М. М. Кириллов

Перерождение (История болезни)

Книга первая. Восьмидесятые годы – 1992 год

Посвящается памяти отца – Кириллова Михаила Ивановича, рабочего, военного инженера, коммуниста

© Кириллов Михаил Михайлович, 2014 г.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Предисловие

Прежде я был счастливым человеком. Любил свою врачебную профессию и свою семью. И хотя пережил мальчишкой войну, а позже – непростую жизнь военного человека, я был счастлив, как мог быть счастлив обыкновенный человек, у которого было главное – РОДИНА.

Я годы не считал. Жил, как пел, и дарил эту свою радость любимым, родным, учителям, друзьям и больным, которых лечил. Быть коммунистом было для меня призванием. Таких, как я, было много, хотя, может быть, кто-то, как я теперь понимаю, таким только казался.

Я объездил почти всю страну, видел ее трудности и противоречия, о многом задумывался, и, конечно, многое, не устраивало меня, но в целом биение сердца Родины совпадало с ритмом моего собственного сердца, требуя только преданности.

Аритмия в жизни страны началась, наверное, уже давно, но я в своей счастливой занятости почувствовал ее системность лишь с начала 80-х годов. В обществе и партии появилась какая-то духота, приостановилось движение, словно в родниковой воде появилась примесь отравы. С этого времени и началась эта моя хроника, хроника прозрения. Оно происходило постепенно и трудно.

Из разрозненных наблюдений, рождавших нарастающую тревогу, складывалась доказательная диагностика перерождения, злокачественного процесса, поразившего страну. Я – врач. И хроника эта – в сущности– дневник истории болезни. Только пациент особый – Родина.

Быть коммунистом, когда народ в массе своей живет хорошо, – несложно, оставаться коммунистом, когда народ бедствует и корчится в рыночных муках, гораздо труднее. Многие за эти годы оставили свое советское прошлое без сожаления, погрязнув в заботе о своем кармане, многие отошли, ослабли, потеряли ориентиры. Нас, коммунистов, немного осталось. Тем каждый нужнее.

Кому этот дневник? Тем, кому больно видеть происходящее, тем, кому нужно помочь разобраться, тем, кто может быть полезным в борьбе за власть трудящихся.

Приведенные ниже строки из писем, дневниковых записей и других документов сохраняют подлинность текста своего времени.

Часть 1

Начало болезни

Восьмидесятые годы – 18 августа 1991 г

Редкие заметки этого периода времени сохранили нестройный ряд наблюдений, которые, тем не менее, обнажали несомненные симптомы болезни общества и власти.

1985 г

Статуправление привело данные о самом высоком уровне рождаемости в СССР за послевоенные годы: 5 мл», человек. У младшего брата Володи в Рязани 7 детей – от 2 до 18 лет. Семеро по лавкам… Зато 5-комнатная квартира с четырьмя лоджиями, двумя туалетами. После многих обращений распорядился выделить ее Л. И. Брежнев. Ребята замечательные, да деньжат бы побольше. Мать – дворник и лифтер, а сам он – психолог детдома. Правда, дотации на детей платят регулярно, да каждое лето всем им дают бесплатные путевки в пионерские лагеря. Старшие ежегодно умудряются ездить то в Крым, то в Ленинград, то в Москву. Они у него все музеи обошли.

* * *

Поездка Горбачева в Англию. Здоровенький такой, кареглазый, говорит без бумажки. Так и пружинит, так и пружинит. Еще Брежнев сказал о нем: «Торопится…». Но как-то непривычно и неприятно видеть Генерального секретаря ЦК КПСС буквально в объятиях Тетчер. Светское заслонило советское.

* * *

40-летие победы над фашистской Германией. Ветеранов еще много. Воспоминания, воспоминания. И по радио, и по телевидению, и в разговорах… На скамейке в парке: «Зимой в Сталинграде над Волгой на таран пошел. Сбил фрица. И себе все зубы выбил. Чуйков, наблюдавший за воздушным боем, поинтересовался: «Руки, ноги целы?» Узнав, что целы, но голова ранена, к Герою представил и в артиллерию определил. Так всю войну потом с пушками и прошел».

* * *

Постановление ЦК о борьбе с пьянством и алкоголизмом приобретает на практике абсурдный характер. Срочно, без экономических обоснований закрываются заводы, вырубаются виноградники. Слезы будут вместо армянского коньяка, когда-то любимого Черчиллем. Плантации «Массандры» – под бульдозер, «Советское шампанское», «Черный доктор», «Мускат красного камня», «Кокур», «Херес» – все это скоро будет в прошлом. Труд сотен тысяч виноградарей, их соленый пот, их творчество оказались не дороги ЦК, в составе которого уже десятки лет нет ни одного рабочего и крестьянина. Говорят, главный виноградарь «Массандры» покончил с собой, видя, как умирает его лоза. Идея борьбы с пьянством превратилась в идею борьбы с виноградарями…

На парткоме при обсуждении этого вопроса я с огорчением произнес: «Жаль, что шампанского теперь не будет…». Замполит с красным носом, выпивший за свою замполитскую жизнь много водки, угрожающе произнес: «Вы что, против решения партии?!» Я возразил: «Хорошо ведь в компании. Не за огонь люблю костер, за тесный круг друзей». Он меня не понял.

* * *

Апрель. Лечу на Кавказ. Подо мной – снежная пелена, а сам я – как фантастически легкий лыжник. Посадка в желто-голубой Астрахани – снега нет. Волга без льда, желтый песок струится по бетонке, голубые ветры.

Дальше с высоты 5000 м белые сугробы Кавказских гор – царство Рериха. Летим над Каспием. Корабли миллиметровой величины. Весь Дагестан па виду.

В Баку – резкие контрасты: говор, гримасы, прически, походка. Толстые, как тумбы, милиционеры-регулировщики. Худые, со стоптанными ботинками рабочие в кварталах Черного Баку. Расслоение народа на очень богатых и очень бедных. Богатством, которое не заработано, кичатся. Это режет глаз. Все полно потребительских претензий. Кудрявые короли посреди грязи. Однако видно, что кое-кто работает: качалки мерно качают нефть… Над городом дымка. Запах бензина и газа всюду, даже у моря. Набережная просторна и пустынна в эту пору. Ветер. Фонтаны. Зелень газонов. Чайки над парапетом. Удивительное дело – чайки смеются-таки. Прогулочные катера шевелятся у берега. Капитаны и кассиры на местах, а пассажиров мало.

Поискал Музей С. М. Кирова – десяток встречных спросил, заодно объясняя, кто такой Киров, никто не знает. С трудом нашел скромную квартиру революционера.

Древний Баку. Караван-сарай, Девичья башня, бани, дворец Ширван-шахов. А дальше улочки, улочки, дворики, все вверх – в гору. Аул в европейском городе. Антисанитария. Ребятишек – тьма, чем беднее дом, тем больше ребятишек. Мазанки, вода в колонках. Дети босоногие, грязные, посреди помоек. Что-то вроде дворов в Лефортове в 1943–1946 годах, где обитали мы – мальчишки: та же рвань и… никакого уныния.

Памятник Нариманову (18 м!) простерся над городом и бухтой. Издали – вроде римской скульптуры.

Грубость и нежность, хлам и вечность, хаос и собранность, жадность и щедрость гостеприимства.

Почему их величества ездят с эскортом, ведь так важно побродить одному, чтобы остаться с людьми… Это такое счастье – возможность общения, даже если бродишь 4 часа один. Один ли? Это еще как посмотреть.

* * *

Июль. Подмосковье. Сочная зелень. Темнота лесов. Синь реки. «Архангельское» – санаторий МО СССР. Дворец-усадьба. Английский парк. Балюстрада. Скульптура. Вид богатейший: по одну сторону – пол-России, по другую – пол-России. Темные волны леса на горизонте. Церковь Михаила Архангела. Приземистая как изба. В оконцах кованым железом забрана. Одна из ранних церквей России. За ней крутой обрыв, под обрывом – река Москва. Деревья по бокам глубокого оврага растут кронами друг к другу – лесной шатер, в котором прохладно даже в жару.

Тишина повсюду: в номере, в корпусе, в парке. Это лечит. Отдыхают в основном старики-отставники, а можно половину Советской Армии вылечить. Старые люди в лепном убранстве.

Иные, приезжающие сюда ежегодно, отстаивают эту цитадель как свою крепость – крепость старости. Очень многим за 70 и 80 лет, столько же и их женам. Это командиры довоенного и военного времени, там их боевая молодость. А может быть, по-своему мудро? «Зачем же ты, братец, – словно говорят они, – встречаясь на дорожках парка, к нам прибился так рано? Тебе на юг, к морю, к женщинам. А здесь – прелесть осенних листьев…». Бывшие так и знакомятся: «бывший полковник», «бывший начальник штаба армии…», «бывший неважно кто». И в рассказах – их судьбы, доведенные до логического конца. И персонажи в их рассказах, кто еще почему-то жив, и сами они на фоне этого тихого молота кажутся идущими по последней дорожке, даже если она и называется Липовой аллеей и за нее заплачено. Но многие скучают по утраченной власти, живут высокими связями.

Глубокий старик в кресле. 93 года. Еле ходит. Всегда один, родных нет. Генерал-лейтенант в отставке. В годы войны и позже, всего лет 30, зам. начальника Управления военных сообщений, в том числе во времена Иосифа Виссарионовича Сталина.

Генерал Шепилов, тот самый «и примкнувший к ним Шепилов», снятый с поста министра иностранных дел в конце 50-х годов и прошедший по делу Молотова, Кагановича и т. д. Бродит по дорожкам старый одинокий мудрый грустный ворон, которому вернули все права и звания тогда, когда любая активность способна вызвать только одышку.

Липовое царство, последняя послевоенная посадка, прель былого могущества. Заилилась армейская река. Видеть это и бодренько бегать в бассейн почти несовместимо. Поэтому я то бегу, то останавливаюсь.

* * *

Август. Окончил Саратовский военно-медицинский факультет и приступил к службе в Белорусском военном округе сын Сергей. Врач разведбата корпуса. Побывали у него: общежитие, целый день на ногах. Стрельбы, марш-броски, парашютные прыжки… Повидаться некогда. Самое главное – солдаты, офицеры, их семьи. Быт и здоровье людей. Основа удовлетворения от работы – постоянное ощущение своей необходимости людям. Дай ему Бог способность принимать к сердцу и облегчать всякую чужую боль.

1 сентября. Внучка Сашенька пошла в 1 класс. Тревог-то накануне было сколько! К школе она шла самостоятельно – с портфелем и цветами. А мы – бабушка, дедушка, мама и папа составляли эскорт…

1986 г

Апрель. Еду в Самарканд. Поезд прогрохотал по мосту через Волгу, оставив за собой холодную, еще заснеженную Россию, и затерялся в бескрайней унылой каменистой казахской степи. Редкие одинаковые станции, убогие мазанки… Когда уезжаешь из дома, птицы обычно долго летят вслед как живой привет от тех, кто остался, а в этих местах – ни деревца, ни птицы.

Но с утра километры побежали весело и незаметно. За вагонным окном степь солнцем залита. Вдалеке всадник на коне проскакал. На обочинах, у колес, по молодой траве красными лентами тюльпаны, тюльпаны…

В Самарканде поселился в центральной гостинице… без удобств. Но уже через час стоял на площади перед высокими стенами Регистана.

Голубое небо. Утреннее солнце. Бирюзовая акварель колонн. Спокойное величие пространства. Высокое раздумье. Удовлетворенность совершенством. Чтобы почувствовать его, нужно долго и тихо стоять перед храмом, и только тогда он начнет рассказывать о себе. Я бродил у его подножия, и мне казалось, что я уже когда-то знал все это, может быть, даже тогда, когда меня не было. Я точно слышал шепот вечности.

Заставив себя уйти, я шел смотреть руины и мечети, усыпальницы и городища, но все это молчало и было мертво. И я возвращался к Регистану и вновь подолгу стоял перед ним, и мне думалось, что я отношусь к этому чуду как к человеку, который все знает про меня.

Прошлое, полное жестокой борьбы и крови, сохранило не засохшую кровь, а творение ума и рук зодчих и рабочих интернационального, общечеловеческого значения. И все это моя Родина.

* * *

Апрель – май. Гул Чернобыля. Дозирование информации. Планетарное событие в облаке секретности. Жертвы среди пожарников. Состоявшиеся инженерные и предстоящие политические просчеты. В клинике профпатологии у нас первые облученные из числа работавших в Чернобыле балаковцев.

* * *

Июнь. Политзанятия на факультете. Представитель политотдела проверяет наличие у офицеров-преподавателей конспектов первоисточников марксизма-ленинизма и – обязательно – очередного постановления ЦК. Причем проверяется не столько содержание, сколько аккуратность записей и соответствие формы и толщины тетрадей конспектов регламенту политорганов. Это оттого, что на большее, то есть на действительно заинтересованное знание живого творчества Ленина, у инструкторов политотдела силенок не хватает. Это «партрабочие» – представители партийной «церкви», блюстители формы при вымершем содержании. Постоянно поддерживается чувство вины, причем не за то, что Ленина не прочел, а за то, что не так усердно поклоны в «церкви» бьешь – тетрадь не завел… 40 – 50-летние офицеры-коммунисты как школьники переписывают друг у друга конспекты или одалживают их…

Партийными органами активно пропагандируются статьи зам. нач. ГлавПура генерала Волкогонова. На фоне скучнейших материалов «Партийной мысли», «Коммуниста Вооруженных Сил» и других журналов работы его действительно производят впечатление ныне редкого новаторства и убежденности. Статьи с хорошим историческим и философским анализом работ Ленина и современных авторов.

* * *

В дороге разговоры, только слушай. «Заказали стол, невеста платье пошила – в армию призвали. Отслужил. Только демобилизовался, наладили было свадьбу вновь – ночью разбудили и на сборный пункт – Финская кампания началась. В начале 1941-го служил под Казанью, на Волге. Как– то дал телеграмму: «Приезжай, зарегистрируемся». Ответ: «Выезжаю». Встретил, взял билеты на пароход к себе, в часть. В то же утро началась война. Там же, на пристани и расстались: я – в часть, она – к маме. Поженились только в 1945-м».

«Что ты домом своим так дорожишь? Наследство? Это раньше отец с сыном с топорами друг на друга бросались из-за дома. А ты к тому прислонись, кто тебя покоить будет».

В этих разговорах жизнь, ее так не хватает в официальном общении.

Осень. Вечер. Солнце в рукав Волги утекло и за поворотом скрылось.

1987 г

В течение 3 месяцев подряд – три защиты диссертаций, вышедших из нашей кафедры. Это хорошая заявка для утверждения пульмонологии в Саратове и признак продуктивности коллектива. Нужно найти свое направление в общем деле.

* * *

Первомайская демонстрация. Мы живем на большом проспекте, и демонстрация всегда идет мимо нашего дома. У кого другие дела в городе, стараются поскорее уехать, пока не перекрыли транспорт.

К 9 часам народ, в основном заводской, собирается на Вишневой, у завода «Знамя труда». Подходят, здороваются, толкаются, звучит смех. Много молодежи, девчат. Кое-кто с утра пораньше успел согреться. Приходит народ с детьми.

Организаторы торопят вставать в колонну. Оркестр пробует силы. В рядах в руках у людей знамена, транспаранты. Вот уже проспект полон. Растет напряжение. 9.10 – пошли… Небо над головой нежно-голубое, дома празднично украшены. На тротуарах – народу, не пройти. Дети перебегают из ряда в ряд, балуются. Старшие сердятся. Идем к Сенному рынку и дальше – в город. Поток людей мощный, разноголосый. Поют. В одном месте одну песню, в другом – другую, соревнуясь и перебивая друг друга… «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся Советская страна…», «Катюша», «Труба зовет». Хозяева идут!

На этот раз со мной Сашенька-внучка. Увязалась: возьми да возьми. Хорошо ей: ножки – легкие, люди вокруг – хорошие, как большие дети, музыка, шары, мороженое. Весело – игра такая: «Первомай».

