Фазу Гамзатовна Алиева

Цена добра. Рассказы и очерки

В гармонии совести и таланта

«Человек приходит в этот мир творить двумя руками: одна рука – это его чувства, нравственность, совесть; другая – талант, знания. И от того, как он будет пользоваться обеими, зависит успех его деятельности».

Р. Абдулатипов. «Авторитет разума»

О чем эта книга? Времена меняются, это непреложная истина. Истина и то, что неизменным остается слово народного поэта Дагестана, писателя и публициста Фазу Гамзатовны Алиевой, повествующее о мире и родной земле, о нравственности и человечности. Сегодня она радует нас своей очередной книгой – «Цена добра», которая состоит из цикла лирических миниатюр – коротких рассказов и нескольких очерков.

Первое, что пришло на ум, когда я читала страницы новой книги, был диалог Софьи Андреевны Толстой с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Однажды Иван Сергеевич вместе с Софьей Андреевной и Львом Николаевичем Толстым приехали в Ясную Поляну отдохнуть, поохотиться. Софья Андреевна спросила у Тургенева: «Отчего вы больше не пишете?» Он ответил: «Не могу». Тогда она спросила: «А что надо для того, чтобы писать?» И Тургенев, оглядываясь вокруг (не слышит ли их кто), шепотом ответил, что всякий раз, когда он что-нибудь писал, его трясла лихорадка любви и, чтобы писать, он должен быть влюблен. «А теперь, увы, я стар и не могу делать ни того, ни другого», – с огорчением произнес писатель. Потрясенная его ответом, С.А. Толстая в шутку сказала: «Ну, влюбитесь хоть в меня, только чтобы опять начать писать». Писатель со вздохом ответил: «Нет, ни в кого не могу больше влюбиться».

Сегодня, перелистывая лирическую исповедь миниатюр Ф.Алиевой, убеждаешься в том, что влюблена она всегда, всю свою жизнь. Влюблена в свой край, в крохотную часть большой земли, влюблена в людей, в светлое начало в человеке, влюблена в саму жизнь. И эта любовь, воплощаясь в образы, передается читателю.

Она не устает писать о добродетелях и нравственной чистоте, о долге перед Родиной и перед собой, о любви к родной земле и к человеку. Пишет о времени, которое выявляет суть каждого из нас. Неиссякаем источник ее боли за Родину, за людей, любви к ним, выражаемый глубоким и мудрым словом поэта, писателя, гражданина.

Книга «Цена добра» – своеобычная проза, по своему стилю определяемая в литературоведении как «стихотворения в прозе». Это – цикл лирических рассказов, зарисовок, откровений, лирических размышлений автора о жизни и человеческих отношениях. О любви к ближнему («Я твоя чайка», «Уже тропа не звенит», «Мамины глаза», «Я создала свой духовный мир»), о жизни и смерти («Вестница смерти», «Я с детства боялась»), о воспитании подрастающего поколения, о преемственности («По капелькам печаль моя копилась»). Это также лирическая исповедь о скорби и потерях («Я создала свой духовный мир», «Голоса бессонницы», «Все меняется»), добре и зле («Цена добра»), возмездии («Хромая Хатун»), думы о Родине («Корни все под левою рукою»), о цене хлеба, труда, о человеческих качествах – хороших и порицаемых («Ищу тишину», «Домашние воры»), о вечных ценностях. Не обойдены вниманием образы любимой бабушки, Омардады. Особое внимание уделяется проблемам преемственности, уважительного отношения к старшим, веры, нравственности, терпения.

«Цена добра» – это своеобразный акрополь творческой мысли автора. Как и прежние ее книги, новая отличается глубокой лиричностью, живыми образами, призывом к добру и человечности. Ее мудрость величественна, испытана временем и выдержана. Она понимает цену добра и доносит до читателя мысль, что любой беды и горя можно избежать, лишь совершая добро, творя благо, сохраняя человечность. И поэтому каждым своим рассказом автор призывает людей к участию, пониманию, принятию других. Любой ее рассказ – это компромисс, это борьба за мир и согласие. Хотя мораль Фазу ненавязчива, многие ее рассказы носят дидактический, назидательный, наставнический характер. Она считает важным будить в человеке добрые чувства: благородство, верность, сочувствие, справедливость.

Сохранить чистоту помыслов, деяний – тяжелая работа для сердца, но она так же благородна, как и необходима. Подобная мысль высказана А. Лихановым в предисловии к книге о трех американских гуманистах – Р. Брэдбери, Х. Ли, Дж. Сэлинджере «Вино из одуванчиков. Убить пересмешника… Над пропастью во ржи» (М.: Правда, 1988). Хотя их слово сказано в защиту детства, детских судеб, оно относится и к взрослой жизни и получает выражение в микросюжетах, лирических раздумьях, размышлениях Фазу Алиевой в «Цене добра» – ради сохранения первообраза гармонии правды, красоты и добра. Эти мысли, по словам А. Лиханова, «главные стропила их сочинений, внутренняя основа, на которой держится атмосфера, в которой только и может дышать действие. «Вино из одуванчиков. Убить пересмешника… Над пропастью во ржи» – три блестящих гуманистических панегирика в защиту детства, три гимна человечности, три адвокатские речи в пользу доброты, любви и добросердечия». Эти же слова можно отнести не только к последним книгам Ф. Алиевой «Табуны», «И пушки гремели, и музы не молчали», «Цена добра», но и ко всему ее творчеству.

Последняя книга – своего рода амфитеатр человеческой жизни. Здесь человек как бы видит себя со стороны, осознает свои пороки и добродетели. Читатель не только смотрит на актеров (героев) в качестве зрителя, но и сам становится участником событий, переживаний, находит в эпизодах зеркальное отражение своего образа, своих поступков, действий, себя самого. На самом деле выводы-мысли по прочтении рассказов «врываются, не спросясь, в наши сердца, в наши души, заставляя нас содрогаться от чувства справедливости и несправедливости, от боли и радости, от смеха и тоски», как говорил А. Лиханов.

Немалое место в книге уделяется картинам природы, описанию гор, рек, моря, водопадов, камней, скал и т. д., которые занимают особое место в жизни автора. Вообще, когда речь заходит о творчестве Фазу Алиевой, непременно ожидаешь чего-то доброго и светлого, мудрого. Ее нравственные принципы основаны на традициях предков, законах гор. И все это передается с особой лирической тональностью и выразительностью. Ее слово показательно, образцово, представительно. Вместе с тем оно типично, то есть оно переходит в разряд классических. Хотя в книгу «Цена добра» вошли короткие рассказы, эссе писателя, однако объем чувств и мыслей в них велик. Как сказал американский писатель Э. Хемингуэй, «хорошая проза подобна айсбергу, семь восьмых которого скрыто под водой». Читая книгу «Цена добра», мы видим, какая глубина скрыта в небольших рассказах, видим большого мастера, глубоко знающего и понимающего жизнь. Хотя кому как не ей, выросшей в горном селении в голодные, суровые военные и послевоенные годы сироте, не знать тягот горской жизни. Прослеживая судьбу лирической героини ее произведений, а вместе с ней и биографию автора, мы видим, с каким безграничным терпением и удивительной выдержкой переносили трудности жители гор. Там, где заканчивалось терпение, начинала работать выносливость, там, где не хватало умения, учились у мудрых предков.

Так с детских лет Фазу Алиева запасается мудростью горцев своего края, где из каждых уст сыплются жемчужины народной мудрости, способные претендовать на вечность. И потому позднее, повзрослев, приобретая все большую известность, она стала открывать «маленькими ключами большие сундуки», где, сверкая, как алмаз, хранятся эти сокровища народной мудрости, мужества, терпения. Это могло быть одно слово или фраза, одна пословица или один маленький рассказ в книгах автора. Она щедро делится с читателями своим накопленным опытом, своим даром, мудростью предков. «Не надейся на гору, она может разрушиться, не надейся на море, и оно может иссякнуть», – направляет она читателей, воспитывает умение довольствоваться тем, что Аллах дает человеку, умение надеяться только на свое трудолюбие. Такое впечатление, что чем больше она раздает людям из этих «сундуков», тем полнее они становятся и, как результат, мысли – глубже и слова – острее.

В доме любого горца бережно хранятся такие «сундуки», и мудрость предков из них приходит к нему на помощь в самое тяжелое время. Надо только уметь открывать их и пользоваться ими.

Мудрость из сердечных «сундуков» тропинкой стелется к человеку, когда он заблуждается. Небольшие пословицы, маленькие притчи, брошенные в эти «сундуки» предками, учат современников жить, любить и защищать свою Родину, дорожить своим очагом и передавать это богатство новому поколению.

С детских лет в горах у очага человеку внушают, что он, придя на эту землю, должен оправдать свое назначение быть человеком. Это значит творить добро, это значит не делать другому того, чего не хотел бы себе. «Прежде, чем воткнуть в сердце другого человека шило, воткни в свое сердце иголку, чтобы знать, как это бывает больно», – говорили горцы. Так и в новой книге «Цена добра» Фазу Алиева стремится достучаться до сердец читателей и донести до них истину мудрых предков, что еще никому не удалось прожить дольше благодаря своему ожесточению, злобе, нетерпимости. Как раз наоборот – «жизнь можно продлить лишь одним благородным способом – сея любовь и добрую память в душах людей».

Эта книга – о нас с вами и наших чувствах, поступках, деяниях. Даже если речь заходит о тех же любимых героях (прототипах) Фазу, таких как бабушка, дядя, тетя, мать, они живы, реальны, они сегодня с нами, и все происходящее в книге – это о нас с вами. Перед нами не просто автор или лирическая героиня, это – герой, в котором воплощается авторская идея. Повторы имен героев, прототипов – это особый взгляд автора, манера письма, отличительная черта ее творческого выражения. В некоторых случаях, не меняя имен живущих и живших людей, автор передает чувства и переживания, восприятие современного человека, его ощущение мира, событий.

Надо отметить, что читатель не найдет в произведениях Ф. Алиевой абсолютно отрицательных героев, которые были бы раскрыты во всей их негативности. Практически всегда доминирует, ставится в пример герой позитивный, зло отрицается подтверждением добрых идей, утверждением положительного героя.

Мне всегда было интересно, как Ф. Алиевой удается бороться со злом, не показывая отрицательного героя, не говоря или не произнося, скажем так, «дурных слов и фраз». Помню, как на одной из встреч я задала ей вопрос: «Почему у вас мало негатива, мало отрицательных героев, ведь многие говорят о том, как много негатива в нашей жизни и люди непредсказуемо опасны?» В ответ услышала изумительную боль за людей, за Родину: «Меня не восхищают отрицательные герои, и они никак не стали предметом изображения в моем творчестве. Они и не получаются у меня – не удаются. Но то, что творится сейчас в Дагестане, да и во всем мире, никак не укладывается в моем сознании. Так не должно быть. Время менялось всегда, оно будет меняться, будет вносить свои коррективы, свои судьбоносные изменения, но человек должен оставаться человеком, вне зависимости от того, какое время пришло.

Есть вечные ценности, вечные добродетели, о которых человек не должен забывать, которые он должен знать, обязан чтить и должен им следовать. Никто не дал нам права отнимать жизнь у другого человека, совершать зло и насилие над другими. Какая-то кучка «злых людей» не должны формировать мнение о Дагестане и дагестанцах. Для меня дагестанцы не изменились, не должны меняться. Я не хочу знать тех, кто недостоин, чтобы писатели и поэты уделяли им внимание. Для меня дагестанцы – это те, кто научил меня любить и уважать людей, научил ценить родную землю, научил искренне плакать, радоваться, делить свой кусок с другими. Это те, которые с той маленькой делянки в горах привили во мне любовь к большой земле, к миру, к исцелению, привили любовь к Родине и к созиданию. От того, что какой-то маленькой кучке людей деньги вскружили голову и они теряют совесть, всем остальным не надо сходить с ума. Надо обладать разумом, чтобы быть выше всех интриг, уметь любить свою Родину, землю и честь, и необходимо уметь защищать все это. Все плохое, что происходит сейчас, – это временное. Это непременно закончится, останутся лишь вечные ценности, созидательное добро. И люди не должны изменяться под влиянием времени. А что такое время? Это то, что мы с вами – современники – делаем, это мы делаем время таковым!..».

Какая мудрость в этих словах! Какая благородная гражданская позиция! Недаром народ оценил ее как поэта с высокой гражданской позицией. Такой предстает перед нами гуманная Фазу – и в жизни, и в своих произведениях. Такой предстает и лирическая героиня в ее новой книге, таков призывающий к добру образ автора, такова позитивная созидательность остальных героев. Они реалистичны вне зависимости от времени. Их пример сегодня актуален, потому что речь идет о вечных ценностях, о созидательном добре. Мне представляется, что мы, современники, придумали для себя удобное понятие – «время такое» – и перекладываем свою личную ответственность за действия и поступки на время. И не слишком ли легко мы хотим отделаться, списывая все на время, вместо того, чтобы самим стараться, прежде всего, оставаться ЛЮДЬМИ, сохранить человеческое лицо, быть добрее. Благо, истинно народные писатели и поэты, гуманисты, такие как Ф. Алиева, напоминают нам, что не время делает нас, а мы делаем время таким или иным.

Вспоминается письмо-отзыв одной из читательниц Ф. Алиевой – известной российской писательницы Марины Устиновой, проживающей в Америке, в котором она выражает свое восторженное отношение к творчеству Ф. Алиевой: «Пишу к вам из далекой Калифорнии, только вернувшись из России, захватила с собой вашу книгу. Повторяю я про себя слова вашей героини здесь, в Лос-Анжелесе, чтобы не было страшно на Чужбине, и в ушах звучит голос вашей Бабушки: «Аллах, береги мою сиротку от дурного глаза, от ложного поступка…». Ваша книга – это потрясающий мир чистоты, духовности и необычных культурных особенностей. Когда читаешь, с каким мужеством и достоинством ваши герои переносили все нескончаемые лишения, то становится стыдно за то недовольство, что мы испытываем в жизни, когда у нас все есть.

По вашим книгам и стихам я учусь быть преданной и покорной женщиной. И должна Вам сказать, что в современном мире нет таких школ, где женщина могла бы научиться преданности и терпению по отношению к своему мужчине. И происходит это из-за того, что позиция современной женщины – это социальная активность делового человека, который в ответе за все, что происходит в мире… Выражаю Вам слова любви и благодарности за Ваши произведения».

Поистине хочется выразить слова благодарности автору за выбор особых героев, за создание трепетных образов матерей, женщин-горянок, за мудрую «академию» бабушки, за мужественных «Болконских», горцев – защитников мира, дома и тепла. Особо хочется отметить живой, душевный образ Бики, хранительницы очага, своего рода талисмана семьи Ахмедхана, в которой сочетались детскость и мудрость, простота и жесткий практицизм (рассказ «Светлячок»). Только человек, наделенный особым даром видения, мог заметить в таком незаметном для других, своеобразном мире Бики характерное, типичное, важное. На самом деле, такие, как Бика, – это хранительницы дома, от которых исходит энергия добра, созидания, особый свет. Как говорят кубачинцы, «кала батта» – «топор дома» – это именно те, кто охраняет самое главное в жизни горцев – тепло очага и мир в доме. Горцы говорят: семья или село, где нет таких светлых, чистых людей, как Бика (например), – это та семья или село, которые лишены благодати (бараката) Всевышнего, от которых Он отвернулся. Фазу Алиева увидела и этот редкий, особенный, но вместе с тем характерный горцам образ собирателя благодати, хранителя добра или же еще лучше – носителя «бараката». С такой нежностью, любовью и искренностью написан рассказ, что оставляет неизгладимое впечатление по прочтении.

Как же построена книга и как автор добивается такого художественного эффекта? Книга изначально написана на русском языке. Объем каждого рассказа составляет от странички до пяти-шести страниц машинописного текста. Выступления, очерки – до девяти-десяти страниц. Есть миниатюры на половине страницы. Такого же характера книги выходили у Ф. Алиевой и ранее. Это книга из цикла маленьких рассказов «Табуны», вышедшая в 2005 году и написанная на русском языке. Самой первой была книга, написанная на аварском языке «КIиго микьир» («Два персика», 1990 г.). Как видим, их немного (малых жанров прозы), но, как говорил Л.Н. Толстой, «во всяком деле лучше немного, но хорошего, чем много, но плохого. Так же и в книгах».

Отличительные черты прозаического творчества Ф. Алиевой – это глубокий лиризм, насыщенная экспрессия, монолитность мысли и слога, психологизм, философские размышления, мудрость идеи. Это также возвышенность слога, насыщенная тонкими эмоциональными переживаниями лирического героя, наполнение текста авторскими рассуждениями, эмоциональным повествованием. Зачастую большинство этих категорий характеризуют жанр «стихотворений в прозе» или же «лирической прозы». Хотя вопрос немного спорный в литературоведении в плане определения жанра, да еще при наличии небольшого объема текста. Настоящая же книга полностью соответствует канонам современного определения жанра «лирическая проза».

Неотъемлемым в этом жанре является и присутствие автора в тексте. В новой книге прежде всего мы чувствуем автора, стоящего между читателем и текстом. Его присутствие зримое, явное, непринужденное. И даже когда оно невидимо, этот эффект присутствия насыщает читательское восприятие. Восторг, негодование, элегическая грусть, полемика, монолог, диалог – все эти переживания и чувства автора передаются читателю естественно. Благодаря эффекту присутствия автор добивается такого наполненного художественного восприятия, которого желал бы для себя любой художник слова. Автор практически всегда виден, он всегда рядом, его повествование завораживает, авторская непринужденная «беседа» заставляет читателя сопереживать вместе с героями. И вместе с тем всегда остается место для читательского анализа, умозаключения, для читательского выбора – принятия или отрицания конкретного случая, переживания, идеи.

Первое, что бросается в глаза, когда перелистываешь «Цену добра», – это эпиграфы. Эпиграф (и даже не один) к каждому рассказу, да и сами названия, – это практически всегда композиционная и смысловая доминанта автора. Занимая особое место в тексте, они подготавливают читателя к восприятию основной идеи. Из двух эпиграфов первыми могут быть строчки стихов самого автора (в большинстве рассказов так), второй – слова, афоризмы, изречения, максимы, цитаты, высказывания или строки из стихов известных в мире мастеров слова. Это писатели, поэты, драматурги, государственные деятели, мыслители, философы, начиная с античности и до наших дней.

Названия рассказов и эпиграфы полифоничны, полисемантичны и, как мы уже отметили, в основном выражают конечную цель авторской мысли. Название же самой книги «Цена добра» является квинтэссенцией замысла автора, стремящегося раскрыть читателю мир своей души. Можно сказать, не только одним рассказом осуществляется этот замысел, но и вся книга одним дыханием отвечает на вопрос, поставленный автором в названии книги. Каждый рассказ взывает к чувству ответственности каждого из нас за все происходящее вокруг, вызывает чувство стыда за свои недобрые поступки, заставляет задумываться, всегда ли мы правильно поступаем по отношению к близким, друзьям, знакомым и незнакомым людям, какова цена и каковы исходные точки отсчета добра. Вместе с тем они (рассказы) говорят о необходимости уважительного отношения к достоинству человека, дают пищу для размышления о человеческих добродетелях.

По мере развертывания текста мы видим, как заглавия и эпиграфы семантически развиваются, основная мысль раскрывается более детально, и читатель узнает обо всем, о чем хотел поведать автор в конкретном изложении. Так, к примеру, в рассказе «Мамины глаза» первым эпиграфом служат строки из стихов Ф. Алиевой. Вторым – слова американского философа, поэта и писателя, ливанца по происхождению Халиля Джебрана: «Мать – все в жизни, она утешает в печали, вселяет надежду в отчаянии, придает силы в минуту слабости: она – источник нежности, сострадания, жалости и прощения; кто теряет мать, теряет человека, на чью грудь он мог бы склонить голову, чьи глаза охраняли бы его, а рука давала благословение». Одним этим эпиграфом практически все сказано о матери и ее величии, и читатель, казалось бы, осознал цену слова «мать». Далее эта емкая, почти открытая мысль развивается, расширяется и развертывается по ходу изложения авторского замысла. Это рассказ об искренней, нежной любви матерей, о бесконечной, безграничной боли родителей за детей, о том, что никто и никогда с такой любовью не посмотрит на детей, как смотрят материнские глаза, о том, что цену матерям дети понимают слишком поздно. Ловишь себя на том, что, после того как прочитан очередной рассказ, сразу же возвращаешься к его началу, так как хочется еще раз прочитать так удачно подобранный эпиграф, в котором заключен главный замысел автора и который фиксируется в сознании читателя.

Такого же художественного эффекта, как и при использовании эпиграфов, автор добивается удачным использованием других композиционных составляющих. К ним относятся многочисленные субъективные авторские описания (эмоциональные переживания лирического героя), ритмизованная речь, повышенная экспрессивность выражений, риторические приемы, монологи, диалоги, эмфазы. Использование лирических отступлений, ретроспекций, воспоминаний, снов, тостов, народных пословиц, поговорок, притч, поверий, намеренных повторов, изречений и наставлений бабушки создают особую атмосферу восприятия текста. Все это определяет и подчеркивает своеобразный стиль произведений Фазу.

Вот здесь, наверное, пора поговорить о том, как написана книга, о ее языке и стиле, почерке и т. д. Несомненно, у каждого писателя или поэта своя манера письма, своя интонация – неповторимая, единственная. Говоря о прозе Ф. Алиевой, доктор филологических наук З.К. Магомедова в монографии «Дагестанская публицистика XX века: формирование, развитие, тенденции» удачно замечает: «Собственный художественный дар, помноженный на прекрасное владение поэтическими средствами народного творчества, плюс хорошее знание пословиц, поговорок, обычаев и традиций делают произведения Фазу Алиевой поистине кладезями народной мудрости, которую она впитала с детства и передает читателю». Все перечисленное выше – один из определяющих принципов и особенностей стиля Ф. Алиевой. Ее слово обладает способностью проникать в человеческое сердце, дисциплинирует его, ирония способствует осознанию недостойных поступков, юмор возвышает, подтекст заставляет работать мысль добрую, светлую, созидательную. Ее фраза волнует, будоражит самые светлые чувства, облагораживает сердца, ставит человека перед необходимостью дорожить и ценить красоту, чистоту, порядочность. Те, кто более или менее знаком с творчеством Ф. Алиевой, отмечает высокое мастерство художественного воспроизведения, умение отобрать и вкладывать в уста героев, в текст наиболее удачные изобразительно-выразительные средства народного языка. Примечательно и то, как органически они вплетаются в текст, создают особый колорит.

Более всего интересен и силен в тексте Ф. Алиевой юмор: ее ирония, умение через шутку высказать все, о чем хотелось поведать читателю. Он непревзойден, силен, может решить любые, казалось бы, неразрешимые вопросы, компетентен в любых неожиданных ситуациях. Благодаря юмору находится выход из любого положения, сложившейся ситуации. Перед ее юмором, ярким, сочным, все остальные чувства «ложатся на лопатки». Приведу несколько примеров.

В рассказе «Осиное гнездо» героиня Алжанат, единственная дочь состоятельных родителей, с детства растет балованным ребенком. «Так прививалась ей любовь к себе самой, а на этой благодатной почве незаметно рос и креп ее эгоизм», что к 15 годам «она чувствовала себя главным человеком в доме». Со временем она выходит замуж за хорошего, доброго человека, друг за другом рожает троих детей, и в своей семье она приучила всех считать ее самым главным человеком в семье, ее слово должно быть решающим, раз она сказала что-то, все должны беспрекословно исполнять его.

Проходит время, старший сын Саид едет учиться в город. Выучившийся, повзрослевший сын приезжает в село и так же, как и отец, начинает работать в школе. В семье речь заходит о его женитьбе. Как только Алжанат узнает, что за ее спиной, без ее ведома сын выбрал себе невесту, она получает «первую пощечину» созревшим, самоуверенным ответом сына: «Я тебя скоро познакомлю с ней. …Не знаю, ты спиной стояла или лицом, когда я ей делал предложение, но факт остается фактом». Вдобавок муж, всегда терпеливо выносящий все ее капризы, тоже становится на сторону сына: «Мы привыкли молча переносить твои капризы, но в таком важном вопросе, я бы сказал, судьбоносном для нашего сына, пусть он решает сам». Ее ожидает еще сюрприз – мало того, что эта девушка городская, она еще лезгинка (которая не знает аварского языка). «Вабабай! Что, я должна еще и это пережить?» – кричит разъяренная от такой «непослушности и непокорности» близких людей Алжанат. Потеряв дар речи, от злости она плюхнулась на камень, снятый с разбираемого сыном и тремя рабочими старого забора. А в стене забора рабочие находят осиное гнездо. Как только мужчины откладывают работу на завтра в связи с тем, что там осы, «а укусы ос очень опасны, до завтра, думаем, они улетят», разъяренная Алжанат с упреком в адрес мужчин хватается за палку и начинает ворошить осиное гнездо.

Вот тут-то наступает кульминационный момент, процесс «перевоспитания» непокорной Алжанат не людьми, а осами!.. «Пятеро мужчин – муж, сын и трое рабочих, сняв с себя пиджаки, спасали ее от разъяренных ос. И все-таки они оставили в ней семь жал. То ли от боли, то ли от испуга Алжанат потеряла сознание и упала». После того, как ей сделали укол, она приходит в себя. В этот самый момент сын видит, как отец смотрит на нее и улыбается. Сын в недоумении: «Это же не шутки, папа, известно, что даже от одного укуса осы некоторые люди умирают!» А отец тихо шепчет ему: «Сынок! Я знал, что это для нас легкий испуг, у мамы ведь яда больше, чем в целом осином гнезде!» В завершение рассказа просто хочется сказать: «Какая неподражаемая, непредсказуемая ирония автора, какой жизненный урок!»

В другом рассказе «Встреча двух змей» видим лирическую героиню в гостях в местности Тарки (небольшой поселок на горе, на окраине города). Пока гости с хозяевами разговаривали, Фазу выходит прогуляться по окрестности. Увлеченная красотой природы, она не заметила, как оказалась в двух шагах от «большой, толстой, сверкающей, как чистый алмаз, змеи». Ее «тело задрожало, казалось, что земля под ногами качается. Змея, подняв голову и играя языком, внимательно рассматривала меня… Я слышала стук своего сердца, в каждую клетку моего тела будто втыкали иголки, дрожала, как осенний лист, но стояла, как вкопанная», потому что сын-биолог ей когда-то говорил, что при встрече со змеей нельзя шевелиться. А змея, как будто оценивая ее, немного постояв, уползает дальше…

Потрясенная происшедшим, еще не пришедшая в себя от ужаса дневной прогулки, Фазу вечером рассказывает сыну обо всем случившемся, так сказать, решается поделиться своим «горем». В такой-то момент, казалось бы, где тут место юмору или иронии, но нет – автор находит ему твердое место в ответе сына. Неожиданный поворот событий (!): «Он засмеялся и сказал: «Ничего удивительного не произошло, что змея не укусила тебя, это была встреча двух змей. Она ведь мудрая, наверное, подумала: «Эта змея большая, вряд ли я смогу ее проглотить, и решила мирно расстаться». Растерянная, разочарованная таким ответом родного человека, она расплакалась и ответила ему: «Спасибо, сынок, за комплимент!» У автора хватает мужества и бесстрашия шутить даже над собой и с достоинством выходить из разных ситуаций.

Юмор, глубокий и сильный, иногда жесткий, резкий, иногда мягкий, легкий, практически всегда присутствует в тексте Ф. Алиевой. Он появляется и в передаче народной мудрости, и в слове – резком, броском, и в удачно подобранной фразе, но практически всегда ее юмор неподражаем. И здесь, в новой книге, юмор является одной из незаменимых категорий структуры текста, причем он возникает, как и положено ему, неожиданно, внезапно.

Посредством юмора Фазу Алиевой поднимаются важные и нужные темы, решаются разные проблемы. Она может затронуть читательское сознание или сердце, как мы сказали, не только названием или эпиграфом очередного рассказа, но и иронией, юмором, сатирическим слогом. Благодаря легкой иронии, простому слову (глубокого содержания), меткому юмору она может разрешить любую ситуацию, может заставить читателя задуматься над вечными вопросами бытия. Вот один из примеров юмористического решения вопроса из рассказа «Генеральная репетиция». Объем рассказа – едва лишь одна страница, но какая глубина! Была бы у меня возможность дать название новой книге, я даже назвала бы ее «Ценой добра, или Генеральная репетиция», исходя из содержания и глубины смысла рассказанного автором.

Можно сказать, подобранный автором эпиграф «Смерти можно бояться или не бояться – придет она неизбежно» (И. Гете) уже сказал читателю, о чем пойдет речь в рассказе. Но здесь очень важный момент, который резко врезается в сознание читателей и заставляет задуматься о смысле практически всей его жизни. Итак, в чем же ирония судьбы или смысл серьезного, важного разговора и конечного юмора в рассказе?

Все прототипы в рассказе – живые, реально существовавшие и существующие люди. Вернувшись с соболезнования от Халун, мать срочно собирает детей к себе на «важный разговор». Фазу рассказывает сыновьям, как она ходила к Халун и очень расстроилась от увиденного. А причина ее расстройства в том, что у Халун все готово – «от мыла до савана», чтобы уйти в мир иной. И сто подушек у нее готовы, чтобы люди, пришедшие на соболезнование, могли сесть на них. Куплены кулечки, необходимые тарелки, вилки, ложки и т. д. А у Фазу Алиевой ничего не готово, она только тем и занята, что сидит, пишет, читает. Дети тоже ни о чем не думают. «Опозоритесь вы, когда меня будете хоронить. Кто вам подскажет, что и как надо делать?» – сетует героиня. Разговор для живого, нормального человека неприятный, да. Поэтому, стараясь подбодрить и себя, и мать, старшие дети отшучиваются: «Не беспокойся, мамулечка, ты нам нужна живая, ты еще долго будешь жить! Давайте больше об этом не будем говорить!» Здесь понятно естественное беспокойство родителей за детей, детей – за родителей, и в такой тревожный ответственный момент молчавший до последнего момента младший из сыновей – Джамбулат (руководитель ансамбля, как мы знаем) «серьезно, даже как-то торжественно» заявляет: «Знаете, я думаю, чтобы и мама была спокойна, надо провести генеральную репетицию». И «все дружно расхохотались». Скажем так: «устами младшего глаголет истина».

Иному читателю может показаться, что младший сын думает только о своей работе, о своем ансамбле, что даже в такой серьезной ситуации он размышляет о «генеральной репетиции». Но здесь именно в этих фразах глубокая мудрость, широкое поле для размышления… Такую глубину мысли мог вложить в уста персонажа только истинный талант! Это гениальное решение автора. Вот он, зачин, шлепок каждому живому человеку, запрос на тему, поднятие проблемы! Еще какой! Меня саму этот рассказ потряс больше всего, что было прочитано, хотя написано очень просто, о простых житейских вещах. Ответ сына в конце рассказа может показаться даже немного небрежным. Но этот ответ звучит как звон колокола каждому живущему на земле. Весь смысл-то лежит на плоскости! Это проблема не одной семьи, не одного человека, это то, над чем должен думать каждый здравомыслящий человек, каждый из нас, каждый верующий. Все знают, что человек пришел в этот мир не навечно. Но кто из нас думает о том, что он приготовил для вечной жизни, кто задается вопросами «С чем я уйду в иной мир?», «Скольким еще надо сказать «прости»?» и т. д. А главное, если задуматься, никто ведь не знает, когда он уйдет и успеет ли уйти достойно.

Полагаю, что этот рассказ служит напоминанием каждому из нас о том, что всегда необходимо творить добро, всегда надо успеть сказать «прости» тем, кого обидели ненароком, всегда надо быть готовым к тому, что ты можешь уйти неожиданно и, быть может, не успеешь уйти легким, чистым от греха. Своего рода «самосуд» – это единственное, что может удержать человека от совершения зла, насилия и всего дурного. Конец рассказа подстегивает к одной мысли: да, не помешало бы каждому, независимо от прожитых лет, поставить на чашу деяний свою совесть и провести «генеральную репетицию» всей жизни. Это – то самое могущество духа, когда человек сам себе может признаться, взвесить, рассудить. Думаю, что этот рассказ, хоть он и небольшой по объему, эффективнее многих томов и может служить доказательством высокого уровня художественности Ф. Алиевой и, можно сказать, является самым удавшимся рассказом ее жизни по замыслу. И наконец – вот он, блистательный акрополь ее гениальных мыслей о сути жизни.

Можно многое сказать вообще о языке творчества Ф. Алиевой, но мне хочется отметить одну великолепную черту ее языка. В отличие от новомодных, современных (постсоветских) пишущих людей, Фазу Алиева никогда не использует слово или фразу с выраженной негативной, грубой окраской. Ее слову изначально не свойствен негатив. Зло отрицается показом добра, утверждением положительного, светлого, яркого, человеческого. Непоколебимая стойкость в утверждении и воспевании добра, высокая гражданственность, незыблемая преданность вековым ценностям – главные критерии ее слога. Это касается не только языка, но и самих поднятых тем, проблем, идей. Здесь применимы слова автора из рассказа «Цена добра»: «Что поделаешь, я такая родилась! Наверное, в человеческом характере есть что-то такое, что, как скелет, невозможно изменить… Я поняла, что я – море доброты, которое то бушевало, то спокойно отдыхало». На самом деле, как только Ф. Алиева берется за работу, ее слово неизменно оказывается созидательным, позитивным.

Самая главная причина ее узнаваемости – это простота и глубина мысли, открытость и чистосердечность, глубокий лиризм, мудрость высказывания, возвышенность слога. К таким произведениям тянет, они манят своей добротой, открытостью, вековой мудростью. Когда на душе тяжело, хочется обратиться к ним, к произведениям, от которых идет энергия добра, созидания. Их позитивная аура воздействует на читателя в суете дня и тревоге ночи.

Главное в этих рассказах – не сам факт или конкретный образ, развитие какого-либо действия, а то, что они волнуют нас и после прочтения. Заставляют смеяться, грустить, сопереживать, сочувствовать каким-то моментам из жизни героя, думать о более тонких, глубоких вещах, о ценности человеческой жизни, ставят перед необходимостью быть добрее и человечнее. С каждым рассказом читатель вновь и вновь открывает для себя такие качества человека, как добродушие, терпение, великодушие, умение прощать, сочувствовать, сопереживать, задумываться о тех вещах, о которых некогда думать, а надо бы, стоило бы. Каждая книга Фазу Алиевой развивает у читателя умение слушать свое и другое сердце.

Здесь можно было бы еще продолжить рассказ о книге, о широте охвата материала, о проблемах, о языке, слоге и других характеристиках непревзойденной манеры Ф. Алиевой, но не хочется утомлять читателя долгими размышлениями своего предисловия и нарушать гармоничное воздействие слога Фазу. Перед нами блестящий пример того успеха работы обеих рук, о котором сказал Р. Абдулатипов в своей книге (эпиграф к статье). Мы видим блестящее сочетание таланта и чувств, знания и совести Фазу Алиевой. Не призываю ожидать от настоящей книги каких-то чудес, хочется просто пожелать читателю проникнуться теми ощущениями, которыми автор делится с ним. Как говорил В. Г. Белинский, «гений создает оригинально, самобытно, т. е. воспроизводит явления жизни в образах новых, никому не доступных и никем не подозреваемых; талант читает его произведения, упояется ими, проникается ими, живет в них».

Уступаю место читателю для упоительного чтения и соприкосновения с прекрасным. Предоставляю также время тем, кто по прочтении книги проведет «генеральную репетицию» по совести, чтобы жизнь была полнее, добрее, светлее и чище.

Мариза Магомедова,

член Союза журналистов России,

зав. Рукописным фондом ИЯЛИ ДНЦ РАН

Корни все – под левою рукою

Родина!

Скажи мне, кто впервые

Научил меня любви такой,

Кто вписал мне в сердце твое имя,

Чтоб всегда стучало под рукой?

Фазу Алиева

«Родину любят не за то, что она велика, а за то, что она своя».

Л. Сенека

Однажды мы с бабушкой возвращались с мельницы. Она находилась за аулом, где заканчивалось обширное поле Талаар. У бабушки за спиной был маленький мешок муки, эта мука очень ценится в горах – смесь помола черных бобов и ячменя и называют ее бобовой мукой. Сейчас, когда с гор едут в город в гости, как деликатес привозят эту муку в подарок. А я несла сверток c жареной мукой, это – тех (толокно). Молодежь ее называет «скорая помощь», потому что ее не надо специально готовить: варить, жарить. В муку крошат немного сыра и замешивают в горячей воде, можно добавить и масло. Получается такая вкуснятина, и разносится по всему дому очень аппетитный аромат.

Это было ранней весной. Мы подошли к Талаар, поле было пестрое, кое-где еще лежал снег, а проталины черными пятнами напоминали о пробуждении природы. Вдруг бабушка остановилась, лицо ее сияло, глаза блестели.

– Фазу, иди ко мне, стань поближе!

– Что ты увидела, бабушка?

– Я вижу настоящий аламат (чудо). Вон, смотри, там снег, и на нем цветок. Он сумел пробиться из замерзшей земли, терпел ожоги снега, и все для того, чтобы дарить нам радость!

– Бабушка, я такого не видела никогда, – и я протянула руку, очень хотелось его сорвать.

– Не тронь, он рожден дарить людям красоту и радость, а ты хочешь его убить. Смотри никогда не рви ранние цветы, ведь у них очень короткая жизнь, они хотят радовать людей, дарить им свой аромат, освещать их сердца.

Мы пошли медленнее и увидели еще два подснежника. Во мне пробудилось что-то светлое, и начали стучать на самом дне сердца слова:

От удивленья широко

Пред тем, как этот мир широк,

Свое ребяческое око

Раскрыл голубенький цветок.

И до сих пор во мне живет память о том первом цветке, не завял тот подснежник, который я увидела впервые на снегу.

Мы по пути собирали траву, бабушка всегда запасалась на зиму тмином, мятой, чабрецом и многими другими целебными травами, сушила их в тени, покрыв марлей, а затем в марлевых мешочках укладывала в цагур (большой деревянный шкаф). Она знала, отвар какой травы вылечит ту или иную болезнь. Но главными в ее аптеке были тмин и мята.

Идем дальше, перепрыгивая маленькие камни и обходя большие, бабушка тихо читает молитвы и иногда, останавливаясь, благодарит Аллаха за эту красоту, за то, что она родилась и живет на этой земле такой щедрой и благодатной, она гладит эти колючие камни. Я думаю, какая же в этих камнях красота, что с того, что они вечно торчат, не шевелясь веками, так и стоят? Какая польза в них: на них не растет трава, и пшеница не зреет? Но вдруг моего слуха касается тихий напев. Я огляделась, не птичка ли это поет для меня. Остановилась и бабушка.

– Слышишь, Фазу?

– Слышу!

– Здесь недалеко должен быть ручей! – Она сделала несколько шагов, и я за ней. – Вот он! – засияло бабушкино лицо.

И я вижу, как по ложбинке почти незаметной струйкой вьется тонкий ручеек, мелкие камни он перепрыгивает, а большие обходит, как опытный и мудрый человек. Это он пел, я слышала эту мелодию первый раз – она такая нежная, полная любви и удивления, где-то голос повышался, где-то понижался, мелодия маленького ручья оживила окрестность.

– Бабушка, о чем поет ручей?

– Он радуется, что родился, что судьба подарила ему дорогу, хоть узкую, но свою, он поет славу небу и земле, хвалит нас с тобой, что мы с таким восторгом слушаем его песни.

И эта мелодия маленького ручья смешалась в моей крови и навсегда осталась в сердце. И в любое время я, закрыв глаза, представляла себя на том месте, видела тот ручей и слышала его песни, и вся моя печаль становилась светлой, и сердце наполнялось желанием найти свою собственную дорогу, как тот ручеек из детства, хоть узенькую, но свою.

Как-то ко дню Ураза-байрама наш родственник Магомед из Гоноха подарил мне маленького ягненка. Тогда, хоть религия была под запретом, люди были добрые и очень щедрые. В мусульманские праздники особым вниманием окружали сирот. Бабушка наставляла меня:

– От этой ярочки можно целую отару вырастить. Ты с нее глаз не спускай, сама ухаживай за ней – корми, пои, выгуливай, паси, как следует.

Я полюбила ее и все, что могла достать съедобное, давала ей, и она, как верный песик, всегда следовала за мной. Однажды я пошла за водой в горы, там был маленький родничок, и воду для питья аульчане брали оттуда. За мной бежала моя ярочка, которую я назвала Находка. Я поставила кувшин около родника и стала бегать по зеленому лугу. Находка временами останавливалась и щипала то слева, то справа траву и догоняла меня. Мы заигрались, я забыла обо всем на свете и даже зачем я сюда пришла. И вдруг с вершины гор и ущелий стало раздаваться: «Фазу! Фазу! Где ты?» Все кругом протяжным звуком было охвачено моим именем. Я испугалась, почему горы кричат, откуда они знают мое имя. Я стала кружиться, искать, сама не зная чего, и увидела на холмике недалеко от родника бабушку.

– Я здесь, бабушка! Я здесь, бабушка! – вторили вершины и скалы.

Я побежала к роднику, Находка за мной, бабушка тоже спустилась туда.

– Вай, Фазу, я не знаю, что с тобой делать, если бы я не пришла, ты осталась бы здесь до утра. Сколько раз тебе говорю: прежде чем мечтать и витать в небесах, смотри под ноги, не отрывайся от земли. Быстро наполняй кувшин и домой.

– Бабушка, откуда горы знают мое имя?

– Я им сказала, – улыбнулась бабушка.

– А что, горы понимают наш язык?

– Да, если их сильно любить, они все понимают.

Я шла домой, и внутри меня гремел голос вершин, передающий мое имя друг другу: «Фазу! Фазу!» И этот голос остался во мне на всю жизнь.

В тот день, когда я пошла к озеру, что за нашим аулом, небо было ясное, чистое, только белые облака гуляли по небу, они-то догоняли друг друга, то крепко сливались, будто обнимались, то расходились, как бы характером не сошлись. Я с удовольствием наблюдала их, и вот на моих глазах они начали менять белый цвет на серый, потом на черный. Резко стало темно, и загремел гром. Казалось, вершины гор трясутся совсем рядом, вдали вспыхивала молния, искривлялась огненными ветками, началась гроза, и пошел ливень, будто небо порвалось по всем швам. Навстречу грозе простираю я руки в восторге, и зажигаются во мне все пузырьки, что вздуваются и гаснут на земле, мелкие горошины града жемчугами падают на дно моего сердца, и с каждым мгновением душа становится бездонной. И не бегу я домой, а стою, охваченная этой красотой и буйством. Косички мои прилипли к спине, я снимаю уже водою наполненные мачуял (кожаные тапочки), и мои босые ноги сливаются с орошаемой землей, голова моя до предела откинута назад, восторг мой не помещается в моем сердце и душе, и в этот момент появляется передо мною бабушка, покрытая клеенкой с нашего стола.

– Я так и знала, что только ты можешь, как ненормальная стоять под дождем. Ну что мне с тобой делать, Фазу? – плаксивым голосом сказала бабушка.

– Посмотри, как красиво, бабушка!

– Сколько ни говори, до тебя не доходит, свинец, что ли, залит в твои уши, я иногда думаю, что у тебя есть какой то придуманный свой мир, ты не такая, как все.

Она потянула меня за руку, между тем гроза начала утихать, а когда мы уже входили в аул, я крикнула, хлопая в ладоши:

– Бабушка! Смотри – радуга!

– Говорят, что радуга всегда к счастью. Дай, Аллах, земным людям, твоим рабам, покой. Дай страдающим терпения, голодным – хлеб, больным – выздоровление. Пусть найдут души умерших на райских деревьях веточки наслаждения.

– Бабушка, как получается радуга?

– Это знает только Аллах, человек не может об этом рассуждать, мы не можем знать, почему весна заменяет лето, а лето – осень, а осень передает все свои права зиме. Точно знают, что радуга – это весточка с небес, она к счастью. Иншаалла, иншаалла! Посмотри, как сплелись его цвета, и, говорят, каждый цвет имеет свой смысл, который становится талисманом, и радуга несет счастье тем, кто ценит свою землю, на которой он родился, и тем, кто желает добра другим людям.

А я шла вся охваченная восторгом, мне казалось, что радуга, разделившая небо пополам, одним концом упирается в гору, а другим – в мое сердце. Ах, если бы я могла намотать ее на руки, что бы я сделала с его семью цветами?! Не стала бы назначать цену и мерить ее, как отрез на платье, я даром бы раздавала всем его семь чудес. И на всю мою жизнь осталась эта радуга во мне. Вот она – я вижу ее ясно, как тогда эту радугу-дугу. Она так и осталась во мне.

Я уже хожу в школу, и наша учительница Хажа повела нас однажды в горы, конечно, не очень далеко, ведь мы еще маленькие – первоклассники. Кругом скалы и камни, местами – деревья и лес. Кроны деревьев – сосен и берез – качаются от ветра, то сходятся близко-близко, то с шумом расходятся, будто обижаются друг на друга. А в земле, промытой дождями и снегами, обнажились их корни, твердые, как из стали. Они переплелись друг с другом, и никто не может отличить, какой корень от какого дерева, и никакая богатырская сила не сможет их разделить. Я уже не замечала ни кроны, ни ветки деревьев, я теперь видела только корни, которые самоотверженно отдавали друг с другом свое тепло и силу. И на всю жизнь во мне остались эти скалы и горы, деревья, их качающиеся кроны и скрученные друг с другом их твердые корни.

Недалеко от нашей школы находилась пропасть – Цоботль. Я каждый день бегала туда, когда стоишь на скале, видишь три кипящих водопада. Они очень живописны, поэтому занесены в умные книги как чудо природы. То скачет, то плавно плывет молодая река, чтобы однажды, не моргнув, с высоты броситься головой вперед, а затем разбиться в глубокой пропасти. Так рождается водопад, и над голубым столбом падающей воды в тысячах лучей солнца преломляются брызги летящей воды, которые превращаются в мелкую-мелкую морось – такую влажную дымку. И на платье моем остаются темные, влажные крапинки-жемчужинки. Я стою, как завороженная, и в сердце мое с какой-то силой врывается этот водопад, доводя мои чувства до кульминации, он становится моей защитой и талисманом!

Отчего это мне с самого детства слышится жужжание божьих коровок? Да, именно с того дня, когда я лежала на зеленом лугу. Эта букашка прилетела и села на мой локоть. Твердые, будто покрытые красным лаком, крылья дрожали, на них сверкали черным жемчугом мелкие крапинки. Я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть ее. «Какая красота!» – любовалась я совершенством этого божьего создания. А она как-то без особой спешки совершила путь от моего локтя до конца среднего пальца. Остановилась на миг, расправила крылья и улетела не в никуда, а прямо в мое сердце. Так она осталась со мною навсегда.

Я облетела почти весь мир, и со мною всегда были эти чудеса моей земли, и дагестанское жаркое лето, и подмосковные рощи в снегах. На любых путях: воздушных, железнодорожных, шоссейных, как зажженный чирах (лампа), мне светился тот первый подснежник на снегу. В памяти и тонкий, поющий свою собственную песню, радующийся жизни черный ручей. Со мною и та моя ярочка – Находка, везде со мной горы, вершины, ущелья и скалы кричащие голосом бабушки: «Фазу! Фазу!» Эхо, гроза и ливень, заставшие меня у аульского озера, вижу мои руки, протянутые навстречу грозе, и та светящаяся семью цветами радуга – она в моем сердце не гаснет.

Мне всегда кажется, что те корни деревьев, скрученные друг с другом, дали мне жизненные силы. А как похожа я на тот водопад, который с высоты бросается в неизвестность, чтобы продлить свой путь. Та божья коровка с красными крыльями и черными крапинками из моего детства до сих пор продолжает путь от моего локтя до среднего пальца, вызывая во мне умиление и радость.

И это все называется моя родная земля – моя малая Родина, которую я так крепко полюбила с раннего детства. Не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы не моя незабвенная и мудрая бабушка. Она не читала никаких книг, кроме Корана, черпала оттуда знания, поэтому она любила жизнь, свою землю, на которой жила, ценила каждого человека и природу. И все это с умением опытного педагога и психолога она передавала нам, своим внукам. В ее арсенале воспитания были не только назидания и запреты, она учила нас наблюдать и чувствовать природу, быть терпеливыми, щедрыми и снисходительными, своим примером доказывала, что только кропотливый труд делает человека уверенным, что только настойчивый добивается успехов в жизни.

И руки в молитвенном обращении

Тяну я в пугающую пустоту.

Не так уж темна и бесталанна,

Но книга добра и любви, и труда,

Книга природы,

Полной тумана,

Для меня останется навсегда.

Но твердо знаю, привязанность с детства

К земле, наполненной красоты,

И к неоглядному небу

В наследство

Мне оставила только ты.

Бабушка научила меня не только любить жизнь и родную землю, она открыла мне прелести родного моего аварского языка, а главное – научила чувствовать слово.

Мой аварский язык,

Он с орлиным знаком!

Подарила его мне с грудным молоком,

Подарила мне его простая горянка.

Пусть немного он груб,

Но, рожденный на скалах,

Он рекою озвучен,

Горами храним…

Я его с молоком материнским впитала,

С молоком подарила

И детям своим!

Сколько легенд, пословиц было спрятано для меня в гуще родного языка, ключи от этого клада бабушка вручила мне. Маленькой девочкой я думала, что все говорят только на моем языке. Но вскоре я узнала, что есть и другие языки, а через русский язык я приобрела настоящее богатство, он открыл мне не только окно, но и двери в духовное наследство мира. Эти два языка – как два солнца во мне. Это языки моей Родины. Священный Коран на самом почетном месте, хоть я не знаю арабского языка, читаю его лишь в переводе. Окружена я книгами гениев, великих мыслителей, поэтов. Это тоже моя вотчина, потому что эти авторы служили своей земле – родине, народу. Выросшая на этих ценностях, с малых лет влюбленная в свой край, я с сознательного возраста служила тебе, мой родной Дагестан.

Я еще не вымолвила «мама» —

Это слово первое в судьбе,

А уже тогда из сердца прямо

Проросло зерно любви к тебе.

Я давно уже опора маме,

И сама я – мама,

И теперь

Держит душу крепкими корнями

Дерево любви моей к тебе.

Я держу плоды на нежных ветках,

Корни все – под левою рукой…

Удивительный край, наш Дагестан! Уникальна у него не только природа и история. Просто диву даешься, как на таком маленьком клочке земли могло всегда сосуществовать столько народов и народностей. Как переплетенные корни вековых деревьев, мы давно стали единым дагестанским народом, ведь мы интернационалисты по своей сущности. Кто только ни пытался покорить нашу землю! Только сплоченность и взаимоподдержка спасали нас от порабощения и рабства. Чувства единства и терпимости у нас в крови – это уже на генетическом уровне, поэтому я смотрю в наше будущее оптимистично – у Дагестана прекрасное завтра, мы сильны единством и сплоченностью.

Мой любимый русский поэт Василий Федоров, наверное, сказал именно о нас:

Грозит, враждуя, крона кроне,

Шумит, оспаривая высь.

А между тем в земле их корни

Уже давно переплелись.

Да, мы давно переплелись, и в этом наша сила и мощь. Нет на свете силы, которая могла бы разъединить наши корни, которые так крепко связаны нашим легендарным прошлым, прекрасными обычаями и традициями, генетической памятью народа, судьбами и героическими свершениями на благо любимого Дагестана. Сегодня нужны для стабильности и процветания межнациональное согласие и мир.

Любить свою землю – это значит замечать даже малейшие ее красоты, питаться ее соком и духом народа, стараться обогащаться и развиваться и создавать в сердце своем миниатюрный портрет своей, только своей малой Родины. Только этот образ поможет современной молодежи полюбить и Дагестан, и великую Россию, и в какую бы сложную ситуацию ни попадут люди, они никогда не свернут с верного пути. Этот путь приведет к кладу духовного богатства, где кроются главные человеческие добродетели. Те, которые формируют личность, – это достоинство и честность, мужество и независимость, терпимость и любовь к Отечеству. И тогда в наших сердцах навсегда закрепится вечное стремление к нравственной чистоте.

Это я видела сама

Держу в руке кусочек хлеба,

Он мягче пуха, ярче дня,

Сошлись в нем и земля, и небо,

Он слов понятней для меня.

У памяти любые средства:

Кусочек хлеба – дом родной!

И голодающее детство

Мое встает передо мной.

Фазу Алиева

«Все, что земля дает человеку, – это лекарство. Но требуется большое желание и неустанный труд познать их назначение».

Моя бабушка

Хузайпат была третьей женой Камиля, от первых двух не было детей. Весь аул радовался, когда стало известно, что Хузайпат беременна. Она родила сына, и назвали его Амином. Он родился крепенький, с хорошим ростом и весом, как положено целый год кормился материнским молоком. Но к трем годам малыш изменился, стал вялым, ничего не хотел есть и так похудел, что стал просто прозрачным, можно было пересчитать все ребра и кости.

Однажды мы с бабушкой возвращались с поля и встретили Хузайпат с сыном. Она выпустила руку ребенка и отвела бабушку чуть в сторону.

– Ой, Патимат, ты же все знаешь, что Амин у нас единственный, и такое горе: он тает на глазах, ничего не ест, воды, и то в день пьет всего несколько глотков. Врачи ничего не могут сделать, талисманы и молитвы тоже не помогают.

– Не расстраивайся, Хузайпат, все в руках Аллаха, дети то худеют, то поправляются; увидишь, он тебя удивит – станет сильным!

Бабушка опустила голову, а потом подняла до отказа вверх, посмотрела на небо:

– Знаешь, Хузайпат, мне Аллах напомнил одно чудо, что произошло с девочкой. Сейчас все как раз собирают чеснок. Возьми большой таз и иди, не стесняйся, в каждый дом, пусть, кто сколько головок не пожалеет, бросит в него чеснок правой рукой со словами: «Субханаллахи ва ни’мал вакил». Завтра пятница, приходи после этого с чесноком и с мальчиком ко мне.

– А Амину что кушать? – удивилась Хузайпат.

– Дальше Аллах подскажет, иншаалла…

Хузайпат пришла с огромным тазом, доверху наполненным свежим чесноком. Бабушка нас заранее предупредила, чтобы мы не снимали с чеснока первый слой, а только делали вид, что чистим его.

– Пусть Амин снимет, ведь его надо лечить, – сказала она нам.

Так и сделали. Амин очень быстро устал, но не бросил начатое дело. Вдруг он подошел к матери и шепнул ей что-то на ухо.

– Я пойду, покормлю его и приду, – встала Хузайпат.

– Нет, сегодня пятница, я приготовила хинкал, все вместе и покушаем! – сказала бабушка. – Фазу, принеси сюда зеленую кастрюлю.

Я сперва постелила войлочный коврик, сверху сделанную из лоскутков скатерть. Первый хинкал взял Амин.

– Первый раз вижу, чтобы мой сын захотел кушать! Мы все смотрели, как радуется Хузайпат, и ели хинкал, макая галушки в чесночную подливу, разведенную на кислом молоке. И Амин стал макать хинкал в чеснок и аппетитно их уплетать. Хузайпат приходила к нам ровно неделю. Она рассказывала, что сын и дома все время требует хинкал с чесноком. Через год Амина трудно было узнать: щеки его надулись, он заметно подрос, уже бегал с мальчишками по улицам, и Хузайпат опять забеременела.

Что это было, я не знаю, но я видела собственными глазами, как чистка чеснока вылечила мальчика. Много раз спрашивала об этом у бабушки, а она, подняв глаза к небу, говорила:

– Я не знаю, Аллах подсказал. Я вспомнила, как однажды бабушка моя заставляла мою заболевшую сестру Айзанат чистить целое ведро чеснока, и она выздоровела. Алхамдулилла, Аллах, что и я почти ничего не забыла из того, что делала моя бабушка, а ее притчи, пословицы, которые проповедовали нравственность и человеколюбие, как резьба на камне, остались в моем сердце.

Слеза Родниной

Везде – под сводами отеческого крова

Иль там, где так шумны чужие мне

края,

– Мне слышится твое напутственное

слово,

О Родина моя!

И если вдруг иду печальною тропою,

И взору видится иная колея,

То знай, что я винюсь перед тобою,

О Родина моя!

В меня ты столько сил и мужества

вдохнула,

Что тропка сделалась дорогой бытия,

И по тому пути, смелея, я шагнула,

О Родина моя!

Фазу Алиева

«Нет на свете места приятнее домашнего очага».

М. Цицерон

В жизни бывают такие события, которые, на первый взгляд, не очень важные, но порою они становятся знаковыми, знаменательными в судьбе. Так у меня навечно осталось в сердце фигурное катание Ирины Родниной. Она ежегодно выходила победительницей на всех международных соревнованиях, и вся страна тогда переживала и болела за нее.

Несмотря на то, что в каждом доме уже были телевизоры, женщины собирались вечерами то у одной, то у другой, чтобы вместе любоваться нашими великолепными фигуристами. Так как у нас в доме не было мужчины, чаще всего все собирались у нас. Каждая приносила с собой подушку, табуретку, чтобы устроиться поудобнее. Когда собирались по другим поводам, женщины приносили с собой то шерсть чесать, то нитки носки вязать, то веретено крутить. Но когда приходили болеть за Роднину, брали только четки – читать молитвы, просить у Аллаха, чтобы она непременно победила. Сидели молча, напряженно, время от времени подбадривали Ирину, называя «горная лань», «ласточка», «звездочка».

А я боялась даже дышать, смотрела так, что ни одного движения не пропускала. Мое воображение уносило меня на лед, мне казалось, будто это я под восхищенные взгляды зрителей танцую, а мои длинные косы летают вместе со мной в такт музыке.

Так шли дни чемпионатов, и, наконец, наступает финал, когда подводится итог и Роднина поднимается на высшую ступень пьедестала почета. Она казалась изваянием Рафаэля, будто статуя из слоновой кости. Ее бездонные большие глаза были обращены вдаль, губы едва заметно шевелились, первые же звуки гимна Советского Союза как будто радугой осветили ее. И крупный план долго держит эти прекрасные глаза.

