Энди Эндрюс

Смотритель судьбы. Ключ к решению «неразрешимых» проблем

Посвящаю эту книгу Полли – моей жене, моему лучшему другу, моей любви, моему зоркому оку.

Иногда всего-то и надо, что увидеть жизнь в новой перспективе.

Отзывы читателей

Хит, взрыв, бестселлер, сенсация!

Дочитав эту книгу, я сразу почувствовал: это будет хит, взрыв, бестселлер, сенсация! Судя по восторженным отзывам читателей, я не одинок в своем мнении. «Смотритель» Энди Эндрюса получил на «Амазоне» только высшие оценки, никаких других!

«Смотритель» – отчасти автобиография, отчасти вымысел, но каждая фраза и каждая буква этой книги вдохновляет и вселяет надежду. Я читал эту книгу и не мог оторваться. Это история некоего «Джонса» – таинственного старца, который обладает даром появляться в твоей жизни в нужное время. Он подмечает то, что упускают из виду все остальные, потому что наделен «свежим и зорким взглядом». Всем, кто утратил надежду, кто потерялся на жизненном пути, Джонс дарит самое главное: возможность взглянуть на жизнь по-новому и увидеть вместо тупика – выход.

«Смотритель» – очень своевременная книга, именно то, что нужно в наше время. Учитывая нынешнее сложное экономическое положение, нам всем крайне необходим свежий и зоркий взгляд на мир. Книга Энди Эндрюса гарантирует вам это. И я от всего сердца горячо рекомендую ее читателям!

Майкл Хайатт,

издатель, бизнес-тренер, писатель

Для тех, кто попал в беду и переживает жизненный кризис

Писатель и оратор, автор многочисленных бестселлеров Энди Эндрюс вновь смешивает фантазию, аллегорию и вдохновение, сдобрив их изрядной долей автобиографичности. В результате читатели получили увлекательную компактную историю о таинственном старике по имени Джонс – просто Джонс, – который появляется на пути тех, кто попал в беду и переживает жизненный кризис. Джонс несет миру дар замечать альтернативные способы мышления, альтернативные решения и выходы из тупика.

Publishers Weekly

Эта книга – настоящий дар от всего сердца, дар, полный доброты к людям

Об этой книге обязательно нужно рассказывать, – мир должен о ней знать! Когда я прочла ее впервые, муж спросил меня: «Ты можешь с ходу назвать пять человек, которым книга жизненно необходима?» – «Да!» – воскликнула я. «Значит, книга удалась!» – ответил муж.

Я и правда подарила книгу пяти знакомым, хотя, даже когда она еще была в рукописи, могла бы назвать дюжину знакомых, которым она необходима. Первый, кому я ее подарила, был мой знакомый, только что переживший мучительный развод и сражавшийся с упадком собственного бизнеса. И вот этот немолодой, почти сдавшийся и сломленный человек, безработный и одинокий, воскрес, прочитав книгу Энди Эндрюса «Смотритель». Он распрямился, к нему вернулись бодрость и интерес к жизни. Для начала я послала ему всего лишь отрывок из текста, и даже отрывок произвел на него вдохновляющее воздействие. Мой знакомый начал делиться книгой с другими людьми. Он сказал: «Эта книга – настоящий дар от всего сердца, дар, полный доброты к людям. Я прочел ее – и мне стало легче. Я вижу, что мне предстоит долгий путь и большая работа, но я готов к путешествию и рвусь в дорогу как никогда раньше». Этот человек пережил подлинное духовное преображение. Его жизненные обстоятельства не успели измениться, зато изменилось его отношение к ним и к самому себе. Он поверил в свои силы.

Я уверена – эта книга изменит вашу жизнь к лучшему. Изменит она и жизнь ваших близких и друзей. Обязательно поделитесь ею с теми, кому она больше всего нужна! Передайте ее тем, у кого опустились руки, кто переживает личный или финансовый кризис, кто болеет, кому необходимо начать жизнь с чистого листа.

Гейл Б. Хайатт,

тренер-наставник по личностному и карьерному росту

Книга, наполненная семенами мудрости

Энди Эндрюс предлагает нашему вниманию книгу, в которой семена мудрости у нас на глазах дают богатый урожай.

Barnes & Noble

Энди Эндрюс – самый лучший и убедительный оратор, которого я встречал.

Зиг Зиглар,

писатель

Если вам по душе фильм «Секрет», то эта книга вам понравится!

Что если, слегка изменив мировоззрение, вы кардинально измените свою судьбу и добьетесь успеха и счастья? Именно об этом – новая великолепная книга наставника и лектора-мотиватора Энди Эндрюса «Смотритель»…

Книга читается легко и увлекательно, от нее не оторваться. В ней есть искренность – ведь автор написал ее на основе своей биографии. В книге множество блестящих формулировок и мудрых изречений. Обратите особое внимание на последний раздел – вопросы для обсуждения и самостоятельного изучения! Они помогут вам лучше разобраться в идеях книги.

Если вас привлекают аллегорические истории вроде «Кто украл мой сыр» («Who Stole My Cheese»), «Как стать миллионером за одну минуту» («The One Minute Millionaire») или если вам по душе фильм «Секрет», то книга «Смотритель» вам понравится. На ее страницах Эндрюс предстает таким же увлекательным и вселяющим бодрость рассказчиком, как и в своих лекциях и видеосеминарах. Книга полезна для тех, кто стремится к личностному развитию, духовному росту, а также для верующих.

Скажу также, что мне ее подарили, когда я болел, и она определенно помогла мне выздороветь. Читая «Смотрителя», я потратил время не зря!

Давендер Гупта,

директор Института Визионерства и «Стартап-академии»

Книга, которая наполнит ваше сердце оптимизмом

Существует тысяча способов обрисовать бескорыстие. «Смотритель» – это история бескорыстного мудреца Джонса, рассказанная с точки зрения Энди, которому старик, умеющий читать чужие сердца как открытую книгу, помог подняться со дна общества и обрести правильный взгляд на мир. «Смотритель» – это яркая, тщательно написанная картина, которая наполнит ваше сердце оптимизмом. Персонажи ее хорошо узнаваемы: тут есть мудрый старец и спасенная заблудшая душа, причем не одна, а множество. К финалу книги выясняется, что Джонс спас от кризиса, разорения, развода, депрессии и даже самоубийств население целого городка. Этот мудрец – тот, кого нам всем так не хватает: он внимателен к людям и всегда готов им помочь. В книге умело смешаны сказка, аллегория и реализм, она внушает читателю благотворные принципы, которые помогут наладить отношения с собой, с миром, с окружающими.

Эндрюс учит нас: нет таких проблем, которые не преодолело бы дружеское участие одного или нескольких человек. Его книга вдохновляет на то, чтобы стать лучше.

Сэмюэль Саттер,

блогер, священник, теолог, оратор

Книга читается на одном дыхании

Я с огромным удовольствием строю свои выступления перед аудиторией на книгах Энди Эндрюса. Истины, которые он несет людям, одинаково понятны и доступны всем. Неудивительно, что «Смотритель» расходится как горячие пирожки! Эта книга предлагает многогранную мудрость, поданную в виде интересных историй о том, как таинственный и добрый старик Джонс помог самым разным людям, переживавшим нелегкие времена, выйти из кризиса, – протянул руку помощи и научил смотреть на мир по-новому. Его наставления помогли супругам спасти разваливающийся брак, бизнесмену – найти в себе силы преодолеть банкротство, молодым студентам – настроиться на борьбу за счастье и успех, пожилой даме – принять свой возраст и найти в нем положительные стороны.

Книга читается на одном дыхании. Она заставляет задуматься, провоцирует дискуссию, поэтому будет прекрасной темой для обсуждения на семинаре, в книжном клубе или в дружеской компании.

Кэй Джонсон,

тренер по управлению персоналом

«Я не мог дождаться вечера, чтобы начать читать эту книгу».

Монти Рэйни

«Я настоятельно рекомендую эту книгу всем, и ставлю ей больше чем пятерку!»

Филлис Мангрум

Духовное возрождение – это по силам каждому, кто готов изменить свой взгляд на мир

С подкупающей искренностью автор делится своей подлинной историей и на собственном примере показывает читателю, что духовное возрождение – это возможно, это реально, и это по силам каждому, кто готов изменить свой взгляд на мир и обрести зоркость – новое, позитивное мировоззрение. Эндрюс, успешный писатель и тренер, являет яркий пример того, как эти принципы помогают измениться к лучшему.

Пол Уилкинсон,

блогер, критик

Вы читаете книгу – и у вас в душе словно лампочка загорается

Я рада, что на моем жизненном пути встретилась книга Энди Эндрюса «Смотритель». Когда я дочитала ее, у меня не было слов от восторга, я могла только воскликнуть: «Ух ты! Вот это да!» Читала не отрываясь, проглотила за три часа (это несмотря на то, что у меня на руках полугодовалый малютка, требующий внимания). Оторваться было невозможно.

Книга поразительно сильная. Вы читаете ее – и у вас в душе словно лампочка загорается, как будто вы получили мощный заряд, и вам сразу хочется внимательно и зорко посмотреть вокруг и найти тех, кому нужна поддержка и добрый совет.

Когда я дочитала книгу, мне захотелось измениться самой и изменить мир. А еще мне захотелось целыми страницами выписать оттуда мудрые изречения Джонса. И еще – встретить Джонса в реальной жизни!

Обязательно купите эту книгу – не пожалеете! Надеюсь, она станет важной вехой в вашей жизни.

Дженни,

автор блога «Мама по полной программе»

«Нельзя недооценивать силу маленькой книжки – она рождает великие идеи».

Стефан Свонпул,

автор книги Surviving Your Serengeti: 7 Skills to Master Business amp; Life

«Эндрюс незаметно стал одной из самых влиятельных личностей в Америке».

New York Times

Глава первая

Звали его Джонс. Во всяком случае, именно так к нему обращался я. Не «мистер Джонс»… просто по фамилии. А он именовал меня «юноша» или «сынок». Мне ни разу не приходилось слышать, чтобы он называл по имени кого-то другого: ко всем всегда обращался «юноша», «барышня», «дитя», «сынок» или «дочка».

Он был в преклонных годах, но точный его возраст определению не поддавался: то ли хорошо за шестьдесят, то ли разменял восьмой десяток, то ли ему все сто лет? И каждый раз, когда наши пути пересекались, при нем всегда был все тот же неизменный чемоданчик – коричневый, потертый.

Что до меня, то в нашу первую встречу мне было двадцать три. Он протянул руку, и я почему-то пожал ее. Вспоминая это мгновение, я толкую свой поступок как маленькое, но несомненное чудо. Учитывая тогдашние мои жизненные обстоятельства, будь на месте Джонса кто угодно другой, я бы, наверно, в страхе шарахнулся прочь или же пустил в ход кулаки.

Я плакал и, должно быть, он услышал меня. То были не сдавленные всхлипы от одиночества и не приглушенное хныканье от усталости – хотя, спору нет, я страдал и от одиночества, и от усталости, – но я попросту выл в голос. Так рыдаешь только когда твердо знаешь, что тебя никто не услышит. Как выяснилось, я заблуждался – ведь я был уверен, что поблизости нет ни души, – я в очередной раз ночевал под пирсом на берегу.

Несколькими годами раньше моя мать проиграла сражение с раком, и ее смерть стала для меня трагическим ударом, а вскоре судьба нанесла и второй удар: отец последовал за матерью. Он не пристегнулся в машине и погиб в автокатастрофе, а если бы не пренебрег ремнем безопасности, то вполне мог бы уцелеть.

После этого двойного удара я ощутил себя никому не нужным и всеми покинутым, и был словно в тумане. Я оступился раз, другой, и, сам не зная как, покатился по наклонной плоскости. Через какие-нибудь два года я очутился на побережье океана, бездомный и без гроша в кармане. Подрабатывал я чем придется – главным образом, нанимался чистить рыбу или продавать туристам рыболовную наживку. Мылся я в пляжном душе или в душе при каком-нибудь отельном бассейне, когда удавалось.

Автомобиля у меня тоже давно не было, поэтому ночевать приходилось под открытым небом или же подыскивать себе какое-нибудь случайное прибежище. Если холодало, я высматривал незапертый гараж; здесь, у моря, было множество дач, а при них гаражи. Вскоре я узнал, что состоятельные люди (а таким в моих глазах был любой счастливый обладатель дачи на морском взморье) частенько ставят в гараж дополнительный холодильник. Эти холодильники не только обеспечивали мне пропитание (в них нередко обнаруживались остатки снеди или выпивка), но и грели холодными ночами, если лечь поближе к задней стенке, где работает моторчик.

Однако если погода была теплая, я предпочитал ночевать в своем «доме» под пирсом городского парка. Я вырыл в песке яму рядом с бетонной опорой пирса, да не просто яму, а, по сути дела, глубокую нору, землянку. С берега ее было не разглядеть, и вода в нее не попадала. Тут я хранил свои скудные пожитки: кое-какую рыболовную снасть, поношенные футболки и шорты. Все свое, купленное на честно заработанные деньги. До воровства я не опускался. Я был свято убежден, что мое убежище для всех тайна и ни одна душа не ведает, где я прячусь. Вот почему я рыдал в голос, думая, что никто меня не услышит – и был поражен, когда поднял глаза и увидел Джонса.

– Поди сюда, сынок, – позвал он, протягивая мне руку. – Выбирайся на свет.

Я выполз из норы, ухватился за протянутую руку и выбрался на пирс, освещенный мягким ровным светом неоновых ламп.

Джонс представлял собой невысокого старичка, с длинными, зачесанными назад белоснежными волосами. Глаза его сияли даже в тусклом свете уличных фонарей, ярко-голубые и особенно яркие на фоне морщинистого лица. Несмотря на незатейливость наряда – а был Джонс облачен в обыкновенные джинсы, белую футболку и кожаные сандалии, – была в нем некая неизъяснимая величавость. Да, я понимаю, слово не то чтобы очень подходящее для седовласого старика на пустынном пирсе, но оно само просится на язык.

Коли уж зашла речь о внешности Джонса, скажу сразу, – я так и не смог понять, темнокожий он или белый. Цвет кожи у него напоминал кофе с молоком, и я никогда не спрашивал, загар это или африканские корни дают о себе знать. В общем, Джонс был смуглый, и, думаю, этого довольно, чтобы вы смогли нарисовать себе его портрет.

– О чем горюешь, сынок? – спросил Джонс. – Или, может, о ком-то горюешь?

«Да, мне есть о ком горевать, – подумал я. – О самом себе». А вслух спросил:

– Вы грабить меня пришли?

Вопрос, конечно, был бредовый, но тем явственнее он свидетельствовал о том, как я одичал и изверился в людях.

Брови у старика поползли вверх. Он заглянул мне за спину, в мою нору, и скептически хмыкнул.

– Грабить? Гм… у тебя там мебельный гарнитур или телевизор, которые мне отсюда не видно?

Я не ответил, только потупился. Почему-то от шуток незнакомца мне сделалось еще муторнее. Но, похоже, его это не волновало.

Старик шутливо ткнул меня в плечо.

– А ну-ка взбодрись, юноша! – сказал он. – Во-первых, ты выше меня ростом и крепче, так что грабить тебя я не собираюсь. Во-вторых… не поверишь, но в том, что ты не обременен излишком барахла, есть свои плюсы.

Я воззрился на незнакомца в недоумении, а он продолжал:

– Тебе ничто не угрожает. Ни я, ни кто другой не смогут тебя ограбить, потому что с тебя и взять-то нечего. – Он помолчал, всмотрелся в мое лицо и не увидел и тени улыбки. Напротив: я злобно насупился.

Тогда старик сменил тактику:

– Слушай, Энди, если я обещаю тебя не грабить, можно мне угоститься баночкой колы, – вон у тебя там запасец. – Он показал в глубину норы. Я молча пялил на него глаза. – Так да или нет? Угостишь? Пожалуйста!

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – подозрительно спросил я.

– Кстати, меня можешь звать просто Джонс, – прозвучало в ответ.

– Ладно, но откуда вы выведали мое имя? И откуда знаете, что у меня есть лимонад?

– Подумаешь, задачка. – Старик пожал плечами. – Я тут гуляю взад-вперед и давно уже за тобой наблюдаю. И, раз ты регулярно совершаешь ночные налеты на чужие холодильники и промышляешь разный фураж у местных богатеев, так, думаю, и лимонадом запасаешься. Угостишь?

Мгновение-другое я переваривал его ответ, потом слазал в нору и вытащил две банки колы. Одну вручил старику, другую открыл для себя.

– Ты ее не тряс, нет? – с усмешкой спросил тот. Увидев, что я по-прежнему хмурюсь и на шутки не откликаюсь, Джонс вздохнул и сказал: «Господи, ну ты и тяжелый случай». Он удобно сел на песок, скрестив ноги. Открыл банку, отхлебнул лимонада и сказал: «Что ж, начнем, пожалуй».

– Что начнем? – безразлично спросил я.

Джонс поставил банку на песок и ответил:

– Нам нужно узреть кое-что важное. Нужно проверить, как поживает твое сердце. Нужно обрести правильную точку зрения.

– В толк не возьму, о чем вы, – буркнул я. – И кто вы такой?

– Хм, по крайней мере, честно и откровенно. Как бы тебе объяснить? – Джонс подался вперед. – Насчет «кто я такой» – зови меня просто Джонс, а…

– Это вы уже говорили! – перебил я. – Я о другом.

– Знаю, о чем ты, – откликнулся старик. – Тебя интересует, откуда я и все такое прочее.

Я кивнул.

– Ну, сегодня вечером я просто пришел с пляжа.

Я со вздохом закатил глаза: сколько можно валять дурака!

Джонс усмехнулся и с шутливым протестом замахал руками.

– Ну, ну, будет тебе, не сердись на старину Джонса. Ладно? – спросил он уже потише.

Я снова кивнул. Джонс продолжал:

– Я – Видящий. Таков мой дар. У кого-то талант бегуна, у кого-то – певца, а мой талант – подмечать то, что не замечают остальные. И, знаешь, большая часть того, что все упускают из виду, находится у них прямо перед носом. – Джонс склонил голову набок и поудобнее устроился на песке. – Я замечаю разные нюансы в ситуациях и людях, и не просто бессмысленные мелочи, а то, что помогает взглянуть на мир свежим взглядом, по-новому. Именно этого и недостает большинству людей: умения смотреть шире. Когда у тебя широкий кругозор, ты видишь больше перспектив в жизни. А это позволяет тебе передохнуть, взять свежий старт, начать все с чистого листа.

Минуту-другую мы сидели молча и созерцали водную гладь Мексиканского залива. В присутствии таинственного старика на меня снизошел необъяснимый и неизведанный ранее покой. Джонс между тем прилег на бок, облокотился на песок и подпер подбородок рукой. Затем он снова заговорил – и спросил меня:

– Так твои мама и папа уже покинули этот мир?

– Откуда вы знаете? – спросил я.

Джон пожал плечами, словно говоря «яснее ясного, кто угодно бы смекнул», но я-то знал: кто угодно такое не смекнет.

Меня тревожило, что незнакомец так много знает обо мне, но я стряхнул это неуютное ощущение и ответил:

– Да, оба умерли.

Джонс сжал губы.

– Что ж, – отозвался он. – И на это можно посмотреть по-разному.

Я вопросительно воззрился на него.

– Посуди сам: одно дело – «умерли», другое – «покинули этот мир». Тут есть разница, правда?

– Не вижу разницы, – недовольно фыркнул я.

– Не ты же умер, – произнес Джонс. – Не ты покинул этот мир.

– Это вы верно подметили, – язвительно откликнулся я. – Но я остался покинутым! – К горлу у меня подступили слезы, и я ядовито спросил: – Что вы скажете на это? Посоветуете посмотреть шире? А?

Джонс, тщательно подбирая слова, спросил:

– Ну, а как ты думаешь, почему ты оказался здесь? Я имею в виду не только место, но и саму ситуацию?

– Потому что сам так решил, – отрубил я. – Да, да, знаю, неправильный выбор, неверные решения, вопрос моих взглядов на мир. – Я вперил в Джонса глаза и с нажимом продолжал: – Видите, я знаю все эти фокусы, знаю все ответы, поэтому мне совершенно ни к чему еще раз выслушивать их от вас. Знаю, что сам виноват. Вы это хотели услышать?

– Нет, – спокойно ответствовал старик. – Мне просто интересно, какой у тебя кругозор. Есть ли у тебя собственное мировоззрение.

– Нету, – отрезал я. – Я вырос, выслушивая всю эту тягомотину про то, что Господь любит меня. Видать, не иначе как Господь запихнул меня под этот пирс, да? – я выругался, потом прибавил: – Кстати, насчет разницы в выражениях «умерли» и «покинули этот мир». Меня предостаточно таскали в церковь, поэтому я отлично понял, о чем вы. Но я больше в эти рассуждения не верю.

– Пока пусть так и будет, – мягко, успокаивающим тоном сказал Джонс. – Я понимаю, почему ты так настроен. Но послушай… я ничего не проповедую. Я здесь для другого. Чтобы…

– Чтобы заставить меня посмотреть на мир шире, угу, слышал уже.

Джонс умолк, и я спросил себя – может, теперь, когда я как следует ему нагрубил, он заткнется, отвяжется и свалит? Но нет. Это был лишь первый из множества случаев, когда я давал ему возможность махнуть на меня рукой, а он ни в какую не желал отстать.

Джонс смахнул со лба прядь седых волос и заговорил:

– Юноша, а если я скажу так: да, отчасти причина того, что ты очутился в дыре под пирсом, – это твои ошибки. Но в то же время ты должен был очутиться здесь, потому что только отсюда ты вырулишь к тому будущему, которое тебе сейчас даже не вообразить. Что ты на это ответишь?

– Отвечу, что не пойму вас, – отозвался я. – А если бы и понял, так вряд ли поверил бы.

– Настанет день, – и поймешь, будь спокоен. Доверься мне, – сказал Джонс, потом улыбнулся и продолжил. – Видишь ли, какая штука, сынок: похоже, мало кто на свете правильно понимает ту фразу, которую ты сказал. Про Господа, который помещает нас туда, куда считает нужным. Почему-то все толкуют эти слова неверно, полагают, будто Господь решает, какую участь уготовить человеку: возвести его на вершину горы или дать ему огромный дом или выдвинуть из строя.

Давай-ка мы с тобой помозгуем, что на самом деле значат эти слова. Положим, всякий хочет оказаться на вершине горы, да только, сам знаешь, там, на вершине, сплошные камни и ледяная стужа, и ни былинки не растет. Да, вид оттуда открывается потрясающий, но что в нем толку? Он просто показывает нам следующую цель, к которой стоит стремиться. Однако чтобы ее достигнуть, необходимо спуститься с горной вершины, пройти через долину и подняться на следующую гору. И именно в долине мы ступаем по плодородной почве и густой траве, учимся и набираемся сил для следующего подъема.

– Итак, с моей точки зрения вы очутились именно там, где вам и суждено было. – Сказав так, старик зачерпнул в горсть белого песка, слегка раздвинул пальцы – и песок струйками потек обратно на землю. – Может, сынок, тебе и кажется, будто с виду это просто-напросто песок, на котором ничего не вырастет, однако ты глубоко заблуждаешься. Вот что я тебе скажу: будешь сегодня ложиться спать, помни: ты приклонил голову на плодородную почву. Думай. Учись. Молись. Строй планы. Мечтай. Ибо скоро… скоро ты станешь кем-то иным.

В тот вечер, прежде чем распрощаться, Джонс открыл свой чемоданчик, нарочно заслонив его от моего любопытного взора, и извлек из недр чемоданчика три маленьких оранжевых книжечки в твердом переплете.

– Читать приучен? – спросил он.

Я кивнул.

– Я не про то, грамотный ли ты, я спрашиваю, читаешь ли ты.

– Да, – ответил я. – Правда, в основном журналы читаю и всякое такое, но постоянно.

– Что ж, вполне достаточно. Прочти это, – сказал Джонс и вручил мне три книжки.

В полутьме я едва разобрал их названия. Все три заглавия оказались именами: Уинстон Черчилль[1], Уилл Роджерс[2] и Джордж Вашингтон Карвер[3].

Я посмотрел на Джонса.

– Это по истории, что ли?

– Нет! – блеснул глазами Джонс. – Это приключенческие книги! Здесь есть все: падения и взлеты, любовь, интриги, трагедии и победы, – и, главное, все это чистейшая правда! Помни, юноша, лучший учитель – вовсе не жизненный опыт. Лучший учитель – это жизненный опыт других людей. Прочитав биографии этих великих, ты откроешь для себя тайну их величия и успеха.

До самого рассвета я, не отрываясь, читал биографию Уинстона Черчилля. Как выяснилось, его жизнь была полна тягот и неудач – еще почище, чем моя, и отчего-то это меня утешило. От моего внимания не уклонилось и то, что на закате своих дней Черчилль достиг баснословных успехов.

Я даже не заметил, как Джонс простился со мной и ушел, – настолько я погрузился в чтение. Однако поутру меня замучила совесть, и я пожалел, что был так груб с добродушным стариком. Я все еще пребывал в замешательстве, однако уже не в таком упадке духа, как накануне вечером. К вечеру я дочитал биографию Джорджа Вашингтона Карвера и так устал, что проспал до утра как убитый.

Весь следующий день, занятый мытьем лодок, я неотступно размышлял о прочитанном. И еще я высматривал Джонса, но он так и не появился. Джен, управляющий лодочной станцией, сказал, что хорошо знаком с Джонсом. «Пасется у нас в городке, сколько я себя помню. Я еще мальчонкой был, а он уже стариком. Мне сейчас пятьдесят с гаком, вот и считай», – сказал Джен.

Закончив работу, я взялся за «Уилла Роджерса» и прочел книгу в один присест, за сутки, однако своего нового знакомца увидел лишь через несколько дней. Я как раз закинул сеть, рассчитывая наловить креветок и моллюсков – продавать на наживку, – и тут Джонс, откуда ни возьмись, появился у меня за спиной.

– Ну, что хорошего? – спросил он.

– Привет, Джонс! – воскликнул я. – Как вы тихо подкрались – я и не услышал. Где вы пропадали? Я уже почти все книжки дочитал!

От такого горячего приветствия Джонс довольно хмыкнул. Признаться, я и сам удивился, что так обрадовался его появлению.

– Осади, осади, завалил вопросами – слова вставить не даешь! – благодушно сказал он. – Ты не услышал, как я подошел, потому что плескался в воде и поднял целую бурю, – ты бы и слона не услышал, сынок. Где я был, спрашиваешь… Да так, бродил неподалеку, раза два видел тебя, только не хотел мешать, вот и не объявлялся. Рад, что ты осилил книжки. Понравились?

– Да, сэр, – взволнованно и пылко ответил я. – Очень-очень!

– Отлично. Я так понимаю, что ты уже все три прочел. Надеюсь, ты не в претензии – я уже заглянул к тебе в норку под пирс и все три забрал, а взамен оставил три новых.

– Ой, правда? – удивился я. – Вот спасибо!

– На здоровье, дружок. Я их беру в библиотеке. Но не для себя, а нарочно для тебя, сынок.

Джонс показал мне пластиковый пакет:

– Ты, поди, проголодался? Я принес ланч.

– Да я всегда голодный, – признался я. – Последнее время питание у меня одноразовое, или, как мамуля выражалась, «когда дают – тогда и ем».

– Ну, пошли, – скомандовал старик. – Вылезай из воды, закатим пир.

«Пировали» мы венскими сосисками и сардинами. Я был голоден как волк, поэтому съел все подчистую, но само то, что меня угощали из милости, мне пришлось не по вкусу, и Джонс это явно понимал. Позже я спрашивал себя, не потому ли он и принес мне еду, чтобы лишний раз дать мне ощутить зависимость и непрочность моего положения.

Мы устроились под раскидистым дубом, у подножия высокой дюны. Перед нами расстилался пляж, а за спиной у нас синел океан. Я сидел без рубашки, в обрезанных джинсах, служивших мне шортами, и в старых теннисных туфлях. Джонс был одет так же, как и в прошлый раз, только голову повязал синей косынкой, от которой голубизна его глаз казалась еще ярче. С океана веяло ветерком, и очень кстати – стояла жара. До нас доносился шум прибоя.

– Итак, сынок, скажи мне, что ты ешь? – с улыбкой спросил Джонс.

Я в недоумении посмотрел на него, утер ладонью рот, проглотил кусок и переспросил:

– Что я ем? Сами знаете – то же, что и вы.

– Да неужели? – с хитрым прищуром поддел меня старик. – Что-то меня сомнения берут. Дай-ка погляжу… – Он наклонился над моей порцией, потом снова пристально посмотрел мне в лицо и повторил:

– Так что ты ешь?

Видя мое замешательство, он мягко добавил:

– Сынок, я не шутки над тобой шучу, ты просто ответь, и все.

Брови у меня поползли вверх.

– Ну… – я развел руками, словно говоря «все-таки не пойму, к чему вы клоните», и замялся: – …Я вроде как…

– Никаких «вроде как», мы не в угадайку играем. Отвечай как есть.

– Ладно. Сардины ем и венские сосиски.

– Где?

– На песке. На пляже.

Джонс с улыбкой кивнул:

– Так я и думал. Да, так я и думал. Что ж, книги тебе помогут, но, полагаю, и я сумею помочь.

Я помотал головой.

– Джонс, ради всего святого, о чем вы толкуете?

– О том, как ты смотришь на мир, сынок. О твоем зрении. Сейчас оно неимоверно затуманено и затемнено, но, уверен, мы сумеем расчистить тропинку от твоего мозга к сердцу – и в будущее.

Я все еще недоумевал, но меня разобрало любопытство:

– Не пойму, о чем речь.

Джонс положил руку мне на плечо и сказал:

– Знаю, что не понимаешь, и не рассчитывал, что сразу поймешь. – Он подвинулся ближе и добавил: – Потому что тебе не хватает свежести взгляда, перспективы.

Лицо у меня, видимо, так вытянулось, что Джонс расхохотался. Потом продолжал:

– Сынок, ты видишь у себя под ногами только песок, смотришь на еду – и видишь только буквально то, что ты ешь, хотя и хотел бы другой еды. Не сочти за упрек. Взгляд на мир у тебя самый заурядный. Многие люди именно так и смотрят на мир: с отвращением к себе, к тому, что едят, на чем ездят, и где живут. В большинстве своем мы твердим себе: в мире миллионы людей, лишенных того, что у нас есть, лишенных наших возможностей, людей, которым вообще нечего есть, а уж о собственном автомобиле они и не мечтают.

Ты, сынок, сейчас в таком положении, в котором полно неприятного, но в то же время полно преимуществ. – Джонс помолчал, подумал, прищурился и сказал: – Вот тебе в самом наглядном виде один из основных законов Вселенной, – тот, который больше всего подходит к твоей жизни. Помни: то, на чем ты сосредотачиваешься, разрастается.

Я наморщил лоб, мучительно стараясь постигнуть, о чем речь. К счастью, Джонс поспешил разъяснить свою мысль.

– Когда ты сосредотачиваешься на том, в чем нуждаешься, то обнаруживаешь, что твои желания обострились до предела. Если ты сосредотачиваешься на том, чего у тебя нет, то вскоре мысли твои переключатся на другие вещи, о которых ты позабыл и которых у тебя тоже нет – и тебе станет еще хуже! Чем больше думать об утратах – тем вернее тебя грозят новые утраты и поражения… Но если ты изменишь взгляд на мир и будешь отныне смотреть на него с благодарностью и благоговением, то в жизнь твою придут счастье и процветание!

На лице моем отразилось сомнение, и это не укрылось от зоркого взора Джонса. Он отложил в сторону консервные жестянки, которые мы опустошили, и посмотрел мне в лицо.

– Подумай-ка сам: когда мы настроены радостно и полны энтузиазма, люди к нам так и тянутся, им нравится с нами общаться. Верно?

– Вроде да, – откликнулся я.

– Никаких «вроде»! – воскликнул старик. – Когда мы настроены радостно и полны энтузиазма, люди к нам так и тянутся, им нравится с нами общаться. Верно?

– Да.

– Вспомним, что возможности для развития, а также всяческое поощрение и поддержка идут к нам не из воздуха, а именно от окружающих. В таком случае, что происходит с человеком, к которому все так и тянутся?

Я начал понимать, к чему клонит Джонс.

– Такой человек получает больше шансов и больше поддержки? – предположил я.

– Верно говоришь, сынок! – сказал Джонс. – А что получается, когда жизнь полна возможностей, перспектив и поддержки? – Я открыл было рот, но старик ответил за меня: – Чем больше в жизни возможностей и поддержки, тем больше их будет в дальнейшем, и такая жизнь неизбежно ведет к успеху!

Увидев, что лицо мое озарилось пониманием и надеждой, Джонс наставительно поднял палец:

– Однако мой долг предостеречь тебя, сынок: этот принцип работает и в обратную сторону тоже, помни об этом. Тот, кто настроен уныло, тот, кто ноет, жалуется, спорит, – тот отталкивает от себя людей, они сторонятся такого человека. Следовательно, у нытика и угрюмца, у пессимиста и труса всегда меньше возможностей и поддержки, потому что никто не хочет с ним общаться. А что выходит из жизни, в которой нет возможностей и теплоты и дружеской поддержки?

– Она ухудшается, – ответил я.

Джонс помолчал, давая мне возможность переварить эту мысль. Затем он заговорил о плане действий:

– Так как же стать тем, к кому люди тянутся? Позволь предложить тебе кое-что полезное. Ежедневно спрашивай себя: «Что бы изменили во мне окружающие, будь у них такая возможность?»

Подумав, я задал встречный вопрос:

– Джонс, а если они предложат поменять что-то, что я сам менять в себе не хочу?

Старик задумчиво поцокал языком и ответил:

– Вопрос не о тебе и твоих желаниях, сынок. Вопрос о других людях: что окружающие изменили бы в тебе, если бы могли?

Ощутив мою неуверенность, он объяснил:

– Послушай меня внимательно, юноша. Я вовсе не к тому веду, что тебе надлежит строить свою жизнь с оглядкой на капризы и прихоти других людей. Я просто хочу донести до тебя такую мысль: желаешь стать влиятельным и преуспевающим, хочешь, чтобы люди верили в твои идеи или покупали твой товар, – тогда изволь постараться, чтобы людям было с тобой приятно. Жизненный успех во многом зависит от правильного мировоззрения. И то, каким тебя видят окружающие, может оказаться столь же важным, как твой собственный образ самого себя. Уразумел?

Несколько минут мы просидели в молчании, наблюдая, как кружат над пляжем чайки, слушая неумолчный шум океанского прибоя. Затем Джонс собрал консервные банки и аккуратно сложил их в свой пластиковый пакет. Он пружинисто поднялся, потом помог мне встать.

– Кстати, сынок, – он подмигнул, – ты и правда съел сосиски и сардины, сидя на песке. Но я полакомился шумом прибоя и летним ветерком с видом на океан. – Он хлопнул меня по плечу и добавил: – Все зависит от взгляда на мир.

К ночи я забрался в свою норку под пирсом. На коробке, где я хранил свои пожитки, лежали три новые книжки в оранжевых обложках. Все три снова оказались биографиями: Жанны Д’Арк[4], Авраама Линкольна[5] и Виктора Франкла[6]. Первой я выбрал книжку про Франкла, потому что не знал, кто он такой. Называлась она «Человек в поисках смысла». Бегло пролистав книгу, я выяснил, что Виктор Франкл был австрийским психиатром, который умудрился выжить в нацистском концентрационном лагере в годы Второй мировой войны. Его жена и родители погибли.

«Все зависит от взгляда на мир…» – как наяву, прозвучал у меня в голове голос Джонса.

Я вдруг заметил, что в книгу вложен какой-то клочок бумаги. Оказалось – салфетка. На ней значилось:

Сынок, эту книгу прочти первым делом. Я тобой горжусь.

Джонс

На глазах у меня выступили слезы. Я бережно вложил записку обратно в книгу. Давненько никто не говорил, что гордится мной.

… Я до сих пор отчетливо помню, в каком порядке Джонс приносил мне следующие книги. После биографий Орлеанской Девы, Франкла и Линкольна он принес мне «Гарри Трумэна»[7], «Флоренс Найтингейл»[8] и «Царя Давида»[9]. Затем наступил черед «Гарриет Табмен»[10], «Королевы Елизаветы Первой»[11] и «Джона Адамса»[12]. После чего я ознакомился с биографиями Элеоноры Рузвельт[13], Марка Твена[14] и Джошуа Чемберлена[15]. В томик о Чемберлене была вложена записка от Джонса, в которой он просил меня вернуть книги в библиотеку самому. Так и я поступил, а заодно записался и взял почитать «Джорджа Вашингтона»[16], «Анну Франк»[17] и «Христофора Колумба»[18].

Вскоре Джонс куда-то пропал.

Я неделями высматривал его на пляже, иногда натыкаясь на признаки того, что он тут побывал. Например, Джонс успел договориться с Нэнси, хозяйкой прибрежного ресторана «Рыбка-улыбка», чтобы она жарила любую рыбу, какую я поймаю, – чтобы я мог есть горячую пищу. Стоило мне это доллар за порцию, и в стоимость включался чай, пончики и крекеры – вволю, сколько съем и выпью.