* * *

Август. Поезд «Евпатория – Москва». Отличное настроение после отдыха в Крыму. В Запорожье села женщина лет 40. Едет в Москву с торговыми целями от частной фирмы. Непривычная для слуха откровенная ненависть к Советской власти. Пропаганда предпринимательства. Возникшие споры вызывают взаимное раздражение. Настроения как не бывало. Дело не в спорах, все это гораздо серьезнее и, видимо, совсем не частный случай. Опрокидывание советской идеологии снизу. (Сейчас бы мы сказали: «Это – цветочки». – Авт.)

Вспомнилось возвращение из Цхалтубо в Москву в 1981 г. В Краснодаре к нам в купе подсел уже немолодой крепыш из Управления строительством курортов на Кавказском побережье. Откровенно поделился, что едет к министру подписать нужные бумаги и вырвать финансирование. Везет тяжеленный чемодан водки специального розлива: «На трезвую голову не подпишет, а вот в сауне «под мухой» подсунуть бумагу можно, проверено». Ткнув ногой чемодан, добавил: «Этот бугай выжрет много, да и впрок нужно оставить». Поразила проза отношений жуликов с министром, проторенность подходов к нему, атмосфера уже привычной продажности и откровенного бахвальства. Впрочем, писал же Грибоедов: «Кому в Москве не зажимали рты обеды, ужины и танцы…».

Я и жена смотрели на бизнесмена как на диво, а он на нас как на ничего не ведающих взрослых детей. Но иногда он замолкал, хваткость его исчезала, и он посматривал на нас украдкой неожиданно серьезно и грустно, словно завидуя нашей счастливой честности, когда-то им утраченной.

Нужно сказать (теперь это стало очевидным), что жизненные наблюдения давали пищу для горьких раздумий гораздо больше и гораздо раньше, чем эти раздумья наконец появились.

* * *

Сентябрь. Поездка в Андижан. Места малознакомые. Стараюсь воспринимать увиденное и услышанное непредвзято.

Главное на Востоке – рынки, торговля. Магазины ломятся от товаров, а покупателей нет. Республика хлопка – особенно много тканей. Рынок – горы орехов, яблок, груш, гранатов, но и здесь покупателей нет. Продавцы и фрукты. Все дорого. Только к столу, для гостя, для больного. Цены высоки и неподвижны, потому что продают перекупщики, лишенные права широкой инициативы. Настоящей торговли нет, нет восточного базара, нет острой реакции.

Живу в гостинице, много хожу по городу. В 4.00 встал. С высоты хорошо виден аул. Прохладно. Над черными дворами и стволами деревьев, в застывшей тишине б голубом сиянии плывет луна. С восходом солнца зазвонил будильник, и в ту же минуту закукарекал соседний петух.

В чайханах одни и те же люди, определенный круг людей и потребностей. Сейчас – меньше, чем в прежние времена. Мужчина, какой бы низкий пост он ни занимал, дома у себя единовластен и высокопоставлен. Жена – домашний раб. Дети – исполнители воли и средство радости. Жена – только дома, а мужчина домой лишь заходит, а большую часть времени находится на работе, с друзьями, на улице, в чайхане. И так с утра до поздней ночи. Не жизнь, а какое– то мужское пиршество.

Опускается вечерняя дымка. Тускнеет голубое небо. Возле гостиниц, кинотеатров, рынков загораются светильники. Оживают после дневной жары чайханы, лавчонки, бары. Шипят шашлыки, жарится рыба, высятся горы лепешек и чуреков, льется пиво, дымится в пиалах и чайниках зеленый чай. Собираются мужчины, одетые преимущественно в черную мятую одежду, в тюбетейках, небритые. Рассаживаются за столиками на помостах и подолгу сидят там. Играет тихая восточная музыка. Тихая беседа временами начинает прерываться громкими спорами. Время идет, дым с жаровен растворяется в ночном небе, люди разбредаются по домам. И так изо дня в день. Для многих так проходит вся жизнь. Что это? Нужно ли это? Может быть, это медлительное течение угасающего дня – лишь образ, в сущности, прожитой жизни? Во всяком случае, им так нужно. А мы у себя, в России, и в 70-летнем возрасте даже глубокой ночью все норовим делать с утренней свежестью, насилуя волю природы.

И ведь что удивительно: в сотне километров отсюда – Афганистан, война, гибнут люди, а здесь – тихое царство. Но, говорят, кое-что меняется. Прежде в армию узбека провожали как покойника. Плакали, рвали на себе волосы, даже умирали с горя, а теперь – это торжественное событие, собирается вся махаля, это толпа, ряды машин, это плов и праздник…

Познакомился с преподавателем вуза, майором запаса по имени Иркин, татарином по национальности. Узнал много необычного. Прежде всего, об участии татар в революционных преобразованиях в Средней Азии в 20-е годы. Отец Иркина, выпускник Высшей Духовной Муссаватистской семинарии, еще студентом познакомился с Тукаем, татарским Пушкиным. Отказались от религиозных догм и приобщились к делу революции. В 1918 г. группа татар жила в Кремле, они встречались с Ворошиловым, Сталиным, мимолетно даже с Лениным. Группа сколачивалась для отправки в Ходжент. Нужно было создать сельскохозяйственный агрономический центр для внедрения современных технологий. Русских население не приняло бы, нужны были мусульмане. Советская власть выделила для приехавших ханский дворец. Пригодилась религиозная грамотность отца. Дело пошло, молодые узбеки пошли учиться. Там, во дворце, и родился Иркин – «наследник Ходжентского хана»…

Он участвовал в Великой Отечественной войне, был ранен, позже еще долго служил. Женился на русской, та родила ему трех сыновей, но в Узбекистане жить не смогла. Теперь женат на узбечке, но любви и счастья нет. При доме у него большой участок. Все сделано своими руками, даже обсерватория. Сад, куры, индюшки. Помещик. Его твердое мнение: «Нужно, чтобы человек все мог сделать для себя сам в любых условиях. Нужно уметь окапываться».

Некоторые из его мыслей показались мне интересными. «Главное в жизни – окопаться. Кто этого не делает – легко живет, но и легко теряет… Труд, труд, еще раз труд – делает жизнь глубокой, обстоятельной, заслуженной, независимой. Это и означает, если по-фронтовому, окопаться в жизни». «Здесь у нас нужно резко увеличить представительство русских в руководстве местной и республиканской власти. Рано дали волю этим ханам. Вторые секретари (как правило, русские) – чаще всего пустое место, наблюдатели, лишенные права определяющих решений. Чтобы русское, в том числе язык, воспринималось естественно, нужно сделать обязательными совместные детские сады, тогда освоение языка стало бы прочным и всеобщим. Русский нужно изучать не потому, что «им разговаривал Ленин», и не потому, что его создал Пушкин, а потому, что без знания русского в СССР нельзя рассчитывать на эффективное развитие личности, образование, участие в науке и пр. И здесь нет ущемления национальных прав. Это нормальное расширение возможностей конкретного человека. И только тогда можно серьезно начинать говорить о Ленине, Пушкине и т. п. А то ведь они говорят, что у них есть «свой» Пушкин и его им вполне достаточно».

Разумно. Считает, что помпезность Рашидова, как и Брежнева, – несомненный признак слабости Советской власти перерождения ее рабоче-крестьянской сути. Партия переродилась раньше, чем успела довести свое дело до конца. Есть над чем подумать в долгом пути до Саратова.

* * *

13 сентября. Родился наш младший внук и не просто внук, а Мишенька Кириллов! Горластый. Волосики белые, а глаза карие, а может быть, вишневые. Когда-то и сын был таким же. Той, что родила внука, я безмерно благодарен.

* * *

Октябрь. Убыл в Кабул, на стажировку в госпиталь советских войск в ДРА – до Нового года. Работа с ранеными. Наблюдения за жизнью людей, находящихся в экстремальной ситуации войны и отрыва от Родины. Веду дневник здешних впечатлений и размышлений* (*Кабульский дневник военного врача. Саратов, 1996). Все это существенно расширяет политический и профессиональный кругозор.

Многомиллионный, религиозный, голодный народ, никогда ранее не имевший опыта государственности и демократии, и вместе с тем с хорошо развитыми торговыми традициями, своеобразной племенной дисциплинированностью, обязательностью и достоинством. На этом фоне появление государства, первого опыта партийности, образования и здравоохранения народа, создания регулярной армии и милиции, демократических институтов, не имеющих еще достаточного авторитета, не отличающихся единством. Практическое отсутствие крупной промышленности и рабочего класса, то есть реальной основы для пролетарской революции, а, следовательно, и для пролетарской власти. Наше присутствие здесь ускоряет ход внутренних процессов афганского общества. Да, мы защищаем собственные границы, но основа нашего присутствия здесь – бескорыстна.

Мы безвозмездно оказываем республике военную, продовольственную, промышленную и энергетическую помощь, готовим кадры, помогаем здравоохранению, наша помощь пронизывает государственный аппарат. Пора, пора этому посеву превратиться в урожай самообеспечения и защиты! Однако перспективы ситуации в предстоящем 1988 году в любом случае могут быть связаны лишь с медленным, постепенным развитием событий. Наиболее приемлемый вариант – укрепление центрального режима на основе разумной коалиционности, нейтрализация большинства племен в провинциях, раскол, ослабление извне финансируемых формирований и – на этой основе – насколько это возможно, скорейший вывод наших войск. Менее приемлемый вариант – вывод с боями наших войск, менее обеспеченное существование центрального режима, гражданская война, утрата части завоеваний. Неприемлемый вариант – вывод наших войск, экспансия контрреволюции, гибель демократии, реакционный режим.

Каждый день здесь стоит нам крови и жизни, но каждый день обеспечивает будущее республики, и только это, в конечном счете, оправдывает принесенные жертвы. Последние события не позволяют рассчитывать на приемлемый вариант перспективы.

Люди здесь (в госпитале, в частях) переживают, думают, открыто говорят о происходящем в нашей стране. И это – печать времени. Важно только, чтобы гласность из средств не стала целью, чтобы море разлившегося в нашей стране в последние годы дерьма не скрыло фарватер, путь очищения нашей жизни. Все, что я вижу здесь, мне обычным не кажется.

Афганистан потряс нашу страну и доверие к руководителям Советской власти так же, как когда-то русско-японская война 1904–1905 гг. потрясла царскую власть.

1988 г

Июнь. Выпуск врачей на военно-медицинском факультете. Выступаю перед строем от имени профессорско-преподавательского состава.

«Дорогие выпускники! Позвольте в этот торжественный день сердечно поздравить вас с вступлением в самостоятельную профессиональную жизнь! Ваш выпуск совпадает с важным этапом перестройки, охватившей все стороны жизни нашего общества – область сознания, область отношений между людьми, область экономики. Страна накануне 19-й партконференции! Страна размышляет, пересматривает свое отношение к прошлому, ищет пути к будущему, трудится. Перестройка активно идет и в армейской среде. Предполагая более высокий уровень социализма, она невозможна без максимального включения человеческого фактора. Существует прямой социальный заказ на личность – профессионально компетентную, интеллигентную, инициативную, близкую к людям, личность большевика. Это имеет прямое отношение к вам, новому поколению военных врачей.

Прошли 2 года вашей учебы. Прошли недаром: очевиден профессиональный, политический и нравственный рост каждого из вас. Ваш выпуск – 22-й в истории факультета. Почти 6 тысяч врачей – саратовских выпускников – уже работают в войсках. И ваш выпуск вольется в их число. Вы внесли свою лепту в развитие традиций, даже в облик самого факультета. Здесь многое сделано вашими руками.

Можно рассчитывать, что качество вашей подготовки окажется достаточным для решения предстоящих вам профессиональных и человеческих задач. Конечно, тому, кто больше работал, кто больше успел, – будет легче. Полученное в годы учебы нужно дополнить, закрепить в конкретной войсковой практике, нужно найти свое лицо… Старайтесь всегда быть ближе к людям, жить их интересами, не жалеть себя для солдата. Помните: работа врача – как ни у какого другого специалиста – работа человеческая, а значит – партийная. Счастливого вам пути!»

* * *

Ноябрь. Сына Сергея, командира госпитального взвода медроты в Минске, в составе группы, 4 декабря по тревоге, в бронежилетах, на ИЛ-76 отправили в Сумгаит, а позже в Баку – в связи с известной напряженностью. Когда случилось землетрясение в Армении, их перебросили в Имешли (районный центр Азербайджана).

Землетрясение в Армении потребовало и моей командировки в Ереване* (*Армянская трагедия. Дневник врача. Саратов, 1996).

Аэропорт Звартнотц забит самолетами, нашими и иностранными. Стены в здании аэровокзала заклеены объявлениями о порядке приема беженцев, фотографиями пропавших без вести. Народу – масса. Беспрестанное движение. Небритые мужчины, нервные женщины на узлах и чемоданах. Орущие дети. Ноев ковчег. Призванные из запаса рязанские мужики в мятых нескладных шинелях и кирзовых сапогах.

Нужно сказать, что здесь многое напоминает Афганистан, войну. Та же массовость трагедии народа, чудовищность и бессмысленность потерь, сходство проблематики травм, психологический стресс. Сходство и в проблеме межнациональной розни. В причудливом сочетании повседневного мародерства и самоотверженной работы людей. Конечно, если это и Афганистан, то свой, «домашний», но от этого только горше.

Буржуазное перерождение, расслоение народа на бедных и даже очень бедных и богатых только окрепло на фоне национальной трагедии – землетрясения. Как контрастирует с этим интернациональная помощь всего советского народа! А если с тобой, Россия, случится беда, кто тебе поможет?!

* * *

Сидя в холодном Ереване, вспоминаю Саратов. Только что – в сентябре – октябре наша кафедра приняла самое активное участие в проведении в Саратове Учредительной конференции Всесоюзного общества пульмонологов. Это был наиболее крупный форум пульмонологов Союза. Зал на 800 мест был полон. Делегаты приехали отовсюду: от Благовещенска до Риги и от Ташкента до Мурманска. Встреча убеждала – наука интернациональна. Организатор конференции – академик А. Г. Чучалин – человек высокой концентрации культуры и ума, что встречается редко.

Погода великолепная: не осень, а август. Улицы полны солнца, на каждом углу горы помидоров, арбузов и дынь. Делегаты оккупировали в перерывах и вечерами нашу прекрасную набережную. Синее небо, синяя Волга. В беседах с А. Г. Чучалиным мы увлеченно говорим о громадных традициях отечественной пульмонологии, идущих еще от С. П. Боткина, описавшего крупозную пневмонию. Говорим о важности того, чтобы наша работа наполняла отечественную пульмонологическую Волгу, не давая ей заилиться.

1989 г

Январь. Возвратился из Еревана. Сумгаит, Баку, Нагорный Карабах – бессилие Горбачева, кризис государственной власти, использование армии против собственного народа. А что ЦК КПСС? Так ведь в нем давно уже нет людей из народа.

* * *

Февраль. Из Азербайджана возвратился и сын Сергей.

15 февраля. Через 10 лет после ввода войск в Афганистан, после бездарной гибели 15 тысяч солдат и офицеров, войска, наконец, вывели в Союз. Очень символичен, хотя и несколько театрален (поскольку ему ничто не угрожало) выход последним генерала Громова… В эти дни об одном из офицеров, 26 лет, рассказывали: пробыл в Афгане 3 срока. Плачет: «Что я буду делать в СССР?! Кого буду убивать?!»

* * *

Победа Ельцина на выборах в Верховный Совет (92 %!). Что за этим человеком?

* * *

Июль. Умерла наша мама – бабушка, немного не дожив до своего 80-летия. Известие об этом застало нас в Евпатории. Прилетели в Саратов. Вызвали родню. Когда-то мать приняла нас – троих мальчишек, оставшихся с отцом после смерти нашей родной мамы, и вместе со своими дочерьми вырастила нас. Со смертью старших мы, идущие за ними, заметно теряем в своем будущем, только что, казалось, защищенном уже только тем, что они жили.

* * *

Август. Люди меняются, страна меняется, причем, что и во имя чего меняется, не вполне ясно. Консерватором быть не модно. Сам процесс перестройки становится более важным, чем ее смысл. Копирование европейского, глумление над отечественным. Убеждаю себя – нужно быть только самим собой. Никчемность копирования, шутовского театра, маски рано или поздно обнаружится. И это будет обнаружением пустоты.