– Да она плачет! – привстала Савдат, и за ней встали все.

Слезы застывали на щеках Ирины, две крупные прозрачные капли радости за себя и гордости за Родину, благодаря которой она поднялась на этот пьедестал. Эти крупные чистые слезы, идущие из глубины сердца Родниной, попали и в мое сердце, и я ношу их столько лет в себе. Они не растеклись, не растворились. Они – эти хрустальные капли – сохранились во мне и в сердцах других, потому что они символизировали любовь и преданность Родине. Вместе с Ириной плакали и мы. Это были слезы радости и гордости за великую страну.

В этих слезинках был весь мир, в них и блаженство маленькой фиалки с ее неповторимым ароматом; задумчивость ромашки полевой, что солнцу навстречу широко раскрывает свои желтые глаза и может смотреть прямо в солнечное око, лениво покачивая головой. В них мощь сосен, что переплелись корнями, таинственность белоствольных берез, которые тоже умеют плакать; в них маленькие села, утренний крик петуха, мычание коров, клекот орлов, задушевные песни соловьев; в них все – от морей и полей, гор и ущелий. Слезы Родниной горят в моем сердце как вечный огонь…

Что наполняет доверху меня,

Что из души светло и беспричинно

Исходит, словно через край кувшина

Струится влага, призрачно звеня?

А это – солнце, пышущее жаром,

И свежесть рек, и снега чистота, —

Та чистота, что не дается даром

И вся сквозным сияньем налита.

Мои печальные тропинки

Самой не верится!

А я ведь

Была действительно другой.

Но не могу себя представить

Той – не убитою тоской.

Той – не желавшей лучшей доли.

Фазу Алиева

«Досада – это сожаление об упущенной возможности».

Э. Севрус

В высокогорном ауле моем не росли деревья, хотя земля была черноземная, после вспашки казалось, что она живая. Возьмешь горсточку в ладонь, она греет все тело. Что-то загадочное было в ее крупинках, похожих на мелкие шарики. А если долго молча смотреть на нее, в сердце становится светлее…

И люди ценили эту землю, холили ее. На ней росли пшеница и ячмень, в ней под скромными кустиками созревала картошка. На ней колыхался лен. Что только ни давала эта земля тем, кто ее любил, кто верил в ее щедрость и доброту. Ни один человек не осмеливался пройти короткой дорогой через вспаханное поле в аул. Между делянками, как ленточки, проходили тропинки. Каждый аульчанин знал, какая тропинка ведет к его делянке. Завяжи ему глаза, он не заблудится, прямо попадет к своей делянке.

И у меня с детства была своя тропинка, светлая, звонкая; и каждый день на делянку нашу, и в школу, и обратно я своей подпрыгивающей походкой спешила по этой узкой тропинке. И по дороге весь мир кружился вместе с моими мечтами. Кругом горные вершины, покрытые вечными снегами, приветливый ветерок доносил до меня шелест трав альпийских лугов. Меня сопровождали, почти касаясь плеч, белогрудые ласточки, надо мною жаворонки пели свои восторженные песни.

О эти аульские тропинки, что резьбою остались в моем сердце; никакие годы, так быстро и незаметно летящие, не смогли стереть из памяти эти путеводные ниточки. Где бы я ни была, какие только дороги ни преодолевала, мне мерещилось, что я иду по тем тропинкам. И в далекой Австралии, и в экзотической Бразилии я как бы шла по родным тропинкам, полная негасимым чувством любви к ним. Пила я радость солнца, обжигаясь и свой восторг умножая, пила и горечь яда, ошибаясь. Но все тогда казалось радостью, ведь звонко пела тропинка под ногами. До вершин гор рукой подать, а там встань на цыпочки – звезды с неба можно достать. Я уже другая, в меня в десять струй льется печаль.

Но в памяти хранилась нерушимой

Тропинка, что ведет в аул родимый.

Не год, не два в моем скитанье долгом

Меня томил он неоплатным долгом.

Но вот судьба мне даровала милость —

Сюда хоть погостить я воротилась.

Не я вернулась, а ко мне вернулись

Изгибы узеньких аульских улиц.

Над пропастью – уступы плоских кровель,

И брызги слез, и звон счастливой крови.

О эти тропинки, ведущие в родной аул! Они все лучезарнее светятся под моей печалью и тоской, и горькая мысль, что я вряд ли еще смогу пройти по ним в аул, печалит мое сердце. Эта печаль моя светла, и благодарно я поднимаю к небу руки: «Алхамдулилла, Аллах, я еще жива Вашей милостью, я еще вижу с этих узких тропинок весь мир. Знаю, что я их унесу с собой в небытие».

Гармония одиночества

Блаженный сон забыл ко мне дорогу,

Обманчивый покой меня оставил.

С безмолвною переплетясь печалью,

Как две змеи, мы с нею неразлучны

До самого рассвета.

А рассветы

Теперь всегда туманны и безлики.

Фазу Алиева

«Одиночество нельзя заполнить воспоминаниями, они только усугубляют его».

Г. Флобер

Сколько я помню себя, с самого детства моей душе чего-то не хватало; где-то там, внутри, всегда жила какая-то смута. Что я искала, к чему стремилась? И с годами эта боль углублялась… Я уходила в одиночество и потому еще больше сближалась с природой, она стала частью меня, и только в ее гармонии я находила опору и утешение. В ней все меня удивляло. Даже самая мелочь, замеченная мной, рождала восторг и вдохновение, окрыляла мои мечты и звала куда-то…

Вся жизнь моя, как черной буркой, окутана одиночеством. Помню, застигнутая сильным ливнем, я спряталась в маленькой пещере Акаро-горы. Гром гремел так, что казалось, дрожат горы. Но я не боялась, что останусь под каменным обвалом, напротив, гром разбивал ту тоску, которая томила мою душу; в раскатах грома я слышала зов, но куда он звал – еще не знала. Вспыхивали молнии, огненными стрелами целясь прямо в мое сердце, и чувствовала я, что они зажигают меня, наполняют силой и мужеством.

Зима. Вокруг белым-бело, снег падает крупными хлопьями; я вхожу в сугробы почти по пояс, но мне не холодно, а жарко. И во мне метель, очищающая, окутывающая все мои тревоги в белые одежды, я как в невесомости. Я между небом и землей. И чудятся мне за каждой снежинкой травы и цветы, покрывающие своим многоцветьем поля.

Я чувствую нежное дыханье весеннего ветра, который ласкает меня. Аромат вспаханной земли обжигает мне ноздри. Оказывается, все это: стремительный ливень, раскатистый гром, огненные стрелы молнии, белый пушистый снег – оставили во мне частички своего очарования…

И сегодня я стою на поляне, полная восторга и удивления. И сегодня я вижу все это, и гармония вновь воцаряется в моем сердце. И я знаю точно: одиночество души – не наказание, а дар божий.

Все меняется

Одинокое дерево высится

На высокой горе, и орлом

Всякий раз из ущелья мне видится

Это дерево с темным крылом.

Так растет, словно было замыслено,

Как одно из редчайших чудес,

Или вправду живет независимо

От всего – от земли и небес?

И, на дерево глядя с волнением,

Ясно чувствуется, что оно

И смиреньем, и долготерпением —

Высшей гордостью наделено.

Фазу Алиева

«Не смерть страшна, – страшно, что всегда она приходит раньше времени».

С. Бородин

О Переделкино! Моя радость и моя боль. Ежегодно мы приезжали сюда с Мусой. Я имела возможность быть здесь только двадцать четыре дня, т. е. во время отпуска, потому что работала, а Муса оставался еще на два месяца. Мы жили в отдельном коттедже, окруженном высокими соснами и белоствольными березами. Это был рай. Тогда я это не понимала, а теперь ежедневно с ностальгией вспоминаю. Каждый день полчаса до обеда мы, держась за руки, шли к нашей березе; к ее стволу была привязана банка, и до нашего прихода она оказывалась полной березовым соком. Стакан у нас был один, мы привезли его из дома, хрустальный, ручной работы, и из него пили; один глоток я делала, второй – Муса. Так каждый день, пока береза не переставала плакать. И каждый раз, когда я пила сок, мне становилось грустно. «Это же слезы березы», – думала я. Так красиво под лучами солнца, переливаясь, играл разными цветами густой сок. Он становился то золотым, то светло-голубым. Как мы были молоды и дороги друг другу! Казалось, что это счастье дано нам на вечность…

И теперь эта боль воспоминания, словно колючка, впивается в сердце. С тех пор, как Муса покинул меня, я ни разу не ездила в Переделкино. Зачем тревожить незарубцевавшиеся раны? Зачем заставлять их опять кровоточить? Ведь там повсюду следы нашей молодости, свет нашей любви. А стакан тот стоит в серванте, и в его гранях застыл образ высокой белоствольной березы, из раны которой капает густой сок… И не утихает моя боль по ушедшей жизни.

Я уже, Муса, другая; и смеяться я разучилась, а ведь ты так любил, когда я громко хохотала. Но ничего не забыла. Ты меня так любил; тогда это казалось обычным, а теперь все по-другому. И повторяю я стихи Тхоржевского. Боюсь смерти, того момента боюсь, когда душа отделится от тела…

Золотая осень

Ранним утром дворник улицу метет,

Напевая песенку простую.

Отметает дворник мусор от ворот,

заодно и тьму ночную.

Дворнику известен каждый дом и двор —

Всякого немало накопилось.

О, когда бы только сумрак или сор

выметать нам приходилось!

Смотрит снова осень с грустью молодой:

Листья шевелятся под метлою.

Веет снова осень свежей теплотой,

пахнет сладкою золою.

Фазу Алиева

«Играет на лице еще багровый цвет.

Она жива еще сегодня, завтра – нет».

А. Пушкин

Странная я, слишком странная, и никому не узнать, – какая. Ни мать, ни муж, ни дети не могли понять, что у меня там внутри, потому что Аллах меня наградил сдержанностью и терпением. Ни разу, хотя причин было немало, не нагрубила я мужу, скандалов дома не устраивала; ни разу ни одного сына я не ударила, всегда обращалась: «Солнышко мое, так нельзя!», «Радость моя, у меня кроме вас, никого нет, вы должны радовать меня!»

Каждый раз, когда мама начинала меня ругать, я целовала ей руки. Мой муж очень любил кричать, уже с порога он начинал делать мне замечания. Я же приветливо улыбалась:

– Солнышко, иди кушать, я приготовила вкусные курзе.

– Мясные?

– Да, ты же любишь мясные.

Он вздыхал и успокаивался. А я молчала, пока он сам не начинал разговор… Никто в доме не знал, что я люблю, что меня доводит до слез. Никто в доме не знал, что я не люблю ни весну, ни лето.

Они только удивлялись, почему я не пишу в эти месяцы, а только читаю. Весною почему-то меня переполняет грусть, как будто я что-то потеряла – ищу, не нахожу. Боль не покидает сердце, вспоминаю всех умерших, хочется плакать. И так было всегда, даже среди первых стихов я нашла написанные о весне строчки:

Кто стучится в окно природы,

Распахнувшееся настежь,

Кто берет такие ноты,

Задевает струны счастья?

Что за голос слышу, слышу?

Я слышала голоса ушедших – брата, отца, прабабушки, наших соседок, тех, кого мы провожали на войну. Когда проходила мимо кладбища, до меня как будто доносились их голоса: Омардады, Халун, Издаг, Патимат, – и мне становилось невыносимо больно.

Не люблю и лето; не знаю почему, может, из-за жары. Мое раздолье, моя радость – осень. Я становлюсь совсем другой: все, что застыло, окаменело во мне весной и летом, пробуждается, возрождается к жизни; отовсюду звучит призыв: «Пиши! Пиши!» И я начинаю писать, только успевай донести мысли от головы до белого листа. Что-то пьянящее, чарующее дарит мне каждый опадающий лист дерева. Цвета багровые, желтые, где-то еще зеленые складываются в необыкновенные картины. А небо осенью такое высокое, гораздо выше, чем весной и летом, и чистое до хрустальной голубизны. Вот лист упал на мою голову, он такой прозрачно-желтый, хрупкий. Я смотрю на дерево, не плачет ли оно по своим листочкам, мысли складываются в стихи:

О дерево, поведай мне: и ты

Обречено страдать во время родов?

Так почему же не трясет природу

Твой крик, когда рожаешь ты цветы?

О дерево, а плачешь ли и ты,

Как скорбно плачут матери о детях?

Что ж я не слышу плач и стоны эти,

Когда на землю падают плоды?

Я бегу домой, пока мысли тянут меня. Ах, осень! Ты мое вдохновение, ты огонь моего трудолюбия.

Вот и первый снег, моя слабость и мой полет. Снег идет большими хлопьями, густо, и одна снежинка, словно крылом, касается другой. Я стою очарованная, будто между небом и землей. И каждая снежинка несет мне с высоты эти мудрые мысли. Я наполняюсь ими, как пчелиный улей пчелами, которые потом летят, чтобы собрать нектар. Я бегу, сама не знаю куда. Все белым-бело, и мысли мои, как снег, белые, но горячие, обжигающие.

Мои бабушка и мама любили все времена года, а от кого у меня такая любовь к осени и зиме и равнодушие к весне и лету? Помню горячий хлеб с сыром, что аульчане раздавали, когда завершалась уборка на полях. Этот волшебный вкус я чувствую и сегодня. А в первую зимнюю ночь зажигали костры: молодежь – на скалах, а пожилые на крышах домов. Мы, дети, радовались, перепрыгивали через костры, а бабушки читали молитвы.

Пусть никогда никто под этим небом

Не будет обделен насущным хлебом,

Но будет, как всегда, как в пору голода,

Хлеб слаще меда и ценнее золота.

Генеральная репетиция

Мне искренность моя грозит бедой

И в то же время от беды уводит.

Она – цветок, в нем кто-то яд находит,

А кто-то сок, медвяный и густой.

Двойное у цветка предназначенье,

И не похожа на пчелу змея.

Так будь же век со мной, мое мученье,

Мое спасенье – искренность моя.

Фазу Алиева

«Смерти можно бояться или не бояться – придет она неизбежно».

И. Гете

Как-то все мои дети одновременно пришли ко мне.

– Как хорошо, что никто никуда не уехал и все собрались вместе. Я хотела серьезно с вами поговорить.

– Ты уже сто раз поговорила с нами серьезно, думай о своем здоровье; ты еще тридцать лет будешь жить и командовать нами, иншаалла! – улыбнулся Расул.

– Вчера я ходила к Халун и очень расстроилась. У нее, наверное, сто подушек, пушистых, словно внутри тесто на дрожжах; все одинакового размера, но из разных тканей: бархата, парчи, сатина, ситца. Она их шьет, чтобы пришедшие после ее смерти на соболезнование могли на них сидеть, дом блестит, как зеркало невесты; чтобы садака раздавать, она купила одинаковые кулечки; тарелки, вилки, ложки завернуты в белоснежные полотенчики. А в чемодане все – от мыла до савана, чтобы нарядной уходить в иной мир. Вы ни о чем не думаете, а я сижу, пишу, читаю. Опозоритесь вы, когда меня будете хоронить. Кто вам подскажет, что и как необходимо делать?

– Ты же нам уже сто раз сказала! Зачем подушки? У соседей возьмем стулья, если нужны будут, и столы. Не беспокойся, мамулечка, ты нам нужна живая, ты еще долго будешь жить! Давайте больше об этом не будем говорить! – успокаивал меня, а заодно и себя Махач.

– Знаете, – очень серьезно, даже как-то торжественно, сказал молчавший до сих пор Джамбулат. – Я думаю, чтобы мама была спокойна, надо провести генеральную репетицию.

И все дружно расхохотались и перешли на другую тему.

Мамин наперсток

У мамы на виду не устаю

Я женщину счастливую играть,

Какой всегда, наверно, дочь свою

Мечтает видеть любящая мать.

Но вздох ее горяч и поделом,

Как пар над закипающим котлом.

И полон скорби взгляд пытливых глаз,

Как черным углем, наш зеленый таз.

Фазу Алиева

«Мы любим сестру, и жену, и отца,

Но в муках мы мать вспоминаем».

Н. Некрасов

Можно сказать, без сомненья, что у моей мамы была одна вещь, для нее бесценная и ревностно ею хранимая. Где она ее хранила днем, никто не знал, но долгими вечерами она надевала ее на средний палец и начинала штопать наши лохмотья. А во время войны мама пришивала пуговицы и делала петельки к ватным безрукавкам и фуфайкам, которые шили бабушки и ее подруги. Потом выяснилось, что таинственная вещь имеет название – наперсток.

Каждый раз, когда мама надевала этот наперсток, она так горячо вздыхала, как будто выпускала из себя кипящий пар, и говорила: «Когда я вышла замуж за Али, он привез меня в Махачкалу, тогда военные жили в казарме. Как-то повел Али меня в гости в одну семью. Хозяйку звали Патимат. Все называли ее Цурмилова Патимат. Женщина была как царица. Каждое ее движение, осанка, голос входили в сердце, как красивая песня. Тогда я не могла отвести от нее глаз, а потом она стала мне близкой и родной. Я, приехавшая из аула, не знала, как себя вести; больше молчала, боялась, что скажу какую-нибудь глупость. Когда мы собрались уходить домой, она подарила мне этот наперсток и сказала, чтобы я берегла его на счастье».

Наперсток серебряный; не знаю, какой терпеливый и искусный мастер его сделал. Все, кто видел этот шедевр ювелирного искусства, долго рассматривали его и восхищались. Наперсток был покрыт мелкими шариками, будто бисером, а чуть ниже середины, словно пояс из цветов на черненой эмали, его завершала тонкая, красива канва. У нас не было особых ценностей: революция отняла у моих предков все. Мы жили в чужом доме, и нам, детям, казалось, что если есть в доме дорогая вещь, то это мамин наперсток.

Когда исполнилось мне шестьдесят лет, мама позвала меня и достала заветный наперсток. Я удивилась: как же она его сохранила? Мама торжественно вытащила из-под подушки, на которой спала, стертый кожаный маленький кошелек – оттуда уже посеревший комок ваты.

– Я хочу подарить его тебе, – сказала она, нежно поглаживая наперсток своими узловатыми пальцами.

– Не надо, мама, ты ведь так его любишь, – запротестовала я.

– Глаза уже давно не видят, любоваться им я уже не могу, а шить – тем более, – улыбнулась она.

Мама снова рассказала мне историю наперстка.

– Подари его Нуцалай или Шахсанат (это мои сестры), – никак не успокаивалась я.

– Нет, Фазу! Они такие вещи не ценят. Это ты умеешь беречь и хранить. Пусть теперь он станет твоим талисманом счастья и радости. Я хочу, чтобы он был у тебя.

Я взяла наперсток и заплакала.

Когда умирала моя прабабушка, мне было тогда два года, говорят, что она свой талисман, на котором арабской вязью была расписана молитва, передала моей матери и сказала: «Это – для Фазу, ей в жизни будет очень трудно; а до того, как она поймет смысл талисмана, носи сама». Мне его дали, когда я пошла в седьмой класс и с тех пор ношу его с маминым наперстком и никогда с ним не расстаюсь…

Не раз в моей жизни случалось так, что я стою на краю пропасти, одной ногой как будто уже проваливаюсь в нее. Но в этот же момент, когда уже казалось «все!», меня словно кто-то невидимыми руками перемещает на лужайку. И мне кажется, что Аллах спасает меня, потому что я никогда не сомневалась в его могуществе и справедливости.

Я глажу свой талисман и вспоминаю прабабушку, которую знала только по рассказам и которая с детства вошла в мое сознание как очень мудрая, проницательная женщина. Вспоминаю маму, Цурмилову Патимат и, подняв руки, благодарю Всевышнего: «Аллах, алхамдулилла, ты опять спас меня от черной зависти и ненависти».

Сейчас я думаю: кому завещать свои талисманы, кто из моих внучек сможет оценить важность и значимость моего дара; кто будет искренне любить и верить в их силу?

Уже тропа не звенит

Рухну в зеленую свежую бездну —

На склон луговой упаду,

Увижу омытые синью небесной

Ромашки, лютики и лебеду.

Зажмурюсь – и, словно в теплую землю,

Их корни впущу прямо в грудь свою.

Их муки приемля, их счастию внемля,

С весенними соками душу солью.

Фазу Алиева

«Поэты – непризнанные законодатели мира».

П. Шелли

Уже тропа не звенит под моими ногами, напевая таинственную мелодию, чтобы я сама разгадала ее смысл, чтобы она потом словами легла в моем сердце, создавая почву для новых стихов. Уже тропа не бежит навстречу, ускоряя мой шаг, не ставит передо мной вопросы жизни, над которыми мне нужно думать и думать, находить ответы, находить для них такую форму, чтобы каждое слово сверкало. Эти загадки делали меня молчаливой, я искала одиночество, чтобы остаться с ними наедине. Когда человек думает, он становится духовно богаче, моложе и одухотворенней.

Уже тропа не звенит под моими ногами, но жизнь становится все дороже и дороже. Каждый камешек, травинка, букашка становятся чудом, что никогда не сотворят человеческие руки; это подарки судьбы, посланные нам свыше…

Эта любовь к созданиям природы – во мне с самого детства, но тогда видела я все по-другому. Вспоминаю, как лежу в сочной, зеленой траве, раскинув руки по сторонам. Жужжат пчелы. О чем-то поют стрекозы, бабочки с тонкими, прозрачными крылышками порхают с одного цветка на другой. На травинках совсем близко играют друг с другом божьи коровки. О, какая красота! Ярко-красные с черными крапинками, они как долгожданная добрая весть. У них своя особая песня, очищающая, легкая, беззаботная. Я смотрю на них до тех пор, пока сама не уподобляюсь им. Я становлюсь легче пушинки. А на синем небе бурлят белые облака, создавая разные образы: то молодые обнимаются, то старик гладит длинную бороду, то медведь лениво поворачивается из стороны в сторону. Уже мне кажется, что не луга издают ароматы, а пахнут всеми цветами облака и небо.

Я не прошу у Аллаха, чтобы тропинка, как раньше, зазвенела под моими ногами, чтобы меня вернули в молодость – это было бы глупо; но прошу у Аллаха, чтобы я умерла на сочном лугу, чтобы надо мною летали, играя, божьи коровки, красные с черными крапинками, чтобы пахло кругом фиалками и всеми дарами земли, чтобы на синем небе бурлили белые облака и чтобы все это застыло в моих глазах и унесла бы я образ любимой земли с собой в землю.

Что расстояние, что границы?

День изо дня

На всех путях

Во мне родной очаг дымится,

Горит недремлющий чирах.

Во мне, усталости не зная,

Ликуют птичьи голоса,

Жемчужно светится ночная,

На травы павшая роса.

Во мне певуче и бессонно

Переключаются ключи,

И в дом бегущие со склона

Журчат студеные ручьи.

Во мне над темною чинарой

Серебряная россыпь звезд,

И крик птенцов под кровлей старой

Из тесных ласточкиных гнезд…

И пусть тропинка уже не звенит под ногами и жизнелюбие не бурлит, как река при обильных дождях, все равно, воспоминания во мне спрессованы и фундаментальны, поднимая меня в необъятный мир.

Странная собака

Ломает голову философ

День изо дня, из года в год:

Жизнь, задавая тьму вопросов,

На них ответа не дает.

Свечу надежды зажигаю,

Но сокрушенно полагаю:

Она сгорит быстрей, чем я

Проникну в тайны бытия.

Фазу Алиева

«Позорно не наказание, а преступление».

И. Гердер

Время было очень трудное – первый послевоенный год, голод еще свирепствовал – страшная засуха сжигала все дары земли. Но свои байрамы (праздники), почитаемые предками, аульчане строго соблюдали. Принято было, когда отары с чабанами возвращались с зимних пастбищ, встречать их вкусной едой, танцами, песнями. За аулом была большая поляна Талаар, словно Аллахом созданная специально для таких торжеств. Посередине поляны – небольшое озеро, сюда по дороге на пастбище и на обратном пути приходили отары на водопой. Хоть озеро было и маленьким, казалось, что чем больше из него пьют воды, тем оно становится полнее.

В тот послевоенный год аульчане тоже устроили байрам. Правда, больше половины чабанов были женщины. Аромат трав и цветов смешался с ароматом чеснока и кислого молока, в больших тарелках красиво разложены жареные и вареные картофелины, пирожки, чуду; играла зурна, и бил барабан. Танцевали старики, женщины и дети. Но одна маленькая девочка очаровывала всех: на ней был сшитый из старого атласа национальный костюм – хабало, на голове крючком вязаный тастар.

– Чья это дочка? – спросил один чабан в выцветшем военном кителе.

– Это дочка Салима. Когда он уезжал на фронт, она была еще в утробе матери, – ответили ему.

И чабан, как приз за лучший танец, подарил ей маленького ягненка. Мать и дочь унесли домой большую радость, чем эта ярочка. За ней ухаживали, как за ребенком. Первое время даже выделили ей место в комнате. Куда бы мать с дочерью ни ходили, она бегала за ними, как привязанная. Ярочка оказалась очень баракатная (благодатная), с нее у них начало подниматься хозяйство. Она принесла им двух ягнят, потом выросли еще… Раньше эта семья не могла на зиму готовить сушеное мясо, а теперь к осени они выкармливали уже своих баранов.

Но в каждом ауле есть люди, которые готовы загребать жар чужими руками. Так, четверо молодых ребят «положили глаз» на этих откормленных, ухоженных баранов с тяжелыми курдюками. И решили однажды в темную ночь увести их. Двое остались за забором, а двое влезли во двор. План был прост и ясен. В доме находились вдова погибшего на фронте и уже повзрослевшая дочь. Они побоятся выходить, если даже собака залает. По заранее намеченному плану двое должны были через забор передать баранов своим сообщникам. Но, как гласит пословица: «Если хочешь, чтобы Аллах смеялся, составь себе планы на будущее». Воры были совершенно уверены в благополучном исходе своей задумки; наверное, в мыслях уже шашлыки жарили и вдыхали его аромат. Собака почему-то не лаяла, виляя хвостом, она ходила около воров. А когда они поймали первого барана и хотели передать через забор, она бросилась прямо в лицо вора: сомкнулись челюсти – и страшный крик разорвал ночную тишину – собака оторвала нос любителю чужих баранов…

Конечно, воров поймали на другой день; видимо, у милиции эти бездельники были на примете. Правда, безносого поймали в другом ауле – он прятался у тети.

Но самое смешное было на суде, когда он все время повторял: «Странная у них собака: не лает, а кусает».

Коль хитрый зверь уходит от капкана,

Продлив существование свое,

Его, ей-ей, в герои прочить странно:

Не храбрость тут, а попросту чутье.

И ты, уйдя от пули и дубины,

Не слишком радуйся своей судьбе:

Кровь за спиной и черные руины —

Как вечное проклятие тебе.

Тайна души

Почему у жаворонка

Столько песен?

Потому что жаворонку

Мир не тесен.

Он травинку

Принимает за березу,

А былинку

Принимает он за розу,

И за море принимает он

Росинку,

За долину принимает он

Тропинку,

И горячими,

Как летние долины,

Ледяные

Ему кажутся вершины.

Фазу Алиева

«Только те, чьи сердца хранят тайны, способны постичь тайны наших сердец».

Х. Джебран

Уроки детства – самые ценные, если их принимаешь сердцем и душой, если им искренне веришь, если над ними думаешь и учишься разграничивать добро и зло, мужество и трусость, верность и предательство…

В детстве принято делиться тайнами и свято хранить доверенное. В самом слове «тайна» есть что-то загадочное. Если тебе доверяют тайну, то ты сам перед собой становишься очень значительным, надежным человеком, которому дано беречь от чужих глаз и молвы очень ценное…

Бабушка всегда предупреждала: «Смотри, если подруги тебя посчитали достойной, чтобы доверить свое сокровенное, его надо хранить, чтобы ни один человек из твоих уст не услышал их тайну. А если ты кому расскажешь – это и есть предательство. Во-первых, тот человек, который тебе это доверил, никогда больше не будет считать тебя надежным человеком; во-вторых, ты нанесешь ему рану – он всю жизнь будет сожалеть, что доверился тебе. Чужие тайны – как драгоценный клад, ни один человек не должен знать, что они хранятся в закромах твоего сердца».

Чужая тайна – это то, что человека делает богаче и светлее. Она твоя, пока ты хранишь ее, а если ты выдал ее, она тобою будет играть, как мячом. И маленькая птица может стать причиной большого обвала. Наши слова, касающиеся чужих тайн, превращаются в снежный ком, катящийся с горы, по дороге он обрастает все новыми и новыми слоями – и в итоге свалится именно на твою голову.

Тайна. Какое загадочное слово, даже произносится оно как-то особенно. Я полна тайнами: печальными, роковыми. И за всеми этими тайнами стоят живые люди, каждый со своей судьбой. Чем больше тайн я храню, тем больше во мне самоуважения, ответственности. Хранить тайны нелегко, в сердце они горят, как раскаленный уголь, и если начнешь их ворошить, они могут превратиться в пожар и сжечь все.

Тайны! Во мне плачут чужие тайны кровавыми слезами. Они терзают мое сердце, рвут мою душу, пытаясь вырваться наружу. Во мне хохочут чужие тайны, испытывая на стойкость мою верность и преданность. Во мне бушуют чужие тайны, кричат: «Выпустите нас, и тебе сразу же легче станет». «Нет, – упорствую я, – это не мои тайны – чужие. Если я освобожусь от них, они, не управляемые волей, разлетятся в разные стороны. Они превратятся в метельные зимы, станут на дороге колючей проволокой, они превратят прозрачную родниковую воду в болотную жижу и песни райских птиц – в шипение ядовитых змей…»

Я полна чужими тайнами, не меньше у меня и своих. Мои тайны – как звезды на небе, ими я могу распоряжаться, как хочу. А чужие, доверенные мне буду хранить, беречь, как драгоценные клады. Никто никогда не услышит от меня ни слова… Я считаю, что умение хранить чужие тайны – тоже мужество, а мужество – оно или есть, или его нет – третьего не дано.

Хранимые нами тайны делают нас богаче, загадочней, значительней.

Дайте тайну простую – простую,

Тайну – робость и тишину,

Тайну худенькую, босую…

Дайте тайну – хотя бы одну.

Прошу я устами Е. Евтушенко, хотя сама полна и своими, и чужими тайнами. И я счастлива, что умею их хранить.

Аромат хлеба

Вот идешь ты с мельницы,

Сгибаясь

Под счастливой тяжестью муки,

Глядя в землю,

Пашне улыбаясь,

Всем ее каменьям вопреки.

На закате благостную ношу

Высыпаешь из мешка в сундук,

И мы громко хлопаем в ладоши

И с восторгом вертимся вокруг.

Чтобы в доме нашем был достаток,

Ты на мягкой белизне муки

Оставляешь четкий отпечаток

Тонкой и мозолистой руки.

На муке

Мы оставляем тоже

Отпечатки наших детских рук…

Фазу Алиева

«Хлеб – посох жизни».

Народная пословица

Было время, когда я могла съесть хлеба, испеченного мамой, сколько душе угодно или наесться хинкала, который готовила бабушка в самых разных вариантах. Мы, возвращаясь с улицы, по аромату безошибочно угадывали, что там, на очаге, нас ждет. Вкусные запахи доносились до самой улицы. – Мама печет кукурузные лепешки! – хлопала я в ладоши. И сейчас, вспоминая о детстве, я ощущаю те ароматы. Куда же они исчезли, те волшебные запахи, зовущие нас с улицы домой… Аромат хинкала, начиненный творогом, мясом, чуду с зеленью. Аромат лепешек, пекущихся на раскаленной сковороде без масла. Какие они были вкусные, наешься – еще пальчики оближешь. Помню, как в ауле в каждом доме ценили хлеб. Даже малюсенький кусочек хлеба не пропадал, если случайно упадет крошка, ее поднимали. Нам внушали, что землю, которая дает хлеб, и хлеб, на котором держится жизнь на земле, надо любить и беречь. Сам Аллах велел нам это.

Держу в руке кусочек хлеба,

Он мягче пуха, ярче дня, —

Сошлись в нем и земля, и небо,

Он слов понятней для меня.

Кусочек хлеба! Годы, годы

В его слоистости видны.

В его изгибах – горы, горы

Моей родимой стороны.

На Коран нельзя класть даже перышка – это грех; единственное, что можно положить на Коран, – это хлеб. Если человек делает намаз, его нельзя прерывать, если даже рушится стена, единственный случай, когда намаз можно остановить, если человек увидел, что горит хлеб; сразу надо бежать и тушить огонь. Сызмальства нам внушали, что, если человек, увидев кем-то брошенный хлеб, пройдет мимо, его ждет возмездие – голод.

Мы так и росли с любовью и уважением к хлебу, научились ценить даже крошки. И каждый раз, когда я держу в руках хлеб, вижу своих односельчан в разгар посевной поры:

И вижу руки их в мозолях,

Мольба крестьянская слышна:

«Сто зерен да взойдут на поле,

Взойдут из одного зерна!»

Прошли годы, мы, как окрылившиеся птенчики, покинули отцовский дом и родной аул. И заложенный в нас фундамент – целомудрие, любовь к родной земле, умение ценить хлеб, человеколюбие и трудолюбие – мы взяли с собой; среди всех этих ценностей был, конечно, и тонкий аромат маминого хлеба.

Я вспоминаю этот аромат, которым дышит каждая моя клеточка. Но эти ощущения стали другими, ведь недаром говорят, что воспоминание о лучшем делает настоящее грустным. И мне становится печально: где же он, тот аромат маминого хлеба? Даже в хлебных магазинах нет того аромата. Что же изменилось? Не знаю! И я все продолжаю мечтать, хочется вновь ощутить и почувствовать аромат хлеба, который я в детстве пила, как родниковую воду…

Уже в конце весны в селе начинали заготавливать топливо на зиму, поэтому и нас мама посылала в горы собирать кизяк, за горой располагался небольшой лес. В тот день меня послали собирать высохшие ветки. В дорогу мама положила мне хлеб и сыр. И вот что со мной приключилось:

Мне предстояло в дальний путь идти,

Я хлеб взяла, что мама испекла мне.

Я съела хлеб тот, пройдя малый путь,

Выбрасывая корки, словно камни.

Домой обратно довелось идти.

И путь назад нелегким был и горьким,

Как жадно мне пришлось искать в пути

Когда-то мною брошенные корки!

О хлеб! Круговращенье года,

В тебе, в обыденном на вид,

Все то, что сделано народом

И что народу предстоит.

Во мне шумят реки и речки

Река Койсу, камни дробящая вода,

Веками здесь ревет в кольце скалистом,

И тишиною здесь не пахло никогда,

Настолько водопадный шум неистов.

Таким привычным этот шум для слуха стал,

Что если станет тихо в этом месте,

Оглохнут тучи и вершины скал,

Сама река и я с рекою вместе.

И разлетятся в ужасе орлы,

И затоскуют в ближних саклях люди.

Здесь, где кипят речные русла, как котлы,

Пускай и часу тишины не будет.

Фазу Алиева

«Капля воды обладает всеми свойствами воды, но бури в ней не увидишь».

Р. Эмерсон

Говорят, что ты, моя земля, мала. Но если не думать о ее размерах: длине, ширине и других параметрах, лишь сосредоточиться на ценности каждой крупинки земли, то можно смело сказать, что земля – это «вкрапленное в алмаз» море. В ней есть все, о чем бы мог мечтать человек. В ней могучие горы, внушающие человеку мужество и верность, умение переносить и холод зимы, и жар лета. В ней речки, рожденные от любви солнца и льда, речки с кристальной чистотой, стремящиеся друг к другу, чтобы, соединившись, становиться сильнее и выносливее. Сколько всего приходится преодолевать этим безымянным речушкам на своем пути! Сколько раз, ударившись о могучие скалы, они рассыпаются на капельки. Каждая капля обладает той же целеустремленностью, что и речка, рожденная изо льда. Капля с каплей соединяются и стремительно бегут, рождая свою песню, не похожую ни на какую другую. И я с малых лет вместе с ними пою эти песни горных речушек. Где-то на пути эти малютки-речки сливаются друг с другом, становятся сильными, и уже не отличишь, какая вода из какой речки. Соединившись, они становятся уверенными в себе. Теперь слух их становится острым и чувствительным, они слышат зов других речек, зовущих их к воссоединению, и бег ее становится быстрым и отчаянным, цель – определенной, а песня – осмысленной. И мечта исполняется – из сотен маленьких речушек образовалась могучая река. У нее уже своя песня, звонкая, мятежная, возвышенная, ей нипочем ни камни, ни скалы; она не осторожничает, замедляя свой бег, и успокаивается, только приблизившись к своей цели – морю…

А я не люблю море: оно бездушное, и песня его для меня – как рев зверя, рычание, угроза. Я стою на берегу, как песчинка, как лоскуток, оторванный от волны. Мокры мои ноги, а в сердце жарко – там кипят песни горных речушек, буйствует мужество реки, образовавшейся от слияния безымянных ручейков, там отчаянность водопадов, бросающихся головой вниз с неизмеримой высоты в пропасть ради своей мечты – дойти до моря.

О горные водопады! Вы всегда во мне! Кто из нас другому передал эту отчаянность? Вы мне или я вам?!

В пропасть летит водопад,

Точно взлетает в небо.

Она не уставала повторять

Чего страшусь я видеть в предстоящем

Всего сильней? Чужими – небеса,

Пустыми – зыбки, поле – неродящим,

Потухшими – любимого глаза.

Угрюмый лес, молчащий на рассвете,

Без птичьих гнезд, без радости в душе.

И молодость, которая уже

Не верит больше ни во что на свете.

Фазу Алиева

«Вера – это радужный мост между небом и землей, всем на отраду, но из странников каждый видит его по-разному, в зависимости от места, где находится».

И. Гете

Утром после намаза и вечером после дуа бабушка, занимаясь своими домашними делами, напевным голосом говорила: «О всевышний Аллах, почему люди такие толстокожие, почему закрыты клапаны их сердец и умов? Почему они перестали думать, говоря, что человек – хозяин земли и неба? Ведь даже самое простое он не может сделать, если Аллах не поможет. Найдите мне такого человека, который смог бы молоко, надоенное от коровы, возвратить обратно по тому же пути. Найдите такого лекаря, который мог бы ребенка, только что вышедшего из материнской утробы, вернуть тем же путем на место. Говоруны все твердят, что человек – самое сильное создание, аставфирулла!»

Если подумать, то Аллах распоряжается всеми жизненными процессами. Теленок, только что появившийся, тут же встает на ноги, начинает искать вымя матери. А если корова делает шаги, теленок идет за ней. Жеребенок, еще не высохший, на дрожащих тоненьких ножках, начинает бегать вокруг кобылы. А чтобы дитя человека встало на ноги, нужен целый год, еще два года, чтобы он заговорил, не меньше пятнадцати лет, чтобы его считали взрослым. Аставпирулла, почему люди не думают над таким ала-матом (чудом)? Аллах так захотел, чтобы человек год за годом набирал ум, мудрость, чтобы он видел, слышал и понял, что человек – это создание Аллаха. И за то, что он создал его, дал ему ум, язык, зрение, слух, человек должен делать все, чтобы Аллах на него не рассердился; он не должен кичиться, что он самый сильный. Алхамдулилла, пусть человек не забудет, что его судьба в руках у Аллаха». Она не уставала повторять эти слова.

Пусть мало будет – ста друзей,

Пусть много будет – полврага,

Пусть здесь в теченье жизни всей

Не гаснет пламя очага.

Пусть хлеб печется на огне,

И пусть от щедрого труда

Гостям, соседям и родне

Здесь предлагают хлеб всегда.

Пусть здесь родится человек

И услаждает этот дом,

Пусть мудрость старости вовек

Не покидает этот дом.

Пусть зависти и клевете

Сюда дороги не найти, —

Улыбки искренни лишь те,

Что зарождаются в груди

И на губах цветут потом.

Пророчество тети Халун

Две непохожих жизни у меня:

Одна во мне, другая за спиною.

Но и она, нескладная, со мною

В биенье сердца – в кипении огня.

Она сулит мне новую кручину.

Боюсь ножа, нацеленного в спину,

И все страшнее оглянуться мне.

Фазу Алиева

«Предвидеть – значит управлять».

Б. Паскаль

Чем тяжелее становится груз годов, тем чаще вспоминаешь маленькую родину: аул, каменные одноэтажные дома с плоскими крышами, с трех сторон открытыми верандами. И будто я на каждом рассвете слышу крик петухов, которые, друг друга подхватывая, создают симфонию, гимн рассвету. Помню, как мы бегали по кривым улочкам аула…

Главенствовал в нашем роду дедушка Омар-дада – дядя моего отца. У него была всеми уважаемая и мудрая жена Халун. Она говорила очень мало, иногда могла целыми днями молчать. Весною, летом, осенью пропадала в поле, а зимой все время что-то шила, латала, вязала носки и варежки. К ней приходили женщины очень говорливые. Хотя Халун сама молчала, малейшие погрешности других собирала в свой сердечный сундук, как бы про запас, пока не придется к месту. Но, когда что-либо говорили про нас, про сирот, тут ее слово становилось острее алмаза и, как ржавый гвоздь, вбивалось в сердце говорящему.

Я была очень шумная, доверчивая, искренняя. В мою голову лезли разные идеи, фантазии. Стоило услышать что-нибудь необычное, это, как зерно в весеннюю землю, падало в мое сердце и начинало звенеть колосьями.

У нас в ауле жила очень благополучная семья, богатая по тем временам. В ауле говорили, что счастье, однажды открыв дверь в их дом, никогда не закрывает ее. Дочери вовремя вышли в хорошие дома замуж, сын удачно женился, внуки растут здоровыми, как говорится, «руки в масле, язык в меде». И еще рассказывали, что их дедушка, будучи чабаном, нашел в горах камень, на котором можно было прочитать: «То, что любит пророк Мухаммад, то и я люблю, то, что ненавидит пророк Мухаммад, то и я ненавижу». Когда я услышала это, потеряла покой. Сама в горы ходить боялась и позвала двух своих подруг. И как бы невзначай спросила об этом бабушку.

– Это аламат (чудо), доченька, действительно, есть такие камни с меткой Аллаха, и если человек с большой верой и любовью хранит его, то всю жизнь целому его тухуму везет.

– Я хочу найти такой камень, бабушка, я буду искать.

– Искать тоже нельзя. Кого Аллах любит, он сам как бы в руки его дает.

Бабушка прочла маленькую молитву: «Субханаллахи ва ни’мал вакил».

– Если каждый день тысячу раз читать ее, то мечта человека исполняется, – пояснила она.

Я сразу запомнила молитву и, сколько могла, читала. Но не успокоилась. И вот однажды со своими близкими подружками под предлогом собирать кизяк на зиму отправились в горы. Поднимаясь все выше и выше, мы перебрали, наверное, до тысячи камней, но никаких росписей на них не обнаруживали. Пили воду из родников, голода не чувствовали – были сыты от желания найти волшебные камни. Опомнились, когда эхо начало повторять: «Айшат, Фазу, Загидат!» Тут мы увидели, что начало темнеть, и поняли, что нас ищут.

Подругам досталось от своих матерей, а тетя Халун молча взяла меня за руку и увела домой. Мать Загидат кричала:

– Это все ненормальная Фазу, что только ни приходит ей в голову! Сегодня одно придумает – завтра другое; пусть что хочет делает сама, но оставит наших девочек в покое. Аллах знает, что они бывают ниже травы и тише воды, пока не появляется Фазу. Она же как каменный обвал: если говорит в верхнем ауле, то ее слышно в нижнем. Она как лучиной зажигает этих глупышек, а они все ей в рот смотрят.

– Да, в ней есть огонь жизни, она видит красоту мира. Недаром же говорили наши предки: кто видит красоту и может ею любоваться, он является ее частью! – сказала, надменно улыбаясь, Халун.

– У наших девочек тоже полно жизни, иначе они не жили бы, а у Фазу глаза на небе, словно ее гнездо в облаках. Землю она не видит, как пастух, у которого вниз с гор бежит отара! – возмущалась мать Загидат.

– Кто не восхищается небом, и землю любить не способен, такие остаются пресмыкающимися! – ответила Халун.

– Слышите, что она говорит? – стала махать руками до сих пор молчавшая мать Айшат. – Получается, что наши девочки – змеи или ящерицы. Если вы дали ей имя птицы, думаете, она взмахнет крыльями и начнет летать?!

– Крылья видны только у птиц, а у человека душа должна быть крылатая. И она стремится в небо, не отрываясь от земли, и я этому рада! Это все дает Аллах, алхамдулилла, и вы у нее это отнять не можете! Ты моя радость, Фазу, – повернулась ко мне тетя Халун, – не слушай их, небо и земля человеку даны для радости, вот и радуйся!

– Если вы считаете, что она портит ваших девочек, – обратилась Халун к женщинам, – держите их от нее подальше, как небо от земли.

Сколько я жила в горах, столько я искала счастливый камень, но так и не нашла. Чем дальше уходит прошлое, тем оно становится ближе, и каждое слово понимаешь глубже. Вспоминаю я многое, что говорила Халун, и думаю: может, она тоже была женщиной, отмеченной меткой Аллаха, одаренной талантом, иначе в безумных моих деяниях она не смогла бы увидеть красоту и стремление к высотам, почувствовать крылья в моей детской душе.

Крапива и молитвы

Душа моя!

Господь не приведи

Тебе такой пустыней оказаться,

Где змеи притаились, а дожди

Барханам раскаленным смутно снятся.

И, хоть в кудрявых тучках небосвод,

Нельзя поверить даже на мгновенье,

Что для тебя оттуда избавленье

От зноя нестерпимого придет.

Фазу Алиева

«Молитесь! Говорят, Аллах согревает свои руки у сердца молящего».

Моя бабушка

Когда я слышу слово «крапива», я возвращаюсь в свое голодное детство – военные годы. Слово действует на меня магически, где бы я ни находилась, передо мною возникают горы, ущелья, поляны, которые я вместе с бабушкой посещала не раз.

Когда у нас появлялось свободное время от основных работ и рано утром, с двумя большими, сшитыми из разноцветных лоскутков старых вещей мешками мы отправлялись за крапивой. Бабушка до самой смерти твердила, что многих людей в голодные годы от смерти спасла крапива, что она – лекарство почти от всех болезней. Мы собирали ее с начала весны и до поздней осени. Каждый раз половину собранного мы сушили в тени на зиму, из другой половины готовили еду, причем самую разно образную, и ели с большим удовольствием. Чаще всего готовили густой суп. Делали его так: когда крапива начинала закипать, сыпали в кастрюлю немного муки, потом одно-два мелко нарезанных яйца. Делали из крапивы и лепешки: долго перетирали мелко нарезанную крапиву и, чтобы она не рассыпалась, добавляли немного муки.

Так же, как и крапива, нас выручала корова. Мы все за ней очень ухаживали, чтобы она давала побольше молока. Его мы собирали в большую кастрюлю, а раз в неделю сливали молоко в глиняный кувшин и по очереди трясли его до тех пор, пока в нем не появлялись масляные шарики. Их снимали из оставшегося молока, грея на медленном огне, делали творог, сыворотку пили, как воду, а еще из нее на зиму делали уксус. Каждый год корова дарила нам теленка, продав которого, когда он немножко подрастал, нам покупали одежду.

Держали много кур, поэтому яйца нам доставались очень часто. Ухаживать за курами было поручено мне. Я очень ответственно относилась к этому, в то же время знала, какую траву они едят. Ставила воду в большом тазу во дворе, чтобы они в любое время могли пить. Двор наш был маленький, но, несмотря на это, почти третью часть его бабушка решила выделить для огорода. Всей семьей мы собирали камни, которыми огородили участок, чтобы куры не лазили в огород и не портили ничего. Обработали землю и посадили там чеснок, лук, посеяли семена петрушки, киндзы, укропа, а кругом в два ряда бурак. Никто не поверит, как этот огородик нас спасал в тяжелые времена. Особенно чеснок, лук и бурачные листья. Из бурачных листьев мы делали чуду, израсходовав совсем немного муки. А в конце лета собирали бурак.

За нашим спасителем-огородом ухаживали все. А бабушка каждый раз читала молитвы, благодаря землю за щедрость:

Спасибо тебе, земля-кормилица,

Дай всходам и дождя, и солнца в меру,

Дай сеятелю доброе зерно,

Дай пахарю в себя и в землю веру,

Не дай, чтоб в реках обнажилось дно,

Но и не дай им через край пролиться.

Дай душам трудолюбие, огонь,

Пускай огонь земли позолотится,

И хлеб жнецу ложится на ладонь.

Обильем зерен благодатных горца

За труд упорный отблагодари.

Пусть и грядущий день зарей займется,

Взяв искру от сегодняшней зари.

Услышанное от бабушки я сразу запоминала и, придя на огород, повторяла наизусть…

Удивительное дело, все, что говорила бабушка, я запоминала на всю жизнь. Каждое ее слово, как резьба на камне, навеки запечатлелось в моем сердце. Иногда мне казалось, что бабушка молится не Аллаху, а земле. «Земля – кормилица, земля – щедрость, без земли человек не может жить; посмотри, сколько всего она нам несет. Родники от земли, трава, цветы, деревья – все от земли. Поэтому мы должны ее лелеять, ласкать», – повторяла она каждый день по нескольку раз. Так с самого детства во мне зародились любовь и привязанность к земле.

Однажды в поисках крапивы мы поднялись на высокую скалу, и бабушка неожиданно встала на колени:

– Фазу, быстро иди сюда, такой аламат (чудо)! – Она дрожащей рукой гладила цветок.

– Что это, бабушка?

– Это чудо, которое Аллах послал, чтобы люди, глядя на него, задумывались. Ты посмотри, цветок на тоненьком стебле просверлил скалу, вышел наружу. Ты знаешь, почему он смог это сделать? Потому что любил жизнь, хотел каждый день видеть рассвет, солнце, облака, купаться в дождевой воде, любоваться закатом, наслаждаться звездным сиянием, улыбаться луне, слушать птичьи трели и, вобрав все это в себя, отдавать людям. Посмотри, вот и пчела прилетела, чтобы с него нектар собрать. Это не просто Аллах такой нам послал цветок, нежнейшую фиалку. Он хотел, чтобы человек брал с него пример: если человек любит свою землю, жизнь, он может все преодолеть, как вот эта фиалка, победившая скалу. О Аллах, сколько чудесного вокруг, только надо уметь его увидеть, понять и принять. Человек все должен преодолевать, один на второго похожим не бывает – и голод, и холод, и жажду, и зной, алхамдулилла, – говорила бабушка.

Может быть, эта нежная фиалка и не сверлила скалу, а вышла из трещины, но в моем сердце на всю жизнь она осталась фиалкой, преодолевшей скалу ради жизни, ради того, чтобы любоваться солнцем, небом и дарить пчелам нектар. Она так и цветет в моем сердце и никогда не вянет. Когда мне трудно, я вспоминаю о ней и сама уподобляюсь фиалке. Каждое ее слово во мне как зерна, брошенные в благодатную почву, при самых трудных поворотах они приходят на помощь. Они мне подсказывают, когда говорить, а когда молчать; они меня заставляют думать, по какой тропинке идти, как не спотыкнуться, не упасть, как беречь свое достоинство и уважать достоинство других. Часто я думаю: почему мне так запоминались заветы бабушки, произнесенные простым, неспешным спокойным языком? Как сегодня, помню каждое ее слово…

С начала весны до поздней осени у нас дома стоял аромат альпийских лугов; везде, где только можно было, сушили травы, потом мы собирали их в мешочки, а на каждый мешочек пришивали «опознавательный знак». Там, где крапива – зеленый лоскуток; хранится мята – голубой, для тмина – желтый. Все это хранилось в цагуре (большая, на полкомнаты, кладовка). Входить туда могли мама и бабушка, нам не разрешалось.

Все наши односельчане со своими недомоганиями приходили к бабушке; самыми главными лекарствами у нее были тмин и мята. Она учила их, как делать отвары и как их пить. Потом я удивлялась, что одну траву она назначала при совершенно противоположных заболеваниях. Кроме разных трав, у бабушки было еще другое лекарство, как моя мама говорила – загруман (отрава). Она собирала с коры старых деревьев и скал. Бабушка его давала редко, чтобы вызвать рвоту, заставляла глотать натощак малюсенький кусочек. Для трав у нее были деревянные ложки. Смесь трав она сыпала только в стеклянную и фарфоровую посуду, их женщины приносили сами из дома. И никогда ничего за свои заслуги бабушка не брала: «Все я делаю ради Аллаха. Чтобы эти разговоры я не слышала», – размахивала она руками, возмущаясь.

Я бабушкины «рецепты» и сейчас применяю. Многие их них, особенно тмин, мяту, лопух, подорожник.

Потом к бабушке приходили сказать слова благодарности, целовали ей руки.

– Спасибо, Патимат, болезнь как рукой сняло, пусть Аллах всегда посылает вам радость.

– Это не я, это Аллах через мои руки послал вам исцеление, это дары матери-земли, а землю Аллах наделил всеми благами, нужными человеку; алхамдулилла, тебе молимся, Аллах, на тебя надеемся, – отвечала бабушка.

Бабушка была очень религиозная, знала Коран наизусть, без слов «Бисмиллахи рахмани рахим» (С именем Аллаха милостивого и милосердного) она ничего не трогала. Какая бы ни пришла беда или просто огорчение, она становилась на колени, поднимала кверху руки: «Алхамдулилла, Аллах, ты послал это испытание, я принимаю, наверно, это к лучшему, алхамдулилла!»

Когда я была маленькой, во время войны в село приходили похоронки, и по вечерам десять-пятнадцать дней старые люди ходили в дома, куда пришла беда, читать молитвы, просить у Аллаха беречь живых, которые защищают свою родную землю. Когда заканчивали зикру (лаилаха илаллах), все просили мою бабушку делать дуа (мольба). Она сразу говорила, что она не делает длинный дуа, потому что Аллах и так видит наши сердца; нельзя долго держать людей, у каждого свое дело, кто-то болеет, кто-то спешит. И она обращалась к Аллаху с очень короткими, но емкими словами: «Облегчи больным боль, умирающим дай силу произнести шахаду «ашаду алаиллаха илаллах ва ашаду анна Мухамад Расулулла». Как бы мало ни было прочитано нами молитв, ты, Аллах, прими их, ты видишь наши сердца, знаешь наши помыслы, мы обращаемся к тебе с надеждой. Аллах, пусть дух павших на чужих землях покоится там, где они родились. Они защищали родную землю, давая отпор тем, кто нарушил мирную жизнь людей. Аллах, защити нас от кровопролития, от коварства, от зависти и ненависти черных сердец. Ты укажи нам правильный путь. Пусть закроются наши сердца от злых мыслей, дрожит рука от злодеяния.

Пусть запомнят навсегда:

Нет без веточки плода.

Нет деревьев без корней,

Корня без земли своей.

Пусть запомнят наши дети:

Каждый за себя в ответе,

Камня мало для опоры, —

Могут рушиться и горы,

Сам себе родник открой, —

Сохнет и река порой.

Я молюсь, чтоб дети наши

Были нас добрей и краше,

Чтоб мы от стыда за них

Глаз не прятали своих.

Не дай бог под эти небом

Им отведать сладость хлеба,

Чьи колосья в высоту

На чужом пошли поту.

Пусть всегда на этом свете

Нас хоронят наши дети.

Аллах, тебе отдаем наши помыслы, наши сердца; ты всесилен, помоги своим покорным рабам. Аминь! Аминь! Аминь!» И все вместе повторяли: «Аминь».

Когда мы с бабушкой собирали травы или работали на сенокосе, она рассказывала о чудесах религии. Так рассказывала, что и сегодня я слышу ее голос и вспоминаю каждое слово, потому что длинных, нудных назиданий у нее не было. Прежде чем рассказать, донести до меня какую-нибудь молитву, она начинала с притч. Хочу привести несколько примеров.

Говорят, как-то шел по лесу человек, отдавший свое сердце и душу Аллаху. Вдруг он увидел, как с высокого бугорка, встав на дыбы, готовится к прыжку тигр. Он не растерялся и начал читать молитву «Дустури», и так получилось, что человек оказался на возвышенности, а тигр – внизу. Человек стал скидывать с возвышенности камни, и тигр убежал. Благодаря этой притче я сразу запомнила эту молитву, и каждый день читаю ее семь раз.

Говорят, что один человек, целиком отдавший жизнь Аллаху, стал отшельником, питался лесными ягодами и фруктами. Он долго жил, а когда умер, во сне его увидел его ученик. Учитель сказал ему: «Мне здесь очень трудно, сходи на могилу моей матери, попроси, чтобы она меня простила: оказывается, когда я ходил по лесам и горам, она очень скучала по мне и ждала. Чтобы покрыть этот мой грех, прочитай на ее могиле семьдесят тысяч раз «лаилаха илаллах». Ученик отшельника просьбу выполнил и снова увидел его во сне в белом одеянии, он пожал руку своему ученику. С тех пор и начали по ушедшим читать семьдесят тысяч «лаилаха илаллах».

Еще бабушка рассказывала, как один человек читал ежедневно молитву «Лакъаджаакум» семь раз, потому что говорили, что в такой день человек не умрет. Он жил сто шесть лет, и как-то он говорит жене: «Готовься, сегодня я умру». – «Откуда ты знаешь?» – «Никак не могу читать лакъаджаакум». Жена принесла ему Коран: «Читай отсюда». – «Не вижу». Так, разговаривая, он умер.

Двоих, говорят, приговорили к повешению. Один знал молитву «Дустури», а другой не знал. Когда их вели на казнь, один читал семь раз «Дустури» и сказал: «Аллах, помоги, мое сердце наполнено любовью к тебе и твоему посланнику Мухаммаду (свалал-лаху таала алейхи васалам – мир и приветствие Аллаха ему)». И он каким-то чудом остался жив, а другой погиб. Все молитвы, что мне читала бабушка, украшая притчами, я знаю и сегодня и читаю каждый день. Дай, Аллах, моей бабушке райский уголок. Она была как ангел, твердила, что жизнь – короткая, надо творить добро, никому нельзя желать плохого; Аллах видит наши сердца. И она часто повторяла:

Сольются две души пускай,

Как речки, – речек не разнять,

Пусть радость льется через край

И входит в берега опять.