Затем владельцы местных лодок один за другим стали все чаще поручать мне мытье своих судов, а иногда нанимали меня заодно и почистить рыбу, которую наловили клиенты, бравшие лодку в прокат. И каждый раз выяснялось, что устроил мне это Джонс.

В один прекрасный день Брент Бернс, певец, который исполнял вещи собственного сочинения в гостинице «Холидей-Инн», поведал мне, что какой-то старик рассказал ему, будто я умею смешно шутить и мог бы развлекать публику в перерывах между песнями Брента. «Согласитесь?» – спросил Брент. Я согласился и, хотя репризы мои были далеки от совершенства, Бренту они нравились, и он поощрял меня дружескими репликами, а иногда и угощал ужином.

Следующие несколько недель прошли как в тумане. Я запоем читал биографии известных людей, только ночевал уже не в норе под пирсом. Благодаря влиянию генерала Джорджа Паттона[19], мадам Кюри[20], Гарриет Бичер-Стоу[21], Александра Македонского[22], Букера Т. Вашингтона[23], Даниэля Буна[24] и еще примерно двух с лишним сотен великих, я наконец-то двинулся в верном направлении и жизнь моя перестала быть тупиком.

Помню, где-то на очередном этапе этого великого пути меня посетило важное озарение. Я как раз читал биографию очередной влиятельной, преуспевающей персоны, добившейся финансового благополучия. И вдруг я с кристальной ясностью осознал, что в мозгу у меня отчетливо сформировалось семь признаков успеха, которые объединяли всех великих людей, – точнее, семь принципов. Я задался вопросом: «А что, если и мне овладеть этими семью принципами? Ведь, судя по моим умозаключениям, они неизменно срабатывают в каждом конкретном случае. Причем срабатывают независимо от того, понимаю я их или нет. Да, принцип земного притяжения работал задолго до того, как его открыл Исаак Ньютон, которому упало на голову яблоко. Но только когда Ньютон все же сформулировал свое открытие, общество смогло использовать закон притяжения и научилось запускать аэропланы, строить вантовые мосты и освоило много такого, о чем раньше и мечтать не могло!»

Размышляя, я пришел к выводу, что принципы, помогающие достигнуть успеха (в чем угодно, будь то область финансов, воспитания детей, область личных отношений, работы или лидерства) – эти принципы ничем не отличаются от принципа земного притяжения. «А поскольку они работают в любом случае, и работают независимо от того, знаю я о них или нет, – рассуждал я, – так почему бы мне не применить их на практике и не построить для себя светлое будущее, какого и хочет для меня Господь?»

Так я и поступил.

Моя нынешняя жизнь, процветание и благополучие моей семьи, все успехи, которых я добился, – все это не что иное как плоды могущественной семерки принципов – простых и действенных. Несколько лет назад я решил поведать об этих принципах миру, написал книгу, и она вошла в список самых популярных по версии газеты «Нью-Йорк Таймс», а также была переведена на двадцать языков. Книга называется «Дар путешественника», ее применяют в трудовых коллективах, корпорациях, командах, в правительстве, ею пользуются частные лица – по всему миру.

«Дар путешественника» – это история о семье, которая переживает трагедию. По мере развития сюжета отец семейства, Дэвид Пондер, получает возможность путешествовать во времени и встречается с семью историческими лицами, которые тоже переживают разные испытания и злосчастья. Среди этих известных людей – Гарри Трумэн, Анна Франк, Авраам Линкольн, царь Соломон и Христофор Колумб, – и каждый из них дарит Пондеру по одному принципу, который надлежит внедрить в жизнь. Благодаря применению этих принципов жизнь Дэвида Пондера кардинально меняется к лучшему.

Итак, если вы когда-либо бывали на моем выступлении или читали мои книги, и если вы задавались вопросом, что сподвигло меня прочитать две сотни биографий, – тех самых книг, которые позволили мне вывести семь принципов, – теперь вы знаете, как было дело. Все произошло благодаря старику по имени Джонс, который заинтересовался юношей, переживавшим черную полосу, и пожалел его.

С тех пор прошло двадцать пять лет, четверть века, и я вспоминал Джонса едва ли не каждый день. Я очень надеялся, что он появится на моей свадьбе. Мне хотелось, чтобы Джонс занял место в первом ряду – там, где мог бы сидеть мой отец, будь он жив. В те знаменательные дни, когда родился сначала мой старший, а потом мой младший сын, я в одиночестве выходил из родильного дома в предрассветных сумерках, – и мечтал, что сейчас наткнусь на Джонса, который, улыбаясь, поджидает меня и готов дать совет на будущее новоиспеченному отцу. О, сколько раз я мечтал хоть часок потолковать по душам со стариком Джонсом! Но он так и не появлялся.

До прошлой недели.

Глава вторая

По правде сказать, двадцать пять лет я внимательно присматривался к каждому седовласому старцу, какой только появлялся поблизости, надеясь узнать в нем Джонса – но меня каждый раз подстерегало разочарование. Я твердил себе: «Не глупи, ведь Джонс был стар уже тогда, когда вы познакомились, так сколько же ему сейчас?» Наконец я решил, что Джонса уже нет в живых – люди столько не живут.

Однако в прошлый четверг стечение обстоятельств занесло меня в «Рыбку-улыбку», тот самый ресторан, где меня когда-то кормили на доллар в день. Владелица ресторана по-прежнему гостеприимная Нэнси, и я все так же хожу к ней на ланч, хотя теперь и плачу по полному счету. Итак, я сидел у стойки бара, лакомился сандвичем с креветками и пикировался с Уилли, который открывал устрицы. Тут подошла Нэнси.

– Привет, Нэнси, – сказал я.

– И тебе привет, – с улыбкой ответила она. – Уилли тебе не надоедает?

– Конечно, надоедает! – рассмеялся я. – Он только этим и занимается.

– Да будет заливать-то! – запротестовал Уилли, ловко открывая еще одну устрицу и выкладывая ее на блюдо. – Смотри, не обижай Уилли, а то много найдется желающих занять это удобное местечко, – приличных людей, которые никогда не обижают бедного Уилли!

Мы все рассмеялись, но, оглядевшись, я убедился, что Уилли прав. Пасхальные каникулы были в разгаре, а на побережье Мексиканского залива это означает, что в любом прибрежном ресторане яблоку негде упасть. Больше того, снаружи сидели желающие попасть внутрь и высматривали, не освободится ли заветный столик или местечко у барной стойки.

– Кстати, твой приятель снова заглянул к нам, я так рада! – сказала мне Нэнси. – Налить тебе еще чаю со льдом?

– Да, – я придвинул к ней стакан. – Погоди-ка, ты о ком? Какой еще приятель?

– Ну как же, Джонс! – ответила Нэнси и кивком указала куда-то мне за спину. – Вошел несколько минут назад вместе с Джин и Барри Хансонами.

Я раскрыл рот от изумления и не смог сдержать подступивших слез. Это не укрылось от зорких глаз Нэнси, и она неловко извинилась:

– Прости, я ничего не сказала сразу, как он вошел. По-моему, он тебя тоже не заметил – ты же сидишь спиной к двери. Я просто думала, что вы… ну… вместе.

Я лихорадочно шарил глазами по залу и, наконец, увидел Джонса в дальнем левом углу – он сидел за столиком спиной ко мне, но я узнал его по седой шевелюре и неизменному чемоданчику из коричневой кожи. Точно, Джонс! Я едва удержался, чтобы не вскочить и не побежать через весь ресторан, выкрикивая его имя.

– А он давно не появлялся в наших краях? – спросила Нэнси. – Сдается мне, целую вечность, а поди ж ты – ну совсем не изменился!

Джонс и правда ни капельки не изменился. Разве что стрижку носил покороче, да и то не особенно, а в остальном все тот же: взлохмаченные седины, джинсы, пляжные шлепанцы – конечно, уже другая, новая пара, но вроде тех, какие он носил и раньше.

Я осторожно пробрался между столиков, чтобы подойти к нему сбоку и удостовериться, что это точно Джонс собственной персоной. Да, это его профиль! Джин и Барри, мои знакомые, заметили меня раньше Джонса. Барри поднялся и окликнул меня по имени. Ясно было, что направляюсь я к их столику, и, видно, оба они решили, что я хочу с ними поболтать. Я бы так и поступил, но только не сейчас – я был сам не свой от изумления, и Джин с Барри меня не интересовали.

Подойдя вплотную к седовласой фигуре, я негромко спросил:

– Джонс, это вы?

Хотя в ресторане стоял гвалт, старик услышал меня и обернулся.

– Боже ты мой… – прошептал я и опустился на колени, чтобы обнять его, – Джонс и встать не успел. – Глазам своим не верю, это вы! Где вы пропадали? Я уж думал, что вы умерли! Я так… знаете, я теперь женат, и у меня два сына.

– Знаю-знаю, – Джонс крепко обнял меня в ответ. – Успокойся, сынок. Мы еще потолкуем как следует, успеется.

Вдруг я ощутил множество недоумевающих и любопытных взглядов, и пришел в замешательство и смущение. Похоже, даже Хансоны были озадачены, хотя, как мне показалось, озадачил их не я.

– А вы знакомы? – настороженно спросила Джин.

С учетом обстоятельств, вопрос был наиглупейший, но я подумал, что сейчас не время ее одергивать, хотя мог бы и отбрить: «Да, Джин, я вообще такой – как увижу какого старика, так сразу же бух – и на колени, и слезы градом!» Но сейчас я сдержался и просто ответил:

– Да, знакомы. Джонс – единственный на свете, кто помог мне…

– Мы с Энди познакомились много лет назад, когда он был совсем еще юношей, – поспешно перебил меня Джонс самым жизнерадостным тоном. Потом повернулся ко мне и со смешком заметил: – А ты пополнел, сынок.

– Да, сэр, – ответил я. – Я теперь лучше питаюсь. Каждый день.

– И чем же ты питаешься?

– Шумом прибоя и ветерком с видом на океан, – многозначительно ответил я.

– Вот и молодчина, – сказал Джонс, от всей души тряхнув меня за руку. – Давай договоримся, где и когда нам пообщаться попозже?

Я вдруг понял, что Джин и Барри очень не по себе, но отчего – уразуметь никак не мог. Видно, не вовремя я к ним сунулся, от чего-то отвлек.

– Да, конечно, сэр, – ответил я Джонсу. – Мне подождать вас снаружи или как? – Я всем своим видом дал ему понять, что соглашусь на любой вариант.

– Знаешь что, мне надо немножко потолковать с моими новыми друзьями, – ответил Джонс. – А мы с тобой встретимся на нашем прежнем месте часика через два, только наверху на пирсе, решено? – Он подмигнул. – Может, попрошу этих милых ребят подбросить меня туда на машине или проводить пешочком.

Главный пирс, под которым я когда-то ютился в собственноручно вырытой землянке, был примерно в миле от ресторана «Рыбка-улыбка». Его было хорошо видно отсюда, из зала.

– Отлично, – кивнул я. – До встречи через два часа.

Прощаясь с Хансонами, я вновь заметил, что они едва сдерживаются. Барри – тот просто готов был взорваться. А ведь Джонс назвал их «новыми друзьями» и «милыми ребятами». В чем дело?

За сорок пять минут до этого Барри Хансон вышел из конторы своего юриста как в тумане. На двадцать первом году брака Джин подала на развод. Она утверждала, что все еще любит его, но жить вместе больше не может. «Я чувствую, что ты меня больше не любишь», – сказала она.

Барри занимал пост президента местного филиала крупнейшего банка в штате. Он неплохо зарабатывал и с умом откладывал деньги; может, его и нельзя было назвать богачом, но долгов его семья не ведала и жила благополучно. Кроме того, Барри активно участвовал в деятельности двух общественных организаций и двух приходских комитетов. Но и это еще не все: как ни посмотри, он был прекрасным отцом для четырнадцатилетней Элизабет и десятелетнего Джареда.

С рождением младшего Джин оставила преподавание и всецело посвятила себя детям и мужу, а также волонтерской работе на побережье. Еще она пела в местном общинном хоре. Стройная, темноволосая, коротко стриженная, Джин всегда была всеобщей любимицей и обладала даром привлекать к себе.

Джин и Барри были ровесниками – обоим исполнилось сорок три, – и даже учились в одном и том же университете, хотя познакомились только через два года после выпуска, на свадьбе у общего приятеля. Они бурно влюбились друг в друга и поняли, что не мыслят дальнейшей жизни врозь, а потому не прошло и года, как они сочетались браком.

Сейчас Барри категорически не понимал, в чем дело и что нашло на Джин. Он любил ее. Он всегда любил ее, хотя, случалось, раздражался, если она не верила в его неизменную любовь. Сколько раз он говорил: «Я люблю тебя» и «Ты прекрасна», а Джин в ответ недоверчиво прищуривалась или подозрительно хмурилась? Это доводило его до бешенства, но он ничего не показывал. Барри и впрямь любил Джин. И что теперь? Развод? Барри ушам своим не верил.

Время шло к полудню. Джин бродила по дому, наводя порядок, собираясь на ланч, а сама то и дело посматривала на часы. Она договорилась пообедать с Барри, возможно, в последний раз. Нет, конечно, не в последний, поправила она себя, ведь надо будет еще встретиться и обсудить, как быть с детьми. Два дня назад Джин заявила мужу, что хочет развестись, и с тех пор оба мучились бессонницей.

Джин взяла сумочку, ключи, вышла через парадный ход и заперла за собой дверь. Спустившись с крыльца, она замедлила шаг и даже остановилась при виде куста остролиста – он так разросся, что почти перекрывал дорожку к дому. Джин отерла набежавшую слезинку, сжала губы и направилась к автомобилю. Она твердила Барри про этот разнесчастный куст целый год – да, год! И что же? Барри подстриг его? Как бы не так! И сетчатую дверь черного хода он не починил, и гараж не покрасил, хотя она его просила, и неоднократно.

Джин вывела машину из гаража, завела мотор, тронулась с места – и резко ударила по тормозам. Прямо перед ней возник какой-то седовласый старик. Нет, по счастью, Джин его не сбила, но напугал он ее до полусмерти.

В старике Джин узнала некоего Джонса, – его знал весь город: этот старик то появлялся, то исчезал. В последние несколько дней он, кажется, что-то мастерил, или вроде того, у соседей, Ширсонов, которые жили через несколько домов от Джин, во всяком случае, она видела, как он разгуливает по улице. Джин никогда с ним не заговаривала, но знала, что другие с ним общаются, и, похоже, он был всеобщим любимцем.

– Ох, простите! – сказал Джонс, приблизившись к машине и заглянув к Джин в окно. – Я не хотел вас пугать. Когда вы выезжали из гаража, я вам махал – чтобы вы меня заметили.

– Вот черт! – Джин с трудом перевела дыхание. – И вы меня простите. Я, видно, невнимательно вела машину, а надо было сосредоточиться и не витать в облаках. Просто я… я думаю о другом. Я могу вам чем-то помочь?

– Да, – с улыбкой ответил старик. – Скажите, вы, часом, не на пляж ли едете?

Джин неуверенно кивнула.

– Не хочу навязываться, но вы меня не подбросите? – спросил старик. – У меня там неподалеку встреча, и, похоже, я опаздываю. – Он помолчал, и, заметив, что Джин колеблется, просительно добавил: – Будьте так добры!

Вообще-то Джин никогда и ни за что не взялась бы подвозить незнакомца. Но старик опасений не внушал.

– Хорошо, – согласилась она, а сама мельком подумала: что сказал бы Барри? Что подвозить чужих неблагоразумно? А, какая теперь разница, что думает Барри!

– Садитесь, – предложила она. – Ваш чемоданчик как – в багажник положить?

– Нет, он маленький, я положу его на колени, – ответил Джонс, усаживаясь рядом с Джин. – Встреча у меня в ресторане, а дотуда езды всего минуты две, – «Рыбка-улыбка», знаете? Это вам по пути?

Джин попыталась улыбнуться, но получилась кривая усмешка.

– Собственно, я именно в этот ресторан и направляюсь, – ответила она.

– Отлично! Отлично! – с жаром воскликнул Джонс. – Тем лучше, значит, я вас не слишком обременю. У меня там встреча с лучшим другом.

Джин буркнула в ответ что-то невнятное, потом подумала, что получилось не очень-то вежливо и решила поддержать беседу:

– Вы ведь мистер Джонс?

– Просто Джонс, – поправил старик. – А вы – Джин Хансон, верно?

– Да, я самая. – Джин удивленно подняла брови. – Разве мы знакомы?

– Нет, – засмеялся Джонс. – Но вы – супруга Барри Хансона. А Барри – мой лучший друг.

Джин уже въезжала на парковку возле ресторана. Она ничего не ответила, но очень удивилась и насторожилась. Как? Этот старик – закадычный друг Барри? Да Барри никогда ни словом о нем не упоминал! И с какой стати Барри решил пригласить его пообедать именно сегодня, когда посторонние совершенно некстати?

Когда Джин и Джонс вошли в ресторан, Барри уже сидел за столиком в углу. Увидев седовласого старика рядом с Джин, Барри удивился: к столику направлялись оба, и было понятно, что старик твердо намерен составить Барри и Джин компанию. «Что за шутки? – озадаченно подумал Барри. – Какая-то очередная выходка Джин? Зачем она пригласила на ланч постороннего? Кажется, этого старика зовут Джонс, он мне попадался по соседству. Глазам своим не верю! Что вытворяет Джин? Я не в том настроении, чтобы терпеть подобное!»

Барри поднялся, поздоровался. Странная вышла встреча: супружеская пара на грани развода и посторонний старик, с которым ни муж, ни жена толком не были знакомы, но подозревали, что его зачем-то пригласил другой супруг.

Заказали клешни омаров, сандвичи с устрицами и холодный чай. Джонс, казалось, чувствовал себя как дома, он преспокойно улыбался. Муж и жена ждали друг от друга объяснений, а между тем напряженно перебрасывались дежурными репликами, поддерживая светскую пустую беседу. Впрочем, на несколько минут разговор прервал их общий знакомый, Энди, который подбежал поздороваться и прямо-таки вцепился в Джонса.

Когда Энди ушел, Барри посмотрел на Джин, затем на Джонса, и взял быка за рога:

– Послушайте, буду прям: я хочу, чтобы мне объяснили, что за чертовщина здесь творится!

– Это же твой лучший друг, вот ты и объясняй, – отрезала Джин.

– Кто мой лучший друг? – не понял Барри.

– Вот он! – Джин указала на безмятежного старика.

– Что? – в гневе и замешательстве воскликнул Барри. – Да я его впервые вижу. То есть видел раньше, но не знаком.

– Если быть точным, то вы правы, – согласился Джонс, – но, правда, однажды вы мне помахали в супермаркете. И как-то поздоровались со мной в церкви. Я приходил туда несколько раз.

Супруги изумленно уставились на старика, не понимая, зачем он их провел, да и провел ли.

– Однако в общем и целом я продолжаю считать, что для каждого из вас я – лучший друг. Возможно, есть те, с кем вы дольше знакомы, и уж наверняка найдется немало тех, кто нравится вам больше меня… Но сегодня, – Джонс многозначительно кивнул, – на сегодняшний день лучше друга вам не сыскать.

В этом седовласом старце было нечто такое, что гипнотизировало Хансонов, и они молча наблюдали, как старик с аппетитом принялся за следующую клешню. С умудренным видом он сказал:

– В большинстве своем люди считают, будто лучший друг – тот, кто принимает тебя таким, как ты есть. Но это чушь, и чушь отнюдь не невинная: верить в нее опасно! – Джонс взмахнул рукой. – Таким, как ты есть, тебя принимает, допустим, продавец в местной забегаловке, отпускающий тебе лимонад и гамбургер, – принимает, потому что ему на тебя наплевать. А истинному другу не все равно, какой ты, он пробуждает в тебе все самое лучшее и меряет тебя по самым строгим стандартам и меркам. – Джонс наклонил голову набок и с заговорщицким видом подался вперед, словно собираясь поведать супругам какой-то секрет. – Лучший же друг, – негромко продолжал он, – тот, кто скажет тебе правду, а мудрый лучший друг еще и поможет взглянуть на все свежим взглядом и с дальним прицелом.

– И что от нас требуется? – осторожно спросил Барри.

– О, всего-навсего ответить на вопросик-другой, – отозвался Джонс, – и внимательно послушать, что я скажу. Вы сами сможете решить, правда это или нет.

Джин и Барри переглянулись, но, прежде чем муж или жена успели сказать хоть слово, Джон заявил:

– Итак, у вас возникли сложности в браке.

Джин изумленно приоткрыла рот. Ошарашенный Барри подался вперед и спросил:

– Как вы это разузнали?

– Это все знают, – откликнулся Джонс.

Хансоны вздрогнули.

– Все?! – Барри так и ахнул. – Откуда? Каким образом?

Джонс снисходительно улыбнулся.

– Потому что вы женаты, – терпеливо ответил он. – Когда люди женаты, у них обычно и возникают подобные проблемы.

Джин и Барри растерянно молчали. Старик сказал правду, он был настолько близок к истине, что оба чувствовали себя глупо. Джин даже улыбнулась Джонсу и спросила:

– И что вы из этого вывели?

– Хм! – Джонс явно сдерживался, чтобы не рассмеяться. – Я пока еще ничего не вывел, но, коль скоро от меня требуется вывести что-нибудь прямо сейчас, скажу так. Вам следует уяснить: любой человек или находится в состоянии кризиса, или только что из него вышел, или движется к нему. А брак – естественное следствие этой закономерности. Он работает по тому же принципу. Я просто хочу, чтобы вы знали: все не так плохо, как вам кажется. Вовсе нет! И, если говорить о семейных проблемах, вы ничуть не отличаетесь от миллиардов других супружеских пар. Но, как это обычно и бывает, вам недостает свежести взгляда. На все нужно смотреть в перспективе.

– Вы уже говорили про свежесть и перспективу, – заметил Барри. – Что это значит?

Минуту-другую Джонс задумчиво созерцал супругов, затем, ничего не ответив Барри, повернулся к Джин:

– Барышня, скажите мне, – начал он, – ваш папаша был вашей матушке хорошим мужем?

Джин нахмурилась.

– Не понимаю, какое отношение это имеет к нашему браку, – процедила она.

– Прошу вас! – Джонс сделал умиротворяющий жест. – Просто ответьте на вопрос, ладно? Итак, был он вашей матушке хорошим мужем или нет?

– Думаю, да, был.

– Ваш папенька любил вашу маму?

– Да.

– А как он ей это показывал?

Джин наморщила лоб.

– Ну… – неуверенно начала она, – он старался делать ей приятное.

– Что именно?

– Например, иногда он мыл посуду, – припомнила Джин. – Занимался починками по дому. – Она окаменела лицом, метнула сердитый взгляд на Барри и добавила:

– И садом он тоже занимался, например, подравнивал кусты перед крыльцом, так что дом и сад выглядели опрятно!

Джонс посмотрел на Барри без улыбки. Он не удивился, заметив, что реплика Джин влетела Барри в одно ухо и вылетела в другое.

– А теперь, милочка, скажите мне вот что, – Джонс кивнул в сторону Барри, – как этот молодой человек обращался с вами во время ухаживания? Точнее говоря, чем он доказывал и показывал свою любовь?

Казалось, Джонс нажал потайную кнопку – Джин оживилась, ее воспоминания буквально полились рекой.

– О, Барри был просто прелесть! – она даже покраснела. – Он приходил ко мне домой и готовил, – и не раз. Если мы ужинали дома, он мыл посуду. Если что ломалось, то он все чинил… совсем как папа для мамы. А однажды Барри даже съездил к моим родителям домой, пока они были на отдыхе, и подстриг траву на лужайке! Он столько всего делал, не только это, я вам хоть сто примеров приведу! Чего только он ни делал раньше… – Джин осеклась, сияющее лицо ее погасло и нижняя губа задрожала, как у обиженного ребенка. – Но это было давно, в те времена, когда он меня еще любил… – Она заплакала. – Теперь он не понимает…

Барри зажмурился и ожесточенно замотал головой.

– Она совершенно права! Я не понимаю! – воскликнул он. – Не по-сти-га-ю! Готов признать. – Он открыл глаза, уставился на Джонса и с нажимом сказал: – Но я люблю ее! – Потом, едва ли не яростно вперился взглядом в Джин и сказал: – Я люблю тебя! – Тут же перевел взгляд на Джонса и с жаром продолжал: – Не знаю, сколько раз на дню я должен твердить этой женщине, что люблю ее или что она прекрасна или какая она замечательная! По сто раз говорю, а ей все мало. Честное слово, не знаю, что еще сделать! С ума же спятить можно! Сегодня я еще никаких решительных шагов не предпринял, но все же думаю, нам надо развестись!

Джин заплакала в голос и закрыла лицо руками. Барри засмущался, внезапно осознав, что говорил слишком громко, и теперь на них со всех сторон смотрят встревоженные и недовольные посетители. Джонс потрепал Джин по плечу и тихонько предложил супругам:

– Пойдемте-ка прогуляемся.

Хансоны вышли из ресторана как в тумане, забыв заплатить по счету, но Джонс улыбнулся и подмигнул Нэнси, сидевшей за кассой, и она их не остановила.

Уже через минуту все трое были на пляже и шагали в восточном направлении. Рыдания Джин утихли, но шла она, понурив голову и скрестив руки на груди. Барри снова рассердился:

– Что мы тут делаем? Мне надо обратно в банк!

Джонс спокойно шагал между Барри и Джин.

– Всего несколько минут, друзья, – сказал он. – Побудьте со мной еще чуть-чуть, и помните, – он слегка толкнул Барри локтем в бок, – я ваш лучший друг.

Барри раздраженно покачал головой и поднял глаза к небу.

– Бред какой-то!

Джонс пропустил его слова мимо ушей и спросил:

– Юноша, скажите мне, когда вас любят – как вы понимаете, что любимы?

– Что? – Барри остановился как вкопанный и воззрился на старика.

– Шагайте, не останавливайтесь, – мягко, но властно приказал Джонс. – Вспомните, когда в прошлом вы чувствовали себя любимым, то по каким признакам это определяли? Чем любящий вас человек выражал свои чувства?

– Словами, – отозвался Барри.

– Какими именно словами?

– Мне говорили, что меня любят.

– А если конкретнее? – настаивал Джонс.

Барри вздохнул.

– Любящая женщина говорила мне: «какой ты симпатичный», или «как ты здорово это сделал», или «ты хороший». Или просто «я тебя люблю». В таком духе.

Джонс сощурился.

– А ваша жена говорит вам такие слова?

– Раньше говорила, – буркнул Барри.

Тут подала голос Джин:

– Ему столько женщин это говорили, – у него нет нужды слушать еще и меня!

Джонс словно бы не услышал ее слов и вновь обратился к Барри:

– Если жена никогда не говорила вам о своей любви, как вы понимали, что она вас любит?

– Ну… наверно, просто допускал, что это так, – насупив лоб в раздумьях, ответил Барри. – Наверно, я считал, что она меня любит, поскольку не уходит.

– Зато теперь уходит, – сухо заметил Джонс.

Барри остановился и упер руки в бока.

– Вы к чему клоните?

Джин тоже остановилась. Джонс повернулся и теперь стоял лицом к обоим супругам.

– Еще один вопрос, – серьезно сказал он. – Ответьте на него оба, пожалуйста, хорошо? Понятно, что со времен вашего знакомства много воды утекло, как-никак, за двадцать один год брака и хорошее было, и плохое. Если бы сейчас у вас была волшебная палочка, и вы могли бы взмахнуть ею и спасти брак, и снова любить друг друга крепкой и надежной любовью, вы бы сделали это? Взмахнули бы палочкой?

Барри и Джин колебались считаные мгновения. Надежды на чудеса у них не было, но оба кивнули: мол, да, они оба согласились бы на такое чудо, будь оно возможно.

– Хорошо, – Джонс улыбнулся и глубоко вздохнул. – Отлично! Потому что все просто. Все ваши сложности сводятся к тому, что вам недостает свежего взгляда.

Барри вновь помрачнел, нахмурился и уже хотел сказать что-то ядовитое, но Джонс оказался проворнее.

– Нет-нет-не-е-е-ет, – пропел старик. – Сейчас говорю я, а вы слушаете. С точки зрения каждого из вас, вам видно только распадающийся брак. Но у меня свежий взгляд, и я вижу другое: вы не умеете общаться, только и всего! Сейчас растолкую, о чем я.

Джонс указал на Джин:

– Вы, барышня, – из Америки.

Потом указал на Барри:

– А вы, дружок, шотландец! Кто-нибудь из вас общался с шотландцами?

– Да, – кивнула Джин, – моя кузина замужем за шотландцем. Они и живут в Шотландии.

– Ее муж говорит по-английски? – самым невинным тоном уточнил Джонс.

– Конечно! – ответила Джин. – Да это было и неважно.

– В каком смысле?

– А его все равно никто не понимал, такой у него чудной выговор. Они как-то приехали вдвоем на Рождество в Штаты, так вся семья обхохоталась.

– Вот видите! – воскликнул Джонс. – Еще немного, и вы постигнете, к чему я веду. Американец говорит на том же языке, что и шотландец, но выговор у них разный, – американский и шотландский представляют собой разные диалекты, то есть наречия английского языка, настолько разные, что американцу и шотландцу друг друга не понять. Вот и вы, мои дорогие друзья, говорите на разных наречиях. Язык-то у вас общий – это язык любви, вы любите друг друга, – но разница в диалектах мешает и портит все дело.

– Барышня, – мягко обратился Джонс к Джин, – ваш супруг и впрямь любит вас, – более того, я убежден, что он очень вас любит. Но передает он вам свою любовь на диалекте словесного одобрения. Другого диалекта он не понимает. И только когда он слышит слова одобрения и похвалы, он понимает и чувствует, что его любят.

– Я ведь уже сказала – Барри куча народу расписывала, какой он замечательный, – возразила Джин.

– Так-то оно так, – с хитрецой заметил Джонс, – да только сотня не в счет, потому что Барри важнее всего вы и ваше мнение. Он-то не любит эту сотню знакомых и прежних женщин. Любит он вас. И только ваши нежные слова, одобрение и похвалы дадут ему ощущение, что он любим!

Лицо Джин просветлело: она начала понимать, в чем секрет. Джонс воодушевленно продолжал:

– К несчастью, обычно мы ощущаем, что любимы, когда получаем подтверждение любви на понятном нам диалекте, на том же, которым выражаем любовь сами. Поэтому ваш супруг делал все возможное, – снова и снова выражал любовь словами. Но вы ни в какую не понимали его, потому что не выучили диалект, на котором он пытался донести до вас свои чувства. У вас самой другой диалект, дорогая моя: вы понимаете язык действий и свершений, услуг и подвигов.

За всю свою жизнь и за годы брака Джин и Барри ни разу не испытывали того, что называется «как громом поразило». Но сейчас они поняли, каково это. Оба смотрели на Джонса, словно загипнотизированные, и больше не возражали. Джон, довольный, пустился в дальнейшие объяснения:

– Поймите, юноша: ваша жена изо всех сил старалась донести до вас свою любовь – на языке поступков. Она делала для вас все возможное. И она жаждет получить от вас ответное заверение в любви, но не на словах, а на понятном ей языке поступков. А поскольку вы не понимаете ее язык, то вам кажется, что все эти мелкие дела и маленькие услуги – сущая ерунда, и вполне достаточно слов, а жена ваша в результате ощущает себя заброшенной и нелюбимой.

Хансоны стояли, приоткрыв рты. У Джин на глазах блестели слезы.

– Он прав, – обратилась она к Барри. – Я никогда этого не понимала. Просто думала: ты ничего не делаешь для меня, потому что меня не любишь.

– И я не понимал, – признался Барри. – Даже в голову не пришло, что эти мелкие дела для тебя так важны и что они – признание в любви.

– Юноша, скажите мне, вы осилите новый диалект, помимо того, которым уже владеете? Справитесь? – поинтересовался Джонс. – Сумеете иногда помыть посуду, приготовить обед, навести порядок в доме? Может, подстричь куст остролиста у крыльца?

– Да, – тотчас отозвался Барри. – Конечно же, да!

– Барышня, – Джонс повернулся к Джин, – а как насчет вас? Вы готовы научиться новому диалекту? Сумеете раз-другой в день говорить «я люблю тебя» и прочие нежные слова?

– Конечно же, обязательно! – Джин обращалась уже не к Джонсу, а напрямую к Барри. Тот явно был тронут до глубины души. Джин обняла его и сказала:

– Прости! Я так виновата перед тобой. Я и не знала…

– И ты меня прости, – сказал Барри. – Подумать только, еще немного – и мы бы… мы бы все испортили.

– И ведь все это время вы любили друг друга! – просиял Джонс. – Видите? Вам нужно было лишь посмотреть на себя и на супруга и на положение дел свежим взглядом. Со стороны. Важна перспектива.

– Знаете, сэр, – не выпуская Джин из крепких объятий, сказал Барри Джонсу, – я очень ее люблю. Умру за нее.

– Отлично, отлично, – Джонс довольно улыбнулся, – но помните: ей вовсе не надо, чтобы вы умерли за нее. Ей надо, чтобы вы просто подстригли тот куст остролиста у крылечка.

Джин и Барри готовы были говорить с Джонсом хоть весь день напролет, но он явно сказал все, что собирался. Джонс вежливо отклонил все предложения об оплате, в том числе и натурой (едой и жильем), затем, извинившись, сообщил, что ему пора, и зашагал дальше по пляжу. Хансоны проводили его взглядами, и в этот миг особенно отчетливо поняли, как мало знают о загадочном седовласом старце. Откуда он? Увидят ли они его еще?

– Вот черт! Чемодан-то… – пробормотал Барри, когда фигура Джонса исчезла вдали.

– А что чемодан? – спросила Джин.

– Надо было хотя бы предложить ему донести его чемодан.

Глава третья

Солнце заливало пирс яркими лучами. Когда Джонс появился, я ожидал его за одним из столиков для отдыхающих. Устроился я с удобством: ноги положил на скамью, прихлебывал прохладительный напиток и наблюдал за рыбаками.

Мы еще раз поздоровались, и разговор потек своим чередом. В основном говорили обо мне, о том, как я жил и что делал после разлуки с Джонсом двадцать пять лет назад. Собственно, я не хотел говорить исключительно о себе, но Джонс уклонялся от моих расспросов. Я спросил, где он был все это время. «Путешествовал там и сям», – неопределенно ответил старик. Чем занимался? «Да так, разными делами», – был ответ. Конечно, мне не понравилось, что он напустил такого тумана, но настаивать и расспрашивать дальше я не решился.

Я пригласил Джонса погостить у меня – он вежливо отказался, но от души поздравил меня с тем, что теперь у меня есть дом. Джонс указал куда-то под пирс и с напускной серьезностью спросил:

– Иметь дом, верно, куда как приятнее, чем жить в норе?

Потом он рассказал мне про Джин и Барри. «Сынок, никаких личных тайн я не выдаю, – заверил меня Джонс, – ты все равно должен узнать эту историю, без нее мы дальше не двинемся. Да к тому же не пройдет и дня, как Барри с Джин сами начнут рассказывать каждому встречному и поперечному, что узнали».

Когда он изложил мне идею о любви, которую можно выражать на двух диалектах, я спросил:

– А диалектов всего два, или их больше, а два только у Хансонов?

– Больше. – Ответил Джонс. – Общим счетом их, как я понимаю, четыре. Да, мы все общаемся и выражаем свою любовь четырьмя диалектами. Конечно, есть еще комбинации и подвиды, но это уже частности, а основных – четыре.

– Хорошо, я уже знаю, что любовь можно выражать на языке слов и на языке поступков, – подытожил я. – А два других как называются?

– Третий язык или диалект, – это язык физического контакта, – объяснил Джонс. – Спектр тут широк: от простого похлопывания по спине до любовного акта. Слова в этом диалекте – прикосновения, поцелуи, пожатия, все такое. Те, кто изъясняется на телесном наречии, как правило, ощущают себя любимыми, если любовь к ним выражается на языке прикосновений. Иногда для них это единственный способ ощутить любовь. Любовь на словах они попросту не понимают.

– И показывают свою любовь они тоже посредством телесного контакта? – уточнил я.

– Именно так, – кивнул Джонс. – Это не хорошо и не плохо, просто другого наречия они не понимают. А потому, чтобы общение получилось, считай любого, кто изъясняется на наречии телесного контакта, кошкой.

– Как так – кошкой? – удивился я.

– Кошки практически полностью общаются на наречии телесного контакта, – растолковал Джонс, ухмыляясь от уха до уха как Чеширский кот. – Кошке, по сути дела, не так важно, что ты говоришь или делаешь. Она может пойти на зов, может не пойти, все зависит не от слов. Кошке надо, чтобы ее гладили, за ухом чесали, – так она поймет, что ее любят. А как кошка выражает любовь? Трется об тебя спинкой или мордочкой, тычется носом, задевает хвостом. Она как бы говорит «потрогай меня». Вот и люди такие бывают, – совсем как кошки.

– А ведь и верно! – восхищенно воскликнул я. – Потрясающе. Каков же четвертый диалект, он же наречие?