Посетили Новый Иерусалим под Москвой. Какая прелесть экскурсовод! Все о керамике и о керамике: и гроздья там и тут, и лепестки, и изразцы, и изгибы, и перлы (жемчужинки). Она, кажется, готова рассказывать о шедеврах керамического декора и его создателях часами. При этом иногда неожиданно смеется. Можно же в этой сырой каменоломне, получая 110 руб., оставаться счастливой и оттого, при всей обыденности, удивительно обаятельной. Зачем ее перестраивать? Она – сама собой.

А вот храм Воскресенья, или Новый Иерусалим, – не более чем театр христианства. Самое удивительное, что эдакую сложную и нестандартную (для храмов русской православной церкви) махину собрали на русской бескаменной Московии, с русскими изразцами и рисунками («павлинье око»), под русские дожди и кваканье лягушек.

Зачем было копировать то, что скопировать нельзя? С пустым гробом Господнем. Когда-то в Иерусалиме прозвучал предсмертный крик хорошего человека, задавленного властью, а на Руси храм этому крику спустя 17 веков понадобился. Два человека замыслили эту идею: царь Алексей Михайлович и Никон.

На картине Никон властен, умен и мужиковат. Евангелического в нем – ничего. Такому впору рыбными складами заведовать… Так неужели искренняя вера руководила им? Или необходимость в материальном обеспечении веры других? Ну, поставил бы светлую колокольню – белокаменную – среди берез. Красотой устремился бы вверх. А то построил невидаль: подземную церковь, террасы крыш и куполов – вроде это город Иерусалим, а вокруг подобие Палестины. Куда ни повернись – заморские святыни, точно по Библии. Крестясь, лоб расшибешь!

Никона инициатива имела деловое значение: самоутверждение русской православной ветви, возвращение к чистоте догматов, освобождение от наслоений и разноречий, перехват паломничества, а, следовательно, средств. Храм должен был давать доход. Возможно, что в конце 17-го века это имело и историческое значение для упрочения государства московского. А вот духовного значения строительство храма не имело. Нельзя канонизировать время, пересаживать его на непривычную почву. Голгофа может быть только одна, Храм над ней – только один. Театр церкви недопустим. Театр христианства, торжество формы веры без исторического и физического первородства – спорно, отталкивает.

Так и наши партийные обряды – не что иное, как форма принадлежности к идее, которая хоть и не исключает саму веру в нее, но утомляет и кое-кого отпугивает. Сколько лжи, фарисейства и предательства скрыто за формой преданности идее или вере!

Повторение истории – всегда фарс. Конечно, монастырь жил своей жизнью 300 лет. И эта его собственная жизнь интересна: трагедия Никона, малоизвестные страницы деятельности Софьи, жестокость «тишайшего» царя Алексея, стрелецкие бои у стен монастыря, искусство зодчих, гибель почти всего, что было, в 1941 г. от рук фашистов.

Кто теперь должен восстанавливать этот памятник христианской вере? Её фетиш? Только церковь. Но, а как быть с никонианской историей церкви? Не зря о Новом Иерусалиме к 1000-летию православия на Руси не упоминают. Демонстрация подробностей Догмы не убеждает и слишком разоблачительна. Прекрасно сшитая копия костюма лишь подчеркивает отсутствие Господа. Православные верят по-своему и чуждая им ноша отторгается. А была бы церковь сама по себе, без претензий – это и ценилось бы.

1990 г

Один из секретарей Саратовского обкома целый день принимает главных врачей, заведующих кафедрами. Задает вопросы, заслушивает соображения. Ему поручили сферу здравоохранения. Чохом – всех в один день. Обратная связь не предполагается. Очевидно, что далее собственного информационного обслуживания дело не пойдет…

Но это не ново. Образцы «партийной» работы были и прежде. Отец рассказывал, что, будучи секретарем партийной организации Артиллерийского музея в Ленинграде как-то в 1954 г., обратился в Петроградский райком за Открытым письмом ЦК (тогда это входило в жизнь). Партийный чиновник в ответ на его просьбу воскликнул раздраженно: «Что это за ажиотаж! Давать или нет – это мы будем решать». «Да, но я как член партии…», – попытался возразить отец. Ему ответили, как отрезали: «Вы – член партии, а я – человек партии».

Или мое представление к ученому званию «профессор» в кабинете начальника политотдела в 1984 г. Долго листаются страницы моего дела, испытующе задаются вопросы, некомпетентные и высокомерные. А ведь я работаю здесь уже почти 20 лет. Наконец игра закончена. Дается согласие. Садизм и великодушие партийной власти. Он думает, что он и есть партия, а он просто Сидоров, Иванов, Рябов, человек даже без профессии. Но в кресле.

Отношение к политработникам в офицерской среде уже в 60 – 70-е годы становилось все более нелицеприятным и малоуважительным. Образ политрука Клочкова уходил в прошлое, замещаясь унылой обыденностью жизни войсковых педагогов. Впрочем, в свои лейтенантские годы я особенно не задумывался об этом, тем более, что встречались среди них и замечательные люди (комиссары). Но сейчас, когда я пишу эти заметки, в памяти закономерно всплывают ситуации, в которых политработники выглядели далеко не лучшим образом.

Вспоминается далекий 1950 год. Поездка в Ленинград для поступления в Военно-медицинскую академию им. С. М. Кирова после окончания Шереметьевской средней школы в Подмосковье. Поступить в академию было очень сложно: каждый второй имел медаль за окончание школы. Экзамены, экзамены и… первая в моей жизни мандатная комиссия…

Помню комнату с занавешенными окнами, большой стол, сидящих за ним людей в погонах. Низкая лампа, освещающая нижнюю часть портрета Сталина, как раз – по усы. Черный потолок. Я – на стуле посредине комнаты. Мне – 17 лет, каждому из них, наверное, больше 50 (тогда они казались мне стариками). Главный – маститый полковник с тяжелым взглядом.

Задали вопрос об отце. В 1937 г. он получил строгий выговор за то, что не поддержал обвинение против своего начальника – «врага народа». Это было на военном заводе в Москве. На вопрос я ответил что знал, в том числе о том, что выговор позже был снят. Темнота комнаты, тяжеловесная таинственность и непредсказуемость давили. А за закрытыми окнами все было залито июльским солнцем, весело бежали трамваи…

Плита могла раздавить, и не было бы доктора Кириллова… Позже, уже после 1953 г., мы с этим полковником часто встречались на проспекте Стачек: оказалось, что мы жили с ним в одном дворе. Уже уволенный, он с такой же каменной физиономией в неизменном кителе ходил в соседнюю булочную. Он меня не замечал. Вершитель судеб.

Позже, уже в парашютно-десантном полку в Рязани, где в 1956–1962 гг. я служил врачом, нередко сталкивался с «политрабочими», как их называли. Стенды, парадные комсомольские и партийные конференции, на которых звучали заготовленные и проверенные рапорта и речи, – это был их мир, как правило, лишенный реального дела. Вроде бы – находящий отклик в душах призыв к большей ответственности, к чему-то лучшему («руководящая и направляющая…»), но слишком много заорганизованности, формализма и мало искренности и живой инициативы.

«Агрессоры не спят», – так любил говорить замполит полка перед строем гвардейцев-десантников на вечерней проверке, причем каждый раз одно и то же. Солдаты его так и звали: «Агрессоры не спят». Какая-то повседневная демонстрация политического менторства при неумении по-настоящему сблизиться с людьми, не говоря уже о способности быть примером.

Как-то, расположенный вниманием проверяющего из политотдела дивизии, я доверительно сообщил ему о том, что меня тревожило: о частых отморожениях у солдат на учениях. А тот немедленно передал командованию «добытые» сведения. Вы бы видели, как посмотрел на меня на разборе старший врач полка! Я понял тогда: с ними нельзя быть доверчивым – продадут с потрохами.

В 80-х годах исключили из партии преподавателя за то, что тот рассказывал слушателям на занятиях о случаях безобразной распущенности офицеров, обучавшихся в Военно-политической академии. Берегли честь мундира. А ведь это было правдой.

(Тогда я, конечно, был далёк от системных обобщений по поводу этих наблюдений, скорее, наоборот. Но теперь очевидно, что омертвение руководства страны и партии начиналось именно с его политической, наиболее фарисейской верхушки. – Авт.).

Но так было не всегда. Отец рассказывал мне о доступности и простоте отношений в среде большевиков ленинской гвардии в 20-е и в начале 30-х годов, то есть тогда, когда он вступил в ВКП(б). В Ленинграде к известному деятелю партии – Рахье (скрывал Ленина в Разливе) можно было запросто прийти посоветоваться любому рабочему. Об этом же были рассказы ленинградцев о Сергее Мироновиче Кирове – любимце рабочего класса, свободно, без охраны ходившем по улицам города, способном при всей занятости откликнуться на беду даже незнакомого человека. Как-то, увидев на проспекте Красных Роз (позже Кировском) потерявшуюся плачущую девочку, он отвел ее к ней домой, немало удивив этим родителей. Потом все это становилось легендой. Глубоко товарищескими были в те годы и отношения командиров и красноармейцев.

Это много позже партийные руководители и командование армии влезли в мундиры, кабинеты, дачи, спрятались за КПП, сели в лимузины, отгородясь и от партии, и от народа. И это не было только комчванством жлобов, прорвавшихся к власти. Высшее коммунистическое руководство за какое-то десятилетие до войны стало государственным, аппаратным, утратив живую связь с рабочим классом. Партия стала жить совестью только нижних своих этажей. Из организации для людей она постепенно превратилась в организацию над людьми и даже – против людей.

Последнему много общеизвестных свидетельств. Есть и личные наблюдения.

Летом 1942 г. в Петропавловске-Казахстанском, куда наша семья (мама и трое ребятишек) была эвакуирована, нас нашел эвакуированный из блокадного Ленинграда родственник. Это был очень истощенный мужчина маленького роста и хлипкого телосложения. Я помню, как радовалась мама – на чужбине встречи желанны. Они посидели за чаем, поговорили, и он ушел. А вечером мама рассказала мне по секрету, что этого дядю, знавшего несколько языков и занимавшегося эсперанто, незадолго до войны увезли в НКВД, держали в камере и на допросах били по голове металлическими шариками на шнурках, доводя до беспамятства и сумасшествия. Потом, видимо убедившись в бесполезности и безвредности этого человека, его отпустили. Вскоре там же, в Петропавловске, он и умер от алиментарной дистрофии, так же, как – один за другим – умерли и члены его семьи. Вершители судеб – карающая контора государства.

Кое-кто все же выживал в этой мясорубке. Вспомнилось: в трамвай па Литейном, на остановке напротив Серого дома (Управление НКВД) вошел худой седой высокий старик – без головного убора, в старой шинели почти до полу, которую носили в гражданскую, застегнутой до воротника. Встал, взявшись за поручень. Своей необычностью он поражал. Смотрел сурово, но как бы поверх пассажиров. Внешне он очень напоминал Дзержинского. Это было холодной осенью 1953 года. Освобожденный большевик.

Череда этих воспоминаний и размышлений приходила постепенно, но сложилась во что-то цельное только в 90-е годы. Тем не менее, я отношу их к ранним заметкам – их место там. Они обнажают признаки болезни общества в те времена, когда, казалось бы, страна действительно строила общество справедливости.

Нестандартные, критические оценки истории и роли партии долго были под запретом, и если они и появлялись в чьих-то высказываниях, то тогда, конечно, казались откровением.

В декабре 1949 г. я познакомился с родственником одного из своих одноклассников. Было известно, хотя в их семье говорили об этом глухо, что у него большое революционное прошлое. В 1917–1920 годах он был делегатом 7-го, 8 и 9-го съездов РКП (б) от царицынской армии, видел и слушал выступления виднейших деятелей партии того времени: В. И. Ленина, Троцкого, Сталина, Кирова и других.

Сам он был внешне малозаметным человеком, но в разговоре с ним чувствовалась несомненная внутренняя значительность. Как-то мы с моим другом Борей упросили его рассказать о том далеком времени. Согласился он неохотно.

«Самыми яркими были выступления Троцкого. Говорил он вдохновенно, грамотно, понятно. На трибуне стоял факелом, зажигая революционностью делегатов. Слушали его внимательно и заинтересованно. Но чувствовалась и некая отстраненность его от солдат и рабочих. Отталкивали интеллигентские манеры, высокомерие и самолюбование. Чувствовался барин». «А Ленин?» – спрашивали мы. «Ленин говорил негромко, с картавинкой, не всегда понятно, длинными речевыми кусками, скрепленными одной мыслью, но очень страстно, самозабвенно, живя только необходимостью быть полезным. Выступая, он как бы отдавался людям. Был особый секрет в его речи – доверительное единство с аудиторией. Каждый, даже тот, кто его не вполне понимал, точно мог сказать про него: «Свой!».

«Ну, а Сталин?» – спрашивали мы (только что прошли торжества по случаю его 70-летия…). Нас поражало, что о Сталине (о Сталине!) он говорил особенно неохотно и как о чем-то второстепенном. «Да, был, да, выступал, но редко. Он ведь был наркомнац, а эти вопросы тогда не были первостепенными. Говорил Сталин тихо, с сильным акцентом, не владея аудиторией. Его плохо слушали: солдаты в зале ходили, курили махорку, переругивались, ели хлеб с салом…». Эта оценка так не вязалась с нашими представлениями о действительно любимом и гениальном руководителе огромной страны, победившей во главе с ним немецкий фашизм, что казалась неправдоподобной.

История самого нашего собеседника тоже была нестандартной. Он ушел из активной партийной работы еще в конце 20-х годов, по-видимому, в силу противоречий с партийными установками, а может быть, в связи с ранними репрессиями. Жил скромно, нигде не упоминая о своем довольно ярком политическом дебюте. Изучил в совершенстве немецкий и английский языки. Когда началась Великая Отечественная война, ему было лет 45. Пошел на фронт, служил переводчиком при штабе одного из фронтов. При форсировании Днепра был ранен, еле выплыл. Партбилет и другие документы были утрачены. Вернувшись в строй из госпиталя, восстанавливаться в партии не стал. После войны он поселился в Шереметьевке (под Москвой) у родных. Жил отдельно, в утепленном сарае. Заделался фотографом, ходил по деревням и снимал мужиков и их семьи. Этим жил.

Чем объяснить его внутреннюю оппозиционность к строю, который он сам завоевывал и защищал в гражданскую и отечественную войны? Может быть, уход в подполье, в небытие был способом выжить в годы репрессий? А человек-то он был, несомненно, более значительный, чем форма его существования.

Нужно сказать, что пересмотр представлений о роли И. В. Сталина в 1956 г. был болезнен для всех. Привычное ломать трудно. Партсобрание в полку, где я служил, посвященное итогам 20-го съезда, помню, напоминало улей. Недоумение, разочарование, обида, неприятие разделили людей тогда. Непривычнее всего оказалась возможность свободного критического мышления в ранее недоступных глобальных вопросах.

Возникшая тогда раздвоенность в отношении к роли Сталина сохранилась на всю жизнь. Как-то, сравнительно недавно, в 1984 г., я возвращался из Красного Села в Ленинград с группой офицеров, участников командно-штабных учений. Разгорелся спор: многие упрекали Сталина в неоправданной жестокости, говорили о невозможности прощения при всех его заслугах в годы войны; другие – их было меньше – утверждали: «Нынешним» легко на готовеньком они могут спокойно спать на капитанском мостике государственного корабля, настолько все прочно заложено Сталиным. Тому было труднее: он строил государство, готовил его к войне, он организовал победу и восстановил мощь страны. Да, он уничтожал тех, кто мешал этому, и правильно делал». К единому мнению так и не пришли.