Пускай рожденье очага,

Сравнив с рождением звезды,

Пускай всегда – в руке рука,

Тогда не ведать вам беды. Пусть мало будет ста друзей,

Пусть много будет – полврага,

Пусть здесь в теченье жизни всей

Не гаснет пламя очага.

С горными речками дружба верная

Ах, море бурное, не верю я в бунтарство,

Ах, море тихое, твое смиренье – ложь.

Инна Лиснянская

«Тесная дружба бывает у сходных меж собою людей».

Платон

Бывают дни, когда море спокойное, оно словно сливается с небом своей голубизной. И, стоя на берегу, словно чувствуешь, как оно заполняет тебя чем-то необъяснимо чудесным, снимает все тревоги и суету жизни и делает душу чистой, восторженной, главное – свободной. И, завороженный, как будто ты паришь между небом и землей. А потом незаметно для себя превращаешься в капли морской воды. Все мысли, прошлое, настоящее – будто ничего и не было – одно море, и я – как капелька этой безбрежности. Сила моря так могуча, что поглощает целиком. К чему ему моя печаль, к чему мои бессонные ночи, мои потери и боль, мои слезы и вздохи?..

Бывают серые дни, и небо тучное, и море мутное. Волны бушуют, словно состязаются, кто раньше ударится о берег, кто выше всех над морем поднимется. Я ухожу все дальше и дальше от берега, а волны грозят мне, что вмиг могут меня проглотить, кричат, что от них не уйти.

Нет! В каком бы виде море ни представало перед нами, оно не друг – с ним дружбы не получится!

Мои друзья – это горные речки со своей тихой мелодией; опустишь в их лазурную воду ноги, они смывают всю усталость, всю тяжесть, которые, как оковы, замедляли мой шаг. Ноги касаются сверкающих камней – все дно на виду, ничего не утаивают речки. Это у них, наверное, на роду написано – быть чистыми и открытыми, ведь они рождены на вершинах от любви солнца и льда. А еще в них соединились гордость вершин и жар солнца.

С морем не подружишься, а с горными речками дружба верная и крепкая.

Помнишь, Фазу

И спасибо самым черным кошкам,

На которых покосился ты,

И спасибо всем арбузным коркам,

На которых поскользнулся ты.

И спасибо самой сильной боли,

Ибо что-то все-таки дала,

И спасибо самой сирой доле,

Ибо доля все-таки была.

Евгений Евтушенко

«Талант зреет в тиши, характер закаляется в бурях жизни».

И. Гете

Я спешила на работу, и в голове, словно пчелы в растревоженном улье, одна за другой бились мысли, и я думала: с чего начать день? Так много хотелось сделать! Что-то нужно было завершить, что-то начать, а самое главное – написать письма-ходатайства, приложив заявления женщин, в министерства и ведомства, на которые надеются заявительницы.

И в этот момент навстречу мне бежит Жамилат, дочь нашей соседки по аулу; она теперь живет в городе и преподает математику в школе.

– Помнишь, Фазу, лет пятнадцать тому назад, когда я тебя встретила с четырьмя сыновьями на этой площади, я тогда сказала, как Фазу мне жалко, что у тебя нет дочери, ведь тебе придется угождать четырем невесткам.

– Да, вспомнила, Жамилат, но пока я себя не жалею.

– Вот что я тебе скажу: когда кошки дружат с собакой, это значит, что они готовят бунт против кормильца. На днях я видела, как, весело смеясь, твои невестки дружно входили в магазин. И я тогда подумала: наверное, у Фазу неладно с кем-то из них. Только в этом случае все невестки, даже не любя друг друга, объединяются против свекрови, превращают соломинку в бревно и готовы в любую минуту нанести удар в спину.

– Жамилат, давай будем думать о своих невестках только хорошее, пусть они несут это бревно до тех пор, пока сами не согнутся под тяжестью! – улыбнулась я и пошла быстрой походкой на работу, думала про себя: «Все-таки мудрая женщина эта Жамилат, как же она права! Сколько внутренних тропинок надо проходить, чтобы понять каждую невестку, полюбить их сердцем и принять с душой!»

Паутина тоже помогала

От боли, от бессилья, от обид

Я сгоряча на крик сбиваюсь часто.

Не так уж я, быть может, и горласта,

Да вот беда: кто тонет, тот кричит.

Вокруг стихия буйствует слепая,

Исчезли под водою острова,

Кричу я всласть, но волны, закипая,

Проглатывают все мои слова.

Фазу Алиева

«Ненависть – это сначала паутина, а потом острый нож».

Народная пословица

Я долго боялась заходить в хлев: там у входа я впервые в жизни увидела паутину. Черная сеть, на краю большой паук со вздутым животом, как бы качаясь, наслаждался своей властью над мухой, которая увязла в сети.

– Бабушка! – кричала я. – Боюсь, не могу заходить в хлев.

– Чего ты боишься? – Вмиг своей летящей походкой бабушка оказалась около меня.

– Посмотри!

– Это паутина! – спокойно сказала бабушка. – А вот обжора-убийца, – показала она на паука.

– Он всех мух убивает? – заплакала я.

– Нет, доченька! Посмотри на ту муху – она боролась за свою жизнь, она прорвалась через эту сеть, потому что хотела жить, летать. Так и человек должен бороться за свою жизнь.

И действительно, вокруг паутины летала другая муха.

– Улетела, улетела! – стала я хлопать в ладоши.

Но боязнь жирных, со вздутыми животами пауков на всю жизнь осталась в моем сердце. А в своей тяжелой жизни подобную паутину плели и для меня. Сколько же раз было так, что мне приходилось биться, вспоминая ту неугомонную муху. Признаюсь честно, не раз мне помогло старание той мухи. Вот и до сегодняшнего дня борюсь с этой паутиной.

Все радости мои – особый свет,

Нетленный свет струят со дна печали.

И все мои цветы растут от бед —

И отгорят поэтому едва ли.

Пауки плетут паутину, от съеденных мух у них раздуваются животы. Боюсь я этих пауков, но Аллах помогает вырваться из сетей, алхамдулилла.

Творить добро

Рассвет умеет слезы лить,

Мне по одной бы все слезинки

Собрать

Да нанизывать на нить,

Когда падают лепестки,

Наверно,

Были бы они

Прекрасным самым ожерельем

И самым верным отраженьем,

Где наши сны,

Где наши дни,

И все, что знаем мы одни.

Фазу Алиева

«Мудрец меньше всего одинок тогда, когда находится в одиночестве».

Дж. Свифт

Я живу в писательском доме, который находится в парке, и один из моих служебных кабинетов находится рядом. Я старалась всегда как можно раньше уходить из дома: жаждала любоваться каждым деревом, разноликими цветами, и у меня появлялись среди них свои любимчики. Я считаю, что наш парк очень красивый, ухоженный. Женщины, которые работают здесь, украшая его, уже подружились со мной, и, завидев меня, они приветственно машут рукой и кричат: «Фазу, здравствуй, мы радуемся, когда тебя видим!» В моем сердце словно начинают играть солнечные лучи, распространяя свет и тепло, когда они по-свойски называют меня Фазу.

В этом красивом парке у меня есть свой любимый уголок – розовая аллея! Полюбила я ее за один цветок: ярко-красная роза на толстом стебле, она раскрывает свой бутон раньше всех; ее лепестки сверкают в окружении крупных, как граненый изумруд, зеленых листьев. Каждый день, идя на работу, я боялась не увидеть свой любимый цветок: вдруг чья-то рука, не дрогнув, сорвала эту розу? Но, хотя мы и критикуем нашу молодежь, видимо, она тоже не чужда красоты.

Но однажды, возвращаясь с работы, я опять пошла по той тропинке, чтобы сказать своей любимице «спокойной ночи». Не успела подойти, как с розы упал один алый лепесток. Я подняла его, и мне на ладонь упали две капельки воды. Сердце мое учащенно забилось: «Он плачет», – думала я. Может, это была росинка или дождинка. Но на самом цветке потеря одного лепестка как будто не отразилась – он по-прежнему стоял, застыв в своем великолепии.

На другой день я увидела около цветка еще два упавших лепестка, а сам цветок как бы побледнел, согнулся. Я поспешила уйти, что-то тяжелое начало душить меня, и слова, как рассыпавшиеся лепестки цветка, сложились в памятник розе:

Цветы умирают стоя На самом большом ветру. От горькой и гордой их позы, От поднятой их головы Ничто не останется прозе Для пошлой ее молвы. Цветы умирают стоя, Не пряча признательных слез, Уж очень все это скоро, Они б еще много смогли… Уходят возвышенно-скорбно, Как добрые люди с земли…

Уже через десять дней не осталось ни одного лепестка на твердом стебельке. «Вот и все. Но ведь остался корень, значит, весной опять раскроются бутоны и появятся новые цветы!» – думала я. Дважды оглянулась. «Аллах, дай мне возможность увидеть новую весну, ведь и человек не знает, когда он упадет, как лепестки цветка; Аллах, люблю я жизнь, и каждый миг, который ты мне подаришь, я буду ценить, как вечность, и творить добро».

Сушеный сыр

Но проклинаю тех, кто вновь и вновь,

Предав друзей и женщину предав,

Спокойно пьет за дружбу и любовь.

Не так уж трудно догадаться мне —

Настояно вино на горькой лжи.

И плавают в отравленном вине

Расцвеченные бликами ножи.

И падают бокалы со стола

В хмельном тумане, опустев едва,

И, как осколки тонкого стекла,

Пронзают сердце хлесткие слова.

Фазу Алиева

«Аллах, ты прости меня, грешную, я не думаю, что кто-то положил яд в наш сыр. Аставпирулла!»

Моя бабушка

Когда я еще была маленькой, в горах все хозяйки сушили сыр. Летом корова давала много молока, и хозяйки топили масло, которое прятали в кувшинах, а из творога они делали круглые толстые лепешки. Посыпав чуть-чуть солью, их клали на бревна веранды и там они сушились. А зимой их заливали холодной водой, они разбухали, становились мягкими, и из них готовили чуду или пельмени.

Однажды бабушка сказала:

– Фазу, иди возьми сыр. Залей водой, завтра будем делать чуду.

– Хорошо, бабушка, большой круг взять?

– Средний бери.

Я сделала, как она сказала. Утром смотрю: сверху такой белый, сверкающий сыр, когда распался на части, оказался внутри наполненным черными крупицами. Я такое видела в первый раз.

– Бабушка. Посмотри!

– Вуя! – крикнула бабушка, потом прочла молитву. – Видишь, внученька, как бывает, сверху сверкает, а внутри черным-черно.

Такие бывают и люди: тебе улыбаются, показывая последний зуб, а в сердце деготь кипит, ища случая на тебя вылиться.

– Я это птицам посыплю!

– Нет! Нет! – сказала бабушка, опять читая молитву. Они могут отравиться. Собери до крупинки, мы зароем их за аулом. Пусть там гниют.

И мы с бабушкой пошли за село и закопали испорченный сыр. Бабушка все время читала молитвы, а я говорила «Аминь!».

И сосулька растаяла

Лишь я один, горя, лежу во мгле,

Когда лучи от мира солнце прячет;

Для всех есть отдых, я ж томлюсь, и плачет

Моя душа, простерта на земле.

Микеланджело

«Допустим, однако, что глаз умеет видеть, а душа чувствовать».

Стендаль

На улице морозной безветренно, солнце светит, и снег, что выпал вчера ночью, под его лучами сверкает золотыми искрами, да так, что больно смотреть. Когда я была маленькой и жила в ауле, зимой выпадал такой снег, что сугробы доходили до крыши второго этажа. Такую радость приносила зима, что с улицы не хотелось возвращаться домой. Дети со всего аула высыпали на улицу; почти у всех были самодельные санки, на которых катались, не чувствуя ни холода, ни голода. Сколько восторгов дарила нам красота зимы: выпавший ночью снег превращал аул в какую-то сказку; а как красивы были горы, покрытые снегом: они будто вырастали, возвышались над селом великанами в белоснежных папахах. И так хотелось к ним, в высоту, туда, где они соединялись с таким же чистым, пронзительным небом. Внутри все становилось светлее, чище; и свет, и чистота рождали мечты, которые соединялись, окрылялись и рождали все новые и новые фантазии… С крыш домов свисали тяжелые, причудливые сосульки. Под теплыми лучами солнца они начинали плакать чистыми, прозрачными слезами.

Давно я не видела такой зимы. Аульчане тоже жалуются, что вот уже несколько лет не было хорошего снега. Но почему же я всегда вижу себя в аульской зиме? Качусь на куске доски с горки вниз, а потом снова поднимаюсь на возвышенность, таща за собой свои более чем скромные саночки. С крыши со звоном падает большая сосулька, бегу к ней, беру кусочек, отколовшийся от него, держу обеими руками. Она такая чистая, прозрачная, солнечные лучи преломляются в ней. Но между моими пальцами начинает капать вода. Сосулька становится все меньше и меньше, а рукава платья тяжелее и тяжелее. И вот сосулька стала такой маленькой, как конфетка. Как ее сберечь? Сосулька, крепись! Не отнимай у меня веры в жизнь! Я живу в мечтах, я держусь за малюсенькую сосульку, которую крепко сжимаю дрожащими руками… «Моя душа простерта на земле».

Голоса бессонницы

О, сколько злых бессонниц

Уже укоротили жизнь мою!

А сколько раз мне на пути под ноги

Бросали камни

И смешок летел,

И сколько на моей крутой дороге

Мне было в спину выпущено стрел!

Фазу Алиева

«Бессонница – это насилие ночи над человеком».

В. Гюго

Я страшно боюсь ночи, но часы тикают, предупреждая, что она неизбежна. Я меняю подушки, переворачиваю одеяло, обвиняя всех и вся в том, что, как только кладу голову на подушку, сон улетает от меня под музыку похоронного марша. Откуда эти крики, что раздирают мою душу, заставляют сердце стучать так сильно, будто оно хочет всю землю подчинить своему ритму.

Кричат деревья, что срубили еще молодыми, когда они сверкали изумрудной зеленью; их срубили, чтобы вокруг своих домов построить крепкие заборы, тяжелые, на десять замков, двери. Кричат речки, высохшие и превратившиеся в трещины, так и не выйдя к руслу реки, с которой они мечтали соединиться. Кричат скалы, оторванные от гор: «За что нас взорвали, мы ведь столько миллионов лет на себе держим горы, без нас не было ни гор и их вершины так не приближались бы к небу». Кричат заброшенные, заваленные мусором родники: «Мы ведь, преодолев пласты земли, несли земному народу чистую лечебную воду, а нас меняют на заржавленные железные трубы…»

Я меняю подушки, переворачиваю одеяло, но голоса все громче, все яростней. Кричат из-под земли молодые, у которых не сбылись мечты. И кружатся надо мною орлята, которые только начали летать; из тюрем слышу стоны безвинно осужденных: «Я не совершал преступления, но у меня не было денег, чтобы доказать это». Кричат солдаты, на могильных камнях которых высечено «Неизвестный солдат». «Почему я неизвестный, у меня были мать и отец; бабушка с дедушкой водили меня гулять к реке; я кормил с рук теленка и ягненка; я по горам ездил на коне; я пахал землю, я сажал деревья. Я влюбился, но жениться не успел». Кричат химией сожженные земли: «Я же кормила всех, кто меня лелеял». Кричат недописанные страницы и книги и те, которых не успели еще прочитать: столько неузнанного остается на земле!»

Кричит мой первенец: «Мама, помнишь, как я тебе с гор приносил синие колокольчики?» Нежным голосом бабушка шепчет: «Читай, внученька, молитвы, успокойся, справедливости не было и не будет». «Не горюй, дочка, без болезней пожелай себе дожить до моего возраста и всегда твори добро», – вторит ей мама. «Прости, что так рано покинул тебя, что ты не помнишь моего лица и тебе не досталось моей ласки», – вздыхает отец.

Я меняю подушки, переворачиваю одеяло. Окна светлеют, и бессонница уходит победителем. Крики! Крики! – упреки поэту, вкрапленные в бессонницу. При чем тут подушки, в чем виновато одеяло?

Кричит мой первенец, мой любимый Али: «Я жить хотел, почему я умираю?». Мой муж Муса бросает на меня прощальный взгляд, в котором сожаление, что оставляет меня вдовой. В этом взгляде застывает его любовь ко мне. Кто так преданно умел любить, как он? Кричит мой мужественный беспредельно любящий трудиться брат Наби, сожалея, что рано ушел, оставив так много начатого. Только одна мать благодарит Аллаха, что жила 92 года, что ее хоронили дети, что она не узнала потери детей и потому ушла счастливой с земли в землю.

Я уже не меняю подушки, не поворачиваю одеяло. Слава Аллаху, мать ушла на тот свет нами довольная.

Жалоба на себя

О сердце, ты меня не подведи,

Как всадника подводит ненароком

Несчастный конь, упав на полпути

Под черным небом, на ветру жестоком.

Немало лиха и немало зла

Ты вытерпело, —

Так ли ты уж хрупко,

Коль выстоять сумело, хоть была

Жизнь беспощадна, словно мясорубка.

Фазу Алиева

«Не слышу я, как быстро стрелки скачут».

Фазу Алиева

Видимо, я была чем-то раздражена, когда осталась одна, на меня нахлынули накопившиеся обиды, и я не услышала, как открылась дверь. А я в этот момент негодовала вслух: «Я – умная, талантливая, мудрая, добрая, щедрая и красивая; неужели Аллаху было жалко дать мне мужа, который обеспечивал бы меня, чтобы я жила без заботы о куске хлеба, чтобы я спокойно писала, творила и мыслила. Я же – как ишак этого дома, все на мне! Живут же другие жены, забот не зная, кроме как готовить еду!»

– Мама! – услышал я голос своего сына Махача, который тогда учился в седьмом классе. – Такие мужчины и месяц не держали бы тебя дома.

– Почему? Объясни! – сказала я уже со слезами. И он сразу повернул, как всадник поворачивает коня, почуяв, что он не по той тропинке едет:

– Мама, ты неправильно поняла – все мужчины дураки. Разве они могли бы оценить твой ум и талант, мудрость, доброту, щедрость и красоту! – С этими словами он обнял меня.

– Радуйся, что ты все можешь, и, между прочим, папа очень ценит твою мужественность.

Я была в Ноевом ковчеге

О женщина – такое существо,

Что вечно будет для мужчины тайной.

Все стихотворцы ищут не случайно

Сравненье ей

И не найдут его.

Она поэтам предстает порой

То деревом живым, плодоносящим,

А то вершиной, в небо возносящей

Неразрушимой, гордою горой.

Сравненья эти до каких-то пор

Верны,

Но на всю жизнь – едва ли…

Бывает так, что маленький топор

И тот большое дерево повалит.

Фазу Алиева

«Будущее нации в руках матери».

О. де Бальзак

Я была в Ноевом ковчеге. Да, это правда. Мне сказали, что я должна выжить, перенести все трудности и ничего не бояться. Мне сказали, что дальнейшая жизнь на Земле зависит от женщины. И я поняла и твердила себе, что должна все перенести и стараться выжить, если без меня остановится жизнь. Я выжила и вышла с ковчега на землю. А на Земле оказалась совсем другая жизнь. Действительно, без меня не было бы ничего прекрасного, никто не знал бы о силе любви, не рождались бы дети, не строили бы дома, не пекли бы хлеб, не пели бы колыбельные песни.

Мне, выжившей в Ноевом ковчеге, пришлось не раз глотать яд жизни и не только рожать и растить детей, но и защищать свою родную Землю, стрелять, проливать кровь, убивать врагов, а потом снова и снова зажигать огонь в очаге – дарить тепло и свет.

Но почему же так часто начинает гореть сердце и душа ностальгией о Ноевом ковчеге, где я всегда слышала: «Берегите женщину, без нее не будет жизни на Земле».

Старость – подарок судьбы

Но я предупреждаю вас,

Что я живу в последний раз.

Ни ласточкой, ни клином,

Ни тростником и не звездой,

Ни родниковою водой,

Ни колокольным звоном —

Не буду я людей смущать

И сны чужие навещать

Неутоленным стоном.

Анна Ахматова

«Старое дерево лучше горит, на старой лошади лучше ехать, старые книги приятнее читать, старым друзьям можно больше всего довериться».

Л. Райт

В нашем доме самым главным человеком была бабушка. Отца я не помню, дядя Мансур, мамин брат, сначала жил со своей семьей в Самарканде и в первые же дни войны ушел на фронт. Мама с раннего утра до позднего вечера работала в больнице санитаркой. Не знаю, сколько тогда бабушке было лет, но она вставала с первыми петухами и буквально летала по дому, командуя нами. Ее спокойный гортанный голос звучал тихо и настойчиво: «Фазу, это платье ты сегодня не наденешь; Нуцалай, надень серый костюм; Шахсанат, положи туфли на место – тебе их на выход купили, вот твои тапочки».

Все поручения бабушки мы выполняли беспрекословно, а она в это время, читая на рассвете молитвы, распределяла нам по порциям еду. В печке горел кизячный огонь, играя синим пламенем, и мы, собравшись все вместе, ели кашу, сделанную на сыворотке. Еще солнце не выходило из-за вершины горы, а наш домик уже блестел. Проводив меня и Нуцалай в школу, бабушка с маленькой Шахсанат направлялась во двор, в малюсенький наш огород.

Бабушка учила ее различать всходы лука, чеснока, мяты, укропа. Что-то собирала на обед. Она уделяла нам все свое время, ни на минуту не спускала с нас глаз, никуда нас не пускала, назидая: «Не забывайте то, что у вас нет отца, у кого что пропадет – скажут, что вы украли; если чьи-либо дети совершат что-то плохое, скажут, это вы научили. Если кому-нибудь надо увидеть вас, пусть придут к нам домой». Мы боялись бабушки, и ее слова звучали для нас как приказ генерала. Она старалась научить нас всему, и самым любимым ее выражением было: «Никто не знает, какой день придется пережить, богаче нашего рода на Хунзахском плато никого не было, но за два-три дня мы стали нищими; мужчин увели, и мы, женщины, в одной одежде, в которой нас настигла беда – революция, скитались по аулам. Люди боялись нас даже в аул пускать, ведь мы Алихановы, с одной стороны, с другой – потомки Инквачилав Дибира. Вот так нужда быстро научила и шить, и вязать, и ткать. Что только нам ни пришлось пережить! А сейчас, когда новая беда – война, пригодилось все».

И мама тоже, как маленькая, беспрекословно слушалась бабушку; не посоветовавшись с ней, она ничего не делала. Такой безусловный авторитет бабушки и внушал нам любовь ко всем старикам. Когда к нам приходила какая-нибудь пожилая женщина, стоило ей открыть ворота, мы бежали вниз по лестнице, брали ее за руку и помогали подняться наверх, на веранду к бабушке. А бабушка клала одну на другую две маленькие подушечки, сшитые из лоскутков, чтобы гостье было удобно сидеть. Мы сами жили бедно, но бабушка всегда хоть чем-нибудь угощала всех, кто приходил к нам. Почти в каждом доме жили старики, и какими бы немощными они ни были, они принимали активное участие в жизни семьи. Хоть и сгорбленные, опираясь на посох, они ходили по дому, смотрели, где что не так, заставляли внуков работать. Они ходили по двору, проверяли хлев, кормили кур, ягнят, заботились о телятах. Все замечали, хоть жаловались, что плохо видят.

В свою очередь, старикам в доме был особый почет. Они были ухожены, хоть десять раз залатанная, но чистая, аккуратная одежда. Когда садились кушать, самое лучшее ставили перед ними. Пока самый старший в доме не скажет: «Бисмиллахи рахмани рахим», – никто к еде не прикасался. Обычно в пятницу стариков купали. Это был целый ритуал. Наши бабушки не признавали воду из озера. В четверг в сумерках мы ходили к роднику и три больших кувшина на ночь ставили на крышу. К обеду пятницы солнце нагревало воду; в маленькую комнату ставили большой медный таз, на тахте уже лежало снежно-белое выглаженное белье, черное платье, чохто. Я и сейчас помню их запах – от них пахло летним лугом. Я не знаю, как эти травы назывались, мелко накрошенные в марлевых подушках, они лежали между бабушкиной одеждой. Мы любили принимать участие в купании. У нас, у трех сестер, чуть ли не до драки доходило: «Я буду тереть бабушке спину! Нет, я!» «Вы все будете по очереди, сегодня священный день – пятница, спорить нельзя», – останавливала нас бабушка. Мочалка у нее была самодельная, сшитая из разных кусков грубой ткани, мыло она нам не доверяла, сама намыливалась, потом терлась мочалкой. Купали долго, потом вытирали белоснежной бязевой, ставшей мягкой от частых стирок простыней.

В пятницу такой ритуал происходил почти в каждом доме, где жили старые люди. Другого отношения к ним и быть не могло – в ауле этого не потерпели бы! Из-за такой почтительности к пожилым людям я с малых лет любила всех стариков нашего аула. К тому же бабушка нас учила: «Если встретили старую женщину, идущую по воду, возьмите у нее кувшин, бегите к источнику, наберите воды, отнесите ей домой. Если увидите идущих навстречу пожилых людей, уступите им дорогу. Если у кого-то в руках ноша – помогите».

В аулах, когда играли свадьбы, персонально никого не приглашали. Как правило, поднявшись на крышу, глашатай извещал, что завтра после утреннего намаза начинается свадьба таких-то людей, и приглашал всех аульчан. На свадьбу шли целыми семьями, впереди процессии шла мать, за ней вся семья. Уже на свадьбе расходились в разные стороны – мужчины уходили туда, где сидели мужчины, невесты и дочки – к своим ровесницам, а матери – к своим. По традиции женщины были одеты в хабало и старинные платки. Когда объявляли старинный танец (хуршун кьурди), выходили в круг даже старухи с посохом, кольцом вокруг них начинали танцевать старики, а замыкали круг молодые мужчины. Это бывало так красиво! Жаль, что тогда не было видео, нашей молодежи полезно было бы на это посмотреть. Авторитет старших, уважение к ним и забота в моем детстве были высшим непреложным законом для каждого дома. Мать не на словах, а на деле была тогда главной; сколько бы лет детям ни было, ее решение принимали как приговор последней инстанции. А когда кто-то из родителей уходил на вечный покой, сыновья сорок дней не брили бороду, несколько лет не ходили на свадьбы или другие праздники.

В ауле были и такие женщины, которые давно похоронили своих мужей, и сыновей у них не было, но и они не шли жить в семью дочери. Оставались в том доме, где счастливо прожили. Понятно, хозяйство уже вести они не могли. В ночь в пятницу молоко нашей коровы бабушка делила на четыре части и посылала нас отнести его четверым таким же старушкам. Так поступали не только мы, а все, у кого были коровы.

Весной мужчины первым делом пахали делянки сирот и одиноких старух. Несмотря на то, что свекровь и невестка жили всю жизнь вместе, я не помню, чтобы у них были раздоры, скандалы, не помню, чтобы из-за капризов свекрови разрушалась хотя бы одна семья. Казалось, что над каждым домом сияет радуга любви, уважения и взаимопонимания. Даже в 70-х годах в Доме престарелых не было ни одной дагестанки или дагестанца. Это был позор сыну, дочери, брату, всем родственникам, селу.

Помню такой случай. У нас в ауле готовились к свадьбе, невесте уже принесли подарки, как говорится, два рода соединялись как масло и мед. Вдруг весь аул загудел, передавали друг другу, что Аймисей отнесла обратно подарки Алибека и наотрез отказывается выходить замуж за него: «Не хочу, не выйду! – твердила она, когда старейшины рода стали ее уговаривать. – Я слышала, как он грубо и дерзко говорил с матерью». Так расстроилась свадьба.

Свою бабушку я просто боготворила. Я чувствовала ее настроение: когда она молча, поджимая губы, смотрела вдаль, я знала, что она думает о прошлом, о братьях, которые живы, но которых она не может видеть. Я обнимала ее и целовала: «Бабушка, не молчи, у меня сердце болит, глядя на тебя, мне хочется плакать».

Она вздыхала и гладила мои косы: «Не думай обо мне, у каждого человека бывают моменты, когда он целиком уходит в себя. Воспоминания тоже нужны, нельзя забывать о былом, там, в этих воспоминаниях, дорогие родные люди становятся рядом, видишь их живыми, слышишь их голоса. Их мудрые речи словно оживают, и в них каждый раз находишь новые и новые мысли, – отвечала бабушка. – Когда меня не будет, ты тоже будешь вспоминать обо мне; в тебе, как звезды на вечернем небе, зажгутся мои слова, и тебе захочется жить, как я велела».

Как больно теперь видеть, когда дети разговаривают грубо с родителями, внуки не считаются с мнением бабушек и дедушек. Я думаю, поэтому они такие духовно бедные и безрассудные.

Часто мужчины говорят: «Что-то у моей матери не ладится с женой, поэтому пришлось отделить их». Я думаю, если бы он один раз сказал жене: «Это моя мать, ты уйдешь из этого дома, а не она!» – все было бы в порядке.

Посетите сейчас Дом престарелых – увидите там и дагестанцев. Неужели их дети не задумываются над тем, что и они тоже постареют и получат то, что они дали родителям, бабушкам, дедушкам. Неужели они не думают, что надо уважать и радовать старых, ведь у них впереди гораздо меньше, чем позади.

В старости человек незаметно становится одиноким – безвозвратно уходят друзья. Бабушка говорила, как бывает тяжело, когда умирают ровесницы.

– Почему, бабушка, ты же сама говорила, что мы все смертны?

– Говорят, внученька, что однажды смерть пришла к алиму, а он сказал: «Хоть бы ты меня предупредила». А смерть отвечает: «Хорошо, я уйду и вернусь, предупредив тебя». Она ушла и вскоре опять нагрянула. Алим возмутился: «Ты же обещала меня предупредить!» – «Я тебя предупредила: умер твой друг, потом сосед-ровесник, а еще сельский пастух – трижды я послала тебе весточку». Каждая смерть – это есть весточка, что и ты смертный…

И я сейчас иду в одиночество, и бабушка оживает в моих воспоминаниях, а ее мудрые советы и сейчас освещают мой жизненный путь.

В родном ауле

Как комнату, мне снова

Ты душу побели.

Хоть ремеслом ковровым

Заняться повели.

Наверно, только в бурю

Понятна тишина.

Тряси меня, как бурку,

Когда она пыльна.

Ты выбей все плохое,

Что здесь не по нутру,

Ты выбей все такое,

Что здесь не ко двору.

Стругай меня, как палку

Стругают мастера…

Фазу Алиева

«Дым Отечества ярче огня чужбины».

Античный афоризм

Сколько бы стран я ни видела, в скольких бы прославленных столицах ни побывала, мысленно я всегда находилась в том маленьком ауле, который, как ласточкино гнездо, висит между громадными скалами. Там, где в метельный декабрьский день, страдая от боли и сдерживая стоны, родила меня мама. Говорили мне, что тогда на улице шел снег и ветер выл то грозно, то жалобно. Говорили, что люди, рожденные в такие бурные дни, бывают мятежные, чистые, как снег, и сильные, как вольные ветры.

Со мною везде был мой аул, наш маленький домик без крыльца и та комната с земляным полом, где, постелив матрасы прямо на пол, мы спали около мамы и бабушки. Сейчас, когда бессонница обрела надо мною власть, я вспоминаю, как моментально засыпала и ни разу не просыпалась за ночь, а утром с мольбой обращалась к бабушке, чтобы она дала еще немножко поспать.

– Не прозевайте зарю! – провозглашала она, стягивая с нас одеяло.

– Бабушка!

– Быстро вставайте, птицы уже поют, ласточки третий раз возвращаются с кормом для своих птенцов. Недаром говорят, что кто рано встает, ему ярочка достается. Быстро одевайтесь!

– Спать хочу! – пыталась я сопротивляться.

– Это не сон; говорят, что это шайтан лисьим хвостом гладит нас, чтобы мы не поднимались вовремя, чтобы небесной благодати не получили…

Где теперь Арани, я вышла из машины, сказала своей сестре Шахсанат и водителю, чтобы они поехали в аул, а я пойду пешком. Это моя тропинка. Десять лет я ходила по ней в школу и обратно. Мне казалось, что каждая травинка, цветок, камешек говорят мне «с приездом», что и они радуются моему появлению. На подступах к аулу тропинка совсем узенькая, она проходит между двумя кладбищами. Никогда не прохожу мимо – тут похоронены мой отец и умерший еще маленьким младший брат Магомед-Жавгар, дядя Омар-дада, его жена Халун и многие дорогие моему сердцу аульчане. Те, которые грели мои руки в зимние холодные дни своим горячим дыханием, вытирали кончиком своего платка мои слезы, делились со мной последним куском хлеба, чинили мне ботинки; те, у кого я черпала народную мудрость, узнавала пословицы и притчи. Я тоже старалась хоть что-нибудь для них сделать, хоть чем-то быть полезной: таскала воду, стирала одежду, купала, когда они состарились…

Не знаю, сколько времени я провела на кладбище – водитель уже давно стоял у дома моего брата, и здесь, услышав о моем приезде, собрались мои бывшие одноклассники. Они радовались тому, что на этот раз я приехала на свадьбу, а не на похороны.

– Как вы меня увидели? – спросила я, улыбаясь.

– Твой голубой платок, даже если бы ты встала на Седло-гору, мы сразу бы узнали! – обнимали они меня.

Вечером я успела навестить нескольких старых и больных людей. Хоть они и долгожители, головы их были светлы, мысли глубокие, после общения с ними с меня, как ржавчина с железа, уходила городская суета.

Давно уже нет нашего дома: мы вынуждены были его продать, и на его месте уже новые хозяева построили добротный двухэтажный дом, но улица, вымощенная гладкими камнями, осталась. Такие родные эти камни, хоть много раз я разбивала о них свои колени.

На другой день одетая во все голубое и увешанная своей любимой бирюзой, со звенящими браслетами, в серьгах, что бились о плечи, я отправилась на свадьбу, которую играли на аульском гумне. Я так соскучилась по горской свадьбе! После шумных, однообразных городских свадеб, где столы ломятся от еды и выпивки, хотелось очутиться на теплой, искренней, веселой сельской свадьбе.

В этот день все женщины одеваются, как невесты, вытащив из сундуков свои старинные парчовые – серебряные, золотые платки, серебряные пояса работы прославленных мастеров. И гумно становится похожим на летний цветущий сад; танцуют все: и молодежь, и пожилые, певцов здесь тоже немало. А какие замечательные песни поют на аульских свадьбах! Каждая из них прославляет мужество людей прошлого, а чаще верную, преданную любовь. Каждое слово на вес золота! Тосты в горах обычно говорят мужчины. Бывает, конечно, что и женщине дают слово, и она, зардевшись от смущения, волнуясь, посылает молодым свои пожелания. Я всегда могу определить по тому, как говорит женщина и что она говорит, из какой она семьи, счастлива ли со своим мужем или живет, глотая боль и пряча слезы, только для того, чтобы сохранить семью.

Здесь все естественно – от дымящегося хинкала из трех разных видов муки: пшеничные – легкие, как вата, кукурузные – цвета солнца и бобовые с черными мелкими крапинками. Мясо, сваренное большими кусками в огромных тарелках, не жареное, не по-французски, не по-английски, а по-горски. От него исходит аромат летних лугов. Все время носят горячие чуду из свежего творога, зелени и яичный хинкал. Нет на столе ни черной, ни красной икры, ни тонко нарезанных ломтиков рыбы, ни разноцветных салатов. Все то, что было на столе, было родным и близким и по душе.

Когда говорили тосты, никто не разговаривал, наклоняясь друг другу, слушали так, что можно было услышать жужжание пчел. Здесь метко сказанное слово ценится наравне с хлебом. А я записывала все в своей голове, дав ей приказ все запомнить.

Тосты были сдержанные, без лишней приподнятости, но очень содержательные – с пословицами, с притчами, цитатами из Корана, направляющими молодых на сохранение семьи. Биолог Гасан, приехавший в аул на свадьбу из Петербурга, где он учился в докторантуре, произнес очень красивый тост. Он с детства был романтиком, мечтателем. Его прозвали Ашик (страстно влюбленный), и тост для молодых он произнес о любви: «Любовь – это тоже талант; не всякий человек способен на настоящую любовь, для этого нужны большое мужество, терпение и верность. Рассказывают, что у одного богатого человека была очень красивая дочка. Она не соглашалась выйти замуж, пока не встретит по-настоящему влюбленного в нее человека. А чтобы убедиться в искренности претендента, она подвергала его испытанию: собирала свои слезы в стеклянный стакан, ставила его перед молодым человеком и просила сочинить стихи о любви. Они очень старались, но в стакане ничего не менялось, и девушка отвергала очередного жениха. И вот однажды пришел молодой человек, красивый, с горящими черными глазами, скромно одетый, и попросил у отца девушки разрешения встретиться с ней и почитать свои стихи. Собралось много людей, девушка, как обычно, поставила перед собой стакан и стала его слушать. Он пел одну за другой свои песни, и слезы в стакане начали кипеть, повторяя его слова. «Вот он, мой избранник!» – воскликнула девушка. И вскоре вышла замуж за него. И я, молодые, вам желаю, чтобы жизнь ваша была долгая и любовь друг к другу оставалась такой, чтобы от нежных слов, сказанных друг другу, вечно кипела ваша страсть».

Тост Ашика вызвал бурную реакцию – заиграла зурна, и забил барабан, и он прыгнул в круг, а мои ноги сами пошли в такт родной мелодии. Я в ауле слыла лучшей танцовщицей и, сидя за столом, переживала, что площадка без моего танца пропадает. Первым же танцем я воскресила свою былую славу. И, хотя уже годы давали знать о себе, почти не выходила из круга. С каждым танцем я становилась легче и легче, руки превращались в крылья. И этот барабанщик, мой ровесник, который безответно был влюблен в меня в те золотые годы, наверное, для меня так старался!

И облака кружатся надо мной,

И пляшут вкруг меня

Деревья, травы,

И я дурной не опасаюсь славы,

Не выхожу из заветного круга.

Как я скучаю в городе по аульским свадьбам, по нашим традициям и обычаям, что соблюдают с любовью сельчане.

Я очень люблю горские свадьбы не только потому, что люблю танцевать, а потому, что здесь особенно видна мудрость людей. Люблю эти красивые, мудрые обряды. Когда невеста входит в дом, на пороге ее встречает мать жениха и кладет ей в рот ложку меда: «Пусть тебе в новом доме будет так же сладко, как сладок этот мед, и желание трудиться будет у тебя такое же, как летом у пчел». Подружки подводят невесту к жениху, одна держит в руках зеркало, другая – зажженный факел; отражаясь в зеркале, он светится, словно солнце. Третья несет в руках наполненный водой кувшин и приговаривает: «Примите в дом солнце, огонь и воду!» Лицо невесты бывает покрыто тонким белым платком – гурмендо.

Невозможно описать все обычаи и традиции, но уверена, что сельские свадьбы дают духовную пищу для сердца и ума. Самое удивительное, что в каждом ауле, что находятся близко друг от друга – на ружейный выстрел, есть что-то свое, веками сохраненное и присущее только им. В одежде ли, в танцах ли, но эта трудноуловимая связь настоящего с прошлым хранится сельчанами трепетно и передается из поколения в поколение.

Уезжая, я уносила с собой светлую печаль, наполнившись, как майским медом улей, притчами, поговорками, пословицами. Передо мной проносились благородные лица пожилых, романтичная, окрыленная молодежь, и все это кружилось в вихре моих танцев.

Не люблю я коллективные танцы на свадьбах. А на аульских свадьбах в широком кругу танцуют двое, и люди наслаждаются, глядя на них. Женщина плывет, как лебедь на тихом пруду, а мужчина – как орел, расправляющий крылья перед полетом.

Вскоре после поездки в аул я снова попала на городскую свадьбу. Что-то говорил приглашенный тамада, которого никто не слушал; музыка гремела так, что казалось, лопнут уши; огромная толпа людей топталась в кругу. Один мой знакомый, когда мы уходили, сказал:

– Фазу, раньше платили деньги за то, чтобы музыка играла, теперь я бы заплатил, чтобы они отдохнули немного. Оглох!

– Да, Вы правы! – вздохнула я. – Поезжайте в свой родной аул, когда там будет свадьба, не пожалеете!

И я посмотрела в сторону гор в надежде, что мудрые горцы не похоронят наши лучшие обычаи и традиции, сохранят все лучшее и ценное, что в нас было, есть и должно быть!

В дни печали

Легкой жизни я просил у Бога

: Посмотри, как мрачно все кругом.

И ответил Бог: постой немного,

Ты еще попросишь о другом.

Вот уже кончается дорога,

С каждым годом тоньше ее нить…

Легкой жизни я просил у Бога,

Легкой смерти надо бы просить!

Иван Тхоржевский

«Смерть предстоит всему: она закон, а не кара».

Сенека-младший

Я живу, потому что во мне живет жажда красоты. Я вижу и то, что не видят другие. Для меня и камни живые, и вода целебная. Со мною доверчиво говорят все травы и цветы, что земля дарит нам. Для меня песни поют все птицы. Орлы одиноко летают, бросая на меня тень своих могучих крыльев. Восход и закат солнца слагают для меня ночную песню, серебристая луна и звезды с холодным ярким светом охраняют мой сон.

Я еще в горах, в ауле, окруженном со всех сторон каменными глыбами и вечными снегами. Я бегу по зеленому полю, и жаворонок кружится над моей головой.

Ой, какое счастье, что я вовремя увидела и не наступила на муравья, что тащит на себе пшеничное зерно! Сколько сил и труда он вкладывает, чтобы дотащить его до своей норки. Не знаю, сколько бы я стояла и следила за ним, если бы рядом не увидела дрожащий стебелек василька. На нем сидела пчела, и снова и снова забурлили во мне стихи:

Всем прочим и иным цветам пчела

Цветок голубоглазый предпочла.

Слились их губы – губы двух влюбленных.

На солнце задрожали два крыла.

Сейчас пчеле нектар домой нести.

Цветку – не отрываться от земли.

Цветку кивать вослед пчеле: «Лети!»

Цветку шептать: «Счастливого пути!»

И, когда улетела пчела, цветок еще долго качался. Мне стало грустно: разве можно было пчеле так быстро улететь? Один всего поцелуй!.. И сколько красоты можно было увидеть вокруг, что просто я тонула в этой красоте, восторг хлынул из меня, как брызги фонтана.

Я не заметила, как пролетели годы; не помнила, сколько раз весной я ходила по только что вспаханной борозде; сколько новых родников я находила у подножия скал в горах; сколько раз пила из них студеную воду, набирая ее полными пригоршнями. Сколько раз зимой по снегу каталась с горки вниз, не боясь ничего; сколько раз, стоя под проливным дождем, я впитывала счастье небесного дара и ждала до тех пор, пока не появилась радуга. Мне казалось, что она выходит из моего сердца, и восторгу не бывало предела.

А дождик, словно жемчуг,

На нитке разрывается

И мне в подол, как жемчуг

Рассыпанный, ссыпается.

Переплелась моя коса

С земными стеблями,

И радугу на плечи мне

Надели небеса…

Идут годы. Я влюбилась. Я летала, и кровь кипела, хотелось крикнуть миру: «Посмотри на меня!» Любовь совершенно изменила меня; в людях я видела только хорошее, мне казалось, что все на свете родились красивыми, добрыми, щедрыми и что все влюблены.

В мире

Новость появилась —

В мир любовь моя пришла, —

И к земле звезда склонилась,

И свечу на ней зажгла.

Я,

Возвысившись над бытом,

Этой свечкою горю,

За минувшие обиды

Никого я не корю.

Я рожаю детей и вспоминаю колыбельные песни, которые пела моя мать моим сестрам: наверное, она их пела и мне. Но как вспомнить то, что пели нам?

Я колыбель качаю,

Будто бы шар земной.

Баюшки баю-бай,

Спи, человечек мой.

Баю, моя отрада,

Гордость, печаль моя, спи.

Спи, моя грусть и радость,

Душа и даль моя, спи.

Спит сейчас все на свете —

Ветер не спит да я.

Жизнь кипит… Я до боли чувствую и радость, и горе. Я лучший танцор на свадьбах. Я радуюсь новорожденному, плачу, когда в последний путь провожают умершего. Я до боли люблю эту землю, где звенят роднички, гудят реки, шумит море. Где я собираю первые подснежники, где из лощины гор мне приветливо кивают синие колокольчики, где в каменных гнездах мужают орлята. Я люблю каждую травинку, каждую росинку, сверкающую в зелени листвы.

И почему же я должна покинуть эту землю, ведь я так люблю эту жизнь! Человек должен жить вечно; его любовь, чем больше он отдает ее, тем могучее становится. Я не верю в бессмертие после того, как ненасытная земля поглотила человека. Есть бессмертная память о человеке – творце, но когда его нет, разве ему не все равно, помнят его или нет?

Я хочу жить! Видеть небо и землю, любить людей, смеяться и плакать, протягивать руки навстречу снежинкам, стоять под ливнем. Сидеть на берегу реки, опустив в воду босые ноги, и слушать симфонию жизни…

Сух стебелек, наполнен болью

Был скошен луг. Но вот осталась

Пред скошенной травой в долгу

Немая, грустная, как старость,

Одна травинка на лугу.

Сух стебелек, наполнен болью,

Согнулся, искривился весь.

Он, как старик на поле боя,

Пришел оплакать павших здесь.

Фазу Алиева

«Презирать суд людей не трудно, презирать суд собственный – невозможно».

А. Пушкин

Я стою перед твоей могилой, одета, как ты любил – вся в голубом. Сегодня пятница, ты ведь просил, чтобы я приходила по пятницам в твоем любимом наряде, и тогда ты увидишь меня. Мне нелегко сюда приходить. Я в своем одиночестве бываю, как подсудимая без адвоката, без сочувствующих взглядов. Самосуд – это страшная пытка. Как все изменилось, как ты ушел, когда до меня дошло, что больше никогда тебя не увижу, не услышу твой колючий голос, твои жалобы на головную боль.

– Фазу, у меня мигрень. Это мне досталось в наследство от отца!

– Муса, я это уже слышу тысячу раз. Более достойного наследства не мог он тебе оставить! – смеялась я.

Мне тогда казалось, что ты всегда чем-то недоволен. Это тяготило первые годы нашей совместной жизни, а потом я привыкла, и все превращала в шутку. Когда ты был жив, в моем сердце ты занимал место обвиняемого, а я – пострадавшая. Но Аллах мне дал крепкое, несгибаемое терпение. Никогда у нас дома не было скандалов, упреков. Аллах освободил меня от разрушительного чувства – ревности. Ты проводил по три месяца в Переделкино, писал повести и романы. Мне ни разу в голову не пришла мысль, что у тебя там может кто-то быть. И весь дом, дети, заботы – все было на мне, и закипала обида: почему ты все взваливаешь на меня? Но ни разу я тебе об этом не говорила. Вечная разлука выпрямляет любые прутья и даже кривые бревна обиды.

Я стою сейчас, как обвиняемая, перед твоей могилой. Все мои обиды исчезли, словно они были написаны на песке. Даже твои неласковые слова окрашиваются в радужные цвета. Услышать бы их хоть один раз! Сколько сожаления сегодня во мне! Я признаюсь, что была плохой женой: дети, дом, поездки в разные страны и главное – каждая украденная у тебя и у жизни минутка, часы, дни, которые я отдавала чтению, творчеству. Почему все это время я не тратила на тебя, почему тебе не досталось нежности, которая билась во мне, как в горячих источниках, ведь они целебные! Зачем я собирала по шерстинке мелочные обиды, создавала бурку черную и бросала в мыслях на твои плечи. Сегодня это черная бурка на мне, а белоснежная – на тебе. Я говорю, когда ты не слышишь: я – обвиняемая, а ты – пострадавший. Вечная разлука все меняет, все освещается по-иному.

…Но поздно! Очень поздно! Ничего не исправишь, кроме того, что самосуд мучает, и он, оставшийся на земле, видит, что все могло быть иначе! Тоска – худшее из всех страданий. Но я возьму себя в руки.

Да будут только светлыми цвета

В моем дому! Я темный быт разрушу.

Коль моль съедает шерсть, так темнота

Съедает мне тоскующую душу.

Я мысленно расписываю впрок

Все комнаты, готовя перемены.

Так пусть же будут голубыми стены

И белым, словно лебедь потолок!

Все бы я это сделала, но как тяжело идти по тропинке от нашего дома до твоей могилы. Но я иду, глотая слезы, и не будет этому конца…

Адвокат

Как ты чужое счастье понимала,

Хотя сама счастливой не была.

Чужое горе разделить могла,

Хоть своего пережила немало.

Ты всем дарила теплые лучи

И отводила грозовые тучи,

Меня быть щедрой, мама, научи,

Чтобы жилось и мне, и людям лучше.

Фазу Алиева

«Недостаток опыта вызывает уверенность в себе».

Античный афоризм

Хадижат была самой старшей из дочерей Магомеда и Асмы. Все время они мечтали о сыне, он так и не родился. Конечно, мать переживала за их будущее, несмотря на то, что тухум считали достойным и Магомеда уважали все. Но свахи не заставили себя долго ждать. Как только Хадижат закончила десятый класс, ее, семнадцатилетнюю, выдали замуж. Свадьбу, как это обычно бывает в горах, сыграли на аульском гумне. В ауле на свадьбу персонально каждого не приглашают. Один из родственников поднимается на крышу и провозглашает о том, что будет свадьба. И все женщины начинают готовиться, открывают сундуки, вытаскивают оттуда старинные платки, мамины или бабушкины хабало (старинные платья) проветривают, выглаживают. Каждая мать старается одеть своих детей как можно лучше, красивее.

Тогда нам, малышам, казалось, что самые красивые и счастливые – это невеста и жених. Не принято было, чтобы они сидели вместе. Невесту, закрытую тонким гурмендо, окружали женщины. Она тихо сидела в углу и молчала. В ауле даже бытовала такая пословица: «Держи рот на замке, как невеста». А жених сидел с мужчинами; они смеялись, шутили, произносили тосты. Я любила аульские свадьбы, веселые и непосредственные: все танцуют, и старые, и молодые, а мы, малыши, образовав себе отдельный круг, тоже кружили, не забывая лакомиться халвой и другими сладостями.

Свадьба Хадижат была очень красивой: все родственники в старинных национальных одеждах, словно соревнуясь, парами, одна за другой, выходили в круг и так танцевали, что просто дух захватывало! День прошел, как одно мгновение; молодоженов увели, и мы в приподнятом настроении разошлись по домам. Бабушка похвалила меня за танцы, но мама сделала замечание, что ноги я ставлю как солдат, а надо плавно, как бы одну ногу не отрывая от другой.

– Слышишь, Апипат, в наши ворота стучат, – выбежала бабушка, за ней мама и, естественно, я.

– Патимат, открой, это я. Сенкевич послала меня, чтобы привели Апипат.

– Что-нибудь случилось? – разволновалась бабушка.

– Не знаю, – ответила Халун, – только попросила, чтобы она быстро пришла.

Бабушка маму одну не пустила, пошла с ней. Они вернулись уже утром. Обе были бледные и сонные.

– Далеко пойдет эта Хадижат! Видела, что она устроила?! Защитила себя! – ворчала мама.

– Ну, надо же было ей догадаться! Мне бы даже в голову не пришло, – вздохнула бабушка. – В нашем ауле, сколько я живу, это первый случай.

На другой день это стало главной темой обсуждения. Когда жених с невестой остались одни, он, будучи выпившим, поднял шум, что привели ему не девственницу. Сгорающая от стыда, Хадижат встала, открыла дверь и стала звать свою тетю, которая ее сопровождала. Тетя Сафинат прибежала.

– Что случилось? – обняла она свою племянницу.

– Кого вы привели? Она не девушка, вон из моего дома! – кричал Хамид.

– Успокойся, не кричи! – пыталась урезонить его Сафинат.

– Я не дурак, вон из моего дома! – все больше распалялся мужчина.

– Я никуда не уйду с этим клеймом. Позови сюда моего дядю Ахмеда, тетя Сафинат, и врача; моего тела даже крыло летящей бабочки не касалось.

Позвали родителей Хамида, послали в больницу за врачом. В селах существовал врач во всех лицах: и хирург, и кардиолог, и гинеколог. Позвали и мою маму. Врач Раиса Петровна подтвердила невинность девушки.

– Мы в этом ни на минуту не сомневались! – заплакала Сафинат.

– Я очень Вас прошу, Раиса Петровна, дайте мне справку с печатью, – попросила Хадижат.

– Хорошо! – кивнула Раиса Петровна и села писать.

– Тетя Сафинат, позови сюда моего дядю. – Хадижат, видимо, решила поставить все точки.

Дядя Ахмед ходил по крыше, положив руку на кинжал. Он зашел в комнату, и Раиса Петровна тихо и спокойно все ему объяснила.

– Дядя Ахмед, я больше здесь не останусь, забери меня домой, он хотел меня опозорить.

Хадижат ушла, но, уходя, она бросила в лицо несостоявшемуся мужу: «Завтра же весь аул узнает, что я была девушкой, а вот ты оказался не мужчиной!»

Сколько я помню, это был первый такой случай в нашем ауле. Уже на другой день Хадижат стали в ауле называть «адвокатом»; все восхищались ею, тем, что она не растерялась, защитила себя и свою честь. Ее сватали лучшие парни аула, но она всем отказывала, говорила, что, если отец разрешит, она поедет учиться, и не куда-нибудь, а в Ленинград. Отец не только разрешил, но и поехал в Ленинград устраивать дочку в вуз.

Прошли годы, я окончила Литературный институт имени Горького, стала работать. И вот однажды пришла ко мне пожилая женщина, очень бедно одетая, с заявлением, рассказала, что муж погиб и она одна растит десятерых детей. Как выяснилось, она уже несколько раз писала заявление, но ответа так и не получила. Мне стало ее очень жалко, и я решила сделать все, что от меня зависит, чтобы помочь ей. Я позвонила в прокуратуру, представилась и попросила, чтобы меня с заявительницей принял прокурор одного из районов города Махачкала. Через пять минут мне сообщили, что меня готова принять заместитель прокурора Хадижат Омарова.

Нас встретили у входа в здание. В кабинете в служебной форме сидела пожилая, ухоженная и по виду очень уверенная в себе женщина. Она обняла меня:

– Вы, наверное, не знаете, что мы односельчане; вижу вас только по телевизору, читаю ваши книги и горжусь вами.

Нам принесли чай, мы поговорили, но я не знала, что она и есть тот «адвокат», которым восхищался весь наш аул. Внимательно прочитав заявление, сказала:

– Я сделаю все, но для этого вы должны, Фазу, написать от президиума Союза женщин на мое имя ходатайство.

– Спасибо! – поблагодарила я.

В тот же день мы отправили письмо и вскоре получили ответ, что вопрос решен положительно. Потом я узнала, что Хадижат закончила в Ленинграде юридический факультет, там же защитила кандидатскую диссертацию, вышла замуж за юриста и родила троих детей.

Как часто я вспоминаю тот вечер, когда семнадцатилетняя девушка сумела защитить себя и свое доброе имя. Моя бабушка всегда твердила: «На кинжал можно надеяться, но на нем нельзя сидеть». Человек с детства должен научиться надеяться только на себя и не бояться говорить правду, какой бы она горькой ни была.

Она верила в свои силы,

Как верит скала нерушимо

Горе, на которой стоит.

Я собой дорожила,

Как будто весь мир огромный

Не мог без меня обойтись.

Тропинка в рай

Море не только как детство

Я воспеваю, любя.

Море – извечное действо,

Где каждый берег – судьба.

Все как в законченной драме,

Эта мне тем дорога,

Что невозможно мостами

Соединить берега.

К этой свободе безумной,

К этой разлуке навек

Не прекращается шумный

И легкомысленный бег

Всех омостованных рек.

Фазу Алиева

«Наша земля – это большая проселочная дорога, а мы, люди, – путники».

Г. Гейне

Однажды после вечернего намаза бабушка трижды стряхнула свой платок с густыми кистями. Этот платок она надевала, когда шла на какой-нибудь важный разговор.

– Мать, куда ты собралась в такую пору? – спросила ее моя мать.

– Три раза сегодня пришли и попросили с именем Аллаха, чтобы я помогла в одном маслиате. Род Асхаба и Мусы буквально на ножах. Не пойти туда – грех будет. Как говорится, хорошее слово и змею из норы может выманить. Если они прислушаются к моему совету, Аллах воздаст и мне.

– Я не понимаю: зачем столько сил тратить, чтобы регулировать чужие сплетни! – выразила недовольство моя мама.

– Не клади, Апипат, камни перед моими ногами. Я обещала прийти. Сам Аллах велел говорить нужное слово в нужном месте. Если мое слово поможет наладить мир среди враждующих, нет лучше этого ничего. Мне моя мать, дай ей Аллах светлый уголок рая, всегда говорила: «Никогда не говори такого слова, которое сеет обиду между людьми, старайся смывать любую обиду добрым словом». Я так и делаю. Послушай, что она мне рассказала. Однажды умершие увидели неописуемо красивый сад, где на деревьях росли разные фрукты. Больше всего было финиковых пальм; под ними сидели люди, ели фрукты, слушали песни райских птиц и благодарили Аллаха. Умершие спрашивают: «Кто эти люди?» А им говорят, что это те, кто вел людей к маслиату, умел делать врагов друзьями, старался не допускать кровопролития. И я тебя, Апипат, прошу: когда меня не станет, ты тоже иди к людям с маслиатом.

Бабушка сняла платок, опять трижды стряхнула его и, читая молитву, вышла. А я на всю жизнь запомнила ее слова и тоже стремилась говорить людям только хорошее.

Я стараюсь всю жизнь быть похожей на бабушку.

– Маслиат – это тропинка в рай, – повторяла бабушка.

И я всегда помню и повторяю эти мудрые и святые слова.

Два глаза, две пуповины

Два глаза жар-птицы – прозрачное небо

И утренний свет на зеркальной волне.