– Четвертое наречие – наречие времени. Для тех, кто изъясняется на нем, любовь измеряется в совместно проведенном времени. Подобным людям неважно, касаешься их или нет, говоришь с ними или нет, делаешь что-то для них или нет. Им важно лишь, проводишь ли с ними время.

– Ну, ты-то не из таких, Энди, – добавил Джонс, – однако у меня к тебе вопрос. Жена никогда не говорила тебе ничего вроде: «Жаль, что мы так мало времени проводим вместе» или «Ты так мало уделяешь мне времени»?

Я неуверенно кивнул. Кажется, я начинал понимать, к чему клонит Джонс.

– Да, вообще-то она так говорит. Между прочим, работаю я на дому, и всегда на подобные претензии думал: «Ну какого черта, что значит – „ты мало бываешь со мной“, я же целый день дома, чего тебе еще? Я тут, под боком, разве я мало уделяю тебе времени?»

– О да, ты весь день тут, под боком, дома, – подтвердил Джонс и назидательно поднял палец: – Но! Сынок, ты дома, однако не с женой. Ты погружен в работу. А жена твоя подразумевает время, которое ты проводишь с ней, посвящаешь ей все свое внимание безраздельно. Улавливаешь разницу? То-то же. Ей требуется твое безраздельное внимание, потому что именно в нем твоя жена измеряет любовь. Только когда вы вместе и ни на что не отвлекаетесь, она получает возможность выразить тебе любовь на своем наречии – наречии времени и внимания. И если ты хочешь, чтобы жена была с тобой счастлива и чувствовала себя нужной и любимой, ты просто обязан научиться ее наречию любви. А именно – будь любезен, научись выкраивать время, когда ты будешь заниматься только ею, ни на что не отвлекаясь. Слушать, как она делится с тобой своими мечтами, заботами и соображениями.

– Скажу откровенно, я чувствую себя идиотом, – что никогда не понимал эти тонкости, – признался я.

– Не надо, – Джонс умиротворяюще махнул рукой, – не казнись и не убивайся. Откуда бы тебе их знать и понимать? Нас же как воспитывают? Приучают к мысли, будто все люди одинаковы, такие же, как мы. А люди-то все разные. Но теперь, когда ты знаешь секрет четырех наречий любви…

– Теперь я смогу принять меры! – я умолк, переваривая услышанное, и вдруг меня осенило: – Послушайте, вы сказали, будто люди, которые понимают язык прикосновений, – они вроде кошек, – я лукаво улыбнулся. – А с каким животным ассоциируются те, кто ценит время и внимание, которое им уделяют? Можете сказать?

Джонс склонил голову набок.

– Могу, сынок, – ответил он. – Тех, кто измеряет любовь во времени и внимании, я всегда уподоблял канарейкам. Канарейке надо, чтобы хозяин был с ней и не отвлекался. Птичка, по сути дела, даже не замечает, кто ее кормит и меняет ей воду. Канарейке неважно, что ей говорят, потому что человеческий язык она не понимает. Физической ласки и вообще касаний ей совершенно не надо. Зато птица счастлива, если ты просто сидишь и слушаешь, как она распевает. А если на канарейку не обращать внимания, она зачахнет. Не от голода и жажды, а от недостатка внимания и любви.

– А кто тогда я, а? – спросил я, пристально глядя в лицо старика.

– Ты, мой милый, – не кто иной, как щенок, – с ласковой и мудрой улыбкой ответил Джонс. – Уверен, что ты чувствуешь себя любимым, когда тебя хвалят и говорят тебе ласковые слова.

– В точку! – расхохотался я. – Но почему именно щенок, а не взрослая собака?

– А ты подумай, поразмысли хорошенько, – посоветовал Джонс. – Вспомни, как ведет себя щенок, если сказать ему «ах ты, хороший пес, умница, молодец!» Он не просто виляет хвостом – он виляет всем телом и улыбается до ушей и повизгивает от счастья. А как лучше всего обучить щенка командам? Конечно, похвалой! Но должен предупредить любого, кто воспитывает щенка или имеет дело с человеком, понимающим любовь как похвалу и доброе слово. Для щенков или для таких людей нет ничего ужаснее и убийственнее, чем резкие слова и осуждающий тон! Когда щенка ругаешь, он прижимает уши и стелется брюхом по земле и поджимает хвост. И люди, для которых любовь измеряется в ласковых словах, не выносят брани и повышенных тонов, сарказма и ледяного голоса.

– Так, так, понял, значит, люди делятся на щенков, канареек и кошек, это уже три вида наречий любви, – я загибал пальцы. – А какое животное соответствует четвертому, – ценителям практических действий? Таким, как Джин, для которой признаться в любви – значит вовремя подстричь куст остролиста у крыльца?

– Джин и такие, как она, – это золотые рыбки, – уверенно отчеканил Джонс.

Я рассмеялся.

– Вот уж она обрадовалась бы, если бы это услышала! – воскликнул я.

– А ты, конечно же, ей обязательно расскажешь! – поддел меня Джонс, блеснув глазами.

– Джонс, – все еще смеясь, ответил я, – да я всем расскажу!

– Что ж, – Джонс философски пожал плечами, – возможно, людям эти знания пригодятся, и не только семейным парам, а всем вообще будет от них польза. Когда знаешь про четыре диалекта-наречия и умеешь определять, кто на каком изъясняется, тебе становится легче общаться с детьми, друзьями, даже коллегами. Да-да, потому что каждый из нас, независимо от возраста, пола, отношений с другими, обязательно принадлежит к одному из четырех типов и изъясняется на каком-то из диалектов. И если бы мы понимали все четыре диалекта и владели ими, мы бы лучше ладили между собой, и мир стал бы прекраснее.

Я подумал минутку-другую, потом вспомнил, что хотел спросить.

– Джонс, скажите, а почему Джин – именно золотая рыбка?

– Как я уже сказал, «золотыми рыбками» я называю тех, кто понимает любовь, выраженную не словом, а делом, и сам выражает ее не словом, а на деле. Эти люди не реагируют на прикосновения и ласку, не замечают их. Не знаю даже, слышат ли они по-настоящему похвалу и нежные слова или пропускают мимо ушей, но, по-моему, похвалы и нежности им ничего не дают. Что касается внимания и времени, которое им уделяешь, «золотые рыбки» даже не замечают, тут ты или нет. Золотой рыбке нужно лишь, чтобы ты кормил ее и чистил ей аквариум. Ах да, и, раз уж ты здесь, поправь камушки вон в том углу аквариума, а то они что-то криво лежат!

Я захлебнулся от смеха.

– Ах, Джонс, как это все точно подмечено!

– Ну, я долго наблюдал, многие годы, и у меня было время отточить формулировки, – скромно заметил он. Нужно просто посмотреть на человеческие отношения свежим взглядом. – Он встал, потянулся и сказал: – Ого, дело уже к вечеру. Думаю, тебе пора домой – провести время с прелестной супругой, не отвлекаясь ни на что другое.

Я поспешно поднялся и уже готов был откланяться, но тут меня остановило одно соображение. Я чувствовал, что в неоплатном долгу перед этим удивительным стариком, а ведь я ничегошеньки о нем не знаю. И все-таки я был уверен, что люблю его, а он – меня.

– Джонс, – начал я, – вы точно уверены, что не хотите поехать ко мне домой и…

– Спасибо! – прервал меня Джонс. – Сынок, я ценю твое предложение, правда же. Но со мной все хорошо. Я не голоден, мне не холодно. Не беспокойся за старика. И вообще у меня уже время поджимает – назначена следующая встреча. Так что беги, дружок, ладно? – он улыбнулся, подхватил свой неизменный потертый чемоданчик и зашагал рядом со мной прочь с пирса.

Уже на парковке, подходя к своей машине, я спросил:

– Мы еще увидимся? Я хочу сказать, пока вы тут, в наших краях.

– Ну конечно же! – воскликнул Джонс. – Я еще нескоро уеду. Посматривай – увидишь меня. – Он провел ладонью по своей футболке и джинсам. – И по наряду сразу меня признаешь!

Глава четвертая

Джонс миновал пляж и углубился в городской парк. Уже через час спустились сумерки, в потемневшем небе заиграли алые и фиолетовые отсветы заката, оттеняя своей красотой симфонию ночных звуков: хор сверчков и лягушек. Джонс даже остановился на мостике в парке, чтобы послушать, как они распевают в болоте. Потом над головой у него что-то мягко прошумело, он посмотрел вверх и увидел, как мимо пролетела сова, отправляясь на ночную охоту. Джонс двинулся дальше, потом замедлил шаг и услышал, как где-то неподалеку плеснула в водоеме крупная рыба – или же скромных размеров аллигатор.

Он осмотрелся, по некоторым признакам определил знакомое, давно облюбованное место, подошел к старой сосне, положил на землю свой потрепанный чемоданчик и уселся на него, прислонившись к шершавому стволу дерева. Рядом проходила дорога, но движение на ней было не очень оживленное, – тут ездили в основном местные жители, когда хотели срезать путь к федеральному шоссе номер 59. Туристы же сюда не заглядывали.

Джон не чувствовал усталости. Тем не менее, он прикрыл глаза…

…Уокер Майлс редко ездил этой дорогой, и нынче вечером тоже вряд ли выбрал бы этот маршрут, если бы на светофоре перед пляжем не загорелся красный свет. Уокер знал, что ждать тут придется долго, поэтому свернул направо и поехал через парк на своем небольшом «седане».

Автомобиль плавно катил по извилистой дороге, а Уокер размышлял о своей жизни. Он работал в фармацевтике, занимался продажами. В пятьдесят три года он вновь стал холостяком, – два месяца назад развелся, и это был уже его второй брак. Уокер переехал в приморский городок в надежде начать жизнь с чистого листа. Когда-то раньше он приезжал сюда в отпуск, и ему всегда было здесь хорошо, а потому Уокер рассудил, что и жить здесь постоянно будет приятно, – вдруг тут его поджидает шанс на счастье? В конце концов, ему только и оставалось надеяться, что на шанс. Во всяком случае, именно с таким настроем Уокер теперь шел по жизни: думал, что повезти ему может лишь чудом. И в таком настроении он пребывал постоянно, – оно стало его мировоззрением. Уокер воспринимал счастье как неуловимую добычу, которая постоянно ускользала у него из рук, стоило подкрасться поближе. Мысли его вечно были заняты разбором собственных ошибок на личном и профессиональном фронте, – Уокеру казалось, будто вся его жизнь и есть сплошная ошибка. В последнее время он уже подумывал о самоубийстве.

Первая жена Уокера, Кендра, ушла от него, заявив на прощание, что не может больше жить с человеком, который ведет себя, как ослик Иа-Иа из книжки про Вини-Пуха. Вторая, Дебра, на прощание тоже помянула недобрым словом персонаж из детской книги, но другой: «Уокер! Нельзя на все смотреть так мрачно, как Голлум в темной пещере, и во всех видеть врагов! Надеюсь, когда-нибудь ты это поймешь».

Но сегодня Уокер снова пребывал в депрессии, – о, состояние было более чем знакомое, – и к тому же очень устал.

Он включил фары и пересек первый парковый мостик. Сразу за мостом Уокер заметил, что в нескольких шагах у дороги под могучей сосной сидит какой-то человек. Похоже, бродяга, подумал Уокер, да какой дряхлый, – совсем древний старец. В общем, ничего лестного Уокеру в голову не пришло. Он совершенно не собирался останавливаться и уж тем более тормозить, поэтому, когда неожиданно для себя все-таки остановился, то мысленно спросил: «Что ты делаешь?!»

Минуту-другую Уокер просто сидел в машине. Затем тяжело вздохнул, покачал головой, посмотрел в зеркало заднего вида и дал задний ход, бормоча себе под нос: «Ну ты и идиот!» Когда машина поравнялась со старым бродягой, Уокер опустил стекло и всмотрелся в сумрак.

Старик, приветственно помахав рукой, сказал:

– Привет! Как дела?

– Вам нужна помощь? Все хорошо? – откликнулся Уокер.

Старик не ответил. Поднялся, взял чемоданчик, на котором сидел, и направился к машине.

Уокер поспешно поднял стекло, оставив только маленькую щель. Каждая клеточка так и кричала ему: «Уезжай поскорее! Тут что-то нечисто! Как бы чего не вышло!» Но, сам не зная почему, Уокер не тронулся с места.

– Простите, – мягко сказал старик, остановившись возле машины. – Вы что-то спросили? Я на старости лет стал туговат на ухо.

– Я… э… – Уокер посмотрел на старика. Белоснежные седины и ярко-голубые глаза в сумерках как будто светились.

– Простите, что? – повторил старик.

– Гм… я просто хотел спросить, не нужна ли вам помощь, – выдавил Уокер.

– Эх! – вздохнул старик и покачал седой головой. – А кому она не нужна-то? Всем нужна! Кого ни возьми!

– Извините, не понял…

– Ах, молодой человек, вам не за что извиняться, – прервал его старик. – Я поеду с вами. – С этими словами он распахнул дверцу и уселся в машину к Уокеру, прежде чем тот успел возразить. Чемоданчик старик удобно устроил у себя на коленях.

Уокер растерялся: то ли рассердиться и выставить незваного попутчика вон, то ли выскочить из машины самому? Он был совершенно уверен, что запер все дверцы, но поди ж ты – старик умудрился открыть машину!

Пока Уокер мешкал, старик приветливо протянул руку и представился:

– Джонс, просто Джонс, без «мистера».

Потом он широко раскрыл глаза, словно увидел Уокера в первый раз, и сказал:

– Э, да ведь вы – Уокер Майлс. Простите, что сразу не признал – темновато тут.

Уокер наморщил лоб:

– А… разве мы знакомы?

– Не-ет, – нараспев протянул Джонс, – но я видел вас в конторе у доктора Сарека неделю назад. Вы-то меня не припоминаете, но я слышал, как он назвал вас по имени, а у меня память на имена отменная, и на лица тоже.

Уокера все еще терзали смутные сомнения. По роду службы он обходил всех докторов в околотке, в том числе и Криса Сарека, но обыкновенно не обращал внимания на лица других посетителей в приемной, будучи сосредоточен на работе. Может, старик болен, потому и ходил к доктору Сареку?

– Вы вроде говорили, вам нужна помощь? – напомнил Уокер.

Джонс с невинным видом захлопал глазами.

– Правда? О… ну, подбросьте меня до Фолли. Вы ведь туда едете?

Уокер погасил свет в салоне и тронул машину с места, подозрительно косясь на странного старика.

– Да, я еду в Фолли, – ответил он, набирая скорость. – Куда вас подвезти, есть предпочтения?

– В общем, все равно. Никаких предпочтительных предпочтений у меня сегодня нет, – весело ответил Джонс и даже хмыкнул, потом заметил, что Уокер в ответ и не улыбнулся. Тогда Джонс попробовал другой прием.

– Знаете, однажды я стал свидетелем примечательной сцены. Это было в Чикаго, как сейчас помню. Я видел, как некий мужчина погнался за чьей-то шляпой, которую сдуло ветром на мостовую. И его сшибла машина. Насмерть.

Уокер содрогнулся, неприязненно глянул на старика и спросил:

– С какой стати вы мне такое рассказываете?

– По-моему, это поразительно, – откликнулся Джонс, глядя прямо перед собой, – поразительно, что можно потерять все, погнавшись за сущим пустяком.

Минуту-другую и водитель и пассажир безмолвствовали. Яркий свет фар прошивал темноту парка, озаряя деревья и кустарники. Уокер вел машину с сосредоточенным видом, и со стороны могло показаться, будто он всецело занят только поворотами, переключением скоростей и так далее, но на самом деле он никак не мог опомниться от услышанного. Уокер поудобнее перехватил руль и со вздохом ответил:

– Да уж, эта формулировка как нельзя лучше подходит ко мне.

Джонс поудобнее устроился на сиденье и прищелкнул языком.

– Она кому угодно подходит – у каждого бывают такие времена. Но почему вы сказали, будто эта история о вас?

Мысли Уокера путались. Он был неглуп, умел здраво рассуждать, происходил из хорошей почтенной семьи. Он сам не понимал, какой порыв заставил его посадить в машину незнакомого старика, – искал и не находил своему поступку рационального объяснения. А теперь он чувствовал, что вот-вот распахнет перед незнакомцем душу и поведает тому самые потаенные мысли. Не хочет, но поведает. У Уокера возникло непривычное ощущение – он как будто смотрел на себя со стороны. Не он, а кто-то другой вел этот разговор с незнакомцем. Рассудок и логика твердили Уокеру: «Молчи, не выдавай свои секреты», но что-то, что было стократ сильнее, внушало ему доверие к незнакомцу. Уокер расслабился и излил Джонсу душу так, словно знал его многие годы.

Уокер рассказал старику о своем детстве, о том, каково быть младшим из троих детей; поведал об отцовском запойном пьянстве. Потом он рассказал Джонсу об обоих своих браках, о том, как менял одну работу на другую, и везде поначалу преуспевал, но в конечном итоге приходил к провалу, потому что не умел быть счастливым. Уокер говорил и говорил, точно с задушевным старым другом.

Когда Уокер закончил свою исповедь, они с Джонсом допивали уже четвертую порцию кофе в «Вафельном кафе». Уокер очнулся и вновь изумился сам себе: как это его угораздило сюда попасть, да еще излить все свои страхи и терзания этому незнакомому старикану? И все же сердце подсказывало: Джонс – все равно что потерянный и обретенный друг давних лет.

– В какой-то степени мне кажется, что я всегда чувствовал себя неудачником именно из-за отцовского алкоголизма, – признался Уокер.

– Что ж, – преспокойно отозвался Джонс, – возможно, ваш папаша пил потому, что вы были неудачником. – Он рассмеялся и шутливо заслонился руками, будто Уокер мог его стукнуть. – Шучу, шучу, сынок, ты уж не сердись, – ничего, что я на «ты»?

Уокер не знал, оскорбиться или нет.

– Послушай, юноша, – посерьезнев, продолжал Джонс. – Твой отец и все его проблемы – это уже в прошлом. Он скончался, его уже нет, а ты все еще тащишь его за собой, волочешь на себе этот груз «мой-папа-алкоголик»! Сбрось балласт! Хватит! Не позволяй твоей жизненной истории управлять твоей судьбой! Прошлое не должно влиять на настоящее и будущее!

– Знаю, знаю, – прикрыв глаза, сдавленно ответил Уокер. – Все это я знаю. И прекрасно понимаю, что мне не следует столько думать о прошлом. И беспокоиться столько – нездорово и неправильно, понимаю. Больше скажу, я знаю, что, по сути дела, у меня и серьезных поводов для депрессии-то нет… – Уокер открыл глаза и вперил взгляд в Джонса, и на лице у него было написано, что весь гнев, обида и тоска, которые накопились за полвека, вот-вот выплеснутся наружу. Он весь кипел. Ему хотелось заорать в полный голос, но он обуздал себя и негромко сказал: – Я все осознаю и все понимаю. Но мне… просто не перестать. Эти чувства разрушили мою жизнь. – Он с трудом сглотнул, потом хриплым шепотом закончил: – Я… я не знаю, как жить дальше. Не знаю, что делать.

Джонс протянул руку и ласково потрепал Уокера по плечу. Тот мгновенно расслабился, и его прерывистое дыхание стало глубоким и спокойным.

– Погляди-ка мне в глаза, сынок, – сказал Джонс, и Уокер повиновался.

– Тебе вовсе нет нужды принимать какие-то решительные меры, раз тебе так худо, – сказал Джонс. – Ты делаешь муху из слона, поверь. На самом деле, как и многие другие проблемы, твоя – вовсе не так велика, как тебе кажется. Ясно?

Уокер послушно кивнул.

Джонс глубоко вздохнул и заговорил дальше, уже не с таким нажимом.

– Сынок, тебе всего и надо, что понять два важных момента насчет своих чувств. И уяснить один важный момент насчет того, что предпринять дальше. Один, два, три – не так уж и много, да? Итак, пункт первый, про чувства. Запомни: тревожишься и изводишься и боишься ты потому, что ты умен.

Уокер удивленно приоткрыл рот и откинулся на спинку диванчика. Такого он не ожидал.

– Погоди возражать, – мягко предупредил его порыв старик, будто прочитав мысли Уокера как открытую книгу. – Я ничего не преувеличиваю и не придумываю. И не пытаюсь тебе польстить. Я просто помогаю тебе взглянуть на положение дел свежим взглядом, под другим углом. Ты же прекрасно соображаешь и умеешь логически мыслить, сынок. Так что посиди спокойно и послушай, что тебе скажет старый Джонс. Потом еще рад будешь.

Джонс улыбнулся, отпил кофе и продолжал с новыми силами:

– Как я уже сказал, ты тревожишься и изводишься, потому что ты умен, голова у тебя отлично варит. – Джонс оглянулся вокруг, будто опасался, что кто-то подслушает важный секрет, и, понизив голос, добавил: – Те, кто поглупее, – они и тревожатся меньше. И ничего не боятся.

Уокер в недоумении наморщил лоб, и Джонс поспешно объяснил:

– Вот в чем штука, сынок: те, кто поумнее, они обычно изобретательнее, у них больше творческих способностей, и воображение у них работает бурно. А если кто не ведает страха – так он просто тупица без воображения. Согласен?

Уокер все еще не понимал, к чему клонит Джонс.

– Ну, пожалуй, да, – неопределенно откликнулся он.

– Именно поэтому умники всегда попадаются в ловушки, которые расставляют им страх и тревога. Страх и тревога – тьфу, что за пустая трата драгоценных сил воображения! И ведь так получается у многих. Если ты умен и фантазия у тебя работает будь здоров, то ты легко можешь вообразить все те ужасы, которые могут стрястись, – беды, неприятности и прочее. Обдумываешь любой вариант развития событий, заглядываешь в будущее – и запросто воображаешь худшее. Ты понял, о чем я?

Уокер сосредоточенно закивал в такт словам Джонса, и на усталом измученном лице его впервые проступило слабое подобие улыбки.

– Точно, это про меня. Не про умника, а про фантазию и худшие варианты. Всегда их себе рисую в красках, вижу как наяву, а остановиться – не могу!

Джонс замахал на него руками:

– Я понял, понял. В любом случае, глупцам живется легче. Человек без воображения ничего не боится, потому что ему не представить себе беду, напасть, неприятность. Он ни о чем не беспокоится! А все потому, что глуп как пуп! Ты же сам наверняка видел разные там телепередачи, где участников берут «на слабо». Один выкидывает какой-нибудь рискованный трюк и говорит: «Ну, полюбуйтесь-ка на меня!» А второй, дурак набитый, страха не знающий, говорит: «Ого! Да ведь и я так могу!» И ему не представить себе ужасные последствия. Оба идиота хороши, но второй – глупее, потому что у него воображение не работает.

Уокер громко засмеялся, вторя смеху Джонса.

– Да, пожалуй, вы правы! – воскликнул он.

– Конечно, я прав, – твердо сказал Джонс. – Умные люди, такие, как ты, постоянно тратят могучую силу своего воображения попусту – растранжиривают ее на тревоги и страхи, а ведь не затем эта сила им дана. А умники кричат «пожар!», когда даже дыма, и то не видать. Тревожатся сверх всякой меры, себя изводят и других изводят.

– Скажите, так как же мне отключить эти страхи? – заинтересовался Уокер. – Как заставить воображение работать в правильную сторону? Тут ведь в чем закавыка: я опасаюсь таких бед, которые, рассуждая логически, со мной и приключиться не могут, да и мыслям о них в моей голове вроде бы неоткуда взяться.

– Сынок, если ты логически понимаешь, что этим сомнениям и страхам в твоей голове не место и взяться им неоткуда, то и победить их легче всего именно логикой, – назидательно сказал Джонс.

Уокер выслушал этот совет очень внимательно, но потом замотал головой.

– Не понимаю! – печально сказал он.

– Со временем поймешь, – заверил его Джонс. – Пока что запомни два важных пункта, которые тебе надо знать о своих чувствах. Первый: ты подвержен повышенной тревожности, потому что умен и обладаешь живым воображением. Второй: эти тревожные мысли можно победить только силой логики.

Джонс устроился поудобнее, облокотился на стол и, пристально глядя в лицо собеседника, продолжал:

– Когда наше сознание затапливают страхи и тревоги, мы начинаем бессознательно вычислять и прикидывать возможные варианты развития событий. «Это может случиться на самом деле!» – говорим мы себе. Или: «А что, если стрясется то-то и то-то?». – Джонс подался еще ближе к Уокеру. – И вскоре мы доводим себя до того, что катастрофа кажется нам неизбежной, а нашу волю и разум парализует страхом и ужасом. Тогда мы перестаем соображать, не можем толком работать, да и отношения с людьми рушатся. Мы сами вообразили свой путь к саморазрушению. Знай, сынок, это происходит с множеством умных людей, наделенных живым воображением. Это произошло и с тобой. Теперь тебе надо всего лишь одолеть отрицательную логику положительной логикой, отучить свой разум и воображение, чтобы они перестали рисовать возможные катастрофы и несчастья. Перенастрой, перенаправь свой рассудок, чтобы он подсчитывал шансы, а не живописал тебе возможные кошмары. Приучившись подсчитывать шансы, ты в скором времени убедишься, что можешь достаточно точно вычислить вероятность того или иного события. И многие ужасы и беды, которых ты страшился и которыми изводил себя, окажутся маловероятны: ничтожен шанс, что они тебя постигнут, а значит, и бояться их нечего!

Джонс окликнул проходившую мимо официантку, попросил у нее ручку и сказал Уокеру:

– Давай попробуем кое-что подсчитать по части разных бед, которых ты боишься. – Он написал что-то на салфетке и показал ее Уокеру. Там значилось: «40 %». – Видишь, – Джонс посмотрел на Уокера, – сорок процентов тех бед, которые ты воображаешь, с тобой случиться не могут.

Джонс написал на салфетке следующую цифру: «30 %», и пояснил:

– Тридцать процентов того, что внушает тебе ужас, с тобой уже случилось, эти беды остались в прошлом. И, сколько бы ты ни тревожился, твое беспокойство никак не изменит того, что уже случилось. Потому что прошлое неизменно, верно?

Уокер серьезно кивнул.

На салфетке возникла новая цифра: «12 %».

– Двенадцать процентов приходятся на долю ненужных тревог о здоровье, – растолковал Джонс. – Незачем без нужды воображать самое худшее, как только у тебя заныл зуб или заболела нога. Мы же как привыкли думать? «Что-то голова болит – ой, не иначе у меня опухоль мозга, кошмар, спасите-помогите, жизнь кончена». Или: «Ой, что-то сердце кольнуло. Все, инфаркт, мне крышка, я покойник, ведь мой папа умер от сердечного приступа в 60, а мне уже 59!» – передразнил Джонс, потом глянул в лицо Уокеру: – Ты меня понял, сынок?

– Да.

– Хорошо, продолжаем наши подсчеты. Десять процентов положим на всякие ерундовые тревоги в духе: «Ах, ох, что люди подумают, что соседи скажут?» – Джонс написал на салфетке очередную цифру. – Люди могут думать что им заблагорассудится, мы на это повлиять никак не в силах, верно?

Уокер внимательно пересчитал цифры на салфетке, склонив голову набок, потому что видел их перевернутыми.

– Если я правильно подсчитал, остается восемь процентов, – заметил он. – На что идут эти восемь?

Джонс многозначительно поднял палец:

– А вот восемь процентов приходится на обоснованные тревоги, – почти по слогам сказал он. – Смекаешь, сынок? Всего восемь! Но я тебе вот что скажу: и с этими тревогами, которые имеют под собой почву, можно справиться. Главное, чтобы силы были. У большинства людей почему нет сил побороть обоснованные тревоги? А потому, что все силы растрачены на пустопорожние страхи перед напастями, которые с ними случиться не могут или которые не поддаются никакому контролю и от человека не зависят.

– Ой, это прямо мой портрет! – криво усмехнулся Уокер.

– Нет, сынок, это уже больше не про тебя, – возразил Джонс. – Если ты прекратишь изводиться и терзаться насчет 92 % бед и неприятностей (малореальных, не поддающихся контролю, или же связанных с мнением окружающих), у тебя будет предостаточно сил, чтобы одолеть тревоги обоснованные. Уразумел?

– Да, – кивнул Уокер.

– А теперь скажи-ка мне, о чем ты первым делом думаешь, как проснешься поутру? В первые минут десять?

Уокер растерянно развел руками.

– Ну… какие дела предстоят, кому позвонить, – в таком духе.

– И это главные задачи, с которыми ты сталкиваешься в течение дня? Главные поводы для переживаний?

– Да, именно так.

– Понятно, – откликнулся Джонс. – Я не призываю тебя перестать думать о предстоящих делах. Просто предлагаю разбавить эти мысли кое-какими другими. С сегодняшнего дня положи у постели ручку и блокнот, и впредь всегда держи их у изголовья, сынок. Как проснешься, сразу хватай их и носи с собой первые десять минут после пробуждения, куда бы ты ни пошел. Я хочу, чтобы в этом блокноте ты записывал все, за что благодарен жизни и судьбе. Можешь записывать имена, названия предметов, явлений, чувства… что хочешь. Не забудь включить в свой перечень крышу над головой и чистую постель, потому что миллионы людей по всему миру и того не имеют. Будешь завтракать или не пожелаешь завтракать – вспомни о миллионах, которые сидят без куска хлеба и рады бы позавтракать, да нечем. Будешь составлять свой список, прояви широту и изобретательность мысли, сынок, и не забудь ни одного повода для благодарности. И ничего, что ежедневно ты будешь записывать одни и те же пункты – про крышу над головой и верный кусок хлеба. Пиши, пиши, обязательно все записывай! Только вспомнить – недостаточно, без записи фокус не сработает. – Джонс широко улыбнулся. – Но это ты и без меня понимаешь. Ведь, в конце концов, с кем ты сражаешься? С собственным воображением!

Джонс откинулся на спинку диванчика и положил ручку на стол, всем своим видом давая понять, что важное дело окончено и разговор подходит к концу.

– С сегодняшнего дня ты заживешь по-новому, сынок, и почувствуешь себя совсем иначе, – заверил он Уокера. – Многие из тех, кто терзается тревогами и страхами, жалуются, мол, никак им не сосредоточиться, мысли, дескать, блуждают. А поэтому у них и работа из рук валится, и семьи рассыпаются, и отношения с людьми портятся. Но это неверно. Человек, снедаемый тревогой, очень даже может сосредоточиться! Разве не очевидно? Когда он о чем-то тревожится, он еще как сосредоточен – только на своей тревоге, а не на чем-то дельном и положительном. Итак, сынок, – Джонс потрепал Уокера по руке, – ты теперь во всеоружии. Я тебя научил подсчитывать процентное соотношение и вероятности. И отныне ты будешь сосредоточен только на том, что тебе самому по силам контролировать. И больше не будешь ведать ни печали, ни страха. Живи, благодаря судьбу! Пусть каждый твой день на этой земле будет исполнен благодарности. Я тебе так скажу: ни печаль, ни депрессия в благодарном сердце всходов не дадут, завянут там на корню.

– А теперь сходи-ка прогуляйся, сынок, – энергично велел Джонс, указав Уокеру на дверь туалета.

Уокер послушно встал и всмотрелся в лицо старика. Потом робко положил руку ему на плечо.

– Спасибо вам, Джонс, – прерывающимся от волнения голосом произнес Уокер. – Если бы я не встретил вас сегодня вечером, меня бы…

– Иди-иди, – Джонс похлопал его по руке. – Я знаю. На здоровье.

Когда через две минуты Уокер вышел из туалета, оказалось, что счет уже оплачен, а старик исчез.

Глава пятая

– Знакомы ли вы с Джонсом? – спросил меня Роберт Крафт, когда мы стояли на ступеньках клуба «Крафт Фармз» – одного из лучших гольф-клубов на побережье, владельцем которого и был Роберт. Сегодня я приехал в этот клуб пообедать.

– Да, знаком, – ответил я, всматриваясь туда, где неподалеку, со своим неизменным чемоданчиком, стоял Джонс, окруженный молодежью. Парни и девушки ловили каждое его слово. С виду им можно было дать лет восемнадцать-двадцать. – А что это за молодняк там толпится?

– Носильщики, официанты, газонокосильщики, садовники… Те, у которых сейчас смена закончилась или еще не началась. – Роберт усмехнулся и добавил: – Ну, может, найдется там и парочка таких, которым сейчас полагается работать, но это ничего.

– А вы откуда Джонса знаете? – поинтересовался я.

– Через папу, – ответил Роберт, не сводя взгляда с кружка молодежи, тесно обступившей седовласого старика. – Когда-то, когда папа еще не был знаком с мамой, Джонс помог ему выпутаться из одной неприятной истории. – Роберт повернулся ко мне. – Вообще-то ничего серьезного Джонс тогда не сделал. Просто наговорил всякого вроде «надо просто иначе посмотреть на ситуацию», вот и все. Но папа почему-то на всю жизнь запомнил его слова, да и его самого.

– Джонс вам часто тут попадается? – спросил я.

На лице у Роберта возникло какое-то непонятное выражение.

– А вам? – парировал он.

Мы рассмеялись.

– Я первый спросил! – воскликнул я.

Роберт оглянулся на старика и ответил:

– Знаете, как-то я спросил папу, как выглядел Джонс, когда был помоложе. Так папа ответил: «А он всегда был такой же», – Роберт показал в сторону старика. Потом вспомнил про мой вопрос и продолжал: – Джонса я видел раз десять, двенадцать. В общем, в десяток заходов, пожалуй.

– Что значит «заходов»? – не понял я.

– Как вам сказать… он появляется, какое-то время мелькает здесь, а потом раз – и исчезает неведомо куда. Иногда он исчезал на целую вечность, и я успевал о нем забыть. Но Джонс всегда возвращается.

Роберт широким жестом обвел здание клуба и расстилавшиеся вокруг зеленые поля для гольфа.

– Знаете, ведь все это придумал и устроил папа, – сказал он. – Раньше тут были просто цветущие поля – здесь выращивали гладиолусы на продажу. Когда несколько лет назад я принял у папы все дела, он мне сказал, чтобы я беспрепятственно пускал сюда Джонса. Мол, пусть он тут пасется, не мешай.

– Да вы что?

– Именно так. Джонс в гольф не играет. Просто бродит по клубу и беседует с посетителями. Иногда я вижу, что он в ресторане сидит, а не то возле какой-нибудь площадки, и всегда он с кем-то толкует, да серьезно так! Где Джонс ночует, я понятия не имею. Да и спит ли он вообще. По крайней мере, ночует он не у нас в клубе… – Задумчиво сказал Роберт. – Мы, правда, пытались его угощать за счет заведения, – подкармливать, прямо скажем. Но он всегда сам за себя платит. Официанты говорят, чаевые он оставляет королевские, очень щедр. Откуда он берет деньги, не знаю, но думаю – носит с собой в чемоданчике. Не одежду же он с собой таскает, – вон, сами видите, на нем всегда один и тот же наряд.

Из тесной толпы, окружавшей старика, донесся дружный взрыв смеха. Роберт улыбнулся.

– Они его обожают.

Меня разобрало любопытство.

– А вам не мешает, что Джонс здесь, как вы выразились, пасется? – спросил я. – Он ведь не очень-то тянет на посетителя гольф-клуба, не вписывается в общий стиль. – Я кивком указал на тесный кружок молодежи. – Да и время у служащих отнимает, разве нет?

– Вот что я вам скажу, – ответил Роберт. – Знал бы я способ удержать тут Джонса подольше, непременно пустил бы в ход! После того, как он потолкует с моими служащими, они носятся как на крыльях, работают как заведенные. И все довольные-предовольные, прямо сияют. И соображают быстрее, и вообще он на них хорошо влияет. Мой сын, Митч, – вы его знаете, – говорит, что Джонс будто бы раздает ребятам какие-то советы, ну так, по мелочи, ничего существенного, но они его слушают, прямо в рот ему смотрят, и советы его им как-то помогают. – Роберт удивленно развел руками. – Вы когда-нибудь видели, чтобы молодняк вот так ел с руки у старика-чудака? Слушал каждое его слово? – Он подумал и продолжал: – И ведь Джонс не только молодым помогает. Вы наверняка слышали, какие разговоры идут у нас в городе. К Джонсу только что очередь не стоит. Он всегда кому-то нужен, его разыскивают, чтобы по душам потолковать, посоветоваться. Сами знаете, Джонс никому не отказывает, со всяким побеседует. – Роберт что-то прикинул. – На этот раз он у нас подзадержался подольше, как я погляжу.

Джонс как раз оглянулся, заметил нас, приветственно помахал, но беседы с молодыми служащими не прервал. Я тоже удивленно развел руками, повторяя жест Роберта, потом тихонько сказал:

– Ох уж этот Джонс.

– И не забудьте – всегда «просто Джонс, никаких мистеров», – напомнил Роберт.

– Да-да, «просто Джонс», – со смешком подтвердил я.

Когда я пожал Роберту руку на прощание, он вдруг вспомнил:

– А знаете, папа называл Джонса иначе.

– Правда? – заинтересовался я. – И как же?

– Папа познакомился с ним, когда Джонс толокся среди рабочих-мигрантов, сборщиков гладиолусов. Так что папа именовал его так же, как и работяги. Они его до сих пор зовут тем же именем. Гарсия.