Как-то после возвращения из Грузии в Москву (в 1981 г.), мы с женой вечером поехали на Красную площадь. На склоне ее, как на краю земли, возвышался храм Василия Блаженного. Высокие стены Кремля. Брусчатка. За мавзолеем, несмотря на сумерки, был хорошо заметен светлый бюст Сталина. Вспомнились испытанные в детстве трепет и волнение, радость от подчиненности чему-то простому и ясному, общему для всех. Как далеки мы сейчас от этого времени и чувства! К Сталину следует относиться объективно, по его заслугам и ошибкам, но к его памяти нельзя относиться несерьезно.

Так или иначе, вопрос о партийности, по-настоящему серьезный в 50 – 60-е годы, сложный еще недавно, в последние годы как-то незаметно стал формальным, престижным только внешне, для многих лишь вопросом служебной карьеры. Сейчас это особенно чувствуется в безвоздушном пространстве партийного формализма, подкрепляемого еще большим формализмом политорганов.

* * *

Июль. На набережной Волги открывается вид почти как на Феодосийский залив. На верхнем ярусе – детское кафе «Лакомка» – любимое место саратовцев особенно в знойный день. Мороженое всех сортов. За столиками на низких стульях сидят мамы и малыши. Косички, веснушки, вихрастые головы. Посещать «Лакомку» – традиция.

* * *

Октябрь. Киев. 1-й Всесоюзный конгресс пульмонологов. Каждый день проходим из гостиницы в зал заседаний через площадь, где разместился палаточный городок руховцев. Молодежь, студенты. На головах повязки. Плакаты против КПСС, против России и СССР. Злоба. Раскачивают лодку. Многое искусственно: в магазинах Киева – до 10 видов колбас и никакой очереди. Власть пассивна. Школьника, посмевшего выйти на улицу с красным знаменем, забили на Крещатике.

* * *

28-й съезд партии. В стране и в партийных рядах былого единства нет. Авторитет Горбачева явно падает. Кто-то сказал: «Так хотела его послушать, а он все говорит, говорит…» Среди делегатов съезда подставленный Горбачевым и Шеварднадзе генерал И. Родионов. На него свалили события в Тбилиси. Предательство стало нормой. Предал Горбачев (походя) и замечательного латышского коммуниста Рубикса. Неугодными стали Лигачев, Рыжков.

С начала 80-х годов ощущалось замедление течения жизни в стране вообще и партийной, в частности. Постоянно усиливалось тягостное чувство почти полной остановки большой сонной реки, где все предопределено, где невозможна инициатива. Апогей общества «развитого социализма» – время Брежнева. Застой становился абсолютным признаком предстоящего быстрого крушения системы. Это чувствовалось, но срабатывали воспитание и неинформированность: значит, так надо… И это мешало думать критично до конца. Так и жили – по инерции.

В этих условиях приход Горбачева был воспринят как возможность развития или хотя бы перемен. И даже его ранние ошибки и просчеты (в том числе поведение в период аварии на ЧАЭС) рассматривались как цена развития. Река действительно потекла быстрее, но в условиях ослабевшей власти и нараставшей коррупции и неавторитетности этого бездарного и бессовестного правителя – не по руслу социализма. Человек этот не имел глубоких пролетарских корней. Измена самому себе, предательство очень характерны для людей с низкой политической культурой.

В числе первых, кто увидел Горбачева таким, какой он был на самом деле, была делегат съезда крановщица из Чечено-Ингушетии Сажи Умалатова. Она не просто увидела, а потребовала от съезда отстранения генсека от руководства партией и власти в государстве. Но это публичное обвинение было превращено… в шутку. Для большинства тех, кто был тогда в зале, застой в партии и стране и нарастание коррупции были выгодны. Ну, какое значение могло иметь мнение рабочего человека на съезде нерабочей партии!

Партия никогда не имела механизма самоочищения. Это предполагало бы высокую нравственность руководства. По Ленину: «нравственно то, что служит интересам рабочего класса», читай – трудящегося. А этого служения в последние годы и вовсе не осталась.

На съезде впервые промелькнули фамилии таких коммунистов, как Зюганов, Тюлькин, Пригарин… Слабенькая, еле слышимая оппозиция.

Постоянная картина: Ельцин и Горбачев как пауки в банке. Очевидно, что один другого стоит. Просто у одного еще есть власть, а у другого ее нет. У нас любят поддерживать безвластного, даже если уже ясно, что страна рухнет под его тяжелой поступью.

* * *

Май. Ощущение благополучия и уверенности в правильности происходящего в стране постепенно исчезает. Зло идет из верхних эшелонов власти, парализуя партию и массы людей. Аритмия нарастает, вытесняя правильный ритм жизни. Но пока страна работает, урожай будет собран, заводы – на ходу. Утром на трамвай не сядешь – все спешат к проходным. Но жизнь все более однообразна. На полках в магазинах безликая обувь, сахар-рафинад, рис навалом, макароны всех сортов, карамель – обертку не оторвешь, редуты банок с томатами. Молоко – 20 копеек литр, квас – 3 копейки стакан. Недорого, но многих раздражает, что везде одно и тоже… Пожалуй, только в Москве и Ленинграде пошире выбор.

В лоне КПСС рождается компартия РСФСР. Что это? Дань возрождению России теми, кто упорно отстаивает ее независимость от СССР? Что-то ненужное: секретарь повыше – Егор Кузьмич, пониже – Иван Кузьмич…

* * *

Июль. Отдыхаем в Гурзуфе. Сказка. Медведь-гора, прогулка по Артеку, поездка в Алупку в дегустационный зал. В санаториях, на пляжах, на вокзале в Симферополе, в Ялте – полно народу. Отдыхают не богатые одиночки, а миллионы трудящихся. Здесь забываешь о нарастающих невзгодах и политической суете.

* * *

Декабрь. Ленинград. Пироговская набережная. Мокрый гранит. Шинель темна от сырости. Над Невой клочьями стелются облака. Над темной водой чугунно нависают мосты. Неподвижен грязно-серый тяжелый лед. Почти касаясь его, торопливо летит черная птица. У низких берегов стынет шуга.

Ветер несет волны против течения. Кажется, ничто не в силах сковать стихию реки и неба, широко раздвинувшую город. Плечи домов прижались друг к другу. Чернеют заводские трубы, подпирая низкое небо. Затаилась «Аврора». Над черной решеткой Летнего сада сиротливо торчат голые деревья. Ветви их под натиском ветра стелются. Дрожит мокрый кустарник. Сутулятся спины прохожих.

Все залегло за низким бруствером набережных – словно солдаты, лежат вповалку в серых промокших, тяжелых шинелях, упершись коваными сапогами в мостовую… По цепи, преодолевая ветер, бежит команда: «Эй, Петропавловски-и-й! Убери штык, прижмись к земле…».

Город держит оборону.

От ветра тяжело дышать. Не оторваться от мокрых перил. Стихия захватывает. Не уйти. Не уйти от борьбы, от любви, от боли, от памяти в воронках, от преодоления.

Не город, а училище стойкости. Мой родной город. Кто прошел его курс, научился ждать, в шторм – залечь, упереться коваными сапогами в родную землю, слиться с ней и выдержать, тому под силу сбросить тяжелую плиту неба и опрокинуть на город бескрайнюю синь.

По всему чувствуется: предстоят великие испытания.

За эти последние 10 лет я объездил всю мою большую Россию: от Петрозаводска и Ярославля до Самарканда и Ашхабада, от Черновиц до озера Байкал. Везде труд, труд, труд. Повсюду моя любимая Родина. Но что с ней? Признаки болезни становятся все заметнее.

1991 г

Март. Референдум о сохранении обновленного СССР. У метро «Тушинская» раздают листовки. «Дорогие сестры и братья! Уважаемые тушинцы! Наше многонациональное Отечество в опасности. Давайте не будем посягать на великую историю наших народов, не дадим развалить в одночасье государство, формировавшееся в течение столетий. Оставим в наследство нашим детям и внукам обновленный Союз суверенных республик. Мы призываем вас прийти 17 марта с. г. на референдум и сказать Союзу ССР – «да!». Районный совет ветеранов войны и труда. Районный женсовет.

«Отечество в опасности!» Какие-то районные ветераны кричат об этом, а ЦК партии молчит.

В референдуме участвовало свыше 70 % избирателей и более 70 % из них проголосовало за сохранение СССР. Я был среди них. Но ведь 30 % были против. А Ельцин?

* * *

Апрель. В Доме офицеров партийная конференция с отчетом о работе и выборами делегатов на конференцию ПриВО. Все четко, как всегда. Парадный отчет. Верховенство политорганов над командирами частей. Конструктивная критика одних и тех же санкционированных «оппозиционеров» местного значения (этот партийный «огонек» оживляет сонную аудиторию). Главное – соблюдение регламента, хотя между трехминутными и десятиминутными выступлениями никакой разницы нет. Скука, аж скулы трещат. А разве что-нибудь можно изменить в этом почти окаменевшем болоте?

Выборы. Урна. Длинная цепочка голосующих. В метре от урны стоит офицер Особого отдела (в обычной жизни – хороший парень) – наблюдает за порядком… Подсчет голосов: 100 % – «за»

* * *

Май. Государственная суета. Страна брошена и катится неизвестно куда. Все это на фоне очевидного материального расслоения общества с концентрацией коттеджей, дач, машин, зарубежных интересов и возможностей, с одной стороны, и бедноты, с другой. Партократы быстро переходят в лагерь «демократов» (свободней воровать). Якобы коммунисты становятся якобы демократами. Но главное условие – близость к кормушке.

* * *

Июнь. В своем выступлении перед строем выпускников факультета, в частности, сказал: «Армия, как и вся страна, живет сейчас напряженно. Однако трудности, и так было всегда, рождают энергию преодоления. Процесс военной реформы предполагает рост профессионализма, оснащенности медицинских учреждений, неизбежный рост качества работы. Компетентность врача, помноженная на его человечность, – вот что нужно нашей армии!» «Запомните главное: старайтесь быть ближе к интересам людей. Здесь нет места рыночным отношениям. Работа врача – как ни у какого другого специалиста – работа человеческая, всем своим содержанием – коммунистическая!» При этих словах представитель ЦВМУ, генерал, снисходительно улыбнулся. Вряд ли я выражал его взгляды. Там, наверху, коммунизмом уже не жили.

* * *

Июнь – июль. В руководстве бесконечные официальные встречи. Послы, посланники. Смокинги. Поиски консенсуса по Союзному Договору. Все никак не дождутся 20 августа – назначенного дня, чтобы поставить подписи под этим жалким документом. Пир во время чумы! Многие – и наверху и внизу – только за себя и для себя. Инкапсуляция благополучия. А коммунисты? Почему молчит ЦК?

Из партии исключили Яковлева – члена Политбюро. За антипартийную деятельность (Ельцин незадолго до этого сам сдал билет.) Кое-что проясняется, но сенсацией не становится.

* * *

Июль – август. Настоящие коммунисты менее всего нужны, когда народ живет хорошо, и они, и только они, нужны народу, когда тому плохо. Остальные – всегда только для себя. Сейчас резко увеличивается число этих «остальных». Пришло время для них.

Чем четче расслоение общества, тем четче задача коммунистов: яснее с кем и для кого. Те, кто наверху – работники партаппарата, – не имеют к этому выбору никакого отношения. Они – в разной степени не коммунисты, если не сказать больше.

Рядовые коммунисты – от людей, от трудностей, от страданий. Так было в прошлом, так сегодня, так будет. Только они – для людей. Ни о каком мирке благополучия в этой жизни думать невозможно, да мы и не умеем.

Вообще-то, у нас – самый демократичный народ (коммунистические идеалы все же сделали свое дело), но у нас и самое недемократичное руководство. Парадокс. И потом, что иметь в виду: демократию большинства или демократию обогащения немногих за счет большинства?

Нам еще понадобится чистый воздух нестяжательства. Вскоре он будет так же редок, как совсем недавно был редок воздух бизнеса.

* * *

20 июля (! – Ред.). Рождается (и я его записываю) определение: «Горбачев – главный продавец СССР, Ельцин – рубщик мяса (главный мясник России)».

В «Правде» опубликовано «Слово к народу». 8 – 10 подписей. Много говорят об этом. Дикторы радио аж задохнулись от злобы. Достал газету: ничего особенного, просто эти люди (а не Горбачев, не ЦК, не ЦК какой-либо компартии) написали о своей тревоге за Родину, о реальности угрозы утраты социализма в нашей стране.

В прессе происходит эволюция в поиске врагов: от Сталина до всего, что как-либо связано с коммунизмом. «Демократичность» и – ненависть к Нине Андреевой и ее сторонникам. Непризнание – понятно, но ненависть?! Ненависть к писателю Бондареву и другим, подписавшим «Слово к народу». Пренебрежение к тому, что не разделяется ими! Последовательно вылезают к радио– и телевизионным бойницам интеллектуальные фюреры: Афанасьев, Карякин, Попов, Новодворская, Куркова, Старовойтова. Одни и те же. Но народом здесь не пахнет. Их сила – в разрушении. Это – похоронная команда.

Политические фантазии и богоискательство Сахарова и Солженицына – все это далеко и от людей, и от Бога.

Жаль, если не увидим больше трилогию о Максиме, «Чапаева». А вместо этого – кликушество об изъятой коммунистами индивидуальной свободе.

О Карякине. Прокурор от истории, от всех времен, от нравственности. Скромности – чуть меньше, чем у Наполеона. Надень на него партизанскую мужицкую шапку, с его основательностью вполне мог бы показаться командиром крупного подпольного соединения. Листы бумаги (тезисов) перекладывает в табачном дыму, как гранаты. Интеллектуальный подрывник. Внешне спокойная, негромкая, как на перекуре, манера говорить, а в глазах и скулах ненависть и к прошлому, и к настоящему, и к будущему. Такие, как он, уже не могут остановиться, они только в этом. О Родине, о хлебе, о работе людей у него слов нет. Только сладострастие разрушения основ. Нормальному человеку даже на короткое время нельзя остаться во власти ненависти – страшно. А ему – привычно. Претензия на интеллектуальное превосходство. Упорное нежелание видеть низовую партию миллионов рядовых коммунистов-тружеников. Похороны живого. Боится не дожить до смерти последнего коммуниста.

* * *

Июль – август. Сын Сергей назначен ординатором. Эта его работа – надолго, может быть на всю жизнь. Надеемся, что все будет хорошо: сердце у него умное и доброе, а что еще нужно доктору?

* * *

Август. Санаторий «Марфино» – иллюзия благополучия. Духота запущенного грязного парка. Соседи по столу – генерал, только что вышедший в отставку и устроившийся в одной из московских фирм, и генеральша. У них отличная квартира, положение и настроение. Их раздражают мои разговоры об угрозе, нависающей над страной, об обстановке предательства, о науськивании газет на авторов «Слова к народу». Даже воспоминания о событиях в годы Великой отечественной войны, об Афганистане их тяготят. Они хотят только отдыхать, их ничто не страшит, они уже прикинули, каково им будет, если демократия западного типа придет на смену Советской власти. Им будет лучше, остальное их не колышет.

Москвичи, больше и раньше других узнав о жизни в Европе и лучше зная о перерождении верхних эшелонов власти в стране, реалистичнее смотрят на происходящие перемены.

Встретил друга, грамотного инженера. В последнее время ему пришлось по службе пару раз съездить за рубеж. Что-то изменилось в его взглядах. Теперь воспоминания о том, как он там покупал туфли и как культурно все это было обставлено (доброжелательность, обходительность, предупредительность, возможность выбора, тишина и чистота залов, совершенно индивидуальный подход, благодарность за покупку, соразмерная количеству вырученных франков…), не дают ему покоя посреди заплеванных перронов и магазинов нашей великой Родины. По-видимому, это радостное воспоминание (о туфлях) не позволяет ему одобрить храбрецов из «Слова к народу»… Очень интересовался, каковы впечатления у наших офицеров, возвращающихся из ГСВГ, Польши и Чехословакии. Неужели они не несут людям правду о том, какой может быть жизнь? По его мнению, это было бы мощным оружием в борьбе с советской дряхлостью, за прогресс.

Мы ехали в метро, было уже очень поздно. Напротив сидела, согнувшись, плохо одетая старая женщина, держа в мозолистых руках грязные сумки с каким-то барахлом. На морщинистом отрешенном лице ее бродили горестные тени, и она разговаривала сама с собой. Ей было не до нас и не до парижских супермаркетов.

