатель! Иди сюда.

Но за окном плотным слоем, словно вата, лежала тишина. Димка закрыл окно.

— А кто такой доброжелатель? — спросил Михуца.

Димка только махнул рукой.

«А ну-ка шашки ввысь…»

В конюшне Тормоз неторопливо жевал овес. Гришка, охватив его шею руками, прижимался к ней щекой. Гладил пыльную холку, щекотал за ушами. Конь благодарно поводил большим карим глазом.

Гришка зачерпнул из мешка пригоршню овса. Конь, вздыхая, медленно жевал, тычась теплыми черными губами в Гришкины ладони. Время от времени он охлестывал себя серебряным хвостом, разливая тончайшие струйки волос по крутому, в серых яблоках крупу.

— Вихрь ты мой Буранович, — шептал Гришка, похлопывая коня по спине.

Конь в ответ тихо ржал.

— Обидели тебя… Ну пойдем, пойдем. Слышу…

Конь продолжал тихо ржать. Приговаривая, Гришка вывел его из конюшни.

На склоне холма — в два ряда — высокие колья. На каждый кол насажена крупная зеленая «голова» арбуза.

Достав из потайного местечка саблю деда, Гришка подошел к Тормозу. Гикнув, птицей взлетел на коня и пятками жарко ударил в бока. Конь вздрогнул, радостно заржал и с охотой пустился с холма.

Так они пронеслись вдоль высокого коридора кольев, и Гришка, примериваясь, размахивал над ними внезапно вспыхивающей на солнце саблей. Затем Гришка поднялся на склон, на минуту замер, подняв саблю к небу, потом пришпорил коня и, пригнувшись, полетел вниз с холма.

Сизо заструились под ногами Тормоза травы, засвистел в ушах ветер, забилась на Гришкиных губах песня:

А ну-ка шашки ввысь,

Мы все в боях родились…

Над Гришкиным плечом взметнулась сабля и молнией сверкнула над «головой» арбуза. Две алые половины покатились с холма. И снова взлетела сабля, и снова надвое развалилась «голова» арбуза.

И вот уже не Гришкина рука возносит саблю над арбузом. И не над арбузом уже вовсе, а над фуражкой беляка сабля безусого котовца Самсона Хамурару вершит свой праведный суд.

Забыв обо всем на свете, высоко заносит над головою саблю Гришка. И рубит, рубит с плеча.

Катятся с холма рассеченные алые «головы», свистит ветер, струятся сизые травы, белым облачком летит по ветру грива коня, срывается с его губ снежная иена. И солнце, встающее из-за холма, тоже кажется огромной головой, на которую вот-вот замахнется горячая сабля…

— Гриш, а Гриш?

На склоне стоит Кайтан с поднятой рукой. Тревожный храп коня. Пыль. Молния сабли, уходящая в ножны. Жаркий глаз — навстречу Кайтану…

— Именная сабля котовца, — сказал, покачав головой, старик.

Гришка соскочил с коня, вытер ладонью со лба пот.

— Ей бы в музее, под стеклом лежать…

Гришка потупился, переступил с ноги на ногу.

— А ты арбузы колешь. — Старик похлопал коня по спине. — Да, Григорий, в нашем краю смелые люди не выводились… Гайдуки, красногвардейцы, партизаны…

Они спустились с холма и тихо пошли вдоль берега Днестра.

— В Молдавии больших лесов нет, ты знаешь, — говорил Кайтан. — Но мы умели использовать каждый кустик.

Гришка невольно посмотрел по сторонам: густые заросли кустов, высокая трава.

— Отряд был разбит на группы, — продолжал Кайтан. — Рассредоточен в разных местах. Каждая группа действовала по особому заданию командира.

Они подошли к старому, разрушенному карьеру. Здесь когда-то добывали ракушечник. Кругом валялись белые ноздреватые камни, словно груды крупного колотого сахара на зеленой траве.

— В сорок четвертом, — сказал Кайтан, — одна из групп особенно беспокоила фашистов в районе нашего села.

Гришка жадно слушал. Пот струился по его лицу, лез в глаза, но он не обращал внимания, боясь что-нибудь пропустить.

— Комендант вызвал подкрепление. Начались военные действия. — Кайтан наклонился, сорвал ромашку, положил ее на белый камень. — Здесь это было… — Он помолчал. — На задание ушли двое… Нужно было уточнить схему укрепрайона… Ну, а дальше ты знаешь. Фрицам стали известны запасные хода. Группа находилась в штольнях. Основной лаз был в овчарне. Запасные: один — на кладбище, другой — в старом карьере. Тут партизаны и сложили головы.

— Федор Ильич… — Гришка помолчал. — Скажите… только честно, ладно? Вы верите, что мой дед — предатель?

— Нет, — сказал Кайтан. — Не верю.

Анна-Мария

Ночь выдалась на редкость лунная. Звезды густо высыпали в высоком небе, как поутру роса. Весь холм был залит матовым светом, под кустами лежала зеленая мгла, а тяжелые арбузы на бахче казались отлитыми из серебра. Неподалеку от шалаша кто-то стоял. Узкая длинная тень лежала на земле.

Михуца выглянул из-за куста и зажмурился. Ему показалось, что тень шевелит руками. Михуца опять выглянул. Тень шевельнулась, приподняла широкополую шляпу. Затем она странно скрипнула и наклонилась всем туловищем вперед. Сомнений быть не могло: так скрипят только новые сапоги. У Ильи Трофимовича тоже поскрипывают. (Михуца давно мечтал о таких сапогах!)

Вдруг тень выпрямилась. По траве покатилось что-то серое бесформенное. Михуца снова зажмурился.

Когда он наконец решился открыть глаза, перед ним на влажной траве лежала соломенная шляпа. Он потянулся к ней рукой, но внезапный ветер подхватил ее и понес с холма.

Михуца решительно шагнул вперед. Прямо перед ним стояло обыкновенное огородное пугало в рваном кафтане. Ветер развевал его рукава.

Он обошел чучело, погладил белый шест, засмеялся и смело дернул за рваный рукав. Резкий звон хлынул на землю. Михуца бросился бежать. И вдруг в кустах он услышал шум. Михуца притаился, потом осторожно выглянул. На ромашковом пятачке полянки, освещенная светом луны, стояла Анна-Мария.

Как давно не видел ее Михуца! Приоткрыв рот, он жадно глядел в бледное лицо, на котором влажно, глубинно светились глаза. И ему даже показалось, что немного кружится голова — словно бы смотрится он в воду Днестра, на дне которого лежат радужные камешки, а в зеленых зарослях водорослей внезапно вспыхивают серебряные искры мельчайшей рыбешки.

И опять, как в их первую встречу, чувство непонятной радости, безотчетной тревоги и в то же время смятения овладело его душой.

Но как же она похудела! Кожа тонкая-претонкая!.. Михуце стало ее жалко. А лицо? Ни кровиночки. А тело? Одни кости. Покормить бы ее мамалыгой с брынзой, отпоить козьим молоком, сорвать для нее лучшую гроздь винограда, разрезать спелый арбуз…

У Михуцы бы она живо поправилась!

Анна-Мария, поймав на себе взгляд мальчугана, замерла.

— Вот ты где. — Из кустов шумно шагнул чернобородый человек.

Михуца его узнал — это был Диомид. Схватив девочку за руку, Диомид поволок ее в заросли.

— Я тебе покажу сбегать… Вечное царство тебя ожидает. Пойдем.

— Не пойду! — кричала Анна-Мария. — Ой, больно. Пустите! Не хочу в вечное царство.

Сжав кулаки, Михуца выскочил на поляну. Сердце его колотилось. Он искал взглядом камень, чтоб запустить в Диомида. Но камня как назло не оказалось. Здесь, на границе бахчи и леса, ничего не было. Даже самого завалящего обломка известняка. Когда не нужно, о них все ноги собьешь!

Михуца огляделся. А где Диомид? Где Анна-Мария? Куда они подевались? Почему в этих проклятых кустах люди так быстро исчезают? Словно проваливаются сквозь землю?

Он заглянул под кусты бузины, раздвинул влажные травы. Никого. Правда, показалось ему, что за невысокими деревьями мелькнул черный берет. Михуца побежал туда, но кроме пня, заросшего травой, ничего не увидел.

Растоптав полчище мухоморов, исхлестав прутом несколько широких шумных листьев лопуха, Михуца сел на пень и задумался.

Очень хотелось плакать, но он пересилил себя. Ну погоди, Диомид! Теперь ты не уйдешь от Михуцы. И он решительно сдвинул пилотку на затылок.

Вдруг чьи-то руки, словно клещи, охватили его плечи. Михуца съежился. В последнее время опасности подстерегали его на каждом шагу. Но, к счастью, он всегда выходил из положения! Что ждет его сейчас? Выждав, Михуца повернул голову. За спиной стоял длинный мускулистый парень со смуглым, сухим лицом и острыми скулами.

— Ты что тут делаешь? — спросил он голосом Гришки.

Михуца пошевелил языком. Язык на месте, но почему-то тяжелый и холодный. Его хотелось выплюнуть изо рта. Потому что это уже был не Михуцын язык.

— Я… мы… — сказал он этим противным чужим языком и попробовал высвободить плечо. — А ты?

Он узнал, наконец, Гришку и осмелел. Но Гришка ждал ответа.

— Гриш, — сказал Михуца покорно. — Я Диомида видал. А еще Анну-Марию… Диомид грозился ее в вечное царство затащить…

— Бред, — сказал Гришка с досадой. — Давай по порядку. Какой Диомид? Какая Анна-Мария? Какое царство? С ума с тобой соскочишь.

Михуца заморгал ресницами.

— Диомид — апостол.

— А почему не сам Иисус Христос? — захохотал Гришка.

— Смеешься, да?

— А почему бы и нет? — Гришка с удовольствием скалил зубы.

Михуца насупился.

— Ладно, — сказал Гришка. — Кто такая Анна-Мария?

— Девчонка. У нее знаешь глазищи какие? Ого! Как фары.

Гришка махнул рукой.

— Не веришь? — вскочил с пенька Михуца. — Чтоб мои глаза на четыре стороны разлетелись. — И, плюнув на ладонь, как Ника, он ребром другой ладони разбил слюну. — Она с Никой училась.

— Училась? — Гришка задумался.

— Ну да. А потом не стала, — выпалил Михуца. — А потом пропала. А теперь нашлась…

— Погоди, — сказал Гришка, — не колоколь.

Вообще, честно говоря, он что-то слышал о девчонке, которая жила в крайней хате, на отшибе. А потом вроде бы пропала. Искали ее, искали, но так и не нашли. Говорят, уехала к родственникам. Чего бить тревогу? Чего беспокоиться?

— Ладно, — сказал Гришка. — Топай. И по лесу без нужды не шастай. Говорят, в нашем лесу динозавр объявился.

Лицо Михуцы вытянулось.

— Честно?

— Спал миллион лет и проснулся.

— От чего?

— От жары.

— Без дураков?

— Знаешь, что ученые говорят?

— Мало ли, — дипломатично ответил Михуца.

— Они говорят: на планете потеплело.

— Ну и что? Подумаешь.

— Вот он и проснулся.

Михуца насторожился.

— И теперь по лесу бродит, — усмехнулся Гришка. — И таких, как ты, цыплят табака, с голодухи ест!

— Шутишь, — вздохнул Михуца, едва оправившись от страха.

— Не веришь? — Гришка улыбнулся. — Японцы даже фильм поставили… Слушай. — Он потрепал Михуцу по плечу. — Давай по-хорошему. Верни шкатулку.

— Какую? — Михуца съежился в ожидании удара.

— Не валяй дурака. Мне Ника рассказала. Верни. Федор Ильич переживает…

— У, ябеда, — зашипел Михуца, потирая плечо.

— Где шкатулка?

— У Димки, — сказал Михуца, отступая к кустам.

— Гляди у меня, — погрозил ему кулаком Гришка. — Так дам — неделю собирать будут.

Но Михуцы уже и след простыл. На бахче его давно искали. Крупные арбузы казались Димке издали спящим Михуцей. Наконец, ребята привели мальчугана в шалаш.

— Ах ты негодник, — напустился на него дед Иким. — Вот я тебе задам. Выкладывай, где был.

И Михуца стал рассказывать…

— Изверги, — вздыхал дед. — Опять зашевелились… Ну ничего, Диомид, найдем и на тебя управу.

Михуца уже в третий раз рассказывал ребятам о Гришке, Диомиде и динозавре.

— А он как засвистит! Ка-ак погонится за мной. А я ка-ак закричу.

— Молодец, Михуца, — сказал Ион. — Будем следить.

Михуца был очень расстроен. Он ворочался на сене, часто утирал кулаком нос.

— Успокойся, — сказал дед Иким. — Я тебе Фэт-Фрумоса[4] дам. Погляди, у меня много игрушек.

Дед открыл сундучок и высыпал на пол затейливые деревянные фигурки.

— Иляна Косынзяна![5] — обрадовался Михуца.

Дед Иким был удивительным умельцем. Из мягкого дерева он вырезал фигурки зверей, птиц и овечек. А однажды построил небольшой домик с широкими окнами. Домик был совсем как настоящий — с высокой трубой, железной крышей и даже с колоннами. Стоило только дернуть за веревочку, как распахивались окна и выглядывали красавицы куклы, а в дверях показывался мужичок в соломенной шляпе. Говорили, эту игрушку Илья Трофимович отправил в Кишинев, на выставку. Жаль, Михуца ее не видал.

— Надо Илье Трофимовичу рассказать… о девчонке, — сказал Ион.

— О чем рассказывать? — оборвал Димка. — Надо самим проверить.

Михуца заворочался на сене, укладываясь поудобнее, но тут вдруг оказалось, что добрый десяток вопросов нужно немедленно задать. Что делает ночью в лесу Гришка? Где искать Анну-Марию? Кто этот доброжелатель? Почему ночью арбузы серебряные? И когда, наконец, мальчишек будут пускать в космос? Ведь женщину пустили!

Но веки его слипались и вскоре плотно сомкнулись. Приснилось ему, что он бежит по дну глубоких, как колодцы, переулков, спасаясь от динозавра, а за ним упрямо тянутся длинные черные тени, но никак не могут догнать и схватить…

Несмотря на Димкин запрет, Ион обо всем рассказал Илье Трофимовичу. Уж больно серьезным ему показалось это дело.