Джонс уже попрощался с большинством молодых служащих гольф-клуба, и они разошлись восвояси – кто по машинам, кто вернулся к работе. Но, когда Джонс направился в тень под навес со стороны озера, он заметил, что трое из молодежи не спешат уходить.

– Куда вы собираетесь, Джонс? – спросила девушка по имени Кэролайн. – Хотите выпить лимонада? А вы, ребята? – осведомилась она у остальных и, не дожидаясь ответа, сказала: – Отлично, четыре колы, – и пошла в сторону клуба.

Кэролайн была здесь всеобщей любимицей – высокая, миловидная, с длинными рыжими волосами. Она как раз заканчивала школу. Отец ее занимался банковскими закладными, мать, домохозяйка, активно участвовала в общественной жизни, – словом, это была дружная и благополучная семья.

Джонс последовал за Кэролайн, искоса поглядывая на ее подружку Амелию, которая шла рядом с ним. Амелия была старше Кэролайн на два года и уже училась в колледже, а домой приехала на весенние каникулы. Она изучала историю искусств, а о своей семье говорила неохотно и пошучивала, что происхождение у нее «туманное». Рядом с Амелией шел Ричи Уэбер, симпатичный семнадцатилетний парень.

Компания поднялась на крыльцо клуба и обошла здание. С противоположной стороны, выходившей на озеро, имелся навес, а под ним стояли кресла, стулья и шезлонги. Джонс уселся в одно из белых кресел, Амелия устроилась рядом. Вскоре вернулась Кэролайн с четырьмя порциями прохладительного напитка, раздала стаканы и села прямо на деревянный пол. Ричи вскарабкался на перила и сидел, как на насесте, спиной к озеру.

– О чем вы хотите поговорить, Джонс? – спросил Ричи. Его смуглая, кофейного оттенка кожа поблескивала на солнце, а белые зубы так и сверкали. Со своим обаянием и правильными чертами Ричи мог бы быть актером или фотомоделью, но парень, от природы наделенный острым умом, усиленно учился, не соблазняясь спортом (за исключением гольфа). Он получил высший бал на выпускном экзамене и благодаря этому с осени ему предстояла солидная стипендия.

– Я? – с невинным видом спросил Джонс. – Я ни о чем не собирался поговорить. Просто хотел вздремнуть тут в тенечке!

– Да будет вам! – поддразнила его Кэролайн. – Вы же не просто так нас сюда повели. Вы нас любите. Говорите же, Джонс!

Джонс благодушно усмехнулся, отпил лимонада и заговорил:

– Хорошо, давайте потолкуем, ребятки. Но начинайте сами. Вот, скажем, ты, сынок, – Джонс указал пластиковым стаканчиком на Ричи. – Задай мне вопрос.

– Ладно, – охотно согласился Ричи. – Вот вам вопросик: как уберечь брак от развода?

Джонс всем своим видом изобразил крайнее удивление:

– Ух ты! Вопрос на засыпку. Нет чтобы спросить что попроще: «Выиграют ли „Быки“ в этом году?» или «Когда начнет клевать форель?»

Ричи терпеливо ждал.

– Значит, ты желаешь потолковать на эту тему? – спросил Джонс. – Твердо решил?

– Да, – кивнул Ричи.

Джонс глубоко вдохнул, потом со свистом выдохнул, сложив губы трубочкой.

– Так-так, будь по-твоему. Ты женат, сынок?

Девушки захихикали.

– Джонс! – воскликнул Ричи. – Сами прекрасно знаете, что нет!

– Но у него есть подружки, – игриво заметила Кэролайн.

– Если ты не женат, – совершенно серьезно, без тени насмешки спросил Джонс у Ричи, – то почему тебя волнует, как удержать брак от распада и развода?

Ричи пожал плечами.

– Мои родители – практически единственная крепкая пара, которую я знаю, и это у них первый и единственный брак.

– Мои такие же, – вставила Кэролайн.

– Хорошо, – сказал Ричи, – значит, мы знаем две крепких семейных пары. Как бы там ни было, многие юноши и девушки из числа наших знакомых заключают брак еще совсем молодыми… – Он посмотрел на друзей, ища поддержки, и они согласно кивнули. – Но их браки распадаются уже через какие-то несколько лет. Поэтому, если говорить коротко, я спрашиваю о способах сохранить брак вот почему. Мне кажется, что изначально, когда знакомишься и заводишь роман, у тебя есть время что-то узнать о человеке! И научиться с ним ладить! То есть я надеюсь, что это так.

– Ты мудрый мальчик, – ответил Джонс, покачиваясь в кресле-качалке. – Вы, конечно, все хорошо соображаете, спасибо школе и учителям. Но я говорю именно о мудрости, сынок, ибо мудрость – это не то же самое, что ум. Мудрость приходит с опытом. Мудрость, способная изменить весь ход твоей жизни, накапливается благодаря общению с окружающими, благодаря прочитанным книгам, благодаря радио и телевидению. Конечно, с ходом времени накапливается и отрицательная, вредная информация, и приходит она тем же путем – из книг, из радио– и телепрограмм, из общения с людьми.

Ричи, Кэролайн и Амелия внимали каждому слову Джонса. Они уже достаточно давно были с ним знакомы и успели уяснить, что старик никогда не отвечает на поставленный вопрос прямо, а изъясняется обиняками. И зерно истины в его ответах всегда находится где-то в глубине словесной мякости.

– Одно из важнейших преимуществ мудрости, – продолжал Джонс, – заключается в том, что, мудрея, ты постепенно учишься отличать истинное от ложного. Добро от зла. Приемлемое от неприемлемого. Время, потраченное с пользой, от времени, растранжиренного попусту. Верное решение от ошибки. У тебя вырабатывается навык умелого распознавания одного от другого. Так сказать, зоркий глаз. Потому что в большинстве случаев важно именно посмотреть на все с правильной точки зрения.

– Хорошо, Джонс, – подал голос Ричи, – мы знаем, что в конечном итоге вы все-таки подойдете к ответу на вопрос. Но какое отношение имеет «зоркий глаз» к мудрости?

– Самое непосредственное, – невозмутимо ответствовал Джонс, мерно раскачиваясь в качалке. – Мудрость можно определить как способность проникать взором в будущее и видеть последствия своих решений в настоящем. Эта способность и позволяет посмотреть свежим взглядом на то, что таит в себе будущее.

Давайте-ка я растолкую вам, как работает этот механизм в своем наивысшем земном воплощении. Истинная мудрость помогает совершить выбор настолько точно, что многие скажут – это невозможно. – Джонс понизил голос, и молодежь так и подалась к нему, вслушиваясь в его речь. – Итак, накрепко запомните: точность и верность решений – вот что для вас важно! Зачастую верное от истинного отделяет лишь крошечный шаг, и распознать эту грань может только очень мудрый и умный человек. Большинство людей наделено малой толикой ума и мудрости и в общих чертах понимает, где добро, а где зло. Но в сложных случаях, когда требуется ювелирная, хирургическая точность суждений, обычные люди совершают ошибки, и только настоящий мудрец способен различить грань, которая не толще волоска или мыльного пузыря – грань между хорошим и очень хорошим! А ведь именно от этой грани и от того, распознаете ли вы ее, мои юные друзья, и зависит ваше будущее. Потому что одно дело, как гласит Библия устами апостола Павла, видеть «гадательно, как бы сквозь тусклое стекло», и совсем иное – видеть отчетливо и ясно, свежим и зорким взглядом, который постигает все последствия вашего выбора в долгосрочной перспективе – взгляда, который без преувеличения видит будущее. Как это связано с выбором спутника жизни, спросите вы? Тоже напрямую. Умение отличать хорошее от очень хорошего – это, в частности, умение отличать брак, совершенный на земле, от брака, совершенного на небесах. Просто возлюбленного от того, кто предназначен тебе свыше и на всю жизнь.

– Джонс, не хочу вас обидеть, – решительно начала Амелия, – но какое отношение все это имеет к исходному вопросу Ричи? Я уже успела его забыть, кстати.

Все рассмеялись, не исключая и Джонса.

– Я и не обиделся, милая моя барышня, – благодушно ответил старик. – В большинстве своем люди убеждены, будто брак зиждится на соблюдении обязательств. Так оно и есть. Но соблюдать обязательства куда легче, если ты изначально проявил мудрость, выбирая партнера. Именно поэтому я убежден, что сей молодой человек, – Джонс указал на Ричи, – в браке будет счастливее многих других. И брак его будет крепче. Почему? Потому что он уже взыскует мудрости, которая поможет ему сделать правильный выбор, собирает ее по крупицам и бережно накапливает.

– А теперь, – Джонс завел глаза вверх и посмотрел на вентилятор под потолком, – давайте еще немного изменим нашу точку зрения, прежде чем вернуться на грешную землю, где мы и находимся. – Он перевел глаза на Амелию. – Будь так любезна, деточка, ответь мне: зачем люди вообще вступают в законный брак?

Амелия заалелась. Она тотчас заподозрила подвох. Разомкнула губы, хотела что-то сказать – и не сказала.

– Вопрос без ловушек, – настаивал Джонс. – Ну так как же? Почему? Зачем?

– Ладно… – решилась Амелия. – Потому что они любят друг друга?

– И все? – уточнил Джонс.

Амелия рассмеялась.

– Не знаю, что еще вы хотите от меня услышать!

– Тут не может быть неправильного ответа, – подбодрил ее старик. – Мы просто проводим изыскания и раскопки. Углубляемся в проблему. Итак, люди заключают браки, потому что любят друг друга, и?…

– Любят друг друга и хотят провести всю дальнейшую жизнь вместе, – выпалила Амелия.

Джонс повернулся к Кэролайн.

– А как определить, что любишь другого достаточно сильно для брака? – спросил он.

– Есть разные признаки, – тщательно подбирая слова, сказала Кэролайн. – Например, ты постоянно думаешь об этом человеке. Тебе все время хочется быть с ним. Ты хочешь касаться его, обнимать его…

– … и предаваться с ним любовным утехам, – вставил Ричи, многозначительно поднимая брови. Кэролайн метнула в него неодобрительный взгляд.

– Ох уж эти мужские шуточки, Ричи! – с упреком сказала Амелия. – И ты туда же!

– Да, так ведь я и есть мужчина, – без тени смущения ответил Ричи. – Чего бы вы хотели?

– Ладно-ладно, будет вам, – со смешком прервал перепалку Джонс. – Все-таки, как ни крути, а это тоже часть любви и брака – физическая тяга?

Молодежь закивала.

– Но как все-таки определить, что любишь другого настолько сильно, чтобы провести вместе остаток жизни? – настаивал Джонс.

Он переводил глаза с одного юного лица на другое, но на террасе воцарилось молчание.

Наконец заговорила Кэролайн.

– Я никогда об этом не задумывалась… – протянула она.

– Об этом никто не задумывается, – печально заключил Джонс.

Минуту-другую молодежь молчала, переваривая услышанное. Затем заговорил Ричи.

– Джонс, вы хотите сказать, что сейчас, пока мы молоды и еще только заводим разные любовные отношения, просто встречаемся, нам уже следует задуматься, с кем бы мы хотели провести остаток дней своих?

– Не знаю, – ответил Джонс, – а ты как думаешь? Какие есть варианты? Всю молодость потратить на то, чтобы просто крутить романы и не задумываться над вопросом, с кем бы ты хотел прожить остаток жизни – так? По-твоему, это мудро – потратить столько времени и сил и ничему не научиться?

Молчание.

Джонс позволил молодым еще немного подумать, затем сказал:

– Ну, поразмыслите вместе со стариком Джонсом, ребятки. Вот что происходит в большинстве тех ранних браков, о которых говорил Ричи. Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно: я сейчас говорю не о том, как улучшить и укрепить уже существующий брак. Я рассуждаю о том, что происходит повсеместно сплошь и рядом. Итак, юноша и девушка замечают друг друга, и между ними пробегает искорка.

Кэролайн хихикнула.

– Т-с-с! – шикнул на нее Ричи. – Продолжайте, Джонс!

– Они знакомятся, начинают ходить на свидания и вот уже «влюбились» друг в друга. Не могут провести врозь ни дня, а если и разлучаются, то постоянно думают друг о друге. – Джонс говорил аффектированным тоном, с надрывом, и для вящего пафоса хлопал глазами. – Когда они вдвоем, то сами себя не помнят от страсти, не разнимают рук, и, если бы могли, целовались бы круглые сутки!

– Ладно, общая картина ясна, – сказала Амелия. – Они влюблены.

– Да, – кивнул Джонс, – и еще как. По сути дела, они влюблены друг в друга с такой силой, что юноша девушке, а девушка юноше заслоняет весь остальной мир и все интересы. Например, девушка раньше, сколько себя помнила, увлекалась лошадьми и конным спортом. Она ездила верхом, читала журналы о лошадях, мечтала завести свою конюшню. Но вот незадача: юноша, в которого она влюблена, страдает аллергией на лошадей! Он не может близко подойти к лошади, да и не подошел бы на пушечный выстрел, даже если бы мог, – не заставишь. Он их опасается: слишком уж они большие. Но девушка любит его так сильно, что, – хотя никто не знает о ее решении, – она говорит себе: «Он для меня важнее и дороже всех лошадей на свете! Ну, подумаешь, обойдусь без лошадей, конюшни и конного спорта». И она делает выбор в пользу юноши – своей любви.

Джонс отпил лимонада и продолжал.

– Идем дальше. А что же юноша? Он так же без ума от нее, как она от него. Любит ее стра-а-астно, – протянул Джонс нараспев, заставив молодежь покатиться со смеху. – Но вот незадача: он с детства увлекается рыбалкой. Тоже страстно. Еще совсем мальчонкой он рыбачил с отцом и дедушкой. И любил футбол. Да, футбол и рыбалка – это его главные увлечения. Если он не рыбачил, то смотрел футбол.

– Зуб даю, девушка ненавидит рыбалку! – догадался Ричи.

– Не переносит! – подтвердил Джонс. – Она вообще не любит все, что связано с водоемами. Она – человек сугубо сухопутный. И есть рыбу тоже не любит. И… – Джонс выдержал паузу и изобразил на лице ужас: – … она считает, что футбол – полнейшая чушь, удел идиотов.

– Ну вот… – начала Амелия.

– Нет-нет, – прервал ее Джонс, – все хорошо, потому что юноша обожает девушку. Он готов пойти на все, пожертвовать ради нее чем угодно, лишь бы провести с ней всю жизнь. И вот он потихонечку, незаметно для кого бы то ни было, решает: «Она для меня гораздо важнее и дороже рыбалки и футбола. Ну, обойдусь как-нибудь, не буду ездить на рыбалку. Зачем мне рыбалка, если у меня есть моя ненаглядная? Да и футбол не так важен, как моя милая».

Джонс распростер руки.

– И вот тут-то мы получаем в итоге То Самое! – заключил он.

– Какое то самое? – не понял Ричи. – Что получается в итоге?

– В итоге они, естественно, женятся, – рассмеялся Джонс. – И это ответ на твой, сынок, вопрос, почему так часто браки кончаются разводом!

Девушки и юноша недоумевающе переглянулись. Все трое явно не понимали, к чему клонит старик.

– Джонс, – медленно сказала Амелия, – мы утратили нить вашей мысли. Что случилось у этой влюбленной пары? Почему их брак обречен привести к разводу? Разве большинство браков – это не компромисс? Разве супруги не идут на компромиссы постоянно? Это же суть брака! Ну… приходится с чем-то мириться, от чего-то отказываться, чем-то жертвовать, верно? Так поступают все. Даже в мелочах. Предположим, меня бесит, что муж выжимает пасту не со дна тюбика, а с середины, но я терплю. Это же у всех так, да?

Джонс снисходительно улыбнулся и похлопал Амелию по руке. Потом встал и жестом предложил Ричи поменяться местами. Юноша сел в кресло, а Джонс прислонился спиной к перилам террасы, так, чтобы видеть всех троих слушателей. Он ласково улыбнулся и сказал:

– Да, если бы все было так просто, как тюбик с зубной пастой, то, вероятно, и проблем бы никаких не было. Но вернемся к нашей парочке. Они горячо влюбились друг в друга и позволили физическому влечению заслонить все остальное, включая и доводы рассудка. Поймите меня правильно, ребятки. Я не отрицаю, что физическое влечение тоже важно и значимо, – оно играет большую роль. Но ведь физическую тягу у вас могут вызывать разные люди, множество людей, – что ж, на всех жениться и за всех замуж идти, и связывать судьбу до конца жизни? Не верите насчет физической тяги? Посмотрите телевизор или прогуляйтесь по пляжу.

К чему я клоню? К тому, что в основе брака должно быть что-то еще, что останется, когда жгучего физического влечения уже не будет. Ведь что получается? Пройдет три месяца или три года – уж будьте уверены, – и физическая тяга отойдет в жизни этой четы на второй план. Она перестанет быть приоритетом. И выяснится, что есть и кое-что другое, не менее важное. Именно на этом этапе многие молодые дамы задумываются: «Черт! Неужели мне теперь никогда в жизни не суждено покататься на лошади?» А молодые мужья спрашивают себя: «Что ж это – разве я правда хочу и готов всю оставшуюся жизнь обходиться без рыбалки и футбола?»

Кэролайн, Амелия и Ричи молчали. Они поняли мысль Джонса, но старик хотел, чтобы они крепко ее запомнили, и потому довел историю воображаемой супружеской четы до конца.

– В скором времени у молодой жены появится сочувственный собеседник – симпатичный коллега, который тоже увлекается конным спортом, и у него даже на стене в рабочем кабинете висят фотографии лошадей. А у молодого мужа возникнет привычка толковать с официанткой в любимом кафе, потому что она всегда знает результаты последних матчей и понимает, из-за какого пенальти и какого гола он переживает. Никто не хотел, чтобы так получилось, но, помните, физическую тягу, да и просто симпатию можно испытывать к множеству людей.

– Какая печальная история, Джонс, – огорченно вздохнула Амелия. – Охо-хо…

– И такие истории повсюду, куда ни ткни. Они происходят вокруг нас каждый день, – печально подытожил Джонс. – Но вовсе не обязательно, чтобы такое случилось и с вами.

– А как избежать подобной участи? – живо поинтересовалась Кэролайн.

– Тоже мне, вопрос, – это же очевидно! – воскликнул Ричи. – Просто не влюбляйся и не увлекайся человеком, с которым тебе будет не о чем говорить и который не разделяет твои интересы.

– Мысль неплохая, но ведь не все так просто! – возразила Амелия. – Вспомни: в истории Джонса и юноша, и девушка, каждый для себя решили, что пойдут на компромисс, и никому о своем решении не сообщили, и не собирались показывать, что подлаживаются друг под друга. И потом, всем известно, что мы порой прячем и таим свое подлинное «я». Предположим, я бы увлекалась лошадьми, а мой дружок мне бы так и не сказал, что он их терпеть не может и боится? Что тогда?

Трое молодых выжидательно воззрились на Джонса. Старик пожал плечами и ответил:

– Ну, конечно, умелому лжецу легко поверить, но вообще-то у каждого из нас есть такой определитель, который помогает понять, подходит ли вам тот или иной юноша или девушка как потенциальный спутник жизни.

– Что еще за определитель? – уточнила Кэролайн.

– Ваши друзья, – очень просто ответил Джонс. – И еще семья, конечно же. Но друзья – самый надежный определитель.

– Объясните, пожалуйста! – взмолился Ричи.

– Любопытно, но этот механизм, как правило, работает вопреки нашим ожиданиям и представлениям, – сказал Джонс. – Например, ты, сынок, – он повернулся к Ричи, – наверняка подумал, будто я вот о чем: мол, твои друзья должны вынести вердикт насчет твоей подружки, и ты уж дальше будешь исходить из их мнения. Так?

Ричи растерянно поглядел на своих приятельниц, – у них на лицах тоже была написана уверенность, что вердикт друзей решает все.

– Ну… да, я полагал, что вы об этом, – промямлил Ричи.

– Нет! – с нажимом ответил Джонс. – Важно то, понравятся ли ей твои друзья! Предположим, что ты общаешься с хорошими, достойными, мудрыми людьми, – так проверь, будет ли твоя девушка одобрять твое общение с ними? Захочет ли она стать частью вашей компании? Впишется ли в нее? Или же она будет пытаться разлучить тебя с друзьями, встать между вами, будет ли стараться всегда держать тебя при себе?

Ричи задумался.

– Одно могу сказать вам точно, молодежь, – обратился Джонс ко всем троим слушателям. – Если ваш любимый или любимая постоянно пытается удержать вас при себе в ущерб вашему общению с друзьями или родней, – значит, что-то тут не так. Это такой красноречивый сигнал, симптом, на который вы должны сразу обратить внимание. Это как лист, который много говорит о дереве.

– Лист? – переспросила Амелия. – Почему лист? При чем тут дерево?

Джонс терпеливо объяснил.

– Лист способен поведать о дереве много важного. Можно идти лесом и не замечать деревьев. А можно рассмотреть один-единственный палый лист и извлечь из него уйму сведений о дереве, с которого он спорхнул. И не только о дереве. По листу можно узнать, какое сейчас время года, под каким ты деревом – большим или маленьким, ядовитое оно или, напротив, у него съедобные плоды… да уж, лист может много чего рассказать о дереве, будьте уверены!

Что такое поступки человека, как не «листья», которые он сбрасывает? Необязательно знать о человеке все, необязательно наблюдать за ним круглые сутки, – достаточно обратить внимание на его красноречивые поступки и сделать из них своевременные выводы.

– Ух ты! – восхитилась Амелия. – Если все это правда – а я не сомневаюсь, что правда, – выходит, мне надо срочно порвать со своим нынешним дружком.

– Лучше раньше, чем позже, да, Джонс? – спросил Ричи.

Джонс молчал.

– Твой дружок из университета? – уточнила Кэролайн.

Амелия невесело кивнула.

– А твоим друзьям он по душе?

– Не в этом зерно, – напомнил Ричи. – Или ты уже забыла?

– Помню, – отозвалась Кэролайн. – Это я так… по привычке.

– Вообще-то я толком не знаю, что о нем думают мои друзья, – высказалась Амелия.

– Имейте в виду, что друзья не всегда откровенны на такие деликатные темы, – подал голос Джонс. – Зачастую они опасаются ранить наши чувства. А бывает, что и мы сами пропускаем мимо ушей любую критику и любые замечания, – просто из слепой любви к предмету своих чувств. Однако подлинный друг всегда будет с вами честен, – конечно, только когда вы спросите его мнения и совета. Просто будьте готовы выслушать. Иногда мы не обращаем внимания на палые листья, даже если они уже ковром шуршат у нас под ногами. А зоркий друг способен вовремя обратить наше внимание на самые яркие из этих листьев.

– Ох, как все сложно! – печально сказала Кэролайн.

– Нет, барышня, на самом деле – вовсе нет, – участливо откликнулся Джонс. – Просто все не так, как ты привыкла думать. Ты попробуй мыслить по-новому, и увидишь – вскоре у тебя начнет получаться само по себе, словно ты и всегда смотрела на мир именно так. Ну-ка, вспомни наше определение мудрости? Это способность проникать взором в будущее и видеть последствия своих решений в настоящем. Друзья и родные посланы в вашу жизнь не просто так, неслучайным образом. Они способны помочь вам посмотреть на ситуацию свежим и зорким взглядом. С новой, мудрой точки зрения. Они – источник вашей мудрости. Дорожите же этим источником! Внемлите ему!

Джонс протянул руку и помог Кэролайн, сидевшей на полу, подняться. Амелия тоже встала. Ричи покинул кресло. Время беседы истекло.

– Еще один вопрос, – пожимая на прощанье руку старику, сказал Ричи. – Вы ведь знаете Эмилио, да? Младшего садовника? Он один из бригады, которая ровняет траву на полях для гольфа.

– Да, конечно, – отозвался Джонс.

– Почему он называет вас «Гарсия»?

Джонс широко улыбнулся.

– А почему бы и нет? Что ж я, по-твоему, на латиноамериканца не тяну?

– Честно говоря, я всегда полагал, будто вы афроамериканец, – смутился Ричи.

– А какая разница? – спросил Джонс, обводя молодых друзей взглядом.

– Ну… никакой.

– Без разницы.

– Все равно, конечно!

Джонс улыбнулся еще шире.

– Тогда пока, ребятки, – ответил он, спустился с террасы и неторопливо зашагал в сторону парковки.

Глава шестая

Розовые и лиловые азалии цвели так пышно, что заслонили даже кизил и багряник, – цветы образовали сплошную стену, из-под которой не разглядеть было даже клочка зеленой листвы. Вот уже семьдесят шесть лет как Ивонна Каллауэй встречала цветение азалий. Она медленно спустилась с крыльца своего дома, пересекла палисадник, остановилась на краю улицы – подождать, пока поредеет поток машин. Ивонна жила на Канал-роуд, примерно в миле к западу от большой развязки. Вообще-то официально Канал-роуд именуется шоссе номер 180, но так улицу называют лишь туристы, а местные – никогда.

Провожая глазами поток транспорта, пожилая женщина вспоминала те времена, когда Канал-роуд была никаким не шоссе, а обыкновенной грунтовой дорогой. А теперь вот изволь стоять и терпеть выхлопы, ждать, пока прокатят все те люди, которых она, Ивонна, сюда не приглашала – сами явились и поселились. Чужие люди, пришлые, шумные, старых порядков не знают и знать не желают.

Ивонна живо помнила, как она, а затем и ее дети, по вечерам беспрепятственно выбегали из дома, – тогда такого потока машин и в помине не было, – и играли на берегах канала. Они, бывало, махали людям на баржах, плывших мимо, и гадали, в какие края пойдут эти баржи. А теперь все суда, которые идут по каналу, оснащены кондиционерами, и никто не выходит на палубу помахать местным жителям. И все-таки Ивонна сиживала на берегу канала и провожала взглядом суда.

Старушка быстро пересекла улицу и направилась к единственной паре скамеек, какие были поблизости. Скамьи стояли на берегу канала, не под зеленой сенью парка, и фонаря около них не было, и мусорной урны рядом не имелось. Не было ни павильона, где вам почистят рыбу, ни пожарного гидранта, ни уличных табличек про какое-нибудь «строго запрещается». Просто две обыкновенных скамейки друг напротив друга, и неподалеку виднеется маленький пирс, не больше пятнадцати квадратных футов. Много-много лет назад этот пирс и эти скамейки соорудил муж Ивонны, Бобби Грей.

К тому времени как Бобби торжественно закончил постройку этих скромных сооружений на берегу канала, их с Ивонной дети уже выросли и разъехались кто куда, и дом опустел – в нем теперь остались только Ивонна и ее муж, за которого она вышла, когда ей исполнилось шестнадцать. Много вечеров супруги проводили на скамье у пирса, попивая холодный сладкий чай, любуясь приливом, разговаривая о пустяках. Они просто наслаждались покоем, взаимной любовью и ощущением, что Господь любит их. И так было, пока Бобби не умер.

Старший сын Ивонны, Томми, теперь жил в Далласе. Он уже успел обзавестись не только детьми, но и внуками. Близнецы Рэй и Марта жили в Саратоге, и у каждого была своя семья. А Брэдфорд, младшенький сын Ивонны, уже покинул этот мир. Ей с трудом верилось, что она пережила свое родное дитя, но так оно и было. Брэдфорд умер всего сорока семи лет, и Ивонна до сих пор думала о нем как о малыше. Пусть для кого-то он был взрослым мужчиной, а для нее сын всегда оставался маленьким мальчиком, который босиком бегал по двору, перелезал через плети жимолости, охотно смеялся над дурацкими анекдотами, но как-то в Сочельник расплакался, пожалев младенца Иисуса, – ведь тому пришлось появиться на свет в хлеву.

Ивонна гордилась тем, чего достигла в жизни, и считала, что прожила свой век хорошо, достойно, но она понимала – ее земной срок истек, пора уходить. Так она решила уже несколько месяцев назад, решила наверняка, но все же вот она до сих пор тут, болтается ни к селу ни к городу, словно новогоднее уличное украшение, которое забыли снять до марта месяца. Однако Ивонна не хотела сама решать свою участь и выжидала.

– О, простите! – воскликнула она, подойдя вплотную к скамейке, ибо только сейчас заметила, что место уже занято: у пирса сидел какой-то старик. У ее пирса! Даже мэр городка однажды, давным-давно, написал в газете, что это пирс Ивонны и Бобби. Весь город знал, что пирс построил ее муж, и что пирс стоит аккурат напротив их дома. Никто никогда не ставил тут машину, не причаливал, не занимал место. Ивонна всегда ощущала, что Город обтекал ее личный пирс, ее персональную тихую гавань, неприкосновенное убежище.

Ивонну настолько поглотило созерцание азалий, что старика она не заметила. Ей и в голову не пришло, что ее законное место может занять посторонний. Поэтому, увидев незнакомца, она ахнула и отступила. Седовласый незнакомец встал и улыбнулся.

– Чудесный вечер, – любезно сказал он, – а уж место – удачнее не придумаешь! Какой отсюда вид! Несравненный!

Он слегка поклонился и сказал:

– Прошу вас, миссис Каллауэй, присаживайтесь. Если вам желательно побыть в одиночестве, так я уйду, только скажите. Но, признаюсь, мне бы хотелось на некоторое время составить вам компанию – если позволите.

– Сэр, – ответила Ивонна, – мы беседуем не на равных: вы, совершенно очевидно, меня знаете, а я, кажется, не имею счастья быть с вами знакомой, и вы не представились.

Седовласый вновь поклонился и протянул руку.

– Примите мои глубочайшие извинения, мадам. В здешних краях такую красавицу все знают, а я – лишь мимохожий странник, джентльмен, путешествующий для своего удовольствия и без особенной цели. Меня зовут Джонс, и, если позволите, просто Джонс, а не «мистер».

Ивонна улыбнулась учтивому кавалеру и протянула руку. Джонс помог ей усесться на скамью.

– Так вы позволите составить вам компанию? – спросил Джонс.

– Да, – милостиво ответила Ивонна, – садитесь.

Джонс сел рядом, бережно поставив под скамью свой потертый кожаный чемоданчик. Ивонна положила ногу на ногу и скрестила руки на груди. Джонс, помолчав, похлопал по деревянному сиденью скамейки.

– Замечательно сработано, прямо восхищаюсь, – заметил он. – Нынче уж так тщательно не делают, а если и делают, то редко – днем с огнем не сыщешь такой работы. До меня дошли слухи, что это прекрасное сооружение – дело умелых рук вашего покойного супруга?

Ивонна просияла от гордости.

– Да, – ответила она, – мой Бобби Грей сладил эти скамьи в 1969 году. Обратите внимание, ни единого гвоздя, только клинышки.

– Я заметил, – кивнул Джонс, поглаживая пальцами крепкие клинья. – Превосходно, просто красота.

– Верно ли я поняла – вы не местный?

– Совершенно верно, – ответил Джонс. – Однако я часто бывают в этих краях и успел изучить их: по достоинству оценил город и окрестности, прикипел душой к местным жителям и полюбил эту скамейку.

Ивонна рассмеялась.

– Что ж, еще раз добро пожаловать, Джонс… так вас зовут?

– Да, мэм. И спасибо на добром слове.

Ивонна слегка наклонилась вперед и показала вправо, на воду.

– Видите ту большую скалу? – спросила она.

– Да.

– Сейчас отлив, поэтому ее и видно, а обычно она под водой. В пяти футах от нее есть большая яма. Там не очень глубоко, но во время прилива туда заплывает много морского окуня. Бывало, мои мальчики добывали оттуда славный улов. Но больше про яму никто не знает, хоть вокруг и снуют лодки, – а я вижу, как окуни там пасутся целыми стаями, мельтешат красными хвостами, охотятся на крабов и креветок. И все же лодки даже не останавливаются…

– Вы сказали – мальчики, – заметил Джонс. – Как я понимаю, сыновья ваши выросли и разъехались. Они часто вас навещают?

– Как могут. Правда, я не рассчитываю, что они будут часто приезжать, честно скажу. У них своя жизнь. – Ивонна повернулась к Джонсу, и лицо ее выразило удивление. – Знаете, у одного из моих сыновей уже и внуки имеются! Как подумаю – даже странно, вот уж не гадала, что доживу до таких преклонных лет. И куда это время утекло? Когда я успела состариться? Должно быть, когда Брэд умер. Мой малыш, – поспешно объяснила она. – Умер-то он – ему почти пятьдесят было, но для меня он все равно малыш…

Некоторое время оба молчали, затем Ивонна заговорила снова.

– Когда Бобби Грея не стало, я как-то это перенесла, но вот Брэд… Негоже, когда мать переживает свое дитя. Жестоко это выходит, тяжело такое снести. – Губы у нее задрожали, голос надломился. – Я так зажилась на этом свете, что от меня уж и толку никакого нет. И как это я состарилась? – Она всхлипнула, чихнула, затем вздернула подбородок повыше. – Вы только послушайте – раскудахталась старуха, совсем из ума выжила. Простите. Должно быть, вы думаете – я не в себе, да и невоспитанно так – на незнакомого человека свои горести вываливать.

– Нет-нет-нет, – мягко отозвался Джонс. – Вы вовсе не ведете себя невоспитанно. Вы, пожалуй, просто неправы, а невоспитанность тут ни при чем.

Ивонна резко вскинулась, решив, будто недослышала.

– Простите, как вы сказали? – спросила она.

Джонс улыбнулся и, тщательно подбирая слова, объяснил:

– Моя дорогая леди, невоспитанность и вы – две вещи совершенно несовместимые, такого мне бы и в голову не пришло, но… – он поднял указательный палец, – когда вы сказали, что будто бы зажились на свете и от вас уже нет толку, для меня это прозвучало неимоверной нелепостью, так что я должен вам объявить свое категорическое несогласие.

Ивонна устремила взгляд на водную гладь.

– Как мило с вашей стороны, – ответила она.

– Но ведь вы мне не поверили? – заранее зная ответ, уточнил Джонс.

Ивонна была слишком вежливой, чтобы встать и уйти, или сказать Джонсу «не лезьте не в свое дело», однако всему есть границы! Боже милостивый, какое нахальство – едва знакомый человек берется судить о ее жизни! Да еще так категорично и с таким напором!

– Сэр, – нервно отчеканила она, слегка повысив голос. – Я всего лишь старуха, которая желала бы мирно дожить свой век, не мешая тем, у кого и без меня полным-полно дел.

Джонс воздел руки вверх и возвел глаза к небу.

– Господи! – воззвал он. – Не дай этой почтенной даме скончаться на скамейке у меня перед носом. – Не опуская рук, он лукаво скосил глаза на Ивонну.

– Будет вам дразниться, – упрекнула его она.

Джонс хмыкнул.

– Что ж, тогда и вы будьте серьезны, – парировал он. – Вы ведь вовсе не так уж стары. Вот, по-вашему, сколько мне лет? – спросил Джонс у Ивонны и выдержал паузу, позволяя ей рассмотреть его как следует. – Да-да, поглядите-ка на меня хорошенько, сколько дадите?

– Понятия не имею, – сухо ответила Ивонна.

– Что ж, тогда вы выиграли, – благодушно объявил Джонс, – потому что и я тоже понятия не имею, сколько мне лет. Бросил, знаете ли, подсчитывать после пятидесятой годовщины моего тридцать девятого дня рождения!

Ивонна недоверчиво покачала головой:

– Что, и вправду не знаете?

– Ну, я уверен, что еще лет двадцать протяну, – сказал Джонс, – но не в этом соль. Неужели мы позволим, чтобы какие-то цифры диктовали нам, как себя чувствовать? И кроме того, юная барышня, – а для меня вы именно юная барышня, – кто вам разрешил думать, будто вам больше нечего делать на этом свете и нечего дать миру?

Ивонна не долго размышляла над ответом.

– Я просто смотрю на вещи честно. После того как не стало Бобби, а у детей пошла своя жизнь… – она умолкла, потом, словно уговаривая сама себя, закончила: – Невозможно же без конца играть в бридж, да и потом, недаром же говорят: старики должны уступать дорогу молодым. Я всем сердцем чувствую, что срок мой истек.

– Ой-ей-ей! – нарочито тонким голосом воскликнул Джонс и хлопнул себя по коленям. – Вот счастье, что не все так думают! А не то мир лишился бы многих великих достижений и открытий!

Ивонна сжала губы, пряча улыбку, потом сказала:

– Мистер Джонс, опять вы меня дразните.

– И да, и нет, – усмехнулся он, – и напоминаю, – я просто Джонс. Позвольте, я помогу вам посмотреть на ситуацию свежим взглядом, посмотреть шире. Вот вы говорите, будто срок ваш вышел, время истекло. Скажите, разве не замечательно, что Харлан Сандерс не ушел на покой, когда ему исполнилось шестьдесят пять?

Ивонна попыталась вспомнить, о ком речь, и не смогла.

– Кто это?

– Вы, возможно, знаете его как полковника Сандерса. Однако он начал свою деятельность именно на седьмом десятке. Именно тогда он пустил в дело фамильный рецепт и запустил сеть ресторанов, где подавали жареных цыплят по этому рецепту. А начал он, имея в активе только пенсию, – весь его стартовый капитал составлял сто пять долларов в месяц. Так-то!