О Боже, того же покоя и мне бы,

Такого же на сердце света и мне!

Фазу Алиева

«Глубже всего смотрят в сердца людей те глаза, которые больше всего плакали».

Э. Ожешко

Бабушка всегда говорила: надо смотреть в глаза людей не для того, чтобы убедиться, какого они цвета, – чтобы увидеть их сердце, понять их боль и радость. Я, маленькая девчонка, удивлялась, как можно, глядя в глаза увидеть сердце? Потребовались годы, чтобы я постигла эту тайну. Теперь я легко, глядя в глаза человека, понимаю, что у него на душе. Этому меня научила жизнь. Я поняла, что люди делятся на две разные категории. Как говорят мудрые горцы, при рождении у человека бывает две пуповины. Одна – которая связывает его с матерью; ее перерезают, чтобы человека выпустить на свет; а другая – что привязывает его к той земле, где похоронены его предки, где живут его родители, где он получает тепло очага и ароматы всех даров земли. Эта пуповина невидимая, но человек должен знать о ее существовании, беречь ее. Чем человек становится старше, тем больше крепчает пуповина, связывающая его с землей. А чтобы она стала крепче, глаза человека должны видеть двойной свет. Этому подмогой бывает природа…

– Выйдем вместе на лужайку, чтобы очистить душу, чтобы звенели струны сердца всеми мелодиями земли и неба, – говорила часто бабушка, беря кувшин для родниковой воды и передавая мне гулгун (маленький кувшин). – Ты знаешь, внученька, иногда я думаю: наверно, та пуповина, что связывает меня с этой землей, – самая крепкая и надежная: с каждым днем больше и больше люблю я эту жизнь. Никак не могу насытиться этой красотой и щедростью. Аллах, сколько красоты ты нам подарил!

Около родника, что журчал между двумя скалами, бабушка сначала читала молитву, а потом, подняв руки, продолжала:

– Пусть никогда не замолчат бьющие родники. Пусть легкими будут пути стремящихся к рекам маленьких речек.

Она выпрямлялась, и я тоже.

– Смотри на эти горы, на скалы, наклонись и понюхай эти цветы, подними голову к небу, и кровь станет чистой, здоровой; и крепче становится та невидимая святая пуповина, что связывает нас с родной землей. Любовь к земле дает человеку уверенность в себе; он будто поднимается на вершину горы и смотрит оттуда; и мир – как на ладони: каждая травинка, цветок, камешек становятся для него близкими и дорогими. В нем начинает кипеть желание беречь все, что Аллах дал нам. На этой же ладони всходят семена мужества…

Под напевным говором бабушки и я начала видеть все по-другому: с неба лилась голубизна, травы и цветы шелестели такой таинственной мелодией, которая будто завораживала, и, возвращаясь домой, я думала: «Буду крепить свою невидимую пуповину, что связывает меня с землей. И порвется она только с последним дыханьем». Это моя земля, здесь похоронены мои предки, и я тоже когда-то стану предком моих внуков и правнуков, и новые пуповины их пустят корни в землю.

Я вся наполнена любовью и трудом,

Душа моя – звонка, рука моя упруга.

Труди любовь! Их бесконечность в том,

Что силу и огонь они дают друг другу.

Когда бы вдруг любить я перестала

И труд мой остудился бы, остыл, —

Я и сама б опустошенной стала,

И стал бы мир вокруг меня пустым.

В минуты отчаянья

Судьба не раз меня стегала,

Неумолима и крута,

На мне до сей поры немало

Отметин от ее кнута.

Уж не по собственной ли воле

Я принимала в свой черед

И горький вкус сиротской доли,

И нищеты вседневный гнет.

Фазу Алиева

«Отчаяние удваивает наши силы».

Английская пословица

Наверное, нет человека, который хоть раз в жизни не испытал бы отчаянье. Одни выражают это бурно, другие молча терзают свое сердце. Я часто впадаю в отчаянье от своего бессилия перед наглостью, но у меня хватает мужества не показывать, не отвечать тому, кто толкнул меня в эту бездну. Эти минуты у меня, наверно, отнимают годы здоровья.

Дожив до солидного возраста, острее чувствуешь и свое былое. Каждый понимает, что жизнь коротка и никому не дано знать, когда он с земли уйдет в землю; но если подумать, то можно прийти к выводу: все неприятности и горе человеку несет другой человек. Иногда я, закрыв глаза, думаю: если бы все люди рождались добрыми, понимали, что Аллахом земля им дана на радость, тогда мы жили бы и на земле, как в раю. Никто никого не ранил бы, на земле не существовало бы зависти, которую я считаю источником многих злодеяний. Любовь царила бы повсюду, дети не становились бы сиротами, не разрушались бы семьи. Не строили бы дома престарелых, и земля сохранила бы свой первозданный вид. Журчали бы ручьи, стремясь к реке, клокотали б родники, не боясь, что кто-то захочет вмешаться в их судьбу, загрязнить их, уничтожить. Людям не приходилось бы глотать таблетки, если бы все натуральное, хлеб пекли бы из собственноручно выращенного зерна, пили бы парное молоко, что дают коровы, вобравшие в себя энергию альпийских лугов. Звучали бы только тихие колыбельные песни и звонкие – свадебные.

Я в отчаянье, и теперь я знаю противоядие: это так нужно в наш кошмарный век, когда нравственность, чистота и честность – под ногами и люди ослеплены, стремясь побольше захватить…

Такой прекрасный день, словно небо и земля сошлись воедино; идет снег большими хлопьями, каждая снежинка искрится, словно не сверху падает, а будто с низин поднимается в высоту. Идет снег, в неизвестность, такими чистыми хлопьями, рождая светлые надежды, но на земле иные законы. Здесь чистота и самоотверженность не остаются безнаказанными. Снежинки, не успев соприкоснуться с землею, уже под ногами: под сапогами, под шинами машин и уже смешаны с грязью.

Я иду и шепчу себе: «Нет иного лекарства в минуты отчаяния души, чем уверенность, что я сильная, что преодолею и это. Разве отчаянье – не урок человеку? Всю силу надо собрать, чтобы с ним бороться. Стараться не радовать завистников и недоброжелателей и не печалить друзей, верить, что снежинки весною взойдут цветами и травой.

Стряхиваю с себя отчаянье, иду в новый день. Достаю чистый лист и ручку кладу на него. И все душою принимаю то, что Аллах послал.

Если смог окунуться ты в день голубой

И сумел подсинить в нем белки своих глаз,

Если ты от луча, что сиял над тобой,

Преломил и хоть искорку сердца припас,

То и черная ночь для тебя не сума —

А набитый жемчужными звездами ларь.

Чтоб легко отомкнулась тяжелая тьма,

Ты по ней припасенною искрой ударь,

Синевою белков ты ее освети, —

Так и звезды найдешь, и приблизишь зарю.

А пока еще день. И на этом пути

Помни то, что сегодня тебе говорю…

А отчаянье – это палач без топора!

Бабушка всегда твердила, что отчаянье удваивает силы сильного и отнимает у слабых даже то, чем он владеет. Нет человека, который не падал бы в пропасть отчаянья. Ничто ему не поможет, кроме собственных сил. Надо собрать все в единый кулак, оглядываться назад на тех, кому живется плохо, сочувствовать тем, к кому пришло горе, обходя могилы молодых, просить у Аллаха милости и прощения. Не преувеличивать мелкие неприятности и уметь молча переносить большие удары, не докучать людям, потому что это отчаянье – только твое, и никто не сможет забрать себе хотя бы его частичку.

Это молчаливое страдание собирается по капельке и создает то, что называется мужеством, выносливостью, терпением и примирением с тем, что посылает Аллах.

Нет человека, который хоть раз в жизни не испытал отчаянье… Если с ним не бороться, человек опускается, и в нем просыпаются все слабости. Он теряет самооценку.

Ищу тишину

С моею тишиной соприкоснувшись,

Не возомни,

Наивный человек,

Что это толстый слой реки уснувшей,

Остановившей на зиму свой бег.

Не вздумай перейти ее!

Не вздумай!

Такой – не доверяйся никогда:

Опасно вены синие в ней вздуты

Под тонкой кожей розового льда.

Соприкоснувшись с тишиной моею,

Не возомни,

Что это небеса,

В которых все пространство голубее,

Чем в маленьком колечке бирюза.

Фазу Алиева

«Тайну хранить не умеет глупец и бахвал,

Осторожность поистине выше похвал,

Тайна – пленница, если ее бережешь ты,

Ты у тайны в плену, лишь ее разболтал».

Ибн Сина (Авиценна)

Сколько себя помню, я всегда разговаривала громко, за что мне доставалось от матери и бабушки. «Когда ты что-то говоришь, на улице бывает слышно, твоя речь, как каменный обвал. Научись говорить тихо, спокойно. В нашем роду никто так не кричит, у нас все говорят степенно, тихо», – такие замечания я слышала каждый день. Но я следовала этому совету очень малое время. Говорила я громко, смеялась от души, плакала навзрыд. Говорить важно с многозначительными паузами, но я так и не научилась этому. Но одно ценное качество человека я усвоила на всю жизнь – это хранить чужие тайны. Если человек мне доверялся, я берегла, как зеницу ока, то сокровенное, что было мне открыто в минуты слабости. И если даже слышала это от другого, то не подавала виду, что мне это известно. Мое слишком трепетное отношение к чужим тайнам не всегда служило мне во благо. Может, поэтому я сторонилась светской суеты, предпочитая ей тишину и одиночество…

О благословенная тишина! Ее сегодня не найдешь, она такая же редкость, как в пустыне родник. А горы часто мне дарили эту заветную тишину. Моя поляна у подножия горы – в каждый удобный момент я бежала туда. И такая благостная тишина окутывала меня, что я становилась легкая, как бабочка, певучая, как жаворонок, беспечная, как стрекоза.

О тишина! Я медленно иду по мягкой траве и пью тишину, как рассветный целебный воздух. Все во мне светлеет и пробуждает радость и вдохновение, возвращает меня к тем счастливым мгновениям, которых в моей жизни было очень мало. Я запрокидываю голову и вижу: небеса стали голубее, цветы ароматнее.

Чем дольше я в тишине нахожусь, тем больше богатства дарят мне сердце и душа, и мир становится светлее и добрее, и яркие мгновения прошлого проносятся в моей памяти. Впервые я лечу на самолете и смотрю сверху вниз, подо мной облака – сколько восхищения во мне, и я нисколько не боюсь, воображаю, что я не на самолете лечу, а сама парю над облаками. Самолет садится прямо за нашим аулом – там меня встречают бабушка и мама – они еще живы, они так мне радуются, а я плачу…

Я стою перед солидными, требовательными профессорами, отвечаю на их вопросы, волнуюсь, разговариваю так же громко, как привыкла в горах, хотя и понимаю, что для москвичей это дико. И, наконец, слышу приговор: «Вы, Фазу Алиева, – поэт, учитесь в Литературном институте!» В этой тишине я встречаюсь с Беллой Ахмадулиной и с Юнной Мориц. Все возвращает мне моя тишина. В доставшейся тишине все то, что было, там нет исправлений, как в ученической тетради. В этой хрупкой тишине слышны песни наших предков, которые поют на свадьбах, игра зурны и бой барабана, слышно, как плавно по земле скользят ноги танцующих.

О тишина! Листва чуть-чуть колышется, и звезды становятся бледнее, они прячутся от предчувствия рассвета. Все замерло в торжественном покое, и, дымясь, туман стекает по горам. И я торжественно вхожу, как в священный храм, в безмолвие ночное. Луга покрыты тонкой газовой вуалью. Иду одна неспешно. И слышу, как бьются сердца родников, и чувствую дыхание камней. Знакомая с детства тропа ведет сама, как всадника ведет надежный конь. Почему мне так редко удается бывать в горах? Почему благодатная тишина проходит мимо меня? А разве есть лучшее лечение, чем горская тишина, разве не обновляется все тело, когда пройдешься босиком по росистой траве?

О тишина у подножия гор! С детства это было так доступно, обычно, а сейчас стало мечтой. Даже боюсь думать, что я здесь больше никогда не окажусь. Так хочется продлить мгновения, дни, месяцы, годы. Но, наверное, это невозможно. Я слышу, как речка окрикивает речку, как цветы и травы шепчут земле о своей любви, и в этот момент особо жгучим становится аромат каждой травинки и цветка, и я до отказа наполняюсь чем-то воздушным, небесным. Как объяснить, не знаю, но в городе, если даже удастся остаться в одиночестве, воспоминания, как клещами, сжимают сердце: слезами не выплачешь, стоном не выкрикнешь. А тишина у подножия гор дарит в воспоминаниях только доброе, светлое, радостное.

…Неужели я больше не смогу поехать в горы и окутать себя благодатной тишиной? Я чувствую, что это в последний раз, и потому решила вдоволь надышаться, испить до дна эту тишину. Уже лучи скользнули по вершинам, многоголосым пением петушиным аульские дворы оглушены. Над каждой крышей струйкой бирюзовой дым клубится, ягнята блеют, и мычат коровы. О, как горит заря, словно рассвет встает прямо из моей груди…

Возвращаюсь в аул… Я полна до отказа восторгом и светлой печалью. Оглядываюсь, и, как росинки с лепестков, из глаз моих капают слезы. Зачем же я плачу, ведь Аллах дал мне столько лет жизни в этом удивительном мире! Алхамдулилла, велико твое милосердие, Аллах.

Медленно иду обратно в аул по той же тропинке и шепчу:

Эту чудесную тишину на ясном рассвете,

Эту блаженную тишину нарушать не смейте,

Пейте ее синеву, ее золотистую алость,

Но не забывайте, какой ценой она досталась…

Ценою грозы и обвалов, рухнувших скал-великанов,

Ценою с корнями вырванных чинар и платанов,

Всходов, побитых градом, размытых ливнем дорожек,

Разломанных птичьих гнезд, на людские сердца похожих.

Таких бабушек сейчас нет

Так бабушка была жизнелюбива,

Что постоянно в каждой части года

(Год состоит из четырех отрезков,

Друг друга продолжающих времен)

Особенную прелесть находила,

Перед весною к яблоневой ветке

Листочки из зеленого атласа

Обычно пришивала и меж ними

Развешивала грецкие орехи,

И сладкие мучнистые тянучки,

И даже прошлогодние колосья.

Еще горели утренние звезды,

А бабушка уже будила внучку.

Фазу Алиева

«Неприязнь к бездельникам объясняется не столько тем, что они сами ничего не делают, сколько тем, что очень часто они мешают заниматься своим делом другим».

Э. Севрус

Я редко слышала крик петуха, потому что на рассвете крепко спала, но бабушкин голос звучал, как набат. – Лучше бы моя дочка Апипат рожала сыновей, а не дочерей! Кто на них женится, кому они нужны, сонные мухи? Спят, пока, как золотые струны пандура, начинают играть на оконных стеклах солнечные лучи. Уже ушли отары в горы, стадо пасется на лужайке, я, старая, подоила коров, покормила кур, а они еще спят! Бедная их мама убирает больничные палаты, – не унималась бабушка. – Кто их замуж возьмет? Я бы не хотела, чтобы такие лежебоки невестами зашли в мой дом. Фазу, Нуцалай, Шахсанат, вставайте! Сколько ни говори, до вас не доходят святые слова: «Грех прозевать зарю. Аллах свою благодать раздает вместе с зарею, в каждой росинке написано имя Аллаха!»

Я, сладко зевнув, поворачивалась на другой бок, но слова: «Кто их замуж возьмет?» – доходили до самого сердца. «Неужели не возьмут?» – думала я с тревогой.

Бабушка стягивала с нас одеяло: «Вставайте, ваши ровесницы уже дворы подметают, кизяки собирают, с полными кувшинами возвращаются с родников». Я неохотно вставала, зачастую платье оказывалось надетым наизнанку.

– Газеты и журналы ты наизнанку не читаешь! Аллах, образумь эту бумажную девочку. С веником она в ссоре, с иголкой она в драке; если тесто месит, то оно течет у нее между пальцами, если хинкал поручишь сделать, то из кастрюли выходят такие хинкалы, будто между ними шла трехнедельная война.

Бабушка ворчала, не переставая. Причем ее слова удивительным образом складывались в философскую проповедь. Я сейчас это понимаю, а тогда, конечно же, все, что она говорила, мне казалось не совсем справедливым. «Цена семьи становится известной, когда вырастают дети, – торжественно провозглашала она. – Пока вы дома, мы ваши достоинства преувеличиваем, недостатки замазываем, а в чужом доме все будет наоборот. Правильно предки говорили, что девушки – это камни для чужой стены. Хороший камень украсит стену, плохой будет уродовать».

Бабушка ни на минуту не выпускала нас из виду. Не так постирали, не так подмели, не так заштопали. Женщины все должны уметь делать. Потому что никто не знает, как жизнь сложится. Мы не можем распоряжаться судьбой, судьба распоряжается нами. Вот посмотрите на Сакинат, вышла замуж за хорошего парня, жили, как две слившиеся речки, родила двух детей – и вдруг его не стало. Говорят, что самая примерная мать – та, которая может заменить и отца, если его не станет. Дом она держит, как и при нем: и скот во дворе, и барашки на поляне, детей она приучает к труду, чтобы она ни делала, они рядом, помогают, кто как может. Где надо, она нежная с ними, где надо, и строгая. Она никогда не жалуется, никто не знает, что есть, а чего нет в их доме. Одеты дети чисто и аккуратно, не хуже, чем при отце. Учит их нашим традициям и адатам; как взрослые, они ходят на соболезнования, всегда готовы помочь другим, уважительны.

В лунные вечера она водила нас на крышу, рассказывала разные были, небылицы, притчи, украшая их пословицами и поговорками.

Когда я поступила в Литературный институт в Москве, мне пришлось пройти собеседование. В комиссии сидели восемь профессоров. Сначала они смотрели на меня как на провинциалку из маленького горного аула и попросили рассказать о Дагестане. Тут на помощь пришла бабушка – я вспомнила ее рассказы о мужестве, о любви, о Родине, как горцы воевали, но главное – как они трудились, будто думали, что будут жить вечно, но в то же время не забывали, что они смертны: молились, боялись грехов. Рассказывала одну притчу о том, как однажды путник шел по горному ущелью и увидел столетнего старика, который сажал дерево. Удивился путник и спросил:

– Сколько же лет, скажи, отец, пройдет, прежде чем косточка, что посадил ты, принесет свои плоды?

– Ты прав, конечно, сынок, двадцать лет пройдет – не меньше. Я знаю, что не доживу и не попробую этих плодов. Пускай другие их съедят, как я питаюсь сейчас тем, что посадили мои предки. И когда, сынок, ты увидишь плодоносящим это дерево, сорви плод, съешь и попроси у Аллаха, чтобы он простил мои грехи.

Все притчи, пословицы, поговорки были из бабушкиного сердечного сундука, который она не раз раскрывала перед нами.

– У Вас дома, наверно, была большая библиотека? – спросил один из профессоров.

– Ни одной книги не было кроме Корана, но была бабушка, которая все знала, – улыбнулась я.

– А бабушка вас шить не научила?

– Да еще как! Эту школу мучений я прошла, она заставляла вручную шить. Одно и то же десять раз приходилось шить, все равно приговор был суровым: «Не так! Шов должен быть таким, чтобы если нальешь в карман воду, капля воды не должна вытечь», – говорила бабушка.

– Значит, она вас усидчивости тоже научила. Это качество очень нужно писателю; скажи своей бабушке спасибо и учись, Фазу Алиева, у нас в институте, кстати, библиотека тут огромная.

Давно я сама бабушка, но у меня, да и у других бабушек, нет времени, чтобы посидеть, обнять своих внуков и внучек, учить их житейской мудрости, передать им те бесценные сокровища, которые сохранились в наших сердцах и душах. Они от нас не слышат ни притчи, ни истории прошлого. Самое главное, что нас заботит: «Уроки сделали? Что сегодня получили, почему не пятерку!»

Виноваты ли мы, бабушки? Я оправдываю себя и других бабушек: нам до последних лет приходится работать, потому что нам хочется помочь нашим детям. Таких бабушек, как раньше, уже нет и не будет!

Любила моя бабушка и лето

Не меньше, чем весну, и поднималась

На пеструю уступчатую гору,

Чтобы увидеть и осмыслить зрелость —

Земли плодоносящее пространство,

И я за ней, как нитка за иголкой, —

Еще бы, только лето на вершине,

Увижу я, как бабушка смиренно

Встает на узловатые колени

И произносит медленно молитву,

Я думала – молитву из Корана.

Все время бабушка держала меня за руку, показывала разные цветы и травы, она знала название каждой из них и учила, что из них Аллахом послано как лекарство. Она знала каждое дерево, как говорится, чувствовала его сердцебиение, его дыхание. Она обнимала его, как человека. «Слушай, Фазу, как оно дышит, как земля отдает ему свою силу и свою мудрость». Каждый день я узнавала от бабушки много нового, незабываемого. Я не могу вспомнить ни одного дня, когда у меня было бы время взять руку внука или внучки и гулять с ними. Какая же я плохая бабушка!

Бабушка – это великая школа и даже университет. Это тоже отняли двадцатый и двадцать первый века у наших внуков, потому что изменились ценности. Раньше хватало нескольких тарелок, две кастрюльки, на каждого ложки и вилки. Зато сколько духовного богатства мы получали у очага! Горел кизячный огонь. Каждая притча, каждая пословица ложилась, как фундамент будущей человечности, доброты, мужества. И как доходчиво, степенно, спокойно вкладывали в нас самые сложные вещи, так, что мы никогда не забывали об этом. Я часто думаю о том, какие сегодня плохие бабушки!..

В те времена в нашем ауле почти не было разводов, потому что бабушки готовили с детства внучек, внушали им, что они повзрослеют и выйдут замуж. «Женщину неспроста называют светом очага, она и должна освещать все в доме; везде должны быть чистота, уют; каждая вещь должна лежать на своем месте. Придет с работы муж, его нужно встречать с открытым лицом. При людях никогда нельзя перечить мужу, что бы он ни сказал, с улыбкой отвечайте: «Ты прав, дорогой». Надо уметь при людях даже колючее слово превращать в шутку. В каждой семье бывают свои проблемы, но об этом никто не должен знать. Когда вечером две головы на одной подушке, можно спокойно поговорить обо всем. Знайте, что в доме мужа нет ни вашей мамы, ни вашей бабушки, которые жалеют вас, прощают ваши недостатки. Там вас ждет свекровь, которая через десятикратное увеличительное стекло будет смотреть на каждый ваш поступок. Всему надо учиться здесь, дома, чтобы, увидев ваше мастерство, свекровь просто потеряла дар речи».

А с внуками она разговаривала еще строже: «Не забывай, что ты должен стать главой семьи; видишь, как твой отец держит дом? Во дворе скот, овцы, куры. Пашет, косит сено, одевает вас, обувает. Он думает обо всех вас, чтобы вы выросли достойными, чтобы матери, у которых есть дочки, чаще ходили мимо нашего дома, зная, что здесь живут самые завидные женихи, чтобы вы, если нужно, могли ломать камни руками, переплывать бурные реки против течения. А если придет время, вы должны встать на защиту родного очага, родной земли. Все надо уметь делать: и пахать, и строить, и в скалу гвозди забивать, да так, чтобы от одного удара только головка оставалась видна. А еще вам предстоит всему этому научить собственных детей. И самое высокое признание мужчин – это когда он придет на годекан, все встанут, чтобы пожать ему руку».

Какая я плохая бабушка! Хоть бы раз я об этом своим внукам сказала. Аллах, дай моей бабушке светлый уголок рая, я помню все, чему она меня учила.

Надо жить!

О зависть!

Ты камень и рука,

Что камень тот швырнуть тайком готова.

Стоит кувшин с водою родниковой,

Ей нет цены —

Она, как мед, сладка.

Но зависть начеку!

Замах нежданный,

Глухой удар —

И вот она, беда.

И льется наземь,

Словно кровь из раны,

Из горлышка алмазная вода.

Фазу Алиева

«Зависть – один из наиболее действенных элементов ненависти».

О. Бальзак

Сакинат рано овдовела – на руках у нее осталось двое детей. Муж ее Курбан работал колхозным бригадиром, и все уважали его. Он умел разговаривать и убеждать – и стариков, и молодежь. Бригадир никогда и никого не обманывал: записывал по работе колхозников. Если случалось какое-то недоразумение, всегда отстаивал интересы колхозников, буквально дрался за каждую их трудовую копейку. И муж он был золотой, жену свою любил и сыновей своих обожал, но скидки в работе домашним не делал. Сакинат рано утром выходила из дому вместе со всеми колхозниками. Красавицей она не была, но всегда от домашнего счастья лицо ее сияло, глаза горели; любила шутить, веселиться; когда случались свадьбы или праздники, не выходила из круга – танцевала, пела, освещая все вокруг себя.

Мальчики были еще маленькими – Рашид учился во втором классе, а Расул – в четвертом, у них у каждого были свои обязанности. Расул выгонял утром коров в стадо, а Рашид кормил кур, собирал яйца, смотрел за цыплятами.

Жили они в достатке: тогда трудодни имели все, когда завершался год, колхозники получали не только зерно, но и мясо. Моя мама работала уборщицей в больнице, и у нас не было трудодней в колхозе, но аульчане, получив доход, посылали нам всего понемножку. Не будет неправдой, если я скажу, что в нашем ауле от первого двора до последнего нам приносили мясо и колбасу.

Мама даже шутила: «Смотри, сколько у нас собралось! Каждый по кусочку, а больше всех получается у нас». Тогда люди были добрыми, щедрыми, думали о других…

Помню, когда наш Гиничутлинский колхоз объединился с колхозом соседнего аула Батлаич, многие колхозники получали за трудодни по 10–15 баранов, больших, жирных, с курдюками. Заработанный скот люди резали и сушили мясо на зиму. Говорили, что семье Курбана дали 20 баранов. Но это оказалось последним доходом в этой семье.

В один прекрасный день Курбан заявил жене, что едет на зимнее пастбище, посмотреть, как идет подготовка к окоту овец. Сакинат провожала его до конца аула и еще долго стояла на тропинке, пока он не исчез из виду. Но Курбан не доехал до зимнего пастбища, его нашли убитым поблизости от него, исчез и его конь.

Сакинат была безутешна; она ровно год не выходила из дома. Когда она, вся в черном, впервые появилась на поле, люди не узнали ее: похудевшая, постаревшая, с потухшими глазами и совершенно седой головой. Она почти не разговаривала, только «да» и «нет». Работала Сакинат как за троих. Каждый день после работы, в любую погоду, она сворачивала на кладбище и, сидя на краю могилы своего Курбана, разговаривала с ним как с живым. Она рассказывала ему все, что происходило дома: что делал Рашид, как учится Расул, какие новости в колхозе, кто сыграл свадьбы, кто разошелся, кто умер и как его похоронили. Так она сидела, потеряв счет времени, пока дети не приходили и не уводили ее домой.

Наученные отцом с самого детства трудиться, дети, когда мать уходила на работу, убирали дома, мыли посуду, ухаживали за скотом. Мало того, они научились готовить. А Сакинат, приходя домой, ходила из комнаты в комнату, будто что-то искала… Такое состояние матери не могло на подействовать на детей: постепенно они становились замкнутыми и угрюмыми.

Однажды Рашид сказал брату:

– Расул, тебе не кажется, что у нашей матери с головой не все в порядке?

– Я думаю, что она скорбит по отцу, – ответил Расул.

– Мы тоже скорбим, но надо же дальше жить: вместе с умершими, живые в могилу не ложатся. Вот посмотри, я сделал список тех, кто лишился мужей в молодом возрасте; их в нашем ауле двадцать пять. У кого на войне погибли мужья, у других умерли; они же живут, работают, смеются, шутят; не мучают ни себя, ни детей. Давай поведем маму к врачу, наверное, есть лекарство, которое успокаивает и скорбящих.

– Как хорошо ты придумал! – обрадовался Расул.

Рашид хоть и не намного был старше, для Расула был авторитетом, его слово он принимал как приговор, обжалованию не подлежащий, и во всем слушался его беспрекословно. Сначала Сакинат и слышать не хотела о врачах.

– Меня вылечит могила, когда я лягу около Курбана! – плакала она.

– А о нас ты подумала, мама? – спросил Рашид. – Отца нет, и мать спешит лечь рядом с ним в землю.

– О вас? – спросила она, как в бреду.

– Да, мама, о нас! – поддержал брата Расул. – Ты думаешь, что мы не любили отца? Но мы держимся, делаем все, чтобы его душа радовалась, чтобы он и оттуда мог гордиться нами. А ты в своем горе совсем про нас забыла, не думаешь, что своими бесконечными слезами ранишь нас. Иногда мы думаем: хотя бы уроки не кончились рано, чтобы не возвращаться домой.

– И главное, ты не хочешь, мама, идти к врачу, а в школе с нас требуют справки о состоянии здоровья родителей. Все принесли, кроме нас! – добавил Рашид.

– Тебя, мама, люди считают чокнутой! – Расул вытер свои слезы.

При этих словах Сакинат словно очнулась от долгого и тяжелого сна, сердце ее стало учащенно биться. «Я измучила их, – думала она. – Какими они взрослыми стали в своих суждениях! Они винят меня и правильно делают». Она выпрямилась, встала.

– Ничего мне теперь не страшно, ведь у меня выросли два упругих крыла – мои сыновья. Завтра же пойду с вами к врачу, покажем этим сплетникам, кто чокнутый! Все, мои кровинки, былое позади – будем вместе трудиться и радоваться жизни.

Она обняла сыновей, целовала то Рашида, то Расула.

– Ты, мама, ни о чем не думай, что надо – говори нам, мы все сделаем! – заявил Рашид.

Дети ушли в школу, Сакинат сняла с себя все черное, вытащила из шифоньера серое платье с белыми крапинками. «Это платье я надену сегодня, Курбану очень нравилось, когда я в нем ходила. Достала и цветастое гурмендо, которое мать Курбана принесла ей в чемодане невесты. Искупалась, оделась и посмотрела в зеркало. «Надо жить!» – сказала она своему отражению в зеркале.

– Правильно, надо жить! – повторил голос соседки Булбул. – Если бы ты умерла раньше, Курбан и трех месяцев не сидел бы вдовцом. Хотя ты делала вид, что не замечаешь ничего, но прекрасно ты знала, что у Курбана шуры-муры с Зулейхой.

– Булбул, мой муж работал бригадиром и не разговаривать с колхозницами он не мог. Ты подумай, Булбул, зачем ты молишься? В этом колхозе не осталось ни одной безмужней женщины, которую бы ты не оклеветала! Мой муж был чище утренней зари! – и Сакинат расхохоталась. – Гулял он или не гулял, беременный домой не приходил, наоборот, я беременела от него, он оставил мне двух сыновей. Я не одинока и не намерена слушать никакие сплетни – ни твои, ни кого-либо другого… Вот и мои мужчины возвращаются из школы! – Сакинат встала и вышла из комнаты, чтобы Булбул ушла.

Стоя на веранде, она вдохнула полной грудью свежий горный воздух.

– О Аллах, какая красота! Рашид, Расул, быстро идите обедать, сегодня пойдем на кладбище, навестим папу.

Она уже не обращала внимания на Булбул, и та стремительно спустилась с лестницы и ушла.

– Мама! – крикнул Рашид. – Я вижу, что ты уже здорова, и к врачам не нужно нам идти!

Сыновья обняли мать, у Расула даже слезы потекли по щекам.

– Я измучила вас, мои родные! Теперь у меня есть два упругих крыла! – Сакинат заплакала: – Аллах, береги нас от завистливых глаз, мы жили хорошо, счастливо, многие нам завидовали, и не стало Курбана. Алхамдулилла Аллах, береги моих сыновей, я буду жить теперь ради них.

Цена добра

Ссор никогда не любила,

Уступчивой быть старалась,

Но к злу и несправедливости

Непримиримой была.

Но больше всего на свете

Сама я себя любила,

Тем чаще сама страдала.

Клянусь вам,

Что ни одно

Из добрых моих деяний

Безнаказанным не осталось!

Фазу Алиева

«Люди обычно мучают своих ближних под предлогом, что желают им добра».

Л. Вовенарг

Что поделаешь, я такая родилась! Наверное, в человеческом характере есть что-то такое, что нельзя изменить, как скелет. Во мне море доброты. Когда я была еще маленькой, жалела стариков, носила им с родника воду. Если я видела, что они с трудом поднимаются по кривым каменистым улочкам аула, я их брала под руку, доводила до дома и искренне радовалась, когда они говорили «баркала» – спасибо.

А в своем доме, можно сказать, я очень скоро стала жертвой: с утра до вечера только и слышалось: «Иди, Фазу», «Беги, Фазу», «Принеси, Фазу». Я послушно делала все, что мне говорили. Но если дома разбивалась тарелка или чашка, приговор был однозначный: «Это Фазу, она спешит быстро все сделать, чтобы свои книжки читать». И все мамино недовольство, иногда даже кулаки доставались мне. Во всех случаях я становилась козлом отпущения, но я молчала, моих слов никто не слышал, потому что мне было жалко маму. Ругая меня, она сама начинала плакать. Две мои сестры, несмотря на то, что обе моложе меня, могли себе позволить устраивать мне скандалы даже тогда, когда я была уже замужем и имела детей. Они считали свои долгом ругать меня по любому поводу. Я все это терпела, иногда отвечала гордой улыбкой.

Недавно в своих бумагах я нашла письмо близкой родственницы, полученное во время учебы в Литературном институте. Получив это письмо, как я радовалась тогда и как плакала, когда читала его. Меня в Дагестане не было уже шесть месяцев, и я понятия не имела, кто женится, кто разводится. А в этом письме меня обвиняли, что сватовство одной нашей знакомой расстроилось, потому что якобы Фазу отговорила жениха и его мать взять ту девушку в их дом. Сначала я хотела написать ей ответ, выплеснуть в строках всю обиду, потом подумала: «Зачем мне тратить на это время, лучше я прочту сонеты Шекспира в переводе Маршака». Так и сделала. На всю жизнь помню прочитанные тогда его изречения: «Наша личность – это сад, а наша воля – его садовник», «Ограничен выбор среди гнилых яблок», «Глупец думает, что он действительно умен, а мудрый знает, что он глуп», «Гнусному и доброта, и мудрость кажутся гнусными», «Грязи – только грязь по вкусу», «Горе налегает сильнее, если заметит, что ему поддаются», «Какая странная судьба: мы всего более грешим именно тогда, когда слишком благодетельствуем другим». Больше всего мне понравился афоризм: «Наша личность – это сад, а наша воля – его садовник».

Значит, моя воля слишком жидкая, я плохой садовник в своем личном саду. Словами передать трудно, как мне помог Шекспир. Целый день я повторяла это изречение, и каждый раз вытряхивала из себя ту жалость, которая меня губила. «Если меня не жалеют, бьют неправдой, почему я боюсь доказать правду?»

Литинститут – этот храм мудрости – вел меня по правильному пути. Фанатичное увлечение книгами совершенно изменило мое отношение к жизни. Я поняла, что я – море доброты, которое то бушевало, то спокойно отдыхало. Но странное дело, на дне этого моря столько камней, скал, брошенных в меня, и, сколько бы я ни старалась, каждый, даже маленький, камешек отдавался болью в сердце. Ничего не могла забыть, устраивая себе суд: «Почему я тогда так не сказала? Почему я не ответила?»… Может быть, это и хорошо. Но не думаю, потому что ни одно мое добро безнаказанным не осталось. Больнее всего предательство тех, кого я считала очень близкими, с кем делилась самым сокровенным. Так незаметно зародилась настороженность к очередным «близким»: «Неужели и эта меня предаст?» Книги тянули меня и учили. Уже я не спешила называть кого попало подругой и понимала, что самое главное – держать за закрытыми замками свои мысли. Это первое время было трудно, но потом сколько заветного осталось во мне и при мне.

Моя бабушка всегда твердила, что семена должны падать в благодатную почву, чтобы они давали колосья: а если они попадут на черные камни, из них вырастут колючки, которыми тебя же будут бить. Близкие обычно доставляют нам страдания, как бы желая добра. Колючие слова всегда надо глотать, как бы больно ни было, и не тратить время, чтобы учить злодея делать добро. В этом случае он обязательно становится врагом. Тогда я не вникала в подлинную суть бабушкиных слов и лишь с годами поняла, что каждое из них на вес золота.

Французский писатель Ларошфуко сказал: «Нам приятнее видеть тех, кому мы делаем добро, нежели тех, которые нам его делают». Почти то же самое, что говорила бабушка. И насколько правдива эта мысль, я поняла очень поздно, после многих ран, нанесенных в мое сердце. Вспоминаю один из многочисленных примеров, как меня благодарили за добро. Не буду говорить о мелочах, которые я по просьбе одной женщины выполняла. Проблему с устройством ее сына в университет решила через третьего человека – он тоже ее знал и помог. Сыну понадобилась работа – тоже удалось помочь. Заработок у нее был небольшой, потому я охотно делала все, что могла. Но вот пришло время парню жениться, и ребром встал вопрос о квартире. Мы от имени Союза женщин РД написали ходатайства по всем инстанциям и отвоевали ему однокомнатную квартиру, еще и с телефоном. И вдруг мне по секрету передают, что в обкоме партии на меня есть анонимка. Совесть моя была чиста, и потому я спокойно пошла ко второму секретарю обкома партии и сказала, что, если на меня пишут, надо в коллективе это разбирать. «Я требую, – сказала я, – чтобы сегодня же послали пять человек из обкома партии разных национальностей, и, если хоть один факт подтвердится, я ухожу с работы». О Аллах, если бы люди знали, как с пеною у рта та, которая писала, говорила обо мне высокие речи – можно было в них утонуть, как в святой воде.

Ни одного факта не подтвердилось, хотя и фактов-то никаких в анонимке не было, кроме общих слов. Я на этом не остановилась. Все анонимки, в том числе и отправленные в Москву, передала компетентным органам, чтобы они выяснили, кто клеветник, и наказали его. Оказалось, что написаны они двумя женщинами. Они относились к тем людям, кого я считала очень близкими и кому доверяла. Меня уговорили дальше не заниматься этим, «успокоили», что еще не раз придется столкнуться с подобным, потому что серость не переносит незаурядных людей, и при этом они не стараются приблизиться к ним, а требуют, чтобы те опустились до их уровня. Некоторое время я старалась держаться, думать, прежде чем делать что-то хорошее, что в моих силах, но быстро забывала. Что поделаешь, я родилась такой, а измениться, оказывается, невозможно, хотя анонимщики и завистники и пытались меня чему-то научить.

Есть благородной глупости предел,

И жертвовать собой недопустимо

Во имя тех, кто шел счастливый мимо

И в сторону твою не поглядел.

Не в океане горьких слез тем паче

Топить сердца – сплошной самообман,

Поскольку ни беднее, ни богаче

От этого не станет океан.

Мамино творчество

Мы, преданные дочери твои,

Тебя просили, стоя на коленях,

Чтобы на склоне лет своих немалых,

Покинув одинокую квартиру,

Перебралась к кому-нибудь из нас —

Под наше попеченье и заботу.

Но нам ты возражала убежденно: —

Я не могу гнездо свое оставить:

Аллах мне милостиво в утешенье

Таких людей определил в соседи,

Что с ними я давно душой сроднилась,

Мне было бы грешно расстаться с ними.

Фазу Алиева

«Мы любим сестру, и жену, и отца, Но в муках мы мать вспоминаем».

Н. Некрасов

Мама, пока она видела, любила смотреть телевизор, все комментировала, принимала самое активное участие в том, что происходит на экране. Умудрялась даже в политику влезать: сидя в кресле, рассуждала, давала советы, как лучше поступить.

Каждый день к вечеру она звонила мне и просила: «Когда будет хорошее кино по телевизору, позвони мне». Особое предпочтение она оказывала двум фильмам: «Отец солдата» и «Баллада о солдате». Через два-три дня после просмотра фильма она спрашивала: «А скоро покажут фильм об отце-грузине, который искал сына?» И каждый раз она плакала, когда в фильме отец закрывал глаза погибшему на войне сыну. Когда Закариадзе, сыгравший роль отца в этом фильме, получил Ленинскую премию, я, чтобы обрадовать маму, ей сказала, что отец солдата получил самую высокую премию. Мама, вытирая глаза от нахлынувших слез, дрожащим голосом произнесла:

– Как хорошо, может, хоть какая-то радость для его страдающего сердца – такого сына потерял!

До этого мама переживала, вернулся ли отец с фронта.

– Он вернулся, мама, я его сама видела, – успокаивала я ее.

– А ты не выразила ему соболезнование, не рассказала, как все переживали за него и за сына?

– Нет, мама, зачем в его незаживающую рану сыпать соль…

Как-то я около ее дома встретила маминых соседок, примерно ее же возраста. Они, как обычно, сидели на скамейке, но мамы среди них не было. Я пожелала им доброго вечера и хотела подняться к матери.

– Фазу, посиди с нами; говорят, ты была в Грузии и видела отца солдата; он тоже стал Героем, и ему тоже поставили памятник? Отец и сын – Герои Советского Союза. Памятник, говорят, огромный, все время в цветах; и там как раз тот момент, когда отец закрывает глаза сыну. Говорят, все, кто туда приходят, даже мужчины, плачут.

– Я тоже плакала! – сказала я, сообразив, что это сочинения моей матери.

Никакого такого памятника я не видела, и ей ничего подобного не говорила.

– Почему же не показывают, что и отец стал Героем, как он возвращался домой, как мать, узнав о гибели сына, плачет? – выразила общее недоумение соседка Айшат.

– Наверное, будут снимать и вторую серию и там покажут! – успокоила я их.

Не могла же я помешать фантазировать начинающему писателю, тем более своей матери. Пока я отвечала на вопросы женщин, спустилась и моя мать, держа в руках тарелку, наполненную дымящимися оладьями.

– Сегодня пятница, угощайтесь! – протянула она тарелку.

Когда я шла домой, перед моими глазами стоял величественный и скорбный памятник легендарным героям. Я и сейчас его помню с такой пронзительной ясностью, что начинаю думать: а, может, он действительно существует, и я его видела?

Оклеветанная

Много ли мы о снеге знаем и дожде,

Кто они такие и родились где,

Путь к земле – подъем их иль паденье,

Их уход – победа или пораженье.

Спорят ли дорогой о добре и зле,

И какая сила их влечет к земле:

Просто любопытство или самоотверженность,

Или к путешествиям ярая приверженность,

Что известно снегу и дождю о нас,

Почему при встрече с ними каждый раз,

С ними, белокурыми и длинноволосыми,

Сердце наполняется многими вопросами.

Фазу Алиева

«Клевета ужасна потому, что жертвой ее является один, а творят эту несправедливость двое: тот, кто распространяет клевету, и тот, кто ей верит».

Геродот

Симисхан и Айшат с детства были неразлучные, дома их родителей были рядом, потому все время они играли или во дворе родителей Симисхан, или у Айшат. И в школу, в первый класс, родители их проводили вместе. Вернувшись из школы, вечером Симисхан начала плакать: «У Айшат на платье карманы, а у меня нет!» Мать Симисхан, Зарипат, была очень умная, мудрая женщина, она сказала дочери:

– Ты хочешь карманы? Сегодня же пришью их к твоим платьям, если у одной есть карманы, необязательно, чтобы они были у всех. – Я хочу карманы, – твердила Симисхан.

Прошло несколько дней, опять Симисхан бросила свои книги на пол и начала плакать.

– Что с тобой, доченька, кто тебя обидел? – обняла ее мать. – Учительница поставила Айшат «отлично», а мне «хорошо».

– Другой раз хорошо учи уроки, и ты получишь «отлично»! – сказала мать и долго успокаивала дочь.

Так они росли, переходили из класса в класс. Внешне как будто они дружили, а на самом деле Симисхан не снимала свой клык зависти с сердца Айшат. Айшат была высокой, стройной, как говорится, с муравьиной талией; длинные толстые косы доходили до колен, в черных больших глазах скрывалась какая-то тайна, они были бездонными и лучезарными. Отец ее Магомед был чабаном. Зимой он надолго уезжал на зимние пастбища; мать работала в сельской библиотеке. Айшат мало говорила и много читала. После уроков она ходила в библиотеку и брала книги, выбирала лучших авторов, которых учительница по русскому языку и литературе рекомендовала.

Айшат закончила школу с отличием и сразу вышла замуж за молодого учителя по физике Раджаба, который был влюблен в нее. И к Симисхан приходили сваты, потому что в горах бытует мнение – глядя на мать, выбирай себе невесту. Мать Симисхан все уважали – она была прекрасной женой и хорошей матерью, труженицей. Но Симисхан заявила, что она выйдет замуж за человека, который зарабатывает больше денег, чем муж Айшат, – за начальника. Начальники ее сватать так и не пришли, и она вышла за ветврача Асхаба.

Айшат заочно поступила на экономический факультет ДГУ, родила двух мальчиков, и Симисхан родила двоих: девочку и мальчика. За это время Симисхан и Асхаб дважды расходились. Первый раз их помирили старейшины аула – сделали маслиат. Асхаб сказал, что Симисхан превратила его жизнь в сущий ад, ревнуя даже к собственным детям, каждое его слово переворачивала наизнанку. «Она превратила меня в тряпку, я потерял внутреннюю свободу, боюсь даже улыбаться, шутить, я замкнулся в себе, я ее уже терпеть не могу; до сих пор терпел ради детей, но согласитесь – и у меня жизнь одна!» – жаловался он. Но их все-таки помирили.

Второй раз раздоры между супругами дошли до суда, но и там им дали три месяца, чтобы подумать, простить друг друга. Они из суда вышли, пообещав ради детей стараться жить мирно. И домой к детям пошли вдвоем, но не успел Асхаб снять с себя плащ, как Симисхан начала упрекать мужа, что он глазами пожирал судью, к несчастью Асхаба, судья оказалась женщиной. Асхаб ничего не ответил, схватил со стола пачку сигарет и вышел…

Симисхан устраивала скандалы из-за пустяков, она, как жесткий цензор, разбирала каждое его слово, придавая сказанному совсем другое значение. Говорят, что ревность – это болезнь ничтожных людей, которые не уважают себя и мучают другого человека. Если это болезнь, каждый в одиночестве должен переживать свою боль, а не выбирать себе жертву.

В данном случае Симисхан выбрала жертвой своей ревности Айшат. Она продолжала с ней общаться, ходила в гости, старалась выудить из ее слов то, из чего можно было смастерить петлю и вечером набросить ее на мужа. Айшат об этой ревности совсем не подозревала, она была счастлива, любила своего мужа, держала дом в порядке, лелеяла своих детей.

Однажды Айшат спросила у Симисхан.

– Что, Асхаб на меня обижен? Он как-то странно ведет себя: увидев, опускает голову и быстро проходит мимо.

– Он любит только меня, как бы другие женщины ни старались. Ты бы, ясное дело, хотела бы, чтобы он обращал на тебя внимание, но все твои старания напрасны – он безумно любит меня, – высокомерно ответила подруга.

– Вот оно что! – вспыхнула всегда спокойная Айшат. – Мне плевать на твоего мужа со сто семнадцатого этажа; у меня такой муж, о котором может мечтать любая женщина. Я его люблю, и он меня любит. Если я до сих пор молчала, ты думаешь, я дурочка? Всю жизнь ты завидовала мне, каждая моя вещь, даже новая ручка входила в твое сердце, как ржавый гвоздь. Но я не думала, что ты дойдешь до такой низости – будешь ревновать к своему мужу. Бедный Асхаб, как он тебя терпит?! Ревность разрушает любящего, убивает любовь; ты, Симисхан, слишком далеко зашла, ты просто сумасшедшая. Если мой муж услышит это, ты не подумала, что будет?

– Я ему расскажу! – заявила Симисхан.

– А что ты ему расскажешь? Я твоего мужа на улице в месяц один раз встречаю; пока он не начал убегать от меня, я ему говорила «ворчами» (здравствуй), и все. Это надо же додуматься: матери двух детей ревновать мужа к матери, у которой тоже двое детей и прекрасный муж. Ты, Симисхан, или глупая, или эгоистка высшей пробы. Остановись, а то тебя Аллах накажет.

– Ты хочешь завлечь моего мужа, чтобы он разошелся со мной. Этого не будет – он без меня жить не может! – сказала Симисхан и ушла.

Ревность и зависть Симисхан росли, как тесто на дрожжах. И последней каплей оказалось то, что она на свадьбе увидела. Там были нарядные Айшат с мужем со своими детьми, мило улыбаясь друг другу, они держались за руки, а потом еще и вместе танцевали. Симисхан сидела одна, а Асхаб был с мужчинами, и со свадьбы тоже они ушли по отдельности. Симисхан не могла уйти, оставив там Асхаба, она все следила за ним, искала повод, чтобы было за что его упрекнуть. Он ушел чуть раньше, потом она. Любви между ними не было давно – ее убили ревность и скандалы Симисхан. Симисхан даже не старалась возродить их любовь, снова зажечь сердце Асхаба. Она становилась все злее и злее, а ее ревность превратилась в опасное, злое, страшное оружие, готовое вот-вот выстрелить.

И, наконец, это произошло. Симисхан пошла на работу к Раджабу и заявила, что Айшат является причиной всех их домашних ссор, что она не оставляет в покое ее мужа.

– Хорошо, я не знал, что моя жена может быть такой дешевой, разберемся! – сказал Раджаб и начал листать журнал, давая понять, что он дальше не хочет с ней говорить.

Но Симисхан увидела, что достигла своей цели – мужчина побагровел, левая бровь его начала дергаться, дрожали руки, которые он пытался занять журналом. Раджаб был человеком очень сдержанным, никогда не участвовал в пустых, несолидных разговорах: школа, ученики, семья были главными его ценностями; кроме того, он заочно учился в аспирантуре, писал диссертацию. Он любил и ценил Айшат и верил ей, как самому себе.

Но когда ушла Симисхан, он уже не мог листать журнал, начал ходить по своему кабинету, как будто мерил его ширину. «Она сумасшедшая, если Симисхан кому-нибудь это скажет, пойдут разговоры, и моя жена останется оклеветанной», – с этими горькими думами он вышел, забыв закрыть кабинет.

Айшат на веранде стирала белье и, увидев Раджаба, поспешно вытерла руки и бросилась ему навстречу.

– Где твой плащ? – спросила она, обнимая мужа.

– Плащ? В кабинете, наверно, оставил.

– Не забудь, что ты обещал на 8 Марта мне купить стиральную машину.

– Зачем ждать до 8 Марта, я уже собрал деньги, завтра же купим! – ответил он, целуя ее еще влажные, пахнущие ароматным стиральным порошком руки.

– Спасибо, родной! – обрадовалась Айшат.

– Мне надо идти, я скоро вернусь. – Раджаб поспешно вышел.

«Он какой-то странный сегодня, не заболел ли?» – подумала Айшат и продолжила свою стирку.

Раджаб пошел к дому Асхаба, ему казалось, что каменная тропинка горит под его ногами. Он бегом поднялся по лестнице, толкнул ногой дверь, крикнул:

– Асхаб, ты дома?

– Да, – поднялся он с дивана и пригласил его в комнату.

– Сидеть не буду, позови сюда Симисхан.

– Что случилось? Садись! Симисхан! – окликнул жену Асхаб.

Она вошла и, увидев Раджаба, побледнела.

– Теперь при своем муже повтори все, что ты мне сказала.

– Для него это вовсе не секрет! – ехидно улыбнулась Симисхан. – Ты что сюда пришел? Лучше останови свою жену.

– Я своей жене верю, как Корану, тебе не удастся ее оклеветать.

– Аллах, до чего она дошла со своей ревностью! – крикнул Асхаб.

Он выбежал в другую комнату и вернулся оттуда с пистолетом.

– Я больше не могу! – крикнул он и, пока Раджаб опомнился, поднес пистолет к виску и выстрелил.

Сравнима зависть с ревностным серпом, Что не тупеет в рвении слепом, А с толком на безжалостном покосе Срезает в поле лучшие колосья.

Я с детства боялась…

Ни из одной лощины горной

Цветы так буйно не росли,

Как на кладбищенской, надгробной,

Последней на земле земли.

И бабушка просила строго,

Моей касаясь головы:

Цветов кладбищенских не трогай,

Не рви кладбищенской травы.

Не причиняй умершим боли,

Им будет больно, если ты

Срывать начнешь на этом поле

Из них растущие цветы.

Фазу Алиева

«Мысль о смерти более жестока, чем сама смерть».

М. Боэций

С самого детства я слышала разговоры о смерти. Вечером бабушки собирались друг у друга со своим рукоделием. Одни делали кисти на платках, другие вязали, третьи латали дырки на рубашках и штанишках своих внуков; зачастую работа сопровождалась тихим пением – они пели турки (религиозные песни). Самой любимой у них была песня о смерти дочери пророка Патимат; невозможно было не плакать, когда я слушала завещание умирающей своему мужу. Я и сейчас многие эти турки помню наизусть и, когда мне очень тяжело и я остаюсь одна, пою их и плачу. Такой же трогательной и трагической была турки о взятии Мекки…

Потом женщины переходили к всевозможным рассказам. Чаще всего говорили о страхе перед смертью. Моя бабушка, тяжело вздыхая, подняв глаза к небу, говорила:

– Алхамдулилла, от смерти никуда не денешься; момент отделения души от тела завершает нашу земную жизнь. Аллах, направляй нас, своих верных рабов, по тому пути, что указывает Коран.

– Аминь, Аминь, Аминь! – поддерживали женщины.

– Мои дорогие сестры по вере, каждое мгновение надо думать, что мы смертны. Самое главное – доброе, нежное отношение к родителям. Не зря говорят, что рай под ногами матери и отца. Уважение и забота о старых и больных. Не зариться на чужое, довольствоваться тем, что Аллах дает! – просила моя бабушка.

– Говорят, Патимат, что садака (милостыня) не только отводит беды от живых, и на том свете она помогает перейти Сиратский мост, – сказала Мухрижат, перебивая бабушку.

– Садака – это то, что нас спасает. Мой отец, дай Аллах ему райский уголок, в то время до хуригата (революции), когда у нас в горах были табуны, на полях отары, каждый год заказывал 100 пар нижнего белья из бязи, один раз одевал, потом отдавал бедному. Говорил, что в судный день оно превращается в облако, которое укрывает от жаркого солнца того, кто делился с ближним. Еще он говорил, что, даже если один раз покормить голодного человека, это добро при переходе Сиратского моста облегчает ему тяжелый путь, – рассказывала бабушка.

– А моя бабушка говорила, что Аллах, желая спасти своего раба, спрашивает его:

– Молился?

– Не всегда.

– Садака давал?

– Я был жадный.

– Кому-либо ядовитым словом ранил сердце?

– Случалось.

– Хоть один раз сироту обрадовал хорошим словом, гладил его по голове, обнимал?

– Да, сирот я всегда жалел и даже какие-то подарки делал.

– Многие твои грехи смываются этим поступком.

– Вот так ценится Аллахом доброе отношение к сиротам! Сама росла сиротой, самой же пришлось и сирот растить! – вздохнула бабушка. – Алхамдулилла, алхамдулилла, Аллах помоги их вырастить достойными и вывести в люди!

– Иногда, Патимат, я думаю, какие у меня могут быть грехи? Родителей я всегда слушалась, когда они стали старыми и беспомощными, заботилась и служила им. И мужу всегда была преданной и верной; если кто нуждался в моей помощи, себя не жалея, помогала, при этом никогда не делала долги, довольствовалась тем, что Аллах дал, многого от жизни не требовала. И садака раздавала, пусть скромно, но многого я и не имела! – сказала Махружат.

– Не говори так, Махружат, грехи малые или большие у каждого есть. Главное все же – не желать другим зла, лишь бы твоим языком сказанное слово не нанесло вреда, беды другим. Аставпирулла, Аллах, прости нас, грешных! – сказала бабушка.

– Моя мать говорит, что самый несмываемый грех – это когда чужое присваивают. Я всегда боюсь этого! – вздохнула Калимат.

– Это огонь, который ты несешь в свой дом; говорят, что в судный день Аллах многое прощает своим рабам, но в этом случае он требует от грешника, чтобы вернул пострадавшему его собственность. Мой отец, дай Аллах ему светлый уголок в раю, говорил: «Если человек возьмет хоть две копейки чужие, то они умножатся, и на том свете тот, кто украл, должен уже не две копейки. Пострадавшему отпускают грехи, а вору добавляют. Аставпирулла, береги, Аллах, нас от харама (запретного). Самое главное – довольствоваться тем, что Аллах нам дает! Ой, уже время намаза, – вставала бабушка, за ней и все женщины.

– Начинаешь думать – голова идет кругом, покой нам только на том свете будет! – сказала Махружат.

– Если на том свете оставят тебя в покое, радуйся, Махружат! – смеялась бабушка.

И сколько еще, будучи маленькой девочкой, я слышала таких разговоров, которые потом всю жизнь остерегали меня от грязных дел и не давали забывать о смерти.

Мой первый маслиат

И снится мне на скошенном лугу,

Что отыскала я такое слово,

При помощи которого могу

Я добрым сделать человека злого,

Беспомощного старца – молодым,

Несчастного влюбленного – счастливым,

Двуличного – открытым и прямым,

Слепого – зрячим, живого – правдивым.

Так радуюсь божественному сну,

Припав щекой к сухому разнотравью,

Что кажется: я глаз не разомкну,

Покамест сон не сделается явью.

Фазу Алиева

«Совет – это всегда исповедь».

А. Моруа

Нашей родственницей и ближайшей соседкой была Субайбат. Она слыла очень сложной, своеобразной женщиной; сколько я помню, она жила одна. Сейчас я понимаю, что она была тогда молодой красавицей, а я думала, что она старая женщина. Говорили, что во время революции мужа ее убили, она осталась беременной, родила сына. Мы его почти не видели, мама говорила, что он учится в Буйнакске, в педучилище. Я была совсем маленькая, но хорошо помню одну скандальную историю.