Председатель забеспокоился. Не хватало только, чтоб в их селе появились свои «живые мощи»!

Илья Трофимович был занят с утра до ночи, но об Анне-Марии с того дня не забывал.

«Видели ее в лесу, — клялись сельские ребята. — А теперь нигде нет. Как сквозь землю провалилась».

Спросили Диомида. Он наотрез отказался. Никого не видел, ничего не знает. Мало ли что почудится мальчишкам?

Где же искать? Мать, вздыхая, обреченно сказала: «Видно, на то воля божья. Ушла в лес и не вернулась».

Искала милиция. Не нашла. Украли? Увезли? Спрятали? Было над чем подумать.

Часто, поколесив по полям, Илья Трофимович сворачивал к домику на окраине.

— Зря людей обижаете, — говорили соседи. — Люди тихие, смирные. Мухи не обидят. Видать, сбежала девчонка-то.

Все было напрасно. Девочку никто не видел.

Чудо в селе Виорены

Всю ночь шел дождь. Вообще лето было богато грозами, частыми, мелкими, какими-то «Гвоздиковыми» дождичками. И трава стояла в лугах парная, лоснящаяся. Солнце поднялось свежее, умытое. В акварельно-синем небе повис жаворонок.

Из кустов выскочил заяц. Он постоял с минуту, глядя на Гришку, вздымая рыжеватые, как бы подпаленные (словно у костра грелся!) впалые бока, а потом вдруг высоко подпрыгнул и задал такого стрекача, что видны были одни лишь вытянутые, летящие по ветру уши.

Гришка улыбнулся. Он представил себе лист бумаги, на котором непременно будет жить это утро, этот глупый, пугливый заяц с его золотистым, каким-то солнечным зрачком. И эти уши…

Трава Гришке казалась осыпанной битым стеклом. Ощущение было настолько сильным, что он, сняв башмаки, осторожно погружал ноги в прохладную траву, словно боялся пораниться. Маэстро молча шел рядом.

— Неплохо бы рыбкой заняться. — Он огляделся. — Как думаешь?

— У меня под орехом на берегу удочка…

— Ну, Григорий! — Маэстро потер руки.

Они вышли на берег. Ореха, под которым Гришка спрятал удочку, на месте не оказалось — он со слоем земли сполз в воду. На сером пористом камне сидел чернобородый человек в серой рубашке. Он внимательно рассматривал дерево.

— Что за наваждение? — не мог прийти в себя Гришка. — Еще вчера я лежал под орехом, а теперь хоть вплавь добирайся… Просто чудо какое-то!

— Занятно, — сказал маэстро. — Конечно, чудо.

Бородач поднял голову. Глаза его заблестели.

— Кто это? — спросил Гришку маэстро.

— Диомид, — ответил Гришка.

Маэстро глянул в глаза Диомида, отвернулся и тихонько пошел к кустам.

— Я сейчас, — сказал он Гришке.

Между тем берег ожил. С десагами[6] и плетеными корзинами потянулись крестьяне. Один из мужиков с корзиной, из которой вытягивали длинные шеи откормленные гуси, присел неподалеку от бородача. Диомид, сверкнув глазами, подхватился и побежал к реке.

— Господи! — закричал он звонко. — Прости меня, грешного, раба твоего недостойного, за неверие мое сатанинское. Как отмолить мне мой тяжкий грех?!

И он пал на колени и пополз в воду.

— Что с вами? — Гришка решил, что Диомид сошел с ума. — Куда вы?

Но тот повернул к нему безумное лицо, прошипел:

— Молчи, дурак…

Крестьянин встал, почесал затылок и направился к «грешнику». «Грешник» посмотрел на крестьянина и с удвоенной энергией принялся каяться. Он подполз к воде, коснулся ее губами, закричал:

— Сам видел! Глазами недостойными зрел! Чудо! Господи, за что мне откровение твое всевышнее?

— Что с ним? — спросил крестьянин.

— Не знаю, — развел руками Гришка. — Маэстро, — он огляделся. — Где же вы, маэстро?

В это время гуси, которым надоело томиться в ожидании хозяина, спокойно вышли из корзины и направились к реке.

— Стойте, — закричал крестьянин и, забыв о «грешнике», по колено стоявшем в воде, кинулся ловить за крыло гусака. Стали собираться люди. «Грешник» уже по грудь торчал в воде.

— Чудо! Рука господня подняла и в воду опустила. Сам видел… Червь точил его сатанинский.

— И правда, бабоньки, — сказала старуха в черном платке. — Орех на бугре стоял, а теперь в воде прохлаждается.

— Что там? — спрашивали в толпе.

— Гром в землю ударил, — отвечала старуха. — Дух святой на Диомида сошел.

— Брехня, — волновался Гришка. — Не слушайте вы бабку Ефросинию.

— Стыдно, парень, — совестил Гришку сельский пьяница Стругураш.

— Предупреждение получил? — строго спросил его Гришка.

— Получил.

— Выводы сделал?

— Цельные сутки не принимал…

— Порядок. А теперь — ступай.

Стругураш, опасливо озираясь, побрел от Гришки прочь.

— Это же оползень, — сказал Гришка толпе.

Люди зашумели.

— Парень дело говорит.

— Конечно, оползень!

— Что же еще?

— Может и оползень, — неожиданно легко согласилась Ефросиния. — А только и он сам на свет не родился. Ты, Гришка, в клубе торчишь? Ну и торчи. А в наши дела не суйся.

— Рука господня подняла и опустила, — тянул свое в реке «грешник». Он вышел на берег, пал на колени и стал целовать землю.

— Мать сыра земля! Уйми ты всякую гадину ползучую от приворота-оборота и дела лихого, поглоти ты силу нечистую в бездны кипучие, в смолу горючую, утоли ты все ветры полуденные с ненастьем, уйми пески сыпучие с метелью…

Бабка Ефросиния рухнула на колени и заплакала, запричитала…

И поползли по селу слухи о том, что ночью на реке совершилось чудо. Доброму человеку лик господен явился, дух на него сошел. И ударил гром с неба, и понесла рука господня орех в реку, дабы исцелить его раны глубокие, от червя сатанинского избавить!

В селе над этими слухами посмеивались. Кто же в Молдавии не знает, что такое оползень?

На кладбище

Уже не один день ребята охотились за Панаитом. Димка рассказал приятелю о человеке в серой кепке. И вот, наконец, они увидели его на рынке. Он не спеша прошелся вдоль рядов, внимательно приглядываясь к лицам колхозников. С ним вежливо здоровались.

— Кого он ищет? — спросил Димка Иона.

— Не тебя, конечно.

На корзине с дынями сидел маэстро и, щурясь от солнца, курил.

Ребята притаились. Панаит прошел совсем рядом и вскоре скрылся в толпе. Вслед за ним, не торопясь, поднялся маэстро.

Ребята выбежали на дорогу и в растерянности остановились. По дороге одиноко брела курица, высоко подымая длинные желтые ноги в белых пушистых панталонах.

Где же они — Панаит и художник? И зачем маэстро понадобилось следить за Панаитом? Ребята огляделись. Никого.

Между тем маэстро стоял за колхозным ларьком и внимательно наблюдал за ребятами.

— На кладбище сходить, что ли? — тоскливо протянул Димка.

— Ладно, не ной, — сказал Ион. — Никуда он от нас не уйдет.

— Слушай… — Димка остановился. — Стоит ли время терять? Ты предложил — ты и следи. За всеми. За Диомидом, Панаитом и маэстро. Может, и нет никакой Анны-Марии.

— Как это нет?

— А вот так… нет — и все.

— Не хочешь — как хочешь… С Ильей бы Трофимовичем посоветоваться. Ну ладно! Разберемся. Айда на кладбище. У меня книга законная.

На кладбище было сухо и солнечно. Ребята легли в траву. Ион открыл книгу, негромко прочел: «В стране дремучих трав». Помолчали. Травы на кладбище тоже были дремучие. Димка с любопытством стал рассматривать землю. Муравьи несли на новостройку лесоматериалы; по длинной караванной дороге ползла улитка с неизменным мешком на спине; одиноким парусом белела бабочка; на широкой взлетной площадке лопуха заводил мотор усатый жук в кожаной тужурке.

— Смотри, — громким шепотом произнес вдруг Ион.

Среди могил маячила фигура Гришки. Вдруг он присел и стал пятиться. Ребята затаили дыхание.

Совсем рядом зашуршала трава, на тропинку шагнул человек.

— Панаит, — выдохнул Димка.

Гришка обернулся, с минуту вглядывался в кусты. Затем стал наблюдать за тропинкой. Панаит миновал кустарник, переступил могилу и быстро зашагал среди крестов.

— Пронесло, — сказал Димка. — Панаит чуть не по мне протопал. У него ножища как у бегемота…

Ион тихо засмеялся.

— Я думал — ты помер.

Но тут на тропинку быстрым шагом вышел маэстро, и они замолчали. А этот куда идет?

Маэстро прошел между могилами, свернул за кусты и пропал. Затем снова появился. Опять исчез.

— Чего Гришка прячется? — спросил Димка. — То его с маэстро водой не разольешь, а то в прятки играют…

— И я так думаю, — из-за могилы поднялись две Никиных косички.

— Шалопуты какие-то, — из канавы выполз Михуца и стал деловито отряхивать выпачканные глиной шорты.

Ребята рассмеялись.

— Опять пропал, — вздохнула Ника. — Вчера Панаит прошел, а потом как сквозь землю провалился!

— Как сквозь землю, — хмуро подтвердил Михуца.

Димка с Ионом переглянулись.

— Он всегда в сторону овчарни идет, — сказала Ника. — Давайте осмотрим?

— Что ж, — серьезно сказал Ион. — Принимается.

«Кто сюда войдет, тот без головы уйдет»

Был пасмурный, тоскливый день. Небо плотно затянуло тучами. Оставив ребятам еду, Родика шла по бахче. Следом за ней вышел из шалаша Михуца. Родика, глядя под ноги, осторожно спускалась по склону. Неожиданно из кустов выскочил Гришка.

— Тьфу, леший, — вздрогнула Родика. — Напугал.

— А еще в партизанах ходили.

— Что ты? Какая я партизанка…

— Печерская ничего нового не привезла? — Гришкины глаза засветились. — Может, про деда правду знает?

— Нет, Гриш, — покачала головой Родика. — Не привезла. Спроси у нее сам, ладно?

— Э-эх, — вздохнул Гришка и круто свернул с тропы.

В кустах он наткнулся на Михуцу. Мальчуган взял лежавший на камне бинокль и следил за человеком, который спускался с холма.

Гришка посмотрел в ту сторону. Это был маэстро. В руках он нес лопату.

— Зачем взял? — Гришка вырвал из рук Михуцы бинокль. — Мастак ты чужие вещи хватать.

— А на нем не написано, — невинно сказал Михуца. — Ты бы, Гриш, фамилию нацарапал.

Но парень уже забыл о Михуце. Он махал художнику рукой.

— Маэстро!

Михуца побежал к ребятам…

— Беда, Григорий, — Маэстро вплотную подошел к парню. — Диомид под овчарней девчонку держит.

— Под овчарней?!

— Да, в старой штольне. — Маэстро расстегнул ворот рубахи. — Жаль. Ни за грош пропадет. Я тут, конечно, человек новый. Как говорится, не суй носа в чужое просо… Но жаль… Ты бы шепнул кому следует…

— Спасибо, — протянул руку Гришка. — Большое вам спасибо! — И со всех ног кинулся на дорогу.

А маэстро, усмехнувшись, — наконец-то представляется случай избавиться от Диомида и всех сектантов! — нырнул в кусты.

Панаит помог ему проникнуть в подземелье, но самое трудное было еще впереди. Снующие в штольнях сектанты мешали поискам.

По селу давно ползли слухи о восьмилетней «пророчице», целительнице недугов, новой «святой». Живые мощи, бездонные глаза… Заглянешь в такие — и вся твоя судьба как на ладони. Да и хворобу, говорят, снимает.

Только где эта пророчица? Никто не знал. Тайна, секрет невозможный. Не докопаешься…

Гришка, конечно, не верил в эти россказни. Мало ли болтают. Разве могут быть в наши дни «живые мощи»? Да и сектанты-то люди вроде смирные, никого не обижают, в чужую жизнь не лезут, о вере своей молчат, в школу детям ходить не запрещают.

Гришка вспомнил Михуцын рассказ об Анне-Марии. Напрасно он тогда смеялся!

…Перепрыгивая через дыни и арбузы, мчался к шалашу Михуца.

— Айда! — крикнул он уже с порога. — Бородатый клад копает. Ребята вышли из шалаша.

— Никого, — сказал Димка. — Вечно ты все путаешь, Михуца.

— Чесслово, он тут стоял. А Гришка во-он там… А потом…

Откуда-то из-за кустов донесся глухой стук лопаты.

— В овчарне, — определил Ион. — Тихо!

— А какой в овчарне клад? — спросил Михуца.

Но Димка только махнул рукой.

Незаметно подкрался вечер. Луна спряталась за тучу. Было темно и страшно. Дул ветер.

— У-ух! — выдохнул кто-то в кустах. Эхо послушно покатилось с холма.

— Стой, — горячо зашептал Димка. — Погоди немножко.

— Ну?

— Ухает кто-то.

— Да это же филин.

Через несколько минут Михуца споткнулся.

— Ох, — стонал он, потирая ушибленное колено, — меня кто-то за шорты цапнул. Не веришь? Чесслово…

Ион молча отцепил от его шорт сухую ветку, и они отправились дальше. Однажды им показалось, что они снова слышат глухие удары лопаты. Прислушались. Кругом было тихо.

Вот и старая овчарня. Ион толкнул дверь, она тонко заскрипела. Ребята замерли. Прошло несколько минут, а дверь все еще жалобно поскрипывала. Наконец Ион решился…

— Дим, посвети!