– Я этого не знала, – ответила Ивонна. – Шестьдесят пять? Надо же. Неплохо для такого молодого мужчины.

– Примерно такой реакции я и ожидал, – усмехнулся Джонс. – Ну, а как насчет Бенджамина Франклина? Он изобрел бифокальные очки, когда ему было уже семьдесят восемь. А Уинстон Черчилль, за плечами которого, правда, была солидная карьера, и не на одном поприще, а на нескольких, только в семьдесят восемь написал книгу, принесшую ему Нобелевскую премию по литературе. Мне продолжать? Я знаю еще много примеров! – И, даже не переведя дыхание, Джонс пустился перечислять дальше. – Нельсон Мандела, который успел провести немало лет в тюрьме, был впервые избран президентом ЮАР, когда ему было уже семьдесят пять. Игорь Стравинский в свои семьдесят восемь продолжал давать концерты. Народная художница-самоучка Бабушка Мозес продала свою первую картину в девяносто лет. Да, в девяносто, моя дорогая барышня, моя юная леди! Микеланджело приступил к работе над базиликой святого Петра – одним из величайших шедевров мира, – только в семьдесят два.

– Остановитесь, довольно! – Ивонна вскинула руку и улыбнулась уголком рта. – И длинный у вас список, надолго его хватит?

– А сколько времени у вас в запасе?

– О, вот об этом, кажется, мы и беседуем, – много ли времени у меня осталось в запасе, – подчеркнула она. На лицо ее набежала тень. – Только вот…

– Только что? – спросил Джонс.

– Мне кажется, я зашла в какой-то тупик. Забилась в темный угол, где со мной лишь одиночество да страхи. Я ведь уже довольно давно живу одна. И без преувеличения скажу – хуже, чем сейчас, мне никогда не было.

– Хотите логическое доказательство того, что дальше будет лучше? – бодро предложил Джонс.

– Да бросьте, – отмахнулась Ивонна. – Разве такое доказательство есть?

– Конечно, – серьезно заявил Джонс. – Многие сокровища жизни скрыты от нас просто потому, что мы их не ищем. Зачастую мы просто не умеем правильно задать вопрос, а потому не получаем ответ, который бы уладил все наши проблемы. Мы так прочно застряли в ловушке из страхов и сожалений, что надежда уже кажется нам глупостью. Однако надежда существует, и доказательство тому есть, и это – закон Вселенной, о котором большинство людей даже не подозревает. Надежда есть всегда!

– Ладно, – вздохнула Ивонна. – Рассказывайте, я вся внимание.

– Во-первых, – неторопливо начал Джонс, рассматривая свои обветренные смуглые руки, – даже в самые тяжелые времена, в час испытаний необходимо понимать, что черная полоса – естественная часть жизни, и потому незачем слишком тревожиться и огорчаться из-за них. В конце концов, человек всегда или в состоянии кризиса, или только что из него вышел, или неуклонно к нему движется. Кризис? Просто часть жизни. – Внезапно Джонс повернулся к Ивонне и велел: – Вдохните-ка поглубже.

– Что, простите? – переспросила она.

– Давайте же, сделайте глубокий вдох. О-о-очень глубокий.

Плечи Ивонны поднялись, затем опустились, она вопросительно взглянула на Джонса.

– И что вы узнали из вдоха? – спросил он.

– Гм… воздух чист.

– Нет-нет! – с жаром воскликнул Джонс. – Куда проще. Нечто важное, основное, приземленное. Что объединяет всех, кто дышит?

– Кто дышит, тот жив? – робко спросила Ивонна.

– Верно! – сказал Джонс. – А потому какие еще выводы мы можем сделать из того факта, что вы дышите?

– Что я жива? – уже увереннее предположила Ивонна.

– И это верно, – одобрительно кивнул Джонс. – Благодаря осознанию этого факта мы можем выстроить и проследить целую цепочку простых и неприкрашенных истин, касающихся вашего пребывания на этой земле. Сам факт того, что вы дышите, – неоспоримое доказательство того, что надежда есть. Она есть всегда, дорогая моя, даже сейчас, в ту пору, которую вы считаете худшей в своей жизни. Это доказательств универсально, оно не зависит от возраста, финансового положения, состояния здоровья, от расы, пола, эмоционального состояния, от того, веруете вы или нет. А теперь слушайте меня внимательно…

Если вы дышите, значит, вы еще живы. Если вы еще живы, значит, физически вы все еще присутствуете на этой планете. Если вы все еще здесь, значит, вы не завершили то, для чего были посланы в этот мир. Следовательно, ваше предназначение на земле еще не выполнено. Если ваше предназначение еще не выполнено, то самая важная часть вашей жизни – еще впереди! А если самая важная часть вашей жизни еще впереди… – Джонс выдержал паузу, ожидая, пока Ивонна догадается, чем должна закончиться фраза.

– …то это и есть доказательство надежды, – тихо заключила Ивонна.

– Да, так и есть, – согласился Джонс. – Если самая важная часть вашей жизни еще только предстоит вам, значит, не все потеряно, есть на что надеяться даже в худшие времена, есть ради чего держаться на плаву и жить дальше. Это означает, что вам еще предстоят радости, смех, успех, что еще предстоит учить детей и помогать им, что у вас еще будут друзья, на которых вы повлияете. Это и есть лучшее доказательство, что надо жить дальше.

Некоторое время оба молчали, потом Ивонна заговорила – совсем тихо.

– С чего же мне начать? Поймите меня правильно, Джонс. Я стара, но старческим упрямством не страдаю. Я человек увлекающийся и целеустремленный, – она застенчиво улыбнулась. – Мне бы хотелось еще что-то совершить, чего-то достичь, хотя я понимаю, это вряд ли будет великое достижение. Но мне было бы приятно знать, что на склоне дней я успела сделать мир хоть чуточку лучше.

Джонс сжал губы, потом осторожно посмотрел на Ивонну.

– Как вы отнесетесь к тому, что я второй раз за день с вами не соглашусь?

Ивонна в удивлении распахнула глаза – она не ожидала услышать такие слова.

– А что я такого сказала на этот раз? – изумилась она.

Джонс шумно выдохнул. Потом покачал головой:

– Как насчет «сделать мир чуточку лучше»?

– Да? И что в этом плохого? Уверена, мне по силам немножко изменить мир к лучшему! – воскликнула Ивонна.

Джонс замахал руками.

– Простите, но я в жизни не встречал человека, который бы менял мир немножко. Не уверен даже, что это в принципе возможно. Поэтому деваться некуда – настраивайтесь на то, что существенно измените мир к лучшему.

Заинтригованная Ивонна склонила голову набок.

– Продолжайте-продолжайте! – поторопила она.

– В большинстве своем люди не видят и не понимают, какую лепту вносят в улучшение мира, то есть они не способны измерить и подсчитать масштаб своего влияния в долгосрочной перспективе. Иногда нам только кажется, будто мы меняем мир к лучшему совсем немножко. Любое деяние имеет далеко идущие последствия, в том числе и доброе дело. Вот мы с вами минуту-другую назад беседовали о разных людях, которые совершили великие дела уже на закате лет своих. Вам знакомо имя Нормана Бурлага?

Ивонна помотала головой.

– Норману Бурлагу был девяносто один год, когда он узнал, что лично способствовал спасению двух миллиардов человек.

Ивонна всплеснула руками и недоверчиво ахнула.

– Два миллиарда? Как такое возможно?

– Бурлаг скрестил рожь и пшеницу и вывел новый гибрид для выращивания в засушливом климате, – объяснил Джонс. – Нобелевский комитет, Фулбрайтовский фонд и многие другие специалисты подсчитали, что разработка Бурлага спасла от голода около двух миллиардов людей: в Центральной и Южной Америке, в Западной Африке, в Европе, Азии, на просторах Сибири и в юго-западных пустынях Северной Америки. И число спасенных растет с каждым днем.

– Невероятно! – вырвалось у Ивонны.

– Да, – кивнул Джонс. – Но самое невероятное в этой истории – что, несмотря на все почести и награды, которые получил Бурлаг… – Джонс оглянулся, будто опасаясь, как бы их не подслушали, – два миллиарда людей спас вовсе не он.

– Как так?

– А вот так. Я полагаю, что истинным спасителем был Генри Уоллес, вице-президент США при Рузвельте.

– Мне казалось, при Рузвельте вице-президентом был Трумэн, – подозрительно сказала Ивонна.

– Был, – согласился Джонс, – но, как вы прекрасно помните, Рузвельт переизбирался четыре раза и провел на президентском посту четыре срока. Первые два вице-президентом при нем был Джон Нэнс, на третьем – Трумэн, а вот на четвертом – Уоллес. И вот он-то своей властью создал в Мехико научную лабораторию, предназначенную исключительно для разработки гибрида ржи и пшеницы. Сам Уоллес, конечно, не знал, как вывести такой гибрид, но задача была поставлена, и он нашел и нанял молодого человека по имени Норман Бурлаг, который и возглавил лабораторию. Бурлаг получил Нобелевскую премию… и все же именно поступок Генри Уоллеса – вот что спасло два миллиарда жизней.

– Я ничего этого не знала! – воскликнула Ивонна. – Даже не помню этого вице-президента.

– Это ничего, – отозвался Джонс, – потому что я вот подумал – может, и не Генри Уоллесу мы обязаны спасением двух миллиардов.

Ивонна встрепенулась.

– Как – не Уоллесу? – спросила она.

Джонс потер подбородок и уставил взгляд в землю, над чем-то сосредоточенно размышляя.

– Может, два миллиарда жизней спас Джон Вашингтон Карвер… – он поднял голову и спросил: – Помните такого?

– Да, – быстро ответила Ивонна. – Арахис. Но разве он…

– Мало кто знает, что у девятнадцатилетнего студента Карвера в Айовском государственном университете был преподаватель по молочной промышленности, который позволял своему шестилетнему сыну каждые выходные совершать ботанические вылазки вместе с Карвером, – его лучшим учеником. Карвер очень сильно повлиял на малыша. Именно он дал шестилетнему Генри Уоллесу представление о том, как с помощью растений можно помочь человечеству, и таким образом сформировал его устремления и будущее. Правда, потрясающе? – спросил Джонс. – Я о том, как много времени Карвер посвятил арахису. Часы, месяцы, годы работы! Он разработал двести шестьдесят шесть продуктов, которые можно производить из арахиса, – и мы до сих пор ими пользуемся. А потом он занялся сладким картофелем, и разработал восемьдесят восемь способов его применения. – Джонс хлопнул себя по коленям. – И еще он написал трактат о сельском хозяйстве и внедрил в умы идею «сада победы».

Ивонна улыбнулась.

– «Сад победы» я помню, мы развели такой в свое время.

– Конечно, и такие сады разводили многие, – кивнул Джонс. – Их разводили даже в центрах крупных городов, и эти огороды прокормили значительную часть населения во времена Второй мировой войны.

– Но, если учитывать, сколько времени и сил Карвер положил на разработки вроде арахиса, сладкого картофеля и «садов победы», разве не удивительно, что часы, проведенные им с шестилетним Генри Уоллесом, в конечном итоге так существенно изменили мир!

– Удивительно, – пораженно согласилась Ивонна. – Итак, два миллиарда людей были спасены благодаря поступкам Джорджа Вашингтона Карвера.

– Гм… – Джонс покачал головой. – Не совсем так.

– Что?!

– На самом деле важную и решающую роль сыграл фермер из штата Миссури, живший в местечке Даймонд, – сказал Джонс и заулыбался, потому что Ивонна подняла руки в капитулирующем жесте.

– Итак, в Даймонде, Миссури, жил да был фермер по имени Мозес, и была у него жена Сьюзен. Штат был рабовладельческим, но Мозес и его жена отрицали рабовладение. И это не нравилось тем чокнутым, которые ночами колесили по окрестностям и запугивали «чернолюбов», как они выражались в адрес сочувствующих темнокожим. И однажды в холодную зимнюю ночь эти молодчики совершили налет на ферму Мозеса и Сьюзен. Они сожгли амбар, застрелили несколько человек и утащили на расправу женщину по имени Мэри Вашингтон, которая не пожелала отпустить своего крошку-сына Джорджа. Мэри Вашинтгон со Сьюзен были лучшими подругами, поэтому Мозес оповестил всех соседей, и они собрались и стали думать и гадать, как вызволить Мэри и ее сынишку из плена головорезов. Решено было назначить с бандитами встречу, и уже через несколько дней о встрече договорились, и вот, холодной январской ночью Мозес оседлал вороного коня и отправился в Канзас, проделав путь в несколько часов. Там, на перекрестке дорог, он встретился с четверкой бандитов, которые прибыли конными, с факелами и в колпаках с прорезями для глаз. И Мозес обменял своего единственного коня на джутовый куль, который швырнули ему бандиты. Всадники ускакали, уведя его коня, и тогда Мозес упал на колени и развернул мешок. Ночь была морозная, пар белым облаком валил изо рта у фермера, а в мешке лежал голый и полумертвый младенец. Тогда Мозес расстегнул куртку и рубашку и положил малыша себе на грудь, чтобы согреть теплом своего тела, закутался поплотнее и пошел домой пешком! И всю дорогу он разговаривал с младенцем, обещал, что позаботится о нем и вырастит как родное дитя, и даст ему образование – в память о Мэри Вашингтон, которой, ясное дело, уже не было в живых.

Джонс пристально посмотрел на Ивонну, а та от удивления не могла вымолвить ни слова.

– В ту ночь фермер пообещал малышу, что даст ему свое имя. Вот так-то Мозес и Сьюзен Карвер усыновили маленького Джорджа Вашингтона. Вот и выходит, что два миллиарда людей спас фермер из Миссури.

Минуту-другую оба молчали. Потом Джонс поднял палец, словно его осенило, и шутливо начал:

– Хотя, впрочем, может быть… – Но заметил слезы на глазах у Ивонны и смилостивился. – Сами видите, дорогая моя, мы можем выстраивать эту цепочку хоть весь вечер напролет. Но важно другое: никому не дано понять, чей именно отдельно взятый поступок в конечном итоге спас два миллиарда человек от голодной смерти. Как далеко мы можем проследить эту линию в прошлое? – Джонс взял Ивонну за руку. – И как далеко в будущее мы можем заглянуть, чтобы определить, сколько жизней измените вы, моя красавица? Речь идет о еще не родившихся поколениях, на которые повлияют ваши поступки, действия, которые вы предпримете… прямо сегодня. И завтра. И послезавтра. И так далее.

Джонс перевел дыхание.

– Неважно, сколько вам лет, как у вас с деньгами и здоровьем, какого вы пола, расы, во что верите, в каком настроении пребываете, – все ваши действия и поступки имеют значение для человечества, сегодня и всегда, во веки веков.

– Спасибо! Спасибо вам, – едва слышно прошелестела Ивонна.

– И вам спасибо, прелестная барышня, – поднимаясь со скамьи, откликнулся Джонс. – Благодарю, что дали мне возможность побеседовать с вами и отдохнуть в таком прекрасном месте. – Он не спеша зашагал в западном направлении, к каналу.

«Но не будем отдыхать слишком долго, – донеслись до Ивонны его слова, когда сам Джонс уже скрылся во тьме ночи. – Время слишком драгоценно, а у нас еще много дел».

Глава седьмая

Сыновья забрались ко мне на колени. Первым заговорил старший, шестилетний.

– Мистер Джонс такой хороший!

– Да уж! – согласился я. Джонс только что ушел, проведя весь вечер с Полли, мальчиками и со мной. Как обычно, он отклонил приглашение переночевать.

– О-бо-жаю мистера Джонса! – пискнул младший, четырехлетний.

– И я тоже, приятель, – откликнулся я. – Ребята, а вы как его называете – Джонс или мистер Джонс?

– Мистер Джонс, – серьезно ответили оба. Потом старший добавил: – Он сказал, нам можно звать его просто Джонс, а я сказал – если мы будем такого старого дядю так звать, нам влетит по первое число, надо говорить «мистер»!

Я молча возблагодарил судьбу за то, что Джонс мужчина – женщина, даже очень пожилая, на такие слова о возрасте бы разобиделась.

– А он что на это ответил? – поинтересовался я.

– Посмеялся, и все, – честно сказал младший. – А потом взъерошил нам волосы и… ну, стукнул нас лбами, но не больно, а так, в шутку.

Я радовался, что у моих близких наконец-то появилась возможность познакомиться с Джонсом. Он пробыл в нашем городе уже полтора месяца, и я совершенно отчаялся, опасаясь, что мне больше не суждено пообщаться с ним наедине. По-моему, мы три или четыре раза пили кофе, и то всегда внезапно и на бегу. Правда, конечно, был еще домик на дереве…

В то утро я встал первым, опередив Полли и сыновей. Выйдя из дому – я всегда ходил на работу пешком, путь был недалек, – я остановился как вкопанный, не веря своим глазам. Возле нашего дома росла шестерка пальм, и вот на них-то сегодня утром красовался воздушный домик, которого накануне и в помине не было.

Нужно ли говорить, что я окаменел от изумления? Поверьте, домик был не чета обычным, какие строят для детишек или сооружают сами дети. Он выглядел так, словно явился прямиком из книги «Швейцарские Робинзоны» и нимало не походил на обычные дощатые площадки, вроде той, что я сам еще ребенком сколотил в развилке раскидистого дуба. Казалось, этот дом на пальмах вообще сделали без единого гвоздя. Кто-то умелой рукой соединил бамбук, веревки и тростник, и получилась настоящая мечта любого ребенка.

Я так и стоял, разинув рот, и тут из домика высунулась седовласая голова Джонса. Улыбнувшись до ушей, он сказал:

– Забирайся, составь мне компанию, – и протянул руку, чтобы помочь мне вскарабкаться по веревочной лестнице с бамбуковыми перекладинами. – Как думаешь, сынок, им понравится?

– Кому? – не понял я.

– Ребятишкам твоим, конечно! – рассмеялся Джонс. – Придется им по душе?

Я вскарабкался на крошечное крыльцо домика и воскликнул:

– Да они будут в полном восторге! Как вы это соорудили? И, главное, когда успели?!

– О, у меня времени было предостаточно, – довольно сказал Джонс. – К тому же мне помогали Клер и Скотт, а все материалы я купил по Интернету. Ты слышал про Интернет?

Я посмотрел на Джонса с подозрением, а он покатился со смеху, – я даже испугался, не свалится ли он с дерева.

– Помни, Энди, – сказал он наконец, – ты волен делать все, что пожелаешь. Можешь достичь всего, что хочешь. Ресурсы и возможности есть и будут всегда. И время тоже можно найти всегда, календарь тебе не враг. Когда тебе больше всего нужно совершить нечто великое в масштабах твоей жизни, главное, чтобы у тебя были идеи. А время и деньги – это лишь вопрос свежего взгляда, правильного подхода, нужной точки зрения.

Как бы там ни было, а я так и не узнал, когда Джонс умудрился соорудить домик на пальмах. Клер и Скотт, как оказалось позже, работали в фирме, поставлявшей необычные строительные материалы, например, компании «Дисней» и ей подобным. У них был в Интернете свой сайт. Но Клер и Скотт клялись, что они к этой затее с домиком отношения не имеют и клиента по имени Джонс у них никогда не было. Мои мальчишки, естественно, от домика на пальмах пришли в восторг. Они до сих пор каждый день играют в нем.

Примерно в то же время я осознал, до чего странно все время слышать истории о «встречах с Джонсом» от людей в нашем околотке, которые даже не подозревали, что я с ним знаком. Джонс, судя по всему, постепенно становился местной знаменитостью.

Где бы он ни появлялся, везде его репутация честного и мудрого человека, наделенного чувством юмора, собирала вокруг него толпу желающих задать вопросы и послушать ответы. Похоже, каждый слушатель извлекал из ответов Джонса свою пользу, получал возможность посмотреть на свои проблемы тем самым Свежим Взглядом, который проповедовал Джонс. И у всех этих людей открывалось второе дыхание, и они с новыми силами начинали жизнь с чистого листа. Доходили до меня слухи и о тех счастливцах, которым выпадал шанс пообщаться с Джонсом с глазу на глаз. И вот что удивительно: каждая подобная встреча казалась случайной и начиналась с таинственного, прямо-таки сверхъестественного стечения обстоятельств, благодаря которому Джонс появлялся в жизни того или иного человека в критический момент. Все истории напоминали мне мою встречу с Джонсом – в ту далекую ночь много лет назад, когда мы сидели под пирсом на пляже.

Казалось, Джонс в нашем городе теперь был у всех на устах. Как-то я проходил мимо здания какой-то конторы, на котором висел рекламный щит, и что же? Владелец конторы разместил на нем цитату из Джонса – огромными буквами, чтобы все видели. Там приводилась фраза, которую Джонс изрек, когда беседовал с несколькими слушателями о разрушениях, в последние несколько лет причиненных нашему побережью ураганами. Один знакомый уже успел пересказать мне его слова, да и жители города передавали их друг другу, но все равно одно дело пересказ, другое дело – те же слова крупным шрифтом на рекламном щите. Вот что он гласил:

Стройте заново с душой, исполненной благодарности. Вы потеряли крышу над головой, но не потеряли жилище. Помните, вы все еще дышите…

Джонс

Узнав, что Джонс побывал в одной из местных церквей, я рассмеялся (в какой именно – не скажу), и, когда священник спросил, есть ли у прихожан пожелания, о чем помолиться, Джонс встал и сказал: «Предлагаю помолиться о том, чтобы в этой церкви были улыбающиеся лица». Затем, – о, как это похоже на Джонса! – он добавил: «Думаю, многие бы возжаждали попасть в рай, если бы не боялись, что в раю будет так же, как в этом храме!»

Это было просто поразительно. Джонс всего-навсего сказал правду, и все без исключения приняли ее, распахнув свои души и проявив надлежащее чувство юмора. Похоже, в присутствии Джонса таяли даже самые отвердевшие сердца.

*  *  *

Генри Уоррен выехал из Атланты далеко за полночь и направился в сторону океана. Он катил через Монтгомери в молчании, не включая в машине ни радио, ни проигрыватель. Было уже почти пять утра, когда он свернул с 65-го шоссе и по Приморскому проезду двинулся в сторону пляжа. Генри было тридцать пять. Он был женат, но с женой виделся редко – не хватало времени. Совсем скоро ей предстояло произвести на свет их первенца. Жили Уоррены в Бакхеде, пригороде Атланты, в доме, который едва-едва могли себе позволить, – правда, у них имелась еще и скромная дачка-бунгало у самого океана.

В финансовом отношении дела Генри обстояли далеко не так шикарно, как ему мечталось, и, хотя он был человеком больших запросов и неутомимый труженик, иногда Генри спрашивал себя: да полно, не бьюсь ли я головой в глухую стену, сам того не ведая? Однако в большинстве случаев ему удавалось отогнать эти мысли, чтобы с удвоенной силой ринуться дальше.

Генри считал себя прирожденным предпринимателем. Помимо рекламной фирмы в Атланте, где у него под началом служило пятеро сотрудников, Генри владел еще фирмой по ландшафтному благоустройству, в которую входили две бригады рабочих, – от трех до семи работников, в зависимости от конкретного заказа. Генри ездил на прокатном «шевроле» двухлетней давности, с пробегом в семьдесят тысяч миль, – их он в основном намотал, колеся из Атланты на побережье и обратно.

Примерно час Генри ехал к югу, по 59-му шоссе, открыв окно машины и стараясь не уснуть, пока, наконец, не выехал к берегу океана. Здесь он свернул на Западный Бульван и увидел в заднем зеркале автомобиля, как над Мексиканским заливом восходит солнце. Генри глянул на часы на приборной доске: было десять минут седьмого. На то, чтобы заехать отдохнуть в бунгало на пляже, времени уже не оставалось, но несколько минут на отдых перед встречей с обеими бригадами у него еще были. Генри предстояло проинструктировать подчиненных насчет нового заказа по благоустройству кондоминиума – это заказ он добыл с большим трудом, вырвал зубами и когтями у конкурентов, и знал, что его выполнение потребует участия обеих бригад.

Застройщику Генри уже успел пообещать, что все пальмы, кустарники, цветы, дерн, живые изгороди и оросительные системы будут готовы в течение недели. Проект был масштабный, и Генри отлично понимал, что в неделю ему никак не уложиться, хоть из кожи вон лезь. Но, рассудил он, заказ-то уже наш, а значит, у застройщика не остается выбора: тому волей-неволей придется смириться и ждать, пока Генри и его команда закончат работу.

Генри загнал свой «шевроле» на стоянку и заглушил мотор. Он прикинул, то ли подремать несколько минут, то ли просмотреть документацию по другому проекту, который предстоит обсуждать с заказчиком позже, днем. Так ничего и не решив, Генри Уоррен забылся тревожным сном.

Вся предпринимательская деятельность Генри напоминала то ли балансирование канатоходца на проволоке, то ли виртуозные трюки иллюзиониста. Он никогда не делал ничего откровенно противозаконного – конечно, если сбросить со счетов наем рабочих-нелегалов, – но любой специалист по этике мог бы написать на материале деятельности Уоррена пространную работу, знай он обо всех уловках, какие Генри регулярно пускал в ход. Генри полагал, что для предприимчивого человека с большими запросами, старающегося не зевать, смотреть зорче, держать ухо востро и пошире раскидывать свои сети, работы всегда хватит, – особенно если не осложнять себе жизнь всякой там моралью.

«Раскидывать сети пошире» и «смотреть зорче» в понимании Генри означало заключать как можно больше контрактов, заманив как можно больше клиентов. В качестве приманки Генри обещал сроки сдачи, в которые на деле, как он знал, нипочем не уложится; материалы, которые на деле не использовал, и, наконец, качество работ, которое в конечном итоге и не думал обеспечивать. Обыкновенно тактика Генри Уоррена была проста: заполучив клиента и его подпись на договоре, он запускал каждую бригаду на несколько объектов сразу, так что рабочие в течение недели перескакивали с одной площадки на другую и нигде ничего толком не делали, лишь создавали видимость работы. Генри следил за тем, чтобы они появлялись на объекте именно тогда, когда туда пожалует сам заказчик, – чтобы тот видел, что «процесс идет». Генри выслушивал любые жалобы, соглашался с любыми обвинениями и щедро раздавал обещания, которые, как он отлично знал, не сдержит.

В конечном итоге работа рано или поздно бывала закончена, и клиенты выплачивали Генри всю оговоренную сумму. Но обыкновенно к этому сроку они бывали уже так вымотаны нервотрепкой, устроенной им Уорреном, что не давали дальнейшего хода жалобам, не подавали на Генри в суд и были просто-напросто рады, что он убрался с глаз долой. На это Генри было решительно наплевать, главное – он получал свои денежки. (Ведь, в конце концов, если держать нос по ветру, а сети раскидывать пошире, то для человека с деловой хваткой и мозгами работы всегда хватит.) Когда доходило до выплат рабочим, Генри всегда урезал изначально обещанную сумму, хмуро заявляя, что работа выполнена недостаточно качественно и быстро и он-де недоволен. А поскольку Уоррен знал, что большинство его наемной рабочей силы – нелегалы, он был уверен: жаловаться они не станут, да и кому они посмеют слово пикнуть?

Генри проснулся, резко вынырнув из кошмарного сна. Его постоянно мучили кошмары – как он полагал, все из-за проклятого недосыпа. Глянув на часы, Генри поспешно выскочил из автомобиля: было уже почти восемь! Бригады должны были приступить к работе уже час назад.

Уоррен торопливо зашагал через парковку туда, где стояла фура, груженная пальмами. Вокруг сгрудилось несколько рабочих, вооруженных лопатами, а еще один возился с трактором, но никак не мог его запустить. Генри громко выругался, и вся бригада обернулась к нему.

– Вы что, спятили к чертям собачьим? – рявкнул он. – Деревья уже давно должны быть разгружены! Что вы копаетесь? Вам за что платят – чтобы вы тут прохлаждались и языки чесали? Так, двое остаются здесь, остальные марш копать ямы под пальмы, по разметке. – Он снова выругался, и рабочие поспешно кинулись выполнять приказы.

К середине утра все пальмы были выгружены, и одиннадцать рабочих рассыпались по объекту, лихорадочно делая свое дело и боязливо оглядываясь на начальника. В бригаде были как мужчины, так и женщины, многие – нелегалы. Генри то обходил подчиненных дозором и яростно бранился, подгоняя их, то отвечал на звонки других клиентов, чтобы те не почувствовали себя забытыми и не сорвались с крючка. Игнорировал он только звонки жены: был слишком занят, чтобы с ней беседовать, и знал – она поймет.

Генри прошел на самый дальний конец объекта, чтобы проверить, как идет прокладка оросительной системы.

– Эй, вы! – крикнул он рабочим. – Смотрите, не закапывайте оросительные шланги слишком глубоко, не то весь день на это угрохаете. Положили, слегка песочком присыпали, и хватит. Дюймов на пять, ясно? Это все равно, что на пятнадцать.

– Сэр, но, если мы не проложим оросительную систему поглубже, то ветер сдует песок меньше, чем через месяц, и вся система будет на виду. – Ответил кто-то за спиной у Генри.

– Да и черт с ней, через месяц нас здесь уже не будет, вот что главное, – отмахнулся Генри, даже не обернувшись.

– Да, сэр, нас здесь уже не будет, но зато останется халтура – не закопанная толком оросительная система. И останется ваша репутация, – непреклонно отозвался тот же голос.

Что это еще за наглость?! Генри в ярости развернулся, чтобы поставить нахала на место.

– Ты кем себя вообразил? – рявкнул он и осекся: брань застряла у него в горле. Перед Уорреном стоял старик с пронзительно-голубыми глазами – такой хрустальной голубизны Генри никогда не видывал. И эти ярко-голубые глаза вперились в Генри и не отпускали его. Он словно оцепенел, и ему показалось – еще немного, и он упадет в обморок. С трудом взяв себя в руки, Уоррен прохрипел:

– Вы что, работаете у меня?

– Я всегда у вас работал, – с улыбкой ответил старик.

Странный это был ответ: Генри точно знал, что видит старого чудака впервые. Хотя, если подумать, лицо его показалось Уоррену смутно знакомым. Вся ярость Генри куда-то мгновенно испарилась, а вместо нее нахлынуло замешательство.

– Простите, как вас зовут?

– Джонс, – кратко ответил старик. – Я знаю, ты предпочитаешь, чтобы тебя называли мистером Уорреном, но, в виде исключения, могу я сегодня называть тебя на «ты» и «друг мой»?

Генри ошеломленно кивнул. «Уж не заболел ли я?» – подумал он. Голова шла кругом. Генри не мог отвести взгляда от странного старика, и поэтому весь остальной мир видел как бы не в фокусе, да и слышал тоже только голос собеседника – прочие звуки как-то отошли на второй план.

– Давай-ка перейдем в тенечек, ладно? – предложил Джонс и поманил Генри под сень раскидистого дуба невдалеке. – Я хочу задать тебе вопрос-другой.

– Но мне работать надо… – Генри робко указал на бригаду, которая лихорадочно трудилась на объекте.

– Работу выполнят и без тебя, – ответил Джонс, окинув взглядом участок. – А у тебя нынче важный день, сынок, и нам надо потолковать по душам. – С этими словами он переложил в другую руку потертый кожаный чемоданчик, приобнял Генри за плечо и повел в тень дуба, подальше от посторонних ушей. Генри вовсе не хотел идти, но сопротивляться почему-то не получилось, – он шел, как загипнотизированный, и ни словом не возразил старику.

– Садись, – кивнул Джонс, и Генри Уоррен послушно сел наземь. – Принести тебе воды?

Генри помотал головой.

У него было ощущение, будто он заблудился в тумане и вот начал выбираться из этого наваждения. Мысли его растерянно метались. «Я так устал. Зачем я пошел за стариком? Зачем-то ведь пошел… Что от меня требуется? Что мне делать? О чем с ним говорить?»

– Юноша?

Генри посмотрел на Джонса. Старик уже поставил свой чемоданчик на землю и сел на него, положив ногу на ногу, – лицом к лицу с Генри.

– Дружок, ты меня слышишь?

– Да, сэр, – ответил Генри, не понимая, почему голос старика кажется ему таким громким. Он, похоже, заглушал и шум транспорта, и грохот трактора на площадке.

– Да, сэр, – покорно повторил Генри, – я вас слышу.

Внезапно на Генри накатила паника. «Что происходит? Кто этот тип? Я заболел? Если нет, почему не могу подняться?» Тут Джонс положил руку Генри на плечо, и Уоррен ощутил, как все напряжение мгновенно схлынуло и каждая клеточка его тела расслабилась.

– Кто вы? – опасливо спросил Генри. – Что вам от меня надо?

Джонс выпустил руку Генри и слегка похлопал по ней.

– Я здесь, потому что у меня для тебя кой-какие неприятные новости, сынок, – мягко сказал он. Доверительно наклонился к Генри и продолжал: – Ты скоро умрешь.

Генри, будто погруженный в транс, не шелохнулся и сидел молча, но в голове у него выл панический голос: «Беги! Спасайся от этого психа!» Однако вслух Уоррен лишь прошелестел:

– Не понял.

– Жизнь мимолетна, она проносится быстрее ветра. Она подобна травинке, которая сегодня еще зеленеет, а завтра уже вянет, жухнет, клонится к земле и рассыпается в прах. Скоро ты умрешь. А после похорон друзья Генри Уоррена соберутся на поминки, и, за банановым пудингом и жареным цыпленком, будут говорить все те же дежурные фразы, которые скажут о любом, на кого им, в сущности, наплевать. Почему? Потому что жизнь похожа еще и на игру в «Монополию». Может, ты и владеешь отелями на главной улице города или арендуешь особняк на бульваре. Но в конце партии все ляжет в ящик. А потом следующее поколение вынет твою собственность из ящика и будет играть с ней или драться из-за нее.

– Сынок, я не раз слышал, как ты говоришь, что, мол, надо держать ухо востро, раскидывать сети пошире, смотреть зорче, но ты должен знать – и кто, как не я, скажет тебе об этом? – твое «смотреть зорче» приведет тебя к жизни, полной отчаяния, боли и страдания.

Генри слушал, и туман у него в голове постепенно рассеивался. Он по-прежнему не мог оторвать глаз от лица Джонса, но отчетливо слышал и понимал каждое слово старика.

– Вы сказали – я скоро умру? – осторожно уточнил он.

– Это я так, чтобы ты ушки на макушке держал, – ответил Джонс, – чтобы слушал повнимательнее. Но в то же время эта идея позволяет по-настоящему зорко смотреть на жизнь. И, согласись, ее полезно держать в голове не только тебе, а и любому из нас. – Джонс обвел рукой стройплощадку. – Скоро все они умрут. По сути дела, – он подмигнул, – многие из них уже мертвы!

Генри отчаянно затряс головой, надеясь, что это прояснит его мысли.

– Не пойму, о чем вы! Почему они уже мертвы?

– Знаю, сразу не поймешь, – лукаво улыбнулся Джонс, – так что давай-ка для начала разберемся с основами основ. – Помолчав, он спросил: – Ты когда-нибудь слышал присловье: «Не упускай из виду мелочи»?

– Да, – ответил Генри.

– Что ж, это правило надо соблюдать, сынок, вот что я тебе скажу. Из мелочей, как из кусочков, складывается общая большая картина жизни, ее масштабное полотно. На свете много людей вроде тебя, сынок. Но они не обращают внимания на мелочи, и потому общая картина жизни и мира у них получается искаженная. Они считают, что, если видишь глобальные вещи, то мелочи можно игнорировать. А это неправильно, потому что – запомни хорошенько! – глобальное и состоит из пресловутых мелочей.

– Тебя когда-нибудь кусал слон? – спросил Джонс у Генри. Уоррен изумленно помотал головой. – А комар кусал?

– Конечно, – сказал Генри.

– Понял, о чем я? – Джонс потрепал Генри по плечу. – Именно мелочи на нас и влияют.

Генри невольно улыбнулся.

– Несколько лет назад, – плавно начал Джонс, поудобнее устраиваясь на своем верном чемоданчике, – на линии электропередачи вдоль железной дороги неподалеку от Нью-Йорка забралась маленькая белочка. Из-за этого произошел скачок напряжения, один из кронштейнов на столбе ослаб, один провод провис до самых рельс. В результате за этот провод зацепился поезд и порвал все провода. А из-за этого движение на линии железной дороги было приостановлено, и сорок семь тысяч человек застряли по дороге с работы. А ведь белочка была совсем маленькая!

Джонс помолчал.

– Помнишь ли ты историю с космическим телескопом Хаббла, друг мой? Его создали в 1946 году, и обошелся он в 2,5 миллиарда долларов. Но, когда его вывели на орбиту, НАСА обнаружило, что одна линза обточена на тысячную долю меньше, чем надо. И эта мелочь, пока ее не исправили астронавты, превращала самый дорогой телескоп в истории освоения космоса в бесполезный хлам! Вот тебе и роль мелочей, дружок.

Джонс всмотрелся в лицо Генри, желая убедиться, что внимание слушателя не ослабело.

– К чему я клоню? К тому, что мудрый человек мелочами не пренебрегает. Они имеют огромное значение. Возьмем для примера хотя бы Наполеона; крошечная подробность в битве при Ватерлоо сыграла важную роль в победе Наполеона над Веллингтоном.