* * *

Долгий август. Какая-то поразительно несвоевременная поездка Горбачева на отдых в Форос. Видно, политическая духота столицы обратила его в бегство – поближе к морю. А кто за него? Где крупные калибры партии? Что молчат?

Телевизионное интервью с орг. секретарем ЦК О. Шениным. Замкнутый, невыразительный какой-то. Достаточно спокоен, очевидно, что знает больше, чем может сказать. Внимателен, неулыбчив, серьезен, но очень спокоен.

Бываем в Москве, от Марфино это близко. Москва богаче провинции. Появилось много торгашей. В городе жарко, душно. Народ работает, спешит на огороды, ищет, где бы заработать. Перевалочный пункт. Мегаполис, на верхней площадке которого зреет заговор, а на нижних этажах – инерция привычной жизни и политическая дремота. А ведь действительно самое время для призыва – «Социалистическое отечество в опасности!».

* * *

15 – 18 августа. Возвратились в Саратов. Зной. Спасаемся только на Волге. Политическая жизнь в городе на нуле. Отпуска. Зато хозяйственная – бьет ключом: заготовка продуктов. Арбузов и помидоров горы. Но магазины заметно опустели. Привычный ассортимент товаров раскупается. К чему бы это в конце лета? Денежная реформа, война?

Вспомнилось: перед самым началом войны, 4 июня, мама родила нам третьего братика. Жили мы тогда в Москве, в Лефортове. Война застала семью буквально в пеленках. Только в начале июля мы спохватились и выбрались в магазин, купить что-нибудь. На полках было пусто. Народ все моментально разобрал. Но печенье и дешевые конфеты типа «подушечка» еще были. Знакомая продавщица посоветовала купить хоть этого побольше. Мы купили целую наволочку печенья. Позже, когда нас эвакуировали, эта покупка пригодилась.

Предчувствие беды усиливается.

Часть 2

Острый кризис

19 августа 1991–1992 гг

19 августа 1991 г. Саратов. С раннего утра по радио и телевидению только правительственные сообщения, прерываемые музыкой Чайковского. Передают Обращение ГКЧП к советскому народу. Сообщают о болезни Горбачева и о передаче власти этому комитету. Выступление членов ГКЧП по телевидению, пресс-конференция. Разные они, лидера нет. Решительные, но в то же время убогие какие-то. При всей правильности позиции обращает внимание второстепенность действующих лиц. Кто-то из них много говорит и суетится, кто-то не суетится, но молчит (Язов, Стародубцев, Тизяков, Пуго). Не ощущается энергии действия, словно то, что происходит, ограничивается только телестудией, и это напоминает театр трагедии.

Сердцем в Москве, а вокруг – в Саратове – прежний ритм жизни. У подъездов, в кухнях разговоры, люди побаиваются, как бы чего не вышло. В целом сожаление по поводу ощутимой бездейственности ГКЧП, сомнения в отношении болезни Горбачева. Обращение ГКЧП поддерживается, опасность буржуазной контрреволюции была очевидна и до ГКЧП, но развитие событий, поведение членов ГКЧП вызывают недоумение и… жалость. Звоню друзьям: многие просто ждут команды, чтобы защищать Советскую власть, но время идет, а команды нет. Ищут Муренина, первого секретаря обкома. Оказывается, он накануне ушел в отпуск и… исчез в волжских далях, причем без радио.

Я все еще в отпуске. Посидев у телевизора, решил съездить на службу: как там, нужно ли что-то делать? По дороге забрел в парикмахерскую – давно собирался. Внутренне усмехнулся: «Снявши голову, по волосам не плачут»… Двор на факультете полупуст. Слушатели и преподаватели – в отпусках. Весь Союз в отпусках, и это не случайно. Говорят, начальство сидит у телефонов, ждет команды, держит нос по ветру: что-то будет дальше.

* * *

20 – 25 августа. Постепенно складывается впечатление об определенности намерений… импотентов. Ощущение угрозы и напрасного ожидания действий усиливается сообщениями об истерии «демократов», стоящих насмерть за новую Россию во главе с Ельциным на броневике и виолончелистом как неким духовным символом. «Защищается» Белый дом, на который никто не нападает. Вводятся и тут же выводятся войска. Все делается трусливой рукой. Случайно, в сутолоке, гибнут трое, немедленно превращаясь в героев. Вот она, праведная кровь! Все очень серьезно. На фоне оголтелого антисоветизма и антикоммунизма многое и многие видятся очень четко. Это уже не театр. Всплывают ранее малоизвестные фамилии: Руцкой, Лебедь, Грачев, Шапошников… Люди смещаются, назначаются. Пуго кончает жизнь самоубийством. Членов ГКЧП сажают в «Матросскую тишину». Вопли контрреволюционной радости… Болью отдается смерть генерала Ахромеева в Кремле. Если бы коммунистов не было так много, всех бы их, кажется, вздернули на фонарных столбах…

Форосская «тайна» Горбачева позорно заканчивается. Посреди этой гадости – торжествующий Руцкой, дорвавшийся до известности, именно он привозит Горбачева и получает звание генерала… Из гоголевских типов он – Ноздрев, из житейских – типичный персонаж аэродрома в нелетную погоду. Но до боли знакомый, почти родной. Один из «коммунистов» – перебежчиков.

ГКЧП – в тюрьме, а где же в эту августовскую жару остальные члены ЦК, его многочисленные «приводные ремни», Верховный Совет? Такое впечатление, что всего этого просто не было. Быстро отбрасывают свою причастность к «Слову к народу» Зыкина, Громов.

На душе мерзко. Многое неясно. Кажется даже, что, если бы ГКЧП не было, он должен был бы возникнуть по чьему– то изощренному и подготовленному сценарию. Во всяком случае, и Ельцин был на месте, и броневик… Страшновато. Словно происходит землетрясение, а твой дом еще стоит. Кровь то побежит к сердцу, то остановится. Обидно отсутствие отпора. Отчетлива мерзость нейтралитета, нерешительности и капитуляции центральных и местных органов Советской власти, власти партаппарата нерабочей партии. Стало очевидным, что это была мертвая власть, переродившаяся ткань партии, не имевшая никакого отношения к коммунизму. Убрать ее можно было бы только целиком, всем жирным слоем. Смельчаки попытались, но задача их средствами не решилась. Пройдет немного времени, и все это дерьмо послужит прекрасным удобрением для власти рыночной мафии.

* * *

26 августа. На последнем парткоме стало известно, что кое-кто намерен сдать партбилет. Если сам министр обороны приостановил свое членство в партии, то и они иначе поступить не имеют права.

Из Москвы доносятся новости: деполитизация, департизация, запрещение компартии или приостановка ее деятельности и ее изданий. Горбачев пытается сохранить свою значимость, опираясь на поддержку Запада, не сознавая, что ничего, кроме презрения, он вызвать уже не может; по-видимому, это посмертно. Сажают в «Матросскую тишину» и Лукьянова – председателя Верховного Совета СССР.

* * *

27 августа… Сильно потрепала окружающая обстановка. Подтвердилась мысль: чистое дело нужно делать чистыми руками. Ложь никогда не дает всходов, даже ложь во спасение (ложь о болезни Горбачева). Верным оказалось и предвидение: без человечности не будет и результатов, причем и у тех, кто был, и у тех, кто пришел. Они во многом одинаковы. Происходящее – поверхностно. Чаша реванша будет выпита, а позже, не испытывая конкуренции и сопротивления, не обладая внутренней культурой и нравственной силой, они быстро станут российскими чиновниками, пойдет гулять коммерция и утробный эгоизм. Разве что-нибудь путное может быть из «образованцев».

Я на свои вопросы «оттуда» ответов не жду. Мое место с бедными, с обездоленными. Им я нужен и послужу еще, что и делал всю свою жизнь. 35 лет я лечу рабочих, солдат и крестьян и уже 25 лет учу их детей. Я ничего другого делать не умею. А богатенькие, они же прежде партийненькие, обойдутся без меня. Партия коммунистов – это не где-то, это – я, это – такие, как я. Это не продается, не покупается, это для людей, а не над людьми (как многие пытались) и тем более не против людей. Этого нельзя «приостановить», «запретить», «выбросить» и «уничтожить» демократическим черносотенцам. Покаяния не будет: не в чем. Я бы повторил свою жизнь, ничего в себе не изменив. И сейчас нужно жить и работать спокойно, не творя себе кумиров из похоронной команды.

* * *

1 сентября 1991 г. Семестр начался в целом спокойно. Климат в коллективе нормальный. Концентрирую себя на обычной работе, хотя происходящее, конечно, не может не тревожить. Одно дерьмо сменить другое спешит, дав путчу полчаса. Процесс верхушечный, так как не имеет отношения к основному – огромному – слою людей. Но каковы будут последствия?!

В этот же день в 1 класс пошел внук Димка… Ему уже не придётся знакомиться с дедушкой Лениным – началось массовое снятие портретов в школьных классах – и ему уже не суждено будет со временем надеть пионерский галстук. Поразительна законопослушность учительства! А помните – еще вчера: «За дело Ленина – будьте готовы!» – «Всегда готовы!»

* * *

2 сентября. Прекращает деятельность партийная организация нашего факультета, как и во всех Вооруженных Силах страны – по распоряжению сверху. Ликвидируется партучет, можно получить партийную карточку. На 4 сентября планируется последнее партийное собрание. Каждый задумывается о предстоящем. Задумываюсь и я. Кто я? Откуда родом? От чего не смогу отказаться? Как дальше жить? На что опереться?

Я хорошо помню своих бабушку Грушу и деда Ивана. Оба они умерли в Ленинграде от голода осенью 1942 г. и похоронены в братской могиле на Пороховоком кладбище. В 1902 г. бабушку, молодую работницу конфетной фабрики, жандарм при разгоне демонстрации бастующих стегал ногайкой с лошади. Жили они с дедом в поселке у Обуховского завода в Питере. В этом же году дед с другими рабочими участвовал в известной стачке, названной Обуховской обороной. Большевиком он не был, их тогда и были-то единицы, но думаю, что о социал-демократах слышал. Все это как легенда осталось в памяти семьи.

Поселок был у заводских путей. Отец мой, Михаил Иванович, рассказывал мне, как мальчонкой чумазым лазал там среди вагонеток. Там же ходил в церковноприходскую школу. Может быть, выбился бы в токари… Революция круто изменила его жизнь. Рабфак. Комсомол. Работа в детских коммунах с людьми, близкими к Н. К. Крупской. Электротехнический институт, Военная академия связи. С 1928 г. член ВКП (б). Работа на оборонных заводах. Советская власть была его властью, властью сотни тысяч таких же рабочих.

В 1933 г. в Ленинграде на Петроградской стороне родился я

С 1934 г. семья – в Москве. Отец – начальник производства артиллерийского завода, расположенного рядом с гигантом «Серп и молот» в Лефортове. Там до самой Заставы Ильича стояли заводы. Жили в бараках, среди узкоколеек, кранов. До сих пор слышу заводские гудки. Охрана на проходных была строгой. Дисциплина. Рабочие отца любили. Помню заводские запахи – теплого металла, стружки, машинного, масла…Там же, в Лефортово, родился и брат Саша.

Отец умер в 1976 г., двух лет не дожив до полувекового срока своего членства в партии. Эта память, безусловно, формировала мое мировоззрение.

В пионеры вступил в 1943 г., в день смерти Ленина, уже вернувшись из эвакуации. Помню, как, несмотря на мороз, шел через Горбатый мост на шоссе Энтузиастов, расстегнув пальто, так, чтобы все видели мой красный галстук. В комсомоле – с 1947 г. Помню, как в день смерти Сталина (я тогда учился в Военно– медицинской академии им. С. М. Кирова в Ленинграде) плакали преподаватели-фронтовики. В партии с 1958 г. Тогда я был врачом парашютно-десантного полка в Рязани той тогда еще славной дивизии, которая под руководством Лебедя только что отчаянно «защищала» Белый дом.

Событием был 20-й съезд партии. Болела душа, когда был разоблачен культ личности Сталина и факты уничтожения им своих соратников, хотя бы и в интересах сохранения единства руководства страной. «Абсцесс» был вскрыт правильно, но кому-то нужно было размазать гной, и это имело отрицательные последствия.

Кроме отца, у меня были замечательные учителя. Первой среди них была Алевтина Алексеевна Житникова – завуч Шереметьевской средней школы Московской области, которую я окончил в 1950 г. Приведу строки из ее писем.

От 1951 г.: «…поговорим о жизни. У нас, учителей, она тесно связана с жизнью школьников. Не может работать чиновник и на другой работе. Вот будете врачом и поймете меня, и сами будете волноваться и переживать, когда будет тяжело болен кто-либо из Ваших пациентов (мне было 18, а она обращалась ко мне на «вы»). …Всю зиму мы, учителя, отбираем по зернышку… Везде – поэзия труда. Вы говорите, что из-за занятости у меня нет личной жизни. Нет, большая личная жизнь, долгая и красочная.

30-е годы. Первая прибавка зарплаты учителям. Я среди приглашенных в ЦК. Выступали М. И. Калинин, Н. С. Хрущев. А после концерт. Пел и Козловский, и столько, сколько мы хотели. Романсы прерываются «Каховкой». Родная песня, радость на душе, и казалось, что я не одна, а с коллективом школы и с этим коллективом надо работать, работать, живя этой работой… На демонстрации шли сомкнутыми рядами. Наша колонна – вторая к Сталину, к Мавзолею. Пройдешь Красную площадь и понимаешь, как мало удалось сделать и что надо работать больше и лучше.

Вот после нескольких лет работы в Москве я поднимаюсь на сцену Большого театра и в числе 160 человек из 16 тысяч получаю награду за хорошую, честную работу. Вот встреча с Крупской на съезде учителей…

Годы войны. Урал. Дочь работает в шахте, начальником смены. Зять на войне. Внучка на руках. И школа тут же, не могла же я ее бросить. 56 градусов мороза – закутаю внучку… и везу в школу, а там от своих 400 г хлеба отдам 150 технической служащей, она ее подержит, а я дам уроки и снова домой.

Вот видите, все время личная жизнь переплетается со всей этой жизнью школьной, и не знаешь, где кончается одна и начинается другая. И дороги эти чужие ребята, как свои. Жизнь прекрасна! Только честно прожить ее надо. Радость труда, радость других людей, для которых ты что-нибудь сделал, только углубляют личную жизнь. И знаете, когда я получила характеристику, что показала себя честным, энергичным и инициативным работником, я обрадовалась более всего слову «честным».

И еще ее строки спустя 26 лет, от 1977 г. «Шестьдесят лет не порывать со школой – такова моя счастливая судьба. Получить высшее образование до революции не было возможности. Я жила и учительствовала тогда в Вышнем Волочке. 2-й Московский университет (тогда их было два) принял на себя громадную работу по заочному обучению учителей. Время было тяжелое: безработица и биржа труда. На факультете общей методики нас собралось 35 чел. В Вышнем Волочке нам часто по 3 мес. не платили зарплату. А мы работали, отдавая все силы школам.

Помню Ленинские дни в конце 20-х годов. Стояли страшные морозы. Приехали на Красную площадь. Громадная очередь. Она тихо и безостановочно текла и текла. Ей не видно было конца. Нас остановили против Мавзолея. Оттуда подошел военный и сказал: «Мы вас ждем». Дал знать охране, очередь была приостановлена и, переживая всю значимость происходящего, мы вошли в Мавзолей. Простые учителя начальных классов и такой почёт и уважение, а главное – сердечность. А потом нас повезли в дом Пашкова (теперь это окончание библиотеки Ленина). Объяснили, что сегодня собираются самые близкие люди Владимира Ильича, что будет Надежда Константиновна. Она пришла со старыми большевичками. Начали собрание просто, без всякого президиума. Тепло и радостно было на душе: «Мы – тоже из самых близких людей Ильичу». Проникновенно говорили о его революционной работе, его человечности, о простоте его жизни, о предвидении им будущего в каждом вопросе, о народном образовании и взглядах на него Ильича. Надежда Константиновна говорила, что Ленин завещал поднять учителя на такую высоту, на которой он ранее никогда не стоял. Говорила, что знает о тяжелых условиях работы начальных школ, о борьбе с неграмотностью. Учитель нужен, причем не только как учитель, но и как организатор… Мы забыли, что нам трудно, строили планы, а назавтра снова лекции и зачеты. Это был счастливейший день моей жизни.