Из нашего аула несколько парней тоже учились в Буйнакске, все они были сиротами, растили их вдовы. Они как бы состязались между собой: кто сколько раз пешком ходил и посещал сына, кто как их одевает, содержит. Но однажды аул начал гудеть, как пчелиный улей, в который бросили камень. Булбул своему сыну поставила золотой зуб, когда он улыбался, зуб сверкал, словно лампочка. Через два дня еще три молодые вдовы пошли в Буйнакск, преодолев пешком двухдневный путь. Только одна Субайбат задержалась, пока не продала теленка и ягненка. Через дней пятнадцать четыре парня, приехавшие на каникулы, улыбались каждому встречному, зажигая во рту золотой свет, но все равно первенство осталось за Булбул.

Началась война, и все сыновья добровольцами ушли на фронт. Вернулся с многими наградами один сын Булбул. Он долго ходил в форме танкиста, преподавал военное дело в школе.

Субайбат держалась мужественно. «Не у меня одной погиб сын, они защищали Родину», – говорила она. Преодолев один узкий проход, она оказывалась в нашем дворе, сразу с порога начинала нас ругать, что двор не так чист, что сено на крыше не перевернули, так оно будет плохо сушиться. Она находила всякие причины, чтобы нас ругать. Субайбат была как вторая бабушка для нас. Если мы готовили что-нибудь вкусное, бабушка через стенку кричала: «Субайбат, на минуточку поднимись к нам!» Так мы жили одной семьей.

Но однажды чуть не разрушился этот крепкий союз, порвав все связующие нити кровного родства, соседства и дружбы. Поздно ночью, когда мы собирались спать, ворвалась, как огнем охваченная, Субайбат и направилась прямо к маме, которая стирала наши лохмотья.

– Это где я была, Апипат, когда ты привезла в аул и надела первые галоши?

– Какие галоши, когда это было, еще до войны. Сейчас в них все Хунзахское плато ходит! Я не понимаю, почему сегодня, на ночь глядя, возник вопрос о галошах? – удивилась моя мать.

– Потому что, Апипат, ходят слухи, будто все новое ты первая привозишь в аул! А на самом деле вспомни, мой сын, когда учился в Буйнакске, мне первой покупал и присылал галоши. А недавно, оказывается, ты хвасталась, что первые галоши надевала ты! Хватит эти небылицы рассказывать, надевала-то их первая я, и весь аул любовался мной, все это помнят!

Я никогда не видела свою маму такой рассерженной, как в тот день/

– Хватит! – крикнула она. – Я тридцать лет терплю твой конский глаз, день и ночь ты следишь за мной; у стены забора ты, Субайбат, вытащила два камня, чтобы подглядывать за мной: тебе надо обязательно знать, кто к нам приходит. Скажи, кого-нибудь ты видела? И никогда не увидишь! Я сохраняла своему мужу верность, сохраняю ее и его могиле. Мне все равно, первая я надела галоши или сотая, я их носила до дыр. А ты, Субайбат, хранишь одни и те же галоши, выходишь в них, потом вытираешь и кладешь на сундук, чтобы все видели, что они у тебя новенькие.

– Вабабай, Апипат, как ты со мной разговариваешь?! Мне не нужно знамя делать из своей одежды; и обувь у меня есть, и старинные из персидской парчи три хабало, старинные платки, которые через кольцо свободно проходят, кораллы, золотые цепочки. Мне мать все дала, когда у самых богатых невест по одному серебряному поясу было, у меня их было два – филигранной работы, похожие на кружева. Вы видели, я их не пожалела – все отдала в фонд Победы. Я могу ходить в бязевом платье, лишь бы враг кровавыми сапогами не топтал нашу светлую Родину.

– Мы тоже не прятали ни поясов, ни браслетов, положили туда же, куда и ты, и нам тоже ничего не нужно, кроме Победы, Субайбат. Но твою слежку я больше терпеть не буду. Откуда ты вытащила эти два камня, туда их сегодня же положат, я приведу мастера, – кричала моя мать.

Бабушка в такое время уходила в молитвенную комнату, читала молитвы, обращалась к Аллаху с просьбой, а я держала подол платья Субайбат и стояла около нее. Я ее любила и всегда делала с душой, что она мне поручала.

– Апипат, я никаких камней там не вытаскивала, они сами упали, у меня же в доме нет мужчины, чтобы починить забор, и я не строитель! – ответила Субайбат.

– Когда тебе нужно, ты не только два камня положишь в стену, ты можешь и крыши чинить. Ты хотела увидеть, что ко мне мужчина ходит? Нет, Субайбат, кто бы за мной ни следил, он никогда не найдет ни одного черного пятна на моем намусе. Я ложусь, обняв четверых сирот, и просыпаюсь вместе с ними.

Не знаю, сколько бы так они ругались, если бы не вышла бабушка.

– Вай, аставпирулла, Аллах, образумь этих глупых женщин! Всю жизнь, как любящие сестры, дружили, друг без друга не могли, сегодня вытряхивают все, что не имеет никакой почвы. Субайбат, доченька моя, успокойся и иди домой, если Апипат откроет рот, остановить ее трудно – ты благоразумнее! – погладила ее по голове бабушка.

– Я, конечно, уйду! Но ноги моей больше здесь не будет! – решительно вышла Субайбат, а я, держась за подол ее платья, пошла с ней, проводила до дома, рыдая во весь голос, ведь мы ее любили и не представляли ни одного дня без того, чтобы ее не увидеть.

Действительно, целую неделю Субайбат к нам не приходила, а я каждый день ходила за водой для нее, гоняла корову и теленка утром на пастбище, вечером – домой. У нас дома, хотя не говорили о случившемся, атмосфера была тяжелая: чего-то недоставало, будто стены давили, а крыша опустилась. В четверг вечером бабушка всегда делала лепешки и из двух ложек масла – халву. Она говорила, что душам ушедшим от нас много не надо – лишь бы был аромат, чтобы они почувствовали, что о них не забыли. И в тот вечер бабушка делала халву и пекла, читая молитвы и называя каждого умершего по имени, чтобы их души были довольны.

– Никто не будет довольный. Теперь души умерших на нас злятся! – сказала я и встала.

– Это почему? – грубо потянула меня за руку мама.

– Потому что, мама, ты обидела тетю Субайбат, у нее сын погиб на войне, и никого кроме нас у нее нет!

– Фазу права! – сказала бабушка.

– И у меня тоже никого нет, все настроились против меня! – заплакала мама.

– Перестань, сегодня – святая ночь, читайте молитвы, вспоминайте с добром об ушедших! – И бабушка начала громко, певучим голосом читать молитву, заглушая плач мамы.

– Мама, я прошу тебя, пойдем к тете Субайбат, отнесем ей лепешку и халву – вы помиритесь, и все будет по-прежнему.

– Это будет перед Аллахом самым добрым делом. Аллах, говорят, улыбается, когда люди друг друга прощают! Иди, Апипат, ты моложе Субайбат! – ласково сказала бабушка.

– Пойдем, мама, – потянула я ее за руку. – У нее сын погиб, защищая Родину.

Мама сняла косынку, надела свой черный платок без кисточек.

– Дай, мама, для Субайбат лепешку!

Бабушка засияла, в глазах у нее появились теплые лучики, она положила на лепешку полную ложку халвы.

– Давно бы так, Аллах смоет твои грехи, Апипат. Ты прощаешь Субайбат, она тебя тоже простит. Алхамдулилла, милость Аллаха беспредельна.

Дверь в комнату Субайбат была не закрыта: тогда у нас в ауле никто не закрывал двери. Чтобы хозяин знал, что кто-то зашел в дом, у порога кашляли или произносили имя хозяина. Открыв правой рукой дверь, мама сама опередила меня.

– Субайбат, ты дома?

– Заходи, заходи! – сказала Субайбат, идя навстречу.

– Из-за чего мы поругались, Субайбат? – сказала моя мама и обняла ее.

– Не знаю, как в дурном сне! Я в эту святую ночь даже очаг не разожгла, а детям на садака (милостыню) раздала орешки. Всегда в ночь на пятницу мне бывает тяжело, будто весь мир давит на меня, вспоминаю всех ушедших. – И она заплакала.

Мама стала ее гладить по голове, а я начала ломать кизяки о свои колени, чтобы затопить печку.

– Пока горячий – покушай, Субайбат! – Мама подала тарелку с лепешкой и халвой.

– Чувствую руки Патимат, никто не умеет готовить халву и лепешки, как она! – С этими словами Субайбат начала кушать.

А потом, сказав алхамдулилла и попросив Аллаха, чтобы садака получили души ушедших, Субайбат неожиданно начала читать:

Когда душа скорбит – беда с ней,

И крик души – как свист хлыста,

Но нет ужасней и опасней

Души, которая пуста.

Все зло на свете: власть богатства,

И слезы жалкой нищеты.

И кровь, и ложь, и святовство —

Все от душевной пустоты.

Тогда я еще не осознавала значимость своего поступка, ведь это был мой первый маслиат: я помирила двух людей, которых очень любила.

Три уздечки

Мужчина, муж, возлюбленный, запомни:

Не будь в своих желаниях жесток.

Любовь – как эхо. И по всем законам

Должна иметь источник и исток.

Любовь – это очаг. Когда в ней пышет пламя,

Она щедра, распахнута, светла.

Ты обеспечь очаг любви дровами,

Потом уж требуй света и тепла.

Фазу Алиева

«Сын имеет, конечно, право выбирать себе жену, но ведь и отец, оставляющий все свое счастье в достойном потомстве, вправе участвовать хоть советом в таком деле».

У. Шекспир

Внашем ауле Гиничутль был обычай сватать девочку уже тогда, когда ей давали имя. Называлось это «оставить метку», и другая семья уже не могла просить ее руки. Иногда бывало, что будущий муж девочки, которая еще кормилась материнским молоком, старше нее на лет десять. «Метка» стоила недешево: родители будущего мужа в каждый мусульманский праздник носили подарки в дом будущей невесты. Обязательными в этом ритуале были поднос с ореховой халвой, поднос с мучной халвой, большой пышный чурек (хлеб округлой формы) и главное – платок или отрез на платье. Аульчане ходили друг другу в гости, чтобы посмотреть, что принесли невесте. Надо сказать, что подобное сватовство редко расстраивалось, ведь девочке с пятилетнего возраста внушали, что у нее уже есть жених и она выйдет замуж именно за него.

Я тоже была засватана таким же образом, как и мои ровесницы. Мой будущий муж был на 15 лет старше меня. Бабушка твердила, что в ауле нет другого парня, за кого могли бы меня выдать замуж: девушка из ханского рода должна соединить свою судьбу с юношей того же рода. Но этот рассказ не о моей жизни, поэтому прямо перехожу к главному повествованию.

Наш родственник Омардада собирался уже женить своего сына Мурада. У него тоже была невеста, засватанная с колыбели. Но времена изменились; Мурад уехал учиться в Махачкалу. Позднее его невеста тоже поступила в медицинский институт. Услышав, что Мурад приехал с красным дипломом, наша мама по обычаю приготовила халву, и мы пошли поздравить и приветствовать Мурада. Подойдя к дому, мы услышали доносившиеся с балкона Омардады взволнованные голоса. Громко покашляв, мы все же вошли в дом. Сидели Омардада, его жена Халун, а Мурад беспокойно ходил по большой комнате. Ярко горел очаг, и аромат сушеного мяса предвещал вкусный ужин. Мурада трудно было узнать. Из толстого краснощекого мальчика он превратился в высокого стройного парня, густая черная шевелюра украшала высокий лоб. А одет он был, как дипломат, идущий на переговоры, – белая рубашка, черный галстук, строгий костюм.

– Как хорошо, что вы пришли! Мы говорили о будущей свадьбе Мурада. У меня давно все готово. Но из-за учебы и жених, и невеста просто перезрели. Не случайно наши предки говорили: «Перезрелый плод падает с дерева и гниет под его тенью».

Мурад сдержанно улыбался, он был воспитанным юношей, перебивать родителей не смел.

– Когда я собирался жениться на Халун, отец мне сказал несколько слов, мне их хватило на всю жизнь! – Омардада встал, говоря эти слова. Таким образом, он выразил уважение к памяти отца. – Знаешь, сын мой, какие это были слова?

– Нет, отец, откуда мне знать, ты мне об этом никогда не рассказывал.

– Он сказал, что женитьба – очень серьезный шаг, что женщина – это сгусток тайн; в ней сидят и ангел, и шайтан, поэтому сразу на нее надо надеть три уздечки, крепкие и колючие. Первую можно снять, когда она родит несколько детей, не меньше четырех, вторую – когда появятся внуки, а третью – когда ее опускаешь в могилу.

– Отец, а я уже надел на свою возлюбленную Айшат десять уздечек любви и восхищения.

– Какая еще Айшат!? Твою невесту зовут Маржанат! – подпрыгнул Омардада.

Вскочила, размахивая руками, и Халун:

– Оказывается, он в Махачкале не только учился.

– Времена меняются, отец, завтра четверг, и я сказал Айшат, что вы приедете к родителям, чтобы официально сватать ее за меня.

– Халун, слышишь, мы должны еще идти сватать ее!

– Слышу, честь твоей голове, что же нам остается – сын так хочет!

– Я вижу, что мои уздечки тебя не очень-то давили, Халун! – вздохнул Омардада и, подняв руки, обратился к Аллаху: «Образумь нашего сумасшедшего сына!»

– Да успокойтесь вы, теперь молодежь стала другой! – сказала моя мать и тихонько вышла, и я за ней. По дороге мама с усмешкой на лице произнесла:

– Бедный Омардада, он думал, что надел на Халун уздечки, но она опередила его: «Честь твоей голове, честь твоей голове», – вот так ласково приручила его, потому через каждое слово он и говорит: «Халун так сказала, Халун так хотела…»

А я шла и про себя читала стихи, услышанные на одной свадьбе, и Мурад казался мне настоящим героем.

Коль нет, мужчина, у тебя в груди

Огня любви и в сердце страсти нет, —

То я скажу, и ты не осуди,

Напрасно ты явился в этот свет.

Ты, как арба, упавшая на дно,

Корабль, забывший, как течет река,

Хурджины, опустевшие давно,

Ножны, не обнимавшие клинка.

Колючая тоска

Я легкой жизни не искала, —

Руками, Господи, прости,

Преграды, что подобны скалам,

Я разрушала на пути.

Я в парк войду в нарядном платье,

По-царски сяду на скамью.

Ужель не в силах растоптать я

Тоски зеленую змею?

Фазу Алиева

«Даже боль, порожденная тоской, менее невыносима, чем сама тоска».

Д. Леопарди

Острее, чем колючей проволкой, сжимает мою душу тоска. С годами она все яростнее проникает в каждую клетку. Тоска бывает и в молодости, но она разноцветна, разнолика. Светла тоска человека по родине, оказавшегося на чужбине, благородна тоска влюбленных, разлученных злыми языками – клеветой. Но, оказывается, есть липкая тоска старости живущих в одиночестве. Тоска в молодые годы – весенний утренний туман, она быстро растворяется, исчезает. Небо становится ясным, земля чистой, сердце звонко бьется, мысли углубляются в философию жизни. Совсем другая тоска старости, когда бывший полным дом опустошается, дети разлетаются в разные стороны, свивают свои гнезда. Остается одиноким тот из старших, кому Аллах продлил жизнь. Вот тогда тоске раздолье; все, что подспудно копилось годами, завоевывает пространство души и сердца… Я широкими шагами хожу по комнате и читаю:

Чего страшусь я видеть в предстоящем

Всего сильней? Чужими – небеса,

Пустыни – зыбки, поле – неродящим,

Потухшими – любимого глаза.

Угрюмый лес, молчащий на рассвете,

Без птичьих гнезд, без радостей в душе,

И молодость, которая уже

Не верит больше ни во что на свете.

Нет! Это не то, эти строки питают тоску. Лучше я открою окно и буду раздавать радугу.

Не помню сказок вовсе,

Забыла их давно.

Взрослеет на колосьях

Молочное зерно.

А дождик, словно жемчуг,

На нитке разрывается

И мне в подол, как жемчуг

Рассыпанный, ссыпается.

Ах, что я буду делать

С ее семью цветами?!

А может, взять на память

И, как браслет, надеть?

Или кольцо на палец?

Иль в уши радугу продеть —

И прозвенеть серьгами?

И тоска падает израненная, а я все громче и громче читаю любимые стихи – и свои, и всех поэтов, которые вместе со мной шли по жизни, деля мои радости и облегчая мои печали, даря мне мудрость и забирая пустую суету обыденности. Как горда я своей причастностью к поэтическому цеху! Как счастлива осознанием своей принадлежности к тем, кто «глаголом жжет сердца людей»! Поэт – пророк, и если истинно его предназначенье, то он сможет противостоять всему. Величие человека – в силе духа, а дух – категория вечная и незыблемая.

Я создала свой духовный мир

Ах, до чего же черна стояла туча,

Как будто бы решая – как ей быть:

Иль грохотом обрушиться, иль лучше

Слезой обиду из души излить.

И набралась терпенья для решенья:

Почти беззвучно слезы потекли —

Доверчивые слезы утешенья —

В подол зеленый матери-земли.

Фазу Алиева

«Все воды высохли, и воды обмелели. О чем мне ангелы сегодня ночью пели?»

Инна Лиснянская

Человек, который испытал много горя, искренне сочувствует и горю других, понимает, как это тяжело пережить. Потери близких – как незаживающие раны в сердце, тем более если человек переносит свою беду молча, не ропща, не жалуясь. Я не верю пословице, что время – лучший лекарь. Нет. Оно без устали все глубже и глубже разъедает сердце.

На двадцатый год в день смерти моего сына Али я думала: «Наверное, так невыносимо тяжело мне не было даже в первый день его гибели»…

Снова черная, колючая туча, разрывая мою грудь, устремилась на тропинку, ведущую к кладбищу. Тут появилась одна могила – рядом с Аликом покоится и мама. Я услышала раскаты грома в своем сердце, и слезы крупными горошинами покатились по моим щекам. Я потеряла счет времени, солнце ушло за горы. Небо стало темно-синим, и шаги мои стали легкими, что-то тяжелое словно вытекло из меня слезами. Гроза, которая прошла во мне, успокоила, разогнала мрачные горькие мысли; у меня родилось ощущение, что она вернула меня в детство; и я поняла, что это мама распростерла надо мной свое благословение, защищая кровоточащее сердце своей дочери.

Я еще маленькая… Мама ведет меня за руку на сенокос. Издали я слышу симфонию: «Зин, зин, зин!» Люди уже работают, смеются, шутят; воздух чуть влажный, ясное-ясное небо. Где трава, как говорится, высокому – до груди, а низкому – до бороды, размахивая косами, работают мужчины. А чуть ниже, присев на корточки, тихо напевая, косят женщины. И за нами остаются чистые, как бритые головы, полосы.

– Девушки, – кричит Субханат, – здесь гнездо птицы.

Все бегут туда и видят островок нескошенной травы. Две птицы с тревожными криками начинают кружить над гнездом, над головами женщин.

– Видите, даже птицы берегут свой дом! – вздыхает Субайбат. – Боятся за своих птенчиков.

– Эй, если хотите мед, идите сюда, я нашла гнездо пчел, – кричит Айшат.

Мы, дети, бежим на зов. Нам всем на ладонь кладут искрящиеся, сверкающие золотом маленькие клеточки меда.

Недалеко кипит большая кастрюля, и еле уловимый дым рассеивается, не поднимаясь высоко. Я настолько была охвачена воспоминаниями о сенокосе, о песнях жаворонков, о птичьем гнезде, об искрящихся каплях меда, застывших в золотых клеточках, опьянена ароматом цветов и вянущих трав, что забыла, что возвращаюсь с кладбища. Я чувствовала, что мою маленькую руку держит мозолистая рука матери, и слышала голос бабушки.

На поляну эту пеструю

Выходите – будет сено!

Пусть косой, как бритвой острою,

Травы срежутся мгновенно.

Пусть приход косы непрошеной

Не осмыслится цветами.

Пусть трава, что будет скошена,

Станет пышными стогами.

Легкими косите взмахами,

Пусть ладонь не жгут мозоли,

Пусть под кофтами-рубахами

Спины не горят от боли!

Я создала свой духовный мир – мир светлой печали с дождем слез, и мне помогла в этом мама. О Аллах, сколько всего под этим суровым могильным камнем – вся мамина жизнь, все ее горе и все ее радости уместились и покоятся здесь. Спасибо тебе, что каждый раз я ухожу отсюда, как после сенокоса, держась за мамину руку. А выплаканные мною слезы пусть вырастут на могилах моего сына Алика и маминой – цветами.

Жизнь, ты отучи меня страдать

Прозрачная ложится пелена

На свежий дерн и незаметно тает,

Жестокая, студеная весна

Налившиеся почки убивает.

И ранней смерти так ужасен вид,

Что не могу на божий мир глядеть я.

Во мне печаль, которой царь Давид

По-царски одарил тысячелетья.

Анна Ахматова

«Когда вы печалитесь, взгляните в свое сердце и вы увидите, что воистину вы и плачете о том, что было вашей отрадой».

Х. Джебран

Иногда бабушка, как бы размышляя вслух, тихо говорила: «Когда Аллах раздавал печаль, самая большая доля попала, наверное, в наш дом. Алхамдулилла, Аллах, видимо, такая у меня судьба, и я, твой верный раб, покорно принимаю ее, никому не жалуясь».

Чем дальше уходит прошлое, тем понятнее и доходчивее становится то, что бабушка говорила. И мне сейчас кажется, что кровь моя насыщена печалью, удивительно, ведь и радости, наверное, были, но их не вспоминаешь. Не знаю, когда я впервые почувствовала эту жгучую печаль. Хоть и смеяться я любила, но даже в эти минуты что-то острым железом царапало мое сердце, звало в одиночество…

Кладбище аула находилось в ста шагах от нашего дома; я убегала туда, ходила вокруг – одна зайти на кладбище я боялась. Мне виделся тот роковой день, когда мужчины несли на плечах мали (носилки), где лежал, покрытый черной буркой, мой отец. И печаль заполняла мое сердце, сжимая каждую клетку и останавливая дыхание. В своем одиночестве я не хотела никого видеть, я слышала печальный шелест кладбищенской травы, смотрела на могильный камень и уходила мыслями в тот вечер, когда замирала на сильных отцовских руках.

Почему я искала одиночество и почему печаль стала моим вторым «я», не знаю, когда я смотрела на бабушку, мне казалось, что из ее глаз льется вечная печаль и она находит пристанище именно в моем сердце, что ее горячие вздохи сжигают мою душу. Я вспоминала ее рассказы о неожиданной беде – революции, что разрушила все на своем пути. В ее роду не осталось ни одного мужчины: одних убили, других отправили в ссылку. Но она все равно благодарила Аллаха и просила после каждого намаза, чтобы он берег ее двух братьев. Она не знала, где они, хотя чувствовала, что братья живы. Как бы тяжело ни было бабушке, она никогда не жаловалась.

Однажды к ней пришла соседка и начала жаловаться, что они купили корову, но оказалось, та дает мало молока, а те, кто продал, назад ее не забирают. «Вот от переживаний несколько ночей не сплю», – вздыхала гостья. «Все Аллах разумно распределил, Айшат, в молоке твоей коровы, значит, очень много жира. Посмотри на него, там будет толстый слой сливок, а если ты вскипятишь кислое молоко, то получится хороший творог. Скажи Аллаху алхамдулилла и сбивай молоко в масло, останешься довольна», – ответила спокойно бабушка, но я чувствовала, что она думает о чем-то другом; она смотрела вдаль и вздыхала. Айшат еще долго говорила о неудачной покупке, но бабушка ее уже не слышала, ее темно-карие глаза несколько раз меняли цвет, видимо, у нее в душе бушевала буря. Но что бы с ней ни происходило, она, как было принято в ауле, до ворот проводила гостью и напутствовала: «Дай, Аллах, чтобы худшего нам не пришлось терпеть, алхамдулилла!»

Бабушка села на свою подушку в углу веранды и взяла в руки платье Нуцалай, которое латала разными лоскутками, и я видела, как дрожали ее тонкие руки. «Не вижу, – сказала она вдруг, снимая очки, и заплакала. – Ты понимаешь, внученька, сколько мне пришлось пережить, сама сирот растила, единственное то, что мои братья не давали мне нужду почувствовать. И вдруг за несколько дней разрушился наш аул, увели всех мужчин: моего дядю, генерала царской армии Кайтмаза Алиханова, и трех его сыновей, их трупы привезли в чужой аул, а судьба двух моих братьев никому не известна. Мы, как нищие, скитались из аула в аул. Нас приютила одна семья в селении Карата – четыре года все женщины нашего рода жили у них. Вернулись в аул, а там одни руины, трудились день и ночь, купили теленка и ягненка, киркой и лопатой копали, маленькие огородики делали. Мансур, который во время революции был маленьким, уцелел, вырос, и вдруг война. Что только я не испытала, но никогда никому не жаловалась, не плакала, а Айшат пришла ко мне плакать: видишь ли, ее корова мало молока дает».

Я первый раз видела, чтобы бабушка так плакала, я обняла ее и тоже стала плакать.

– Не надо, не успокаивай меня, внученька, иногда слезы очищают, после них душа светлеет, будто радуга всеми цветами осветила ее. Печаль камешками собирается, и, когда становится большой скалой, трудно бывает ее нести. Поплачешь, легче становится. Иногда я думаю, что печаль бывает разная: одна печаль очищает человека, а другая камнем падает в сердце и душу, и слезы высыхают там, где-то на дне; хочешь плакать, но слезы не идут, сердце кровоточит, а глаза сухие. И эта печаль съедает человека, как ржавчина железо. Алхамдулилла, Аллах, пусть хуже не будет.

Я запомнила все слова и поступки бабушки, но истинный их смысл понимала с годами. И моя жизнь складывалась трудно; ведь сиротам самим приходится прокладывать дорогу, для счастливчиков они люди второго сорта. Если своим трудом и целеустремленностью они отличатся, то им завидуют самой черной завистью. В моей сознательной жизни, особенно с того дня, как я начала писать стихи, печаль всегда жила во мне, но слезы растворяли ее – я могла плакать. Теперь я понимаю, что имела в виду бабушка, когда говорила: «Можешь плакать, легче становится».

Я иду в одиночестве по парку, останавливаюсь около каждого дерева, слышу шелест листьев: «Плачь, плачь, легче будет». Но слезы не идут, я там, в горах, я держу за руку своего первенца Али, который лопочет что-то своим смешным детским языком.

Какое это было счастье! Но Аллах взял его к себе в самом расцвете молодости. Внутри меня не печаль, а иссушающий, всепоглощающий огонь. Я хочу плакать, кричать, но не могу… Я держу за руку Алика, и мы бежим по зеленой лужайке. Я понимаю, что меня мучает то, что не так давно было радостью, меня съедают превращенные в камни слезы.

Я никогда не думала, сынок,

Какою без тебя земля предстанет,

Но часто думала, что с нею станет,

Когда покину землю я в свой срок?

Я представляла: над моей могилой

Стоишь ты, молча голову склонив,

И слышишь, как молю из бездны стылой

Аллаха я о том, чтоб ты был жив.

Вестница смерти

За утешеньем к людям никогда я

Не шла сама – они ж, коль что не так,

Идут ко мне. К примеру, вся в слезах

Явилась женщина немолодая,

Колечко потерявшая свое —

Три грамма драгоценного металла…

Я сына потеряла, но ее

Заботливо и долго утешала.

Фазу Алиева

«Терпение – это искусство, лучшая религия».

И.Гете

Уже сгущались сумерки, когда я с дальнего родника возвращалась домой. Каждый день я ходила со своим маленьким кувшином на дальний горный родник, чтобы набрать воды для питья. Этот родник считался святым; сам небольшой, он давал всему аулу для питья воду – чистую, как козьи глаза, и холодную, как лед. Пьешь, набрав в пригоршни, и чувствуешь, как она проникает в каждую клеточку; и человек становится легким, крылатым. А для других нужд в ауле была в избытке другая вода. Не знаю, почему аульчане ходили за водой или на рассвете, или в сумерках…

Поднимаясь на последнюю ступеньку, я услышала какой-то незнакомый птичий голос, похожий на плач, оглянувшись, увидела, птицу. Она была маленькая, лохматая, с большой головой и огромными глазами. Но что-то пугающее, настораживающее было в ней. Она продолжала печальную песню, не обращая на меня внимания.

– Бабушка! Бабушка! Там какая-то птица плачет, – вошла я в комнату, снимая со спины кувшин.

– Наверное, крыло сломала! – выбежала бабушка и, увидев птицу, воскликнула:

– Вабабай, это же сова! Аллах, зачем ты ее опять к нам привел?

Подняв руки, бабушка, начала читать молитвы. А я сняла платок и, размахивая им, хотела выгнать сову.

– Нельзя, оставь ее, Фазу, потом она сама улетит.

Бабушка поспешно села на молитвенник. Я вошла в коридор и слышу, что бабушка плачет, приговаривая: «Аллах, сжалься над нами, за семь дней до гибели отца этих сирот она тоже прилетала и долго пела свою скорбную песню; на этот раз она принесет нам счастье. Аллах, отдали от нас горе, защити молодые жизни…»

Когда я вошла, бабушка продолжала читать молитвы, но я бросилась к ней, обняла и зарыдала.

– Бабушка, сова! Это же вестница смерти?

– Тьфу тебе на язык, это ночная птица; днем она не видит, поэтому она летает в ночи. Успокойся, моя ласточка, Аллах милостив. Иди, посмотри, не улетела ли сова.

Я шла, и ноги мои дрожали, все внутри собралось в один тревожный комок. Вытирая кончиком платка слезы, я вышла – совы уже не было. Но боль съедала меня, я боялась, что мама умрет.

– Она улетела, бабушка! Скажи, моя мама умрет?

– Она с эти горем и улетела, иншаалла!

Бабушка подняла голову от молитвенника и тихо сказала:

– Ты маме не говори, что сова навестила нас, поняла?

– Поняла, бабушка!

У меня несколько дней болел левый бок; когда мама была дома, я от нее не отходила ни на шаг, все время смотрела на нее, а когда не могла сдержать слез, уходила в другую комнату.

Прошло дней десять-двенадцать, ночью я проснулась от разговоров и увидела такую картину: мама плачет, бабушка сидит у печки, а мой младший брат Магомеджавгар мечется на своей постели. Когда я подошла поближе, мне показалось, что я у горящего очага – такой от него шел жар.

– Быстро иди, Фазу, разбуди Гайдара. Пусть он срочно едет в больницу за врачом, Магомеджавгар тяжело заболел.

Я пулей полетела к дяде Мансуру и разбудила их. Моя мама санитаркой работала в больнице, где главным врачом была Сенкевич Раиса Петровна. Доктор очень любила мою маму и всегда помогала нам.

Она приехала и без долгих разговоров распорядилась:

– Быстро в больницу!

– Что с ним? Что с ним? – повторяла мама.

Мы все, кроме двух маленьких сестер, поехали вместе с мамой в больницу. Два дня он не приходил в себя, а на третий день на рассвете умер.

– Это сова! Это сова! – кричала я.

– Здесь, что, сова была? – схватила мама меня за руку.

– Была, мама, была, но бабушка запретила тебе говорить.

– Ах, проклятая вестница смерти, перед гибелью Али она тоже прилетала! – начала кричать мама.

Мне иногда думается, что я рождена переживать и страдать. Когда я вспоминаю о пережитом, уже не проливаю таких обильных слез; видимо, под тяжестью могил они ушли слишком глубоко. Не дай Аллах никому нести в себе могилу любимого сына. Одно сознание, что я больше никогда не увижу его сияющее лицо, не услышу его звонкого смеха, точит меня изнутри.

Странная эта вещь – смерть, понять ее невозможно. Были бабушка, папа, мама, братья, муж, сын Али. Их уже нет. Я осталась как без крыльев, томимая тоской. Ищу одиночество, чтобы наедине с собой тихо читать стихи.

Забудьте ту, какою я слыла,

Забудьте ту, какою я была, —

На белом свете нет ее в помине,

Как нет и дня вчерашнего отныне,

Как нет травы на скошенных лугах,

Как нет воды в иссохших родниках

И дерева в безжизненной пустыне.

Осыпавшийся цвет невозвратим,

Ушел мой сын, и я ушла за ним,

Была огнем я, а не тусклым дымом,

Жар-птицею, гордящейся своей

Крылатой долей, Медом для друзей,

Для недругов мечом неотразимым.

Мне память эта нынче не мила —

Забудьте ту, какою я была,

Нет крыльев у меня, исчезла сила,

Поникла я, пройдя через грозу,

И прежнюю веселую Фазу

В себе без всякой жалости убила.

Это было в тот год

Как-то утром на опушке тихой,

Заслонившей дальний окоем,

Встретилась я с робкой оленихой,

И насторожились мы вдвоем.

Но порой бывает, как в тумане, —

Что со взгляда первого в крови

Возникает искра пониманья,

А не только смутный зов любви.

И о страхе сразу я забыла, —

Скорбное изящество храня,

Олениха молча и уныло

Сквозь листву смотрела на меня.

Столько в этом взгляде было боли!

То ли олененок пал в лесу,

То ль ушел олень по доброй воле

И унес могучую красу.

Фазу Алиева

«Нет в мире лучшего взаимопонимания, чем между двумя подобными скорбями».

О. де Бальзак

Как метко заметили мудрецы, скорбь безгранична, радость же имеет пределы. А есть особая, колючая, вечно горящая внутри скорбь у человека – скорбь по потерянному ребенку. Первые несколько дней мать, потерявшая ребенка, бывает как в горящем очаге. Она еще не осознала, что случилось, она еще не до конца поняла, что произошло. Она слышит, что говорят люди, но дальше кожи их слова не идут, не входят в сердце. Слова соболезнования, исходящие от окружающих, ее раздражают так, что просто хочется кричать, безумствовать, куда-то убежать, бежать и бежать, чтоб только не слышать эти горькие слова…

Когда погиб мой сын, тяжелее всего мне было слышать утешительные слова людей. Понятно: они хотели умным, мудрым словом хоть немного облегчить мое горе. Но это горе скорби не изо льда – это скала на скале. Как бы солнце ни спускалось ниже, она не растает, не осядет, а, наоборот, все глубже проникает в сердце, будет давить на душу, соберет воспоминания…

Однажды, когда я была в трауре, в поисках одиночества я пошла по лесной тропе… Вдруг повстречалась олениха. Она не испугалась, не вздрогнула, так и продолжала стоять с опущенной головой.

– Скажи, скажи на своем лесном языке, какая кручина тебя гнетет, я пойму, красавица-олениха? Ты ищешь маленького олененка, может, и найдешь? Я же зову: «Али! Али!» – и знаю, он никогда не ответит. Я его уже никогда не встречу. Ты меня понимаешь, олениха, только не подходи ближе – ты можешь вспыхнуть тем скорбным огнем, что у меня внутри.

Олениха чуть подняла свою опущенную голову и посмотрела на меня внимательно и грустно. Я до этого никогда так близко оленя не видела. Какая красота! Какая осанка! А глаза – два прозрачных озера. В их глубине я увидела черные скалы и поняла, что они никогда не растают. Вижу, что олениха потеряла олененка. Она, наверное, тоже видит в моих глазах такие же навечно застывшие черные скалы скорби и горя.

Я первая не выдержала и крикнула: «Али! Али!» – и слезы ручьями потекли по моим щекам. Олениха вздрогнула, напряглась, потом опять опустила голову, а когда вскоре она ее подняла, мне показалось, что в ее прекрасных, печальных глазах стоят слезы.

Не знаю, сколько мы стояли, безмолвно выражая друг другу сочувствие… Когда я уходила, олениха, сохраняя небольшую дистанцию, шла за мной до самой дороги. И потом много дней, убежав от людей, я ходила туда, где встретилась с оленихой. Она будто меня ждала, и мы без слов смотрели друг на друга. А потом я начала читать ей свои стихи, посвященные памяти сына. Мне казалось, что она понимает каждое слово.

Однажды, когда я прочитала стихотворение «Хищница», олениха вытянула шею, подняла голову, и мне показалось, что она застонала.

Оглядчиво жизнь моя движется,

Тревожно мое бытие.

Неужто судьба моя – хищница,

А я – лишь добыча ее?

Но хищница эта особая:

Не плоть ей нужна, а душа

И улицей, а не чащобою

Крадется, неслышно дыша.

То радость надежды оттяпает,

То сладкие слезы любви,

То вырвет незримою лапою,

Благие сомненья мои.

Мне ль знать ее планы жестокие,

Ведь только пред фактом беды

Я вижу ее неглубокие,

Но полные крови следы.

Возможно, мне показалось, что олениха понимает мои стихи, полные боли и скорби… Что только не бывает с человеком, убитым горем!

Кто мне подсказал?

Моя грустная мама, как грустный рожок,

Моя легкая мама, как легкий снежок,

Моя нежная мама, как утром роса,

И веселая мама, как птиц голоса.

Тает мама моя, как под солнцем снега,

Леденеет она, как под снегом река.

Верящая моя, любящая моя,

Что ты не сделала, сделаю я.

Дети твои не боятся тревог,

Битвы, труда, бесконечных дорог.

Фазу Алиева

«Раскаяние – это слишком поздно приходящее сознание».

Э. Фейхтерслебен

Верить в это трудно, но это было именно так. Тот день для меня был очень насыщенным: приняла много посетителей с заявлениями, и еще на встречу со мной приехала с кутана группа школьников с учителями. Они читали мои стихи, и я читала, вопросы, ответы, и я вернулась домой очень уставшая. Когда начала ужинать, меня осенила мысль: может, мама тоже хочет кашу из кураги? Часом раньше я ей звонила, она сказала, что чувствует себя хорошо. Не знаю, как это объяснить, как будто кто-то управлял моими руками, я положила кашу в пиалу, обильно полила урбечом, завернула и пошла к матери. Все это я делала так спешно, будто с моего пальца упало колечко и оно катится с горы вниз. Острая боль охватила мое сердце: я испытывала потребность сказать матери: «Прости меня, я была своенравная дочь…» Моя мама была жесткой женщиной; не помню, чтобы она когда-нибудь прижала меня к груди, обняла, приласкала. Всегда находила, к чему придраться, за что поругать. Хотя в течение каждого дня я маме звонила по нескольку раз, спрашивала, не нужно ли чего, что она ела, кончились ли ее лекарства, я через день прямо с работы ехала к ней. Первое, что я делала, я целовала каждый пальчик ее руки. Мама улыбалась и говорила: «Вот так она меня целует, а я говорю: «Мои руки похожи на высохшие, упавшие с дерева ветки, неужели тебе не неприятно?» Когда я слышала эти слова, я плакала: «Что ты говоришь, мама!»

В тот вечер мне не хотелось уходить от мамы. Приехали мои сестры, живущие в Хасавюртовском районе, они купали маму, убирали в доме, каждый раз привозили ей свежие продукты. Не знаю – почему, но в тот вечер я решилась на разговор, который давно держала в себе.

– Мама, я давно хотела попросить у тебя прощения, я тебе доставила много хлопот, все делала, как я хотела.

– Во всех твоих упрямствах виновата, доченька, я. Прожила я трудную жизнь, сама сиротой росла и самой пришлось растить четверо сирот. Не знаю, как перед Аллахом ответить за твое замужество; каждый день прошу у него прощения. Перед моими глазами та картина, как ты еще совсем ребенок – не было тебе и 15 лет, убежала на кладбище и, держась за могильный камень отца, кричала: «Я замуж не хочу, я хочу учиться! Защити меня, папа!» Но я тебя уговорила, выдала за человека, который на 15 лет был старше тебя. Ты меня прости, доченька.

Мама плакала, обнимая меня, и я плакала вместе с ней. Мама никогда не жаловалась ни на что, а из своей нелегкой жизни часто вспоминала смешные случаи… Я ушла домой, а на другой день, разговаривая, сидя на диване, мама умерла. Ей было 92 года… Удивительно: кто же подсказал моему сердцу днем раньше помчаться к ней, чтобы сказать: «Прости, мама!»

Хаписат Магомедовна, мой друг, когда пришла на соболезнование, стала утешать меня, хотя я держалась, уговаривала себя: дай, Аллах, каждому дожить до 92 лет, но боль в сердце не утихала.

– Фазу, у матерей не бывает возраста; говорят, что только в тот день, когда мать закроет глаза навсегда, у детей из сердца падают цветы души в ее могилу. Мне очень жаль тех, кто уже похоронил своих родителей, еще больше жалею тех, кому это еще предстоит пережить.

– Да, Хаписат Магомедовна, я чувствую, что цветок моей души с корнем вырван болью и скорбью по матери, и я уже не дочка ее и уже совсем осиротела, – ответила я.

В безумствующем мире этом,

Где град свинца уже давно

Расправился с медвяным цветом,

Тебя оплакивать грешно.

Ты в ранней роздыми весенней,

Душой спокойна и светла,

Легко, без страха и мучений,

В своей постели умерла.

Не я ль глаза тебе закрыла,

Прочла Коран – лицом к лицу —

И, как невесту, обрядила

Тебя к небесному венцу?

Давайте тех солдат оплачем,

Оставшихся без похорон,

Кто смерть нашел в бою горячем

И не был с миром погребен.

О, сколько в мире матерей

Платков не сбрасывают черных,

И вдовье горе все страшней…

Мать успокоилась в могиле,

И ты, Аллах, судящий нас,

Прости нам слезы, что пролили

Мы над усопшей в горький час.

Она одна на всю округу

Нам заменяла до конца

И бескорыстную подругу,

И милосердного отца.

Кого печаль поныне гложет,

Кто опустил в могилу мать,

Тот нас понять, наверно, сможет

И наши слезы оправдать.

А тем, кто, мать свою лелея,

Со страхом ждет разлуки с ней,

Скажу, их загодя жалея:

Не может часа быть черней.

Очень часто Аллах мне подсказывает, что надо спешить и тут, и там, сделать то и другое дело. Алхамдулилла, я успела сказать матери: «Прости!»

Хромая Хатун

Мне главный принцип четко ведом,

Всегда он в силе и везде:

Коль чьим-то радуешься бедам,

То сам окажешься в беде.

Коль ты другого оклевещешь,

Сам оклеветан будешь ты.

Фазу Алиева

«Существуют лишь два смертных греха: злость и эгоизм».

Р. Хаммерлинг

Все ее называли хромая Хатун. Она была маленькая, толстая и хромала, качаясь налево и направо. Лицо у нее было как у мадонны, жемчужным блеском сверкал лоб, глаза горели, будто в каждом из них навсегда поселилось солнце и никогда тучи к этим солнышкам не приближались. Увидев издалека идущего навстречу человека, она улыбалась, сверкая ровными белыми зубами; с каждым здоровалась первой. Казалось, что она никогда не думала о своем физическом недостатке. В ауле ее все любили и рассказывали о том, как мачеха безжалостно поступила с ней.

Мать ее умерла, когда ей был всего один год. Отец Хатун, Сай-пудин, был видный, красивый, трудолюбивый мужчина, потому этот вдовец стал желанным женихом многих девушек и женщин. Больше всех старалась соседка Калимат, у которой было три дочери на выданье. Они часто брали к себе маленькую Хатун. Стирали ее одежду, купали, кормили, и Хатун сильно привязалась к ним. Отец Хатун ровно год выполнял все мусульманские адаты, поставил жене надгробие из хорошего камня и решил жениться. Наблюдая, как дочка привязалась к семье Калимат, он решил жениться на ее старшей дочери – Сухайнат, которой было почти под тридцать.

Пока новоявленная жена не родила первого сына, она относилась к Хатун терпимо, при муже называла ее доченькой. А когда появился сын, детство Хатун кончилось: мачеха не выпускала ее из дома. Девочка стирала пеленки, качала колыбель, ухаживала за братишкой. Росла Хатун красивой, длинноногой девочкой, у нее было красивое лицо, черные блестящие волосы. Но мачеха не давала им подрасти – все время подрезала. Хатун была умная, тонкой души девочка: она все понимала и очень страдала; она реже стала смеяться, и все время перед ней сиял придуманный образ матери. Между тем Сухайнат родила и дочку – Джавгарат.

Хатун любили все, она не умела просто ходить – все бегала, порхала с кувшином у родника, с граблями или серпом в поле. Казалось, что она несла с собой радугу и раздавала всем ее цвета. А дочь Сухайнат была маленького роста и почему-то все время зевала; с людьми она говорила мало, а на лице всегда недовольное выражение, как будто все окружающие были ей чем-то обязаны, а она – никому и ничего.

Не знаю, я сама не видела, но весь аул говорил об этом. Однажды под вечер Сухайнат послала Хатун на мельницу принести оттуда мешок уже смолотого зерна. Сайпудин в это время был в горах с отарой. В большинстве горских домов сначала делают временные лестницы, пока подготовят камень, служат деревянные. У этих лестниц бывают толстые, широкие ступеньки, и никакой опасности по ним подниматься не возникает.

В тот вечер все были дома, кроме Хатун, которая должна была вернуться с мельницы. Вдруг раздался страшный крик, на крик выскочила Сухайнат и прибежали все соседи. Они увидели, что на лестнице сорвалась одна ступенька и Хатун лежит без сознания на острых камнях, что были под лестницей. В то время в ауле не было даже фельдшера, поэтому пригласили кузнеца Гаджидаду, который, считалось, все знал. Он покачал головой и сказал: «Здесь только Аллах может помочь». Кто-то на арбе отвез девочку в больницу крепости Арани. Сразу же послали гонца в горы сообщить о происшедшем отцу. Самое странное было то, что, когда Сайпудин захотел посмотреть сломанную ступеньку, потому что он знал – лестница была добротная, крепкая, устойчивая, ее не нашли.

Долго лежала Хатун в больнице. Сначала она еле-еле двигалась на костылях, потом с палкой. Она сразу стала какой-то маленькой, бедра раздобрели, как будто на каждом из них лежали полные мешки соли, ноги укоротились и стали тонкие. Первое время она ходила мрачная, мало говорила и старалась прятаться от людей. Но постепенно стала отходить, перестала чуждаться людей, хотя предпочитала общаться не со взрослыми, а с детьми. О своем увечье говорить не любила. Когда шел сенокос или жатва, она выходила в поле, и за ней гурьбой мы, дети. Она медленно, обстоятельно и аккуратно косила, что за ней оставались чистые, как бритые головы, полосы. Иногда она ложилась на скошенное сено и, приложив ухо к земле, прислушивалась к чему-то.

– Девочки, послушайте биение сердца земли, столько мелодий в земле, наверное, корни каждой травинки, каждого цветка поют свои песни. Я люблю слушать эти мелодии, они раскрывают каждый клапан моего сердца. У меня не было бабушки, мать свою я не помню, и мне кажется, что земля поет мне колыбельную, и я ухожу в другой мир. Я люблю общаться с землею наедине. Бывают такие моменты, что мне кажется, что я травинка с корнем в земле, что я семечко в борозде, обязанное превратиться в колос. Но самое главное то, что эту мелодию я слышу, и когда ложусь спать, и когда просыпаюсь, будто меня она будит.

Она рассказывала такие вещи, что я стала тянуться к ней и тоже начала убегать в одиночество, чтобы слушать землю, приложив к ней ухо. Сперва я ничего не слышала, а потом научилась, и мне это очень нравилось. Однажды бабушка рано утром послала меня искать янтарные бусы, что забыла на меже нашей делянки. Травы и цветы были насыщены росою, и какой-то аромат, ранее мне незнакомый, обжигал мне ноздри; я была охвачена таким волшебным чувством, что забыла, зачем пришла сюда. И вдруг вижу: на нашей меже лежит Хатун и полузакрытыми глазами читает: «На заре молюсь на пестром коврике цветов и трав; щедро одаряй, Аллах, землю радостями. Пусть, как эти бутоны цветов, раскрываются навстречу заре ключами добрых вестей сердца людей; пусть радуется все живое; пусть ясный рассвет сметает зло и зависть с душ. Направь их делать друг другу добро, и чтобы дерево разрасталось гуще и гуще. Небо высоко и далеко, а земля близко. Земля дает нам хлеб и воду, без которых нельзя жить. Чем больше слушаешь песни земли, тем сильнее и мужественнее становится человек».

– Хатун, что ты здесь делаешь так рано? – подошла я.

– Каждый день, когда росою покрывается земля, я бегу в поле, а эти слова мне подсказывает земля, и, когда я произношу их, мне кажется, что нахожусь между небом и землей, и хочется петь так громко, чтобы услышал весь мир.

И она стала петь, а я слушала и словно воспарила над землей вместе с ней и ее чудесной песней.

Пусть всем день запомнится

Сделанным добром,

И пусть улетучиваются

Болезни и лень с сердец и душ людей,

Руки пусть будут проворными,

Ноги быстрыми, слова ласковыми,

Пусть Аллах прощает наши грехи,

Ограждая нас от злых дел и бед.

Голос у нее был звонкий, как у жаворонка, который старался выталкивать из себя песню с такой силой, что казалось, что эти звуки были больше, чем он сам. Я забыла, что бабушка меня послала найти янтарные четки, и тоже улеглась на мокрую траву.

– Давай молча послушаем песню земли! – сказала Хатун и закрыла глаза.

– Я ничего не слышу!

– Услышишь, только молчи и закрой глаза.

Я так полюбила Хатун, что постоянно искала с ней встречи. О своем недуге она никогда не говорила; когда шли куда-нибудь, хоть и сильно хромала, никогда от нас не отставала, смеялась громко, руки ее в работе легко порхали в траве, как птицы в небе.

Вместе с нами дружили еще две девочки – сестры Разият и Рабият. Они молча, разинув рты, слушали Хатун. Девочки были сироты; уже четыре года как умерла их мать, а их отец так и не женился. Кто бы с ним ни заговаривал о женитьбе, он отвечал: «Не хочу, чтобы мои девочки видели мачеху. Вот они подрастут, тогда посмотрим». Он часто во время сенокоса подходил к нам и смотрел, как его дочки учатся косить сено. Когда он подходил, Хатун молчала, будто в рот набрала воды. Однажды Магомед, улыбаясь, обратился к Хатун:

– Мои дочери дома все время говорят только о тебе: «Хатун слышит, как поют корни цветов и трав, она слышит мелодию земли». А почему, когда я подхожу к вам, ты молчишь?!

Вскоре в ауле пронеся слух, что Магомед женится на Хатун. Как бывает в маленьком ауле, одни говорили: «Зачем ему калека?», другие – что он делает это ради детей.

И однажды в прохладный весенний день люди увидели, как Магомед и Хатун, держа за руки девочек, шли к своей делянке. Были слухи, что мачеха Хатун – Сухайнат категорически была против, чтобы Хатун выходила замуж. Понятное дело, ведь она лишалась бесплатной, притом такой преданной прислуги – ведь Хатун умела делать все, и вся черная работа всегда лежала на ней.

Но Хатун все решила сама, она не оказалась, как говорится, орешком, который можно ломать между пальцами. Выбрав момент, она сказала своему отцу:

– Я выйду за Магомеда замуж, потому что хочу иметь свой дом, и, кроме того, у меня будут две дочери, то есть своя семья.

Отец не стал упрямиться и выдал ее замуж за Магомеда. Разият и Рабият просто расцвели: всегда чистенькие, ухоженные, с причесанными волосами, в выглаженных платьях, они бегали за Хатун: «Мама! Мама!» Магомед сразу будто помолодел, он рано вставал, занимался домом, скотиной, пахал, сеял, молотил, как положено семьянину. Если Хатун поднимала тяжести, он тут же бежал на помощь. Хатун как-то выпрямилась, стала передвигаться быстрее и часто говорила: «Ой, мне некогда, надо, пока Магомед придет, обед приготовить, он просил сегодня сделать чуду».

А однажды случилось удивительное. Состоялось сватовство дочки Сухайнат – Жавгарат, и ей в ночь ураза-байрам должны были от жениха принести подарки. Невестина родня готовилась встретить достойно женихову родню. И Хатун со своими дочками тоже готовилась к этому событию.

Вдруг раздался сильный крик – сельчане кинулись в дом Сай-пудина. Все увидели – около печки без сознания лежала невеста – вся левая сторона тела, начиная от головы, была залита кипящим маслом. Оказывается, Жавгарат нечаянно задела платком ручку кастрюли, в которой кипело масло для халвы. Кастрюля упала, и все масло вылилось на девушку. Несостоявшуюся невесту увезли на арбе в больницу, потом в Махачкалу. Целых два года ее лечили. Но она осталась калекой навсегда: половина лица обожженная – вся в рубцах, левая рука высохла. В ауле перешептывались: «И все же возмездие есть на земле, Сухайнат свою падчерицу сделала калекой, и Аллах наказал ее за это».

На горе я, как в седле

В долинах яростно-зеленых,

Где травы ласковее щек,

На тучах, звездами крапленных,

Луна раскидывает шелк.

Ее глаза, лицо и руки,

Мгновенно превращаясь в свет,

Летят, опережая звуки,

Мерцанья требуют в ответ.

И реки струями бряцают,

И кони сбруями трясут,

И всеми силами мерцает

Планеты голубой сосуд.

Фазу Алиева

«Искренность – источник всякой гениальности».

К. Берне

Унас в горах, а именно на Хунзахском плато, нет многоводных, глубоких рек, поэтому они текут быстро, легко, разбиваясь о скалы и камни, а многоводные реки текут не так шумно, они, как умный, мудрый человек, спокойны и неторопливы. А в этих шумливых горных речках, которые берут начало с высоких вершин, столько прелести, если суметь терпеливо и внимательно их выслушать – в них столько музыки, которая способна окрылить человека.

Я с самого детства любила горные реки и в то же время боялась их. У меня ни разу не хватило мужества искупаться в речке, но часами стоять на берегу и слушать ее музыку стало моей слабостью. Однажды я поднялась на снежную вершину, солнце, казалось, опустилось прямо на нее и грело своими теплыми лучами, эта любовь солнца не осталась безответной. Лед сначала будто вспотел, на нем появились капельки, чистые и прозрачные, как утренняя роса, а потом они, превращаясь в маленькие струйки, соединились, и я стала свидетелем рождения горных ручейков. А уже в низине маленькие ручейки стекались, образуя молодую речку.

Как мужественно она прокладывает себе дорогу, прыгая с камня на камень, как неукротимо она рвется вперед, сверкая под солнцем многоцветьем радуги! Речка не знает, куда она спешит, зачем шумит и гудит. Очутившись на краю пропасти, на миг останавливается, но не возвращается и в пропасть глубокую падает головою вперед, мгновенно превратившись в водопад. Дитя любви, солнца и льда – речка, которая соединила много чистых струек из-подо льда, не остановится перед пропастью. Падает, рождая величественный водопад. Я стою на краю пропасти и слышу уже не оглушающий гул падающей воды, не шум, а настоящую оркестровую музыку.

Вы когда-нибудь слушали музыку водопада? Если нет, то вы многое потеряли. В ней грозный Бетховен, трагичный Шостакович, в ней умирающий лебедь Чайковского, в ней все незабываемые мелодии наших предков, их зов на защиту родной земли, их клятвы верности и любви…

На Хунзахском плато четыре водопада, падающих в пропасть Цоботль. У каждого из них своя симфония, которую я унесла с собой.

Речка на все решается,

Речка летит наугад,

Над голубым столбом

Светлые – светлые капельки,

Ну, а на платье моем —

Темные – темные крапинки.

Когда мне очень трудно и тоска давит на меня, я мысленно поднимаюсь на ту гору и вижу, как солнце дарит любовь льду, и капелька за капелькой рождаются тоненькие ручейки. Им скучно в одиночестве, они соединяются, и рождается бурная, грозная горная река, которая, не задумываясь, может прыгнуть в пропасть. И как это прекрасно, что, стоя на улице или дома, я вижу эти водопады и слышу их симфонию.

Я на этой горе,

Как сама весна.

Я царица года —

Перед миром волна.

Кому ты не дорог?

Колокольчик мой лиловый!

Нет цветка, что мне дороже,

Столько раз воспетый мною,

Ты бесстрашен и красив.

Сам из каменного плена,

Ты на свет явился

Божий, Толщину породы скальной

Клювом крохотным пробив.

Ты на камне рос пустынном,

И с безмолвным обожаньем

Пред тобою на колени

Опустилась я тогда.

Фазу Алиева

«Больше всего цветов получает человек тогда, когда уже не может наслаждаться их красотой и запахом.

Э. Севрус

К себе это высказывание Э. Севруса применять я не могу, потому что я выросла в горах, где еще чуть выше полян лежат снега, а внизу цветет шиповник, раскрывают свои бутоны кажущиеся простыми, но величественные и гордые полевые цветы. Каждый из них несет людям что-то свое: аромат, дарующий радость, лекарство от какой-нибудь болезни, дарит нектар труженицам-пчелам, вдохновляя и притягивая их к себе. И сколько целебного несет человеку мед, полученный из этого нектара…

Я с детства имела целые поляны цветов! Мне их дарила земля, мое родное Хунзахское плато. Но с самого детства мне внушили старожилы, что рвать их нельзя, они растут не только для одного человека, а принадлежат всем, кто живет на этой земле…

Тогда, в раннем детстве, мне казалось, что это большой грех, если я сорву цветы. Не знаю, сколько мне тогда было лет, когда я уже полюбила все цветы, но однажды мы с бабушкой за лечебными травами поднялись высоко в горы. И вдруг я увидела на высоком твердом стебле синие колокольчики, которые, рассекая скалу, вырвались на свободу. Что-то светлое, сияющее разлилось в моем сердце, и этот свет проник во все мои клеточки. Я опустилась на колени и начала осторожно гладить колокольчики. Они оказались полны росой, и мои руки стали мокрыми от влаги.

– Бабушка, синие колокольчики! – крикнула я.

– Это мои любимые цветы! – улыбнулась бабушка и тоже стала на колени. – Видишь, из-за любви к жизни, от жажды красоты они просверлили скалу и дарят нам красоту. Так и человек должен бороться за свою судьбу, за свое «Я», иначе он превратится в пепел.

С того дня синие колокольчики стали моими любимыми цветами, будто они просверлили не скалу, а мое сердце и душу и звенят: «Дзинь! Дзинь! Дзинь!»

Как больно, что сейчас я не могу подняться на ту вершину, где впервые встала перед синими колокольчиками на колени!

Пробудилось все в округе,

Все ликует по весне.