Генри наморщил лоб.

– Но Наполеон проиграл эту битву! – поправил он Джонса. – Это же было его величайшее поражение, его разгромили там в пух и прах.

– Ты уверен? – спросил Джонс.

– Конечно!

Джонс кивнул.

– Да, ты прав, сынок. 18 июня 1815 года Наполеон и правда потерпел самое сокрушительное поражение за всю свою карьеру – поражение в битве при Ватерлоо. Но произошло это уже после того, как он победил! – Джонс оценил удивление на лице собеседника и довольно хмыкнул. – Вот история, которую мало кто знает… Итак, Наполеон блистательным маневром обошел 77-тысячное войско Веллингтона, а ведь там было еще более 110 000 пруссаков неподалеку. В сумме эти полчища во много крат превосходили силы Наполеона (у него было всего 76 000 солдат), но он вклинился между англичанами и пруссаками и тем самым не позволил им объединить усилия. За два дня до того он уже побил прусские войска, поэтому отправил часть своих сил, чтобы те удерживали пруссаков на расстоянии, а сам направил большую часть своей армии на Веллингтона и англичан.

Наполеон начал битву где-то после одиннадцати утра – начал с артиллерийского удара и атаки по правому флангу Веллингтона. Большую часть дня войска Наполеона теснили англичан, прорывая их линию обороны. Сам Наполеон, стоя на холме, наблюдал за военными действиями, и видел, как его солдаты захватили более 160 британских артиллерийских орудий.

Джонс сделал паузу и спросил Генри:

– Ты когда-нибудь видел хоть одну из этих пушек вблизи?

– Да, – ответил тот. – Это ведь орудия, которые заряжают с дула?

– Именно. Их заряжали черным порохом, снарядами, а также забивали внутрь пыжи – запальный материал. Затем к дулу орудия подносили полыхающий факел, порох вспыхивал, пыжи воспламенялись, и пушка стреляла. Ты следишь за моей мыслью?

– Да, – отозвался Генри, хотя и не понимал, чего от него хочет Джонс.

А тот увлеченно продолжал:

– В те дни войска возили с собой пригоршни гвоздей, на случай захвата вражеской артиллерии. Эти самые гвозди забивали в дула пушек, так что артиллерия становилась непригодной для дальнейших боевых действий. Когда солдаты Наполеона захватили орудия англичан, практически сразу выяснилось, что гвозди-то они с собой не взяли, следовательно, вывести из строя английские пушки было нечем. Наполеон громогласно отдавал со своего холма распоряжения уничтожить английские пушки, но англичане отбили их обратно и обратили против французов. Те самые пушки, которые французы не смогли вовремя вывести из строя, потому что забыли такую мелочь, как гвозди. Вот тебе роль маленькой детали в огромной масштабной картине – батальном полотне «Битва при Ватерлоо»! Наполеон потерпел поражение, а все из-за гвоздей.

– Я никогда не слышал эту историю, – удивленно сказал Генри.

– Ну, а «Сказки матушки Гусыни» ты в детстве слышал? Была такая детская песенка – тоже про гвоздь и войну, помнишь?

Не было гвоздя,

Подкова

Пропала,

Не было подковы —

Лошадь

Захромала.

Лошадь захромала —

Командир

Убит

Конница разбита —

Армия

Бежит.

Враг вступает в город —

Пленных

Не щадя.

Оттого, что в кузнице

Не было

Гвоздя[25].

Генри выслушал Джонса и спросил:

– Вы к чему это мне рассказываете?

– К тому, что твоя большая картина мира никогда не станет шедевром, если ты не вложишь душу в каждый маленький мазок кисти и будешь игнорировать мелкие детали, – терпеливо объяснил Джонс. – Ты так яростно гонишься за успехом, что он ускользает от тебя. Ну-ка, быстренько, скажи мне с ходу: какие картинки возникают у тебя в мозгу при слове «успех»?

– Ну… – Генри помедлил, – пожалуй, дом… просторный и роскошный дом. Шикарные машины. Круизы. Дорогие наручные часы. Драгоценности для супруги. Яхта… может, не одна, а несколько…

– А теперь, – перебил Джонс, не дав Генри договорить, – что приходит тебе на ум при словах «успешная, состоявшаяся жизнь»?

Генри долго думал. Слова эти задели его до глубины души. Наконец он сказал:

– Я думаю о жене и будущем ребенке. У нас будет сын.

Джонс кивнул:

– Знаю, давай дальше.

– Еще я думаю о том, как хорошо бы проводить с семьей побольше времени. О надежных друзьях. О том, чтобы изменить чью-то жизнь…

– … к лучшему? – вмешался Джонс и увидел, как Генри побелел, словно молоко. – Мне-то кажется, что ты уже изменил несколько жизней, – он многозначительно кивнул на копошащихся в земле согбенных рабочих-нелегалов.

Генри посмотрел туда, куда указывал Джонс, потом вспомнил обманутых клиентов, и пристыженно кивнул, выдавив:

– Похоже, что так – натворил я дел…

– Никаких «похоже», тут или «да», или «нет», – твердо сказал Джонс. – Ты, сынок, как и большинство: стоишь на краю пропасти, вот-вот туда сверзишься, но падения еще можно избежать. Тебе лишь надо снять с глаз шоры, а то ты все равно что слепой. Ты гонишься за финансовым успехом, за эмоциональной и физической состоятельностью, – у тебя гонка во всех областях жизни, и во всех ты – на грани краха. И пока что я – один из тех двоих, кому небезразлична твоя участь и кто может предупредить тебя об опасности. Второй человек – твоя жена, но ты ведь ее и слушать не станешь, дружок. Ты вон даже на ее телефонные звонки – и то не отвечаешь.

Генри впился глазами в лицо Джонса.

– Откуда вы знаете? – хрипло спросил он.

– А разве я неправ? – парировал тот. Не получив ответа, Джонс показал глазами на рабочих, по-прежнему возившихся в отдалении. – Скажи, ты хоть одного из них знаешь по имени?

Генри развел руками. Джонс указал ему на три ближайшие фигуры, которые, стоя на четвереньках под палящим солнцем, прокладывали ирригационную систему и перечислил:

– Уолтер, Рамон и Хуанита. Уолтер уже дедушка. У его сына, инженера Уильяма, двое детей. Они жили в Детройте, но Уильяма уволили. Вскоре после этого один из внуков Уолтера тяжело заболел. Теперь сын, его жена и дети живут у Уолтера с его женой. – Джонс прикрыл глаза от солнца, посмотрел правее – туда, где рабочий помоложе выкапывал яму для пальмы. – Вон Уильям, он тоже состоит у тебя в бригаде.

– У Рамона и Хуаниты детей пока нет, хотя они и рады были бы завести потомство. Вообще-то, сынок, они примерно ровесники тебе и твоей жене. Четыре дня назад у Хуаниты был выкидыш… в субботу. Помнишь, что ты сказал Рамону в понедельник утром?

– Но он не сообщил мне, что у нее… – начал было Генри, однако под взглядом Джонса умолк. Тот некоторое время изучал его лицо, затем вновь указал в сторону рабочих.

– Вон там, у шланга для поливки, шестнадцатилетний Мартин. Это его первая работа. Отец Мартина владеет половиной недвижимости в этом городке. Он хотел, чтобы этим летом сын начал сам зарабатывать и пробивать себе дорогу в жизни. Конечно, Мартин мог бы работать в любой из фирм, которые принадлежат его отцу, но он очутился тут. Мартин уже рассказывал отцу, каково на тебя работать, Генри Уоррен, однако пока что отец уговаривает его не бросать эту работу. Думаю, он нарочно послал сына именно сюда, чтобы тот получил назидательный и яркий пример. Нет-нет, не пример для подражания, а пример того, как нельзя работать и обращаться с подчиненными. Отец Мартина знает, что когда-нибудь у его сына тоже будут подчиненные, вот и хочет, чтобы тот кое-чему научился. Пока ты ни разу не ударил мальчика, я думаю, отец не будет забирать его из бригады, но, дружок… ты меня слушаешь?

Глаза у Генри блеснули.

– … я подозреваю, что никто из семьи Мартина никогда не скажет о тебе доброго слова, не говоря о хорошей рекомендации. Так, кто у нас дальше? – Джонс показал левее, и Генри проследил за его жестом. – Вон те трое – Хьюго, Рикардо и Марио. Все трое из маленького мексиканского городишки к югу от Техаса. Отец у них умер, а мать больна. Чем больна, они не знают, потому что у них нет денег на обследования и анализы. Еще у них есть младшая сестренка, девочке всего пятнадцать, и она мечтает поступить в колледж. Месяц назад они перешли границу и автостопом добрались сюда – найти работу нелегально. Думают, что тут меньше опасности быть пойманными и депортированными восвояси. – Джонс помолчал, затем добавил: – Я их не оправдываю. Просто рассказываю тебе, кто они и почему так поступили. Так, а вон там у нас Ширли и Летти, мама с дочкой. Вон, у бака с водой, наблюдают за тобой. Согласись, вид у них запуганный до смерти. Похоже, опасаются, что ты накричишь на них за такую малость – а они всего-навсего прервались на минутку, чтобы утолить жажду. – Джонс подождал, не скажет ли Генри хоть слово, но тот молча понурился. – Летти – не очень здоровая девушка. Ей уже почти тридцать, а по умственному развитию она едва тянет на двенадцатилетнюю. Муж ее давно бросил. Ширли могла бы получать на Летти пенсию по какой-нибудь социальной программе, но она для этого слишком горда. Работа у тебя в бригаде – одна из трех, на которых она трудится одновременно.

Вон там копает канаву Фрэнк, тощий такой. Он тоже на двух работах, хотя ему уже пятьдесят. Живет он в маленькой квартирке со старенькой мамой. Порядочный, достойный человек, но потерял всякую надежду на будущее, давно потерял. Пожалуй, он работает не так старательно, как следовало бы. Не потому ли ты на прошлой неделе вычел у него пятьдесят долларов? – Джонс заглянул Генри в глаза, но тот упорно смотрел в землю.

– Я заплатил ему столько, сколько он заслужил, – выдавил Генри.

– Наверно, это правда, – согласился Джонс, и лицо его отвердело. – А как насчет тебя, друг мой? Ты бы хотел получать по заслугам, а? – Джонс помолчал, давая Уоррену возможность осмыслить услышанное, потом вздохнул, покачал головой и сказал:

– Вот я, к примеру, не хотел бы получить по заслугам. Я надеюсь на милосердие, а не на справедливость.

Генри не проронил ни слова.

– Эти жизни, эти судьбы, эти души – Уолтер, Уильям, Ширли, Летти, Рамон, Хуанита и прочие – так же драгоценны для Творца, как для тебя драгоценна жизнь твоего будущего сына, – закончил Джонс.

Некоторое время оба сидели молча – на перепутье, к которому пришла судьба Генри Уоррена. Старик молча ждал, как уже неоднократно случалось ему ждать, пока не появятся признаки, что собеседник принял решение. Джонс по опыту знал, что судьбоносные решения редко принимаются с помпой и шумихой, торжественно и радостно, под звуки оркестра и фейерверк. О нет, гораздо чаще эти решения сопровождались слезами и горькими сожалениями. Но потом происходило нечто, казалось бы, невозможное: сила прощения помогала заполнить черную незримую бездну в отчаявшейся душе, и у человека вдруг появлялись силы и желание жить дальше, измениться к лучшему, взглянуть в будущее с отвагой и оптимизмом – и зашагать новой дорогой к новой цели.

– Моя жизнь в полном хламе, совсем я запутался, – тихо признался Генри.

– Да, так оно и есть, но лишь сейчас, на данный момент, – уточнил Джонс.

Генри вскинул голову.

– О чем вы?

– О том, что тебе по силам измениться, сынок. Все в твоей власти. Измениться прямо сейчас. Ты можешь изменить то, как ведешь свои дела, как обращаешься с семьей и с подчиненными – с теми, кто вверил тебе свою жизнь. Ты можешь изменить все это прямо сейчас. – С нажимом повторил старик.

Он пристально посмотрел в глаза собеседнику и продолжал:

– В большинстве своем люди убеждены, будто личные изменения требуют много времени и совершаются далеко не сразу, но на самом деле это не так. Измениться можно мгновенно! В одну секунду! Много времени может потребоваться, чтобы решиться на изменения, но сама перемена происходит в мгновение ока!

– Тогда я изменюсь, – отчеканил Генри. – То есть… я уже изменился.

– Конечно, ты понимаешь, что порушенную халтурой репутацию в мгновение ока не восстановишь, – предупредил Джонс, – ты же умный мальчик. Понимаешь?

Генри истово закивал.

– У некоторых людей не получится сразу поверить, что ты изменился к лучшему, – они некоторое время будут колебаться. Но, раз ты принял решение, то окружающие увидят признаки перемен, которые в тебе произошли, и, рано или поздно, они тоже изменят отношение к тебе. А теперь, – с явным облегчением в голосе сказал Джонс, – один маленький вопрос. Чтобы полностью изменить все сферы твоей жизни, ты должен понять ответ. Итак, вопрос. Готов?

– Давайте, – осторожно сказал Генри.

– На скале сидят пять чаек. Одна из них решает улететь. Сколько чаек остается на скале?

– Ну… четыре.

– Нет! – ответил Джонс. – Их все еще пять. Потому что решить улететь и на самом деле улететь – это далеко не одно и то же. Теперь послушай меня внимательно, сынок. В противоположность общепринятому и распространенному убеждению, само по себе намерение лишено какой бы то ни было силы и мощи. Чайка может собираться улететь, может решить лететь, может обсудить с другими чайками, как прекрасно было бы улететь со скалы, но, пока она не захлопает крыльями и не взовьется в воздух, она все еще сидит на скале и ее жизнь не изменилась, и она не отличается от прочих сидящих чаек. Точно так же человек, который намерен измениться, ничем не отличается от того, который даже и не планирует перемены. Ты никогда не задумывался, что о себе мы судим по намерениям, в то время как о других людях судим по их поступкам? Между тем, намерение, не подкрепленное поступком, – это оскорбление в адрес тех, кто ждал от тебя лучших проявлений и верил в тебя. «Я намеревался принести тебе цветы, но не купил их», «Я собирался закончить работу к сроку», «Я честно хотел приехать на твой день рождения»…

Генри ощутил стыд, но укрепился в своей решимости.

– Я все понял. А теперь – с чего мне начать? – спросил он.

– Если ты изменился, докажи это на деле, – ответил Джонс. – Он показал на телефон, который висел у Генри на ремне. И с улыбкой произнес: – Прежде всего позвони жене. А дальше ты уж сам смекнешь, сынок.

Генри поднес телефон к уху и вопросительно глянул на Джонса:

– Что, прямо сейчас звонить?

– Прямо сейчас, – сказал старик, поднялся и потянулся.

Генри набрал знакомый номер и подождал, пока в трубке зазвучит голос жены. Как только она откликнулась, слова сами полились с его языка:

– Милая! Я так виноват… прости меня за все! Я обещаю, что изменюсь и буду вести себя лучше. Знаю, сейчас тебе кажется, будто я чокнулся, но мы поговорим, как только я приеду домой. Я тут познакомился с одним замечательным человеком, скажи ему два слова. Секундочку… – Генри обернулся и увидел, что Джонс исчез. Генри оглянулся по сторонам, но Джонса словно и не бывало.

Однако в это мгновение Генри еще не знал, что его знакомство с Джонсом пока не окончено.

Глава восьмая

Миновало несколько дней после встречи с чудаковатым стариком, и Генри Уоррен ощутил, что падает духом. Он-то был уверен, будто все окружающие мгновенно, легко и просто привыкнут к новому, обновленному и преображенному Генри, но какое там! За эти несколько дней Уоррен попытался попросить прощения у всех, кого обидел, – но все его усилия оказались напрасны. Один из оскорбленных не преминул воспользоваться случаем и высказал Генри все, что думал о нем… и его извинениях. Даже у жены Генри с трудом получалось приспособиться к переменам.

Что касается самого Генри, трудность заключалась не в целеустремленности – с чем с чем, а с целеустремленностью у него всегда был полный порядок. Уоррен был убежден, что в то утро, когда они с Джонсом беседовали под дубом, он, Генри Уоррен, переродился и стал другим, новым человеком. К несчастью, судя по всему, окружающие в это не верили.

И вот наступило утро, когда Генри, стоя на коленях, собственноручно прокладывал оросительную систему, чтобы у входа в кондоминиум можно было настелить дерн. Он работал бок о бок с Рамоном и велел Хуаните отдыхать – пусть пережидает самое жаркое время суток в грузовике.

Рамон посматривал на начальника и думал: «Сегодня четверг. С понедельника его как подменили, а все Гарсия – стоило ему появиться, побыть и уйти, и босса не узнать. Отправил Хуаниту отдыхать, это надо же!» Ни Рамон, ни Хуанита не могли взять в толк, что, собственно, произошло, но они в жизни не видели, чтобы Уоррен работал рядом с ними как равный. Раньше они видели от него только грубое обращение, брань и угрозы. Что это на него нашло? И кто был тот старик, которого Рикардо и Хьюго называли Гарсией? Какое отношение имел он к этой внезапной перемене в Уоррене?

– Ого, вот теперь ты прокладываешь оросительную систему по-настоящему глубоко, на совесть! – сказал знакомый голос.

Генри, боясь поверить своему счастью, поднял голову – и что же, перед ним и впрямь стоял Джонс собственной персоной!

– Джонс! – восторженно воскликнул Уоррен, вскакивая на ноги. – Ох, до чего ж я рад вас видеть! Кстати, оросительную систему мы закапываем еще глубже, чем я обещал застройщику. Так оно надежнее будет.

– Тем лучше для вас, – одобрительно сказал старик.

– Можно с вами потолковать? Есть у вас минутка? – просительно сказал Генри. – Я не знал, как с вами связаться, а мне… мне совет нужен.

– Конечно, минутка есть. Я так и думал, что у тебя неминуемо накопились вопросы, – с готовностью кивнул Джонс.

Генри с улыбкой похлопал Рамона по спине и указал на кузов, где отдыхала Хуанита, и на бак с водой.

– Перерыв, – объявил он. – Отлично поработали, Рамон. Через четверть часа можете продолжать, ладно?

Джонс увидел, как на лице у Рамона проступила смесь радостного изумления и замешательства, и едва не рассмеялся. Рамон явно не понимал своего преобразившегося заботливого начальника. Джонс поманил Генри под сень раскидистого дуба и сказал:

– Пошли под наше дерево?

– Отлично, – согласился Генри и попытался взять у Джонса чемоданчик. – Позвольте, я отнесу.

– Нет-нет, – Джонс со смехом отобрал чемоданчик у Генри. – Я, конечно, старик, но пока еще не рассыпаюсь, а если будешь так со мной обращаться, почувствую себя дряхлой развалиной.

Он повернулся и зашагал к дереву – в их тенистый «конференц-зал». Генри послушно последовал за ним.

Когда оба удобно устроились на земле, Генри ощутил прилив счастья. Он был так рад, что старик вернулся! Рядом с Джонсом как будто и дышалось легче, и голова лучше работала, и тяжесть с души уходила. Но, вспомнив, о чем хотел спросить, Генри помрачнел, и от внимательных глаз Джонса это не укрылось.

– Как поживаешь? – спросил старик.

– Хорошо. Отлично, – ответил Генри и скривился. – Или паршиво. Сам толком не пойму.

– Ну, рассказывай, – предложил Джонс.

– Я успел извиниться перед несколькими людьми, – на самом деле, их довольно много. Конечно, начал с жены. Потом попросил прощения у некоторых поставщиков и застройщиков, потом у всех рабочих в бригаде – у каждого, Джонс! Но… по-моему, им со мной как-то не по себе. Все по-прежнему держатся отстраненно, даже жена! Господи, да между нами просто пропасть пролегла! Вы же знаете, она у меня на седьмом месяце беременности… я хочу все утрясти до рождения ребенка.

Джонс сочувственно улыбнулся.

– Понимаю. А как было бы славно, если бы все и каждый сразу же откликались на наши порывы и подстраивались под наш ритм!

Генри открыл было рот, хотел что-то сказать, но Джонс опередил его:

– Послушай, друг мой, ты годами создавал себе определенную репутацию – то есть образ, который укоренился в умах и сердцах окружающих. Чтобы сменить его на новый, понадобится не несколько дней, а срок побольше. – Джонс прикрыл один глаз и многозначительно воздел палец. – Возможно, эта задачка окажется потруднее, чем ты полагал, сынок.

Генри сглотнул и, скрепя сердце, приготовился слушать дальше. Джонс и это заметил.

– Генри, тебе кто-нибудь говорил, что ты очень… кхм… напрягаешься?

Генри наморщил лоб.

– Да, ответил он.

– Так они были правы. Расслабься.

Генри хлопнул глазами, потом еще раз и еще. Джонс рассмеялся.

– Ой, какие мы серьезные! – шутливо поддразнил он своего молодого собеседника. Потом оборвал смех и сказал: – А теперь повтори мне, как именно ты извинялся перед разными важными для тебя людьми.

– Гм… сейчас вспомню… я начал с жены, и сказал ей – а потом говорил и остальным, что наделал множество ошибок, сожалею о них и прошу прощения и…

Джонс жестом остановил его.

– Погоди, сынок. Я понял, в чем загвоздка.

– В чем? – Генри не поверил своим ушам. – Какая тут вообще может быть загвоздка, если я извинялся? Что плохого в извинениях?

Джонс минутку подумал и ответил вопросом на вопрос:

– А тебе когда-нибудь приходилось наблюдать, как публичная персона – допустим, политик или важная шишка или кинозвезда, которая оказалась замешана в скандале, приносит извинения? Говорит фразу вроде: «Я допустил ошибку, и мне очень жаль».

Генри медленно кивнул:

– Конечно, видел.

– А ты обращал внимание на то, что скандал этот не забывается месяцами, если не годами, и многие люди хранят его в памяти и не прощают виновнику его ошибку, даже если он уже доведен до крайности и в отчаянии восклицает: «Да черт подери, сколько раз мне еще извиняться? Я же сказал, что сожалею!»

– Да, такое бывает.

– Ну так вот, – Джонс поудобнее уселся на чемоданчике, – загвоздка в следующем. Публика не забывает проступка, потому что мистер Знаменитость явно не понял, что наделал. Он не совершал ошибок! Вот тут-то корень всех проблем.

Генри изо всех сил старался вникнуть в слова Джонса, но вынужден был признать свое поражение:

– Ничего не понимаю. Вы не могли бы объяснить, о чем речь?

– Если ты и правда совершил ошибку, то обычно извинение действует, и все сразу входит в нормальную колею. Но, – и это очень большое «но», – большинство людей даже не понимает, почему их извинения не дают желаемого эффекта. А штука в том, что ошибок они не совершали. Они приняли решение, сделали выбор. И они не понимают, чем решение отличается от ошибки.

– Я тоже не вполне понимаю. Объясните! – взмолился Генри.

– Будь по-твоему. Представь, что ты заплутал ночью в лесной чаще и вот блуждаешь по ней, ничего не видя, и не подозреваешь, что сейчас впереди будет валун или корень. В темноте ты спотыкаешься о валун и ломаешь себе ногу. – Джонс сделал паузу. – Это и есть ошибка. А теперь представь, что ты в разгар дня отправился в лес, куда тебе запрещено было ходить. По опушке расставлены знаки «Вход воспрещен!», но ты уверен, будто сумеешь проникнуть в лес тайком, и безнаказанно выйти оттуда незамеченным. Предположим, ты опять-таки спотыкаешься и ломаешь ногу. Вот это, друг мой, был сознательный выбор, сознательное решение.

– То есть вы хотите сказать, что я зря извинялся за ошибки, потому что не совершал ошибки, а принимал сознательные решения? – мрачно, почти без вопросительной интонации, уточнил Генри.

Джонс кивнул.

– В большинстве случаев так оно и есть. Тебе следует оценить каждую конкретную ситуацию. Ты не приехал домой в день рождения жены? Это было сознательное решение. Ты урезал оплату своей бригаде? Решение. Ты недостаточно глубоко проложил оросительную систему, потому что слишком торопился, и уже через месяц она была вся на виду, потому что ветер сдул песок? Тоже не ошибка, а сознательное решение. И потому заказчик твой не воспринимает тебя как невезучку или неумеху. С его точки зрения ты – обманщик. Уяснил разницу, дружок?

Глаза у Генри стали совсем больные, он понурился.

– Увы, да, все понятно, – пробурчал он.

– Вот и прекрасно, – Джонс бодро хлопнул в ладоши. – Теперь тебе нужно понять, как именно разобраться с каждой конкретной ситуацией, предварительно оценив ее. Если ты допустил ошибку, то, как правило, чтобы уладить дело, достаточно простого извинения. Но если ты рассмотрел очередной случай и понял, что принял решение, простым извинением тут не поможешь, его будет маловато. Чтобы восстановить отношения с обиженным или оскорбленным или обманутым человеком, нужно проявить подлинное раскаяние и добиться прощения. В некоторых случаях, – там, где замешаны деньги или имущество, – тебе следует также предложить пострадавшим какую-то компенсацию, но раскаяния это не отменяет, и тебе также необходимо задать вопрос: «Можете ли вы простить меня?» Это единственный путь к тому, чтобы начать бизнес и личную жизнь с новой, чистой страницы.

– Значит, я должен и у подчиненных попросить прощения по всей форме? – спросил Генри, заранее зная ответ. Нелегко было усвоить этот суровый урок, но Генри знал, что только этот секрет поможет ему изменить свою жизнь… если он не будет упираться.

– Вне всяких сомнений, и у подчиненных тоже, обязательно! – подтвердил Джонс. – Многие начальники ошибочно полагают, будто, если они признают свои заблуждения и попросят у подчиненных прощения, то тем самым уронят свое достоинство и утратят внушительность и авторитет в глазах нижестоящих. Да ничего подобного! Совсем наоборот! Утрата авторитета – а это кошмар любого начальника, – чаще всего приключается как раз потому, что начальник не загладил оскорбление или резкость, не покаялся от всей души перед подчиненными и они затаили обиду.

И, кстати, есть один важный нюанс. Когда извиняешься, ни в коем случае не произноси фраз наподобие: «Если я тебя чем-то обидел» или «Если я был неправ…» Тот, кто искренне раскаивается, не допускает таких «если»: он твердо знает, что был неправ или причинил обиду. А те, перед кем ты извиняешься, учуют малейшую фальшь и неискренность за милю. Поэтому лучше ничего не сказать, чем усугублять конфликт ложью о своих чувствах.

Генри внимательно выслушал наставление Джонса и ответил:

– Знаете, иногда мне кажется, что с подчиненными помириться легче и проще, чем с женой.

Джонс пожал плечами.

– Жена для тебя важнее. Поэтому и примирение с ней займет больше времени, все естественно. Чем дольше ты знаком с человеком, чем длиннее ваша совместная история, тем больше времени понадобится, чтобы убедить его: ты и впрямь изменился. Помни, сынок: прощение – это совсем не то же самое, что доверие или уважение. Прощение связано с прошлым. Доверие и уважение – с будущим. Прощение – оно в руках других людей и может быть даровано тебе, но уважение и доверие – в твоих руках, и их надо заслужить. Ты сможешь этого добиться, если докажешь жене, что ты снова стал тем, в кого она когда-то влюбилась.

Тут Джонс внезапно сменил тему.

– Скажи-ка, дружок, а как зовут твоего будущего сына?

Генри еще не успел переварить то, что услышал раньше, поэтому затряс головой, словно чтобы прояснить свои мысли. Он улыбнулся и сказал:

– Жена хочет назвать его Калебом. Но, возможно, я вернусь домой и буду настаивать на Джонсе.

Старик рассмеялся и воздел руки в воздух:

– Ой, нет! Зачем же так поступать с прелестным младенцем! Калеб – отличное имя. Ты вообще знаешь, кто такой был исторический Калеб[26]?

– Нет.

– О, он прожил жизнь честно и праведно и стал «победоносным старцем». Почитай о нем как-нибудь на досуге. Думаю, тебе будет интересно. – Джонс потрепал Генри по голове, потом улыбнулся, прикрыл глаза и сказал: – Генри Уоррен, твой сын Калеб проживет длинную и плодотворную жизнь. Он будет помогать людям жить долго и счастливо. Он будет любить отца и мать, почитать и уважать их. Он будет защищать мать и гордиться отцом. Мать будет лелеять Калеба и внушать ему уверенность в себе и надежды на будущее, и щедро одарит той любовью, какой может одарить только мать – и этой любовью он будет дорожить как величайшей драгоценностью на свете. Но именно отец подаст Калебу пример достойной и благородной жизни. Калеб будет наблюдать за отцом, учиться у него, подражать ему. Калеб станет таким же, как отец.

Джонс видел, что по лицу Генри катятся слезы.

– Ох, – выдохнул тот, с трудом подбирая слова от потрясения, – Калеб станет таким, как я?

– Да, – ответил Джонс. – Разве ты не похож на своего отца?

– Боюсь, даже больше, чем хотелось бы, – признал Генри.

– Уверен, отец учил тебя всему, чему мог, и старался как мог, и давал тебе лучшее, что было в его силах, но он также надеялся, что ты обогатишь капитал его мудрости и познаний своей мудростью и познаниями – и пониманием. В твоих силах снять с Калеба родовое проклятие, помочь ему преодолеть преграду, и ты можешь сделать это прямо сейчас, в собственной жизни. Ты волен прямо сейчас принять решение – сделать свою жизнь такой, какой ты хочешь. У тебя есть для этого силы, есть зоркость. Если ты примешь такое решение, ты сможешь сдвинуть даже горы, вставшие у тебя на пути, и расчистишь дорогу к счастью, а помогут тебе любящие и близкие люди, которые будут уважать тебя за то, каким ты стал.

Однако знай: тебе все еще предстоит разбираться с последствиями некоторых своих поступков. И процесс этот будет непростым. Найдутся те, кто усомнится в чистоте твоих помыслов и честности намерений, кто будет отвращать от тебя других людей, памятуя о твоем небезупречном прошлом. Однако обещаю тебе, сынок: если ты с честью встретишь эти испытания и последствия своих былых неверных решений, если справишься с ними, если искренне покаешься и заслужишь прощение у дорогих и важных тебе людей, то в конечном итоге ты завоюешь сердца даже тех, кто тебя ненавидел.

Даже в разгар битвы всегда помни: ты – будущий идеал Калеба, ты – его образец для подражания, его опора, светоч и маяк, его путеводная звезда и твердыня силы. Ты – тот, кто должен помочь ему прожить сообразно его имени и стать «победоносным старцем».

Генри, чьи брови сосредоточенно сошлись на переносице, смотрел в землю.

Затем он решительно сказал: «Да, я это сделаю, – и посмотрел в глаза Джонсу. – Мне это по силам».

Джонс ответил ему пронизывающим взглядом, будто испытывая искренность собеседника. Он понял, что Генри не кривит душой. Удовлетворенно кивнув, Джонс поднялся, пожал Генри руку, и на мгновение оба замерли, потом Генри отважился и неловко, но крепко обнял старика.

– Я никогда вас не забуду, – сказал он, сдерживая слезы.

Когда Джонс с чемоданчиком в руке зашагал в сторону шоссе, Генри Уоррен склонил голову и впервые со времен своего отрочества вознес молитву. Он просил у Господа сил, мужества, мудрости и понимания. Он обещал, что отныне, с этого самого дня, он всегда будет примерным мужем, а вскоре – и примерным отцом. Он обещал быть добросовестным начальником и верным, преданным другом.

И еще он возносил небу благодарность за встречу со стариком по имени Джонс.

Глава девятая

– Всем привет!

Я переступил порог «Пакуй и посылай», и колокольчик на двери громко звякнул. «Пакуй и посылай» – одно из самых интересных заведений в нашем районе Оранж-бич. Кроме собственно почтовой конторы, под этой же крышей продаются книги и сувениры, игрушки, складные картинки и головоломки, а также сладости; кроме того, тут торгуют фирменными сувенирными футболками «Морской пес» (они составляют большую часть моего домашнего гардероба). На футболках изображен бравый далматинец в тельняшке, лихой косынке, на костыле и с повязкой на один глаз.

Но и это еще не все. Здесь у нас своего рода клуб по интересам, тем более, что в соседнем доме помещается кафе «Пончик», а местный почтальон, Марк, постоянно бегает возвращается за новой порцией почты и вновь отправляется ее развозить. Вот и получается, что коллектив «Пакуй и посылай» всегда в курсе малейших местных новостей. Состав коллектива таков: хозяин заведения, Тед, седеющий мужчина в очках, – яркая личность; Линн, его правая рука, – парень с каштановыми волосами. Оба они – любимцы всего района. И оба радостно ответили на мое приветствие.

– Привет, Энди! – хором сказали они.

– Чем можем быть полезны? – поинтересовался Тед. – Или ты зашел полюбопытствовать, что новенького под солнцем?

– Второе, – усмехнулся я. – Просто шел на обед и заглянул поздороваться. Ну, и новости узнать тоже.

– В китайский ресторан идешь?

– Угу. А вы не прочь перекусить, может, присоединитесь?

– И рады бы, и живот подвело, да некогда нам – не до обеда. Но, кстати, несколько минут назад я видел в окно Джонса. Может, ты его еще нагонишь. Он ведь твой приятель?

– Хотелось бы мне так думать, – откликнулся я. – Я ему очень обязан, практически всей жизнью. А в какую сторону он направлялся?

– В сторону Дженни, – Тед махнул направо.

Тед подразумевал «Золотой дракон» – популярный в наших краях китайский ресторанчик, куда все стекались на обед. Заведовала им молодая азиатка, едва говорившая по-английски. Как правильно писалось ее имя по-китайски, мы все толком не уяснили, но произносила она его очень похоже на «Дженни». А потому все называли ее «Дженни», да и «Золотой дракон» чаще именовали просто «У Дженни».

Дженни – женщина очень проворная, она поспевает управляться с десятком дел сразу: принимает и разносит заказы, убирает со стола, накрывает на стол, подливает напитки, бегает к кассе, – и все это, прижав к уху радиотелефон и принимая ко всему прочему еще и заказы на вынос. Насколько нам известно, готовит тоже Дженни, потому что никому ни разу не удавалось увидеть, кого же она отчитывает на кухне! Единственный ее помощник – это кроткий мексиканец Абрахам. Его все обожают, поэтому он часто подсаживается к посетителям и развлекает их разговорами за трапезой. Имя Абрахама нас тоже повергает в удивление, – все-таки живем мы в южном штате, – и позволяет почувствовать себя либеральнее, чем мы есть на самом деле. У нас бытует шутка: где еще настоящий южанин может полакомиться китайской стряпней, болтая при этом с мексиканцем, который носит еврейское имя?

В ресторане по обеденному времени меня встретила обычная картина: тут был настоящий Ноев ковчег, потому что к Дженни ходили обедать самые разные люди, и строители, и «белые воротнички»-клерки, и пляжники-серфингисты, и пенсионеры. Яблоку негде было упасть. И, разумеется, Дженни сновала в битком набитом зале, привычно прижимая телефон к уху. Она приветливо помахала мне и указала на ближайший столик по правую руку, сразу за дверью. Как и все столики, он был отгорожен стенкой. Вообще-то он находился у меня прямо перед глазами, но я вошел с ярко освещенной улицы и глаза мои не сразу привыкли к сумраку, а потому я не сразу разглядел старика, который сидел за столиком – так близко, что мог бы ущипнуть меня за руку. Что он и сделал.

Я подскочил от неожиданности, а он расхохотался.

– Джонс! – воскликнул я.

Джонс встал и обнял меня.

– Так и думал, что встречу тебя тут, сынок, – сказал он.

Я постепенно привыкал к таким фразам, и все-таки при каждой встрече удивлялся им. Ведь, в конце концов, я выехал из дома всего четверть часа назад, не решив, где именно пообедать. Поэтому я – уже не в первый раз – попытался выяснить, как Джонс проделывает этот фокус. Я должен был узнать правду.

– Джонс! – взмолился я. – Ну откуда вы знали, что встретите меня именно здесь?

Он пожал плечами.

– Просто зашел и сел за столик. А через несколько минут… появился ты.

Видно, лицо у меня было совсем растерянное, потому что Джонс довольно хмыкнул.

Я заказал рис с жареными овощами и суп с водорослями. Джонс выбрал мясо в маринаде «терияки». Попивая колу, мы беседовали о моей семье и моем недавнем выступлении – я читал лекцию перед аудиторией в несколько тысяч слушателей-бизнесменов, и Джонс, похоже, удивился, когда я упомянул, что рассказывал им о нем.

– Не ахти какая интересная тема, – скривился он.

Ответить я не успел, потому что к нашему столику подошла Дженни и внезапно упала перед Джонсом на колени. В замешательстве и смущении смотрел я, как она схватила его руку в свои, и быстро, приглушенно заговорила с ним на своем родном языке. В шуме и гаме ресторана было ни слова не разобрать. Джонс наклонился к ней, слушал и кивал.

– Это есть честь, которую я не забыть никогда, Чань, – добавила она на ломаном английском, снова поклонилась и вернулась к работе.