Уже около 20 лет на пенсии, но вызывают снова и снова. Вспомнишь: нет учителя! и пойдешь на уроки. Так надо, ты нужна».

Эту наивную искренность честного человека и учителя – советского учителя – нельзя оболгать даже с позиций современной осведомленности. Дело ведь не в объеме и точности знания, а в объеме честности. Сопоставление с эталоном – научный метод. Хорошо, что у нас с вами есть такая возможность.

Как помогают эти письма! Сразу становится ясно, где моя духовная родина. Последний раз я посетил мою старую учительницу в поселке Шереметьевка, что рядом с Хлебниково под Москвой, в 1982 г., когда ей было 87 лет. Она еще хорошо держалась… Беспартийный большевик, она воспитала нас такими, что радостной энергии юности нам хватит на всю жизнь, какой бы сложной она ни оказалась. «И если в трудное время, – писал я тогда, – у меня останется в запасе только она – моя старая учительница, я смогу долго продержаться». Кажется, такое время пришло.

Конечно, в жизни было все. Я помню, как в 1941 г. в деревне в Челябинской области, где нас, эвакуированных из Москвы, разместили, были такие, что радовались успехам немцев; помню «дело врачей» с разгулом антисемитизма; помню стукачей…

Многие меня считали демократом в период застоя. Видимо, за естественную близость к простым людям. Верно, при коммунистах я был демократом, а уж при «демокрадах» Бог велит оставаться коммунистом.

Наверное, можно оценивать происшедшее в стране и иначе. Доверие к КПСС у многих иссякло гораздо раньше, чем у меня, и раньше, чем произошел провал выступления ГКЧП. У многих и у общества в целом накопились большие претензии к зажиревшему руководству партии и страны. Но для части этих людей происходящее сейчас представляется лишь сменой руководства, но не ликвидацией Советской власти как таковой. И поэтому, им кажется, можно отмолчаться. Но я думаю, что дело гораздо хуже. Им еще придется убедиться в том, что намерения Ельцина более крутые и что происходящее – контрреволюция.

* * *

4 сентября 1991 г. Последнее собрание парторганизации. Зал полон. Сидим тесно. Единственный вопрос: как распорядиться партийной кассой. Решили выплатить освобожденному секретарю денежное содержание за сентябрь (он увольняется из армии), купить телевизор для дежурного по штабу (все равно все, кто дежурит, члены распускаемой организации), а оставшиеся деньги перевести на счет подшефного детского дома…

Воцарилось молчание. Было как-то странно – не по собственной воле, без боя, без публичной оценки разойтись. Я попросил слова. Встал и сказал: «Воспринимаю происходящее как произвол. У них ничего не выйдет. Нельзя запретить коммунистические идеалы, они вечны. Нельзя запретить единомыслие, а это значит, неизбежно возникновение новой партии, сольются силы – восстановится коммунистическое движение. Почему кто-то должен руководить мной?! Я сам себе – партия, сам себе ЦК и, даже если останусь один, буду действовать, как меня учил отец-коммунист». Сказав, сел. Зал молчит. В тишине кто-то негромко произнес: «Подпольщик…». Больше выступлений не было. Организация, состоявшая, как оказалось, из очень разных людей, умерла.

В душе остался осадок огорчения и пришла мысль: вероятно, я последние годы был членом государственной, но отнюдь не коммунистической партии…

* * *

6 сентября. Объявили, что я в числе 6–7 офицеров факультета буду представлен к увольнению. (Произошло это несколько позже – в декабре.)

* * *

Октябрь. Жизнь потекла дальше. Хвораю. Холодно. Мысли и образы замерзают. Отравляет пресса. Левых газет нет. Пугает всеобщее бессилие. Какой-то неуправляемый распад. Нужен иммунитет от дерьма, капсула. Нужно продолжать работать для людей, не оглядываясь на «демократических» скоморохов. Сегодняшняя жизнь – инерция нормы среди нарастающего абсурда. Видение графики Гойи – люди с крысиными мордами – особенно ярко сейчас. Появились наместники. Иудушки. Скоро они продадут и своего хозяина. Мэры, префекты, наместники и жены наместников, вскоре появятся сенаторы… посреди разрухи, голода, миграции. Очень важно крепить связи родственных душ. От гражданского непризнания – к гражданскому неповиновению.

Появились и расплодились короеды. Массовое короедство. Я их еще назвал бы – кроты. Антисоветчики, оккупировавшие гласность. Грызут мертвого Ленина. Некоторые даже внешне напоминают кротов: редактор издательства, например. Такой был раньше незаметный, а теперь книгу о Столыпине выпускает. Так и растет в собственных глазах. Эти трансформируются не по дням, а по часам.

Сейчас, как в первые месяцы Великой Отечественной войны в Москве, кто-то ночует в цехах у станков, не ест, не пьет, а кто-то расхищает добро, намыливается в безопасные края, ждет новую власть.

* * *

Ноябрь. Дрейф политических взглядов: от появления сомнений и смятения до полной измены самому себе. Удивительно бывает: а был ли этот человек личностью? Это по– видимому о Собчаке было написано в «Огоньке»: «Некоторые скачут из постели в постель и всякий раз кричат – ну наконец-то настоящая любовь!» А может быть, о Травкине.

Родственник в Москве «подвинулся» от благородного «демократа» (ранний Ельцин) до сторонника черной сотни. Только бы не коммунисты! «Вам не понять народ, но это даже не ваша вина, а беда», – поучительно говорит он, подвыпив и чувствуя себя почти прокурором. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Есть и оправдывающие и оправдывающиеся: «Должны быть и бедные и богатые. Кому что. Бедность не порок, но и богатство не порок», «Надоело нищенствовать» (что верно то верно), «При чем здесь коммунист, просто – порядочный человек», «Я не могу быть в ответе за то, что вокруг меня, меня интересует только моя семья» и т. д. Мещане. Обыватели. На них Ельцин долго будет ездить во власти.

* * *

6 ноября 1991 г. Письмо из Рязани – от братьев.

«Очень переживаем, что творится с нашей Родиной. Сплошной идиотизм. Эти самозванные депутаты-демократы спешат вытравить идею коммунистическую с корнем. Ходили на торжественное собрание, посвященное Октябрю. Организовано Движение «За коммунистическое возрождение». Тяжело было смотреть: 200 ветеранов войны и труда, молодежи нет. Завтра идем на демонстрацию от площади Победы до площади Ленина, там пройдет митинг совместно с «Объединенным фронтом трудящихся». Власти велели: «без ограничения движения транспорта» – вот как. Только что передали по радио: Ельцин запретил партию».

* * *

Декабрь. Жизнь в вузе меняется. Меняются не только люди, но и установки. Сделал доклад на учебно-методической конференции «Особенности деятельности вузов в новых условиях экономической и политической жизни». Сделал попытку отстаивания марксистских взглядов в этих новых условиях и понял, что это все-таки форма борьбы. Привожу некоторые тезисы:

«Департизация, а именно – отказ от шаблонов, догм, лозунгов, обязаловки, ложного представления об идеологической дисциплине, от низкопробности директивных требований и указаний, по-видимому положительно скажется на процессе преподавания. Однако отказ от положений диалектического материализма, методологии исторического анализа, стыдливое упоминание о марксистско-ленинском учении, отказ от критических комментариев фактов издевательства над социалистическими ценностями – обедняют не только диагностический, но и любой процесс познания, разрывают реальную историческую основу развития науки, делают педагога молчаливым соглашателем с сомнительными ценностями современной «демократической революции».

«Введение новых экономических условий потребует пересмотра основ общественных отношений вуза и его учебных баз и перехода к рыночно-арендным связям. Это может привести к экономическому диктату главных врачей – хозяев… Очевиден рост стоимости научно-диагностической аппаратуры и ее ремонта. В условиях дефицита снабжения и амортизации старой аппаратуры возможна постепенная ликвидация материальной базы для научно-исследовательской работы. В связи с этим необходимо экономическое обоснование планирования НИР. Назревает вопрос и об экономической основе подготовки и использования молодых специалистов».

Входят в жизнь новые термины и стоящие за ними жесткие условия ринга для миллионов. Главный термин – рынок.

* * *

Декабрь. Прочел в «Правде», которая вновь стала выходить, предложение поддержать Музей В. И. Ленина в Москве и перевел на указанный счет небольшую сумму. Хоть какая-то возможность участия в нашем общем деле.

* * *

Декабрь. Письмо из Ленинграда от сослуживца по Военно-медицинской академии. «Наша петербуржская жизнь прескверная. Очереди за хлебом, колбасой, яйцами, молоком, мясом – нескончаемые. Сейчас Питер не работает, а весь стоит в очередях. Я как-то не чувствовал этого раньше и практически не участвовал в ведении хозяйства. При невзыскательности всех членов семьи обходились раньше без особых проблем. Сейчас жена сетует, что ничего нельзя достать, холодильник пустой, да и зарплаты едва хватает на питание. Это весьма прискорбно и унизительно… Академия находится в застое».

Только одного и добились: переименования Ленинграда в Санкт-Петербург (господа Басилашвили, Салей, Куркова, Собчак и др.). Зато как «опустили» петербуржцев буквально за 4 месяца своего правления, как будто война прошла.

* * *

Декабрь. Сообщили о возобновлении деятельности КПРФ, вот-вот должно состояться решение Конституционного суда на этот счет.

Горбачев пытается что-то изображать из себя, играя на заработанной им привязанности Запада. Но выглядит «отец нового мышления» как аденомщик, утративший способность мочиться. Жалкая течь.

Беловежская пуща. Заговор расчленения живого тела СССР. Рубка мяса на крупные куски началась. Мясники известны.

Из письма друга (Москва, Солнцево): «….Уж очень унылая и неприятная картина завершает 1991 г. Улыбаются только руководители, а остальным не до улыбок и веселья. Несомненно, что крах охватил все стороны жизни. Даже теоретические основы нашего государства развенчаны в пух и прах… Люди вынуждены терпеть этот бардак, надеясь на новые успехи, обещанные теперь уже к 1993 г.».

Раздвоенность. Обычная жизнь, из которой не вырвешься, и порождаемый ею же протест. Негативизм, неудовлетворенность, нетерпимость. Разрыв с прежними друзьями. Непрощение. Дефицит радости. Стремление уйти, обособиться, спрятаться. И, напротив, радость от общения с редкими единомышленниками, радость забвения реальности, всполохи единения на митингах, уверенности, торжества, отвоеванного успеха. Нужно объединяться: дерево с одиноким корнем – гибнет.

Многие все происходящее воспринимают легче. А мне тяжело. Многое отнято: Родина, духовные ценности, уважение к памяти о прошлом, возможность самоотверженно работать, ощущение мечты и обеспеченность ее выполнения, заработанная безопасность для детей и внуков. Отняты книги, на которые ушли годы. К этому добавляется отход друзей и родных по разным причинам, может быть, оттого, что они не были выслушаны. Конечно, нужно больше слушать людей, не спешить ставить политические «диагнозы», вдумываться в противоречия.

Жизнь еще бурлит и еще чего-то требует. Но это все не то.

Общая тенденция развала государства и его финиш просматриваются уже сейчас. Иногда кажется, что это замедленная катастрофа на гонках: беспорядочное движение, неуправляемость, отлетают крылья, колеса, обшивка, вылезают кишки… Зрители есть, но не более.

21 декабря ложусь в госпиталь на обследование в связи с объявленным увольнением.

По недосмотру все еще выходит в эфир передача «Встреча с песней». Ведет ее Виктор Татарский. «Словно замерло всё до рассвета, дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь, только слышно – на улице где-то одинокая бродит гармонь…» Это – наша школьная песня. Бродили целым классом по поселку Шереметьевка, девчат провожали и пели…

Как услышу – за душу берет

* * *

Конец декабря. Очередь за молоком в 120 человек. Всё, в том числе молоко, подорожало. Очередь – школа социального воспитания. Мужики-рабочие говорят: «Пар из людей выпустили, теперь ярмо можно вешать». Встают заводы. Денег у людей нет. Но не у всех – плодятся ларьки. Социальная пропасть растет.

* * *

Конец декабря. Из письма однополчанина – подполковника в отставке В. М. Головина, моего старшего врача в Рязанском парашютно-десантном полку в далекие пятидесятые годы.

«Хочется перенести все тяготы жизни, а когда они кончатся – одному Богу известно. За несчастными 200 граммами сливочного масла и 150 граммами растительного объездишь полгорода и, если найдешь, простоишь минимум 3 часа. Мясо в лучшем случае отоваришь птицей. Сахару в ноябре и декабре дали по талонам по 1,5 кг. Частые перебои с хлебом, за молоком приходится вставать в 6 утра и дают по 2 литра. А наши сослуживцы-фронтовики покидают этот неспокойный мир: бывший комбат Гвоздев (инфаркт), майор Куприков (инсульт). Хоронили их в один день. Дожили до ручки, что гроб надо было делать, где удастся, хорони хоть по-фронтовому».

Как изменился тон писем, обрыв какой-то в душах людей. И в Питере, и в Москве, и b Рязани – один и тот же стон. А ведь это все люди с высшим образованием, составлявшие гордость и основу нашего, советского общества. За 4–5 месяцев довести до такой нищеты и унижения. И без зазрения совести валят на 70 лет Советской власти.

* * *

30.12 – 1.01.1992 г. Все сферы жизни противоречивы. Столько всего, что, когда принимаешься за работу, не знаешь, с чего начать. Все переменилось за эти полгода. В душе складывается своеобразная «революционная ситуация» – нынешние верхи руководить мной не могут, а я не могу жить по их рецепту.

Грядет новый, 1992, год, но будет ли он годом перемен добрых – не уверен. Тем не менее, встретили мы его по-старому и по-доброму, с елкой, с рюмкой прекрасного вина, привезенного из Крыма еще 3 года назад. Звонки друзей. Накануне, 31-го, были у дочери, отвезли им кое-что съестное. А сегодня едем к ним в гости. Дочь уже доцент университета.

В час ночи выглянул с лоджии: народу на проспекте полно, идут из гостей, поют, жгут бенгальские огни, курсанты из ракетного училища стреляют из ракетниц… Снежок тихо-тихо подсыпает. Это так чудесно, как на балу, когда нашлась Золушка. Может быть, это знамение или просто инстинкт самосохранения, когда надежда прорывается сквозь тоску и уныние, рожденные реальным настоящим.

* * *

4 января. В школах тоже перемены. Облоно, гороно и т. д. всегда были приказными избами идеологического фронта. Вчерашние архитекторы морального облика советского человека сегодня столь же страстно обливают грязью Горького, Фадеева, Н. Островского, формируют бизнес-классы, воспитывают из ребят не граждан великой страны, а торгашей.

* * *

5 января. Объявили реформу. Счета на сберкнижках приказали долго жить. Автор и исполнитель реформы – хрюкающий кабанчик с маленькими глазками и интеллигентскими ужимками, новый премьер-министр – некто по фамилии Гайдар. Хорошо, что великий дед никогда не узнает, что породил великое ничтожество. Время такое. Они сейчас катком пройдутся по стране.

* * *

7 января. Тихо прошло Рождество. 3 часа, будучи двухсотым, выстоял в очереди за молоком. Хорошо, подоспела жена: взяли два бидона (один для внуков). За хлебом не пойдем, вновь придется стоять.

* * *

10 января. Холодный ветер рвет облака, белье на лоджиях, бередит душу. Жизнь неуютна. В ЖЭКе беспредел шариковых. Надо привыкать. В собесе десятки людей, в основном старики, в длинном коридоре душатся к 2–3 дверям. Безвластие, безразличие, скоро через еще живых людей будут перешагивать.

Служение чему теперь? Собственному благополучию, заработку? Успеху уральца? Предприятиям воров? Обыкновенному человеку, попавшему в бедность? Только и остается, что беднякам.