Димка дрожащими руками включил карманный фонарик. Тонкий неяркий луч выхватил из плотной, устоявшейся тьмы часть стены. Во всю ее ширь крупно и четко было написано масляной краской: «Кто сюда войдет, тот…»

В это время фонарик погас. В темноте родились неясные звуки — шелест, шорох, затем что-то хрустнуло, скрипнуло, и снова водворилась тишина.

— Тьфу ты, — сплюнул Димка. — Надо же… Запасной лампочки нет?

— Последняя, — вздохнул Ион. — Постой… Спички… У меня спички. — Он торопливо чиркнул.

Вспыхнул желтый огонек и тут же погас.

— Отсырели, что ли…

Вторая спичка сломалась. И только третья выхватила из тьмы таинственную надпись.

«Кто сюда войдет, — упавшим голосом прочитал Димка, — тот без головы уйдет».

Стало жутко. Михуца со страху шагнул вперед. Вдруг ему показалось, что в дальнем углу стоит человек и в руке у него что-то поблескивает.

— Ой, кто здесь? — Он бросился к двери.

Но дверь почему-то не открывалась. Михуца метнулся вправо, налетел на какую-то банку, банка отчаянно загремела, и их словно ветром вымело из овчарни. Только на бахче они почувствовали себя в безопасности.

— Паникеры, — презрительно бросил Ион.

— Трусы, — дрожащим голосом сказал Михуца.

— Молчал бы лучше… — Димка отвернулся. — Из-за тебя вся петрушка заварилась. «Ой, кто здесь?», «Ай, кто там?».

— Чесслово, видал! — Михуца вытер нос кулаком. — В углу стоял. С пистолетом.

— Хватит врать, — махнул рукой Ион. — Никого там нет.

— А вдруг все-таки есть?

Поборов страх, они снова пошли в овчарню. На этот раз она не казалась такой таинственной и мрачной.

Они широко распахнули дверь. Луна осветила пол. В углу валялись банки из-под тушенки, у стены лежала стрела.

— Видать, Гришкино гнездо, — заметил Ион.

— И опять записка, — сказал Димка, поднимая стрелу. — «Подозрительных нет. Продолжаю вести наблюдение».

Ион почесал затылок.

— Это Гришка нам голову морочит.

— А зачем он нам голову морочит? — поинтересовался Михуца.

Похищение Анны-Марии

Илья Трофимович просил Гришку ничего не предпринимать. Вместе с милиционером Цурка́ном они разработали план операции и очень боялись, чтобы кто-нибудь не спугнул сектантов.

Но стоило ли бояться его, Гришки Хамурару? Смешно и обидно. Да, смешно и обидно!

Внимательно выслушав их, Гришка опустил голову. Как же так? Он сообщает все подробности, называет место, где находится Анна-Мария, а они… А они попросту решают обойтись без него. Нет, так дело не пойдет. Он начнет действовать сам. И немедленно.

…Оставив коня у овчарни, Гришка бесшумно открыл дверь. Смазанная заранее, она не скрипела. Он неслышно вошел в овчарню и направился в дальний угол. Там под толстым камышовым щитом был лаз в штольню. Гришка отодвинул щит. Тихо, стараясь, чтоб не скрипнула под ногой щебенка, стал спускаться вниз. Здесь была еще одна дверь, но он уже изучил ее секреты…

В подземелье стонала Анна-Мария. Слабо мерцала свеча. Гришка тихонько подкрался к кровати. Анна-Мария слабо шевельнулась, но не смогла поднять головы. В ее больших, колодезной глубины глазах отразился страх. Недаром сектанты, глядя в них, исступленно молились.

— Не бойся, — шепнул ей Гришка. — Я хочу тебя спасти.

Губы девчонки дрогнули, а глаза вдруг превратились в синие озера. Какая-то неведомая сила раскачала их изнутри. И они выплеснулись через край.

Гришка не мог оторвать от нее взгляда. Она неподвижно лежала на спине. На ее гипсовой шее алела свежая царапина.

Гришка повернул голову, чутко прислушался. Где-то в подземелье бродили неясные звуки.

— Не бойся, — сказал он Анне-Марии. — Я тебя понесу.

Взяв ее на руки, он зажег фонарь, погасил свечу и направился к выходу. Прошло несколько минут. Они были уже почти у дверей.

Звуки в подземелье собирались, нарастали. Гришка погасил фонарь.

Послышались тяжелые шаги. Три толстые белые свечи плыли из подземелья.

— Апчхи, — качнулась первая.

По стене пробежала тень. Синий язычок пламени погас. Зачиркали спички.

— Будь здоров, брат Панаит.

— Милостью божьей, брат Диомид.

— Не оступись, брат Панаит.

— Благодарствую, брат Диомид.

Анна-Мария дрожала в Гришкиных руках. До дверей оставалось еще несколько метров. Под ногой едва слышно скрипнула щебенка.

— Тут кто-то есть, — прошамкала третья свеча.

— Ты что-нибудь слышишь, брат Панаит?

— Нет, не слышу, брат Диомид.

— Стоп, почему не горит свеча у святой?

— Назад! — закричал Гришка. — Тушите свечи! Динамит! Назад! — и бросился к дверям.

Свечи шарахнулись в стороны, по стенам побежали тревожные тени, метнулись тонкие язычки пламени, и всё погрузилось во тьму.

— А-а! — закричал кто-то истошным голосом.

— Не души меня, не души-и…

— Пусти, дьявол…

— Это я, Панаит…

— Пусти, говорят.

— Всяк щенок в собаки лезет!

— Господи, да где же выход?

— Нету выхода! — крикнул Гришка и толкнул дверь.

Вспыхнула свеча, мелькнуло лицо Диомида, и в ту же минуту, сверкнув, тяжело, со свистом полетел вслед Гришке топор. Дверь захлопнулась, и топор глубоко вошел в старое дерево массивной двери.

Посадив Анну-Марию на коня, Гришка взлетел на своего любимца:

— Ну, Вихрь, выручай.

За ними из подземелья спешила погоня. Но Гришка уже скакал во весь опор. Свежий ветер бил в грудь, перехватывал дыхание, сизые травы бежали из-под копыт, и рвалась на волю песня:

А ну-ка шашки ввысь,

Мы все в боях родились…

Впервые за долгое время Анна-Мария увидела солнце. Свет больно ударил в глаза, и она зажмурилась.

А Гришка заливался счастливым смехом.

— Все! — кричал он во все горло. — Конец! На свете больше не осталось сатаны. Ура! — и подмигивал девочке.

Анна-Мария улыбалась, но перестала креститься только тогда, когда за ними закрылись ворота школы-интерната.

«Отец, ты спишь, а я страдаю»

Медленно надвигалась гроза. Ветер нагнал тучи. Они тяжело плыли в небе, словно переполненные до краев баржи. Вот одна из них неуклюже развернулась, задела бортом другую, посыпались голубые искры, громыхнуло железо. Небо пригнулось к земле. Поднялся ветер. Он зашелестел в шалаше, всколыхнул устоявшуюся за день знойную пыль и покатил по земле сожженные солнцем листья.

Михуца стонал. Он ушиб и оцарапал колено.

— Погоди, — сказал дед Иким и полез в угол шалаша. Из-под зеленого брезентового плаща старик достал плоскую бутылочку. — Святой водицей промою. Полегчает.

— Вы в бога верите? — Ион с удивлением посмотрел на деда.

— Да как тебе сказать… Без бога — шире дорога. Это верно. А вот к воде святой уважение имею.

В это время над шалашом сверкнула молния. Глухо прокатился гром. Сначала упало несколько крупных капель, потом хлестнуло несколько струй, и вдруг небо накренилось и с треском лопнуло.

Опять сверкнула молния, грохнул гром, и все скрылось в сплошной пелене дождя.

В шалаше, слушая грозу, притихли. Но вот дождь пошел ровнее, и к нему стали привыкать.

— Дедушка прав, — сказал Димка. — Воду эту попы крестом серебряным святят. А частицы серебра все бактерии убивают. Вот и чудо.

— Точно, — поддержал Ион. — Александр Македонский воду в серебряных сосудах сохранял… Не портилась.

— Дедушка, — попросил Димка, — расскажите о партизанском отряде.

— Что рассказать? — Дед задумался. — Не был я партизаном…

— Ну расскажите же, дедушка-а, — протянул Михуца.

— Что ж. — Дед уселся поудобнее. — Будь по-твоему… Вот и передача по телевизору… Ищут предателя. Хорошая передача. Про шкатулку с картинкой… Так, про что это я? Ага, про партизан… Бабки вы моей не знаете, гайдуки, — сказал он неожиданно. — Что ни день — по селу гоняла: сообчения подавай. А попробуй приди без докладу — на порог не пустит.

— Дедушка, — перебил деда Икима Ион. — Вы нам про партизан расскажите.

— А я про что? — удивился дед. — Значит, так: бабку мою медом не корми — доклад подавай.

Ион толкнул Димку в бок, они понимающе переглянулись.

— А где сообчения возьмешь? — Дед почесал в затылке. — Народ дома сидит. На улицу носу не кажет. Кругом фрицы. Феодосия Лу́нгу куда-то забрали. Дом под комендатуру заняли. Начальник там важный такой… Заднефурер.

— Зондерфюрер, — поправил Ион.

— Ага, — согласился дед. — Заднефурер.

— Дедушка, — перебил деда Икима Димка. — А вы помните, как фашисты двух партизан поймали?

— Так я ж про то и речь веду, — сказал дед. — Зовет меня бабка: «Так, мол, и так — партизан поймали. Разузнай и доложи».

— Опять эта бабка, — проворчал Ион.

— Пошел по соседям, — продолжал дед Иким. — Говорят, наших в комендатуру погнали. Самсона Хамурару вроде бы признали, а того, другого — нет.

— А потом? — спросил Димка. — Что было потом?

— Иду домой. Гляжу — на берег в легкой машине заднефурер катит. А за ним — большущая, под брезентом. Как подъехали — на землю фрицы посыпались. Вывели двоих, окружили… Подобрался я кустами поближе. Вижу: на берегу эти двое. Один, слышу, кричит: «Хамурару предатель! Иу́да! Явку раскрыл». Предупредить, значит, хочет.

— А дальше? — допытывался Димка. — Дальше что?

— А что дальше? — развел руками дед. — Доложил бабке… А потом все село гудело: «Хамурару — предатель. Партизан выдал». Не рад был, что рассказал… Самсонову сыну и внуку жизнь попортили. А слово не воробей. Вылетело — не воротишь. Гришка озлился, не поверил.

Снова сверкнула молния, грянул гром, и на мгновение в шалаше стало светло как днем…

А тем временем две темные фигуры с трудом поднимались на холм. Земля под ногами расползалась, оседала, бежали, шипя и булькая, белые ручьи, а дождь лил как из ведра. Раза два маэстро оступался.

— Где шалаш? Обсушиться бы…

— Сейчас, маэстро, сейчас…

Гришка и сам не мог разглядеть шалаша.

Но зато хорошо видел липкую грязь под ногами, холодную дождливую ночь, низкие тучи над землей.

— Вот, — сказал он, — пришли наконец.

— Зайдем.

— Нет, — неожиданно уперся Гришка. — Не люблю деда.

— Что так?

— Да уж так.

— Воля твоя. Как говорится, не суй носа в чужое просо… Дед в шалаше один?

— Да кому ж там быть? — Гришка потянул носом. — Один дед пасется. Ну я пошел. Бывайте.

У входа, в шалаш — погасший костер, от которого поднимался пар. Маэстро стал чистить веточкой обувь. Оперся рукой о камышовую стенку, заглянул внутрь. В шалаше горел фонарь «летучая мышь».

— Мир вам, — сказал маэстро и низко поклонился. — О, да здесь компания!

Дед Иким, сидя на табурете, вырезал из дерева свечку.

— Дети… Заходи, добрый человек. Гостем будешь.

Маэстро потоптался на пороге, счистил грязь с башмаков, огляделся.

— Ничего, — сказал дед, — к шагающей ноге грязь не пристает. Входи, арбузиком побалуешься. — Он с треском разломил арбуз. — Нынче арбузы соком нагрузли…

— Спасибо, — улыбнулся маэстро.

Дед выглянул из шалаша.

— Чтой-то небо не расхмуривается!

— Шумный дождь быстро пройдет.

— Да ты откуда сам? — прищурился дед. — Сдается, видал я тебя… Конечно, старый теперь. Могу и попутать…

— Ошибаешься, дедушка. Не встречались… Ну, что приуныли? — двинулся он к ребятам. — Тебя как звать? — спросил он Димку. — Отец кем работает?

— Димка я, отец инженер.

— А мать?

— Скульптор.

Блеснув глазами, Димка отвернулся. Всю биографию ему подавай!

— А мой папа, — сообщил из угла Михуца, — карьерист.

— Что такое? — захохотал маэстро.

Михуца сидел в углу с невозмутимым видом. И что тут смешного?

— Он у него в карьере работает, — серьезно пояснил Ион.

— Ах, так. — Маэстро вытер на глазах слезы. — Ну-ну… — и посмотрел в сторону деда Икима.

Старик пошарил в углу, шагнул к маэстро.

— На́ вот, смени, — он протянул пришельцу рубаху и полотняные брюки.

Маэстро поклонился деду, пошел в угол. Не торопясь, снял рубаху, тщательно выкрутил.

— «Отец, ты спишь, а я страдаю», — прочел на его груди Димка.

— А зачем он могилу нарисовал? — спросил Михуца.

— Тише ты, — цыкнул на него Ион.

— Секреты? — нагнулся маэстро. — Ну-ну…

Он надел рубаху, полотняные брюки, прислушался.

— Кажется, дождь прошел.

— Вытихло, — согласился дед.

— Ну спасибо, старик. — Маэстро пошел к выходу. — За мной не пропадет…

— На дорогу мешочек прихвати, — засуетился дед. — Не ровен час, еще накроет, — и, сделав из мешка капюшон, набросил на голову пришельца.

Маэстро вздрогнул и, согнувшись, шагнул за порог. Зажмурился. С зеленых кустов на него жадно и чисто глядели сияющие глаза дождя.

Как это было

Среди мокрых веток Теодор снова ясно увидел давнее: берег Днестра, кусты, лицо крестьянина. Оно напоминало лицо деда Икима…

Теодор и Хамурару возвращались с задания. Шли лесом, стараясь поскорее пробраться к овчарне. Под ногами светились фиолетовые пятна луж. Пахло душной сыростью, примятым папоротником и растоптанной бузиной.