Момент был неловкий и странный. Джонс внимательно посмотрел мне в лицо своими неимоверно ярко-голубыми глазами, но полностью понять его чувства мне не удалось. В его лице читались нежность, любовь, умиротворенный покой, – это я различил, но не померещилась ли мне печаль? Я так трепетно относился к старику, что готов был защищать его от любых обид и опасностей.

– Все хорошо? – спросил я, не зная, что еще сказать.

– Да, – мягко улыбнулся Джонс, – у меня все отлично, просто прекрасно.

И занялся едой. Я поколебался, но все-таки не выдержал.

– Вы понимали, что говорит Дженни?

Старик снова посмотрел на меня с тем же странным выражением на лице.

– Да, – кивнул он.

– Она, кажется, назвала вас Чань?

– Именно.

Я долго собирался с духом и всматривался в лицо старика, прежде чем решился на следующий вопрос. Но, похоже, вопрос мой не застал его врасплох.

– А если бы с вами заговорил Абрахам, он назвал бы вас Гарсией?

– Скорее всего, да, – спокойно ответил Джонс.

У меня перехватило дыхание. Изборожденное морщинами лицо Джонса, такое знакомое, было непроницаемо, в нем не дрогнул ни один мускул, и все же оно двигалось, менялось, – и оставалось неподвижным! Когда-то я уже задавался вопросом о том, какая кровь течет в жилах Джонса – англо-саксонская или африканская? А сейчас лицо его словно мерцало, и было лицом белого и негра, мексиканца и китайца одновременно. Или же, как неоднократно говаривал Джонс, все происходит только у меня в воображении? Но я с беспредельной ясностью ощущал, что лицо его меняется, – хотя оно оставалось неподвижным. Когда я думал о нем как о «Гарсии», то со всей очевидностью видел в нем латиноамериканца. Когда же я принимался думать о нем как о «Чане», то передо мной уже сидел пожилой азиат.

Даже сейчас, когда я пишу эти слова, мне трудно подобрать выражения, чтобы передать свои тогдашние чувства. Бесспорно, то был страннейший и совершенно незабываемый миг за всю мою жизнь, и одновременно мне как будто приоткрылась великая истина, я словно прикоснулся к некоему высшему знанию. Но вот Джонс указал мне на тарелку, произнес простые слова: «Доедай», и таинственное мгновение миновало.

– Доедай, нам надо кое-где побывать, – сказал Джонс.

Есть мне расхотелось, я прожевал еще кусочек-другой и объявил, что вполне сыт. Оплату за обед я оставил на столе и последовал за Джонсом, а тот, со своим неизменным чемоданчиком, уже выходил из ресторана. Он зашагал прямиком к моей машине.

– Куда мы едем? – торопливо нагоняя его, спросил я.

– По Пляжной дороге на запад, – ответил Джонс.

Всю поездку он проспал. Во всяком случае, я считал, что он спит, – старик сидел молча, с закрытыми глазами, а я послушно вел машину куда было указано и не тревожил его вопросами. Ехали мы минут десять, после чего Джонс вдруг, без предупреждения, сказал: «Сверни вот тут».

Я свернул и тотчас понял, что мы очутились там, где когда-то впервые встретились – у пирса городского парка. Не так давно его закрывали на ремонт, потому что пирс повредило сильным штормом. Парковку всю занесло песком, и здесь не было ни души.

Я остановил машину, Джонс пристально посмотрел на меня, будто пытаясь припомнить нечто важное, но не проронил ни слова. Молча выбрался он из машины и направился к пляжу, точнее, к пирсу – туда, где у меня когда-то была выкопана землянка, в которой я ютился со своими скудными пожитками. Я шагал за Джонсом. Правда, он меня с собой не звал, но уж наверно, если бы хотел, чтобы я остался в машине, то так бы и сказал, рассудил я…

Джонс ждал меня у пирса. Тут он снова внимательно посмотрел мне в глаза и снова ничего не сказал. И вдруг я услышал то, ради чего мы пришли. Сквозь грохот прибоя и пронзительные крики чаек из-под пирса пробивался надрывный плач. Рыдания доносились из моей норы под пирсом, которая до сих пор иногда является мне в снах. Хотя день был жаркий и влажный, по спине у меня побежали мурашки.

Джонс нырнул под пирс, я покорно забрался вслед за ним и нервно подумал: «Может, я попал в собственное прошлое?» Когда глаза мои привыкли к сумраку, я понял, что ошибался. Самого себя в юности я не увидел. Тем не менее, глазам моим предстало столь же жалостное зрелище.

В песчаной норе, поджав ноги, сидел юноша в потрепанных шортах и футболке. Он закрывал лицо руками и рыдал так, словно у него сердце разрывалось. Этот плач, а точнее, тоскливый вой напомнил мне то отчаяние, которое я испытал в этом же самом месте много лет назад. На мгновение мне едва не стало дурно.

Юноша, похоже, услышал наши шаги, – он вскинул голову. Наше появление так его напугало, что, как мне показалось, он готов был обратиться в бегство – а может, броситься на нас. Но Джонс встал между мной и пареньком и протянул тому руку. Юноша нерешительно взял ее.

– Поди сюда, сынок, – позвал Джонс. – Выбирайся на свет.

Я вспомнил: с этими же самыми словами он когда-то, уже почти тридцать лет назад, обратился ко мне. «Выбирайся на свет». Тогда я понял Джонса лишь буквально, и теперь спросил себя: а осознал ли тайный смысл его фразы этот несчастный, заплаканный парень? Понял ли он, что именно сейчас прозвучало в его жизни?

Юноша всхлипнул, откашлялся, утер нос рукой. Обросший, волосы спутанные, но чистые. Ну да, конечно, он тайком ходит мыться в душах при пляжах и отелях, вспомнил я, присматриваясь к незнакомцу. Сколько ему? Лет девятнадцать-двадцать, худой, как щепка, и даже в сумраке видно, что весь загорелый и обветренный.

– О чем горюешь? – спросил Джонс.

Паренек не ответил, чихнул и резко спросил:

– Арестовать меня пришли?

Джонс повернулся ко мне и заметил:

– Эта фраза еще поглупее твоей «Грабить меня будете?»

Затем снова обратился к юноше:

– А есть за что тебя арестовывать? За ворованный лимонад в ящике со льдом – вон он у тебя за спиной? Или за незаконное пользование лунным светом и песком под пирсом?

Парень помотал кудлатой головой.

– Тогда ладно… Джейсон, – многозначительно сказал Джонс. – Тебе нечего меня бояться. Я всего лишь старик. Думаешь, ты мог бы меня одолеть? – он вытянул руки вперед, принял нечто вроде боксерской стойки и качнулся вперед-назад на полусогнутых ногах.

Парень, сам того не желая, ухмыльнулся в ответ, но усмешка тотчас пропала, и он снова глядел на нас ощеренным волчонком.

– Откуда вы знаете, как меня звать? Вы вообще кто? – требовательно спросил он.

– Меня зовут Джонс. Не «мистер Джонс», а просто Джонс. А это – Энди. – Он кивнул на меня.

– Так откуда вы знаете…?

– Подумаешь, задачка. – Старик пожал плечами. – Я тут гуляю взад-вперед и давно уже за тобой наблюдаю.

«То же самое он когда-то говорил и мне», – отчетливо вспомнил я.

– Юноша, – продолжал Джонс, – если ты достанешь для нас по бутылочке лимонада из своего ледника, мы можем приступить к делу.

Джейсон не шевельнулся.

– К какому еще делу? – недоверчиво спросил он.

– Нам нужно узреть кое-что важное. Нужно проверить, как поживает твое сердце. Нужно обрести правильную точку зрения.

– В толк не возьму, о чем вы, – буркнул Джейсон.

Джонс оглянулся на меня, подмигнул, потом сказал Джейсону:

– Я – Видящий. Таков мой дар. У кого-то талант бегуна, у кого-то – певца, а мой талант – подмечать то, что не замечают остальные. И, знаешь, большая часть того, что все упускают из виду, находится у них прямо перед носом. – Джонс склонил голову набок. – Я замечаю разные нюансы в ситуациях и людях, и не просто бессмысленные мелочи, а то, что помогает взглянуть на мир свежим взглядом, по-новому. Именно этого и недостает большинству людей: умения смотреть шире. Когда у тебя широкий кругозор, ты видишь больше перспектив в жизни. А это позволяет тебе передохнуть, взять свежий старт, начать все с чистого листа.

Некоторое время старик и юноша смотрели друг другу в глаза, затем Джейсон покорился – он нырнул в глубину землянки и вернулся с тремя бутылками лимонада в руках. Одну взял себе, другую протянул Джонсу, а третью ловким броском кинул мне – я подхватил ее и одновременно поймал его злобный взгляд. Бросок был куда сильнее, чем нужно. «А, дружок, так у тебя избыток агрессии, – подумал я. – И гнева тоже накопилось предостаточно. Ну что ж, я знаю, каково тебе, приятель». Я знал, что от внимания Джонса этот бросок не укрылся, но он ничего не сказал.

– Спасибо за колу, – произнес старик, потом повернулся ко мне и лукаво заметил:

– Похоже, реакция у тебя будь здоров.

Я с трудом удерживался от того, чтобы запустить бутылкой обратно в парня. Но я овладел собой, кивнул Джонсу и с трудом изобразил улыбку.

– Итак, семьи у тебя нет? – спросил Джонс у Джейсона.

– Откуда вы это выведали? – огрызнулся тот.

Джонс пожал плечами, словно желая сказать: «Это все знают», но когда Джейсон покосился на меня, я понял: и он, и я знаем, что до него никому нет дела – и до его сиротства тоже.

– Померли мои родители. Или развелись. А, какая разница! – сказал Джейсон.

Джонс обдумал услышанное, кивнул и ответил:

– Что касается твоих нынешних переживаний – да, сочувствую, но для твоего будущего это и правда неважно.

Судя по всему, ответ старика разъярил Джейсона еще больше.

– Что значит эта ерунда?

– Ничего особенного, – деланно-невинным тоном ответил Джонс. – Я просто соглашаюсь с тобой, дружок. Каким бы ни было твое прошлое, выбор будущего – за тобой. Думал, что ты об этом и говоришь.

Джейсон умолк, а я едва не рассмеялся. Старик поймал его в ловушку, и парень это понял. Но, как и я когда-то в сходной ситуации, Джейсон сопротивлялся и не желал «выбираться на свет из темноты».

– Слушайте, отвяжитесь, а? Я, типа, безнадежный случай. Живу все хуже и хуже. Сами видите – качусь по наклонной плоскости. Ну и не мешайте мне катиться, лады? Валите своей дорогой.

Джонс покачал головой.

– Нет уж, извини, сынок, – твердо сказал он. – Не мешать не могу. И оставить тебя как есть, в таком состоянии – даже не проси.

– Че-го-о? – грозно и хамски спросил Джейсон, и я весь подобрался, – мне словно передалась его настороженность.

Джонс явно это заметил.

– Вообще-то ответ «что, простите, сэр?» был бы более подобающим, – с улыбкой пожурил он паренька, – но об этих тонкостях мы потолкуем потом. А сейчас сосредоточимся на другом. Ты сказал, что живешь все хуже и хуже и катишься по наклонной плоскости. Хотя, я думаю, что это было сказано для красного словца и чтобы я отстал, отвалил и убрался, но хочу донести до тебя следующее: увы, ты сказал правду.

– Какую правду? – насупился Джейсон.

– Твоя жизнь и впрямь все хуже. По многим показателям. Тебе все хуже физически, финансово, эмоционально.

– Да будет вам! Не верю! – фыркнул Джейсон.

– Да что ты говоришь? – с насмешливым недоверием спросил Джонс. – Значит, когда ты сказал эти слова, они правда, а когда я их повторил – они вдруг стали неправдой?

Джейсону было нечем крыть, и он смолчал. Я поразился, как терпелив Джонс с этим дерзким сорванцом. Мое терпение уже было на исходе. Но я знал, к чему клонит старик.

Джонс глубоко вдохнул.

– Юноша, скажи мне вот что. Согласен ли ты, что возможности и поощрение и поддержка исходят от окружающих?

Джейсон поразмыслил и ответил:

– Не возьму в толк, о чем вы.

Старик, тщательно подбирая слова, изложил свои соображения иначе:

– Согласен ли ты, что когда жизнь предоставляет нам возможности чего-то добиться, в том числе и финансового успеха, то все эти возможности возникают не сами по себе, а их дарят и предоставляют нам другие люди? И подбадривают, поощряют нас тоже люди – устно или письменно? Конечно, конкретные люди встречаются на нашем жизненном пути не просто так, а по определенным причинам. Но и люди в целом, как таковые, – они своего рода рог изобилия, из которого на нас сыплются блестящие возможности и воодушевление и поддержка. Правильно?

– Наверно, правильно… – промямлил Джейсон.

– Никаких «наверно», мы не в угадайку играем! – отрезал Джонс. – Ты согласен, что жизненные перспективы и поддержка исходят от людей? Да или нет?

– Да.

– Превосходно, – кивнул Джонс. – А теперь я хочу, чтобы ты построил логическую цепочку. Верно ли, что, раз твоя жизнь становится все хуже и хуже, то это потому, что ты впускаешь в нее все меньше возможностей, не хватаешься за шансы и принимаешь меньше поддержки, чем тебе нужно?

– Ну… да. Похоже на то.

– В таком случае, если ты точно знаешь, что и шансы улучшить жизнь, и поддержка исходят от людей, почему ты не получаешь их столько, сколько тебе нужно?

Джейсон озадаченно вытаращил глаза. Потом сказал:

– Не знаю. Это уж вы мне объясните.

– Хорошо, объясню, – легко согласился Джонс. – Ты не получаешь шансы на улучшение и не получаешь поддержку, которой могут поделиться окружающие, по очень-очень простой причине. С тобой никто не хочет водиться.

Тут я весь подобрался и изготовился метнуться между Джонсом и юнцом, чтобы заслонить старика от удара, – я был уверен, что оскорбленный Джейсон немедля кинется на Джонса. Но я ошибся. Парень сжал губы, потупился, потом все-таки посмотрел Джонсу в глаза и сказал:

– Ладно, предположим, я в это поверил.

А потом поразил меня, добавив то, что я меньше всего ожидал услышать.

– И что мне предпринять?

– Прежде чем я объясню, что тебе предпринять, тебе необходимо понять обратную модель, – сказал Джонс. – Как ты, наверно, и сам уже догадался, есть люди, которые непрерывно идут в гору. У них жизнь все улучшается и улучшается. Ты знаешь кого-нибудь такого?

Джейсон слушал очень внимательно. Я тоже.

– Знаешь ли ты человека, у которого все и во всех отношениях складывается хорошо? – продолжал Джонс. – Знаком ли ты с кем-то, которому удача улыбается постоянно, которому отличные шансы так и плывут в руки, который никогда не вешает носа и не отчаивается? Поверь, такие люди есть, их на свете предостаточно. Поэтому, раз шансы улучшить жизнь и поддержка исходят от других людей, и у кого-то из преуспевающих удачи явно с избытком, то почему так получается?

Джонс не стал ждать, пока мы ответим, а ответил сам.

– Так получается потому, что этот везунчик, подобный легендарному царю Мидасу, обращавшему в золото все, к чему прикоснется, – он, прежде всего, стал человеком, к которому все тянутся, с кем все наперебой хотят водиться! Преуспевающий и удачливый человек – интересная личность, занятный собеседник, веселый товарищ, источник радости для окружающих. Он как магнит. Поэтому он не только привлекает к себе сердца, но и притягивает шансы на удачу, а также и поощрение и поддержку других. Притягивает больше, чем ты. Ты все это лишь отталкиваешь.

Я снова приготовился защищать Джонса, потому что опять испугался, как бы Джейсон не кинулся на него. Но парень снова удивил меня.

– Я все понял, – смирно, хотя и угрюмо сказал он. – Но что я могу сделать? Как мне быть? Подскажите!

– Все просто, – с величайшей охотой объяснил Джонс. – Юноша, тебе необходимо тоже стать магнитом! Сделай так, чтобы люди к тебе потянулись! Это – главнейший, важнейший секрет успеха. Тот, к кому тянутся люди, владеет миром. Ему по силам добиться любой деловой встречи, даже с самой важной персоной. Почему? Потому что ему симпатизирует секретарша этой важной персоны! Такой человек добивается заказа, утверждения проекта, прибавки к жалованью, добивается, чтобы ему уделили больше времени, внимания, сил. Он получает сначала один шанс, потом другой, третий. И все потому, что люди к нему тянутся.

– Не хочу показаться тупым, но я не пойму: как мне стать таким человеком-магнитом? – спросил Джейсон. Глаза у него загорелись. – Я верю вам, правда верю, – хотя все еще не пойму, зачем вы сюда пришли. Но как мне это сделать? Как измениться? Как узнать, что изменить?

Джонс подался вперед, я тоже, чтобы не упустить ни слова. Я знал, что сейчас он откроет юноше ту же премудрость, которую когда-то открыл мне, и даст простое наставление, изменившее всю мою жизнь!

– Джейсон, – подчеркивая каждое слово, начал Джонс, – тебе надо ежедневно спрашивать себя: «Что во мне изменили бы окружающие, если бы могли?» Это чрезвычайно важная идея, сынок! Что бы в тебе изменили другие люди, Джейсон, если бы могли?

– Что бы во мне изменили другие? – переспросил юноша. Он напряженно наморщил лоб, потом спросил: – А если я получу ответ, а менять это в себе не захочу?

Джонс рассмеялся.

– В таком случае тебе надо будет помнить… впрочем, вопрос не о том! Послушай еще раз: «Что бы во мне изменили другие люди, если бы могли?» – Джонс посерьезнел. – Видишь ли, если ты вообще хочешь, чтобы люди тебе верили и тебя поддерживали, нужно им понравиться.

Поэтому проведи самому себе всестороннюю проверку, так сказать, полную инспекцию. Задавай себе вопросы обо всех своих сторонах. Например – что бы окружающие изменили в моей манере одеваться, если бы могли? Что бы они изменили в моей манере поведения? В манере говорить? И так далее, и тому подобное. Улавливаешь идею?

– Да, – кивнул Джейсон. – А насчет манеры говорить… почему вы сказали, что мне надо было спрашивать не «чего?», а «что, простите, сэр?» Чем это лучше?

– Видишь ли, – начал Джонс, – если ты недопонял, переспросить можно и «что?» и «что, простите, сэр?» По смыслу-то оба варианта верные. Но кое-какие отличия есть. Вот сравни сам, как звучит простое «нет» и «нет, сэр». Или «да, мэм» и просто «да». Улавливаешь?

– Да… сэр.

– Разница только в одном… и тут тебе надо принять решение. К твоему сведению, исследования показали, что большинству людей все равно, как ты ответишь. Но есть меньшинство, – и оно не такое уж маленькое, – допустим, 20 % – и эти люди считают, что обращение «сэр» или «мэм» звучит более уважительно. К чему я веду? Если ты хочешь, чтобы люди к тебе тянулись, тебе надо притягивать их на 100 %, включая и те 20 %, которые ценят вежливое обращение. И это лишь один пример, юноша. А вот тебе другой пример. Есть люди, которые ничего не имеют против, если в разговоре с ними ты время от времени употребишь бранное слово. Но есть такие, которые не выносят ругательств. Может, ты полагаешь, что в брани нет ничего худого, может, считаешь, что ругаться нехорошо, но, повторю, если ты намерен примагничивать людей на 100 %, изволь всегда вести себя соответственно высшим стандартам вежливости.

– Усек, – кивнул Джейсон с улыбкой. Затем встряхнул головой и сказал: – То есть я все понял, сэр.

– Конечно, – откликнулся старик. – Перед тобой, Джейсон, открывается светлое и прекрасное будущее, невероятное будущее. Когда-нибудь ты мысленно вернешься к «худшим временам» своей жизни и поймешь, что это были судьбоносные времена. Потому что даже они имеют свою ценность и, как ты выяснишь задним числом, они не навредили тебе, а помогли. Знай, Джейсон: ты рожден, чтобы изменить мир к лучшему. Ты понял, о чем я?

– Да, думаю, понял, сэр, – искренне ответил юноша. – И я… хочу сделать мир лучше.

– О, ты обязательно этого добьешься, – заверил его Джонс. – Весь вопрос в том, как именно ты изменишь мир. Но тут, мой юный друг, выбор за тобой. Что думаю я? – Джонс улыбнулся и подмигнул. – Я убежден, что ты совершишь великие дела! – Он пожал юноше руку. – А теперь я прощаюсь с тобой. – Он слегка отвернулся от меня и приоткрыл свой чемоданчик. – Но у меня, Джейсон, кое-что для тебя есть. – Он помолчал, потом спросил: – Ты читать приучен?

– Ну! А то, – ответил Джейсон. Потом спохватился и поправился: – Да, я умею читать и вообще читаю, сэр.

– Отлично, – улыбнулся Джонс и достал из чемоданчика три маленьких оранжевых книжечки в твердом переплете. Я вытянул шею, стараясь разглядеть обложки. Неужели те же самые книги, которые Джонс когда-то вручил мне? Да! Разве что немного пообтрепались. «Уинстон Черчилль», «Уилл Роджерс», «Джордж Вашингтон Карвер».

Когда несколько минут спустя я выбрался из-под пирса, меня обуревали как никогда сильные чувства. Я хотел было сказать пареньку, как ему повезло, что он встретил на своем пути Джонса. Хотел поведать, как изменится его жизнь, если он будет упорно трудиться и верить в себя. И, должен признать, я бы заплатил любую сумму за три потрепанных книжечки, – так мне хотелось, чтобы они лежали на столе у меня в кабинете. Но я сказал себе, что сейчас их место в руках, уме и сердце другого юноши, там они принесут больше пользы.

Что касается Джонса, когда я выпрямился и огляделся, он уже исчез. Я прислушался, не раздастся ли из-под пирса его голос, – вдруг старик вернулся, чтобы сказать Джейсону что-нибудь еще? Было тихо. Я обошел пирс – вдруг Джонс ждет меня там? Но и по другую сторону пирса старика не оказалось. Я с улыбкой покачал головой, потом засмеялся и пошел к машине. Наверно, через несколько дней или через неделю я снова увижусь с Джонсом, и снова как бы случайно. Он еще появится – и, разумеется, внезапно.

Лишь на следующее утро я узнал, что на сей раз мой друг покинул меня навсегда.

Глава десятая

Телефон зазвонил в четверть девятого утра. Поскольку накануне я засиделся за работой далеко за полночь, то сейчас еще спал, но жена уже встала и кормила детей завтраком. Она-то и взяла трубку, и прежде, чем я толком пробудился, Полли уже протягивала ее мне.

– Милый! – она легонько тряхнула меня за плечо.

– А? – я облокотился на подушку и с трудом разлепил глаза.

Полли потормошила меня снова.

– Просыпайся, милый, – сказала она. – Это Тед с почты. Очень расстроенный, хочет срочно с тобой поговорить.

Я потер лоб. Мысли спросонья путались.

– Который час?

– Четверть девятого.

– Ясно. Давай трубку.

Полли не ушла и внимательно наблюдала за мной, а я – за ней.

– Привет, Тед, – сказал я.

– Привет, Энди, прости, что беспокою, но тут такое дело…

– Ничего ты меня не беспокоишь. Что нового?

– Ну… я просто не знал, кому первым делом звонить… не в полицию же…

Тут я проснулся окончательно, рывком сел на кровати и спросил:

– Тед, что стряслось?

– Может, все и ничего… – не решался он.

– Тед! Не тяни!

– В общем, сегодня утром я нашел на парковке чемоданчик Джонса. Понимаешь, он просто стоял посреди парковки! А Джонса нигде не видать!

Я растерялся. Мысли мои лихорадочно заметались. Неужели со стариком стряслась беда? Или он просто забыл чемоданчик? Или чемоданчик украли и подкинули на стоянку?

– Тед, это точно чемодан Джонса? Ты внутрь заглядывал?

– Нет, – нерешительно ответил Тед, – но время раннее, машин мало и… я просто не стал его трогать. Надо было открыть?

– Может, и нет, – подумав, ответил я. – Все, жди, я сейчас примчусь.

Я быстро объяснил Полли, в чем дело, натянул футболку и бермуды, которые в наших южных краях сходят за шорты, почистил зубы, чмокнул жену и сыновей, и через пять минут уже отъехал от дома.

Выбрав самый короткий путь, я через десять минут уже был на стоянке. Вокруг чемоданчика собралась небольшая толпа. Тед был прав – машин еще почти не было, и в основном они принадлежали тем, кто поднялся на работу спозаранку. Я подъехал к толпе, остановил машину, выбрался наружу. Тед держался поближе к чемоданчику. Рядом с ним стояли Сьюзен и Клей – их магазинчик располагался по другую сторону парковки. Здесь же были Дженни и Абрахам, а еще Аль из кофейни. Когда я подошел, все взоры устремились на меня. Никто не проронил ни слова, даже не поздоровался, – так все были потрясены случившимся.

Я глянул на Теда, ожидая, что он предпримет, но тот был словно в тумане. Тогда я опустился на колени около чемоданчика и спросил остальных:

– Кто-нибудь до него дотрагивался?

– Нет, нет, – прозвучало на разные голоса.

Я понял, о чем они. Мне тоже не хотелось трогать чемоданчик. Как странно! Ведь мы видели этот предмет столько раз, для нас он стал неотъемлемым атрибутом Джонса. Мы обсуждали чемоданчик, удивлялись, как бережно Джонс с ним обращается, как не позволяет никому его носить и заглянуть внутрь хоть краешком глаза. Мы гадали, что бы могло быть внутри. И вот чемоданчик перед нами, и ни одна душа не решилась его открыть.

Чемоданчик был из хорошей, хотя и потертой кожи, – сразу видно качественную вещь. Когда-то его поверхность была темно-коричневой, но со временем выцвела до оттенка загара. Он был весь покрыт сетью мельчайших трещинок и напоминал мне старческую кожу – вроде бы мягкую, но в то же время прочную, долговечную. С годами такая кожа приобретает характер и индивидуальность.

Я медленно положил на чемоданчик ладонь, подержал, убрал. Подняв взгляд, заметил, что пришло еще несколько человек – Бекки и Том из аптеки, девушки из маникюрного салона, двое любопытствующих парней из магазина стройтоваров. Весть о чемоданчике распространялась быстро.

– Ну что, внесем его внутрь? – спросил я, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Посовещавшись, решили так и сделать.

Я поднял чемоданчик. Он оказался удивительно легким, но отнюдь не пустым. Нас уже собралось человек двадцать, поэтому мы пересекли парковку и вошли в кафе «Пончик». Я поставил чемоданчик на стол в центре зела и осторожно положил на бок. Все окружили стол и ждали, что будет дальше. Аль налил нам всем кофе. Вскоре мы устроились на стульях вокруг столика.

– Знаете, у нас соседи, супружеская пара, собирались развестись, и развелись бы, если бы не встретили Джонса, – ни к кому конкретно не обращаясь, начал Клэй. Все посмотрели на него. Он пожал плечами. – Просто решил вам рассказать.

– С ним ничего не случилось? – спросила у меня Сьюзен. – Он не пострадал, не ранен? Не попал в беду?

– Не знаю, – честно ответил я. – Надеюсь, что нет… думаю, все в порядке. Вы же знаете Джонса. Он то исчезает, то появляется. Всегда непредсказуемо. – Я помолчал и добавил: – Просто никогда не видел его без этой штуки.

Мы все снова уставились на потертый коричневый чемоданчик. От него исходило ощущение тайны, вокруг него сгущалась атмосфера детективной истории, и никому не хотелось эту тайну разгадывать.

В кафе вошло еще несколько человек, в том числе Роберт Крафт и чета Хансонов. Роберт уселся около меня.

– Я уже в курсе, – тихо сказал он. – Есть какие-нибудь новости?

Я покачал головой. Аль разносил кофе и пончики с сахарной пудрой. Прибывали все новые и новые люди. Джон и Шэннон Смит, Майк и Мелани Мартин, Джонатан и Дебора Лэнгстон, Алан и Карен Макбрайд, а еще Грэнтемы, Миллерсы, Норвуды, Уорды в полном составе, Кайзеры… я даже не всех знал. Все нервно прихлебывали кофе, но я заметил, что к знаменитым свежим пончикам люди почти не притрагивались – слишком волновались, так что даже аппетит потеряли.

– Послушайте! – я возвысил голос, поскольку меня осенило. – Я хотел спросить… кто-нибудь знает, где Джонс ночует? Где он живет? Он когда-нибудь у кого-нибудь ночевал?

Все смотрели на меня растерянно.

– Ладно. Это я так… просто подумалось, мало ли…

– Ты же знаешь, если бы у меня были хоть какие-то версии, где его искать, я бы уже отправился на поиски! – воскликнул Тед.

– Ну, он не в первый раз исчезает, – заметил Алан. – Бывало уже, что он не появлялся целыми днями.

Все посмотрели на него с упреком. Алан дернул плечом. Ему стало не по себе.

– Да, да, знаю, он никогда не расставался с этим чемоданчиком, – сказал он.

Чемоданчик так и стоял на столе, в центре всеобщего внимания. Никто к нему не прикасался.

Отворилась дверь, и в кафе вошел Джейсон – тот паренек, с которым я познакомился под пирсом. С Джейсоном явились матросы с пристани и несколько владельцев прокатных яхт. Я кивнул парню, он смущенно помахал мне в ответ.

– А откуда Джонс приехал, конечно, тоже никто не знает? – раздался голос из толпы.

Мы переглянулись. Никто не мог ответить на этот вопрос.

– Когда я с ним встретился, я был на краю гибели, – признался Джейк Коннер. – Думаю, всем известно, что я тогда едва не обанкротился.

Все повернулись к нему. Джейк Коннер – и банкротство? Я ничего не знал! И, похоже, остальные тоже. Он был самым богатым человеком в нашем городке. И самым неприятным, если верить рассказам. Но потом пошел слух, будто Джейк совершенно преобразился, – несколько лет назад вдруг резко изменился к лучшему, а почему – никто не знал. Теперь, похоже, нам предстояло услышать, как это произошло.

Джейк откашлялся и повел свой рассказ так.

– Я раньше ни с кем не делился этой историей, но «на краю гибели» – это еще не совсем точно сказано. Я был на краю самоубийства. Потерпел финансовый крах из-за резкого падения акций, остался без гроша. На меня накатил ужас. И тогда, темным вечером, я вывел свою «Красотку Линн» с пристани и повел в открытый океан.

«Красотка Линн» была известна всему городу – 87-футовая красавица-яхта, которую Джейк держал в Скалистой бухте.

– Часа два я стоял у штурвала, размышляя о своей горемычной жизни, жалея себя и в то же время собираясь с духом, чтобы выполнить задуманное. Я решил поставить автоматический курс на юг и выпрыгнуть за борт. Тогда, когда топливо у яхты кончится, она ляжет в дрейф, и ее кто-нибудь обнаружит, и страховая компания быстро выплатит моей семье страховку. Никто не докажет, что это было самоубийство и… – Джейк умолк. Он смотрел прямо перед собой, но видел не кафе и не лица горожан, а далекий день, который никто из нас не видел и не хотел видеть.

Молчание нарушил Роджер Кайзер.

– Но ты здесь, живой и здоровый, Джейс, – тихо сказал он. – Значит, что-то тебя остановило?

Джейк повернулся к Роджеру и ответил ему удивленной улыбкой – будто сам не верил своим словам.

– Не что-то, а кто-то. Меня остановил Джонс – он похлопал меня по плечу и сказал «не делай этого». – Джейк помолчал, чтобы все могли переварить услышанное, потом добавил: – Но моя жена едва не получила страховку, потому что тогда, на яхте, меня едва не хватил инфаркт от неожиданности. Штука вот в чем: я был уверен, что когда выводил яхту в океан, на ней не было никого, кроме меня. Я знаю это. Не было там Джонса, я уверен! Я задумывал самоубийство, был в депрессии, но не сошел с ума! Говорю еще раз, я уходил на яхте в океан в полном одиночестве!

– Но судно немаленькое, Джейк, – скептически возразил Роджер. – Закутков на нем много…

Джейк глубоко вздохнул.

– Ладно. Хочешь – верь, а хочешь – нет. Главное не в этом. А в том, что Джонс в ту ночь разговаривал со мной несколько часов подряд. И наутро тоже. Когда мы договорили, долги мои никуда не делись, но зато я обрел нечто более ценное – новый, свежий взгляд на мир, обновленную картину мира, широкий кругозор. Именно так называл это Джонс. И я сумел навести в своей жизни порядок. Выплатил все долги. Думаю, я стал новым человеком. Как бы там ни было, а Джонса я с тех пор не видел… пока он не появился в наших краях месяца полтора-два назад.

Я быстро произвел кое-какие подсчеты. Да, Джонс появился у нас всего месяца два назад. А сколько всего успел!

– Вы все знали моего Харрисона… – прозвучал женский голос.

Все повернулись и посмотрели на Нэнси Карпентер – она сидела у стены, возле книжных полок. Нэнси было слегка за шестьдесят, она служила в местном банке кассиром, а еще я знал ее как волонтера – она постоянно подвизалась на различных волонтерских работах. Ее муж, Харрисон, был судьей, занимался делами об опеке и наследовании. Несколько лет назад он скончался после долгой борьбы с раком легких. Да, пожалуй, Харрисона Карпентера знали все присутствующие.

Нэнси встала.

– Харрисон умер три года назад, – в следующем месяце как раз годовщина. – Голос ее надломился, она помолчала, собираясь с силами. – Сегодня я вижу здесь многих, кто был на его похоронах. Никто никогда не спрашивал меня, – думаю, из вежливости, – почему Харрисона похоронили со столовой вилкой в руке. Ну, может, не все и заметили…

Не все заметили? Да она шутит! Месяц после похорон в городке только и пересудов было, что об этой таинственной вилке! И потом, в течение трех лет, стоило кому-нибудь вспомнить Харрисона Карпентера, как раздавалось: «А-а, это тот, которого хоронили с вилкой в руке!» Но Нэнси была права в одном: ей самой никто и никогда не задавал никаких вопросов про эту вилку. Харрисона все любили, Нэнси тоже, и нам казалось, что спрашивать о таком невежливо и бестактно. Зато теперь все присутствующие навострили уши.

– Как и Джейк, я никому еще об этом не рассказывала, – Нэнси обвела слушателей взглядом, сделала глубокий вдох. – Видите ли, за несколько месяцев до… кончины Харрисону пришлось особенно туго. Не только физически – хотя физически он сильно страдал. Мы стали спать в разных комнатах – впервые за тридцать восемь лет брака! Он маялся бессонницей из-за лекарств, кашлял ночами напролет, вот мы и решили, что лучше спать врозь. – Нэнси умолкла, погрузившись в воспоминания. – Так о чем я? Ах да. Харрисону приходилось тяжело. Он не мог смириться с мыслью о смерти. Конечно, и я тоже. Понятное дело, а как смириться в таком положении? Вот так мы думали тогда. До того дошло, что он часами плакал навзрыд и перестал вставать с постели. Да и у меня слезы не высыхали. Как бы там ни было, а за несколько недель до кончины Харрисона я проснулась среди ночи и услышала, что он смеется. И еще у него в комнате звучал чей-то другой голос. – Нэнси помолчала. – Поначалу я решила, что Харрисон включил телевизор, но послушала несколько минут и решила сходить проверить, что у него там творится. – Нэнси вздернула подбородок, набралась решимости и продолжала: – Я тихонечко заглянула к нему в комнату. Смотрю – сидит Джонс. Я тогда не знала, как его зовут, для меня он был просто чужой старик, который проник в дом. Я перепугалась. На цыпочках отступила, пока меня не заметили, обошла весь дом, проверила двери – все было заперто. Заперто на замки! Я попыталась позвонить в полицию, но телефон не желал работать. Позвонила по мобильному – он тоже не работал. Тогда я подумала: может, Харрисон сам впустил этого старика? Правда, он уже много дней не вставал с постели, но вдруг? – Она пожала плечами.

В кафе царило полнейшее молчание. Даже те, кто входили, а таких было немало, входили молча и сразу принимались слушать рассказ Нэнси.