Хочется поскорее сойти с тарахтящего служебного «трамвая», несущегося неизвестно куда. Я уже на подножке…

* * *

11 января. Россия превращается в страну воров и демократов с неуловимыми различиями между ними.

* * *

12 января. Что за чудный старый Новый год?! Опять за молоком стоял с 7 утра 273-м – до промерзания. Старушки разрывались между очередями за хлебом и за молоком и склоняли слово «Гайдар».

* * *

15 января. Здорово! Из Музея Ленина пришло письмо. Подпись – В. И. Бурова. Буду в Москве, нужно будет зайти, познакомиться.

* * *

20 января. Отправляют в отпуск. Последний санаторий перед увольнением. 1 февраля едем в «Архангельское». В купе на столике листовка:

«Товарищи железнодорожники! Хватит каждому сидеть по собственным норам! На ваших глазах разрушается железнодорожный транспорт, в результате чего не обеспечивается безопасность движения, ухудшаются условия труда, снижается жизненный уровень, нарушается трудовое законодательство. Мы призываем всех работников стальных магистралей к борьбе за восстановление единой сети путей сообщения в границах СССР (включая метрополитены). Мы все вместе должны встать на решительную борьбу за свои социальные права, против антинародного режима Ельцина… Вместе победим! Совет работников ж. д. транспорта».

Разговоры в купе неизбежны. Люди разные. Главное – нужно спокойно говорить о том, что ты коммунист, и при этом с уважением выслушивать собеседника. Его частный опыт, частное мнение, даже если они не подтверждают твоё, как правило, имеют свою ценность. Но это еще не значит, что твоя позиция неправильна.

Инженер с Увека (район Саратова), нефтяник, сначала вовсе не хотел слушать о коммунистах – так его когда-то обидели, и так он разуверился в руководстве. А когда разговорились, выяснилось, что и у него были радости и достижения (и изобретения, и поощрения, и рост), а главное – было сознание своего участия в общем деле. А что теперь – заколачивай деньгу, если сумеешь? Жаль все-таки того, что было. Есть над чем подумать, прежде чем «шашкой махать». Расстались, вполне достигнув «консенсуса» (слово, пришедшее из кулуаров ООН прямо в кулуары квартир). А что нам делить – наших отцов —: участников Великой Отечественной?

* * *

2 февраля. Подмосковье. Санаторий в снегу. Заснеженные липовые аллеи. Тишина. Лыжные тропы ведут за Москву-реку. Порядки в санатории чинные. Вышел на связь с родными, друзьями. Съездил в Музей Ленина и отдал взносы. Познакомился с Буровой Валентиной Ивановной. Она на 0,5 ставки в отделе писем. Чуть моложе меня, вдумчивая, обстоятельная и какая-то неунывающая. Знает московскую политическую жизнь. Рассказала о Зюганове, о членах ГКЧП, сидящих в застенке, об образовании РКРП с центром в Ленинграде, об уже возникших разногласиях с КПРФ. Упомянула о Тюлькине, об Анпилове, о газетах «Вечерний Ленинград», «Трудовая Россия». В Москве коммунисты часто собираются, и не только по случаю пикетов в защиту Музея и Мавзолея Ленина, но и просто поспорить. Это живое дело. Есть провокаторы. Музею московские власти угрожают закрытием. В.И.Бурова сказала, что денежная помощь музею очень нужна – государство сотрудникам ничего не платит, а музей по-прежнему единственный в стране – бесплатный. Как таковой парторганизации (в Музее Ленина!) нет, но что я могу рассматривать свои взносы как партийные. Луч света в темном царстве.

Походил по музею. Поразительно чисто, заботливо ухожено. Память Ильича бережется надежными людьми. У витрины «Декрет о земле» маленький вертлявый человечек доверительно бубнит проходящим мимо экскурсантам о том, что Ленин не выполнил свое обещание – не отдал крестьянам землю и что из-за этого взбунтовались и были подавлены кронштадтцы. Позже «экскурсовода» я увидел… в раздевалке, где «политзадание» он проводил с гардеробщицами. Я, глядя на них и кивнув в его сторону, сказал: «Господин ослаб, пришел к Ленину подкрепиться…». Понятливые старушки улыбнулись, а он осекся. Провокатор. Кроты, роют даже в Музее Ленина, зная, что старушки-гардеробщицы, работницы залов работают здесь практически «за так», исключительно из уважения к памяти Ильича.

Около музея толчея агитаторов всех оттенков: от соколов Жириновского, баркашовцев со свастикой на рукаве, в ремнях (объясняющих, что они «хорошие» фашисты) до демократов всех мастей, «Мемориала» и коммунистов. Газеты, буклеты, брошюры, стихи сидящего в тюрьме А. Лукьянова. Спорят до хрипоты и рукоприкладства. Гайд-парк. Все на пределе, остервенение. Почти дружно клянут Ельцина, Бурбулиса, Гайдара, Шахрая… Очень пестрая публика.

* * *

В середине февраля к нам в номер санатория нагрянули школьные друзья. Поиздевались, конечно, что обитаем в таких апартаментах… Чай, пряники, конфеты. Разговоры. Слово за слово, и у некоторых из них получается: все правильно, расслоение общества на богатых и бедных необходимо (там, у «них», все это было…), что богатые поднимут бедных, что надо терпеть нынешние трудности, что только так у нас будет что-то вроде Сингапура, что это нужно для наших детей и внуков. И пошло, и пошло. Этого я не выдержал. Сказал, что я – коммунист, что мое место с бедными и людьми труда, что ни о каком согласии с мерзавцами, пришедшими к власти, не может быть и речи. Напомнил им об Алевтине Алексеевне, о наших учителях, которые учили нас другому. Спорщики обиделись, умолкли, спросив меня, не из общества ли я «Память». Другие пытались сгладить противоречия. Согласились лишь, что люди на самом верху власти подобрались не вполне удачными… Расстались как чужие. Осталась горечь от потери друзей. Когда-то, в школьной юности, друг мой (теперь шагающий вместе с Гайдаром) говорил, что он будет готовить себя к тому, чтобы руководить людьми, и ему важно, кем он будет, а мне важно было тогда, как и сейчас, каким я буду среди людей. Жаль, но шестидесятилетних переубедить трудно. Нужно только очень не любить свой народ, чтобы, видя его муки под гайдаровским сапогом, желать ему такой же доли и впредь.

* * *

Конец февраля. Возвращались в Саратов через Рязань. На остановке повидались с братьями. У них в городе острая политическая борьба. Глава администрации города – пьяный демократ. Но уже формируется областная организация Российской коммунистической рабочей партии. И я рассказал о своих связях с Музеем Ленина. Договорились держаться вместе.

Поезд тронулся, и споры в купе продолжились. Образованные и информированные исключительно в пределах страниц «АиФ», двое молодых тупо твердили, что Сталин и Гитлер – одно и то же. Выходит, неважно даже, кто победил бы. Поразительно! Задание по развенчанию советской истории «АиФ» выполняет.

* * *

Март. В прежние годы был знаком с одной из дикторов радио. Она проникновенно говорила о людях, о тружениках (в стиле передач «От всей души»), мы любили ее передачи. Ныне она очень переменилась. Стала редактором, ее избрали в областной Совет народных депутатов, выглядит очень благополучной. Выступления ее стали более редкими, но та же проникновенность в голосе, правда, уже в связи с дражайшими общечеловеческими ценностями, особенно незабываемой дореволюционной России. Тоже дрейф. Написал ей письмо.

«Жизнь не радует, если не оказать больше. Леча только бедняков, думаю, что все, что происходит в стране, не имеет отношения к народу, причем в гораздо большей степени, чем это было раньше, и в гораздо большей степени создает условия для обнищания, угнетения и унижения людей труда. Не думаю, что депутатская среда, в которой Вы находитесь, могла бы что-либо этому противопоставить и вряд ли заслуживает серьезного внимания. Завтрашний день, в конечном счете, определит скрытая энергия самого народа.

Моя позиция проста: я – для людей труда, для бедных, коих уже миллионы, и уж конечно – не с богатенькими, ворьем. Нового для меня здесь ничего нет – я это делаю всю свою жизнь. Слава богу, никто теперь не сможет мной «руководить», манипулировать, никто меня не «приостановит», не запретит, не распустит. Коммунистическую практику в лучшем понимании этого слова никому не дано запретить. Этим и живу… К лету уволюсь из армии, останусь работать в клинике. Я Вас понимаю: система информации, как и система образования – это не орган общечеловеческих ценностей, а приказная изба антисоветской идеологии. Здесь все по Ленину: вакуума нет, либо – либо… Литературное творчество мое подавлено, не пишу – больно и некому… А как Вам это удается?» Ответа на письмо я не получил.

* * *

Март. Пишет братишка из Рязани: «Переживаем грустные времена. Дома ни грамма сахара и варенье тоже съели. Компота еще банок 6 осталось. Выручают пряники, с ними и пьем чай. Картошки еще много, до мая хватит, немного моркови и свеклы. Доедаем квашеную капусту, что стояла всю зиму в баке на лоджии. Зиму вроде перезимовали. Все деньги практически уходят на питание и уплату коммунальных услуг… Несмотря ни на что, дома по-прежнему весело, скрашивает жизнь ребятня. Ну а о том, что творится кругом, и писать не хочется – дикость. Слава богу, что бате нашему не пришлось увидеть все это. Ходим с братом Сашей в легальное «подполье». Каждый четверг – в Движении «За коммунистическое возрождение» и «Трудовая Рязань». Распространяем газеты: «Молния», «Наш выбор». «Наша Россия» и «Народная правда». Расклеиваем листовки (перед митингами). В общем – отдушина. Оба – сторонники РКРП. Надеемся, что еще не все потеряно и антинародной политике придет конец. Народ еще не сказал своего слова – еще башмаки целы…».

* * *

Май. В Саратов прибыл А. Г. Чучалин, виднейший пульмонолог России, и приглашенные им ученые из Сорбонны. Программа их пребывания включала встречи со студентами, профессорами СГМУ, посещение архиепископа Саратовского Пимена и самой церкви, поездку по Волге, посещение кладбища. Все было очень гостеприимно, но заминка произошла, хотя и вряд ли была замечена гостями. На кладбище после посещения памятника академику Вавилову – генетику мировой известности, замученному НКВД в 1943 г., я попросил их подойти и к могиле Н. Г. Чернышевского, расположенной рядом, рассказав им с помощью переводчика о том, что это великий революционер-демократ России. Чучалин одернул меня: «Этого делать не следовало». Однако французы с интересом отнеслись к Николаю Гавриловичу, по-видимому, уважение к революционерам вообще у них в крови. А мы уже стыдимся своей революционной истории. И это становится все более характерным для современной русской интеллигенции.

* * *

Май. Кто я? Прежде никогда не задумывался об этом. И как-то не нужно было обосновывать свой выбор, свое место в политическом мире. А сейчас приходится и задумываться над этим, и выбирать, и говорить. Это не нескромность, это не нападение, это защита самого себя, учителей и единомышленников от глумления. Но это не самоцель: если большинству людей даже при нынешнем строе будет жить лучше (что в принципе невозможно), я не буду настаивать непременно на советской модели общества.

* * *

12 мая по радиостанции «Маяк» было передано: в программу вступительных экзаменов в МГУ с этого года уже не будут включены произведения Белинского (все), Герцена (все), Писарева (все), Чернышевского (все)), Горького («Песнь о Буревестнике», «Слово о Ленине» и др.), Фадеева (кроме «Разгрома»), Шолохова (в частности «Поднятая целина»), Маяковского (кроме «Прозаседавшихся»), Н. Островского (все), даже Л. Н. Толстого («После бала», вероятно, из-за описания им зверств царских офицеров над солдатами). Конечно, не будет статей В. И. Ленина (в частности, «Лев Толстой как зеркало русской революции»). Почему-то не были упомянуты Фонвизин (Митрофанушка – это же пра-прадедушка новых русских…) и Лермонтов: этот бунтарь очень опасен для нового строя. Зато будут включены Набоков, Солженицын, Бердяев, Гумилев, Цветаева, Есенин («Анна Снегина»). Так решил деканат МГУ, и это рекомендовано всем российским университетам. Интересно, а как поступили с теми в МГУ, кто с этим выбором был не согласен?

Чем не цензура? Чем не «Черная сотня» с университетскими значками на лацканах?! Чернышевский! Настоящий русский интеллигент, революционный демократ, невероятно мужественный человек, 30 лет гнивший на царской каторге, буржуазную элиту сегодняшней России, воспитанную при социализме, уже не устраивает. Новый, буржуазный, слой (еще не класс) создаёт свою идеологию, подчиняет (покупает) университеты, телевидение, радио, создаёт свою армию, жандармерию, сыск. Крадет у народа не только пищу, но и душу. В идеологии нет вакуума, поэтому они спешат. Это они хорошо усвоили у Ленина.

Какое жалкое время. Рабское. Ни один академик не выйдет из Академии, как когда-то Стасов и Менделеев при неизбрании Горького. И ни один писатель не защитит Чернышевского от нынешних идеологических черносотенцев.

Растлители народа – преуспевающие предатели и перевертыши, торгаши, играющие в поле «чудес», создающие собственные «сингапурчики» посреди огромного голодного «Шанхая», чмокающие кабаноподобные внуки замечательных пролетариев, – все это окружает нас и давит все плотнее. «Рыла и рыльца» – так бы их увидел Гойя. Происходит испытание советских людей на «ельцинизм» (разновидность мелкобуржуазного перерождения), нарастает отграничение зоны неприемлемости буржуазного искуса и вседозволенности. Отсутствие протеста – безнравственно. Но мы ведь еще не настолько истощены, чтобы безропотно стоять перед рвом в ожидании пули… Интеллигенты, следуя моде, часто упоминают имя талантливого философа Бердяева, забывая, что Бердяев – певец награбленной частной собственности и наемного труда, а Ленин – певец экспроприации награбленного и свободного труда. Один размышлял, другой действовал. Роли не сопоставимые.

Думаю, что еще вспомнят сны Веры Павловны из романа «Что делать?», сны передовой российской интеллигенции прошлого века о справедливом и светлом будущем России.

* * *

Июнь – июль. Письма из Рязани.

«Цены все растут и растут. Дороговизна. Безвластье, грабеж власть имущих. Начальники от мала до велика устанавливают себе оклады, какие хотят, а нам – что останется. Мне 1500 р., а начальнику моему более 6000 р. Все руководство направлено на личную наживу. Да, пожалуй, в этом году хватим лиха, особенно с продовольствием» (письмо фронтовика-однополчанина).

«Очень переживаю, приходится много читать партийной прессы. Готовим различные массовые акции, листовки. Распространение газет. Мы с братьями (Мои братья – Александр Михайлович и Владимир Михайлович Кирилловы) – активные сторонники РКРП, но пока не вступаем. По четвергам ходим на собрания «Трудовой Рязани», там же партийная организация. Ездил в Останкино 12 июня (ночевал в палаточном лагере). Впечатлений – через край. Кого там только нет – от коммунистов до анархистов, но все против существующего режима. Повидал лидеров Движения: Макашова, Невзорова, Илюхина (правовед, тот, что подал в суд на Горбачева), Пичужкина (проповедник), Анпилова и Якушева (лидеры РКРП), Исакова (депутат), Умалатову (председатель президиума съезда СССР), Гунько (пролетарский поэт). Жириновский был, но слово ему не дали.

Много вранья и подтасовок у Центрального телевидения в освещении пикета у Останкино. Не было никакого экстремизма, вот только националисты против евреев орали, правда, толпа в основном тоже поддерживала. Но с трибуны таких выступлений не было. Конечно, и в правительстве, и в Останкино засилье евреев. На «осаду» вышло 30–50 тыс. чел. Были мелкие провокации, организованные самими демофашистами, но их быстро устранили дружинники из «Трудовой Москвы». Милиция была нейтральна, с каменными физиономиями, из других городов (1,5 тыс. чел.), так как московская милиция в основном поддерживает Движение. Люди пришли туда с единственным оружием – красными и историческими знаменами, лужеными глотками от возмущения да с горящими сердцами от нетерпимости к душителям трудового народа.