Теодор жадным взглядом ощупывал землю. Очень хотелось жить, чтоб всегда видеть эту толпу желтых лисичек под сосенкой, этот ягодник в потаенном местечке, в зеленой канаве, слышать, как за тобой, шурша, выпрямляются влажные ветви вереска на пригорке…

— Порядок, — говорил Хамурару. — Связной молодец. Весь укрепрайон как на ладони… Теперь фрицы попляшут.

— Дяденьки! Фрицы!.. — Мальчишка лет тринадцати со шрамом на щеке, напоминающим подковку, отчаянно махал им рукой.

Теодор с Хамурару выглянули из кустов. Из-за бугра выезжали зеленые мотоциклисты. Со стороны леса длинной цепью шли автоматчики…

Теодор тронул ветку, и воспоминания, точно кадры старого фильма, замелькали перед глазами…

Партизаны бросаются в заросли. Летят навстречу кусты, деревья, ветви хлещут по лицу. Внезапно топот обрывается. Короткий шум борьбы, гортанные крики…

На поляне у партизан отбирают оружие.

У Теодора солдат находит в боковом кармане плоскую черную шкатулку с пачкой тонких квадратов жести. Он подбегает к офицеру, щелкнув каблуками, протягивает находку.

Высокий, подтянутый офицер в лайковых перчатках берет из шкатулки пачку и с изящной небрежностью, словно колоду карт, раскрывает их веером.

На листах жести — этюды: лес, поляна, клен, дуб, река. Среди пейзажей, на отдельном квадрате — лицо какого-то человека…

— Что это? — спрашивает офицер.

— Этюды. — Теодор беспокойно оглядывается. — На жести… — Он стоит в плотном кругу солдат. — Художник я…

В кустах черным огнем горят глаза мальчишки. В их слепящем блеске — отчаянная решимость.

Теодор, поймав этот взгляд, опускает голову.

Офицер рассматривает квадраты, вертит в руках шкатулку.

— Зачем носить карман? — Он взвешивает на ладони массивную шкатулку.

— От пули спасла. Вот и ношу.

— От пуля? О-о! — Офицер захлопывает шкатулку. — Гут, гут… — Он улыбается. — Талисман, да?

— Вроде…

Офицер делает знак, солдаты толкают партизан прикладами в спину.

— Шнель, шнель!

Горящими глазами провожает их мальчишка…

В комендатуре офицер садится за стол.

— Гринюк!

В комнату входит давний знакомый Теодора.

— Чего прикажете?

Офицер протягивает ему пачку жестяных квадратов.

— Номер… Понимайт? Печатка…

— Слушаюсь… — Гринюк узнает Теодора. — Инвентарный, значит… Проштемпелюем… Это мы мигом…

— Пшел, пшел!

— Это мы мигом, — пятится Гринюк, унося этюды. — Не извольте беспокоиться. — Он бросает взгляд на Теодора и закрывает дверь.

— Кто связной? — кричит офицер Теодору.

Теодор молчит.

— Ну? — офицер тычет пальцем в грудь Самсона. — Ты!

Хамурару молчит.

— Где явка?

Партизаны молчат.

— Гринюк!

Дверь открывается.

— Чего прикажете?

Он кладет квадратики жести в шкатулку, протягивает ее офицеру:

— Готово.

Тот прячет шкатулку в карман:

— Талисман, да? — и подмигивает художнику.

Теодор отводит глаза.

— Гринюк! — Офицер подает ему плеть. — Работайт, — и кивает в сторону пленных…

…Снова берег Днестра. Пахнет свежей водой, рогозом, светятся под ногами фиолетовые пятна луж.

Теодор с Хамурару стоят в кольце автоматчиков. В лужах колеблются их рогатые каски.

Лица партизан в крови. Заплывший угольно-черный глаз Хамурару с ненавистью глядит на офицера.

Офицер делает знак. Солдаты хватают Хамурару, набрасывают на голову мешок, продевают правую руку в прорезь.

Завязав мешок под коленками, валят Хамурару на землю. Офицер зеркальным носком высокого сапога пинает мешок.

— Слушайт и запоминайт. Тебе дадут конец верьевки. Захочешь сказать — дернешь, не захочешь — буль-буль-буль на дне… Гут?

Солдаты хватают мешок и волокут к воде. Раскачав, бросают в Днестр. Тяжелый всплеск. Брызги. Тишина.

Веревка тянется из воды к ногам офицера. Не шевелится.

Теодор не может оторвать от нее глаз.

Зеркальные сапоги и скользкая веревка на песке…

Офицер смотрит на веревку. Переводит взгляд на Теодора. Резко машет рукой. Солдаты подбегают к оцепеневшему Теодору, набрасывают на голову мешок, суют в руку веревку.

Но Теодор начинает биться в мешке.

— Нет! Нет! Нет! — Отчаянно дергает за веревку: — Не-ет!

У ног офицера — две веревки. Одна — недвижная, — уходящая в воду, другая — скачущая, извивающаяся на песке как змея.

— Гут! — Офицер кивком головы дает солдатам приказ вытащить из воды Хамурару.

Солдаты берут в руки неподвижную веревку. Другие снимают мешок с головы Теодора.

Он смотрит, как солдаты вытаскивают Хамурару.

Офицер перехватывает этот взгляд.

— Где явка?

— Клен, — кивает Теодор, дрожа. — В клене — дупло. И ход… в землянку…

Офицер с минуту молчит, соображая, потом достает из кармана шкатулку, рассматривает квадрат жести с изображением раскидистого клена, пожимает плечами.

— Связной?

Теодор, с трудом оторвав от мешка взгляд, выдавливает сквозь зубы:

— Его портрет на жести. Вот…

— Портрет? — Офицер недоверчиво смотрит в лицо Теодора.

— Да… — опускает голову Теодор. — Моя ошибка… Я не должен был… Не имел права…

— Кто он? Имя?

— Не знаю.

— Где находится?

— Может, в селе?..

— Он вас знает?

— Нет. В отряде видел мельком. — Теодор ковыряет носком песок. — Писал по памяти…

Офицер вскидывает брови.

— Зачем?!

— Не знаю. — Теодор разводит руками. — Не должен был… Не положено. А писал…

— Но… зачем?

— Лицо у него… — Теодор невольно проводит ладонью по своему лицу. — Такое…

— Какое?

— Ну… с нервом, что ли… Сильное…

— Глупостьи, — резко бросает офицер. — Рисовать… разведчик? — Он с недоверием всматривается в лицо Теодора. — Ты сумасшедший, да? Идиот?

— Я — художник, — кусая губы, тихо говорит Теодор.

— Художник на войне — зольдат, — сердито, отрывисто говорит офицер. — О, майн гот! За такой портрет надо тебя пиф-паф! А? Ну-ну, я крошки пошутиль, — усмехается он, заметив, как изменилось лицо Теодора. — Благодарьи бог, я не совьетский официр. — И, довольный, направляется к солдатам.

Тем временем Хамурару с трудом приходит в себя. Делает попытку подняться. Падает. Пальцы медленно ползут по песку, оставляя длинный влажный след.

Теодор кусает губы, с внезапной ненавистью глядя, как Самсон, его недавний боевой друг, приходит в себя.

В кустах — зыбкое от страха лицо крестьянина.

Теодор какую-то долю секунды смотрит на него, потом на Хамурару, затем опять на крестьянина. И вдруг протяжно кричит:

— Ха-му-ра-ру пре-да-тель!

Зыбкое лицо крестьянина каменеет.

— Пре-да-тель! И-у-да!..

Хамурару лежит на спине. В воду черными родничками текут его волосы. В глазах скользит небо.

Услышав свое имя, переворачивается на бок. В черном глазу ломается фигура Теодора.

Хамурару слышит только обрывки фраз: «…му-ра-ру… да-тель… у-да…», но, видимо, что-то начинает понимать.

Офицер с удивлением смотрит на Теодора. Кивнув солдатам, бежит к нему.

Лицо крестьянина тонет в траве. Но в кустах тут же всплывает другое — знакомое, мальчишечье, со шрамом на щеке. В глазах — ненависть.

Вздрогнув, Теодор бросается к этому лицу. Офицер успевает подставить подножку. Теодор падает. С минуту лежит без движенья.

Автоматчики стреляют по кустам. Летят на землю срезанные пулями ветви, роняя сверкающие капли росы.

Теодор поднимает голову, видит зеркальные сапоги офицера, медленно встает.

Офицер спокойно глядит ему в лицо, а затем сильным точным ударом бьет в живот.

Теодор сгибается, но моментальный удар снизу, в лицо, ослепив, выпрямляет его, и он падает на спину. Держась руками за живот, подтянув колени, переворачивается лицом вниз.

— Встать! — кричит офицер.

Привычным движением он поправляет белые крахмальные манжеты с застывшими на них алыми капельками запонок…

Мальчишка со шрамом, уйдя от пуль, скрывается в лесу…

У сброшенного в воду толстого почернелого бревна резвятся двое голых солдат. Белокурый детина с гоготом валится в воду, обдавая брызгами черноволосого, с усами напарника. Тот, ухнув, ныряет.

На полянке, под кустами, аккуратно сложены одежда, оружие, гранаты.

Мальчишка со шрамом не спускает с них глаз. Он лежит в высокой траве, стараясь не дышать.

С берега Днестра, поддерживая под руку шатающегося Хамурару, понуро бредет Теодор. За спиной шагает автоматчик. Сзади цепочкой, во главе с офицером идут солдаты.

Хамурару оглядывается. Мимо по дороге проносятся легковая машина и крытый брезентом грузовик…

Рука мальчишки тянется из кустов. Исчезает граната с длинной деревянной ручкой, за ней — автомат…

Хамурару с Теодором идут по тропе среди кустов. Время от времени автоматчик толкает их в спину. Солдаты, отстав, медленно поднимаются за ними по склону холма. На его вершине виднеется старая овчарня.

Развернувшись, Хамурару с неожиданной силой бросает Теодора на автоматчика, выхватывает оружие и, падая, открывает огонь. Скошенный очередью, автоматчик невольно закрывает телом Теодора.

Хамурару прыгает в заросли. Солдаты пытаются обойти его с тыла. Отстреливаясь, он отходит к штольням.

Двое солдат, рискнув проскочить открытый участок, остаются на земле. Хамурару уползает в кусты.

— К овчарне, — сквозь зубы говорит Теодор офицеру. — Там лаз.

Офицер перестраивает солдат. Впереди — овчарня. Прячась за кустами, солдаты подходят к ней вплотную.

Овчарня оживает. Из дверей, из щелей в стене — огонь автоматов, одиночные выстрелы винтовок.

В дверях овчарни падает партизан, за ним — другой…

Неподалеку от овчарни — кладбище. За кладбищем — заброшенная штольня.

Из ее провала короткими очередями бьет автомат Хамурару. Вокруг уже щелкают пули, поднимая белые фонтанчики известковой пыли.

Солдаты, пригибаясь, бегут по кладбищу. Несколько партизан, прячась за каменными крестами, отстреливаются и отходят к штольне. Но кольцо автоматчиков сжимается. Не уйти.

Теодор осматривается. Надо бежать! Рев моторов заполняет уши. К месту боя движутся две крытые машины с солдатами, трещат в синем дыму мотоциклы…

Мальчишка со шрамом, оглядываясь, тоже пробирается к месту боя. На груди у него автомат, в правой руке граната.

За спиной, у реки, выскочив из воды и отчаянно ругаясь, мечутся голые солдаты. Белокурый торопливо натягивает белые кальсоны, черноусый, дав очередь по кустам, пытается натянуть сапог.

Теодор мягко, словно кошка, ступает по траве.

Одинокий автомат Хамурару все еще шлет короткие очереди из штольни. Но вдруг он замолкает.

Сверху, над провалом, появляется каска. Она вытягивает закатанные по локоть веснушчатые руки со связкой гранат, бросает их с силой вниз и тут же прячется.

Теодор падает в кусты. Мощный взрыв рвет известняк. Теодор поднимает голову. На месте провала громоздятся снежные глыбы камня. Бежать!

Почти одновременно с мальчишкой он выскакивает на поляну.

Они стоят неподвижно, в полный рост и смотрят друг другу в лицо. Мальчишка — со злобой, Теодор — растерянно. Однако он быстро приходит в себя. Расставив руки, начинает медленно наступать.

Мальчишка бросается в кусты. Теодор — за ним. Он выскакивает на пятачок между кустами и оврагом. И снова натыкается на мальчишку. Он стоит на пригорке, нахохлившись, широко расставив ноги, с гранатой в руке.

Теодор приближается к нему осторожно, крадучись, глядя прямо в лицо.

Мальчишка швыряет гранату и кубарем скатывается за пригорок.

Теодор успевает рухнуть в овраг. Комья земли бьют по спине. И почему-то опять он начинает остро чувствовать все запахи. Там, в горячке боя, они, казалось, исчезли навсегда. Только дым, только порох…

А здесь, в мокрых кустах, сыро пахнет развороченной землей, свежей зеленью тянет от растерзанных веток бузины, а от разметанных желтых лисичек несет могильной прелью.

Алая земляника лежит на земле среди осколков застывшими каплями крови. А пахнет, несмотря ни на что, детством — мылом и свежим лесом.

Жизнь продолжается. Даже в воронке от взрыва, еще затянутой желтым дымком. Красный, какой-то неестественно упругий, «резиновый» червяк уже спешит уйти из выброшенного кома земли…

…Теодор с мешком на голове стоял у шалаша. Ручьями стекала с маэстро вода, струилась по лицу. Медленно снял он с себя мешок, бросил под ноги и шагнул в дождь…

— …И что Гришка с ним водится? — сказал Ион. — Нашел себе товарища!

— А куда пошел «Отец, ты спишь…»? — спросил Михуца.

На его вопрос никто не ответил.

— Дедушка, — Ион сел рядом с дедом Икимом. — Вспомни… Кроме тебя, на берегу кто-нибудь был?

— Нет, гайдуки, не был, — покачал головой старик. — Правда, в кустах мальчонка мелькнул…

— Какой мальчонка? — подскочил Димка. — Откуда?