– Я вернулась в спальню, – продолжала она. Джонс представился, сказал, что он, мол, лучший друг Харрисона. Муж подтвердил это. Но я-то знала, что оба мы видим Джонса впервые в жизни! Однако Харрисон выглядел таким спокойным, умиротворенным… даже радостным, что я устроилась в уголке на стуле и стала слушать. Они говорили и говорили, и, наконец, Джонс завел речь о матери Харрисона. Она умерла до того, как мы с мужем познакомились, так что я ни разу ее не видела, но много о ней слышала. Харрисон часто о ней рассказывал – он обожал мать. Словом, Джонс сказал: «Помнишь, Харрисон? Помнишь, какой стол устраивала твоя мама на Рождество и День Благодарения, с каким размахом?» Когда он промолвил это, муж прикрыл глаза и улыбнулся. Таким радостным и довольным я не видела его уже давно. Похоже, голос Джонса унимал его боль, успокаивал. А потом Джонс и говорит: «Харрисон, а ты помнишь, что было на столе по праздникам? Ветчина, индейка, сладкий картофель, булочки, груши? Она готовила кукурузу в сливках и клюквенный соус, и еще салат с зеленой фасолью, да?» «Тут я придвинулась поближе, потому что старик говорил все тише и тише, – сказала Нэнси. – Но больше всего у вас любили мамины десерты, правда, Харрисон? Ох и мастерица мама была десерты стряпать! Тут тебе и пироги с пекановым орехом, и кокосовые, и пирожки яблочные, маленькие такие… а сахарное печенье помнишь? Так и таяло на языке. Но больше всего ты обожал тыквенный пирог, помнишь?» Дальше старик говорит: «Харрисон, а ты помнишь, что мама всегда говорила, когда начинала убирать со стола? Прежде чем подать десерт, она уносила тарелки и, бывало, всегда скажет: „Вилки пока при себе держите, лучшее впереди!“»

По лицу Нэнси покатились слезы. Но она набралась мужества и продолжала:

– Никогда никому этого не рассказывала, а сейчас вот расскажу. Прежде чем уйти, Джонс на прощание поцеловал моего мужа в лоб и сказал: «Харрисон, ты больше не бойся. Держи вилку при себе. Лучшее, конечно, впереди».

Все слушали в молчании, не зная, что сказать. Нэнси добавила:

– Больше я Джонса не видела – пока он не появился тут в городке полтора месяца назад. А вилку… вилку в гроб Харрисону положила я сама. Вложила ему в руку. Так он меня попросил перед смертью. – Она вздернула подбородок. – И я рада, что исполнила его волю. Потому что, знаете, теперь я тоже верю, что лучшее – оно еще впереди.

В кафе воцарилась тишина. Мы растерялись и не знали, что сказать. Но продолжалось наше замешательство недолго, потому что вскоре все заговорили наперебой и добрых три часа поочередно делились историями о Джонсе или Гарсии или Чане, – под каким бы именем старик ни появлялся. Подоспевшая Полли уговорила меня рассказать мою собственную историю, и я описал собравшимся, что для меня значил Джонс, как я с ним познакомился.

Среди собравшихся был Пат Симпсон с супругой Клаудией. Он поведал, как еще мальчишкой видел Джонса, и как тот однажды выручил его – уберег от серьезного проступка. Потом остальные рассказали еще несколько историй в том же духе. Вот одна из них.

Семнадцатилетний Брендон, сын Шэрон Тайлер, впервые повстречал Джонса три года назад. Брендону было четырнадцать, и он вместе с двумя приятелями постарше попал автокатастрофу. По словам Шэрон, сын клялся и божился, будто Джонс, который разгуливал по нашему городку последние месяца два-полтора – это тот самый старик, который три года назад ехал с ним, Брендоном, в больницу в машине «скорой». С тех пор Брендон много раз пытался рассказать о старике, но санитары «скорой» заявили Шэрон, что парень бредит – дескать, он тогда был едва в сознании, а кроме санитаров и него, в машине никого не было.

А вот другая история. Почти десять лет назад Бойд Кроуфорд с сыном отправились на ночной лов креветок в Волчьей бухте и вытащили из воды какого-то старика. Они-то думали, будто спасли его, а вышло наоборот.

– Это старичина спас нас, от беды уберег, – заявил Бойд. – Дело-то как было. Ругались мы тогда с сыном на чем свет стоит, только что до драки не доходило. Как черная кошка промеж нас пробежала. Уж прямо видеть друг друга не могли, готовы были в глотки друг другу вцепиться – это родная-то кровь, отец и сын! А что на нас нашло, сами не знали, и поделать ничего не могли. Жена моя пособить тоже не могла, все глаза от горя выплакала. Думала, говорит, порешим мы друг друга. А старик – Джонс-то, – когда мы его из воды вытащили, цельную ночь с нами разговоры разговаривал, и мы ему душу открыли, и примирил он нас, а вот как – сам не пойму. Все шутками-прибаутками, а вроде и серьезно тоже. К рассвету мы с парнем обнялись, слезу пустили, да и помирились. Глядь – а старика-то уже и нет. Мы еще в грузовик не сели, а Джонс как в воздухе растаял. С тех пор я его не видал… только вот месяца два назад увидел. Мы-то тогда думали, будто он нам под нос лодки попался, а, вишь ты, неспроста это все было… – Задумчиво закончил Бойд.

Наконец, истории наши иссякли, – по крайней мере, те, которые мы готовы были обнародовать. Я очнулся и оглядел кафе. В зал набилось не меньше сотни человек. И, похоже, каждого из них связывала с моим седовласым другом своя ниточка. Чем больше я об этом думал, тем больше поражался.

Откровенно говоря, я терялся в догадках. Что все это значит? Как Джонс умудрялся появляться там, где был нужнее всего, и исчезать, словно растаяв в воздухе? Однако очевидно, что во всем этом есть некая закономерность, – этого отрицать нельзя. Джонс всегда появлялся там, где кто-то отчаянно нуждался во вразумлении, помощи, поддержке, мудром слове. Там, где было нужно особое участие. Именно это объединяло всех, кто нынче утром собрался вокруг старого потертого чемоданчика. Именно так Джонс появился и в моей жизни.

Я обвел глазами присутствующих. Я знал, где каждый из них работает. Сейчас было одиннадцать утра, значит, почти все не пошли на работу. Кто-то не открыл контору, кто-то не отвел детей в школу – да, в кафе было немало родителей с детьми.

Я вновь посмотрел на часы, потом – вопросительно – на Полли. Она склонила голову набок и едва заметно пожала плечами.

– Итак, никто из присутствующих не знает, как связаться с Джонсом, – подытожил я. – Верно?

Никто не ответил.

– У кого-нибудь есть соображения, куда переслать его чемодан, чтобы он вернулся к владельцу?

Снова молчание.

– Если никто не возражает, – осторожно начал я, – то, думаю, мы должны решиться и открыть чемодан. Он не заперт, взламывать замок не потребуется. Давайте проверим, вдруг внутри есть что-то, что наведет нас на след. Может, адрес…

Заручившись общим согласием, я в полной тишине повернул чемоданчик к себе и надавил на защелки. Все затаили дыхание. Защелки слегка заскрипели, и чемоданчик открылся примерно на полдюйма.

На стол выпал маленький пакетик с семенами. Такие продаются по 59 центов. Все зрители вытянули шеи, привстали, стараясь разглядеть содержимое чемоданчика. Я взял пакетик, внимательно рассмотрел его, поднял повыше, чтобы все видели. Обычный бумажный пакетик семян, величиной не более игральной карты. Такие пакетики каждому знакомы – они продаются в любом магазине садовых товаров. На пакетике значилось, что внутри – семена бархатцев.

Кто-то из любопытствующих пробился к столику, оперся о край, чемоданчик накренился, и на столешницу выскользнуло еще два пакетика с семенами. Только в них, судя по надписям, были семена томатов и львиного зева.

Я показал публике и эти пакетики. Потом передал их Теду, стоявшему рядом.

– Давай, открывай чемодан целиком, – поторопил тот.

Я откинул крышку. Внутри не было никаких разгородок на отделения, и весь чемодан был до краев полон пакетиками с семенами, – яркими разноцветными пакетиками. Чемодан был набит ими так плотно, что теперь они разлетелись по столу, а несколько штук упало на пол.

Я поспешно перебрал их. Огурцы. Маргаритки. Незабудки. Олеандр. Вереск. Цинния. Окра. Арбуз. Турнепс. Лилии. Герань. Тыква. Ирис. Кабачок. Вьюнок. Дыня.

Колокольчики. Судя по всему, чемоданчик вмещал несколько сот пакетиков с семенами, а уж сколько тут было разновидностей, не берусь сказать.

Ошеломленные и недоумевающие, мы столпились вокруг стола, приглушенно переговариваясь и перебирая пакетики. Наконец Дэйв Уинк вытащил с самого дна чемоданчика простой белый конвертик. Вновь наступило молчание. Дэйв оглядел наши лица, прочел на них одну и ту же немую просьбу и бережно вскрыл конверт. Извлек на свет сложенный листок бумаги, развернул, показал всем, потом сказал:

– Записка. От него. – Протянул листок мне и предложил: – Прочтите-ка вслух, Энди, чтобы все слышали.

Я взял листок и, услышав в зале несколько нервных смешков, улыбнулся. Да, рука у меня дрожала, это многие заметили. Листок был исписан аккуратным, хотя и шатким почерком пожилого человека. Я начал читать вслух.

Дорогие мои друзья!

Много времени провел я среди вас, и люблю каждого из вас больше, чем вы в силах вообразить. Даже когда вам казалось, будто я ушел, и вы не ощущали моего присутствия, я был среди вас – пристально наблюдал за вами и переживал за вас.

Отпущенный вам земной срок – это щедрый дар, который нужно использовать мудро. Не тратьте попусту слова и мысли. Помните о том, что даже простейшие поступки играют в вашей жизни огромную и важную роль, а последствия их будут длиться вечно.

Думаю, больше вы меня не увидите – во всяком случае, здесь, в этом городке. Но поверьте: семена, которые я посеял в ваших умах и сердцах, помогут вам идти вперед. Это семена мудрости. Той самой мудрости, которую я еще называю зоркостью, свежим взглядом и широким кругозором. Когда в будущем вы столкнетесь с испытаниями и трудностями, то обнаружите, что эти простые семена мудрости драгоценнее любого жемчуга и злата.

Конечно, когда наступает час испытаний, большинство людей ищет ответ на вопрос «что делать». Иногда этот ответ приходит сразу же, но, чтобы его различить, нужна зоркость и свежий взгляд. Многие из вас уже сталкивались с подобным. Но теперь вы все владеете секретом, который большинству людей неведом. Многие не получают ответ в час испытаний просто потому, что зачастую конкретного ответа попросту нет!

Когда приходят сложные времена, человек как никогда отчаянно нуждается в зоркости и мудрости. Потому что именно зоркость и мудрость даруют нам душевный покой. Покой же помогает яснее мыслить. Ясность мысли порождает новые, свежие идеи. Ну, а из идей вырастает тот самый ответ, который вы ищете. А потому постарайтесь, чтобы мысли ваши всегда были ясны, а душа чиста. Зоркость так же легко потерять, как и обрести.

Я оставил всем вам эти семена, чтобы они кое-что вам напоминали. А именно: вы должны тоже заронить семена зоркости и мудрости в души и умы тех, кто встречается вам на жизненном пути. Тем самым вы отдадите мне дань памяти и признательности.

Я вовсе не ухожу. Я буду с вами. Лучшее, конечно, впереди.

Джонс.

Когда я дочитал, минута-другая прошла в молчании. Затем присутствующие принялись по одному, по двое подходить к чемоданчику. Они перечитывали записку, понемногу брали семена и уходили – на работу, в школу, по делам. Когда в кафе осталось лишь несколько человек, мы разобрали оставшиеся пакетики и поделили их между собой.

С того самого дня насчет чемоданчика заключено некое соглашение. Он переходит из рук в руки. Иногда Тед держит его у себя на почте, чтобы желающие могли посмотреть на эту реликвию и потрогать ее. Потом чемоданчик забирает Аль в кафе «Пончик» – на некоторое время, после чего чемоданчик переезжает к Теду и Кэтрин в «Радугу красок». Я знаю, что несколько недель чемоданчик пробыл у Нэнси в «Рыбке-улыбке», а потом какое-то время хранился у Роберта Крафта при гольф-клубе. Я даже видел его рядом с прилавком в местной аптеке у Тома.

А что же я? Время от времени я ловлю себя на том, что пристально всматриваюсь в какого-нибудь загорелого седовласого старика. Наверно, надежда вновь увидеть Джонса не иссякнет в моем сердце никогда. Но гораздо чаще я улыбаюсь, потому что вижу стебли кукурузы, растущей у почтового ящика, или арбузы в чьем-нибудь палисаднике. Теперь в нашем городке куда ни пойди – повсюду растут, цветут и плодоносят напоминания обо всей этой истории. Мы посадили семена из старого кожаного чемоданчика, и они пошли в рост, – точно так же, как пошли в рост семена в наших умах и душах. Эти семена тоже дали плоды: уверенность в том, что если внимательнее, зорче и мудрее смотреть на себя и окружающих, это поможет собраться с силами, начать жизнь с чистого листа и достигнуть новых высот. Ведь лучшее, конечно, впереди. Это знание – щедрый дар, дар зоркости, который мы получили от старика по имени Джонс.

Благодарности

Мне крупно повезло в жизни: меня окружают друзья и близкие, которые стали сплоченной командой, и я горд, что состою в ней. Если я и стал человеком, который принимает верные решения, то лишь благодаря мудрым советам своего окружения, да будет оно благословенно. Благодарю вас всех, что вы у меня есть!

Итак, я выражаю благодарность:

Полли, моей жене и лучшей подруге. Ты прекрасна, сообразительна, остроумна… и двадцать лет спустя это сочетание действует на меня все так же мощно.

Остину и Адаму, нашим сыновьям. Вы приносите мне радость и расширяете мой кругозор. До вашего появления я даже не подозревал, что в моем сердце помещается столько любви.

Роберту Д. Смиту, моему личному менеджеру и чемпиону. Мы знакомы двадцать семь лет, и вы не перестаете меня изумлять.

Скотту Джеффри, настоящему медведю Балу среди тренеров-наставников.

Дуэйну Уайрду и всей невероятной команде в «Премьер Спикерз Бюро»: вы для меня не просто партнеры, а настоящие друзья.

Гейл и Майку Хайаттам, которые дали мне жизнь как литератору.

Рене, моему вдумчивому редактору, чей зоркий глаз и острый ум значительно улучшили эту книгу.

Мэтту Бауэру, издателю; Стефани Ньютон, специалисту по печати и рекламе; Эмили Суини, директору по маркетингу; Кристи Джонсон, специалисту по маркетингу; Дженн Макнил, выпускающему редактору в издательстве «Томас Нельсон».

Санди Доррифф, Пауле Тиббе и Сьюзи Уайт, – моим помощницам и феям-организаторам в повседневной жизни. Без ваших усилий, молитв и внимания к деталям мои собственные усилия были бы далеко не так плодотворны.

Джареду Мак-Дэниэлу за его чувство юмора и артистизм.

Николасу Франсису за мастерское владение Интернетом.

Нэту Бейли за его организационные способности, несгибаемое упорство и заразительный оптимизм.

Писателям Дейву Барри, Глории Гэйфер, Джеку Хиггенсу, Эдди Стенли и многим-многим другим – всех не перечислишь. Возможно, ваше влияние на мой стиль просматривается весьма откровенно, но я все равно хочу поблагодарить каждого из вас. Я особенно признателен Гэри Чэпмену и его изумительной книге «Пять наречий любви» – именно она вдохновила Джонса и благодаря ей он «заметил» наречия коммуникации в третьей главе моей книги!

Спасибо Катрине и Джерри Андерсену, Дону Бриндли, Санни Браунли, Фонси и Джо Буллардам, Бренту Бернсу, Мирт и Клиффу Каллауэям, Глории и Биллу Гейферам, Глории и Мартину Гонзалесам, Линн и Майку Якибукам, Пасти Джонс, Карен и Алану Макбрайдам, Лиз и Бобу Макивенам, Эдне Мак-Лойд, Мэри и Джиму Пэйсам, Гленде и Кевину Перкинсам, Бренде и Тодду Рейнсбергерам, Кэти и Дику Роллинсам, Шэннон и Джону Д. Смитам, Клаудии и Пату Симпсонам, Джин и Сэнди Симпсонам, доктору Кристоферу Сареку, Марианне и Джерри Тайлерам, Уэйду, Пат, Джоуи и Элизабет Уардам, Мэри-Энн и Дэйву Уинкам, Кэти и Майку Вули. Вы оказали существенное влияние на мою жизнь, и подали мне прекрасный пример, который я ценю.

Руководство для читателя

В теплой и душевной книге Энди Эндрюса, автора, чьи книги вошли в список бестселлеров по версии газеты «Нью-Йорк Таймс», наставления мудреца Джонса помогают молодому двойнику Энди изменить весь ход своей жизни, – из бездомного бродяги, который ютится под пирсом в приморском городке, он превращается в нынешнего преуспевающего Энди. Как выясняется, Энди – не единственная потерянная душа, которую Джонс наставил на путь истинный…

Руководство для читателя было написано, чтобы помочь вам лучше понять саму книгу и в особенности то, что Джонс называет «широтой кругозора» и «зоркостью», а еще «перспективой». Приведенные далее вопросы можно с равным успехом использовать и для коллективного обсуждения книги, и для самостоятельного ее анализа. Автор от души надеется, что читатель, постигнувший вдохновляющие уроки, заложенные в каждой главе, тоже научится по-новому, шире, мудрее и зорче смотреть на мир, начнет жизнь с чистой страницы, достигнет прекрасных результатов и захочет поделиться уроками Джонса с окружающими.

Общие вопросы

1. Если бы вы могли задать Джонсу один-единственный вопрос, то что бы вы у него спросили? Как, по-вашему, он бы ответил? Какой совет вы могли бы ему дать?

2. Как вы думаете, людям в общем и целом легче обсуждать свои сокровенные проблемы с малознакомыми?

3. Почему, по-вашему, Энди решил озаглавить свою книгу именно так?

4. Почему Джонс предпочитал, чтобы его называли просто «Джонс»? Как по-вашему, это его имя или фамилия? Важно ли это?

5. Как можно донести идеи Джонса до нуждающихся в ободрении и свежем взгляде на мир?

Вопросы к главе 1

1. Что бы получилось, если бы вы ежедневно задавали себе тот же вопрос, который Джонс задал Энди при первой их встрече? («Что бы изменили во мне окружающие, если бы могли?») Составьте список из 10 пунктов и перечислите то, что могли бы изменить в вас окружающие, будь у них такая возможность. Как вы считаете, с какого пункта они бы начали?

2. В первой главе Джонс напоминает нам: «То, на чем ты сосредотачиваешься, разрастается». Есть ли в вашей жизни какие-то области, на которые стоит посмотреть по-новому?

3. В первой главе Джонс говорит: «А если я скажу так: да, отчасти причина того, что ты очутился в дыре под пирсом, – это твои ошибки. Но в то же время ты должен был очутиться здесь, потому что только отсюда ты вырулишь к тому будущему, которое тебе сейчас даже не вообразить». Был ли в вашей жизни конкретный опыт, который на тот момент казался вам бессмысленным, но теперь вы понимаете, что это переживание и впечатление было предначертано вам свыше и послужило на благо и сделало вас таким, каким вы стали теперь? Расскажите об этом.

Вопросы к главе 2

1. Почему Джонс не признает, что помог Энди и дал ему толчок к успеху, когда они случайно встречаются много лет спустя в заведении «Рыбка-улыбка»? Вместо этого Джонс просто сообщает, что был знаком с Энди, когда тот был намного моложе. Кто был причиной успеха Энди – Джонс или сам Энди? Почему? А кто отвечает за ваш успех?

2. Есть ли в вашей жизни значимый для вас человек, который говорит на ином «наречии любви», нежели вы? Можете ли вы вспомнить конкретный случай, когда эта идея (которую Джонс объяснял супружеской паре, Джен и Барри) могла бы вам помочь?

3. Как ваше нынешнее мировоззрение отличается от мировоззрения Джонса? Можете ли вы привести конкретный пример, когда могли бы избежать «близорукости», но вам не хватило широты кругозора?

4. Во второй главе Джонс говорит, что истинный друг – это тот, кто выявляет в тебе лучшие черты. Можете ли вы сказать, что ваши нынешние друзья выявляют в вас самое лучшее, или же вам пришла пора переоценить свое ближайшее окружение?

Вопросы к главе 3

1. В главе третьей Джон описывает еще два наречия или диалекта, на которых мы выражаем любовь. Всего этих наречий четыре: одобрительные слова; поступки; физический контакт; любовь, измеряющаяся во времени, уделенном партнеру. Какой из диалектов вам ближе? Как вы думаете, может ли человек владеть двумя диалектами сразу, – одним для выражения любви, другим – чтобы ощущать себя любимым? По силам ли нам освоить новый диалект? Если да, то почему? Если нет, то почему?

2. Как по-вашему, каким из четырех наречий или диалектов пользуется сам Джонс? Подкрепите свой ответ конкретными примерами из текста книги.

3. Джонс приводит замечательное сравнение, сопоставляя каждое из наречий с каким-либо животным. Как по-вашему, есть ли неслучайная связь между тем, какое животное человек держит дома и тем, каким наречием он пользуется?

Вопросы к главе 4

1. В главе четвертой описано то, как Уокер воспринимал счастье: «…как неуловимую добычу, которая постоянно ускользала у него из рук, стоило подкрасться поближе. Мысли его вечно были заняты разбором собственных ошибок на личном и профессиональном фронте». Как неумение быть счастливым может помешать нашему успеху? Были ли в вашей жизни случаи, когда неумение быть счастливым мешало вам достигнуть успеха или ощутить его в полной мере?

2. Как по-вашему, почему Уокер ощутил порыв помочь Джонсу в ту ночь, когда, по сути дела, в помощи нуждался он сам?

3. В ходе разговора Джонс призывает Уокера: «Не позволяй твоей жизненной истории управлять твоей судьбой! Прошлое не должно влиять на настоящее и будущее!» Затем он говорит: «Ты тревожишься потому, что ты умен» и разъясняет, что Уокер использует свое живое творческое воображение неправильно. А как вы используете свое воображение? Если неправильно, то в чем ваши ошибки? Можете ли вы признать, что используете воображение не по делу и отказаться от неплодотворного и разрушительного мышления?

4. Если бы Джонс спросил вас, о чем вы думаете в первые десять минут сразу после пробуждения по утрам, то что бы вы ответили? Составьте список, который поможет вам изменить мировоззрение: перечислите все то, за что вы благодарны жизни (в него могут входить имена, предметы, чувства, природные явления и т. п.). Если вы будете составлять такой список каждый день, то каким образом он улучшит вашу жизнь?

5. Как по-вашему, нарочно ли автор дал персонажу этой главы символическое имя? Ведь Уокер Майлс буквально означает «тот, кто проходит многие мили пути». Если решение автора было намеренным, то почему? Если нет, то почему? В чем заключается символизм этого имени?

Вопросы к главе 5

1. В каких областях жизни вам бы пригодилась мудрость, чтобы принять верное решение? Какими способами вы, по-вашему, можете приобрести эту мудрость?

2. Почему Джонс считает, что выбор друзей и круг друзей – это принципиально важная составляющая, от которой зависит, будет у тебя мудрость или нет?

3. В пятой главе Джонс делится со слушателям идеей о древесном листе как указателе и носителе информации: «Лист способен поведать о дереве много важного. Можно идти лесом и не замечать деревьев. А можно рассмотреть один-единственный палый лист и извлечь из него уйму сведений о дереве, с которого он спорхнул». Есть ли в вашей жизни области, где можно применить эту идею?

Вопросы к главе 6

1. Наш жизненный успех во многом зависит от того, как мы себя воспринимаем. Каким образом меняет ваше отношение к себе знание о том, что любой ваш поступок имеет далеко идущие последствия?

2. В этой главе Джонс говорит Ивонне: «Если вы все еще живы, значит, телом вы все еще здесь, на этой планете. Если вы все еще здесь, значит, вы еще не выполнили своего земного предназначения». Каким образом эти словам могут служить «доказательством надежды»?

3. В этой главе говорится, что любой человек «всегда или в состоянии кризиса, или только что из него вышел, или движется к нему. Это просто естественная часть нашей земной жизни». Как можно применить эту идею себе на пользу?

Вопросы к главе 7

1. Как «мелочи» вносят лепту в «большую общую картину»? Можете ли вы сказать о себе, что ваше нынешнее мировоззрние ведет вас к жизни, полной боли и тьмы? Какие шаги вам надо предпринять, чтобы изменить свое мировоззрение и сосредоточиться на малых делах?

2. Джонс объясняет Генри, что такое перемены: «В большинстве своем люди убеждены, будто личные изменения требуют много времени и совершаются далеко не сразу, но на самом деле это не так. Измениться можно мгновенно! В одну секунду! Много времени может потребоваться, чтобы решиться на изменения, но сама перемена происходит в мгновение ока!» Что вы думали о переменах до того, как прочитали эту главу? Что вы измените в себе прямо сейчас?

3. В этой главе решительное намерение определяется как «мгновенное мысленное решение, устремление к какому-то поступку или результату». Что говорит Джонс о намерениях и поступках? Почему намерение и решение так важны и так влияют на поступки?

Вопросы к главе 8

1. В этой главе Джонс объясняет разницу между решением и ошибкой, а также то, как они играют важную роль в акте прощения. Есть ли в вашем прошлом какие-то случаи, которые нужно вспомнить и идентифицировать, чтобы получить прощение? Как вы проведете этот процесс?

2. Почему для Генри так важно измениться именно сейчас, пока его сын, Калеб, еще не появился на свет? Как вы думаете, жизненный успех Калеба будет зависеть от того, какое воспитание дадут ему родители? Как Генри справиться с «наследственным проклятием» и с чего ему начать?

3. Какова история вашего имени? Почему родители выбрали для вас именно это имя? В честь кого вас назвали? Стремились ли родители воспитать вас так, чтобы вы оправдали свое имя? Если да, то почему и каким путем? Если нет, то почему?

Вопросы к главе 9

1. Сидя вместе с Джонсом в китайском ресторанчике, Энди размышляет: «Когда я думал о нем как о „Гарсии“, то со всей очевидностью видел в нем латиноамериканца. Когда же я принимался думать о нем как о „Чане“, то передо мной уже сидел пожилой азиат». Почему так важно то, что на протяжении всей книги национальная принадлежность и внешность Джонса остаются для нас неясны? Как вы думаете, стали бы его идеи и наставления доходчивее, если бы читатели точно знали, какой он национальности и каков его цвет кожи?

2. Почему Джонс решил перед тем, как исчезнуть, вновь отвести Энди на тот же пирс, где они когда-то познакомились? Как по-вашему, случайно ли то, что Энди вновь столкнулся с ситуацией, с которой уже имел дело много лет назад?

3. Первые же слова, которые Джонс когда-то сказал Энди, а затем мальчику Джейсону на пирсе, звучали так: «Выбирайся на свет». Почему так важно, что и Джейсон, и Энди первым делом услышали от Джонса именно эти слова? Какой символический смысл слышится вам в этой фразе?

Вопросы к главе 10

1. Последние слова в прощальном письме Джонса звучат так: «Лучшее, конечно, впереди». Как вы толкуете эти слова? Входит ли в ваши обязанности в ходе своей земной жизни чем-то улучшить наш мир ради блага будущих поколений?

2. Джонс также пишет: «Вы должны сеять семена в разуме и душах тех, с кем соприкасаетесь. Этой работой вы почтите мою память». Как вы начнете сеять подобные семена? С чего именно начнете?

3. Потрепанный кожаный чемоданчик сопровождал Джонса на всем протяжении книги и постоянно упоминался в тексте, так что было ясно: это важный предмет. Как вы думаете, Джонс нарочно хранил содержимое чемоданчика в тайне, чтобы сплотить жителей городка и, перед тем как исчезнуть, оставить им впечатляющее наставление о семенах? Если да, то почему? Если нет, то почему? Какой еще символический смысл видится вам в этом простом предмете – потрепанном коричневом чемоданчике?

Вопросы для индивидуальных размышлений

1. Можете ли вы вспомнить пример ситуации, когда «малые дела» и детали сыграли важную роль в ее исходе? Помните, что «большая картина жизни состоит из маленьких деталей».

2. Что для вас значит «состоявшаяся жизнь»? Есть ли в вашей жизни значимые люди, которыми вы, возможно, незаслуженно пренебрегали? Какие усилия вы можете предпринять, чтобы наверстать упущенное и показать им свою заботу и внимание и любовь?

3. В главе 5 Джонс говорит: «У каждого из нас есть такой определитель, который помогает понять, подходит ли вам тот или иной юноша или девушка как потенциальный спутник жизни. Этот определитель – ваши друзья». Будете ли вы спрашивать мнение друзей о своем потенциальном спутнике жизни? Если да, то почему? Если нет, то почему? Почему мнение друзей так важно, когда выбираешь себе партнера?

4. Есть ли у вас в жизни свой «Джонс»? Служите ли вы сами кому-нибудь «Джонсом»? С чего вы можете начать менять свою жизнь, чтобы стать больше похожим на Джонса?

5. Как вы планируете поделиться знанием, извлеченным из этой книги, с окружающими? Как вы считаете, должен ли каждый хотя бы раз в жизни услышать и усвоить уроки, изложенные на этих страницах? Как изменится ваша жизнь теперь, когда ваш кругозор стал шире и вы смотрите на мир зорче?

Примечания

1

Сэр Уинстон Черчилль (1874–1965) – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 годах; военный, журналист, писатель, почетный член Британской академии (1952), лауреат Нобелевской премии по литературе (1953).

2

Уилл Роджерс (1879–1935) – американский ковбой, комик, актер и журналист. Был занесен в Книгу рекордов Гиннеса как виртуоз обращения с лассо. За свою жизнь он совершил три кругосветных путешествия, снялся в 71 фильме (50 немом и 21 звуковом), написал более 4000 газетных статей. В 1930-е годы был одним из самых высокооплачиваемых актеров Голливуда.

3

Джордж Вашингтон Карвер (1865–1943) – американский ботаник, миколог, химик, педагог, проповедник. Родился в рабстве, сумел получить образование и стать ученым. Карвер сыграл роль в разработке новых видов использования южных сельскохозяйственных культур, таких как арахис, бататы и соевые бобы.

4

Жанна Д’Арк, также известная как Орлеанская дева (1412–1431) – национальная героиня Франции, одна из командующих французскими войсками в Столетней войне. Попав в плен к бургундцам, была передана англичанам, осуждена как еретичка и сожжена на костре. Впоследствии была реабилитирована и канонизирована – причислена Католической церковью к лику святых.

5

Авраам Линкольн (1809–1865) – американский государственный деятель, 16-й президент США (1861–1865) и первый от Республиканской партии, освободитель американских рабов, национальный герой американского народа. Входит в список 100 самых изученных личностей в истории.

6

Виктор Франкл (1905–1997) – австрийский психиатр, психолог и невролог, бывший узник нацистского концентрационного лагеря. Франкл является создателем логотерапии – метода экзистенциального психоанализа, ставшего основой Третьей Венской школы психотерапии. Уделял особое внимание лечению депрессии. Автор всемирно известной книги «Сказать жизни „ДА“. Психолог в концлагере», где описал опыт заключенного с точки зрения психиатра.

7

Гарри Трумэн (1884–1972) – государственный деятель США, 33-й президент США в 1945–1953 годах, от Демократической партии.

8

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – английская сестра милосердия и общественный деятель. Изучала организацию помощи больным в больницах Германии и Франции. Во время Крымской войны 1853–1856 годов вместе с 38 помощницами наладила полевое обслуживание раненых в английской армии. Автор работ о системе ухода за больными и ранеными. В 1912 году Лига Международного Красного Креста учредила медаль им. Найтингейл как высшую награду медсестрам, отличившимся при уходе за больными и ранеными.

9

Царь Давид – второй царь Израиля, младший сын Иессея (Ишая) из Вифлеема (Бет-Лехема). Царствовал 40 лет, был царем Иудеи, затем– царем объединенного царства Израиля и Иудеи (со столицей в Иерусалиме). Образ Давида является образом идеального властителя, из рода которого (по мужской линии), согласно иудейским библейским пророчествам, выйдет Мессия.

10

Гарриет Табмен (1820–1913) – американская аболиционистка, героиня негритянского народа, борец против рабства в США. Активно участвовала в деятельности подпольной организации, переправлявшей беглых негров из южных штатов на Север и в Канаду. В годы Гражданской войны 1861–1865 годов Табмен сражалась в армии северян против рабовладельцев Юга. Была медсестрой, разведчицей. Летом 1863 года участвовала в рейде негритянского партизанского отряда, освободившего 750 рабов. После окончания войны продолжала борьбу против угнетения негров и за равные права для женщин.

11

Королева Елизавета Первая (1533–1603) – королева Англии и королева Ирландии с 17 ноября 1558, последняя из династии Тюдоров. Время правления Елизаветы иногда называют «золотым веком Англии» в связи с расцветом культуры (т. н. «елизаветинцы»: Шекспир, Марлоу, Бэкон и др.) и с возросшим значением Англии на мировой арене (разгром Непобедимой Армады, Дрейк, Рейли, Ост-Индская компания).

12

Джон Адамс (1735–1826) – американский политик, видный деятель Войны за независимость США, первый вице-президент и второй президент США (1797–1801). Юрист. Вместе с супругой Абигель Адамс стал основателем целой династии политиков.)

13

Элеонора Рузвельт (1884–1962) – американский общественный деятель, супруга президента США Франклина Делано Рузвельта. Публицист, писательница, политик и правозащитник, одна из феминисток первой волны. Играла значительную роль в политической карьере мужа идей. Участница Движения за гражданские права. Участвовала в создании ООН и была назначена делегатом Ассамблеи ООН, председательствовала в комитете, разрабатывавшем Всеобщую декларацию прав человека. Гарри Трумэн, преемник Рузвельта, назвал ее «Первой леди всего мира».

14

Марк Твен (1835–1910) – американский писатель, журналист и общественный деятель. Его творчество охватывает множество жанров – юмор, сатиру, философскую фантастику, публицистику и другие. Автор знаменитых книг «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна», «Принц и нищий», «Янки при дворе короля Артура» и др.

15

Джошуа Чемберлен (1828–1914) – профессор американского колледжа штата Мэн, добровольно вступивший в армию Союза во время Гражданской войны в США. Достиг звания генерал-майора, участвовал в битве при Геттисберге, удостоился Медали за Отвагу, командовал церемоний капитуляции армии генерала Ли. После войны был политиком-республиканцем и президентом колледжа Болдуин.

16

Джордж Вашингтон (1732–1799) – американский государственный деятель, первый президент Соединенных Штатов Америки (1789–1997), Отец-основатель США, главнокомандующий Континентальной армии, участник войны за независимость, создатель американского института президентства.

17

Анна Франк (1929–1945) – еврейская девочка, уроженка Германии, после прихода Гитлера к власти скрывавшаяся с семьей от нацистского террора в Нидерландах. Автор знаменитого «Дневника Анны Франк» – документа, обличающего нацизм и переведенного на многие языки мира. Погибла в концентрационном лагере Освенцим. Дневник Анны Франк стал одним из 35 объектов, включенных в регистр «Память мира» Списка всемирного наследия ЮНЕСКО.

18

Христофор Колумб (1451–1506). Испанский мореплаватель итальянского происхождения, открывший для европейцев Америку в 1492 году, благодаря снаряжению экспедиций Католическими королями. Колумб первым из достоверно известных путешественников пересек Атлантический океан в субтропической и тропической полосе северного полушария и первым из европейцев ходил в Карибском море. Положил начало исследованию Южной и Центральной Америки, открыл все Большие Антильские острова – центральную часть Багамского архипелага, Малые Антильские острова (от Доминики до Виргинских островов включительно), а также ряд мелких островов в Карибском море и остров Тринидад у берегов Южной Америки.

19

Джордж Паттон (1885–1945) – один из главных генералов американского штаба, действующего в период Второй мировой войны. Во время Второй мировой войны был главнокомандующим новоготанкового корпуса, принявшего участие в военных действиях во Франции.

20

Мария Склодовская-Кюри (1867–1934) – польский ученый-экспериментатор (физик, химик), педагог, общественный деятель. Дважды лауреат Нобелевской премии: по физике (1903) и по химии (1911), первый дважды нобелевский лауреат в истории. Основала Институты Кюри в Париже и в Варшаве. Жена Пьера Кюри, вместе с ним занималась исследованием радиоактивности. Совместно с мужем открыла элементы радий (от лат. radiare «излучать») и полоний.

21

Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896) – американская писательница, аболиционистка, автор знаменитого романа «Хижина дяди Тома».

22

Александр Македонский – македонский царь с 336 до н. э. из династии Аргеадов, полководец, создатель мировой державы, распавшейся после его смерти. В западной историографии более известен как Александр Великий. Еще в античности за Александром закрепилась слава одного из величайших полководцев в истории. Основанные Александром города, которые и в наше время являются крупнейшими в нескольких странах, и колонизация греками новых территорий в Азии содействовали распространению греческой культуры на Востоке.

23

Букер Т. Вашингтон (1856–1915) – один из самых выдающихся просветителей и борцов за просвещение американских негров, оратор, политик, писатель.

24

Даниэль Бун (1734–1820) – американский первопоселенец и охотник, чьи приключения сделали его одним из первых народных героев Соединенных Штатов Америки. Был командиром народного ополчения во время Войны за независимость США 1775–1783 годов. В 1784 году была опубликована его книга о приключениях, сделавшая его знаменитым в Америке и Европе. Его приключения (настоящие и легендарные) сыграли огромное влияние на создание в американском фольклоре эталона Героя Запада.

25

пер. С. Маршак.

26

Калеб или, в русском написании, Халев, – персонаж Ветхого Завета, последователь Моисея, разведчик и путешественник, доживший до глубокой старости.

Content

Энди Эндрюс
Смотритель судьбы. Ключ к решению «неразрешимых» проблем

Отзывы читателей

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Благодарности

Руководство для читателя

Примечания