Это была крохотная территория Советского Союза, над которой развевались флаги всех наших республик. Были представители из Украины и Приднестровья. В половине первого ночи площадь ликовала – договорились провести переговоры о предоставлении оппозиции 1 часа телеэфира в день. Но сегодня уже 17 июня, а перемен нет. В прессе вновь пошли в ход измышления об оппозиции как о «красно-коричневых». Это неправда, там обеспечивалась высокая дисциплина. Работала отличная дружина. Вчера и у нас в Рязани мы проводили митинг (около 5 тыс. чел.). Будем пикетировать Рязанское телевидение, чтобы выделили прямой эфир «Трудовой Рязани».

Как остановить эту чуму? Как будто все околдованы, сколько еще можно терпеть. Люди запуганы. В ряде городов прошли собрания с участием стачкомов, профсоюзов и директоров. Есть надежда на объединение усилий. Тогда рабочие перестанут бояться репрессий. Но когда это произойдет?..» (письмо брата Володи).

«На работе (НИИ, оптико-механическое производство) – ежедневная борьба за существование, поиск заказов, снабженческие усилия… Сын закончил очередной курс. Весь в своей семье. Оценка событий – диаметрально противоположная моей. Верит в рынок, хотя вряд ли понимает свое место в нем. Сильно влияние студенческих приятелей-бизнесменов. Родной он, но не товарищ. Ласковый, предупредительный, но молится не моему Богу» (письмо от брата Саши).

«Я уже писал об Останкино. Но тогда это был, скорее, праздник солидарности оппозиции. А вот в ночь с 21 на 22 июня уже были баррикады. Было, скорее, страшно, чем радостно, от объединения, хотя нас было не менее 50 тысяч. Мне пришлось пройти от ВДНХ до Рижского вокзала, где мы были окружены ОМОНом, и была маленькая «мясорубка». Блокирована была и ст. метро «Рижская». 4 часа просидели на асфальте в знак протеста. Депутаты: Бабурин. Саенко, Слободкин требовали у Руцкого (генерал форосского происхождения) снятия блокады. В 11 часов открыли станцию, и все устремились к Моссовету, к памятнику Долгорукому. К 12 часам ночи и туда приехал ОМОН. В тот момент, когда все сели на асфальт, они внезапно напали. Это было ужасно. Били. Им мало было ударить по голове, они били лежащих ногами. Тех, кто не двигался после побоев, они забирали с собой. Видимо, таким образом и исчезли шесть жертв еще у Останкино. Я оказался с краю, когда произошло нападение, и бежал от побоища. ОМОН гнал нас до памятника Пушкину. Много в ту ночь побили людей. Утром, в 4–5 часов и позже, я видел много окровавленных людей.

На Манежной площади 22 июня проходил поначалу официальный митинг с панихидой. Когда узнали о кровавом «рассвете» и блокаде на Рижском, люди подняли знамя Победы, и митинг пошел в другом русле. Часть людей пошла к Моссовету требовать нашего освобождения. Но и их разогнал ОМОН» (брат Володя).

* * *

Письмо от товарища из Солнцева.

«Собирался написать письмо, но чаще откладывал, чем начинал. В современной ситуации, когда почти пет положительных впечатлений от окружающей общественной жизни, подрывается и интерес к рассуждениям. Какой смысл сообщать о том, как и где доставал еду или одежду, мыло или масло? А ведь почти все свели к быту в плохом смысле этого понятия. Если бы мы не были солидарны в отношении происходящего, то и писать, в порядке дискуссий, необходимо было бы чаще…»

* * *

Июль. Худенькая старушка мнется у прилавка в тесном магазине. Приходят и уходят покупатели, а она стоит. В руках у нее мелочь. Ждет, когда позволят ей купить битые яйца. На целые – денег нет.

* * *

Июль. С нетерпением жду увольнения из армии. Этот процесс продолжается уже 8-й месяц, за это время можно было бы выносить ребенка…

Факультет живет своей жизнью, я стараюсь не бывать там. В сущности, форма сохраняется, а содержание умерло. Это взвешенное состояние непривычно и может добром не кончиться. Скорее бы трезвая определенность. Главное, что этот обычный акт увольнения не сопровождается обычными чувствами, которые должен был бы испытывать офицер, отдавший 42 года из 59 службе в армии. В чем же причина? Создается новая структура, обслуживающая новую власть. Она не имеет отношения к народу, здесь другие интересы, другие источники финансирования, другой кадровый подход. Конечно, сейчас эта структура еще «на развороте» и переживет еще немало зигзагов. Ей нужно избавиться от советских традиций, символики, стряхнуть на поворотах консервативное советское «старье», которое этой власти не верит. Но это неизбежно. Вот почему я без печали, тихо схожу с подножки этого дребезжащего «трамвая» – он далее не идет в мою сторону. Я рад только одному: что я 42 года прослужил в Советской Армии и успеваю уволиться как советский офицер. Армии Ельцина я бы не присягнул. Вот почему я жду момента увольнения.

Очевидно, что в складывающейся ситуации о служении вряд ли может идти речь. О службе – да, о том, чтобы зарабатывать на жизнь, – да. Служение возможно, но только ради больного человека. Слава богу, что врачи именно в этой роли. В ней надо совершенствоваться. Здесь есть условие единства души и реальных целей и нет условия для раздвоения личности, что было бы очень тяжко. Работать в госпитале (чистая практика) – честнее, чем рваться (без достаточных оснований) на преподавательскую работу, в большей мере несущую задачу обслуживания новой элиты и ее интересов. Это и есть особый период в моей жизни. Он у всех – особый сейчас.

* * *

Сентябрь. Из письма моего друга Ю.А.Филимонова (Москва, Солнцево):

«Умерла мама. Заняты последними процедурами. Хамство в этой среде бесконечное. Изменение цен на энергоносители сразу же взбодрило ритуальную службу. Например, транспортировка тела в «хороший» морг – 2000 р., и еще 200 р. в лапу исполнителям. Дальше – еще и еще! Позорное отношение к людям, настоящее издевательство над живыми и глумление над мертвыми.

Вырезку из «Правды» получил. Очень много слов и мало дела у всех теперешних активистов. По-моему, любые движения бесполезны. Возникнет что-то новое, мощное, возмущенное. Тогда полетят ко всем чертям и левые, и правые. История повторится, как и должно быть, в соответствии с диалектикой».

* * *

Сентябрь, 26-е. Пришел приказ об увольнении – наконец-то! Провожал меня факультет очень тепло. На проводах я оказал, что год, прошедший после разгона партии и моего выступления на последнем партийном собрании, только подтвердил правильность высказанного тогда прогноза. Теперь – на гражданке – я заведую вновь образованной кафедрой внутренних болезней интернатуры мединститута. Как-то сложится жизнь дальше?

Сентябрь. Пишет сестра из Ленинграда. «Кругом одна торговля водкой, спичками, сигаретами, игрушками, цветами, пирожками… Везде: на Невском, в метро, где хочешь. Производство встало. Горько за все и стыдно глядеть на город. А самое главное – что увидят внуки? Нет красивого Невского, парков. Фильмы: один ужас и пошлость».

* * *

Октябрь. Поездка в Москву. В купе напротив – девушка лет 25. Майя. Миниатюрная «Маечка». Уезжает в Лос-Анджелес, насовсем. С брезгливостью говорит она о Саратове, о простых людях, как о быдле. «Я работала среди них: и на почте, и в магазине, и машинисткой. Я знаю – это не люди, не граждане, обыватели, все на одно лицо. Русские скоты. Здесь невозможно чувствовать себя человеком. Там меня никто не ждет, но я думаю – хуже не будет». «А Родина? Кто ее вылечит?» – спрашиваю я. «Это меня уже не касается…». Когда же она так окаменела и заледенела? Как Кей в сказке Андерсена. Истерия. Бегство от отчаяния.

* * *

Октябрь. По родственным каналам пришло известие, что в сентябре из окна девятиэтажки выбросился и погиб двоюродный брат – отличный парень, светлый человек, инженер. Попал под сокращение в своем «Гидромете», полгода торговал спичками, терпел оскорбления жены за то, что перестал кормить семью, растерялся – не смог найти себя в этом новом волчьем окружении и в отчаянии покончил с собой. Таких – тысячи.

* * *

Ноябрь. Москва. Фронт национального спасения (ФНС) действует. Возглавляет его бородатый Константинов. Листовки на вокзале. В углу листовки изображение Родины-матери. Вот ее текст: «ФНС призывает тебя, соотечественник, на предсъездовский МИТИНГ в воскресенье 29 ноября на Манежной площади. Сколько можно терпеть? Сегодня: хлеб 25 рублей и картошка 30; бандитизм и коррупция, обнаглевшие спекулянты и компрадоры; завтра: безработица и нищета, голод и разруха, гражданская война. НЕТ – грабежу и предательству, ДА – порядку и справедливости. Поддержим депутатов-патриотов».

* * *

Ноябрь. Из письма от друга.

«Развал идет глубже и глубже. Труднее в магазинах. У меня нет никаких светлых мыслей на текущие темы. Конечно, страна поднимется. Но не под руководством теперешних Ребят. Они думают только о своем благополучии и достатке. Средний вес каждого из них существенно выше, чем в начале либерализации. Возникающие временами разногласия в кругах – это для нас, для публики. В другой, домашней, обстановке, разногласий нет. Подкрепляются и укрупняются. Так что возможность думать свободно, предоставленная народу, – это издевательство над человеком, которого загоняют в нужду и бедность (если честно жить).

Нас удивляет бессодержательность дневных программ радио и TV, но радует некоторое разнообразие после 24 часов. Тут уже нет реклам, нет политических нагрузок и экономических суждений. Особенно «Радио-1». Про «Россию» говорить не приходится – там очень много примитива, пошлятины и самоуверенности. А «Радио-1» как будто оживает. Думаю, что именно в этих программах они выражают свое отношение к происходящему. Оно совпадает с нашим, поэтому все наше внимание к этой части суток. Жизнь смещается с дневного на ночное время. Возможно, с этим и связана быстролетность светлого периода, когда многое возмущает, раздражает и надоело. Одна знакомая пожилая женщина дома развернула красный флаг, поражаясь их отсутствию на улицах.

Когда находишься в стороне от процесса «демократизации», который «пошел», то чем можешь помочь и кому? Поражает только весьма невысокий уровень этого «процесса». И как прежде, звучат реплики тех, кому очень нравится происходящее, кто горячо поддерживает, кто призывает к вере во всестороннюю обдуманность выбранных путей… Знакомые сюжеты! В ночное время их нет. Душа и сердце оживают. По утрам же мы узнаем о еще более высоких ценах. Сегодня у нас радость – жена принесла небольшой кочанчик капусты за 58 руб., к нему буханку хлеба за 24 руб. и сливочного масла – 300 руб кг».

* * *

Ноябрь. Письмо из Рязани:

«Времена тяжелые. Борьба и на работе (закон об образовании буржуазен, по сути), и на улицах Рязани и Москвы. 21 октября на Вече тысяч 150 собралось на Октябрьской площади в Москве. Многих видных деятелей оппозиции удалось увидеть и услышать, совсем рядом стояли. От Рязани было 30 чел. 7 ноября и в Рязани прошла демонстрация, тысяч 10 народу. У памятника Борцам Революции у Кремля меня и еще трех товарищей приняли в РКРП… Со мной всюду Мишка (сын) – мой друг и товарищ (партийная кличка «Гаврош»)».

* * *

Декабрь. Однополчанин Головин Василий Михайлович сообщает из Рязани:

«Вот прожили один год в «демократическом» государстве и что показал этот год борьбы за власть? Пока есть власть коррумпированных структур, мафиозных монополий и сплошная спекуляция, именуемая «демократами» коммерцией. В результате торговля почти всеми продуктами оказалась у «коммерсантов» (молодцов, стоящих на каждом углу и продающих в 5 – 10 раз дороже. А если и запретят, они найдут другие пути. А в магазины стало страшновато заходить: от либерально-свободных цен может хватить кондрашка при наших пенсиях. У нас с женой на двоих 7600 руб, а продукты стоят: масло сливочное – до 600 руб. кг., колбаса – от 200 до 600, хлеб черный – 19, белый – от 22 до 32 руб., сметана, творог – до 200 руб., молоко – 29,5 руб. литр, сахар и подсолнечное масло – 170 руб. и т. п. Но это на сегодня, а завтра, смотришь, опять повышение. Все идет к тому, что придется испытывать голод (колхозы и совхозы распадаются, а фермеры остаются с лопатой и граблями, не купишь даже лошади, плуга, бороны). Да что ожидать, когда после съездовской борьбы начинается борьба за главные портфели в Совете Министров. Где уж тут до «блага» народа. А среди остальной части чиновников – сплошное взяточничество. Всю жизнь нас дурачили – при коммунистическом строе делали из нас атеистов, а при «демократическом» – снова верующими. Возрождают церкви и храмы, а больницы и школы разрушаются. Вот моя исповедь на закате жизни, после «счастливого» детства, войны с ее первого до последнего дня и «спокойной, обеспеченной» старости. 10 октября окончил трудиться, не позволяет здоровье. С однополчанами личные встречи редки – больные все, сидят дома, из-за разных хвороб, а так – связь телефонная. На 1993 год газет не выписал, не на что».

* * *

Конец декабря. Время идет медленно. Сделаешь кучу дел, а стрелка часов продвинулась всего на 5 минут. Вроде давно было воскресенье, а завтра только четверг. Много дел, оказий приятных и неприятных, много суеты, а затем провал в ненужность, в домашнюю тишину, тихие дела, в шуршание маятника, в остановку времени. Многое повторяется, все реже заинтересовывая, все чаще желание отвернуться, чтобы не стошнило от торжествующих лавочников и не расстроиться при виде несчастных и нищих. В целом же ограничивается круг жизни, смысл ее продолжения, девальвируются высокие мотивации, стремительно нарастает одиночество, существование в маленькой экономической нише – своеобразный морально-экономический парабиоз. Это не меланхолия, так как все доброе, здоровое, внушающее уважение и радость, я замечаю и приветствую, но это случается все реже. Тихое и бессильное единомыслие с немногими. К сожалению, это разрушает и профессиональную эффективность. Чтобы хорошо лечить, нужно делать это самозабвенно, исторгая из себя энергию счастья. Сколько ее было во мне еще недавно! Как много было сделано и как много предвещало. Опустошение души не способствует её энергии. Иногда ловишь себя на мысли, что делаешь дела машинально, загораешься по привычке, радуешься, забывшись. Аритмия сердца на почве душевной дистрофии – плохой симптом для коммуниста и даже для врача. Если эти тенденции приобретут решающее значение, придется сойти с «подножки трамвая» совсем. С первой ее ступени – армейской – я уже сошел.

Наверное, по-человечески, также было тяжко диссидентам в те наши «всеобщие» времена, в которые они не вписывались, и, не будучи врагами, становились ими, оставаясь в одиночестве.

* * *

27 декабря. Происходящее во все большей степени напоминает дорогу в огромный нищий Шанхай 20-х годов. По обочине этой дороги кое-где строятся «сингапурчики» инкапсулированного счастья. Перспектива унылая, если не сказать больше. Хорошо только то, что она становится все более четко различимой для большинства.

В 1991 г. правители страны доигрались политически, а в 1992-м – экономически. Россия больна, переживает острый кризис. Разгар гражданской войны, разве что пока без выстрелов и эпидемий. Но мор начался.

Как и прежде, не остается никакого выбора: нужно работать, работать и работать для людей как бы ни было тяжело, чтобы не посрамить учителей.

Content

М. М. Кириллов
Перерождение (История болезни)
Книга первая. Восьмидесятые годы – 1992 год

Предисловие

Часть 1 Начало болезни Восьмидесятые годы – 18 августа 1991 г

1985 г

1986 г

1987 г

1988 г

1989 г

1990 г

1991 г

Часть 2 Острый кризис 19 августа 1991–1992 гг

В 1933 г. в Ленинграде на Петроградской стороне родился я

Как услышу – за душу берет