— А бог его знает… Со шрамом на щеке.

— Что ж вы молчали, дедушка? — Димка всплеснул руками. — Это же очень важно.

Письмо из черной шкатулки

Утром к Михуце во двор пришла Ника. Через плечо у нее на шнурке висели перчатки. Одна кожаная — боксерская, другая — самодельная рукавица, набитая ватой.

— Филимоша, — позвала Ника. — Я рыбку принесла.

Из-за угла дома важно вышел аист Филимон. Он деловито осмотрел предложенную рыбу, покачал головой и ушел за угол дома. Но зато во двор выскользнул Михуца. Он надвинул на лоб пилотку и осторожно, на цыпочках, вышел за калитку.

— Ты куда? Постой! — Что-то загремело, шлепнулось на пол, в дверь просунулась голова бабушки Василины. — Вот пострел! Опять пятки смазал… — Она оглядела пустынный двор и, вздохнув, затворила дверь.

А тем временем по улице во весь дух мчались Ника с Михуцей.

— Зачем звала? — остановился наконец мальчуган. Продирая глаза, он смачно зевнул.

— Слушай. — Ника горячо зашептала Михуце на ухо. — Димка с Ионом в овчарню ходили. Давай и мы куда-нибудь сходим…

— А куда? — спросил Михуца, вытирая ухо. — У тебя больно слюней много. Заплевала.

Но Ника не обратила на это внимания.

— На кладбище айда.

— А зачем?

— Туда маэстро пошел.

— Так бы и сказала.

И вот они уже идут среди серых памятников из ракушечника, деревянных пирамидок с красными звездами, мимо могилы русского солдата Ивана Ивановича Иванова, сложившего голову за освобождение их села…

— Я тебя художником сделаю, — раздалось вдруг за кустами. — Настоящим.

Ребята остановились.

— Погоди, — сказала Ника. — Я сейчас…

Она собрала букет и пошла к могиле солдата. Голоса за кустами то приближались, то удалялись, и до Михуцы долетали только обрывки фраз.

Говоривший закашлялся. С минуту было слышно, как он тяжело дышит да хрустят под ногами сучья.

Ника положила на могилку цветы, подошла к Михуце. Голоса снова поплыли в утреннем воздухе.

— …Дай, думаю, материал опробую… Кажется, неплохо, а? Главное, натурально… Вон погляди на эту голову. Типаж, а? Или этот, на костыле. Схвачено, ничего не скажешь… А старуха? Вспомни, как по земле ползла. Умрешь!..

— Это маэстро, — шепнула Ника Михуце на ухо.

— Конечно, маэстро. — Он засунул в ухо палец: — Опять плюешься?

— Ох, — вздохнули за кустами. — Мне бы картину написать…

— А это Гришка… — Ника снова наклонилась к Михуце.

— Отстань! — вскочил Михуца. — Из-за тебя я на правое ухо не слышу.

— …Я вот тебе альбомчик припас, — сказали за кустами. — «Третьяковка».

— Что вы, маэстро… Не надо… Ой, да тут вся галерея! Репин, Верещагин… — Послышался шершавый шорох страниц. — «Иван Грозный»… А глаза… Глаза-то живые! Правда?

— Факт. Один нервный даже ножичком картину порезал…

— А вот «Ночь над Днепром»… Луна-то какая! Словно лампочку за картиной повесили.

И снова зашелестели страницы, и над кустами поплыл неторопливый, раздумчивый голос:

— У нас тоже ночи такие стоят. Синие. Бездонные. Глядишь в небо, словно в озеро смотришься. А в нем звезды плавают, как кувшинки.

— А ты поэт. — Маэстро засмеялся, и в его смехе послышалась зависть.

— А иногда мне кажется, — продолжал Гришка, — это вовсе и не небо, а земля наша. Пашня. Бросили в нее ночью желтые семена звезд — и взошли они утром красным солнцем…

Голоса пропали. Подождав немного, ребята вышли из кустов.

— Художники, — вздохнув, сказала Ника. — Вот вырасту — тоже стану художницей.

— А вчера говорила, — Михуца проглотил слюну, — продавщицей мороженого.

— И продавщицей… Нет, лучше ветеринаром. Животных лечить. Правда?

— Не знаю, — пожал плечами Михуца. — Мне бы космонавтом.

— А кто говорил — паникмакером будет?

— Это меня дед Иким просил, — махнул рукой Михуца. — У него ус — ого! — как хвост у кота.

— Эй, погоди, — раздалось вдруг из кустов.

Ника остановилась как вкопанная. Она мигом надела перчатки и, широко расставив ноги, приняла боевую стойку:

— Только попробуй тронь!

Из кустов вылез Ерошка.

— Мы девчонок не трогаем.

Но девочка на всякий случай сделала выпад и нанесла первый удар.

— Но-но, не балуй. — Из кустов вслед за Ерошкой вышел Думитраш. — Дело есть. Слетайте-ка за вашими., как их там?.. Малиновыми следопытами.

— Красными, — мрачно поправил Михуца.

— «Слетайте»! — возмутилась Ника. Еще чего. — Она тряхнула косичками. — У нас ноги не купленные.

Но Михуца махнул рукой.

— Ладно, — решительно сказал он. — Если дело — можно…

Вскоре к старому, высохшему колодцу на проселочной дороге шли Димка, Ион, Ерошка, Думитраш, за ними Михуца с Никой, а позади всех — аист Филимон. Ерошка отчаянно жестикулировал.

— Шкатулку-то я не смог унести. — Он посмотрел на Димку. — Сорвалось… А письмо увел.

— Вот гад, — проворчал Димка. — И на руке синяк…

— Все сходится, — подтвердил Ион.

— Письмо я в колодце спрятал. — Ерошка сделал вид, что не слышит. — Погодите, я сейчас… — и полез в колодец.

Ребята с нетерпением ждали Ерошку. Наконец показалась лохматая голова. В руке он держал плоскую жестяную коробку из-под халвы. Молча открыл, достал вчетверо сложенный лист бумаги, передал Димке.

Димка сел на камень, стал читать:

— «Дорогой Федор! Передача по телевидению состоялась. Как ты и просил, в ней принимала участие Анна Владимировна…» — Димка гордо посмотрел на ребят, ткнул себя пальцем в грудь: — Моя мама.

— Читай, читай! — закричали все хором.

— «…Спешу сообщить важную для тебя новость…» — продолжал Димка.

— Какую новость? — не выдержал Михуца. — Ого!

— Да погоди ты, — махнул рукой Димка. — «…После передачи, где-то около полуночи, раздался звонок. Мужской голос попросил меня к телефону. Я, говорит, подполковник запаса Арион Сергеевич Кру́ду».

— Подполковник? — с восторгом крикнул Михуца. — Ничего себе!

— «…Через десять минут, — читал Димка, — уезжаю на проведение пионерской игры «Зарница», в район Петре́шт…»

— В соседнее село, — отметил Ион.

— Везет же людям, — вздохнул Думитраш.

Димка обвел всех строгим взглядом.

— Товарищи, — сказал он сухо, — прошу рабочей тишины.

Ребята притихли.

— «…Мы можем с вами встретиться, — продолжал Димка, — дней через восемь. О своем приезде сообщу дополнительно. Единственное, что могу сейчас сказать…»

— Что он может сказать? Что? — Михуца неожиданно выхватил из Димкиных рук письмо и спрятался за колодцем. — «Ри-сун-ки на жести…»

Но тут на него навалились Димка с Ионом и выхватили письмо.

— Ай, заноза! — закричал Михуца и схватился за ногу.

— Сам ты заноза, — выругался Ион. — Козья твоя душа.

— «Рисунки на жести, — продолжал читать Димка, разгладив смятое письмо, — я уже видел однажды… Думаю, буду вам полезен… Вот и все. Поздравляю с первой ласточкой. Твой Раду».

Михуца, сидя на земле, вытащил из пятки занозу.

— А еще?

— Верно, — сказал Димка. — Тут есть еще постскриптум… Читаю: «О моей просьбе прислать корневища винограда все-таки не забудь. Возвращаю шкатулку с твоим сувениром».

Михуца кивнул головой.

— Ничего не пойму, — сознался Ион. — Загадка какая-то. Хуже ребуса.

— Это ты у нас шкатулку увести хотел? — уточнил Димка.

— Я, — опустил голову Ерошка.

— Зачем?

— Маэстро просил… Выполнишь, говорит, задание — не обижу… А шкатулочка, между прочим, говорит, моя, и то, что в ней, — тоже мое. Случайно в чужие руки попала.

— Давай дальше, — попросил Ион.

— Унес письмо. Читаю. Что-то тут не так, думаю. Переписал письмо, отдал его маэстро. Копию спрятал.

— А что маэстро? — спросил Думитраш.

— Велел достать шкатулку.

— Странно, — сказал Димка. — Надо сейчас же отнести письмо Кайтану.

— По-моему, маэстро чего-то боится. — Ион почесал в затылке.

— Чего ему бояться? — возразил Димка.

— Ерошка! — Михуца неожиданно дернул его за рукав. — А какой размер ботинок у разхуда?

— Я что, мерил? Сорок третий, наверно.

— Ты не того?.. — Ион, глядя на Михуцу, повертел пальцем у виска.

— Я? — Михуца ясными глазами смотрел на Иона. — Я — ничего.

— А может, он шпион? — шепотом спросил Думитраш.

— Какой шпион? — махнул рукой Димка. — Дай разобраться… Из письма видно, что Круду к этому имеет отношение.

— Какое? — спросил Ион.

— Стоп, ребята! — Димка хлопнул себя по лбу ладонью. — А не он ли тот пацан, которого видел дед Иким?

— Так то ж пацан, — горячо возразил Михуца, — а это подполковник!

Все дружно засмеялись.

— Скажи своему аисту, — посоветовал Димка, — чтоб он тебя туда отнес, где взял… Понял?

— Понял.

Ребята засмеялись.

— Айда к Кайтану, — предложил Ион.

«Мир праху твоему, коллега…»

— Молодец, Ерошка, — сказал Федор Ильич, кладя письмо рядом со шкатулкой. — Ловко ты все придумал…

Ерошка скромно улыбнулся.

Из дальнего угла молча глядел на них Гришка.

— Но предстоит уточнить, — продолжал Кайтан, — кто написал и кто передал портрет фашистам.

— Какой портрет? — в один голос спросили ребята.

— Смотрите.

Открыв шкатулку, Кайтан сильно нажал большим пальцем на гофрированное дно. Распахнулись створки, за которыми оказалось второе дно. Кайтан достал оттуда квадрат из жести. Ребята с недоумением следили за стариком. Ну и что? Чем он может их удивить? Еще одним деревом? Но Кайтан перевернул этюд. Теперь на ребят с небольшого квадрата жести глядели его глаза.

— Вы? — Ион вскочил со стула.

— Я, — улыбнулся Федор Ильич. — Когда связным был у партизан. Этот портрет я обнаружил в тайнике шкатулки.

Димка широко открытыми глазами смотрел на Кайтана.

— Нашу группу кто-то выдал. Стала известна явка… Это был клен, а в нем — дупло. Группа погибла. Меня схватили, но я бежал… — Кайтан помедлил. — Говорят, в этом деле замешан Хамурару. — Он бросил взгляд в дальний угол, где сидел, опустив голову, Гришка. — Я в это не верю. Доказательств нет.

Гришка поднял голову.

— А дедушка Иким? — требовательно спросил Ион. — Он-то знает.

— Ох уж этот старый Иким, — вздохнул Кайтан. — Не напутал ли чего?

— Почему до сих пор не откопали штольни? — Ерошка с нетерпением ждал ответа. — Ведь там партизаны!

— Откапывали, — спокойно сказал Кайтан. — Останки перенесли в братскую могилу. А вход потом завалило.

— Я эту могилу знаю! — вскочил Ерошка. — Еще маэстро берет с головы сорвал и шепотом: «Мир праху твоему, коллега». Но я услышал. У меня слух стопроцентный.

— Как? — Федор Ильич вышел из-за стола. — Как ты сказал?

— Мир праху твоему, коллега… А что?

— Интересно, — Кайтан нервно потер руки.

Его волнение невольно передалось ребятам. Они вытянули шеи, а Гришка даже вышел из своего угла.

— Хм… Как же я упустил? — Кайтан сел за стол. — В архиве есть свидетельство — в отряде был художник. Погодите… Фамилия… Кажется… Морозан. Но откуда это известно маэстро?

Гришка стал мерить комнату длинными ногами акселерата. Он очень сейчас напоминал аиста Филимона. Старик, наверное, уловил это сходство, потому что махнул рукой и сказал:

— Да сядь ты наконец, аист!

Ребята хихикнули, а Кайтан забормотал себе что-то под нос.

— Морози́н, — услышали они, — Морози́н… Мороза́н…

Гришка сел, насторожился, глаза его заблестели. Кайтан на минуту задумался и вдруг быстро произнес:

— Моро́зин — Мороза́н… Изменена только одна буква. И ударение…

Гришка ладонью вытер со лба пот.

— Смотрите, ребята. — Кайтан взял в руки два квадратика жести. — Пейзажи писала одна и та же рука. Взгляните на этот клен… А вот дуб, — он кивнул Димке. — Твоя мать принесла.

Димка просиял.

— Похоже?

— Точно, — сказал Ион.

— Мда-а. — Кайтан задумался. — Это говорит о многом… У художника немцы могли отобрать все его работы. Мог, конечно, им передать пластинки и кто-нибудь другой. В том числе и мой портрет. На этой пластинке — видите? — дата… Она подозрительно совпадает с днем гибели группы. И моего раскрытия, кстати… Что это? — Кайтан бросил взгляд на ребят.

Ион пожал плечами, Димка опустил глаза, Ерошка захлопал ресницами, Гришка привстал со стула.

— Сиди, — сказал Ион. — А не то у него мысль порвется.

И Гришка послушно сел.

— Случайность? — Кайтан помедлил. — Или предательство?

— Да-а, — протянул Ион и почесал затылок. — Загадка. Хуже ребуса.

— Вот что, ребята, — Кайтан подался вперед. — Поискам нашим хотят помешать. Идите сюда.

Ребята окружили стол.