До краев полна, как чаша,

Щедрой радостью природа,

Только грустно почему-то,

Почему-то тяжко мне.

И тогда, мой колокольчик,

Из безвестья,

Из разлуки,

Чтобы трепетно коснуться

Стебелька —

Живой струны,

Как лучи, тебе навстречу

Я протягиваю руки

И мгновенно обретаю

Твердость горной крутизны.

И печаль моя уходит,

И согласным хором птицы

В честь весны поют светло…

О мои синие колокольчики! Как вы мне помогли на моем жизненном пути, когда мне ежеминутно приходилось тоненьким стебельком пробиваться сквозь толщу скал, укрепляя в себе мужество, стойкость, уверенность в своих силах. Я вижу себя мысленно на вершине скалы, стоящей на коленях перед синими колокольчиками.

О, как нужен ты мне снова,

Мой отчаянный цветок!

Не страшат тебя ни тучи,

Ни ветра, что вокруг шало, —

Ты вперед с надеждой смотришь,

Запасая силу впрок…

И моя душа с вашей душою слита, синие колокольчики, и я стою перед вами на коленях с вечным обожанием и любовью.

Природа – творец всех творцов

Будь верен высоте – коль ты вершина!

Но от себя, —

Все злей день ото дня, —

Ты камни отрываешь беспричинно

И мечешь их разгневанно в меня.

Гневись, да помни:

Я вершина тоже

И быть хочу поближе к небесам.

Фазу Алиева

«В природе нет ничего бесполезного».

М. Монтень

Мама каждый вечер приносила из больницы белье для стирки. А воды мы с младшими сестрами должны были таскать из озера, расположенного за аулом. Позднее я написала:

Наше озеро невелико,

И не редкость оно, чтоб о нем

Слава шла далеко-далеко.

Чтоб о нем говорили кругом.

Но воды оно давало не только нашему аулу, но и другим тоже.

И когда мне с крутых берегов

Лишь осенние тучи видны,

Вдохи тысяч старух, стариков

Мне на озере этом слышны.

Это озеро – как человек, твердо знающий себе цену: никогда оно чужих тайн не выдавало, храня их в своей таинственной глубине. А сколько это озеро знало!..

И в тот вечер мы к приходу матери запаслись водой – все кувшины, гульгумы были наполнены. Пообедав, начали стирку. В середине комнаты ставили огромный медный саргас (медный таз) и садились вокруг него. Вода слегка теплая – несколько черпаков из кастрюли, чтобы сэкономить топливо. А потом прямо из кувшина наливали воду на белье. И вдруг, когда мама наливала воду из кувшина, все мы с криком буквально отпрыгнули от саргаса – оттуда вместе с водой упала большая лягушка. При тусклом свете она казалась светло-коричневой.

– Как она туда попала? Ведь воду в кувшин из озера наливают черпаком! – удивилась мама. – Небось, это Фазу парила в своих небылицах и зачерпнула бедную лягушку в кувшин.

– Это же, мама, не мой кувшин. Это Нуцалай в нем несла воду! – пыталась оправдаться я!

Но никто и слушать меня не собирался.

– Она что-то делает руками, а мысли витают в облаках, ничего ей поручить нельзя! – не успокаивалась мама.

А между тем лягушка пыталась выбраться из саргаса.

– Возьми ее и выпусти во двор! – скомандовала мама.

– Что же ты, Апипат, разве можно живущую в воде лягушку взять и выбросить во двор, где и с фонарем в руках не сыщешь капли воды. Лягушки, говорят, умеют проклинать людей. Надо ее сейчас же вернуть в родной дом; может, ее там ждут дети, плачут и зовут свою маму. А может, ее мать еще жива и в поисках дочери кружит по озеру.

Бабушка налила в железное ведерко воды, осторожно взяла обеими руками лягушку и положила в ведро.

– Фазу, Нуцалай, идите к озеру, только смотрите, по дороге не трогайте лягушку. Как дойдете, сразу же выпустите ее в родную обитель.

По очереди неся ведро, мы шли через каменные улочки. Ночь была светлая, полная луна словно висела на бирюзовом бархате, поливая землю холодным таинственным светом. Мы осторожно несли ведро, но, как бы тихо мы ни шли, лягушка, видимо, беспокоясь за свою судьбу, царапалась о края и издавала какие-то звуки. Мы время от времени останавливались, чтобы понаблюдать за лягушкой. Под лунным светом в воде она казалась то маленькой, то большой.

– Давай пойдем, Нуцалай, может, ее дети плачут, мать себе места не находит от переживаний. Бабушка же сказала, что это очень большой грех оторвать живое существо от его обители, от родных, – повторяла я запавшие в душу бабушкины слова.

– Мы же не знали, что лягушку несем в кувшине, Аллах нас простит! – успокоила меня Нуцалай.

Когда аул остался позади, нам открылась поляна; невысокая трава переливалась бирюзово-зеленым цветом, тихий ветер наклонял травинки друг к другу, будто нашептывал им что-то очень радостное. А может быть, они переговаривались о том, что девочки нашли зеленую лягушку, что она попала к добросердечным людям и теперь возвращается домой.

Когда мы приблизились к озеру, лягушка, как будто бы почувствовав это, замерла, словно услышала любимую музыку. Потом начала сама издавать какие-то мелодичные звуки, подпрыгивать в воде, видимо, до нее донесся аромат родного озера.

За такое короткое время мы привыкли к нашей лягушке, и было жалко расставаться с ней. Но все-таки мы выпустили ее в воду. Она плюхнулась в озеро и быстро поплыла, сделав два небольших круга, вернулась к краю озера, как будто хотела с нами попрощаться. Она в своем водяном царстве теперь казалась большой, важной, даже красивой; при свете луны она казалась перламутровой, и представлялось, что вот-вот она превратится в прекрасную царевну из сказки.

Тогда мне было одиннадцать лет, но не забыла я ни озеро, ни ту лягушку, в своих стихах не упускаю возможности вспоминать об этом.

И с лугов, и с полей сюда,

К синеве неспешной волны,

То овечьи спешат стада,

То медлительные волы.

После пахоты все село

Здесь усталость смывает с себя,

И в волну перо, как весло,

Окунаю ночами я.

Набираю в свое перо

Отраженье луны и звезд…

Что за радуга здесь порой

Распускает павлиний хвост!

А зимою из полыньи

Наши женщины воду берут,

Наполняют кувшины свои

И ледышками щеки трут,

Ну а летом, как белый снег,

На ее берегах белье…

Много маленьких горных рек

Обрело здесь себе жилье.

Ах, осень, осень

Я погружусь в такую вышину,

Какой досель с тобой мы не встречали,

И улыбнусь,

И воздух гор вдохну,

И выдохну обиды и печали.

Ты, юный, сбереги в себе огонь,

Чтоб мы достичь той высоты сумели,

Не подведи меня!

Хороший конь

Всегда доносит всадника до цели.

Фазу Алиева

«Мы не можем распознать величие, доброту, искренность других, если в своем сердце не храним все это».

Народная пословица

В горах начало осени бывает очень красивым, таинственным, загадочным – один день не похож на другой. Это моя любимая пора. Самое любимое время – осенний рассвет и наступающие сумерки. Они меня вдохновляют, очищают, и я слышу биение жизни каждого цветка и травинки. На рассвете вершины гор становятся моложе, ближе, будто они нас зовут к себе. Снежные вершины сверкают то жемчужным, то бирюзовым отливом. Тонкая пелена тумана тает на глазах, словно жених поднимает тастар (кружевное покрывало) с лица своей невесты. Громче становятся песни родников, грознее шумит река, а маленькие озера становятся похожими на алмазы, вставленные в кольца красавиц. Одна за другой начинают звенеть песни птиц. Небо голубеет, и первые лучи солнца золотят сначала вершины, а потом постепенно расходятся, становясь все щедрее и ласковее, и уже меняется цвет земли. Трава бледнеет, цветы лепестками роняют печаль – чувство приближения прощания с землею. А если, откинув голову, посмотреть на склоны гор, то можно различить каждое дерево. На одних листья еще сохранились зелеными, других уже коснулась желтизна. И когда на них смотришь долго – печалью наполняется сердце, и хочется что-то сделать, чтобы листья на деревьях дольше оставались зелеными, густыми; но умом понимаешь, что это неизбежность – не первую же осень мы встречаем и провожаем.

Так же я люблю и осенние сумерки, когда уже солнце уходит за горы. Оно еще греет, оставляя нам свое тепло и свет. А небо уже начинает постепенно менять ярко-синий свет на темно-синий. Кажется, что небо гораздо выше, чем днем. А когда зажигаются звезды, то, наверное, под их тяжестью оно опять приближается к нам. Звезды зажигают наше сердце и душу, и к нам приходит вдохновение. Забываешь обо всем, становишься то кусочком неба, то горсточкой звезд, то песней этих речек. И я неожиданно для себя шепчу:

Ах, осень, осень – завершенье года,

С деревьев листья падают в лесу.

Но вот придет весна, и вся природа

Былую возвратит себе красу.

Ах, если бы не бабушка, которая в этот момент дернула меня за руку, может быть, у этих строк было бы продолжение.

– Фазу, правильно говорят односельчане, что ты ненормальная, убегаешь из дома, бродишь одна. Что тебе это дает, не знаю. Быстро домой!

Ах, осень, осень! – кричала во мне каждая клеточка, но я покорно шла за бабушкой.

Ах, осень, осень – любимая моя. Она чудотворна, она дает мне то, что не выразить словами. Я наполняюсь голосами природы, кровь начинает кипеть, каждое дерево, каждый цветочек магнитом тянут к себе. От них такой идет аромат, какого не бывает ни в разгар весны, ни в зное лета; видимо, в предчувствии зимы природа щедро раздает все свои ароматы. Я собираю букет желтых, красных листьев, которые ковром лежат вокруг деревьев, и иду домой. Я бережно, чтобы не расплескать, уношу с собой этот волшебный мир, освещенный луной, круглой, как медный таз, и сочной, как только что испеченный хлеб, на который налит пчелиный мед. И из меня льются слова, будто стекают с этого хлеба капли меда.

В долинах яростно-зеленых,

Где травы ласковее щек,

На тучах, звездами крапленных,

Луна раскидывает шелк.

Ее глаза, лицо и руки,

Мгновенно превращаясь в свет,

Летят, опережая звуки,

Мерцанья требуют в ответ.

И реки струями бряцают,

И кони сбруями трясут,

И всеми силами мерцает

Планеты голубой сосуд.

Ах, осень, осень, любимая пора моя… И страшно мне думать, что когда-то я не буду тобой любоваться…

Обратную дорогу они забывают

Орлы – через века – несокрушимо

Несут привычку гордую свою:

Они свивают гнезда на вершинах,

Низовья оставляя воронью.

Вот так и ты, возвысься гордой мерой —

Над сплетнями завистников своих.

Отдай их болтунам и лицемерам.

Останься человеком. Выше их.

Фазу Алиева

«И трудность каждая в нас только силы множит».

Э. Верхарн

У Мустафы, знаменитого строителя, было четверо детей – три дочери и один сын Ахмед. Мальчик был самым старшим из детей; хотя в то время, когда он родился, семья жила бедно, но его баловали все.

Отец Мустафы погиб на фронте, оставив на руках совсем еще молодой жены двоих детей – сына Мустафу и дочь Хадижат; разница между детьми была два года. В 42-м получили похоронку, что отец детей погиб, защищая Родину. И Зулейхе пришлось вместе со всеми испить горечь войны, работать день и ночь. Несмотря на похоронку, она не теряла надежды, что муж домой вернется после победы. Война кончилась, наконец, люди услышали долгожданное слово «Победа». Проходили годы, но отец Мустафы не вернулся.

С самого детства Мустафа отличался от своих ровесников. Он помогал матери во всем и заставлял сестру делать то же самое. В школе он учился на отлично, особенно отличался по математике. На каникулах он работал, зарабатывая себе на одежду. В поле работать он не любил, больше всего его тянуло к строителям. Он помогал им таскать камни, подавал ведра. И одновременно старался запомнить, как они, опытные строители, кладут камни, что делают, чтобы стены были ровными, какие камни годятся для фундамента, а какие для стены. Окончив школу, Мустафа заявил матери, что будет поступать на строительный факультет заочно и останется дома, потому что он, как единственный мужчина в семье, не может бросить мать и сестру. Зулейха умоляла сына учиться на очном отделении, но он отказался.

В ауле, когда строили дом, уже стали его приглашать помогать строителям, и Мустафа уже сам мог назначать цену за свой труд. Мустафа окончил университет и вскоре стал главным строителем. Когда его приглашали на строительство дома, он в корне менял планы хозяев, сам проектировал и убеждал хозяев в правильности своих убеждений.

Мустафа женился, пошли дети. Вот уже и его девочки вышли замуж за хороших, трудолюбивых парней аула, стали заботливыми матерями, верными женами, хорошими хозяйками. Его сын Ахмед закончил ветеринарный факультет и тоже вернулся в родной аул. Но на нем все же остался отпечаток разбалованного единственного сына.

Как-то Мустафа после ужина достал свои тетради и что-то записывал. В этот момент, настежь открыв дверь, на пороге появился Ахмед.

– Отец, я хочу купить машину. Моему другу отец подарил такой мощный джип, когда он получил диплом.

– Твоему другу отец может купить не только машину, но и самолет. Он – министр, а я – простой труженик.

– Отец, я бы продал нашу машину сталинских времен, если бы ты добавил семь тысяч долларов, мог бы купить новый автомобиль.

Услышав слово «доллар», Мустафа встал, потом сел, нервно шаря то в одном, то в другом кармане брюк, он, наконец, достал носовой платок, вытер пот с лица, сел и сказал:

– Садись, сынок, и послушай меня. – Из стопки тетрадей он вытащил тетрадь № 1. – Взгляни на записи, здесь вот мой первый заработок – один рубль. За это я целый день таскал камни и ведра с щебенкой. Ты головой и сердцем переваривай эти цифры. Я не помню лица своего отца, я каждый раз половину заработка отдавал матери, оставшиеся деньги копил и думал о будущем. Вот тетрадь № 2, в ней все, что я смог собрать для ремонта дома, чтобы жениться. Я сам своими руками от начала до конца перестроил наш дом. А вот, сынок, в тетради № 6 записано все, что я тратил на тебя с того дня, когда ты пошел в первый класс.

– Итого? – ехидно засмеялся Ахмед.

– Итого тебе не нужно знать. Я гордился тобой, пока ты не уехал в город учиться, ты мне во всем помогал. В школе перед учителями мне ни разу не пришлось краснеть. Когда ты получил золотую медаль, я с радостью под разными предлогами обошел весь аул – меня все поздравляли, обнимали. Мне раньше никогда не приходилось тебя поучать и назидать. Но теперь, видимо, придется это сделать. Я надеюсь, что внимательно выслушаешь и хорошенько подумаешь о моих словах. Ты сельский ветеринарный врач, сними этот белый костюм и оденься попроще. Ты сначала должен все время пропадать на пастбищах, на ферме, пока не вникнешь во все дела. Ты обязан знать, сколько под твоей опекой быков, коров, телят, баранов, лошадей. На каждое животное у тебя должна быть тетрадь, где ты запишешь все сведения об их повадках, болезнях, их надо любить. Мой дед всегда мне говорил: «Чтобы на столе появилась банка меда, надо сначала выпить две банки змеиного яда». Только тот становится независимым, свободным и успешным, кто сумеет изгнать из себя лень и полюбит трудиться. Помни, сынок, что ты мужчина – должен стать главным в своей семье, содержать жену и детей и главное – всего добиться своим трудом.

А наша машина гораздо выносливее, чем эти сверкающие свиду авто. Я ее тоже зарабатывал своим трудом: когда Гитин-магомед строил дом, я увидел ее, брошенную, как старый хлам, ржавеющую без дела. И я попросил ее у хозяина вместо денег. Он сначала засмеялся:

– Зачем тебе эта старушка?

– Мой дед говорил, что от старого вина голова сладко кружится, старые быки оставляют глубокие борозды, на старом коне надежнее ехать! – ответил я.

– Я не знал, куда ее девать! – сказал он, но потом начал торговаться.

Я получил машину и с того дня начал, как батрак хозяину, служить ей. Каждое воскресенье ходил на базар, искал и покупал запчасти. – И Мустафа вытащил три тетради, на которых крупными буквами было написано: «Машина № 1», «Машина № 2», «Машина № 3». – Здесь, сынок, расходы на нее, а в последней – все запчасти, которые у нас есть – их хватит еще на лет двадцать.

– Отец, ты что, собираешься на этой старой кляче невесту в дом приводить?

– Невесту ты принеси домой на руках, вот это будет новшество, и за тобой последуют другие молодые! – улыбнулся Мустафа. – Знаешь, когда я возился с машиной, твоя мать смеялась и говорила: «Ты похож на того, кто хочет сделать из старого осла скакуна». «Когда она станет скакуном, ты найдешь очень много поводов, чтобы на ней ездить!» – отвечал я. И действительно, она изменилась, стала наряжаться и часто говорила: «Дети хотят…».

Сынок, я не хочу гордиться зятьями, я хочу гордиться тобой. Научись ладить с людьми и трудись, не забывай, что ты еще должен и старых родителей содержать, дай Аллах, нам дожить до этих дней! Я надеюсь, что все, что я тебе говорил, сегодня не унесут с отвесной скалы весенние потоки. Думаю, что больше мы к этой теме не вернемся. А сегодня я тебе даю тетрадь № 3, где записаны все запчасти, которые у нас есть.

– Отец, неужели ты думаешь, что я отберу у тебя машину и буду ездить?

– А ты и не отбираешь, меня теперь будет возить мой сын!

– Хорошо, отец, я понял и буду делать все, как ты сказал. Главное, у меня есть работа, я тебя не подведу.

– Еще, сынок, никогда не делай долги, долг делает человека беспомощным, слабым; сам тоже не давай в долг – обратно идущих ног у долгов не бывает; всегда по возможности помогай слабым и нуждающимся. И еще прошу, если будут трудности, не скрывай от меня. Я жизнь знаю и поэтому могу давать советы.

– Спасибо, отец, с завтрашнего дня я начну другую жизнь. Изучу твои тетради, думаю, что там найду много полезного! – сказал Ахмед и вышел.

Мир показался ему другим, он понял: романтики в нем мало, а реальность – это труд и целеустремленность. И пошел в сторону фермы, повторяя: «Чтобы на столе появилась банка меда, надо сначала выпить две банки змеиного яда».

Бухгалтер Осман

Ах, тебе, норовистый, породистый конь,

Пролетать бы сквозь ливень и снег, как огонь,

И ноздрями, что трепетней розы,

Вольно воздух вдыхать и в морозы,

И глазами, как звездами, плотный туман

Рассекать над тесниною горной…

Но, как коршун, свистит над тобою аркан

И лишает свободы просторной.

И чепрак под седлом, и сафьян на седле,

И уздечка с насечкой искусной.

– О, как трудно живется коням на земле! —

Говорю я с улыбкою грустной.

Фазу Алиева

«Величайшие истины – самые простые».

Л. Толстой

Ничем от аульчан семья Халидовых не отличалась. Небольшой каменный одноэтажный дом, от солнца и дождей уже ставший почти коричневым; деревянные ворота, закрывающиеся на крючок, который любой человек, сунув руку в щель, между двумя дверьми, мог спокойно открыть. Семья Халидовых была очень дружной. Что бы ни происходило в ауле, они приходили все вместе. Глава семьи Халид, супруга Субайбат шли на два-три шага впереди, а за ними три их сына. Старшие Рашид и Абдула были близнецами, их называли злато-головыми, потому что они были рыжие и очень похожие друг на друга, а третий – черноволосый, был хроменький, говорили, что это у него с рождения. Близнецы лихо танцевали на свадьбах, пели, играя на пандуре.

Точно помню, год был 41-й, потому что через несколько дней началась война. Как говорят: «Пришла беда – открывай ворота!» За два месяца в их доме, как и во всех других, все изменилось. Я не помню, сколько лет было близнецам, но на фронт они ушли в первые же дни войны. Османа не взяли, наверное, из-за хромоты. Халид с отарой ушел в горы, а через неделю привезли его израненное тело. Говорили, что он стоял на камне и камень вместе с ним упал в пропасть. Остались Субайбат и Осман одни…

Первый год войны Субайбат часто получала письма с фронта. Рашид стал летчиком, о нем даже в газетах писали. Первым письма перестал писать Абдула – и вскоре получили похоронку, а потом и Рашид перестал писать.

Однажды, проходя по улице, Осман услышал разговор двух соседок:

– Бедная Субайбат осталась, потеряв такую опору, с этим калекой.

– Да, что поделаешь, это ее вечная боль! – ответила другая.

Слово «калека» вошло в его сердце, как острая стрела. «Это я – калека? Я покажу им, на что способен!» – думал Осман. Он вернулся домой и, сославшись на головную боль, лег на свой топчан. Так пролежал он целый день, а потом заявил матери, что чабаном с отарой уходит в горы. Субайбат плакала, умоляла не делать этого.

– Тебе, сынок, придется очень много ходить, а у тебя нога…

– Не надо мне больше о ноге напоминать, я должен делать то, что делали мои братья; тогда вы все берегли меня, а теперь я в доме единственный мужчина. Мать, я ношу не платок, а шапку.

Разговор прервала ворвавшаяся с плачем соседка:

– Ой, Субайбат, правду говорят наши старухи, что дом без мужчины – это дом без крыши и все дожди и снега обрушиваются именно на него. У меня в одном месте крыша согнулась, течет.

– Я починю, пойдем, покажи! – сказал, надевая пиджак, Осман.

– Ты в жизни крышу не чинил, у тебя не получится! – преградила ему дорогу Субайбат.

– Мои старшие братья тоже не воевали, оружие в руки не брали, самолеты не водили! – ответил Осман.

Действительно, в мирное время его все оберегали, поручали только мелкую работу: кормить ягнят, ухаживать за телятами.

– Сакинат, я сейчас приду! – сказал Осман.

Он остановился у ворот старого Казамби, который всю жизнь работал каменщиком, строил людям дома. Осман рассказал Казамби, что случилось, и попросил пойти с ним к Сакинат.

– Я все сам буду делать, нужны твои советы, твои глаза, дядя Казамби.

– Были бы глаза! – вздохнул он, взял посох и пошел.

В дороге Казамби будто выпрямился, в нем зажегся какой-то огонек.

– Хоть глаза плохо видят, разумом я еще не слеп. Теперь старикам нужно собрать оставшиеся силы, нужно кремень ума бить о кремень сердца, чтобы иссекать огонь. Надо же людям помочь.

Осман делал все, как указывал ему Казамби. Недостающие материалы нашлись в кладовке.

– Я сынок, собирал все эти доски, гвозди и всякие железки, знал, что когда-нибудь они пригодятся.

Так они два дня чинили крышу Сакинат, и в тот же день весь аул узнал, что Осман, которого мать оберегала, как больного и самого младшего, починил крышу Сакинат. На другой же день пришла с просьбой Булбул: у нее ворота сломались и все время скрипят – спать не дают, а скоро совсем развалятся. Осман пошел к ней уже один: один раз он видел, как отец чинил их ворота. Хоть работа была тяжелой, но ворота были поставлены на место.

Так незаметно Осман стал нужным для всех человеком. У кого что случалось, бежали к нему, и он шел помогать. Работал старательно, молча, за целый день ни одного слова не говорил. А Субайбат вечерами тихим голосом, как молитву, повторяла: «Аллах, ты всевидящий, знаешь, как я Османа берегла, он больной, он еще маленький, а теперь на весь аул работает». Осман не мешал ей причитать, он был занят своим делом – писал что-то в свою тетрадь.

Правление колхоза с отарами Османа в горы не пустило; попросили, чтобы он работал бухгалтером колхоза.

– Я же девять классов только закончил, какой из меня бухгалтер! – удивился Осман.

– Научишься, раньше у нас женщины тоже чабанами не работали и землю не пахали. Ты парень честный, трудолюбивый, завтра же выходи на работу.

Осман приходил на работу первым, уходил последним. Сначала он изучил все записи, что оставил, уходя на фронт, бывший бухгалтер Магомед. А потом начал с чистого листа. И между тем успевал помочь тем, у кого дома не осталось мужчин. Чинил все, о чем раньше не имел никакого понятия, и все у него получалось. Осман хорошо помнил отцовские слова и часто повторял их: «За что возьмешься с любовью, все заблестит!» Он не только записывал в тетради трудодни – сам ходил в поле, смотрел, принимал участие в работе. Осман часто повторял в правлении, что ни одно зернышко в такое тяжелое время не должно попасть в руки расхитителей.

И сам Осман изменился неузнаваемо, люди издалека улыбались ему, советовались по разным вопросам. Казалось, что он даже хромать стал меньше и ходить быстрее. Я до сих пор вспоминаю случай, который годами из уст в уста передавали потом аульчане. Мы были маленькие девочки, после жатвы нас повели в поле собирать упавшие колосья. И вот к нам подошел невысокий, очень бедно одетый человек и спросил:

– Где здесь председатель колхоза?

– Она не ходит по полям! – ответили мы.

– У вас председатель – женщина?

– Наши мужчины воюют! – ответила я.

Он больше ничего не сказал и пошел в аул. На другой вечер в колхозном клубе собрались все аульчане. Мы тоже пошли, потому что по вечерам мама не оставляла нас одних дома. Я сразу же увидела того человека, который подходил к нам в поле. После обсуждения двух вопросов Муслимат, председатель колхоза, подняла вопрос пришельца. Она доложила, что он просит небольшой участок для постройки дома. «Судьба сложилась у Камиля, как он мне рассказал, трагично – погибла семья. Сам воевал, сын не вернулся с фронта. Как вы решите, так и будет! – закончила Муслимат.

Действительно, у Камиля вид был жалкий: опустив голову, он сидел и молчал. Все женщины отнеслись к ситуации сочувственно: мужчина остался один и ищет себе гнездо в чужом ауле. Женщины между собой перешептывались: «Наверное, семья погибла, и он не хочет в своем ауле жить».

Последним на собрании выступил неразговорчивый, ценивший всегда на вес золота свое слово Осман.

– Не только землю для постройки дома, но и горсточки этой земли ему не надо давать. Кто сегодня, когда под Сталинградом решается судьба страны, дома строит? Скажи нам, почему ты не на фронте? Эта наша земля в опасности, там безусые ребята совершают подвиги, погибают, а тебе, видишь ли, дом надо строить! Ты не увидел, сколько недостроенных домов в этом ауле оставили наши мужчины?

Первый раз аульчане услышали такое эмоциональное выступление Османа; они, разинув рты, смотрели на него и думали: «Смотри, каков наш Осман!»

– Я не воюю, потому что сердце… – пытался возразить пришелец.

– У нас у всех есть сердца! – ответил Осман. – Но мысли и дела направлены в другое русло: как защитить Родину от фашистов. Наши города и села горят, а тебе дом надо построить?!

Но мягкосердечные женщины потребовали поставить вопрос на голосование. Осман строго сказал:

– Нет, требуется кое-что выяснить, потом соберемся и решим.

На другой день Осман поехал в районный центр, через три дня аульчане увидели, как на своей рыжей лошадке приехал милиционер, вернувшийся недавно с фронта с тяжелым ранением.

Вечером, собрав аульчан, он сообщил, что пришелец уже в шести аулах решением правления колхоза взял земли якобы для строительства жилья. Пришелец исчез, его никто с тех пор не видел. А милиционер объяснил, что его поступок – это действия предателя. Он думает, что советской власти больше не будет, а земля ему не помешает. Как говорится: «Забившаяся змея выходит из норки, выбрав подходящий момент».

А бухгалтеру Осману до всего было дело: он лично проверял картошку, зерно, пожертвования аульчан в помощь фронту, скудные доходы, что получали колхозники, и все писал в своих тетрадях. В любой момент он мог ответить на любые вопросы. Что бы они ни собирались делать, в ауле уже начали говорить: «Надо посоветоваться с Османом!» И все забыли о его хромоте, потому что он везде успевал. Незаметно аульчане прозвали его генералом.

Однажды в правлении колхоза Осман внес предложение посадить картошку на большой поляне за селом – это была нераспаханная земля. С отрядом мальчишек Осман начал претворять свою идею в дело. Постепенно подключились старики и женщины. Мальчишкам он внушал, что они должны понять: их помощь поможет быстрее одержать победу над фашистами.

Аульчане до сих пор вспоминают, какой богатый урожай дала впервые вспаханная целина: картошка уродилась крупная, под каждым кустом ее было в два-три раза больше, чем той, которую посадили на делянках. Больше половины урожая послали на фронт. Сейчас я думаю: сколько было в разных аулах этих тыловых генералов, которые призывали всех помогать воюющей стране, как они были уверены в победе своей Родины! Ведь именно эта уверенность и ковала победу!

Осиное гнездо

Домашняя пчела сродни рабе:

Хоть жалящий клинок ей дан от века,

Она всегда во власти человека,

Присвоившего труд ее себе.

А дикая пчела – другое дело:

Она своим оружьем дорожит.

Она свободу сохранить сумела,

И труд ее лишь ей принадлежит.

Фазу Алиева

«Человек, властвуя над другими, утрачивает собственную свободу».

Ф. Бекон

Алжанат была единственной дочерью состоятельных родителей, и они с детства баловали ее. Каждое, даже самое простое слово ее повторяли, восхищались: «Алжанат сказала; повтори, что ты сказала курице; прочти стихи, которые ты сочинила про нашего ягненка», – говорили они ей при гостях и близких, обращая их внимание на дочь. Сами родители больше всех восхищались ею, называли умницей, солнышком. Так прививалась ей любовь к себе самой, а на этой благодатной почве незаметно рос и креп эгоизм. Уже к пятнадцати годам она чувствовала себя главным человеком в доме. Чтобы родители не говорили или делали, она всегда вносила свои коррективы; любимыми ее словами были: «Мне это не нравится, я так не хочу».

Родители привыкли к этому и, сами того не замечая, стали говорить: «Надо спросить у Алжанат». Как единственная дочь состоятельных родителей и вдобавок очень красивая девушка, она скоро вышла замуж сразу после десятого класса. Учиться дальше не проявила желание, подряд родила троих детей: первым – сына Саида. Алжанат и в своей семье сумела поставить себя так, будто она главный человек; ее слово должно быть решающим – она сказала, и все должны исполнять.

Муж ее Магомед был образованным, воспитанным в горских традициях юношей, окончил физико-математический факультет Дагестанского государственного университета. Работал директором средней школы, преподавал по своей специальности. Он очень любил свою Алжанат, выслушивал ее капризы, но все делал по-своему. Сын Саид в детстве был очень привязан к матери, но когда пошел в школу, сблизился с отцом. Магомед помогал ему делать уроки, и Саиду казалось, что его отец – самый умный, самый лучший на свете. Его слова и дела для него стали законом, конечно, мать он тоже слушался, но делал все, как отец.

Как говорится, минуты ползут, часы идут, а годы летят. Незаметно прошло время, Саид тоже окончил тот же факультет, что и отец, и стал преподавать физику в школе.

Как-то Алжанат выразила свое недовольство, что Саид не послушался ее и пошел работать учителем, а она хочет видеть сына большим начальником в районе.

– Мама! – сказал, улыбаясь, Саид. – Каждый разумный человек сам должен выбирать себе и работу по душе, и девушку по любви.

– Ах, какой ты самостоятельный! Надеешься, что сам будешь выбирать себе жену? – расхохоталась Алжанат. – Я давно приметила для тебя девушку.

– Мама, ты женишься или я? – спросил Саид.

– Женщины не женятся, а выходят замуж; кого я укажу, та и будет твоей женой.

– Твоей невестой, мама, будет та, которую я выбрал.

– Выбрал? – изумилась Айшат.

– Да, мама, я тебя скоро познакомлю с ней.

– Вабабай! – так и села Алжанат. – Ты, что, за моей спиной?..

– Не знаю, ты спиной стояла или лицом, когда я ей делал предложение, но факт остается фактом.

– Упустила я тебя, совсем от рук отбился, а отец знает?

– Он меня еще не спрашивал…

Алжанат не могла дождаться, пока муж придет с работы. Она набросила на плечи бархатный пиджак и побежала в школу.

Магомед сидел в кабинете, проверял контрольные работы учеников и очень удивился, увидев на пороге раскрасневшуюся жену: она никогда не приходила к нему на работу.

– Что случилось? – спросил он, вставая.

– Ничего особенного! – всхлипнула Алжанат и расплакалась.

Магомед, наверное, впервые увидел ее слезы, она никогда не плакала, а о том, что она чем-то обеспокоена или огорчена, он узнавал, когда Алжанат начинала верхними зубами кусать губу.

– Говори! – почти крикнул Магомед.

– Саид без моего разрешения выбрал себе невесту.

– Вот оно что? Правильно сделал, ему же с ней жить – наша резолюция здесь не нужна. Кстати, тебя тоже я сам выбирал, родители мне предлагали совсем другую девушку. Но когда я сказал, что женюсь только на Алжанат, они обрадовались. Кто она, он скажет, когда нужно будет.

– Вабабай, я-то думала, что мой сын считается со мной, советуется, слушается. А оказывается…

– Что оказывается? – рассердился Магомед. – Ты, как контролер, вмешиваешься даже в мелочи. Одену я утром белую рубашку, ты говоришь – почему не в клетку, одену в клетку – почему не белую. Саид уже взрослый парень, а ты держишь его в ежовых рукавицах, ты обязательно должна знать, куда он ногу ставит. И по дому – если я гвоздь вбиваю в стену или чиню электропроводку, то прибегаешь учить, как это надо делать. Мы привыкли молча переносить твои капризы, но в таком важном вопросе, я бы сказал судьбоносном для нашего сына, пусть он решает сам.

– Я ему покажу, как самому решать такие вопросы! – крикнула Алжанат и вышла.

Но главный сюрприз ее ждал дома. Она увидела, что трое мужчин и Саид разрушают старый забор.

– Это еще что такое? – крикнула еще издали Алжанат.

– Будем, мама, по-новому жить, я же женюсь на городской девушке.

– На какой???

– На городской!

– Вабабай! Что, я должна еще и это пережить?

– Знаешь, она учит аварский язык, чтобы с тобой разговаривать.

– Она, что, не аварка?

– Она, мама, лезгинка!

Алжанат потеряла дар речи и плюхнулась на камень, снятый с разбираемого забора. Тут пришел Магомед с работы, и рабочие заявили:

– Сегодня больше работать не будем, в стене забора осиное гнездо, а укусы ос очень опасны, до завтра, думаем, они улетят, и мы продолжим работу.

Тут Алжанат быстро вскочила, схватила палку, что валялась на полу.

– Какие пошли мужчины, что боятся ос! А если бы вам пришлось воевать, чтобы вы делали? – И она начала ворошить палкой осиное гнездо…

Пятеро мужчин – муж, сын и трое рабочих, сняв с себя пиджаки, спасали ее от разъяренных ос. И все-таки они оставили в ней семь жал. То ли от боли, то ли от испуга Алжанат потеряла сознание и упала. Больше всех испугался Саид: «Мама, мамочка, – кричал он, положив ее голову на колени. Магомед из районной больницы вызвал скорую. Когда ей сделали несколько уколов и она стала разговаривать, Саид увидел, что отец улыбается.

– Это же не шутки, папа, известно, что даже от одного укуса осы некоторые умирают, я так испугался! – тихо сказал Саид.

– Сынок, – шепнул ему Магомед, – я знал, что это для нас легкий испуг, у мамы ведь яда больше, чем в целом осином гнезде!

Внук хороший

Пусть она будет терпеливой,

Такой, что, если вдруг

Ей доведется рвать крапиву, —

Пусть не отдернет рук.

Коль скажут: «Выпей эту речку!

Иначе быть беде!» —

Пусть не ответит ни словечком,

Припав лицом к воде.

Фазу Алиева

«Непринужденная беседа – лучшая школа для ума».

Л. Вовенарг

После свадьбы сына Сухрижат прошло уже два года – все это время я ее не видела. Но воспоминания о торжестве остались самые яркие – свадьба была очень красивой, а главное – веселой. Сама Сухрижат не выходила из круга, да и я не чувствовала пол под ногами, танцевала до упаду.

Будто нарисованные Рафаэлем, юные, красивые новобрачные светились счастьем. Сухрижат после каждого танца целовала то своего сына, то невесту Айшат. «Я приобрела себе еще одну дочку», – повторяла она неустанно…

– Ну, как вы? Как невеста с сыном живут? – спросила я.

– Ой, Фазу, какой у меня хороший внук! Ему дали имя дедушки – Асадула. Как только меня увидит, начинает улыбаться, протягивает ручки, глазки сверкают. Весь в отца, из того тухума ничего в нем нет. Когда я его вижу, каждая клеточка моего тела наполняется солнцем. Если бы ты видела, как он кушает: чмокает, чмокает. Мать жалуется, что он плохо ест, а когда я кормлю, он еще добавки просит. А ручки у него – какие красивые! Такие же были и у моего сына, когда я его родила.

– Айшат очень хорошая девочка, добрая, нежная; я всегда любила ее! – Я решила хоть слово вставить и о матери ребенка.

– Чего бы ей быть грубой?! Муж до птичьего молока обеспечивает; дома только и слышно: «Айшат! Айшат! – Лицо ее посерело. – А внук прямо ангелочек, вылитый отец», – поставила твердую точку Сухрижат.

Я все поняла и стала хвалить своих невесток…

Подарок

Разве с пятнадцатого этажа

Небо синее и звезды крупнее?

Разве с пятнадцатого этажа

Горы белее и птицы звучнее?

Разве забуду я, что от земли

Я получила бесстрашие и милость?

Разве забуду я, у земли

Я высоту понимать научилась?

Около домика, где я росла,

Звезды мне ближе и птицы виднее,

Около домика, где я росла,

Горы белее и небо синее.

Фазу Алиева

«Выбрать подарок, чтобы понравился любимому человеку, это очень трудно».

Ф. Алиева

Еще до перестройки журнал «Женщина Дагестана» и Дагестанский Комитет защиты мира работали в самом красивом здании города, почти на берегу моря. Во время перерыва мы любили гулять в приморском парке, слушая накат волн. Плавать я не умела, потому что в горных аулах не принято было, чтобы девушки ходили на речку купаться. Помню, когда я была совсем маленькая, мама брала нас с собой на озеро, где она стирала белье. Заодно она нас там купала, не раздевая догола. Мой трагически погибший сын Али очень любил море, и после его гибели я не могла даже смотреть на него…

Однажды, в день моего рождения, друг нашей семьи подарил мне большую раковину. Это чудо жемчужного цвета он приложил к моему уху, и я услышала шум волн. Позднее у меня родились стихи:

Я слышала,

Что каждое растенье,

Оторванное ветром догола,

Зимует с постоянным ощущением

Наполненного за лето тепла.

Я слышала,

Что каждая ракушка, какую вдруг ни выбросит волна,

Не станет жизнь влачить,

Как побирушка, —

Морским существованием полна,

И на земле хранит ракушка море,

Вобрав в себя

Морской ритмичный шум, —

Морскую радость

И морское горе,

Морское и безумие, и ум.

Когда мне грустно и тоскливо, я беру эту ракушку и слушаю шум моря; постепенно на сердце становится теплее, и я возвращаюсь к тому дню рождения, когда мне исполнилось сорок лет. Тогда мне казалось, что я старая, и не понимала, что я была безмерно счастлива: жив был мой муж Муса Магомедов, который так искренне любил меня, живы были мама, мой первенец, любимый сын Али. Я думала, что так должно быть всегда. С годами я поняла, как много испытаний подстерегает человека на его пути, как беспомощен он перед лицом безжалостной судьбы.

Подарки на день рождения бывают разные: дорогие, с умыслом, практичные и такие, как говорится: на тебе то, что мне не нужно. А бывают и такие, как моя ракушка, сердечные, одухотворенные, дарящие мгновения другой жизни – вечной и бесконечной. Моя ракушка – это мой поэтический мир, таинственный и загадочный. Когда мне очень тоскливо, я начинаю ее слушать, и она меня успокаивает, нашептывая:

И знаю наперед:

Тебя минует участь обнищанья,

И мимо одиночество пройдет…

Она – не бабушка

Все золото, что осень накопила,

Все то, что собрала и сберегла,

Зима в теченье ночи превратила

В сверкающую россыпь серебра.

Холмы и горы, реки и дома

В серебряное поверху одеты.

Не пожелала ни одной приметы

Оставить нам от осени зима.

Фазу Алиева

«У женщины всегда три возраста: кажущийся, действительный и приписываемый ею себе».

А. Карр

У Парихан был только один сын; когда еще он был в утробе, она разошлась с мужем. Несмотря на это, она продолжала любить своего мужа Герея и, сколько бы ее ни сватали, замуж так и не вышла. Все сердечное тепло без остатка отдавала сыну Наби. «Ой, когда он вырастет, чтобы его женить?!» – говорила она часто. Как говорится, годы летели, Наби закончил математический факультет университета, вернулся в родной аул, и его назначили директором средней школы. Он был очень воспитанный, сдержанный юноша. Казалось, каждое слово, прежде чем высказать его, Наби взвешивал в уме и пропускал через сердце.

Парихан все время пилила сына:

– Женись, сынок! Ты у меня один, сын родится – как брат будет тебе, дочь родится – как сестра будет!

– Другие матери сами находят невест, потом советуют сыну, а ты, мама, все на меня взвалила.

– Я хочу, сынок, чтобы ты женился по любви: если с любимой живешь, жизнь бывает счастливой, интересной, а если с нелюбимой – это сущий ад.

– А я еще не влюбился, мама.

– Если день и ночь будешь сидеть за книгами, как же ты можешь влюбиться?

Наконец Наби признался маме, что он влюбился и что она согласна выйти за него замуж.

– Как ее зовут? – вскочила от радости Парихан.

– Зовут ее Гулишат, она не из нашего аула, а из Гоноды.

– Какая разница, из какого аула, главное, чтобы вы любили друг друга.

Свадьба была веселая, как будто две черные речки слились в одну; жители двух аулов в своих лучших нарядах танцевали, пели, говорили тосты, давали мудрые советы молодоженам. Все было по-дагестански красиво, возвышенно. Парихан сама еще была молодая женщина: вышла замуж рано, родила рано, все ее дела и помыслы были направлены на сына. И в день его свадьбы она впервые после развода с мужем вытащила из сундука парчовое хабало, вышитый платок и национальные мачуял (легкие туфли без каблуков). Танцевала она так легко, как в юности, целый день из круга не выходила.

Закончились свадебные торжества, началась обычная семейная жизнь. Парихан по-прежнему хлопотала по дому, доила коров, убирала за ними, растила цыплят. Казалось, что ничего в ее жизни не изменилось. Гулишат же доставалась только легкая, чистая работа, в основном главным ее занятием было угодить мужу.

Однажды к ним в гости пришли родственники Гулишат. И, представляя им свою свекровь, она сказала: «А это наша бабушка!» Парихан улыбнулась, но сердце сжалось как от боли: «Она меня ни по имени, ни мамой так и не называет, все время «наша бабушка». И вот сын тоже начал так же называть». На нее это как-то сильно подействовало, словно внутри что-то надломилось. Всегда аккуратная, пусть в простеньких ситцевых, но хорошо сшитых платьях, она перестала обращать на себя внимание; казалось, что у нее даже походка изменилась, что она сгорбилась немножко.

Ее сестра Шамсият жила в Махачкале, работала на кондитерской фабрике. Приехав в отпуск и увидев сестру Парихан, она воскликнула:

– Сестра, ты не заболела, что с тобой?

– Все нормально, не беспокойся.

– А что, наша бабушка изменилась? – улыбнулась Гулишат.

– Прежде чем называть ее бабушкой, ты кого-нибудь роди! – ехидно парировала Шамсият.

Когда Шамсият пришло время возвращаться, она заявила, что заберет с собой на несколько дней сестру.

– А что я буду делать с грязной работой, за коровами убирать, их доить я не умею! – нахмурилась Гулишат.

– Тогда не надо было выходить замуж: невесток в дом берут, чтобы помогали и в хозяйстве, пора уже научиться.

Парихан была в Махачкале 15 дней. Когда она появилась на пороге с покрашенными волосами, в тонком белом тастаре (накидке) и в красивом, по фигуре сшитом платье персикового цвета, Гулишат спросила:

– Вам кого?

– Я в свой дом приехала, что, не узнала бабушку? – засмеялась Парихан.

– Вабабай! Я вас действительно не узнала! – покраснела Гулишат.

Гулишат так и не родила ни одного ребенка, все ходила по врачам, но никакого результата.

Светлячок

Была я с детства —

Вы уж мне поверьте —

По-горски весела и удала,

И лишь томительного страха смерти

Преодолеть никак я не могла.

Он сумеречной тенью неприметной

Вполз в душу мне и кровь согнал с лица,

Когда еще девчонкой пятилетней

Я мертвого увидела отца.

Фазу Алиева

«Судьба одному – мать, а другому – мачеха».

Ф. Герберт

Впервые писатель Ахмедхан Абу-Бакар в своей квартире на праздничном обеде по поводу новоселья, обнимая, привел девочку. «Это моя сестричка Бика, прошу любить ее», – познакомил с будущими жильцами нового писательского дома. Я думала, что ей лет десять. Она была маленького роста, пухленькая, круглолицая и краснощекая. В эту же минуту я почувствовала к ней какую-то симпатию – в девочке словно жил светлячок, огонек которого привлекал к ней. Тогда, первое время, мы часто ходили друг к другу: кто-то сделал ремонт, кто-то купил мебель… Я чаще ходила к Ахмедхану, потому что знала эту семью еще по Москве, и мы дружили семьями.

Не нужно было много времени, чтобы убедиться, что Бика – главная хозяйка этого дома. Она смотрела за сыном Ахмедхана Тимуром, держала дом в чистоте и, когда Ахмедхан с Фатимой куда-нибудь отлучались, никого в дом не пускала. Большую часть времени она проводила во дворе. Когда Бика была во дворе, остальные матери не беспокоились за своих детей – она всех держала в поле зрения. Все жильцы дома полюбили девочку. «Бика! Бика!» – только и было слышно во дворе. Она говорила очень мало, но то, что от нее слышали, никогда не забывалось. Часто была задумчива, будто решала в уме трудную математическую задачу. Когда Тимур пошел в школу, Бика не позволяла ему много времени проводить на улице: «Быстрее уроки делать, папа будет ругать!» – и уводила его домой.

Уже никто не воспринимал ее как маленькую девочку. Рассказывали, что она была самой младшей в семье, отец очень любил ее и часто говорил: «Я хочу, чтобы она оставалась маленькой, такой же всеми любимой, не хочу, чтобы она стала большой». Видимо, однажды Аллах услышал слова отца – она перестала расти. Ее мать жила в Кубачи и очень редко приезжала. Казалось, что Бика не была особо к ней привязана. Главным человеком для нее во всем этом мире был старший брат Ахмедхан, да и он очень любил и лелеял ее, всегда называл «сестричка моя». Когда Ахмедхан был дома, она сидела молча в его комнате, с любовью и восхищением смотрела на него, угадывала любое его желание: наливала ему чай, приносила вазу с фруктами. Но если Ахмедхан начинал ругать детей, она заступалась за них. Тимура ругать было не за что – он умница, всегда учился на отлично, но второй сын Давуд вел себя просто как разбойник: что хотел, разбивал, со стены срывал обои, да и в школе на него все время жаловались.

Как-то Ахмедхан поручил ему выучить стихотворение Лермонтова. Бика и Давуд пошли в другую комнату. Не прошло и получаса, они вернулись.

– Он выучил! – сказала Бика.

– Расскажи! – велел Ахмедхан.

– Сейчас! – заторопилась Бика и принесла книгу.

– Я сказал наизусть! – разозлился Ахмедхан.

– Что такое наизусть? Он умеет читать, а зачем ему нужен какой-то Лермонтов, которого он никогда не видел!

– Ну, конечно, нужно, чтобы Лермонтов пришел к Давуду поздороваться. Иди и выучи стихотворение, а потом я проверю! – Ахмедхан был неумолим.

Бика вновь взяла Дауда за руку и пошла в другую комнату.

Однажды я нашла ее очень грустной – она сидела на скамейке во дворе.

– Бика, что с тобой?

– Ничего, – сказала она и заплакала.

– Скажи мне, может, я помогу!

– Я разбила чашку, теперь не знаю, как Фатиме сказать.

– Какую чашку!? У меня дня не бывает, чтобы я что-нибудь не разбивала.

– Ты – другое дело, а Фатима… Это же ее посуда.

– Принеси мне осколок, может, у меня есть такая чашка. Я тебе дам и никому не скажу.

Она пошла и принесла осколок. Чашка была мне знакома, мы с Фатимой вместе покупали в Москве этот сервиз красного цвета с белыми горошинками. У меня уже половина сервиза побилась, но, к счастью, три чашки уцелели.

– Вот, Бика, положи на место, не переживай.

– Сколько я должна заплатить?

– Ты что, Бика, это мой подарок тебе.

Забыв даже сказать мне спасибо, Бика побежала домой, пряча под кончиком платка чашку.

Бика являлась хранительницей не только квартиры Ахмедхана, но и всего дома. Если во двор заходил незнакомый человек, она не сводила с него глаз. А не дай бог, он подойдет к какому-нибудь подъезду, она, преградив ему дорогу, спрашивала:

– Ты к кому идешь?

Нужно было четко назвать имя, фамилию, тогда Бика показывала, на каком этаже эти люди живут, а если «гость» начинал что-то мямлить, она махала своей маленькой ручкой: «Такие здесь не живут».

Бика носила очки и видела все, что не видели остальные. Однажды мы сидели на скамейке, подошла знакомая нашей соседки.

– Ой, опять ты маленького ждешь? – спросила, обнимая, ее соседка.

– Курбан хочет сына! – ответила она.

– У вас будет дочка! – категорически отрезала Бика.

– Ой, не говори так, четыре дочки у меня уже есть.

– Хочешь не хочешь – будет дочка!

– Ты же не Аллах, он один знает! – ответила посеревшая от злости женщина.

Потом мы узнали, что она родила дочку. С тех пор все спрашивали у Бики: «Кто у меня будет?» И удивительное дело – ни разу она не ошиблась.

Бика очень радовалась даже маленьким подаркам. Поздравления с 8 Марта и религиозными праздниками я начинала с нее. Однажды из заграничной поездки я привезла ей очень красивый отрез ткани, довольно-таки большой. И вот как-то она подходит ко мне и говорит: «Знаешь, Фазу, Фатима говорит, что из этой ткани можно сшить два халата, я боюсь, что из этого отреза она и себе платье хочет сшить. Поэтому я заказала себе и платье, и халат». «Молодец, Бика, голова у тебя хорошо работает», – улыбнулась я.

Она кушала очень мало, но любила кофе. Самое интересное, что мы с Фатимой, когда задерживали нам зарплату, занимали деньги у нее. «Все обращаются ко мне, как будто я банкир», – ворчала она иногда, но все равно давала, обязательно записав сумму долга и дату.

В нашем доме живут хорошие и доброжелательные люди. Мы здесь живем с 1961 года, и никогда я не слышала, чтобы кто-либо ругался, ссорился. Если радость – умножали ее, если горе – делили, если кто-то болел – беспокоились. Годы летели, росли наши дети, мы старели, а Бика не менялась, оставалась для всех такой же маленькой, немногословной и очень мудрой. Но чтобы понять ее мудрость, нужно было узнать ее, сблизиться с ней. Как я уже говорила, главными людьми на этой планете для Бики были Ахмедхан и его дети: Тимур и Давуд. Фатиму она могла поругать, указывать ей, как и что делать. Когда Фатима до подъезда провожала своих подруг, Бика стояла рядом, не сводя глаз с рук Фатимы. Она беспокоилась, как бы невестка что-нибудь не подарила им из дому. «Это дом моего брата, он день и ночь работает, я не позволю Фатиме разбазаривать то, что он приносит домой», – безапелляционно заявляла она.

Заболел неожиданно Ахмедхан, и ему срочно потребовалась операция. Я пошла в больницу вместе с Фатимой, чтобы поддержать ее. Когда закончилась операция, Фатима осталась в больнице, а я пошла домой. Войдя во двор, я увидела Бику, которая ходила вдоль дорожки туда и обратно и время от времени, сняв очки, вытирала слезы. Казалось, что она стала еще ниже ростом, полуседые волосы торчали в разные стороны, она еле волокла ноги.

– Бика! – подошла я к ней и обняла. – Все будет хорошо!

– А почему тогда он с тобой домой не пришел? – заплакала она.

– Кто после операции сразу приходит домой? Он несколько дней будет в больнице, и Фатима будет ухаживать за ним.

Она села около меня на скамейку, слезы так и катились из ее глаз.

– Что будет со мной? – повторяла она.

– О чем ты говоришь, Бика? Ахмедхан быстро поправится, и все будет хорошо.

– Это правда, что я прописана в этой квартире? – строго посмотрела она на меня.

Тогда я поняла, что Бика думает не только об Ахмедхане.

– У тебя кроме Ахмедхана есть и Тимур, и Давуд. И Фатима тебя любит.

– Фатима – чужая женщина!

– Оставь плохие мысли, проси Аллаха, чтобы Ахмедхан быстрее поправился.

Ахмедхан вскоре умер. А в жизни Бики ничего не изменилось. Она так и осталась главным человеком этого дома. Тимур и Давуд очень нежно относились к ней, хотя она не перестала ими командовать. Время мчится незаметно – обернешься и хвоста не увидишь. В один день, когда я шла на работу, встретила Фатиму: «Бика заболела, положили в больницу!» – сказала она. Каждый раз, когда Фатима возвращалась из больницы, все соседи, окружив ее, спрашивали.

– Как Бика?

– Ничего хорошего нет, – вздыхала она. – Бика очень боится смерти и всех спрашивает: «Я умру?»

– Кто знает, где, когда нас настигнет смерть, – отвечали они.

Приблизилась к цветку моя рука,

Приблизилась, как гибель для него.

Цветок пылал, не чуя ничего,

Не чувствуя, что смерть его близка.

И руку я отдернула. И вдруг

Тревогой все наполнилось вокруг.

«А не стоит ли, – осмотрелась я, —

Вот так же рядом где-то смерть моя?»

Бика умерла, и все, кто живет в нашем доме, от мала до велика, со скорбью провожали ее в последний путь, вспоминая все ее добрые дела. Тимур и Давуд плакали, как маленькие дети. На поминках Фатима рассказывала, что утром перед смертью Бика радостно поделилась, что слышала, как врачи между собой говорили: «Печень увеличилась!» Ей казалось, что чем больше печень, тем лучше…

И до сих пор как-то странно не видеть каждый день командующую во дворе Бику, не слышать ее мудрых слов, не стараться с утра встретить ее на пути – это было непременным признаком удачного дня. Двор наш как будто потускнел, словно погас светлячок, сверкающий то там, то здесь. Что же делать: смерть никого не щадит. На поминках кто-то сказал: жизнь одному – мать, другому – мачеха. Для Бики жизнь не была мачехой, она имела мудрость – быть счастливой всегда.

Я ее не поняла

Коль не удержал за гриву,

Не удержишь и за хвост!

Отпусти!

Пускай ретивый

Скачет в горы хоть до звезд.

Коль не взбухло под снегами

Желторотое зерно,

И под вешними дождями

Не прибавило оно.

Не проклюнулось под солнцем,

Не разбухнет, так и знай!

И слезами не нальется, —

Зря его не поливай!

Фазу Алиева

«Грустно, когда любовь ослабевает, ибо разве любить не означает все больше дорожить тем, что мало-помалу утрачивает ценность?»

К. Бельгиз

Я думаю, что к каждому любовь приходит по-разному и каждый переносит ее огневую, все сжигающую страсть по-своему. Я не верю тем, кто говорит, что они влюблялись дважды, трижды… Я считаю, что настоящая любовь – та, небесная, Аллахом дается однажды и ею надо дорожить, ее надо беречь. Но есть особая категория мужчин и женщин, которые под знаменем защиты любви придирчиво, постепенно убивают ее; и незаметно высокое чувство меняется, тускнеет на глазах. Самый действенный яд для любви – это ревность. В большинстве семей ревность питается эгоизмом; люди, рожденные собственниками, судят своих любимых даже за теплый взгляд, за невинную улыбку. Это разрушительная тирания, в результате которой пламя любви превращается в удушающий газ. Ревнивый человек не понимает, что он собственноручно, как тупым ножом, убивает любовь. Ревность – как ржавчина, которая съедает постепенно то, что некогда блестело, звенело. Ревность рождает подозрение, а подозрение угодливо выдает беспочвенные мысли за действительность. Подозрение выращивает ненависть и гнев. Так постепенно, но очень стремительно любовь превращается в пепел, и, если даже семья сохраняется, живущие в ней, в лучшем случае, соблюдают принцип дипломатов с разными идеологиями; другие живут, глотая обиды…

По специфике моей работы ко мне обращаются многие женщины, искренне делясь со мной своими сердечными тайнами, бедами, обидами. Каждый раз я удивляюсь и восхищаюсь терпением наших женщин. Часто слышу и такое: она полюбила человека, а он издевался над ней на каждом шагу. Не бывало и дня, чтобы муж не делал замечания по любому поводу. Все веселые шутки, остроумие оставив на улице, он приходил домой мрачным, и с самого порога начиналось недовольство. Самое главное он оставлял, чтобы упрекать жену за едой: суп густой, соленый, чуду пережаренные, мясо недоваренное и сотни других колких слов.

– А почему же вы все это терпели? Плюнули бы на него со сто семнадцатого этажа и ушли бы! – говорила я.

– Я его люблю!

– За что?

– Не знаю, люблю, и все! Вот уже год, как он ушел от меня, и каждую ночь моя подушка мокрая от слез. Если бы не сын, руки бы на себя наложила!

– Я не понимаю, как можно любить человека, который, глядя в глаза, говорит: «Я тебя не люблю, а люблю другую!» Скажите ему, что вы провожаете его с музыкой, даже закажите оркестр.

– Я так не могу.