— Нужно срочно найти подполковника Круду.

Гришка нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Не стану вас отговаривать. — Кайтан заметил его волнение. — С маэстро не будете спускать глаз… Только давайте условимся… — Он посмотрел на ребят. — Ничего самим не предпринимать. Давайте советоваться. Ладно? — И Кайтан заглянул в Гришкины глаза.

Гришка опустил голову. За сектантов ему уже крепко досталось. Но он вспомнил счастливые глаза Анны-Марии и улыбнулся.

Из штолен сектанты ушли, и теперь, кажется, собирались в домике на окраине села. Это надо еще проверить. Ничего, он им устроит веселую жизнь с чудесами и привидениями!

Морозобоина

На берегу Днестра, в лесу, под старым расщепленным кленом лежал, накрыв лицо беретом, маэстро. Рядом задумчиво грыз травинку Гришка.

Лес был полой удивительных звуков. Где-то в кустах что-то высвистывало, чуфыкало, тенькало; в болотце за кустами булькало, урчало, ухало; в траве шипело и жужжало, а в кронах деревьев загадочно шелестело. Да и сами травы и деревья потихоньку «разговаривали». В этом Гришка не сомневался.

— Жизнь идет, Григорий, — сказал вдруг маэстро. — У каждого есть свой угол. А я помру где-нибудь под забором. Накроют плакатом и повезут…

— Плакатом! — усмехнулся Гришка.

— Не понял? — насторожился маэстро.

— Да так… — махнул рукой Гришка.

Несколько минут молчали. Маэстро осторожно наблюдал за Гришкой.

— Гриш! А Гриш? — сказал он наконец. — Почему Димкину собаку Каквасом зовут? — Маэстро одним глазом следил за выражением Гришкиного лица. — Странная какая-то кличка.

— Почему странная? — спокойно ответил Гришка, делая вид, что не замечает настороженного взгляда маэстро. — Нормальная: как вас зовут? Вот и получается: Каквас. Правда, много чести для пса — на «вы» называть. — Он поправил выбившийся из-за пазухи сверток и зевнул.

Маэстро достал из-под камня белую бутылку с прозрачной жидкостью, в которой плавала змея, отвинтил черный колпачок, сделал несколько глотков.

— На, — протянул он Гришке бутылку. — Промочи горло. Корейская водка.

— Нет, — Гришка покачал головой, — не надо.

— Пей. — Он сунул бутылку Гришке прямо в лицо. — Пей.

Гришка с трудом отвел сильную руку маэстро, а тот тут же выхватил у него из-за пазухи сверток.

— Не надо. — Гришка потянулся за свертком, но маэстро вскочил на ноги. — Отдайте!

Ему удалось наконец вырвать сверток. По траве рассыпались рисунки. И почти на всех был изображен Самсон Хамурару: на коне, в лесу с автоматом, в гимнастерке с медалью. Один из рисунков Гришка прикрыл ладонью. Об этом эпизоде из жизни деда рассказал ему отец.

…Восемнадцатый год. Январь. Днестровский лед. На снежной высоте, под Бендерами, цепь румынских солдат. Свистят пули. За камнем прячется мальчуган…

— Товарищ Котовский! Патроны кончаются.

— Патроны в крепости.

— Дороги не знаем.

— Кто может указать дорогу?

— Я! — Из-за камня выскакивает мальчуган. — Я могу.

— Кто таков? Фамилия?

— Хамурару. Самсон.

— Ты откуда такой храбрый? — улыбается Котовский. — Гляди, пуля поцелует. Не боишься?

— А чего бояться? Я маленький. В меня не попадут.

— Верно, — поправляет фуражку Котовский. — В тебя не попадут. Не должны. Ну, веди…

Маэстро поднял с земли один из рисунков. Внимательно и строго глядел на него человек в фуражке, с черной широкой бородой и небольшими усами. Густые брови, прямой нос. Гимнастерка, портупея, медаль. Аккуратный, подтянутый…

Маэстро уронил рисунок, прислонился плечом к дереву.

— Что с вами? — спросил Гришка, собирая рисунки.

Но маэстро не отвечал. Он стоял, крепко держась за шершавый ствол, рассеченный почти до сердцевины глубоким шрамом. Гришка с удивлением посмотрел на ствол.

— Молния?

— Нет, — как-то тяжело, через силу ответил маэстро. — Морозобоина…

— Морозобоина?!

— Трудно, Гришка, — сказал маэстро, — жить на свете с морозобоиной. Тяжко… — Он вздохнул. — Стояло дерево в лесу. Росло. Ударил мороз — замерзли соки. И вот — шрам, до самой сердцевины. Понимаешь? Морозобоина. Словно ножом под сердце… — Маэстро вытер влажный лоб. — И кольца выросли, и листья распустились. А всё под корой шрам…

За кустами собрались ребята. Ерошка с Ионом пошли налево, Димка с Думитрашем направо, а Михуца с Никой остались лежать в траве. Они подняли головы, прислушались.

— Из села, Григорий, придется тебе уйти, — тихо сказал маэстро. — Дед — предатель. Село, брат, не прощает… А мне — сын нужен. Помощник. А?

Гришка, сжав зубы, молчал.

Зашевелились ветви кустов, выглянуло лицо Иона.

— Есть тут одно дело, — продолжал маэстро. — Вот, понимаешь, увлекся… Хобби у меня.

Из-за камня поднялась Димкина голова.

— Да вот беда, — вздохнул маэстро. — Сила нужна. Одному не одолеть…

Гришка пожал плечами.

— Хобби-то какое?

— Веришь ли… — Маэстро даже привстал. — На старости страсть проснулась… Филарист я.

— Это еще что такое?

— У каждого свое хобби. Один, например, собирает цепочки для часов, другой — марки, а я — ордена, знаки воинского отличия… Филаристика называется.

— Не слыхал, — признался Гришка. — Ну и что?

— Сам же говорил. — Маэстро замялся. — В штольнях всякое может быть… Ящики валяются. Авось награды какие найду, погоны…

Гришка махнул рукой.

— Ерунда все это. Вы уж извините… Некогда мне…

— А там, глядишь, — вкрадчиво сказал маэстро, — глубже копнем — истину откопаем. О деде.

— Нет. — Гришка привстал на локте, вгляделся в лицо маэстро.

— Мил ты мне, Григорий. — Теодор обнял его за плечи. — Люблю я тебя, талантище ты этакий!.. Ну ладно, забудь. Разговора не было…

Димка дал ребятам знак уходить. Ион кивнул: приказ понял. И защелкал птицей. Исчезли в кустах головы Ерошки и Думитраша, Иона и Димки.

Незаметно ушел от задремавшего маэстро Гришка. И только Ника с Михуцей остались на «боевом» посту…

Вечерело. Гришка подкрался к конюшне. Хмурый, хлопнув дверью, ушел, и он проскользнул к Тормозу. Конь встретил его тихим ржанием. Гришка протянул ему кусочек сахара. Тормоз осторожно, одними губами, взял рафинад и вздохнул.

— Слышу, слышу. — Гришка похлопал коня, пощекотал его за ушами. — Ветра просишь?

Присев на ясли, задумался. Затем, как бы решив для себя трудную задачу, встал, отвязал Тормоза и вывел из конюшни.

— Будет тебе ветер, — сказал он коню, — будет чистое поле.

Через минуту он уже скакал во весь опор.

На земле и под землей

Михуца с Никой наблюдали за маэстро. Теодор открыл глаза, потянулся и встал. Провел ладонью по шраму на дереве, вздохнул и медленно, какими-то деревянными ногами пошел в кусты. Он брел, продираясь сквозь заросли боярышника, изредка останавливался и прислушивался. Но Михуца с Никой были начеку. Они сразу же приседали, прятались за камнями. На некотором расстоянии от них, скрытый высокой травой, неторопливо шел аист. Он ни на минуту не терял Михуцу из виду.

Наконец маэстро приблизился к овчарне. Остановился, огляделся.

Михуца с Никой спрятались в кустах. Застыл в траве, вытянув шею, аист.

Никого не заметив, маэстро толкнул дверь.

Ребята выскочили из кустов. Филимон оживился, замахал крыльями, захлопал клювом. Взявшись за руки, Михуца с Никой бежали по склону. На белой осыпи ракушечника оставались их следы.

И вдруг земля разошлась под ногами, трава с комьями земли стала стремительно уходить куда-то в глубину. Михуца пытался ухватиться за ее зеленую гриву, но острые стебли, порезав пальцы, остались в кулаке. Вместе с ним по крутому склону штольни, поднимая тучу белой пыли и мелкой щебенки, катилась кубарем Ника…

А тем временем Гришка мчался по степной дороге. Конь шел рысью. Пахло клевером, горькой серебристой полынью, чертополохом, сухой, устоявшейся пылью. Еще летали пестрые бабочки, звонко трещали в траве кузнечики, покачивались на ветру широко распахнутые цветы мака.

Но вот цветок смежил свои алые веки. Значит, уже семь часов. Гришка помнил эту примету еще с детства. Надо торопиться. И он помчался карьером…

Быстро надвигалась легкая летняя ночь. Гришка, выскочив на лесную дорогу, придержал коня. Остро, свежо запахло ночными цветами. Гришка знал: есть такие цветы. Они спят весь день, а ночью раскрываются и пахнут сильно и сладко. Например, маттиолы. А вот и слепец. От тоже дремлет весь день, а ночью из своих неуклюжих торб высыпает снежные хлопья цветов.

С густым гудением пролетел мимо лиловый бражник. Это была толстая бабочка, большая любительница горицветова сока.

В лесу начиналась ночная жизнь. Промелькнула сова — неясыть, несуразный, взлохмаченный серый ком перьев. Вскрикнула где-то на вершине дерева невидимая птица.

В лесу стоял крепкий, сочный запах дуба, его налитых плотной, непроглядной зеленью листьев. Но вот откуда-то дохнуло сыростью. Быть может, ее принес с собой холодноватый ветерок из темной чащи? Гришка поежился, втянул голову в плечи. Надо торопиться…

…В штольню, куда провалились Ника с Михуцей, проникал слабый свет. Когда осела пыль, Михуца сделал попытку подняться. Застонал. Рядом всхлипывала Ника.

— Плечо придавило, — сказал Михуца.

— А мне ногу, — отозвалась Ника.

Взявшись за руки, они попробовали взобраться по крутому склону. Но земля мягко уходила из-под ног, щебенка осыпалась, катилась вниз, и они срывались вместе с ней. Потирая ушибленные места, поднимались снова. И опять сползали вниз. Наконец Михуца, утерев нос кулаком, махнул рукой. Но Ника потянула его за рукав.

— Ну миленький, ну хорошенький, ну еще немножечко!

— Отстань. — Михуца подошел к стене. — Надпись какая-то… Не разобрать.

В подземелье сгущалась тьма. Ника взяла Михуцу за руку, шепотом спросила:

— А тут нечистики водятся?

— Враки. Чертей не бывает.

— Михуца, — Ника прижалась к мальчугану. — А мне страшно. Я домой хочу.

— Не ной, — Михуца, поеживаясь, сел на землю. — Ника, глянь, — на его ладони лежала гильза.

— Ой, — Ника стала шарить по земле. — Тут их тьма. А они пуляют?

— Пулятые уже, — Михуца старательно набил гильзами карманы. — Айда.

Он взял Нику за руку, и они еще раз попытались выбраться из подземелья. Но тут же скатились вниз. Сверху посыпалась земля, щель почти полностью завалило.

— Заночевать придется, — деловито сказал Михуца.

…В домике на околице села Петрешты шло заседание штаба «Зарницы». Время было позднее, но за столом еще сидели пионерские комиссары во главе с подполковником запаса Круду. Наклонясь над картой, он очерчивал красным карандашом широкий круг.

— Здесь ровный участок, — говорил Круду. — Он просматривается со всех точек наблюдения…

Хлопнула дверь, в комнату ворвался Гришка. Он принес с собой запах леса, ночной глубокой свежести, тревожный дух взмыленного коня.

Круду поднял голову.

— Ты… зачем? — спросил он Гришку. — Тебя не вызывали.

Зарничники с недоумением смотрели на парня, а тот не мог оторвать глаз от лица Круду.

Наконец один из ребят сказал:

— А он не участник. Он из соседнего села, — и кивнул: — Тебе чего?

Гришка по-прежнему молча, жадно глядел на подполковника. И лицо его говорило о том, как сильно взволнован он этой встречей. Круду, пожав плечами, вышел из-за стола.

— Что-нибудь случилось, парень?

Поиски пропавших

Утром на катамаране плыли Димка с Ионом. Аквалангисты уже обшарили дно реки, прочесали камыши. На берегу стояли растерянные Анна Владимировна, Родика и Кайтан.

— Михуца! — сложив рупором ладони, кричал Димка. — Ника!

— Михуца! Ника! — вторил ему Ион.

— Ника! — доносились голоса из лесу, — Михуца!

— Зря мелкоту втянули, — сокрушался Димка. — Заварили кашу.

— Ищи теперь, — ворчал Ион. — А где искать?

…На осыпи ракушечника уныло стоял аист. Мимо проходил Гришка.

— Привет, — сказал он Филимону. — Ты куда Михуцу девал?

Аист вытянул шею, покрутил головой. Гришка пошел было дальше, но вдруг резко остановился. Внимательно посмотрел на землю. Так и есть — на белой осыпи ракушечника были видны следы детских ног.

— Молодец, Филимон!

Гришка пошел по следу. Оборвался он у самого провала. Гришка бросился на колени, стал отгребать руками землю.

Пытаясь проникнуть в щель, начал проталкивать землю внутрь. За Гришкиной спиной стоял аист. Клювом он старался расколоть крупный ком земли.

Наконец с большим трудом Гришке удалось протиснуться в щель. С головы слетела кепка и осталась лежать у провала, где стоял встревоженный Филимон…

В подземелье Гришка огляделся. Темнота. Включив карманный фонарик, двинулся по подземному коридору. Время от времени останавливался, наносил куском известняка на стены стрелки и шел дальше. Поворот, второй, третий. Сколько их, этих узких подземных поворотов? Луч фонарика скользил по серым стенам, метался на перекрестках.

Где-то впереди послышались голоса. Гришка бросился туда. Заплясал луч фонарика, замелькали стены штольни, свет выхватил из тьмы две фигурки. Дрожа от страха, Ника вцепилась в руку Михуцы. Гришка осветил лица ребят.

— Не бойтесь, — сказал он, — это я.

— Ой, Гришка! — вскрикнула Ника. — Гриша пришел!

— Эх вы, деятели, — вздохнул парень. — Все село переполошили.

— Да мы хотели, — начала было Ника, но Михуца ее перебил.

— Там, на стене, у завала, — сказал он, волнуясь, — надпись…

— Какая?

— Не знаю.

— Стой! — Гришка махнул ему рукой. — Сиди на месте.

Из глубины штольни бежит фонарик. Он скачет по стене, отыскивая стрелки, спотыкается на поворотах, мечется у перекрестков. И наконец почти у самого завала замирает. Крупными буквами на темной стене нацарапано: «Морозан преда…» Слово не окончено, от буквы «а» тянется по стене длинная кривая линия… А на земле лежат остатки одежды и кости.

Опустив голову, Гришка почти наугад возвращается к ребятам. Он медленно идет по штольне, рассеянно светя фонариком. И вдруг слышит голос Кайтана: «Морози́н — Мороза́н. Изменена только одна буква».

Проходя мимо ребят, Гришка не останавливается. Он плетется дальше, машинально переставляя ноги. И слышит приглушенный голос Кайтана: «Моро́зин — Мороза́н».

Михуца с Никой молча идут следом. Гришка бредет с опущенной головой. Голос Кайтана крепнет. Вот он уже заполняет уши и звучит так громко, что, кажется, лопнут барабанные перепонки.

«Морози́н — Мороза́н! Морози́н — Мороза́н!!»

Гришка хватается за голову, затыкает пальцами уши. «Моро́зин — Мороза́н».

Михуца дергает Гришку за рукав. Голос Кайтана начинает ослабевать и наконец совсем уходит из Гришкиных ушей.

— Гриш, а Гриш! Куда же мы идем?

Гришка смотрит на Михуцу. Откуда взялся этот большеголовый шкет? И что делает здесь эта «липучка» Ника? И почему у него, Гришки, в руках какой-то фонарик? Что надо им делать? Наверное, что-то искать…

Гришка направляет луч на стены. Кажется, он чертил на них куском известняка. Что? Ах да, стрелки. Но где же стрелки? Куда они девались? Он не видит никаких стрелок. Они зачем-то ему очень нужны. Зачем?

Гришка свернул направо, потом налево и уперся в тупик.

«Зарница»

Наткнувшись на аиста и Гришкину кепку, Родика с Печерской и колхозниками стали осторожно разбирать завал. Они слышали, как в село въехали машины с участниками игры «Зарница», видели, как вслед за ними прошли два зеленых бронетранспортера. В одном из них сидел Арион Круду.

Промчалась серая «Волга» председателя. И когда машины подкатили к правлению, он уже встречал гостей. Рядом стояли красные следопыты.

— Товарищ подполковник, — с тревогой сказал председатель, — поиски ребят привели к заброшенным штольням. Просьба помочь. Проведите «Зарницу» в районе старой овчарни. Подключите к розыску.

— Надо торопиться, — добавил Кайтан. — В штольнях малыши.

— Принимается, — кивнул подполковник. — Используем лучшие силы «Зарницы». Пусть игра идет своим чередом, а группа «Поиск» — спецотряд из резерва главного командования немедленно приступит к делу. — И скомандовал: — Спецотряду — особое задание.

Командир отряда, согласовав детали, сел в бронетранспортер.

— Группа «Вихрь», — продолжал Круду. — Уточняю задачу: разведать, какие силы обороняют высоту «Дыня» в районе старого карьера, захватить эту высоту, водрузить знамя, обнаружить ход в штольню. — Он обернулся. — Напоминаю всем: противник, с которого сорвана повязка, считается убитым… — Круду поправил фуражку. — Все конфликтные ситуации разрешают посредники. — Он сделал паузу. — Второй группе: ориентир — овчарня. Захватить, водрузить знамя, обнаружить лаз, удерживать до прихода подкрепления.

— Слушаюсь! — Командир второй группы, козырнув, побежал к солдатам.

— Вам, — Круду обратился к командиру третьей группы, — выставить часовых у штольни за кладбищем. Действуйте.

— Слушаюсь!

Тем временем спецотряд приступил к работе. Ребята умело разбирали завал, колхозники и Родика с Печерской им помогали…

А на холме уже разгорался бой! На штурм, не разбирая дороги, шел бронетранспортер. За ним бежали цепи «синих». «Оранжевые» отчаянно сопротивлялись.

Строчили автоматы, хлопали взрывпакеты, стлали белесый дым, шипя под кустами, дымовые шашки; размахивали флажками неумолимые посредники; мальчишки с сорванными повязками, кусая губы, оставались в траве — они считались убитыми.

Димка, Ион, Ерошка и Думитраш ждали своего часа. Как хотелось им броситься в бой! Но ощущение тревоги не покидало их ни на минуту. Что с Михуцей и Никой? Зря взрослые им не доверяют! Они бы давно проникли в подземелье.

…На командном пункте «Зарницы» Круду с Кайтаном изучали местность в бинокли. На душе у них было неспокойно. Что с малышами? Лаз в овчарне оказался заваленным. Уходя из штолен, сектанты тщательно замели следы.

Круду опустил бинокль. Может, следовало отменить «Зарницу»? В селе ЧП, а он тут со своей игрой развернулся… Ну хорошо, можно ее остановить.

Что бы это изменило? Больше народу? Конечно. Правда, и суеты побольше. Нет, лучше отборного спецотряда никто не справится с задачей. Но почему от них так долго нет донесений?

— Федор Ильич, — не выдержал Круду, — проконтролируйте, пожалуйста…

— Уже иду, — сказал Кайтан, покидая командный пункт. — Я только что подумал о спецотряде.

Прибежал связной «синих».

— Товарищ подполковник! Связной группы «Вихрь». Высота «Дыня» захвачена. На месте лаза — груда камней. Выставлен пикет.

— Молодцы. — Арион отдал честь связному. — Можете идти. — И продолжал наблюдение.

Над овчарней развевалось знамя «оранжевых». Шел упорный бой за высоту. Вскоре прибыл связной.

— Товарищ подполковник! В овчарне обнаружен лаз. Заваленный. Обороняемся изо всех сил. Просим подкрепление.

— Ясно, — сказал Круду. — В помощь вам придаются «партизаны» — наши красные следопыты. Идите… — Он помолчал. — А ты, Ион, задержись.

Димка, Ерошка и Думитраш, взяв дымовые гранаты, ушли со связным.

— Знамя видишь?.. — Круду кивнул Иону. — Вот и ладно… Поступаешь в распоряжение «синих». Действуй.

— Слушаюсь.

Ион скрылся в кустах. «Синие» продолжали наступление. Основной задачей был захват знамени «оранжевых». Но как его снять с крыши? «Оранжевые» не подпускали к овчарне.

И вдруг в самый разгар боя, когда «оранжевые», отбив атаку, бросили почти все свои взрывпакеты, дымовые шашки и гранаты и дым плотно окутал непокоренную овчарню, с крыши исчезло знамя. Где оно? Куда девалось? Унес ветер? Но ветра в этот день не было. Кто же мог унести их знамя?

Правда, недавно из овчарни выскочила девчонка. Но на нее не обратили внимания. Мало ли их бегает по земле? Наверное, спала где-нибудь в кустах.

— Лопни мои глаза, — сказал Ерошка, — если это девчонка!

Димка пожал плечами.

— Кто же еще?

— Ион. Вот кто.

— Ну ты даешь…

Думитраш взмахнул рукой.

— Глядите.

С холма бежала девчонка. Вдруг она остановилась, бесстыдно сбросила юбку, кофту и выхватила из-за пазухи… знамя.

— Стой! — в один голос закричали ребята, пускаясь в погоню.

Да, это был Ион. Как ловко обвел он всех вокруг пальца! И откуда только взял девчачью одежду?! Догнать, во что бы то ни стало догнать…

Ветер свистел в ушах, травы цеплялись за ноги. Вот он, совсем уже рядом, сейчас они схватят его и отнимут знамя.

Густой рокот выполз из кустов. С бронетранспортера прыгали «синие». Ребята остановились. Все. Не успели…

Круду на командном пункте размахивал флажком — «Зарница» подходила к концу.

Прибежал связной спецотряда.

— Товарищ подполковник! Связной группы «Поиск». Завал разобран. Готовы к спуску. Ждем приказа.

— Отлично. — Круду с трудом перевел дыхание. — Идите. — И покинул командный пункт.

Схватка

Гришка крутился на месте, освещая фонариком пол, мокрые стены, слезящийся потолок. Стрелок на стенах не было.

— Ждите, — сказал он ребятам. — Я сейчас… Дорогу разведаю.

В неярком луче фонарика уныло стояли Ника с Михуцей. Очень хотелось есть, жажда сушила губы.

— Ладно, — кивнул Михуца.

Луч фонарика дрогнул и пропал. Гришка медленно шел в темноту. Снова заполнил уши голос Кайтана: «Морози́н — Мороза́н, Морози́н — Мороза́н…»

За поворотом Гришка наткнулся на глухую стенку. В ней зиял узкий пролом. Стенка была выложена из крупных блоков известняка. Пробить ее, наверное, стоило больших трудов.

Гришка осторожно полез в пролом. За грудой серых ящиков лежали уложенные в штабеля снаряды, стояли железные бочки, валялись мотки колючей проволоки.

На земле горел фонарь «летучая мышь». Всюду были разбросаны зеленые папки с делами — чьи-то фотографии, бланки со свастикой и черным орлом, — по-видимому, архив немецкой комендатуры.

Стоя на коленях среди вороха разодранных документов, маэстро лихорадочно рылся в делах, вырывал страницы, комкал, не читая, бросал на землю, торопливо просматривал следующую папку, опять выдергивал отдельные страницы, рвал их на мелкие кусочки и продолжал поиски. Вот еще одну зеленую папку он бросил через плечо. Разлетелись по полу черные орлы на белых страницах, посыпались квадратики фотокарточек. Лицо маэстро, освещенное светом «летучей мыши», было страшным и в то же время жалким.

Гришка замер. Что ищет маэстро в груде этих документов? Он стоял за его спиной и не мог пошевелиться. В ушах стучало: «Морози́н — Мороза́н, Морози́н — Мороза́н».

Маэстро спешил. Он больше не выдергивал отдельные страницы — рвал папки пополам. Гришка тяжело глядел ему в затылок. В ушах застряло одно слово: «Морозан». И теперь оно жгло мозг.

— Морозан, — твердо сказал Гришка, — предатель.

Маэстро оцепенел. Руки его замерли над грудой разорванных папок. Он стоял на коленях, не смея обернуться.

— Это ты нарисовал Кайтана, — повысил голос Гришка. — Ты выдал явку… Ты!.. Ты-ы!..

Маэстро, не оборачиваясь, стал медленно подниматься.

Но Гришка не дал ему опомниться — налетел коршуном.

Пошатнувшись, Морозан наступил на фотографии. Чьи-то лица оказались под его подошвами.

— Жить надоело? — Он занес кулак, и сильный удар свалил парня с ног.

Лежа на разодранных папках, Гришка попытался встать.

— Убийца!

Морозан поднял кулак.

— Не уйдешь. — Гришка сглотнул кровь. — Всё равно тебя Круду найдет.

Морозан молча ударил Гришку.

— Погоди. — Грубый голос отодвинул Морозана. — Я сам… — Из-за ящиков вышел Гринюк.

Морозан вздрогнул. Бежать, немедленно бежать.

От Гришки, от Круду, от Гринюка… Но куда? Куда бежать?

Отшвырнув ногой фонарь, Морозан нырнул в темноту…

Сдвинув один из камней у лаза на кладбище, он осторожно выглянул. На холм поднимались цепи автоматчиков. Синие цепи… Но почему синие? Морозан протер глаза.

Белесый дым валил из-под кустов. Тьфу, дьявол! Он выхватил из кармана бинокль.

Прямо на него шли трое: Кайтан, милиционер Цуркан и подполковник со шрамом на щеке.

Морозан вздрогнул. Да, шрам, похожий на подковку. Опустил бинокль, прикрыл глаза и ясно увидел давнее…

Мальчишка со шрамом на щеке, свесившись с дерева, глядел на него.

— Дяденьки! Фрицы!..

Морозан провел рукой по лицу, прогоняя видение. Но внутренним взором вдруг отчетливо разглядел берег Днестра, кусты, пятачок полянки.

Мальчишка стоял на пригорке, широко расставив ноги, и глядел на него в упор. В руке он сжимал гранату…

Теодор схватил бинокль, поймал лицо подполковника. Шрам на щеке! Тот самый…

Синие цепи шли на холм. Все ближе, все ближе чьи-то белые лица. Сколько их? Сколько?

И Морозану уже кажется — он узнает их черты. Это — партизаны. Он окружен. Всюду их лица. Они перед глазами: на холме, в кустах, в бинокле; за спиной — в подземелье: на полу, в зеленых папках, глядят с земли, с фотокарточек…

А это лицо со шрамом на щеке! Вот оно, в бинокле у самых глаз!..

И снова мальчишка бросает в него гранату, и снова он (в который раз!) падает в овраг. Комья земли бьют по спине. Алая земляника в траве, словно крупные капли крови, розовый червяк, уползающий из дымящейся воронки…

Что-то вспыхнуло у самого лаза. Морозан швырнул бинокль. Жить! Жить во что бы то ни стало! И кинулся в подземелье…

Гришка пришел в себя от боли в висках. Рванулся. Руки и ноги были связаны.

— Спокойно, не суетись. — Тяжелая рука Гринюка легла на плечо. — Тебе осталось жить ровно четверть часа.

Гришка огляделся, но ничего не увидел. Зеленый свет лампы с трудом боролся с темнотой.

Лицо Гринюка придвинулось почти вплотную.