– Правильно он делает, что уходит от вас. Кто же вас будет ценить, если вы сами себя не цените?! Я это не понимаю и не хочу понимать. Любить надо того, кто нас без ума любит, ценит, дорожит нами. Еще я хочу, чтобы вы знали – у любви тоже бывает весна и зима, пора цветения и пора увядания, но корни должны остаться. Корни любви – есть уважение, взаимопонимание. Нельзя требовать от мужа, чтобы он все время был таким, каким он был во время ухаживания. Может, вы этого требуете от него?

– Вы, Фазу Гамзатовна, когда-нибудь кого-нибудь любили?

– Не знаю, может быть, и любила, но для меня главное – семья и дети. Но скажу одно: никогда я себе не позволю любить человека, который говорит, что он меня не любит. У меня есть такие стихи:

О, если час такой настанет —

Захочешь ты к другой уйти,

Тебя удерживать не стану,

Не встану

Поперек пути.

Своей не выкажу тревоги —

Я от страдания горда.

Но вас я никак не понимаю, нельзя же до такой степени себя не уважать!

«Мамины глаза»

Как крылья горного орла,

Муж и жена в согласье схожи.

На взмахе одного крыла

Орел удачлив быть не может.

Муж и жена – как два итога,

В один сложившийся итог.

Муж и жена – как два потока,

В единый слившийся поток.

И две речушки – сила, если

В них страсть к слиянию жива.

И две речушки, слившись вместе,

Крутить способны жернова.

Фазу Алиева

«Мать – все в жизни, она утешает в печали, вселяет надежду в отчаянии, придает силы в минуту слабости: она – источник нежности, сострадания, жалости и прощения; кто теряет мать, теряет человека, на чью грудь он мог бы склонить голову, чьи глаза охраняли бы его, а рука давала благословение».

Х. Джебран

Я не помню лица своего отца, и в нашем доме, кроме брата, который был старше меня на шесть лет, не было мужчины. Главным рычагом нашей семьи была бабушка, а мама – добытчица, но слушалась бабушку, как маленькая. Все с ней обговаривала, даже маленькие дела они долго обсуждали, взвешивали, и последнее слово, как приказ главнокомандующего, оставалось за бабушкой. Я никогда не слышала, чтобы мама противоречила бабушке или говорила ей грубое, колючее слово. Они были очень привязаны, всем делились, рассказывали друг другу последние новости. Мама работала санитаркой в больнице, рано уходила и поздно возвращалась. Так что поговорить было о чем.

Бабушка в свои семьдесят шесть лет без очков читала Коран; она одним глазом видела все недостатки нашего домашнего очага – где что не так лежит. Не дай Аллах, чтобы мы оставили даже ложку немытой. Она внушала нам с детства, что немытую посуду до утра лижут шайтаны и уносят с собой весь баракат. Глаза у нее были светло-карие, и взгляд острый: казалось, что она видит все, что таится в нашем сердце. Она нас никогда не ругала, но мы боялись ее. Чаще всего она поучала, что нельзя оставлять неубранной комнату, потому что вездесущие шайтаны будут танцевать, оставляя следы, от которых у людей возникают злые мысли, зовущие совершать грехи.

Мама не была похожа на бабушку ни характером, ни внешностью. Мамино лицо сверкало, как фарфор на солнце, и глаза у нее были большие, зеленые с голубизной, иногда казалось, что все лицо ее – это глаза. Даже когда маме было уже много лет, глаза ее светились так же, как в молодости, хотя видела она уже плохо. Когда я впервые услышала песню Тамары Гвердцители «Мамины глаза» мне стало плохо: именно так, как пела певица, светились голубовато-зеленоватые, чуть навыкате глаза моей мамы. Больше слушать эту песню я не могла, я уходила во двор и в одиночестве вспоминала мамину трагическую жизнь.

Как-то я получила пригласительный билет на концерт Тамары Гвердцители, но отдала его невестке и пошла гулять в парк.

Вдруг меня окликнули соседи Рамазан и его жена Джарият.

– Ты чего на концерт не идешь?

– Я в Москве была на ее концерте, очень хорошо поет! – коротко ответила я и пошла дальше.

Наш дом на улице Гаджиева, 3, наверное, особый дом. Там живут доброжелательные, щедрые душой люди. Моими соседями были Хаппалаевы. Это была примерная, трудолюбивая семья, где царила жесткая дисциплина – слово отца или матери обжалованию не подлежало. Здесь был культ честности, порядочности, культ знаний, интеллигентности. Все дети учились на «отлично», и даже в то время, когда никакая опасность никому не угрожала, был у них свой семейный закон: в восемь часов вечера все сыновья должны были быть дома, а единственная дочка Ажай – сразу после уроков. Юсуп Рамазанович Хаппалаев – известный и любимый всеми читателями поэт – был малословный, мудрый человек; он говорил редко, но каждое его слово доходило до глубины сердца. Когда меня терзали завистники, я просто заходила к ним, молча садилась на диван, он сразу все чувствовал и, обняв меня, говорил: «Сестра, запомни навсегда: на дерево, которое не дает плодов, камни не бросают».

Юсуп души не чаял в своей жене Шамсият, она была учителем, преподавала физику в школе № 13 города Махачкалы. Юсуп Рамазанович называл ее Шамси. Она очень вкусно готовила, как правило, в воскресенье с утра сообщала нам: «Сегодня не готовьте обед, я делаю хинкал!» Делала она его очень долго, тщательно, хинкалики – маленькие ракушки, одна в одну, как бусинки, и подлива была особая.

Никогда мы не слышали, что дети ей в чем-то перечили, они всегда слушали и выполняли все требования родителей. Их истинно нравственный стержень проявился, когда Шамсият заболела. Все дети приходили с самого утра и сидели рядом, держали ее руки. Когда Шамсият не стало, они, взрослые сыновья, плакали. Я их обнимала, рыдая, говорила утешительные слова – и те, которые принято у нас говорить в горах, и многие другие, которые подсказывало мое сердце, тронутое красотой сыновней любви и сыновнего горя…

На концерт Тамары Гвердцители звал меня Рамазан, старший сын Шамсият. А на другое утро мне сообщили, что он умер. Поверить в это было невозможно. Жена Рамазана рассказывала потом, что с начала до конца песни «Мамины глаза» он плакал… Я не знаю, какой диагноз поставили врачи: «Любовь к матери» или «Сила искусства», но мне кажется, что он просто не выдержал наплыва чувств.

Дети мои! Сыновья, кровинки мои, прошу вас, когда я уйду с этой прекрасной земли в землю, никогда не слушайте песню «Мамины глаза». Я знаю: вы и так не забудете мои глаза; ведь с такой любовью и гордостью на вас уже никто смотреть не будет.

Домашние воры

Для меня «нельзя» – как удар кнута

Для лихого коня, чтобы шел туда,

Где опасность ждет.

Для меня «нельзя» – как с небес вода

Для обильной реки, чтоб ушла туда,

Где нет берега.

Для меня «нельзя» – как с небес звезда

Для свечи, чтобы свет проникал туда,

Где дороги нет.

– В тех горах обвал, не ходи туда!

– Раз нельзя – так пойду, хоть грозит беда,

Камни рушатся.

Фазу Алиева

«У воров тоже есть честь».

Народная пословица

Хасбулат и Хатимат поженились по любви. Никогда они друг с другом не разговаривали, но когда встречались их взгляды на сенокосе, на жатве, на свадьбах, в их глазах вспыхивали маленькие искорки солнца. Кто бы ни приходил сватать, Хатимат им отказывала, не объясняя даже матери причину. Но когда пришла мать Хасбулата, она ее радушно приняла. Вскоре сыграли свадьбу. Хасбулат, закончивший сельхозинститут, работал ветврачом в колхозе, Хатимат занималась хозяйством. Она была так энергична, будто половина посланного Аллахом трудолюбия досталась ей. Она ходила, будто летала, всегда высоко держала голову, и сама такая прямая, стройная, словно тростинка. Сразу через год родила двойняшек – Гасана и Гусейна, а еще через полтора года появилась дочка Хадижат. Дом ее блестел чистотой, каждая вещь лежала на своем месте. Разбуди ее хоть в три часа ночи, в темноте она сразу же могла найти то, что ей нужно. Дети всегда чистенькие, ухоженные.

Горцы говорят: если хотите, чтобы в доме были мир и покой, кошелек должен быть один. Хасбулат до копейки отдавал свою зарплату жене и никогда не спрашивал, на что она ее расходует.

Он не курил, не пил, а если ему нужны были какие-то деньги, он просил у жены.

У Хатимат был один недостаток: она не умела хранить деньги, казалось, что ее кошелек от них горит. Весь аул знал, когда Хасбулат получал зарплату. У Хатимат даже походка менялась, когда она величественно отправлялась на вещевой рынок, покупая майки, дешевые рубашки, кастрюли, чашки, тарелки: «В нужный день пригодится, найдется», – убеждала она сама себя. А когда сыновья выросли, им понадобились другие вещи: телевизор, компьютер.

Хотя Гасан и Гусейн были близнецами, характеры у них были совершенно разные. Гасан – молчаливый, задумчивый: он помогал в хозяйстве, ухаживал за скотом, за птицей, гордился тем, что в округе у них самый звонкий петух. Он говорил мало, но слова его были весомые, мысли содержательные, запоминающиеся.

Гусейн был совсем другой: веселый, непоседа, остроумный, он хохотал так громко, что слышно было даже на улице. Поручения, которые ему давал отец, быстро выполнял, потом делал уроки и гулял с чистой совестью.

Однажды Гасан позвал Гусейна и сказал:

– Есть секретный разговор! – Гасан знал, что Гусейн умел хранить тайны и никогда не выдаст брата.

– Какой секрет? – спросил Гусейн.

– Ты же знаешь, что наша мама транжира; кому нужны кастрюли в таком количестве, посмотри, они занимают три полки, или эти коробки с чайными сервизами; шкаф набит майками, полотенцами, простынями. У людей цветные телевизоры, компьютеры, а у нас…

– Ближе к делу, что ты советуешь?

– Я советую следующее: каждый раз, когда отец получит зарплату и мама начнет собираться на базар, брать незаметно понемногу из ее денег и собирать: купим телевизор, потом компьютер.

– Идея! – воскликнул Гусейн и от радости даже начал пританцовывать, хлопая в ладоши.

– Она же деньги не считает, подумает, что на базаре потратила.

– А когда мы купим технику, папа же спросит, откуда у нас деньги.

– Ему мы честно скажем, и он обрадуется. Ты знаешь, Гусейн, когда я женюсь, я своей жене такую волю не дам, сам буду решать, что в доме нужно в первую очередь.

– Ты прав, Гасан!

Как решили, так и сделали: много не брали, чтобы мать не заметила, но, как говорится, копеечка к копеечке, и вскоре получилась солидная сумма.

Пришло время поговорить с отцом. Когда мать в очередной раз пошла на базар, сыновья начали кружить около отца.

– Что вы все около меня бегаете, если что нужно, скажите прямо, как мужчины! – рассердился Хасбулат.

– Папа, дай мужское слово, что ты нас ругать не будешь!

– Если заслужили, и ругать буду, выкладывайте начистоту, что вы, чертенята, натворили?

Гасан и Гусейн долго смотрели друг на друга, каждый из них хотел, чтобы начал другой, но даже разговорчивый Гусейн молчал, будто в рот воды набрал.

– Папа, – наконец начал Гасан, – ты понимаешь, мы совершили положительное преступление.

– Положительного преступления не бывает, преступление есть преступление! – сказал Хасбулат.

– Папа, ты видишь эти кастрюли, которыми заставлены три полки, кроме тех, в чем мы варим еду, они никогда нам нужны не были. Теперь пойдем в другую комнату, откроем шкаф. Посмотри, сколько здесь полотенец, простыней, наволочек, маек. Зачем это барахло собирать?

– Вашей маме нравится, мое дело – зарабатывать деньги!

– Нам нужны телевизор, компьютер, и поэтому мы крали понемножку денег у матери и собрали, – объяснил Гасан.

– Значит, у меня домашние воры!

– Нет, папа, мы ни одной копейки не тратили. Мы хотим, чтобы ты, папа, сам купил и хороший телевизор, и компьютер.

Гасан вышел в другую комнату и принес сверток, завернутый в несколько газет.

– Вот, папа, сегодня купишь?

Хасбулат сел на стул и начал хохотать, да так, что казалось, что стены дрожат.

– Пойдемте вместе купим, только с одним условием, что воровства больше не будет! Когда нужно, вы, как мужчина мужчине, мне скажите. Бедная мама даже ни разу не заметила, что у нее воруют деньги.

– Как она заметит, если, увидев на рынке чашки или кастрюли, забывает про все на свете, – сказал Гусейн.

– Ну, раз так, давайте выбросим эту старую рухлядь и купим новый телевизор, а с компьютером вы разберитесь сами. Я вижу, что головы у вас работают. А эту операцию Гасан, наверное, придумал?

– Нет, папа, мы вместе, – засмеялся Гусейн.

Золотые шарики

Круты, опасны наши перевалы,

Отвесны скалы, яростны обвалы,

Зимой снега заносят все пути —

К аулам ни доехать, ни дойти.

Зато есть гордость у любого горца:

Жить наравне с орлами – возле солнца.

Пускай в долинах соловьи царят,

А здесь орлы бесстрашные парят.

Фазу Алиева

«Чересчур натянутая тетива ломает лук».

Ф. Шиллер

День был прекрасный. Небо без единой тучки, и его голубизна, казалось, так и льется на землю, на каждую травинку, камешки, маленькие речки, прозрачное дно которых тоже сверкало голубизной, а камешки на дне сверкали, как драгоценная бирюза. И во всем этом было что-то таинственное, торжественное и в то же время робкое и трепетное.

Аульские старейшины при виде красоты читают молитвы. Когда зреет пшеница или наливаются фрукты на ветвях, выходят из дому при лунном свете и нараспев читают молитвы – просят у Аллаха сберечь их.

И в ясный солнечный день они просят, чтобы не было града, чтобы не погибли они в самом расцвете.

Аллах, наступила пора,

Когда золотую пшеницу

И фрукты рожает гора.

Аллах, сохрани роженицу

От засухи и дождей

Сплошных, от злодейского града,

От сусликов и от червей,

От недружелюбного взгляда.

Аллах, укрепи и людей,

Прибавь им и силы, и воли,

Чтоб с трудной работой своей

Управились весело в поле.

Пусть град их по спинам не бьет,

Пусть солнце не выжжет им брови,

Пусть ветер с сыновней любовью

Соленый их высушит пот.

Часто до утра читали молитвы, делали дуа – обращение к Аллаху. Зрелость и красота природы всегда были предметом размышлений, люди боялись, как бы их не сглазили, не погубили своей завистью.

В тот богатый урожаем год не обошлось без беды. Тишину глубокой ночи нарушили топот коней и бой барабанов. На аул напали враги. Жители села не были готовы. После трудового дня они спали крепким сном. Но на тревогу собрались быстро: кто с ружьем, кто с топором, кто с вилами выбежали навстречу врагу. И камнями дрались, и палками бились, потому что не было оружия.

Два дня и две ночи шла битва, казалось, что вот-вот враг одолеет, растопчет родную землю, где они родились, жили и росли. Но случилось чудо: вдруг раздвинулись трещины в скалах, и оттуда начали сыпаться шарики величиною с яблоко; они светились солнечным светом и сыпались, сыпались без конца. Об них спотыкались и падали вражеские кони, разбивались головы захватчиков; и поле стало черным от трупов разбойников. «Шарики золотые!» – кричали умирающие враги, прижимая их к груди, но обжигались об них и умирали. Но самым загадочным было то, что, сколько бы потом их ни искали, не нашли после победы ни одного шарика, не нашли и в скалах, и в трещинах, откуда они сыпались. Сомкнулась гора, улетучились шарики. Люди пытались понять, что это было, а потом пришли к твердому убеждению, что это были души мужественных воинов, прославившихся в горячих боях, защитивших свою родную землю, отдав за каждую травинку свою жизнь. Их золотые души поселились в скалах, чтобы продолжать охранять свою родную землю, и в минуты бедствия вырываются наружу и обрушиваются на врага.

По капелькам печаль моя копилась

Я вижу жизнь

С ее извечной сутью, —

Мать и дитя в незыблемом союзе, —

Все пуговицы

Расстегнув на блузе,

Мать своего ребенка кормит грудью,

И кажется:

Весь мир затих мгновенно,

И только слышно в мире,

Как ребенок

Глотает жадно молоко спросонок,

Причмокивая властно и блаженно.

Фазу Алиева

«Это дождик печали идет».

Ф. Алиева

Удивительно: те вещи, которые раньше приносили мне радость, восторг, упоенье, сейчас приносят мне печаль, слезы, тоску и ностальгию. У мамы был старинный толстый платок – чистая шерсть, буклированная. Ей он достался от матери, в народе их называли персидскими платками. Во времена моей бабушки пальто не носили, а накидывали на плечи в холодные дни эти самые буклированные платки. Они были самых разных цветов: черные с темно-фиолетовыми завитушками; зеленые с жемчужными огурчиками, традиционным восточным орнаментом.

Вспоминаю, как бабушка берегла этот платок. У нее были платки попроще, обычно их она носила зимой, а этот буклированый платок вытаскивала лишь в торжественных случаях, и, вернувшись домой, она его на балконе несколько раз встряхивала, аккуратно складывала, заворачивала в белоснежную простыню и закрывала в деревянный сундук.

Когда я выходила замуж, бабушка подарила мне этот бесценный платок. Я очень просила ее оставить его себе, но она убедила меня в том, что, когда девушка из ханского рода выходит замуж, у нее в приданом обязательно должны быть старинные вещи. И я очень ценила этот платок, хотя и не носила его…

Однажды в начале осени я зашла к маме. Каждый раз, когда я заходила к ней, целовала ее руки, гладила колени.

– Мама, топить еще не начали, мне кажется, что колени у тебя холодные, я сейчас укутаю твои ноги пледом.

– Он меня как-то сковывает! – проворчала она.

Я поехала домой, вытащила драгоценный подарок бабушки из сундука, побрызгала французскими духами и вернулась с ним к матери.

– Мама, я тебя очень прошу, когда будешь сидеть, накидывай этот платок, его гладили бабушкины руки, ты его носила, вот и я сберегла.

– Нет! Нет! Ни за что! – замахала она руками.

– Мама, зачем он должен лежать в сундуке? Я очень тебя прошу! – И я набросила платок ей на спину, укрыла колени. – Если ты спрячешь его, я обижусь!

– Такой платок! Такие вещи сейчас на вес золота ценятся, да и не достанешь их, – гладила мама мягкие шелковистые кудряшки.

После ее смерти младшая сестра рассказывала мне, что однажды осталась ночевать у матери, и мать, прежде чем лечь спать, завернула платок в простыню и положила на тумбочку, где перед сном она всегда ставила стакан с отваром тмина и свой драгоценный нюхательный табак (сунт). Сестра говорит, что она ночью немножко замерзла и взяла потихоньку этот платок и сверху одеяла накрыла себя. Утром она проснулась под причитания матери: «Аставпирулла, аставпирулла! Какое кощунство! Бедная Фазу дала мне этот платок, она, конечно, знала, что меня он будет греть и воспоминаниями о бабушке и матери, и мыслями о прежней жизни; в каждом узоре я видела руки бабушки, матери… Аставпирулла, не стыдно накрывать себя платком, на котором до сих пор сохранился аромат прабабушки и бабушки?!

Не зря я его подарила Фазу, она умеет ценить и прошлое, и то, что принадлежит потомкам». Сестра делала вид, что она спит и не видит, как мама осторожно стягивает с нее платок, заворачивает в простыню и кладет на место.

Другая сестра, Нуцалай, рассказывала, что за два дня до смерти мама ей говорила: «Фазу ни за что этот платок домой не забирает, мой аманат вам: как только Аллах возьмет мою душу, верните Фазу этот платок». Через сорок дней после смерти матери я взяла его, еще забрала банку фасоли. Это была не простая фасоль: когда жизнь моего сына и ее любимого внука Расула висела на волоске, она все время читала молитву (кулгьу «ихлас»); прочитает тысячу – бросает одну фасолинку в банку. Вот так и набралась полная банка фасоли.

Сейчас я вспоминаю, как я прощалась с маминым домом, как, рыдая, запирала дверь, как в последний раз спускалась по лестнице, не в силах поверить, что здесь меня уже никто ждать не будет.

К тебе мы, мама, с детства шли, Как по извилистой долине Идут к светящейся вдали Под небом утренним вершине, И, как бы ни было подчас Тебе невесело и трудно, Ты с нетерпеньем все же нас К себе ждала ежеминутно.

Не могу остановить слезы, не могу оглянуться, преодолев последнюю ступеньку, выхожу на улицу. На балконе пусто, белье не бьется, как раньше, лебедиными крыльями.

Глухой пещерой стал твой светлый дом,

Зачем пришла я в этот дом, родная, —

Тебя ль ищу или себя ищу я там?

Или забыла я, или не знаю,

Что мертвые навстречу не встают?

Мы зря надеждой сердце беспокоим, —

Прощай!

Я больше не приду сюда,

К твоим навек умолкнувшим покоям,

К твоим дверям, закрытым навсегда.

А платок остался у меня, я взяла его на работу, и, когда мне трудно или когда слишком тяжела боль моих посетительниц, я глажу его орнаменты и вижу руки прабабушки, бабушки, мамы; вдыхаю их аромат, вспоминаю все мудрые слова и истории, которые я от них слышала… И печаль моя светлеет, хоть тоска съедает сердце.

Все время думаю: которой из внучек оставить заветный платок, чтобы она берегла его, чтобы каждый раз, разворачивая его, видела наши руки в узорах платка, вспоминала, чему мы их учили, наполнялась и светлой печалью… Без печали человек не может глубоко мыслить и строить в своей душе мост, соединяющий настоящее с прошлым и будущим.

Я твоя чайка

И были жаркие цветы,

И клятвы огненные были.

И кто-то в тишине ночной

Под звездной кровлей небосклона,

Как пред богиней,

Предо мной

Стоял коленопреклоненно.

Фазу Алиева

«…для человека нет, и не может быть ничего ближе человека».

М. Горький

День был пасмурный. Не было низкого тумана. Не шел дождь, но небо было хмурым. Я такую погоду люблю и ищу одиночество; мысли, догоняя друг друга, наполняют сердце и душу.

Говорят, однажды у Эйнштейна спросили:

– Когда приходит в голову мысль, Вы ее сразу записываете?

– Мысль – такая редкость, – я ее запоминаю! – ответил он.

Это и есть правда, так и бывает.

Я в тот день поспешила к морю, оно в ста шагах от нашей работы; ходила по берегу, и хотя не было ветра, волны были мутными. Летали чайки, то касаясь волн, то поднимаясь высоко. Они что-то выкрикивали, но, так как я выросла в горах, я их языка не понимала, но думала: наверное, они влюблены в море и не могут расстаться. Меня так вдохновили море и чайки, что я обо всем забыла; я становилась то волной, то чайкой.

Что наполняет доверху меня?

Что из души светло и беспричинно

Исходит, – словно через край кувшина

Струится влага, призрачно звеня?..

Почему мне на таком просторе моря и под криком чаек становится так печально? Почему они, море и чайки, меня возвращают в мою волшебную пору, туда, где нет моря, а только могучие деревья… Давно ты уже меня покинул, ты ушел, не попрощавшись со мною. За один миг ты закрыл свои глаза, чтобы больше никогда не открывать. А я и сейчас помню, как я, держа твою руку, сказала:

– Ты мое море, а я твоя нечаянная чайка!

– Это ты мое безбрежное море! – ответил ты, целуя мои руки.

Мне кажется, что это происходит по сегодняшний день. Море и чайки – это вечность, это во мне, как высокая музыка, как бессмертная песня. Ты был студентом, и я студенткой. Кто это сказал, что чайка ради рыбешки держится за море? Нет! Это неправда!

Я слышала,

Что каждая ракушка,

Какую вдруг не выбросит волна,

Не станет жизнь влачить,

Как побирушка, —

Морским существованием полна.

И на земле хранит ракушка море,

Вобрав в себя

Морской ритмичный шум, —

Морскую радость

И морское горе,

Морское и безумие, и ум.

Несостоявшийся сын

Жеребенок красной масти,

Жеребенок красной масти

Обскакать желает целый свет.

Он с отметиной на лбу,

С белой звездочкой на лбу,

Видно, обронил ее рассвет.

Где скакал он, что он видел?

Снег остался на копыте,

С голубой вершины белый снег.

А сейчас за кругом круг,

Он обскакивает луг —

На траве помятой белый след.

Фазу Алиева

«Всякое достоинство, всякая сила спокойно – именно потому, что уверено в самом себе».

В. Белинский

1

У Муртазали было три сына: Шамиль, Гаджимурад и Магомед. Сам Муртазали не смог получить образование, потому что его отец трагически погиб, когда мальчику было десять лет. Она был самым старшим из четырех детей – пришлось занять место старшего мужчины в доме. Муртазали не чурался никакой работы: пахал чужие делянки, работал несколько лет пастухом, помогал на стройках. Сначала требовательностью, потом уговорами заставлял детей учиться. «Я не хочу, чтобы вы повторяли мою судьбу; сейчас время образованных людей, и я хочу, чтобы вы вышли в люди». Он не жалел денег на книги, по вечерам садился рядом и просил, чтобы дети читали вслух. Внимательно слушал, задавал вопросы, обсуждал с ними прочитанное.

Шамиль и Гаджимурад окончили школу с золотыми медалями и поступили в Дагестанский университет сами, без какой-либо помощи. Но самый младший, Магомед, получив аттестат зрелости, наотрез отказался учиться дальше.

– Отец, я не хочу учиться, мне надоели книги! – заявил он.

– Не учись, сынок, будешь сидеть в машине какого-нибудь чиновника и ждать, пока он пирует в ресторане, а в выходные дни будешь нюхать запах шашлыка на даче своего хозяина.

– Отец, очень прошу тебя: позволь мне самому распоряжаться своей жизнью, не хочу я учиться, и все тут!

– Твои старшие братья так себя не вели, они пошли по той тропинке, которую я им указал. Хорошему коню не нужна плеть наездника, под ударами палки человека не заставишь учиться. Делай, что хочешь, посмотрим, как ты потом будешь жалеть, – сказал в сердцах Муртазали.

В ауле жил известный всему Аваристану мастер-каменщик; у него не было сыновей – только две дочери, которые быстро вышли замуж и уехали с мужьями в разные города. Аульчане заметили, что Магомед часто выходит из мастерской Исы. Однажды и встретил Муртазали там сына, покрытого каменной пылью, но как-то не придал этому значения. Как всегда, заваливал его домашней работой, а Магомед, тихо напевая песенку, быстро делал все, что ему поручали, и исчезал.

Как-то Магомед задержался до поздней ночи. Обеспокоенный, Муртазали пошел к его другу.

– Магомед не у вас? – спросил он прямо с порога.

– Нет, дядя Муртазали, он, наверное, в мастерской у Исы; у них там какая-то работа срочная.

Муртазали от возмущения не мог вымолвить ни одного слова, развернулся и быстрыми шагами направился к мастерской. Дверь, как всегда, была открыта, слышались стук молотка и разговор. Муртазали остановился, прислушался.

– Знаешь, сынок, у камней все, как у людей; чтобы понять, надо их любить. Вот, например, эта наша работа давно завершилась бы, если хозяин поручил бы мне самому выбирать камень, а он привез мертвый камень. Я не взял его, поехал с ним сам, целых два дня потратил, чтобы выбрать нужный камень.

– Дядя Иса, разве камни умирают? Я думал, что они вечные! – удивлялся Магомед.

– Да, сынок, умирают, они рассыпаются изнутри, нужно осторожными ударами молотка проверять их, вот как лекарь больного слушает. Тогда становится ясно, годится он для работы или нет.

«Вот кто моему сыну голову морочит, я должен остановить этого вечно покрытого каменной пылью старого шайтана», – решил Муртазали и зашел.

– Ассаламу алейкум!

– Ваалейкум ассалам, Муртазали.

– Магомед, иди домой, мать переживает, – сухо бросил он сыну.

Магомед снял фартук и вышел.

– Иса, это ты, оказывается, стал учителем моего сына! И куда ты его ведешь? В каменную пыль? – возмущенно начал Муртазали. – Он буквально голову потерял, дальше учиться не хочет. Эти твои хабары, что камни говорят, что надо уметь их слушать, что под умелой рукой они высекают золотые искры. Где они, эти золотые искры? Дай мне на них взглянуть! – Муртазали так разгорячился, что уже начал размахивать своими большими, как лопата, руками.

– Ты сперва остынь, Муртазали, сядь. – Иса подвинул табуретку. – Я твоего сына сюда не приглашал, гонца за ним тоже не посылал. Я обходился без него, хотя борода моя стала белее вершинных снегов, и дальше, иншаалла, обойдусь. Он – раз заглянул ко мне, другой, потом признался, что ему очень нравится возиться с камнями, разные узоры мне нарисовал. Между прочим, голова у него очень хорошо работает! – ответил спокойно Иса.

– Мои старшие сыновья ученые, и он будет учиться. Нечего ему целыми днями глотать эту пыль!

– Пусть твой сын будет самым большим хакимом (чиновником), я этому буду только рад, Муртазали.

Только их любящим людям

Дарят камни аромат.

Только тем, кто камни любит,

Кто найти им дело рад.

Вы когда-нибудь слыхали,

Как поет их суть сама?

Вы когда-нибудь листали

Книжек каменных тома?

Прочен наш союз старинный,

С камнем есть у нас родство:

Знают камни все былины

Человечества всего.

Миллионы разных судеб

В назидание живым

Только тем раскроют людям,

Кто, как людям, верен им.

– Мало того, Иса, что ты вскружил голову моему сыну, ты хочешь одурачить и меня? Нет! Не получится, моя голова крепко сидит на шее, и мозги пока тоже не выветрились! – рассердился Муртазали и решительно вышел.

Войдя в дом, Муртазали прямо с порога крикнул:

– Магомед дома?

– Да, честь твоей голове! – вышла навстречу его жена Патимат.

– Хорошо, сейчас я поговорю с ним!

Магомед сидел на тахте с огромной книгой в руках и увлеченно смотрел картинки. Это был альбом, где собраны лучшие скульптуры великих мастеров: Микеланджело, Родена и многих других. Увидев стоящего перед собой отца, он чуть вздрогнул и встал.

– Что, наконец, понял, что не очень-то приятно целыми днями глотать пыль камней, и книгу взял в руки! – ехидно улыбнулся Муртазали.

– Отец, ты только посмотри, какие шедевры можно делать из камней! – Магомед открыл одну страницу и попал на «Давида» Микеланджело!

– Покажи хоть одно изделие, которое сделал Иса! – разозлился Муртазали.

– Дядя Иса не скульптор, а простой каменщик, а это – великие художники, отец, и их творения бессмертны. Когда у меня будут деньги, я поеду в Грецию, в Италию, чтобы увидеть все это своими глазами.

– У тебя, сынок, как я вижу, в голове пчелиный рой, мое последнее слово – поедешь учиться. И знай: мое слово не соломинка, которую ветер может поднять и бросить куда угодно!

– Отец, если ты не разрешишь работать мне с камнями, ты меня больше не увидишь, – тихо, но твердо ответил юноша.

Муртазали был не только умным, но и мудрым человеком. Он побледнел от гнева, но сдержался, решив: «Нельзя сейчас давить на него, возраст опасный, да и характер – мой, может что-нибудь натворить».

– Делай что хочешь, но потом, когда пожалеешь, что меня не послушался, не приходи ко мне плакать.

– Отец, когда-нибудь ты видел, чтобы я плакал?

– Не видел, но боюсь, что увижу.

Магомед снова погрузился в свой альбом.

– Отец! – воскликнул он вдруг: – Ты только посмотри, что можно сделать из камня! – И показал «Давида» в полный рост.

Муртазали посмотрел и даже взял альбом в руки.

– Это, что, сделано из камня человеческими руками?

– Да, отец, это мрамор, посмотри, будто у него в жилах кровь те чет.

– Как жаль, что в книге нет скульптуры Исы, – не удержался и съязвил Муртазали.

2.

Шли годы. Шамиль и Хаджимурад окончили с красными дипломами университет и остались работать в городе. Они старались помогать родителям: когда могли, посылали отцу деньги, матери – красивые платки и платья. Муртазали гордился, что на заводе стекловолокна Хаджимурад работал инженером, а Шамиль преподавал физику в университете. Оба работали над диссертациями. Муртазали, где мог, подчеркивал ученость своих сыновей, при этом его глаза светились радостью, будто солнце из сердечных облаков выходило наружу.

Однажды Магомед прибежал к отцу в поле.

– Отец, мне надо на несколько дней поехать в Согратль и Ругуджа, машина есть туда и обратно.

– Езжай, конечно, там тебе и место! Этот народ тоже без памяти влюблен в камни, – проворчал Муртазали.

– Спасибо, отец!

– Счастливого пути!

Магомед пропадал целую неделю и приехал с огромной кипой широких тетрадей. До поздней ночи он что-то рисовал, писал, а днем уходил в мастерскую Исы.

Однажды Муртазали увидел открытую тетрадь на столе сына и заглянул. Там было написано:

Открыл мне Всевышний

Многогранный мир камней:

Человеческого мира

Он нисколько не бедней.

Нами сброшенное бремя

На плечах несут своих,

Всюду, где ступало

Время,

След оставило на них.

Мы себя лекарством лечим,

А для них лекарства нет,

И заткнуть их раны нечем —

Раны стародавних лет.

Кровь по ним текла ручьями,

Коль топтал их лютый враг.

Вы когда-нибудь вздыхали

Аромат камней родных?

Пахнут мужеством те камни

С древних дней до наших дней,

Преданностью поколений

Строгой родине своей.

Чтоб душой неколебимой

Этот запах ощутить,

Надо камню другом быть.

«Действительно, мой сын потерял голову, – влюблен не в девушку, а в камни, даже стал стихи им посвящать, а эти каракули – рисунки «Ругуджинские», «Согратлинские». Его руки уже похожи на ноги ишака. Ужас, может, он тяжелые камни поднимает. – И вдруг вместо возмущения в нем заговорила боль. – Он может заболеть, калекой стать».

Все чаще в ауле звучало слово «перестройка», но где и что перестраивать, никто не понимал, в том числе и Муртазали. Однажды вечером Магомед подошел к отцу, сел около него, положил ладонь на его руку. Такие нежности у них дома не были приняты.

– Отец, ты меня прости, что я выбрал себе такое каменное дело, оно меня тянет магнитом.

– Хорошо, делай то, что тебе нравится. Главное, что ты трудишься, а труд возвышает человека. Может, Аллах на счастье вложил в тебя эту тягу. Я уже старый, хочу умереть уверенным, что мои дети нашли свое место в жизни.

– Что ты говоришь, отец, ты молодой и энергичный! – сказал Магомед.

– Что это сегодня с тобой? – спросил растроганный Муртазали.

– Наконец, мне Иса поручил по своим рисункам сделать арку у входа в детский сад. Но до этой работы я хочу попросить у тебя разрешение починить наши ворота – сделать большую арку вокруг из камней, я в Ругуджа сделал несколько набросков.

– Я не в Ругуджа родился, а здесь, тут и умру. Эти камни вокруг наших ворот мой прадед, наверное, отколол от вековых скал! – рассердился Муртазали.

– Отец, камни останутся, только я нанесу на них резьбу. Посмотри, как время изменилось, люди строят красивые дома, украшают их. Представляешь, когда братья приедут в отпуск, у нас будут новые ворота и вокруг новая арка!

– Не дома нужны красивые, а свет и тепло в очагах и в сердцах и знания, чтобы среди ровесников дураком не остаться. Ладно, делай, как хочешь!

Через несколько дней Муртазали увидел во дворе камни, покрытые старыми простынями, плотными листами бумаги и аккуратно снятые старые, потрескавшиеся от времени ворота.

– Видишь, Муртазали, то, что ты столько лет не мог сделать, делает Магомед! – сияя, встретила его жена Патимат.

– Ты же знаешь, Патимат, что я каждую копейку берег, чтобы дети учились, чтобы они в городе не нуждались ни в чем. Тебе меня упрекать не в чем: я не пил, не курил, не гулял, ягнят покупал, растил, кормил, ухаживал, потом продавал, чтобы ты и дети ни в чем не нуждались, жили не хуже других.

– Честь твоей голове, Муртазали! Неужели я тебя когда-нибудь в чем-либо упрекала? Алхамдулилла, Аллах мне дал лучшего мужа, не только мужа, но заботливого отца для сыновей, разве ты хоть один день дал мне думать о детях? Все брал на себя. А на Магомеда ты зла не держи – плохого он ничего не делает, может, такое увлечение нашего сына принесет нам счастье.

– Дай Аллах, – вздохнул Муртазали.

Со двора доносились стук молотка, скрежет камней, смех одноклассников Магомеда. Ночь была ясная, и полная луна висела, как до блеска вычищенный таз. Она лила холодный серебристый свет на землю. Патимат вышла на веранду и, запрокинув голову, смотрела на небо. «Удивительно, когда долго смотришь на луну, сердце наполняется печалью и вспоминаешь всех умерших», – думала она.

Магомед каждый день ходил к Исе в мастерскую, работал вместе с ним, а вечером занимался своими воротами. Он не торопился, работал спокойно, со знанием дела. Установив камень, чуть отходил и долго смотрел, где что не так. Сначала Магомед поднял забор, он получился выше, чем старый, деревянный.

Перед началом работы над аркой Магомед сообщил отцу:

– В четверг я буду собирать арку, и мне нужен баран.

– Да уж пора, а то эти камни лежат, будто в саван завернутые. А для чего тебе баран нужен?

– Мне же многие в работе помогали – камни таскать, кладку делать, – вот и хочу угостить, отблагодарить всех.

– Баранов бесплатно не дают!

– У меня есть деньги, я же не бесплатно работаю, нам за заказы пл ат ят.

– А как же вы их делите?

– Иса очень честный и богобоязненный человек – делим поровну. – Магомед взял из шапки деньги и протянул их отцу.

– Не надо, сынок, я по этому случаю созову мавлид.

– Тогда эти деньги пойдут на другие нужды, отец, – улыбнулся Магомед, растроганный тем, что, наконец, отец назвал его «сынок».

– Пусть они принесут нашему дому баракат, – улыбнулся Муртазали и взял деньги.

– Отец, я не хочу арку делать днем, ночью будем работать, Иса тоже считает, что так будет лучше.

Муртазали заметил, что имя Исы уже его не раздражает.

На рассвете, когда Муртазали встал совершить утренний намаз, он увидел арку, но она опять была закрыта толстыми листами и тряпками. «Когда же он с них этот саван снимет?» – подумал Муртазали.

– Завтра арку открываем, как у тебя с бараном, отец? – спросил Магомед.

– Вечером баран будет здесь. Завтра – пятница, на рассвете и зарежем. Мать купила мешок муки, сварим мясо, хинкал, испечем, иншаалла, хлеб, – сказал Муртазали.

– Отец, я вижу, что ты со вчерашнего дня что-то очень задумчивый, словно у тебя какой-то ежик бегает в сердце, скажи, что тебя так тревожит, может, я смогу чем-то помочь.

– Вчера мне позвонил Хаджимурад, у них на заводе большие сокращения, он потерял работу. Что будет с Шамилем – тоже неизвестно. Послезавтра я поеду в Махачкалу, выясню все. Как они без зарплаты в городе проживут? Голодать, что ли, будут? Какая-то перестройка все меняет, – вздохнул Муртазали.

– Все будет нормально, отец, ты только не переживай.

Утром, когда Муртазали вышел из дома, он просто застыл на месте: то, что он увидел, поразило его своей необычностью. Арка высоко вознеслась над забором, и казалось, что она сделана из одного монолитного камня. Муртазали спустился с лестницы и стал смотреть. Арка со стороны двора и с улицы смотрелась одинаково. До верхушки строения с обеих сторон был вырезан традиционный восточный орнамент, тот, что в народе называют «огурчики». А завершал арку – очаг, в котором рукой мастера был создан огонь с язычками пламени. Возле него высечена женщина, окруженная тремя сыновьями, она разламывала чурек. «Как живые, – думал Муртазали, – трудно поверить, что это дело человеческих рук». Он повернулся и увидел спящих на старых дедовских шубах Ису и Магомеда. «Да, видимо, красоту творить нелегко», – Муртазали тихонько поднялся наверх.

– Патимат, выходи! – шепотом сказал он.

Она только что завершила утренний намаз и, поспешно надев самодельные войлочные тапочки, вышла.

– Что случилось?

– Ты туда посмотри, не на меня! – показал рукой Муртазали.

– Вуя! – крикнула Патимат, схватив за руку мужа.

– Тише! Видишь, как наши каменщики спят, устали бедные!

Но Патимат его уже не слышала. Давно Муртазали не видел, чтобы Патимат, как девчонка, бегала по лестнице. Она от восхищения будто помолодела, но от радости она кончиком платка вытирала набежавшие слезы.

– Муртазали! – крикнула она, забыв, что мастера спят. – Это что? Такого я никогда не видела! Что, это сделал твой несостоявшийся сын?

– Хватит! Перестань! Еще сглазишь!

После обеденного намаза начался мавлид, а вокруг арки уже собрались сельчане, прослышавшие о чуде. Женщины, которые вышли за водой, изменив свой привычный маршрут, устремились к дому Муртазали, чтобы своими глазами увидеть новую достопримечательность аула.

Когда завершился мавлид, никому не хотелось уходить. А Магомед, поднялся на веранду и тихо шептал:

Я ускорял зари приход

Ударом молотка о камень,

Нет, забывал я в свой черед

О том, что зреет и цветет:

Мой мастерок иль молот тяжкий

Будили маки и ромашки,

Чтоб заблистали вновь красой —

Умылись утренней росой.

Мой молоток обычным стуком

На отдых солнце провожал.

И тем же стуком, тем же звуком

Он звезды и луну встречал.

На третий день после этого события к ним пришла жена председателя колхоза Саадат.

– Магомед дома? – спросила она с порога.

– Это дом мой! – встал Муртазали. – Я дома.

– Мне Магомед нужен был, – сказала она.

– Заходи, Саадат, садись! – встала навстречу Патимат. – Он в другой комнате, рисует что-то. Я сейчас позову его.

– Добрый вечер, тетя Саадат, – поздоровался, заходя в комнату, Магомед.

– Я пришла просить тебя, чтобы нам сделали такой же забор и арку. Ты же знаешь, мы строим новый дом.

– У нас здесь восемь заказов, больше года пройдет, пока до вас дойдет очередь.

– Нас же можно подвинуть вперед!

– Нет, тетя Саадат, каждому, кто нам делает заказ, мы указываем срок, когда будет готово.

Муртазали не сказал ни одного слова. И в сердце у него стало так светло, будто туда упало солнце. Он будто в первый раз увидел сына, и гордость за него заполняла каждую его клетку. Так или иначе, Саадат пришлось записаться в очередь.

На другой день на рассвете провожали Муртазали в Махачкалу. Магомед взял свою шапку и вместе с отцом вышел, прощаясь, он вручил отцу конверт с деньгами.

– Возьми, отец, в городе они нужны бывают.

– У меня есть деньги, сынок.

– Это от меня!

– Я вижу, у тебя в шапке банк! – улыбнулся Муртазали.

– В шапке или в штанах, главное, что банк есть, – пошутил Магомед.

Сердце подсказывает

Картину «Коронация Наполеона» написал Давид: «Когда повели Наполеона посмотреть ее, он долго молчал и сказал: «Это не картина, можно туда войти, чтобы совершить прогулку».

Из рассказа экскурсовода по Лувру

«В искусстве существенно именно то, что иначе выразить невозможно».

Ж. Брак

Говорят, что там, где был пух, остаются пушинки. Любить национальное искусство, филигранные работы в серебре, многоцветную эмаль в серьгах, браслетах, поясах меня научили в горах. Бабушка родилась в знатной семье: прославленный генерал царской армии Максуд Алиханов был родным братом ее матери, а другая ее ветвь шла прямо из ханской семьи. Хотя большевики разрушили их дома, отняли все имущество, кое-что из национальных украшений они потом нашли под развалинами. А еще реликвией нашего дома был альбом со старыми фотографиями, который бабушка берегла, как зеницу ока. Как любили мы, дети, рассевшись вокруг бабушки, рассматривать слегка пожелтевшие снимки, на которых чинно и важно сидели красивые, благообразные люди. На их лицах была словно печать достоинства, благородства. А их одежда – это уже отдельная поэма! На всех женщинах поверх хабало красовались серебряные пояса с позолотой филигранной работы, на шее в несколько нитей висели кораллы; на запястьях широкие, башенками сделанные под пояс, браслеты; на каждом пальце, кроме большого, кольца с бирюзой, с кораллами или с сердоликами.

С самого малого возраста я восхищалась всем этим и мечтала о том, чтобы и у меня было все это. Я представляла себя в бархатных платьях с такими же поясами, браслетами, кольцами и серьгами.

И когда я начала зарабатывать, я купила себе бархат бирюзового цвета и серебряные, трехъярусные серьги-колокольчики, звенящие в такт моему сердцу. В моей юности так не одевались, и все смотрели на меня, как на ненормальную. Я слышала за собой шепот: «Серьги видели, прямо до плеч доходят…» А когда я стала носить серебряный пояс филигранной работы, меня посчитали совсем сумасшедшей. Может быть, я и была сумасшедшей, ведь я могла часами уединяться и любоваться узорами на каждом ювелирном изделии.

Я никогда не обращала внимания на мнение людей относительно моего личного туалета… Так органично, незаметно даже для себя самой я вошла в мир искусства. Творения гениальных мастеров я называла поэзией в металле. Говорят, что и самая длинная дорога начинается с первого шага. Это увлечение охватило меня так же, как и стихи, целиком.

Аллах был ко мне милостив: открыл дорогу в широкий, многоцветный мир. С разными престижными делегациями я посетила даже самые дальние уголки мира. Где бы я ни была, я просила везти меня в музеи, где есть выставки прикладного искусства. И главное – в музеях сотрудники имели возможность познакомиться и с нашим искусством, которое я носила на себе: они просили разрешения сфотографировать, восхищались тонкой филигранью, эмалью, чернью.

Во Франции я посетила Лувр. Чтобы осмотреть его, нужно провести в музее целый месяц, с утра до вечера, да и то не знаю, хватило бы времени, чтобы почерпнуть хоть малую толику высокой духовности. У меня не было такой возможности, и поэтому целеустремленно я мчалась к своей любимой картине – «Коронация Наполеона». С первых же минут я погружалась в ее мир, в ее жизнь. Эта картина навсегда осталась во мне вместе с шедеврами дагестанских мастеров. Удивительное дело: сколь широко наше сердце, в которое вмещается вся красота земли. Говорят, что тот, кто видит красоту, является соучастником ее созидания. На днях я опять стала соучастником созидания еще одной красоты.

Получив пригласительный билет на первую персональную выставку дагестанской художницы, мастера по металлу Лейлы Изабакаровой, я решила пойти. Жаждала увидеть что-то новое, вновь погрузиться в волшебный мир искусства. Думаю, что не случайно главной темой своего творчества Лейла выбрала мир живой природы. Не только глазами, но и сердцем смотрела я на каждую вещь. Видно было, что и мастер к их творению приложила не только руки, но и свое сердце, настолько все было красиво, одухотворено любовью автора, его бережным отношением к каждой мелочи. Но у меня создавалось такое впечатление, что я все это видела, все мне знакомо, мне хотелось чего-то еще, более крылатого, более огневого.

Медленно, два раза я обошла выставочный зал и уже хотела было уйти, как вдруг какой-то внутренний голос остановил меня. Взгляд упал на маленькую брошь. Работа называлась «Отражение». «Неужели такое могут сделать человеческие руки?» – подумала я, не в силах оторвать глаз от прекрасной вещицы. Поразительно, что природа одарила даже самое малое свое творение тайной. Чем глубже художник копает, тем сложнее предстает пред ним мир природы.

Предо мною проплыли чистые пруды, в которых отражались одновременно и небо, и солнце, и луна, и звезды, и облака. Перефразируя Наполеона, в это отражение можно было прыгнуть и купаться, настолько чиста и прозрачна была эмаль. Вот я и «прыгнула» в своих фантазиях в это отражение. С меня смылись все болезни. Я слышала и почувствовала одно – как в мгновение выросшие крылья отрывают меня от земли. И я улетела, унося с собой отражение прекрасного мира.

Философ Сенека-младший писал: «Если мастеру удалось сделать один достойный гончарный кувшин, он сделает сто и тысячу».

После того полета, что я почувствовала, хотелось пожелать Лейле, чтобы талант ее был так же неисчерпаем, крылат, полон духовности, как и сама природа, к которой она обратилась как к истокам всего прекрасного.

Встреча двух змей

Сердце – словно лодка в океане,

Путь неведом, суша не видна.

Напрочь заслонила мирозданье

На дыбы встающая волна.

О Аллах, коль есть во мне хоть что-то,

Чем могу тебя я тронуть въявь,

Дай мне сил и крылья для полета

И от новых бед меня избавь!

Фазу Алиева

«Если зла нет, тот самый страх перед злом есть зло».

Ав. Августин

Всегда я боялась змей, даже смотреть на их изображение в школьных учебниках было для меня пыткой. Я думала: что я сделаю, если вдруг столкнусь со змеей? Не знаю, то ли в наших хунзахских горах их не бывает, то ли еще что, но я никогда не видела живую змею.

Один из моих сыновей, Магомед-Расул, выбрал биологию и целиком отдался этой науке. Он с такой любовью, как и о других животных, птицах, говорил о змеях, а я слушала и обливалась холодным потом. Но встреча с живой змеей произошла совсем неожиданно.

Однажды родственник пригласил нас в гости на дачу, она находилась недалеко от поселка Тарки. Пока люди разговаривали, здоровались, я вышла погулять, полюбоваться природой и в одном месте увидела тоненький ручеек; вокруг него были камни, и вода с такой настойчивостью, перепрыгивая с одного камня на другой, стремилась вперед, что я остановилась, забыв обо всем. И вдруг по моему телу прошел холодок. Я подняла голову и увидела буквально в двух шагах от себя большую, толстую, сверкающую, как чистый алмаз, змею.

И все мое тело задрожало, казалось, что земля под ногами качается. Змея, подняв голову и играя языком, внимательно рассматривала меня, и я в этот момент вспомнила из рассказа своего сына, что при встрече со змеей шевелиться нельзя, надо стоять без движения. Аллах знает, что творилось со мною, я слышала стук своего сердца, в каждую клетку моего тела будто втыкали иголки, дрожала, как осенний лист, но стояла, как вкопанная. Змея еще некоторое время смотрела на меня, словно оценивая, а потом беззвучно уползла…

Чтобы не испортить настроение собравшимся, я ничего им не рассказала, но боялась даже на стуле сидеть. Вечером я подробно рассказала своему сыну-биологу о случившемся, подчеркивая, что я чуть сегодня не погибла. Он засмеялся и сказал: «Ничего удивительного не произошло, что змея не укусила тебя. Это была встреча двух змей. Она ведь мудрая, наверное, подумала: «Эта змея большая, вряд ли я смогу ее проглотить, и решила мирно расстаться».

– Спасибо, сынок, за комплимент! – сказала я и заплакала.

Болконские

Расту я на мужестве нашего края,

Что нам завещали предки,

И к новой судьбе сыновей поднимаю,

Как ствол поднимает ветки.

Я верю в суровую закономерность:

Как племя орлов – от орлицы,

От доблести – доблесть, от верности —

верность,

А слава от славы родится.

Фазу Алиева

«Никогда не было хорошей войны или плохого мира».

Б. Франклин

Я еще не ходила в школу, когда уже знала бабушкины сказки и рассказы Гаджидады. Благодаря дедушке Гаджидаде я рано узнала, что Дагестан – это моя родина, что каждому, кто здесь живет, принадлежат эти горы, скалы, камни, речки, каждая травинка и цветок, знала, что люди должны любить друг друга и помогать во всех делах.

Все старожилы, собравшиеся на сенокосах, на свадьбах или похоронах, рассказывали, что дагестанцы никогда не зарились на чужое, они не шли войною ни на чью землю, но свою защищали яростно. И когда враги пересекали границы родины, дети становились взрослыми, старики – сильными и твердыми. Каждый твердил: «Это наш дом, мы здесь родились, здесь и умрем, защищая свой край и могилы предков».

Почти каждый день на разных сборах и в беседах старожилов мы, детвора, улавливали главный смысл этих слов, они попадали прямо в глубь сердца. «Непрошеные гости нам не нужны, бывали такие захватчики, но им наши предки давали достойный отпор», – говорили они и рассказывали о славных страницах истории края. Часто с Гаджидадой, Омардадой и Сайгидадой мы, детвора, отправлялись в горы. Они останавливались у скал и рассказывали, какие подвиги были совершены в этих местах нашими предками, защищая каждый кусок земли, не давая врагу продвинуться ни на шаг вперед. Защитники шли в бой с криками: «Это наша земля, это наш дом, и мы их вам не отдадим! Вы здесь найдете жаркий ад!..»

Когда началась Великая Отечественная война, я уже ходила в школу, знала сказки Пушкина, но о гениальном писателе Толстом ничего не ведала. Провожая на фронт сыновей, старожилы напоминали о завещании предков. И слова «Это наш дом!» звучали как священный гимн в каждом пожелании седобородых стариков. Еще тогда где-то там, в глубине души, во мне впервые вырезались золотыми буквами слова «Это наш дом!» И все, что было на моей земле, от малюсенькой незабудки до высоких горных вершин, вместилось в моем левом боку. И война породила во мне глубокую боль и страстное желание пойти на защиту этой земли, крикнуть: «Это мой дом! Оставьте нас в покое!»

Я с болью сроднилась, как с камнем ручей,

Я двигаться стала, не чувствуя боли,

Сроднилась, как птица с отсутствием воли,

Как травы с метелями зимних ночей.

Я к боли привыкла, – не так ли привыкли

Деревья к осенней своей наготе:

Забыли они о былой красоте

И ветками голыми кротко поникли.

Но все-таки дереву, птице, ручью

Скажу: объясните, как в самом начале

Вы с болью свыкались и как не кричали,

Как я не кричу…

Да, война оставляла глубокие следы в сердцах детей. Они с болью наблюдали слезы матерей, сестер, детей тех, чьи отцы остались на поле боя. Аул наш, казалось, потемнел и стал похож на птичье гнездо, откуда вылетели со своими песнями птицы…

Война приносила не только боль, она усиливала привязанность к родной земле, и каждый, даже ребенок, стал мыслить по-взрослому – зрело. Все по-другому стали смотреть на мир. И эти горы, скалы, ущелья казались теперь красивее и бесценнее, чем до войны. «Это наш дом! – как набат звучало в наших умах и сердцах. – Это наш дом, и ни одна вражья нога не ступит на нашу землю».

Война также расширяла наш кругозор. Если раньше дети думали, что мир начинается с гор перед аулом и кончается горами за аулом, теперь они переживали за блокадный Ленинград, радовались мужеству Сталинграда. В наших детских сердцах вмещалось так много восхищения героями и Родиной. Гордились подвигами, плакали, когда наши отступали, радовались каждому маленькому продвижению наших войск.

Именно война подарила мне в детстве умение мечтать. Мои детские мечты уносили меня то в блокадный Ленинград, где я совершала подвиги, убивая фашистов, то удавалось убить Гитлера, и весь мир чествовал меня.

Мне бы просто два крыла,

Чтобы я взлететь могла,

Чтоб, забот земных не зная,

Птицей реять в вышине,

Где безбрежна синь сквозная

И дышать привольно мне.

Мерить, звонко торжествуя,

Небо, ласточке под стать,

И в погоду грозовую

Клювом молнии срывать.

И, не выдержав разлуки,

Страсть к полету утоля,

В поступившей к сердцу муке

Словно выдохнуть:

– Земля!

«…Мы победили, война кончилась!»

Да, наконец, война кончилась. Победа была общая, одна радость на всех, и мы, дети, ликовали со всеми. И я – мечтатель – торопила каждый день.

Наземь радостно упасть

И прижаться грудью к травам,

К росным веткам ивняка,

К скалам, теплым и шершавым,

К ясной влаге родника.

Были тяжелые послевоенные годы. Засуха стала настоящим бедствием. Люди работали не покладая рук: кирками, лопатами. Мы учились вечерами, а днем помогали своим матерям.

Я искала одиночество, только оно позволяло мне погружаться в свои мечты. По дороге в школу и обратно я учила стихи Гамзата Цадасы и Мухтара Абакарова, чтобы декламировать их на школьных вечерах. Расстояние от нашего аула до Арани, где учились все дети соседних аулов, было порядочное. Толстых больших книг я еще не читала.

Однажды на уроке математики произошло то, что круто повернуло мою жизнь. В пятый класс к нам пришел новичок. Это был худенький, бледный и высокий мальчик по имени Саид. Он был молчалив, никто ни разу не видел его улыбающимся. Друзей в классе у него не было. Как звонок с урока – он с книгой в руках выходил и на урок первым заходил в класс. Все предметы он знал на «отлично», при этом никогда не поднимал руки, но когда учителя его спрашивали, уверенно, с достоинством отвечал.

Однажды на уроке внеклассного чтения учительница Патимат его спросила:

– Саид, для меня и для всех ребят ты настоящая загадка, уже два года, как ты здесь учишься, но почему-то ни с кем не дружишь, не общаешься.

– Разве я плохо учусь? – спросил он, приподняв левую бровь.

– Учишься ты очень хорошо, но нужно быть общительнее, раскованнее.

– У меня своя программа жизни! – ответил он, прервав учительницу.

– Может быть, эта программа и нам пригодится? – улыбнулась учительница. – Покажи, что ты так увлеченно читаешь.

– Пожалуйста, секретов нет!

– «Анна Каренина»? – удивилась Патимат.

– Да, я уже и «Войну и мир» прочитал, – спокойно ответил он.

– И что же ты понял из этих книг?

– Что не понимаю, я не читаю!

Диалог их длился долго, в результате Саид обещал на следующем внеклассном чтении рассказать о Льве Толстом и его книгах.