— Отсюда ты уже не выйдешь. А потому — слушай. Сейчас узнаешь тайну. А с тайной ты уже не жилец. Здесь, в штольнях, ценности. Утварь со всех церквей района. Иконы, кадила, всякая дребедень. Думал унести. Не вышло. Засекли. На хвост сели. Но ты знай. Было — и нет… Я взорву это всё. Вместе с тобой. И с твоей тайной. Понял? Ты не расскажешь ее людям. Досадно, верно? — И он засмеялся. Но резко оборвал смех. — Здесь, под землей, склад боеприпасов. Снаряды. Соображаешь? Взорву! — Лицо Гринюка округлилось, стало огромным. — Слышишь! — Лицо сморщилось, как мяч, из которого выпустили воздух. — Всё взорву.

Лицо больше не качалось над Гришкой. Слабый свет все так же боролся с тьмой, но к лампе уже тянулась огромная черная рука.

— Над нами интернат. Детишки. Могли бы пожить, между прочим… — Черная рука взяла «летучую мышь». — А я взорву.

— Убийца! — рванулся Гришка.

Он ясно увидел лицо Анны-Марии, ее синие глаза.

«Летучая мышь» дрогнула и стала уплывать. Черная рука ударила в черную грудь.

— Гринюк все может.

Хохот снежным обвалом покатился по подземелью.

Огромная тень пробежала по стене. И наступила кромешная тьма.

Время, казалось, остановилось. Сколько прошло — час, два, десять?

Гришка рвал зубами веревку, но она была прочной…

Выбравшись из подземелья через лаз в старом карьере (зарничник сидел в траве, ковыряясь в носу), Гринюк скрылся в кустах. Этот запасной лаз он подготовил давно и тщательно замаскировал. Вскоре Гринюк вышел на дорогу и побежал в сторону колхозного движка. Движок стоял на берегу Днестра. Гринюк огляделся. На холме высилось белое здание интерната.

— Понастроили! А я вас… вот так! — Он задохнулся, рванул ворот. — В рог бараний…

Привычное ощущение удушья захлестнуло Гринюка. В детстве, когда ему было года четыре, мать за что-то наказала его, заперев в темном душном чулане.

Целый день он провел без света и свежего воздуха. И на всю жизнь сохранилось у него ощущение удушья. Оно преследовало по ночам, поднимало с постели, толкало на улицу, на ветер, мороз, на дождь или снег — лишь бы рот мог поймать струю свежего воздуха.

Много лет подряд снился ему один и тот же сон — будто сидит он в каменном мешке. И он весь холодел, заново переживая те минуты в чулане в далеком и страшном детстве.

На всю жизнь застыл в его глазах страх, который не в силах была выгнать никакая радость, и глаза его поэтому всегда горели как-то неестественно — ярко, словно их постоянно подсвечивал изнутри этот лихорадочный страх. Даже ночью они фосфорически мерцали, точно у кошки. Люди боялись этих глаз.

На всю жизнь осталось в нем желание мстить — неважно кому, всем, кто подвернется под руку. Облегчение приносила только боль — чужая боль, чужое страдание. Вот тогда он открывал рот и дышал полной грудью…

Гринюк потряс кулаком и стал пробираться к движку. От него в траву уходил тонкий, хорошо замаскированный провод. Гринюк нагнулся, потянул провод.

Вдруг чей-то звонкий мальчишеский голос крикнул:

— Глядите! Панаит.

Гринюк поднял голову. В кустах стояли Димка, Ерошка и Думитраш.

На дороге появились две бабки в черном.

Гринюк выпрямился. Глаза его остро блеснули, лицо налилось кровью.

— Не-на-ви-жу! — И он склонился над проводом. — Всех взорву.

В тот же миг он вскрикнул, захрипел и стал медленно оседать. Его била короткая сильная дрожь. Попытался оторвать руку от провода, но не смог.

Старухи в черном подошли вплотную.

— Помогите! — закричал Гринюк и упал ничком. — Руку… Дайте скорее руку.

Тяжелое его туловище содрогалось от дрожи.

— Господи, — сказала первая старуха. — Да это же святой человек!

— Панаит, — уточнила вторая.

— Что с ним? — спросила первая старуха.

— Сатану изгоняет, — ответила вторая.

— Дух сошел… Дух.

И старухи пали на колени.

— Помогите, — стонал Гринюк. — Руку…

Но старухи не слушали его.

— Ниспошли благодать.

— Лучом прозрения озари.

Думитраш, махнув рукой, побежал к движку. Вскоре он вернулся с шофером Андриешем.

Старухи поднялись с колен и бочком подались в кусты. Гринюк сделал отчаянное усилие оторваться.

— Что ж, — сказал Андриеш, — он нашел свою смерть.

— Его суд должен судить, — строго заметил Димка.

— Верно, — вздохнул Андриеш.

Из деревянной будки, стоявшей у движка, выглянул худой, высокий парень.

— Выключи движок, — крикнул ему Андриеш. — А вы, ребята, срочно сыщите милиционера Цуркана.

«А танк я все равно найду»

Лица, лица, повсюду — лица… Морозан метался в штольне, освещая стены фонариком, и ему казалось, что из каждого темного угла глядели на него глаза Хамурару.

Морозан вынул из кармана бутылку с пестрой змеей. Жадно сделал несколько глотков, а потом швырнул бутылку под ноги. Тупо уставился в землю. В острых осколках стекла лежала змея…

И снова перед ним груда серых ящиков, зеленые папки с делами… Сыплются на землю фотографии, летят черные орлы на белых бланках. И вот наконец то, что он искал: досье на Морозана, пачка этюдов на жести. И опять — лица, лица, лица, которые почему-то сливаются в одно огромное лицо Самсона Хамурару…

Слабый шепот пополз по земле, но так и не был услышан Морозаном. Гришка, придя в себя, снова терял сознание. Он перегрыз веревки, но на это ушли все силы. В подземелье возникли неясные звуки, родилось эхо. Оно покатилось по штольне, с каждой минутой всё увеличиваясь и разрастаясь:

— Э-э-эй!

Морозан поднял голову, прислушался…

Круду с милиционером Цурканом искали ребят. На перекрестке они остановились.

— Я — направо, — сказал Круду.

— Добро, — кивнул Цуркан.

Через некоторое время Морозан услышал голоса. Из угла метнулась чья-то тень.

— Дяденька Цуркан!

Тень обняла его сапоги.

— Ника, ты?

Цуркан осветил ее бледное лицо, перевел луч фонарика в угол. На земле сидел Михуца.

— Ушел Гришка, — сказал он, вздохнув. — А мы совсем заплутали.

Цуркан молча обнял ребят.

Уничтожив досье и сунув за пазуху этюды, Морозан взял «летучую мышь». Сделал несколько шагов и замер. Прямо на него из тьмы, освещенное ярким светом фонаря, надвигалось лицо со шрамом на щеке. Морозан протер глаза, но видение не исчезло. Отчетливо слышался скрип щебенки.

Морозан укрылся за выступом стены. Нагнулся, пошарил по земле, поднял железный прут, согнул о колено. Все, теперь он навсегда избавится от наваждения.

Морозан примерил на своей шее прут. Притаился. Рядом скрипнула щебенка. Пропустив Круду, он вышел на цыпочках из-за угла, сделал резкий выпад и охватил сзади прутом горло Ариона.

— Морозан! — закричал выползший из-за ящиков Гришка.

Морозан обернулся. Гришка вцепился в его ногу и что было сил дернул на себя. Морозан упал, разбив лампу, но тут же оттолкнул Гришку, вскочил и скрылся во тьме.

— Стой! — покатилось по штольне. — Стрелять буду.

Эхо разнесло топот ног по всему подземелью. Вдогонку хлестнул выстрел…

Из овчарни, лаз в которой был также расчищен, вышли Михуца с Никой, Гришка и подполковник Круду. Яркое солнце ударило им в глаза. Небо было таким ясным, таким синим, что казалось горячим. Ника закрыла лицо руками, Михуца зажмурился, а Гришка, пошатываясь, шагнул навстречу Кайтану. Федор Ильич обнял его за плечи. Зарничники заулыбались.

Всплеснув крыльями, затрещав и захлопав клювом, подскочил к Михуце Филимон. Мальчуган обнял его за шею, а тот положил ему клюв на плечо. Родика утирала платком слезы.

— Всюду ты суешь свой нос, Михуца.

— Плакать — это знаешь что? — спросил ее мальчуган.

— Не знаю, — улыбнулась она сквозь слезы.

— Последнее дело. Вот что.

Михуца сдвинул пилотку на затылок.

— Страшно под землей? — спросил Нику Кайтан.

— Страшно, — Ника прижалась к Кайтану. — А только нечистиков, деда, там не бывает. Понял?

Со скрипом отворилась дверь овчарни. На свет вышел Морозан, за ним, отряхиваясь, милиционер Цуркан. Морозан заморгал ресницами, протер кулаком глаза. Лицо было серо-зеленым, словно свет «летучей мыши», как пыль, глубоко вошел в его поры.

— Вот оно, лицо предателя, — сказала Печерская, волнуясь. — А я его помню другим…

Морозан передернул плечами, надвинул берет на лоб. Бросив взгляд в его сторону, Гришка пошел навстречу.

Морозан остановился, стал настороженно следить за Гришкой. Из бокового кармана джинсовой куртки маэстро выглядывало белое оперение стрелы.

— Спокойно, Григорий, — сказал Цуркан.

Но Гришка, не слушая, подошел к маэстро вплотную, выдернул из его кармана стрелу, переломил о колено и бросил себе под ноги.

— Это он стрелы подбрасывал, — сказал Михуца. — Чтоб мы на Гришку подумали…

— Доброжелатель, — шепнула Ника мальчугану.

Михуца сердито сунул палец в ухо.

— Опять плюешься?

* * *

Серая «Волга» председателя стояла у ворот Михуцыного дома. Димка в последний раз окинул взглядом двор, сарай, где так сладко спалось на сеновале, и ему стало немного грустно.

— Дим, возьми. — Ион протягивал другу «Космолет». — Вспоминать будешь…

Димка молча стиснул руку Иона. Во двор вышли Родика с Анной Владимировной, из-за угла показался Михуца, за ним Филимон.

— Садитесь, — торопил Андриеш. — Время!

Попрощались. Первым полез в машину Каквас. «Волга» рванула с места. На крыльце заметалась с платочком бабушка Василина, снял соломенную шляпу дед Трифан.

— Приезжайте! — крикнула Родика.

Михуца замахал хворостиной, Филимон захлопал клювом.

И вот они едут знакомой дорогой. Впереди — холм, кладбище, интернат, где живет и учится теперь Анна-Мария. Старой овчарни с ее пугающей надписью на стене «Кто сюда войдет, тот без головы уйдет» уже нет. Ее недавно снесли. Зато неподалеку высится новый памятник партизанам с барельефами Анны Печерской.

— Останови, Андриеш, — сказала Анна Владимировна.

Собрав букет полевых цветов, она с Димкой пошла к памятнику. Положили к подножью цветы, помолчали.

— Абабий, — прочитал Димка, — Безбородько, Хамурару…

Он задумался. Как быстро привыкаешь к новому! Будто и не было здесь никогда фамилии Морозана, и не писал упрямо каждый день углем на памятнике Гришка Стынь-Трава фамилию своего деда, и не стирал ее тщательно Ион. Золотыми буквами сияло теперь тут имя Самсона Хамурару.

— Ма, — сказал Димка, когда они сели в машину. — Мне бы с Гришкой попрощаться.

Анна Владимировна молча кивнула. Но шофер Андриеш пожал плечами.

— А где его искать, Гришку-то?

— На Днестре, — сказал Димка.

«Волга» поехала вдоль берега реки. Мимо тянулись кусты, густые заросли камышей, пахло водой, свежей зеленью, сырой землей.

У знакомого острова «паслась» Гришкина «Стрела». Она уткнула свой острый нос в камыши и слегка подрагивала. Лодка была пуста. Димка огляделся. Где же Гришка? Чуть дальше на берегу кто-то лежал. Видны были его босые ноги. Несколько человек склонились над ним и что-то делали. И вдруг от толпы отделились двое. Димка внимательно вгляделся в их лица. Это были Думитраш с Ерошкой. Они что-то кричали ему, размахивая руками. Но он ничего не мог разобрать. Тогда из толпы выскочила Ника. Через плечо у нее на шнурке висели боксерские перчатки.

— Гришка утонул! — закричала она, и черная перчатка качнулась у нее на груди, словно кому-то угрожая.

Вместе с мамой Димка бежал к толпе. На песке раскинулся Хамурару. Высокий аквалангист делал ему искусственное дыхание. Рядом суетился Хмурый. Тормоз, выйдя из воды, тихо ржал. Из кустов на берег спешил Михуца с Филимоном.

— Донырялся, — ворчал аквалангист.

Гришка открыл глаза, улыбнулся.

— А танк, — сказал он, — я все равно найду.

На берег выскочил аист. Он широко развернул крылья и захлопал клювом. За ним шел Михуца, сжав кулаки, решительно сдвинув на затылок пилотку с красной звездой.

Примечания

1

Ко́дры (молд.) — лес.

2

Ка́са ма́ре (молд.) — самая большая и нарядная комната в доме.

3

Бала́ур (молд.) — дракон.

4

Фэт-Фрумо́с — герой молдавских сказок.

5

Иля́на-Косынзя́на — красавица, героиня молдавских сказок.

6

Деса́га (молд.) — переметная сума.

Content

Константин Борисович Шишкан
Спасенное имя

У земли под сердцем (предисловие)

Шкатулка с этюдом

Все только начинается

«А твой дед все равно предатель»

Еще один этюд на жести

На рынке

Знакомство с маэстро

«Космолет»

Встреча в лесу

«И пришел Кащей Бессмертный…»

«Что ищет Гришка ночью в поле?»

«Тормоз на мыло не пойдет»

Разговор с маэстро

«А ну-ка шашки ввысь…»

Анна-Мария

Чудо в селе Виорены

На кладбище

«Кто сюда войдет, тот без головы уйдет»

Похищение Анны-Марии

«Отец, ты спишь, а я страдаю»

Как это было

Письмо из черной шкатулки

«Мир праху твоему, коллега…»

Морозобоина

На земле и под землей

Поиски пропавших

«Зарница»

Схватка

«А танк я все равно найду»

Примечания