В тот день в мое сердце упало золотое зернышко. Я стала просить у Саида на несколько дней «Анну Каренину». Он согласился, но предупредил: «Листья не сгибать и никаких меток карандашом не делать». И в первый раз в тот день я увидела такую ироническую улыбку на его лице, мол: «Что же ты, девчонка, поймешь из этих книг?».

Хотя я не знала русского языка даже на тройку, содержание книги я поняла. Когда Анна Каренина бросилась под поезд, я ревела. Бабушка и мама не понимали, что случилось. Я коротко пересказала содержание книги.

– Вот ненормальная, – кричала бабушка, – плохо, что ли, ей жилось с таким порядочным мужем! Сидела бы около своего мужа и ласкала бы сына.

– Любовь женщину делает сумасшедшей, нельзя ее обвинять, и любовь дается от Аллаха, – вздохнула моя мама.

Я вернула Саиду книгу на день раньше, чем обещала. Ему очень понравилось, что я обвернула книгу в газету.

– Теперь я хочу прочитать «Войну и мир», – попросила я.

– Это тебе еще рано, я тебе что-нибудь другое подберу, – обещал Саид.

– Я хочу читать только то, что написал Толстой!

– Будет тебе Толстой!

Хотя по школьной программе не изучали творчество Толстого, я в десятом классе прочитала «Войну и мир». Конечно, я многого не понимала, но патриотизм и дух русского человека, его мужество входили в меня каким-то светом, поражали героизм, единство в борьбе с врагом. А позже я поняла самое главное – что все это мне давно знакомо, что я видела воочию многих Болконских – они у нас в каждом ауле. Когда французы ворвались к ним, стреляя во врагов и идя на верную смерть, Болконский (отец) кричал: «Это мой дом!» Разве один раз мы слышали эти слова от Гаджидады, Омардады и многих старожилов маленьких аулов, когда они рассказывали о героях? Нет, мы их слышали много раз.

Когда в Литературном институте мне достался билет, в котором стоял вопрос о патриотизме в романе Льва Толстого «Война и мир», я подытожила свой ответ выводом: в каждом ауле, в каждом уголке нашей Родины есть Болконские. И гений Лев Толстой собрал из сердец и душ таких людей искорки и зажег пожар, который веками будет гореть, алеть для поколений, воспитывая новых и новых патриотов, которые скажут: «Это мой дом, и никому не позволено врываться в него». В конце своего ответа я добавила: «Как точно выразился швейцарский писатель Анри-Фредерик Амьель: «Делать легко то, что для других трудно, – это талант; делать то, что для таланта невозможно, – это гений».

Профессор был покорен моим ответом и почему-то записал имена наших (аульских) «Болконских». Я же всю жизнь осталась верной и преданной Льву Толстому. Потому как он и из моего сердца взял искорку, чтобы зажечь пожар патриотизма, научил меня же по-настоящему, с болью, свято любить свой дом и Родину. Он, Лев Толстой, увидел и в моем крохотном сердце искорку, которая выражается словами: «Это мой дом».

И пусть, распавшись, искры те

Сквозь гущу сумрака глухого

Верны заветной высоте,

В единый свет сольются снова.

Лампа, зажженная на ветру

Сперва очаг, как выколотый глаз,

Зиял холодной чернотой, И мама

У очага стояла, наклоняясь,

И о колено кизяки ломала.

Стояла рядом с красным угольком,

Живой и яркой искоркою взятой

Из очага соседского и ватой

Обложенной заботливо кругом.

Фазу Алиева

«Огонь не гаснет оттого, что от него зажгут другой».

Лукиан

1

Сухбат уже перевалило за семьдесят, но ни один человек, не знающий ее возраст, не дал бы ей больше пятидесяти. Она была худая, словно высушенная. Все время бывала в постоянном движении, везде находила себе дело. В семье она оставалась старшей. Благодаря ее трудолюбивым рукам дом блестел, царил аромат чистоты, каждая вещь лежала на своем месте. Жила она с разведенной дочерью, у которой было двое сыновей. Оба ее внука – Магомед и Сайгид – утром, вставая, обращались к Сухбат:

– Баба, что нам сегодня делать?

– Найдется работа всем, вставайте! – отвечала Сухбат.

Дочка Сухбат – Симисхан работала на почте. После развода с мужем она целиком отдавалась работе, беря на себя почти все обязанности почтового работника.

Жизнь же Сухбат сызмальства напоминала вертящуюся карусель. Мать умерла, когда ей не было и пяти лет. Сперва она везде видела следы материнских рук, от каждой вещи шло удивительное тепло, оно грело Сухбат, наполняя ее сердце грустью и печалью. В такие моменты она тайком от отца уходила в другую комнату и нюхала оставшуюся висеть на гвоздях одежду матери, и тогда ее душа наполнялась желанием вновь, хоть разок, увидеть живую маму, положить ей голову на грудь и незаметно уснуть. Сухбат не знала, как назвать эти ощущения, ей не сиделось на месте, она будто металась в поисках какого-то покоя. В такие минуты она шла на крышу дома, смотрела вдаль и погружалась в воспоминания. Вот она, подпрыгивая, идет с мамой по цветущему полю, собирает цветы и дарит их матери. Оба они сияют от счастья и благодарности щедрой земле. Вечером она показывает букет отцу и перечисляет названия каждого цветка.

После смерти матери и цветы казались ей какими-то другими, цвет их стал бледным, аромат застревал в самой гортани, и слезы катились по щекам.

Отец недолго горевал, через пять месяцев после похорон жены он женился на соседке. Зубаржат зашла в их дом такой, какой она была – простой и искренней. Она по характеру очень отличалась от ее мамы. Зубаржат была прямая, говорила – как думала, редко смеялась, не понимала шуток, искала в каждом слове мужа подводные камни. Сухбат она никогда не ругала, но и не ласкала. Но сама Сухбат чуждалась ее, она быстрее старалась уйти из дома. Убиралась во дворе, утром провожала коров в стадо, а вечером встречала их. Так она привыкла к труду.

Зубаржат не родила детей, Сухбат осталась у них единственной. Как бы Зубаржат ни старалась, Сухбат сердцем не чувствовала ее тепла и мамой никогда не называла. Она любила управляться по двору, подметала его, собирала на зиму топливо, и отец ей уже не был таким близким. Сухбат все глубже и глубже уходила в себя, но сидячей жизни она не понимала, всегда находила себе дело. Дом их блестел и сверкал не благодаря Зубаржат, а – неуемной Сухбат. Поэтому Зубаржат решила, что лучшей жены для своего брата, как Сухбат, и не найти. «Она действительно будет солнцем его дома», – думала Зубаржат. И после того, когда она начала делать намеки брату, Зубаир стал присматриваться к Сухбат. Она, действительно, на его глазах превратилась в красавицу. Высокая, стройная, загадочная, потому как мало разговаривала, летучая походка, неуемное трудолюбие покоряли его с каждым днем.

Сообразительная Сухбат, конечно, все понимала, но делала вид, что все остается по-прежнему. Зубаир приходил к ним на правах родственника. Он ей нравился, не потому что был красивый, а потому что принимал активное участие в жизни аула, понимал и разделял горе людей, ходил на свадьбы, а танцевал так, что земля горела под ногами, и все делал от души, не для показухи, по-настоящему, обстоятельно.

Однажды, когда Зубаир пригласил ее на танец, она очень волновалась, чувствовала, как горят ее щеки, дрожат ноги и трепещет сердце. С тех пор она с нетерпением ждала, когда он придет к ним. Сватовство у них было не по аульским обычаям и традициям. Без посредников Зубаир подошел к ней и прямиком сказал:

– Салам, Сухбат, я люблю тебя, если и ты испытываешь ко мне хоть искорку такого огня, я зажгу из нее в тебе пожар.

– Салам! – ответила робко Сухбат, голос ее дрожал, и лицо горело.

Больше ничего не сказав, она убежала в другую комнату и зарыдала. Она не понимала, почему она плачет, слезы ручьями текли по ее розовым, как спелые персики, щекам.

С того дня Зубаир для нее стал другим, она постоянно думала о нем, ждала его, но, когда он приходил, молчала, ее выдавали только глубоко посаженные большие серые глаза. Они моментально зажигались, становились еще ярче и крупнее. Сухбат, раньше не замечавшая зеркало, теперь несколько раз останавливалась перед ним и любовалась собой.

Сухбат уже не любила ходить с подругами в поле, она искала одиночество в горах, где отдавалась мечтам, мыслям о нем. У нее появилась своя вершина, и небо над ним казалось ей голубее, чем где-либо. Думая о Зубаире, она легко преодолевала крутые тропинки, слушала мотивы певчих птиц. Сухбат ни с кем не делилась о своем состоянии и думала, что никто не знает о тайнах ее души и сердца. А разве любовь можно скрыть?! Нет! По одному лишь взгляду влюбленных, пойманному другими, можно обнажить цветущий сад и их мечты. Если в ауле один человек знает о тайне двух сердец, молва распространяется моментально.

Ни разу Сухбат и Зубаир не говорили между собой о любви. Для Сухбат достаточно было услышать это заветное имя – Зубаир, она сразу становилась какой-то невесомой, зажигались ее глаза, и вся она превращалась в летучую, легкую пушинку, в облаках витали ее мысли, чаяния и надежды. Грезы превращали ее в счастливейшую из людей.

А друзья просто не узнавали его. Чуть забрезжит рассвет, он уже оказывался на сенокосе. Здесь он шел впереди всех, ему казалось, что, прикоснувшись к сгибающейся траве, его коса поет и затяжно произносит имя «Сухбат!»

Наконец, все кругом загудело. Скоро в ауле свадьба! Зубаир сразу заявил, что это будет лучшая свадьба, что были сыграны за все годы на этом аульском гумне. Все аульчане были охвачены этим сообщением, женщины заранее открывали сундуки, вытащив из них бархатные и парчовые хабало и бабушкины платки, вывешивали их на проветривание, красили волосы хною, чистили серебряные украшения.

Сухбат нарядили в мамино платье, покрыли платком, подаренным женихом. И кто приходил с подарками поздравить невесту, увидев Сухбат, говорил: «Она как неземное существо, будто из рая спустившаяся гурия».

Сухбат вся горела от счастья. Раньше в ауле не было принято, чтобы сам жених приходил за невестой, но Зубаир твердо заявил: «Это моя невеста, и я сам приведу ее в свой дом». Так он и поступил, а аульские мужчины, качая головой, говорили: «Не сошел ли с ума лучший парень аула?» Только один старый Кайтмаз печальным голосом сказал: «Нет, друзья, это любовь, если настоящая, она заставляет танцевать безногих, срывать молнии в гуще туч. Влюблен наш парень. Дай Аллах им счастья и долгие годы совместной жизни».

После брачной ночи на другой день весь аул, от малых детей до глубоких стариков, вышел на гумно. Играли по очереди два барабанщика и зурнача, танцевали без устали, пели, подхватывая одну песню за другой. Пели о любви, о тепле очага, мужестве тех, кто, не жалея себя, защищал эти горы, речки, камни, скалы.

Очаг красив огнем,

Что никогда

Не гаснет в нем,

Трещат ли холода,

Плывут ли по небу густые тучи.

Краса кувшина —

Свежая вода,

Что льется через горлышко певуче.

Высокая и мудрая цена

Проросшего по времени зерна

На веки вечные заключена

В его уменье превратиться в колос,

Что в ясный полдень и в полночной мгле,

Отяжелев, склоняется к земле

И слушает ее утробный голос.

Эта песня была любимой песней Калимат. Она была любимой певицей Аваристана. Хотя ей уже перевалило за семьдесят, но голос ее ничуть не изменился, он остался таким же задушевным, звонким и покоряющим. Жизнь у Калимат была романтичной, замуж она выходила трижды, родила двоих детей.

А я красна

С тех давних вешних дней

Любовью удивительной твоей, —

В любую пору ей и только ей

Обязана я самым сокровенным:

И щедростью душевного огня,

И песней, что рождается звеня,

И верой в то, что мы не станем тленом.

Я – очага неутомимый свет,

Трепещущий жар-птицей золотою,

И колос, что осыпаться готов,

И глиняный кувшин,

Что до краев

Наполнен родниковою водою.

Эту ее песню знали все, считалось, что сочинила ее она сама, посвятив второму мужу, которого она без ума любила. Но он предал ее, однажды уехав в город, не вернулся. Говорили, что он женился там на одной артистке. Калимат долго не горевала и вышла за третьего.

Когда она пела, все замирало вокруг. Ее голос завораживал, оглушал окрестности. Казалось, что деревья наклоняли свои пушистые кроны, белые облака в синем небе опускались ниже и ниже, речки, будто набрав воду в рот, прекращали свое журчание. Гордый и мужественный орел вылетел из каменного гнезда. Казалось, что его крылья стали шире. Он рисовал круги над звенящей музыкой свадебным гумном. Вокруг Калимат собрались женщины, подпевая ей.

Но каким бы длинным ни оказался осенний день, наступил тот самый торжественный момент, когда объявили танец молодых. Зубаир вылетел в круг и, встав на колени, пригласил Сухбат на танец. Долгожители аула, качая головами, говорили друг другу: «Все ли в порядке в голове у Зубаира или любовь свела его с ума?».

Да, действительно, этот ритуал, когда жених, стоя на коленях, приглашает невесту на танец, тоже был новшеством. Ведь по горским обычаям на первый танец в круг приводили невесту сопровождающие ее подруги. Положено было, чтобы молодая робко совершала два-три круга и уходила. И Сухбат, видя, как у Зубаира под ногами горит земля, как он кружится, забыла обо всем. Она танцевала легко и одухотворенно, будто все вокруг от взмаха ее гибких рук поет.

И облака кружатся надо мной,

И пляшут вокруг меня

Деревья, травы,

И я дурной не опасаюсь славы —

Любовь ведь этому является виной!

2.

Целую неделю не умолкали разговоры об этой свадьбе, одним очень понравилась раскованность молодых, другие осуждали, мол, такие свободные выходки ломают укоренившиеся дедовские традиции.

Зубаир привел свою жену в новый каменный дом. Его строили несколько лет. В таких случаях вся родня помогает друг другу. У Зубаира родня тоже не осталась в стороне, объединились и двоюродные, и троюродные братья. Дробили в горах камни, там же их тесали и не спеша тащили на стройку. Тщательно рассматривали каждый камень, подходит ли он к кладке, усердно подгоняли. С каждым камнем в стену ложились сердечное тепло и старание, все старались, чтобы понравилось возлюбленной хозяина дома.

Когда невесту ввели во двор, казалось, что на каждом камне играет радуга. Как положено, Сухбат сопровождало несколько женщин, они шли с зажженными лампами, сверкающими кувшинами, наполненными родниковой водой. Подруги невесты пели, хлопая в ладоши: «Мы несем в дом и свет, и тепло, мы несем воду, дарящую жизнь, пусть в доме будут счастье и радость в изобилии!» И на самом деле, Сухбат будто сама превратилась в настоящий горящий очаг, она источала тепло, свет и благополучие.

Утром, как правило, Зубаир просыпался раньше Сухбат, он будил ее своими поцелуями. И все горело в руках у Сухбат, мигом на столе появлялся завтрак, они ласково клали друг другу в рот лакомые кусочки. Бегом она спускалась по лестнице во двор, доила корову и вдвоем с мужем провожала ее в стадо. Затем, взявшись за руки, шли в поле. Зубаир собирал с цветков росинки в свою широкую ладонь. Мазал их на гладкую, как спелый персик, щеки Сухбат и повторял неустанно слова песни:

Как теплая жемчужина,

Кругла,

Росинка на ладонь мою легла.

Давай ее разделим пополам —

Росинку ту, что мягко светит нам.

В конце концов,

Как знаем я и ты,

Она не просто капелька воды.

В ней солнца жар,

В ней плавный диск луны,

В ней небо и земля отражены.

Давай же все, что уместилось там,

Разделим мы с тобою пополам,

Разделим поровну, как хлеб и соль,

Надежду и печаль,

Восторг и боль.

Несмотря на то, что некоторые осуждали такое поведение Зубаира и Сухбат, заметно было, как другие мужья потихоньку брали с этой семейной пары пример. Они начали ходить вместе со своими женами, старались быть ласковыми и внимательными с ними.

Сухбат не изменила и беременность. Она так же легко успевала везде, на всем оставались тепло и свет ее трудолюбивых рук. Первенцем у нее был сын. Его назвали в честь прадеда, который славился мастерством в резьбе по камню. Его работы ценились на вес золота, к нему записывались в очередь. Нарекли новорожденного не просто Хабиб, а Хабибдада. Мальчика лелеял весь тухум, его все любили. Через два года Сухбат родила дочку, ей дали имя умершей матери Сухбат – Патимат. Дети вместе росли, играли, и всюду их с собою брали родители. Летели годы, в их доме прочно поселились счастье и благополучие. Так, видимо, было суждено. Однажды двоюродный брат Зубаира – Асхаб приехал в отпуск из Сибири, где он работал. Возвращаясь назад, он забрал с собой Хабибдаду.

– Поедем, посмотришь, как мы мосты строим.

– Дядя Асхаб, ты строишь мосты? – удивился Хабибдада.

– Ясное дело, я сам не строю, а участвую в этом большом деле.

И Хабибдада во время каникул уехал с дядей в Сибирь, он остался там работать учеником мастера. Ему тогда было всего пятнадцать лет.

Сухбат и Зубаир лелеяли свою дочку Патимат и жили дружно, с любовью, как в медовый месяц. Дома у них все время царило веселье, они любили юмор, розыгрыши, подхватывали смешные истории и от себя добавляли остроты и передавали другим. Они умели создавать веселое настроение, потому что были счастливы. Двадцать лет они жили, душа в душу, не зная ни грубости, ни ревности. С годами они лишь молодели, и небо для них было таким же голубым с белыми пенистыми облаками.

Как-то, выйдя на очередную прогулку, Сухбат и Зубаир, любуясь буйством природы, незаметно дошли до края пропасти. Зубаир встал на острый камень и начал кричать: «Эй, эхо, повтори: «Сухбат, я тебя люблю!» «Я тебя люблю!» – повторяло эхо. Все вокруг наполнилось – «Люблю! Люблю!» Вдруг Сухбат почувствовала сильный толчок, она резко обернулась: Зубаир вместе с камнем, на котором стоял, летел в пропасть. Дикий крик Сухбат разнесло эхом: «Зубаир! Зубаир!» Люди стали прибегать на этот душераздирающий зов. Но было поздно, никто не смог помочь.

Весь аул скорбел по Зубаиру, а Сухбат не могла даже плакать, окаменевшая, она, обняв дочку, не переставала повторять: «Что мы будем делать?!» Криками, стонами Сухбат не выражала свое горе, но на глазах всех сразу сникла, постарела, сгорбилась; когда шла, ноги ее путались, куда шла – забывала, улыбки на ее лице уже никто не видел, кожа на лице стала желтой, обвислой. Она не снимала траур, любила одиночество.

Сын Хабибдада, приехав на похороны отца, побыл дома только месяц. Не было сил, что могли его удержать в ауле. Он оставил матери кучу фотографий, где он был изображен около строящегося моста.

Еще один удар пришлось Сухбат перенести. Дочка решила разводиться с мужем, никакие уговоры матери на нее не действовали. Решение дочери было твердым:

– Муж, мама, должен быть таким, каким был мой отец для тебя! – твердила дочка.

– Твой отец был редкий человек, таких не бывает! – возражала Сухбат.

– Не бывает и не надо, буду воспитывать детей, работать и помогать тебе, мама.

Дочь Патимат с малых лет была очень своенравной и свободолюбивой. «Я сама! Я сама!» – говорила она, даже если мать помогала ей одеваться или причесывать волосы. Она была похожа на мать: такая же летучая походка, неугомонность, но только, в отличие от мамы, много разговаривала. Она всегда замечала проделки ровесников и смеялась над ними. Ушла она от мужа, не предъявив ему никаких претензий. Патимат полностью погрузилась в свою работу.

Сухбат со дня смерти мужа приписала себя к старухам и часто повторяла: «Старый человек – лампа, зажженная на ветру. Магомед, Сайгид, – обращалась она к внукам, – я могу умереть в любую секунду, смотрите, держитесь за маму, помогайте ей во всем».

– Баба, ведь и молодые тоже как лампа, зажженная на ветру, умер же дед Зубаир молодым, – сказал ей однажды Сайгид.

– Такие добрые, порядочные и жизнелюбивые люди долго не живут, – вздохнула Сухбат и пошла разжигать очаг.

Трещал кизяк,

Горел огонь багрово,

Пред ним, редея, отступала мгла.

Его с трудом из хвороста сырого

В потухшем очаге я развела.

Он разгорался нехотя и вяло,

Но миг настал – и пламя, наконец,

Очнулось ото сна,

Затрепетало

И все вокруг окрасило в багрец.

Удивительно сообразительные, понимающие жизнь, добрые и внимательные внуки у Сухбат! Не знаю, что бы с Сухбат было, если бы еще маленькие Магомед и Сайгид как-то не поговорили с ней.

– Баба, – начал Магомед, – ты после смерти дедушки стала другой, очень изменилась, дед Зубаир не хотел бы видеть тебя такой, опустившейся.

– Все время в одном черном платье ходишь, избегаешь людей, – добавил Сайгид.

– Мы хотим тебя видеть нарядной, счастливой, наверно, душа деда стонет, когда видит тебя такой. Ты же сама говорила: то, что Аллах пошлет, надо достойно переносить! – обнял ее Магомед. – У тебя есть сын, который работает и живет в Сибири, и мы – два внука – рядом с тобой. Сними, пожалуйста, черное и одевайся нарядно, нам будет очень приятно и радостно.

Всю ночь Сухбат не спала, думала: «Да, действительно, внуки правы, душа Зубаира на самом деле, наверное, стонет, видя меня такой опустошенной».

Утром она сняла с себя все черное и одела любимое платье Зубаира, выпрямив спину, несколько раз прошлась по комнате, взяла кувшин и отправилась к роднику. Спускаясь по лестнице, она встретила своих внуков Магомеда и Сайгида. Она обняла их, поцеловала.

– Я же еще должна танцевать на ваших свадьбах! – улыбнулась Сухбат.

– Баба, какая ты у нас красивая! – в один голос сказали внуки.

– Это вы открыли мне глаза и спасли, – заплакала растроганная Сухбат.

Немедоносная пчела

Очаг красив огнем,

Что никогда

Не гаснет в нем, —

Трещат ли холода,

Плывут ли по небу густые тучи.

Краса кувшина —

Свежая вода,

Что льется через горлышко певуче.

Высокая и мудрая цена

Проросшего ко времени зерна

На веки вечные заключена

В его уменье превратиться в колос,

Что в ясный полдень и в полночной мгле,

Отяжелев, склоняется к земле

И слушает ее утробный голос.

Фазу Алиева

«Болтун хочет заставить себя любить и вызывает ненависть, хочет оказать услугу – и становится навязчивым, хочет вызвать удивление – и делается смешным: он оскорбляет своих друзей, служит своим врагам».

Плутарх

Есть в горных аулах такие женщины, которые думают, что рождены учить уму-разуму всех остальных. Причем они искренне считают, что вправе вмешиваться во все, делать наставления и поучать всех, они делают это тоном, не требующим возражения, просто так, безапелляционно, думая, что имеют на это полное право. Обычно к подобным людям окружающие относятся снисходительно, потому как понимают, что вреда от них никакого, а польза иногда бывает, но со временем их просто перестают замечать.

Одна из таких, прославленная своими назиданиями, жила и в нашем ауле. Можно без греха утверждать, что она была одной из известных женщин во всех окрестных аулах, которые были построены предками так близко друг к другу, что если прокричит петух, извещая о наступлении рассвета, то ему вторили петухи других аулов.

Шумайсат росла шестой дочерью в семье. Как ни мечтал их отец, так и не дождался сына. Отец Шумайсат – Абдула и мать – Хандулай были неустанными тружениками, они понимали: чтобы выдать замуж шесть дочек, нужно немало. Они умели делать все, были запасливыми и бережливыми, думали о завтрашнем дне. К труду они приучали дочерей сызмальства. С детства девочки умели делать все: убирать, косить сено, молотить зерно, готовить. Кроме этого, они умели шить, вышивать, ткать ковры, ухаживать за скотом. Все девушки были похожи на мать Хандулай – высокие, стройные, а смуглая кожа ничуть не портила их.

Но Шумайсат отличалась от других сестер, она своим поведением подчеркивала, будто несет главную нагрузку в семье, будто семейное благополучие зиждется на ее хрупких плечах. А вечерами, не умолкая, рассказывала все аульские новости: кто кого сватает, когда у кого свадьба, у кого кто родился, чей козленок пропал, кого подозревают в краже. Дочерей Абдулы и Хандулай сватали нарасхват. Быстро и незаметно пришел час, когда и Шумайсат покинула отцовский дом.

Молодая невестка сразу взяла в руки свой новый дом. Она стала учить уму-разуму свекровь и мужа Асхаба. Что бы они ни делали, она находила место, где вставить свое слово. По-аульскому обычаю она не стала называть свекровь мамой.

– Сакинат, вы мало соли кладете в это тесто. Сакинат, между пальцами растекается, надо рассчитывать, сколько воды наливать в муку. Для чуду надо потоньше раскатывать тесто, – звучали в доме назидания Шумайсат.

Сакинат была мудрой и терпеливой женщиной, на замечания невестки с улыбкой отвечала:

– Хорошо, Шумайсат, в следующий раз сделаю, как ты учишь.

Муж ее – Асхаб работал в школе учителем географии. Утром уходил на работу, вечером возвращался. Он сразу стал ручным, но старался не обращать внимания на ее бесконечные назидания, одним ухом слушал, из другого выпускал. Но вечером Асхабу приходилось отвечать на все ее вопросы. Она должна была знать, о чем он рассказывал ученикам, где они побывали на экскурсии. Если он скажет, что они изучали расположение скал горы Акаро, она подсказывала:

– Надо было вам спуститься в ущелье Цоботль, чтобы дети видели, как оно образовалось.

– В следующий раз так мы и сделаем! – отвечал, вздыхая, Асхаб и вновь наклонялся над книгой «География мира», с которой он не расставался.

Сама Шумайсат быстро справлялась с домашней работой и, проводив мужа на работу, носилась по аулу даже на девятом месяце беременности. Походка ее не изменилась, она успевала везде, будто у дорогих ей людей дома пожар, и их дети оттуда выбраться не могут, и как она появится, все решится. Если она застанет сельчанку за шитьем, сперва поглаживала материал руками и изучала шов.

– Так нельзя шить, у тебя между швами может проехать арба, мельче надо делать стежки, так, чтобы шов получился красивым и крепким. Посмотри на мое платье, которое я сшила, если налить воду, капелька из шва не прольется, – говорила она.

В другом доме она учила готовить чуду:

– Что за начинка! У меня творог бывает желтый от изобилия яиц, а почему ты ореховую травку не кладешь?

Шумайсат подряд родила двух сыновей. С одним в утробе, с другим на руках она успевала обходить все дома, где были маленькие дети, и давала всем мамашам уроки ухода за малышами:

– Ты почему аптекарским кремом мажешь ребенка? Я растапливаю хорошее сливочное масло и мажу этим все тело и потом укладываю малыша спать. Он просыпается таким румяным, будто тесто на дрожжах поднялось. Кожа блестит, становится мягче и нежнее. Хорошо выспавшись, он с аппетитом сосет грудь.

Она обходила многие дома и была очень довольна собой, думая, что все молодые мамаши, кому она давала советы, стали умнее и опытнее, чем вчера.

Так, напрасно тратя свое драгоценное время на «репетиторство» других, Шумайсат ущемляла свою семью.

Известно, что умному, целеустремленному, трудолюбивому человеку напрасная трата времени дает трещину в сердце. Время – это самое дорогое, что дал Аллах человеку. Тот, кто попусту тратит время, бросает его на ветер, – самоубийца. Помню, однажды наша детвора пошла с Омардадой в горы собирать лекарственные травы. Мы набрали полный мешок тмина, подорожника и мяты.

– Вот мы сделали полезное дело, высушим эти травы и раздадим кому нужно. Представляете, скольким людям поможет это чудо, которое земля и небо дарят благосклонно, облегчит боль, вылечит больных, – сказал Омардада. – Мы говорим, что время летит, а время стоит, как вот эта гора, это мы бежим куда-то, стремимся при этом беге, успеваем делать полезное, чтобы оставить о себе хорошую память, чтобы люди потом живые, проходя по кладбищу, останавливались у могилы и, подняв руки в молитве, сказали: «Хороший он был человек, прости ему земные грехи». Вот так нужно жить, дети, стараться дорожить каждой секундой, беречь время и проводить его в благих делах.

Деятельность Шумайсат распространялась и на другие аулы, она успевала показать себя везде. Ее кипучая деятельность была неукротима.

Незаметно подросли сыновья – Гарун и Герей. Гарун был спокойный, уравновешенный, он был похож на своего отца. Герей же, наоборот, был очень эмоциональный, душа коллектива, он лихо танцевал, очень любил петь народные песни. Поэтому у него было много друзей, они его любили. Гарун после окончания школы поступил в университет на исторический факультет, Герей – на заочное отделение сельхозинститута.

В один прекрасный день Асхаб сообщил Шумайсат, что его, как лучшего учителя, посылают на совещание в Махачкалу. Никогда не видевшая города Шумайсат всю ночь учила мужа, как он должен там себя вести, даже диктовала ему тезисы будущего выступления. Асхаб слушал и улыбался, глотая, как камни, тяжелые ее слова. На самом деле никакого совещания не было, это Гарун вызвал его в Махачкалу, сообщив отцу, что он женился на актрисе, хочет поехать в Москву вместе с женой. Асхабу жена сына понравилась. Прежде всего, в отличие от его жены, она умела молчать, не делать мужу никаких замечаний. Ее звали Сулайсат. Она на цыпочках ходила вокруг своего мужа: «Что, дорогой, родной», – то и дело обращалась она к нему, стараясь выполнить все его прихоти.

Асхаб увидел в этих отношениях настоящую взаимную любовь.

– Сынок, но ты забыл, что твой старший брат еще не женат.

– Отец, пока гора двинется, буйная река не останавливается! – засмеялся Герей.

Побывав в Махачкале несколько дней, Асхаб возвращался домой. Он чувствовал себя как на раскаленном железе, представляя, что его ждет дома.

Войдя в дом, не давая Шумайсат произнести и слова, он с порога сказал:

– Наш Герей женился, и жена его красавица, главное, знаешь, смотрит на мир глазами нашего сына, не болтлива, заботливая и ласковая, каждый день у них дома настоящий байрам (праздник), весело и легко.

– Женился?! – закричала Шумайсат, и большая старинная тарелка, полная дымящимися чуду, упала из ее рук и разбилась вдребезги. – Ой, разбилась дорогая тарелка, – начала она стонать, собирая осколки.

– Да, он женился, и у них красивая любовь и полное взаимопонимание.

– Вабабай, что я теперь людям скажу!

– Никому ничего не надо объяснять, сейчас быстренько женим Гаруна, и вассалам вакалам! – рассмеялся Асхаб.

В тот же вечер состоялся семейный совет с присутствием дедушек и бабушек, чтобы выбрать Гаруну невесту.

– Так у меня есть любимая девушка, – спокойно сказал Гарун и назвал имя учительницы, которая преподавала в школе математику. Это Сиядат.

– Она же не из нашего аула, неужели мои сыновья недостойны жениться на аульчанках! – начала плакать Шумайсат.

– Зато ты у меня личность известная. Спроси у любого, знают ли Шумайсат, они ответят: «О, кто же не знает Шумайсат, она всем уроки дает, всех поучает», – смеялся Асхаб.

– Да, я такая, меня мать всему научила. Когда я вижу этих дурочек, неумех, я не выдерживаю, у меня руки чешутся, хочется у них из рук вырвать и самой сделать как надо!

– Не знаю, почему Аллах своему бедному рабу – мне в награду дал такую вездесущую спутницу жизни! – схватившись за голову, смеялся Асхаб.

Трудно было присутствующим отличить – смех это или рыдание.

За считанные дни, засватав за Гаруна Сиядат, сыграли свадьбу. И самым ярким событием на этой свадьбе было появление Герея и Сулайсат. Шумайсат не хотела, чтобы они приехали, всем говорила, что они в Москве. Но Герей был не из тех, кто оставался в стороне, когда женится брат. Молодожены пришли в национальной одежде. Когда на гумно привели жениха и невесту, Сулайсат взяла в руки бубен, барабан и зурна сразу замолчали. И она перед очарованной публикой очень красивым голосом запела:

Я отблеск моих мечтаний

Вижу в зрачках твоих,

Биенье огня моей крови

Слышу в руках твоих —

Значит, все лучшие чувства

Тебе я сполна отдала —

Всей влагой кувшина – сердца

В тебя перелиться смогла.

И тут же Герей, хлопая в ладоши, подхватил песню своей любимой:

На душе так светло, лучисто,

Словно после грозы весенней:

Листья вымыты чисто-чисто,

Будто в праздничное воскресенье.

Гром уходит, вздыхая тяжко,

И в тиши со звонкой запинкой

Колокольчика синяя чашка

Расстается с последней дождинкой.

Озираясь с восторгом детским,

Все я вижу острее и четче:

И орлицу на взлете дерзком,

И снега, и аул мой отчий.

Герей пригласил в круг новобрачных Гаруна и Сиядат, вся свадьба дружно хлопала двум танцующим парам и любовалась ими.

– Шумайсат, – сказала соседка Патимат, – у тебя сегодня вместо одной – сразу получилось две свадьбы.

– Я и не думала и не гадала, даже во сне не могла увидеть это! – ответила Шумайсат, косо поглядывая на Сулайсат. – Вы же все видите, как эта артистка покорила моего сына. О Аллах, отняла она моего сына. – Она вытирала слезы кончиком старинного платка, доставшегося ей от бабушки.

Через неделю жизнь вошла в свое русло. Герей и Сулайсат не собирались уезжать, вечером они устраивали у Гаруна концерты, а днем пропадали в горах и ущельях, гуляли там, держась за руки.

Однажды Шумайсат и Асхаб зашли к Гаруну. И Шумайсат, смерив глазами каждого, спросила:

– Где же наша артистка?

– Вот она! – повернулась Сулайсат.

– Я думала, что ты – мужчина, только они ходят у нас в брюках! – возмутилась Шумайсат.

– И я хожу! – засмеялась Сулайсат.

– Моя ласточка очень любит брюки! – поддержал свою жену Герей.

– Здесь их женщины не носят, пойдут нехорошие разговоры, разные толки, – возразила Шумайсат.

– На чужие разговоры я смотрю, как на прошлогоднюю траву, мамочка! – засмеялась Сулайсат. – Что хочу, то и делаю, что нравится, то и ношу!

– Да, она у меня такая боевая! – подтвердил Герей.

Шумайсат посмотрела на Асхаба, как бы ища у него поддержку, но он, опустив голову, тихо хихикал, но в его смехе была одна горечь.

– Аульские девушки уже судачат, что ты мажешь какой-то белый порошок на лицо, и поэтому ты такая белая, а щеки смазываешь красной краской! – возмущалась свекровь.

– Мамочка, пусть и они мажут, может, на людей станут похожими.

И Сулайсат взяла свою сумку и оттуда достала набитую, как беременная кошка, другую, открыла ее, стала краситься и запела:

Ты во мне – словно море в душе морехода,

Что не раз в непогоду соленую воду

Из тонувшей ладьи с трудом выгребал.

Ты во мне – словно небо в душе пилота,

Что не раз из горящего самолета

Вниз бросался – чудом не погибал!

Ты во мне – как небо мое и море,

Ты во мне – как радость моя и горе,

Ты – всей жизни страданье, сила и суть!

А не будь этой боли, огня и горя,

Стало б небо пустым, стало б мертвым море,

Опустела бы, мертвою стала грудь…

Все это время, пока Сулайсат дорисовывала черты своего лица и пела, Шумайсат смотрела на Асхаба жалобным взглядом, будто о чем-то умоляла его. Но Асхаб сиял и любовался Сулайсат, как будто Аллах с неба послал в их дом чудо, которое может дать отпор этой необузданной Шумайсат. Невестка не лезла в карман за словом, тут же на любые замечания находила четкий ответ, и, главное, Герей во всем поддерживал ее. Асхабу в один момент даже жаль стало свою Шумайсат. Она была раздавлена и растерта, вся побледнела, как-то съежилась.

Когда вернулись домой, она начала рыдать:

– Вабабай, эта артистка отняла у меня сына, он же весь растаял в ней, что бы она ни говорила, он соглашается с ней и сияет от счастья.

– Шумайсат, ты помнишь, мой отец, дай Аллах, чтобы смылись его грехи, часто говорил: «И для льва найдется барс»…

– Это, по-твоему, я – лев, а эта крашеная артистка – барс? Я ей еще покажу! – Шумайсат продолжала плакать.

Асхаб хлопал в ладоши.

Отчаявшись, она не знала, что придумать, и вдруг будто обрадовалась своему сравнению, выпалила:

– Я Герею скажу, что его жена – немедоносная пчела. Палкой ее выгоню! – крикнула она.

Шумайсат так и не поняла, что давно стала для окружающих навязчивой и смешной, что ее никто не принимает всерьез.

Свобода

Каждый имеет о счастье свое представленье.

Если бесстрастность мое побеждает волненье,

Если нежданная радость разгонит печали,

Если друзья не предали, враги замолчали,

Если недуги не свили гнезда в моем теле,

Если сама не дежурю у чьей-то постели,

И не прощаюсь с товарищем я на погосте,

Если сидят за столом долгожданные гости,

Если встречаю улыбки – не брань и упреки,

Если в груди моей зреют весомые строки,

Если мой стих обретает порыв и напевность,

Если любовь моя знает тревогу и ревность,

Значит – живу, значит – счастлива я,

без сомненья!

Фазу Алиева

«Чтобы свободой можно было обладать, ее тоже надо ограничить».

Э. Берк

Я в буквальном смысле этого слова сломя голову бежала на работу, когда меня окликнул мужчина преклонных лет. По его прямой красивой осанке, по густой седой шевелюре, по уверенной походке я поняла, что он приезжий с гор человек. И обратился он ко мне просто – по имени.

– Фазу, давно хотел с тобой поговорить, как-то не получалось, а сегодня я тебя не отпущу, пока не получу ответа на много лет мучающий меня вопрос. Меня зовут Абдула.

– Не отпускайте, – улыбнулась я, покоренная его обаянием, простотой и искренностью.

– Вы большие люди – поэты и писатели, скажи мне: зачем вы все пишете ерунду, как будто договорились?

– Какую ерунду? – удивилась я.

– Какую? Обыкновенную. И Расул, и ты не раз писали, что до революции женщину не считали за полноценного человека, она была как рабыня мужа, у нее не было свободы и тому подобное. Как ты считаешь, Фазу, что, сегодня женщина имеет свободу? Мой дед говорил, что с детства их мать и отец воспитывали в них уважение к женщине, учили ценить женщину. Мальчикам внушали, что он будущий хозяин дома, должен защищать свое гнездо, свою жену и дочерей, чтобы их не касалось даже крыло вороны. Муж работал, пахал землю, водил по лугам свой скот, считал каждую копейку, чтобы жена была одета не хуже, чем жены других, лелеял детей. И бытовала пословица: «Настоящий мужчина руку на жену не поднимет». Она держала дом в чистоте и уюте, громкого слова мужу не говорила, никто ей не запрещал танцевать и петь на рождениях сыновей, на свадьбах и других торжествах. Слово матери звучало как закон. Ей не перечили даже взрослые сыновья, только твердили: «Мать так сказала. Мать так хочет». Мужчина из уважения к избраннице, к ее отцу и братьям до свадьбы позволял себе на нее взглянуть только издалека. До революции не знали, что такое Дом престарелых. К старым родителям, бабушкам и дедушкам дети относились с особым уважением, не знали и как выглядят сиротские дома – сироты становились детьми всего аула: первым делом пахали их делянки. Когда они взрослели, всем аулом строили им дом, выдавали замуж девочек-сирот тоже всем аулом. Не было и такого, чтобы жена ушла от мужа, редкими случаями были разводы. А если и случались, то обеспечение детей брал на себя отец.

А теперь все пишут, что женщины после революции получили свободу! Бедные женщины, где же эта свобода! Я смотрю на своих дочерей и невесток. Они не могут не работать, потому что зарплаты мужей не хватает на содержание семьи. Вот эти ваши свободные женщины встают чуть свет, готовят для семьи и бегут на работу. Получают буквально копейки, бегут домой, опять готовят, убирают, стирают. И так проходит день за днем. Потом женщине говорят: «Пора на пенсию» и платят ей деньги, которые раз в двадцать меньше прожиточного минимума. Это, что ли, ваша свобода?! Посчитайте количество детских домов, безнадежно больных детей, Домов престарелых… Это, что ли, я спрашиваю, ваша свобода? Мужья бьют своих жен ни за что, выгоняют из дома, бросают детей… Это ли ваша свобода?!

Вот еще посмотри, Фазу, наглядное пособие: идут получившие свободу девушки. Все у них на виду – и грудь, и пупок, и чуть руку поднимет – вся спина открывается, а губы надуты, как рыло у свиньи: говорят, туда расплавленный воск пускают. Кроме стыда и совести, на лицах девушек все есть! Это, что ли, ваша свобода, которую вы, писатели, воспеваете? Я могу еще многое сказать о женской свободе, но неудобно; говорят, хорошему скакуну достаточно даже одной плети, которую он получил год назад.

– Ой, я уже опоздала! – заторопилась я, а про себя думала: «Конечно, он прав!»

– Нет, не уходи, подожди, Фазу. Вон посмотри, какую ношу тащат с базара, еле волоча ноги, пожилые женщины. Почему ты или другие писатели об этом не пишете?

– Учтем твои замечания! – ответила я и побежала на работу.

Очерки «Глас народа священен»

И вы легко бы

На расстоянье

Узнать могли бы

В нем истинного горца.

На расстоянье

На вас повеет

Каленым ветром,

Соленым морем,

Вершинным снегом,

И жаром солнца,

И жаром жизни.

Фазу Алиева

«Тех лишь не хулят, кто зависти не стоит».

Эсхил

«Народ – единственный критик, чье сужденье имеет цену».

М. Твен

Получив книгу Магомедовой Патимат Мустафаевны «Гаджи Махачев», я сначала пролистала ее полностью, и с каждой открытой страницей светлее и прозрачнее становилось в моем поэтическом сердце. Не прочитав еще ни строчки, я словно чувствовала трепет растущих моих крыльев.

Первым делом я прочитала мнение нашего Президента Магомедсалама Магомедалиевича о герое книги. Каждое слово Президента, как всегда, обдуманно, взвешенно и правдиво. Он достойно оценил деятельность Гаджи Махачева, увидел его таким, каков он есть на самом деле. Характеризуя Гаджи Нухиевича, Президент проявил себя как человек, который умеет видеть достоинства других и высоко их оценивать.

Приятно удивило меня прекрасное оформление книги – это шедевр полиграфического искусства. Великолепные фотографии тонко иллюстрируют тематику произведения. На снимках горы, склоны которых покрыты густыми лесами, стоят во всей своей мощи, и в то же время они чисты и прозрачны, они строги и величественны. Ниже гор зигзагообразные тропинки, по которым не раз приходилось ходить Гажди Нухиевичу.

Капля за каплей, освобождаясь из-подо льда, родился маленький ручеек, и, соединяясь с такими же смельчаками, он углубляется, расширяется… Еще не имея собственного имени, он уже умеет мечтать, и в мечтах вырисовывается его цель. Вот, словно вырвавшись из плена снега и льда, узенькой ленточкой течет ручеек. Он хочет свободы, хочет увидеть, что там – впереди. Он многое хочет и сам еще не понимает, на что способен.

…Голубой веревочкой

Речка завилась,

С чьих-то острых лодочек,

Смыла речка грязь.

Девушки с кувшинами

Ходят в гости к ней.

Путники с хурджинами

Поят в ней коней…

Меня еще в детстве называли книжной девочкой – я читала очень много, читаю и сейчас. Наверное, все вы знаете серию книг «Жизнь замечательных людей». Я стараюсь не пропускать ни одного выпуска из этого замечательного цикла. Но такой книги, как эта, составленная из подлинных документов, доказывающих неординарность личности, я не держала в руках. Открывая страницу за страницей, я будто листаю свою память – все эти события встают передо мной так зримо, они воскрешают целую эпоху и моей жизни. Да и не только моей, но и моей республики, нашего Дагестана.

Вот передо мной Такибат Махмудова, Хаписат Гамзатова, Хури Пирсаидова, бывший министр культуры Наида Абдурахманова, заместитель мэра города Махачкалы Фатима Эмирова. А вот и Рабият Магомедовна Пахрудинова. В те трудные дни она была исполняющей обязанности главы города Буйнакска. Город был на военном положении, но ей удавалось держать все под контролем, принимать участие во всех мероприятиях Союза женщин республики.

Как самоотверженно работали эти женщины, растворяя свои сердца без остатка. Посещая лагеря, где жили беженцы, приходилось преодолевать большие расстояния. Так как я среди них была самая старшая, видимо, они жалели меня, хотя я ни на один шаг от них не отставала и выступала в каждом лагере.

– Давайте эти два лагеря оставим на завтра! – говорили они, глядя друг на друга.

– Нет! – заявляла я решительно.

Откуда только силы брались, трудно ответить, наверное, нас кормила и поила любовь к родной земле.

Смотрю на эти фотографии, и волна восхищения вновь наполняет мое сердце. Сколько силы, настоящего патриотизма было в нас в те дни! Мы могли не есть, не пить – мы хотели быть полезными, нужными и делали все, что было в наших силах.

Все это я вспоминаю в связи с этой замечательной книгой. Ведь она обо всех нас, в ней вехи биографии нашей республики. Где бы мы ни бывали, везде встречали Гаджи Нухиевича или нам говорили, что Гаджи Нухиевич только что был здесь.

Я часто удивлялась: как бы далеко он ни был – в Америке, в Москве, когда было нужно, как на орлиных крыльях, он появлялся на своей Родине. В те тяжелые дни у него был совсем другой внешний вид: небритый, на лбу глубокие борозды – морщины, хмурое лицо, напряженный взгляд, насупленные густые брови, запах пороха от камуфляжной формы…

Где бы он ни появлялся, его сразу окружали люди, они раскрывали ему свои сердца. Когда встретила его в Ботлихе, я спросила:

– Гаджи Нухиевич, собою жертвовать и идти навстречу слепой пуле ты, наверное, имеешь полное право, но зачем же ты привез сюда маленького сына?

– Фазу Гамзатовна, наши дети должны видеть, как их деды и отцы защищают свою землю. Если, не дай Аллах, и им придется взять в руки оружие, они вспомнят, как это делали мы и те патриотические песни, которые мы слышали от наших предков.

Говорят, что деды были

Удалой народ.

Уксус пили и хвалили,

Говорили: «Мед»!

Пели, пили,

Ах, кряхтели,

Портить пира

Не хотели.

Деды засевали мало,

А зато росло.

Что за год земля давала,

На два года им хватало.

Говорят, что деды были

Удалой народ,

Уксус пили и хвалили,

Говорили: «Мед!»

Автором-составителем книги является Магомедова Патимат Мустафаевна. Мы открыли для себя не просто автора книги, а философа, поэта, человека, который с большой любовью и ответственностью подошел к этой работе. Автор проделал огромную исследовательскую работу, собрав богатый фактический материал, мнения многих людей, тех, кто его близко знает и ценит. Все документально подтверждено, никто не упрекнет в преувеличении и неискренности. Мне очень понравилось высказывание Гамзата Магомедовича Гамзатова. Даже в своих суждениях он похож на своего мудрого отца: «Гаджи Махачев вырос среди нас, дагестанцев, нам его никто не дарил, его вырастил наш народ, и именно тогда, когда больше всего нужно было нашему народу. Мы воспитываем наших детей на достойных поступках наших предков, и наши дети будут воспитывать своих детей на наших поступках. Гаджи – человек, способный на поступки, посвященные собственной земле и собственному народу…»

Когда я впервые на одном торжестве увидела Гаджи Нухиевича, он показался мне каким-то неотесанным и необузданным юношей, но в то же время из него просто выпирало мужество, и казалось, что ему очень тесно в этом большом зале, где я его встретила.

Самое большое достоинство Гаджи Махачева заключается в том, что он выдвиженец народа. Марк Твен писал: «Народ – единственный критик, чье суждение имеет цену». А Сенека-старший утверждал: «Глас народа священен». Именно простые люди увидели в нем будущего лидера и поэтому обращались к нему со своими бедами и проблемами. Его имя в Дагестане знают все, и я с удовольствием констатирую, что это – славное имя!

Как и все дети, выросшие в больших семьях, Гаджи Нухиевич с детства научился трудиться, видимо, когда раздавали лень, его не заметили…

Он, наверное, чутко прислушивался к себе, разбирал себя по косточкам и понимал, что в нем все смешалось: и добро, и зло, как в природе, и клокотанье кипящих родников, и голос народа, произносящего его имя. Как бывает часто, когда является в жизнь что-то светлое, ясное, честное и открытое, не все понимают его цену, ставят под сомнение его поступки и личностные качества.

Уже будучи известным человеком, Гаджи Махачев понял, что недостаточно образован, а доверие народа ко многому его обязывало, он должен быть уверенным в себе во всех отношениях. Он понимал, что сила духа и крепость слова должны основываться на знаниях. Фундаментом должны стать и мудрость прошлого, и законы настоящего, и стремление положить хоть один светлый камень во дворец будущего. Гаджи Нухиевич головой и сердцем окунулся в учение. Не одним рывком он достиг вершины наук.

Когда Гаджи Нухиевич был маленьким, заболела его мать. Обнимая ее, он говорил:

– Мама, я окончу школу, обязательно стану врачом и придумаю лекарство, чтобы ни у кого не болела мама.

– Пусть Аллах тебе поможет! – ответила со слезами на глазах растроганная его нежностью мать.

Гаджи Нухиевич окончил медицинское училище, сельскохозяйственный техникум, дальше получил высшее экономическое образование. Но на этом он не остановился. Будучи известным общественно-политическим деятелем, решил получить второе высшее образование и расширить свои знания в области юриспруденции. Кандидатская и докторская диссертации Гаджи Махачева были посвящены актуальной теме современности.

Пересказывать всю деятельность Гаджи Махачева я не имею возможности, да и в этом нет необходимости, об этом повествует сама книга о нем. Его хорошо знают не только в Дагестане, но и в России.

Многие знают, что Расул Гамзатов не был щедр на похвалу, но тут даже он не удержался. Всем известны замечательные слова, сказанные им в адрес Махачева: «Гаджи Махачев – это явление, событие в нашей жизни. Двуликости в нем не было никогда. У меня нет сыновей, и я свое основное богатство, которое я получил от отца – мой Дагестан, завещаю ему как сыну…».

Взяв в руки эту книгу, проницательный читатель сразу поймет, что подобное может написать только женщина. Да, тут нужны титанический труд, скрупулезность, глубокие познания. Нужно увидеть мир во всех его красках как светлых, так и темных, любить жизнь и тех, кто старается делать ее еще краше. Да, именно только женщина, обладающая сабру, понимающая глубину законов жизни, тонко чувствующая героя своего произведения и верящая в светлое будущее, могла сотворить такое произведение.

Сабру —

Оно увесисто, как скалы,

И невесомо, как заря.

И молодежь,

И аксакалы

Тем словом дорожат не зря.

Оно, лелеемое нами.

Не для ушей, что ловят сами

Дыханье шумной суеты.

А для того, чтоб меж сердцами

Мы навести могли мосты,

Чтоб к людям тропки мы пробили

И чтобы тропки, как мечи,

Чертополох перерубили,

Разросшийся в глухой ночи.

Когда душа, лишаясь света,

Теряла крылья в горький час,

Ей слово памятное это

Бальзамом было всякий раз.

Ничего не ускользнуло от зорких глаз автора. Природная мудрость позволила ей документально показать народную любовь, уважение и веру к Гаджи Нухиевичу – а это самое ценное! Ведь народ не обманешь, и любовь народная – это самая большая, самая громкая слава человека. Не случайно Гаджи Нухиевич часто повторяет высказывание Цицерона: «Благополучие народа да будет высшим законом».

Магомедали Магомедович Магомедов, работая на разных должностях во власти, славился как мудрый руководитель (как говорят горцы, корни мудрости – в уме человека). Может быть, между Магомедали Магомедовичем и Гаджи Нухиевичем случались разногласия, но я знаю точно, как Магомедали Магомедович ценил его мужество и открытость.

Говорят, что излишняя скромность творческому человеку так же вредна, как чересчур выпирающая нескромность политическо му деятелю. Уже почти до конца прочитав новую книгу Патимат Мустафаевны «Гаджи Махачев», я вспомнила эти верные, часто употребляемые интеллигенцией слова.

Перу Патимат Мустафаевны принадлежат книги «Впереди идущий», «Черное золото Дагестана». Еще читая эти книги, я убедилась в том, что автор действительно щедро одарен Аллахом завидным талантом и старанием, ее строчки пропитаны любовью к своей малой родине, Дагестану и России.

Если бы не ее книга «Черное золото Дагестана», я бы не узнала, что был такой академик с пророческим умом В. Д. Голубятников, профессор Московской академии, что он еще в 1928 году сказал: «Дагестан – несомненно, богатая страна. Внушите себе веру в это и берегите ее в своей душе. Верьте, что в недалеком будущем Дагестан преобразится. Будет найден не только газ. Будет найдена нефть!» Ясное дело, в нефтяной промышленности я ничего не понимаю, но, прочитав эту книгу, я узнала многое. Я очень рада, что такую книгу написала женщина и в ней увековечена именно история развития нефтяного богатства Дагестана.

Перелистывая страницу за страницей, я думала, сколько потомков будут благодарны Патимат Мустафаевне, увидев в книге затерянные фотографии своих предков, а я пересняла оттуда природный профиль Великого Пушкина. Когда листаешь ее книги, создается впечатление, что она одновременно и исследователь выбранной темы, и художник, и поэт.

Новая книга Патимат Мустафаевны – очередная победа автора. Видно, что в ней переплелись два ценных качества – талант и огромное старание, она чувствует персональную ответственность за каждое написанное слово.

Эта книга вместила в себя все значительные события его жизни и одновременно увековечила целую эпоху истории Дагестана, в которую Гаджи Махачев сумел вписать и свое имя.

У Гаджи Махачева и рука такая же щедрая, как сердце. Он знает, кому, когда и для чего оказывать материальную помощь. Ежегодные стипендии студентам, гранты аспирантам, помощь пострадавшим от военных действий городам и селам, малоимущим семьям, ежегодные премии общественным деятелям и миротворцам, всего и не перечислишь…

Я думаю, он заслужил и свою славу, и уважение людей, и признание. У него многому можно поучиться, но мне ценно в нем главное качество – Гаджи Махачев умеет слушать других и слышит их, умеет признать и принять правоту другого человека. Мне пару раз пришлось высказать Гаджи Махачеву свое мнение:

– Гаджи Нухиевич, здесь Вы неправы, давайте мы сделаем по-другому.

Оба раза он согласился:

– Пусть, Фазу Гамзатовна, будет по-вашему!

Я не уважаю тех, кто пытается оказывать на него давление в своих интересах, к счастью, это практически невозможно. Ведь у нас немало таких людей, кто спекулирует именем известного человека, делает свои дела, при этом оставаясь в стороне, мол, пусть камни летят в него.

Достоинство мужчины определяется еще и его отношением к женщине, особенно к матери. Рассказывают, что, когда Гаджи Нухиевич находился за пределами Дагестана, он каждый день звонил матери, а по приезде первым заходил к ней. Он ее просто обожал и старался скрывать от нее далекие поездки. «Еду в Москву», – говорил он каждый раз…

Великий Л. Н. Толстой писал: «Любовь – удел великих, трус на это не способен». И в своей любви Гаджи Нухиевич доказал, что настоящая любовь бывает однажды и навсегда. Я считаю, что это был его первый крупный подвиг. Мекегинцы очень редко выдают своих девушек замуж в другое село. Они твердят: «Высокопробное золото находит место в своем сундуке». А буртунайцы скрупулезно изучают корни, тухум, родителей невесты. Гаджи Нухиевич, учась в медицинском училище, увидел красавицу Аминат. Она была не просто красавица, он увидел само совершенство, творение Всевышнего, над которым он работал с любовью и вдохновением. Кто подумает, что это мое поэтическое преувеличение, пусть возьмет в руки книгу «Гаджи Махачев» и откроет ее на странице 41. Аминат – просто рафаэлевская мадонна. Говорят, что человек, способный увидеть, полюбить красоту, – соучастник ее создания.

Я представляю, как трудно им было более сорока лет тому назад преодолеть все препятствия с обеих сторон. В таких вопросах главная роль принадлежит мужчине, его силе воли, настойчивости – здесь Гаджи Махачев выдержал испытание достойно и с честью. И здесь книга помогает увидеть без лишних слов счастливый союз: на развороте, с одной стороны, совсем молодые еще Гаджи и Аминат, с другой – сегодняшние. Они прошли вместе нелегкий путь, наверное, выдержали не одно испытание, но, глядя на фотографию наших дней, мне кажется, что они еще больше любят друг друга, что еще сплоченнее стал их союз!

Я знаю, они живут счастливой семейной жизнью, вырастили двух замечательных детей и сейчас радуются внукам и внучкам. Каким бы занятым человеком ни был Гаджи Нухиевич, семья для него была главным делом. Он не упускал из виду детей, хотя главная роль в их воспитании принадлежала Аминат. Об этом говорит и дочь Хана, директор Дагестанского базового медицинского колледжа имени Р. П. Аскерханова. Сейчас она готовится к защите докторской диссертации. Удивительно мудрая, выдержанная, по-настоящему скромная, она сразу завоевала авторитет и уважение коллектива.

Я, как общественный деятель, особенно дружна со студентами. Впервые я увидела ее, когда они приглашали меня выступить в колледже. Ее скромность, задумчивое малословие покорили меня.

А сына Далгата знают в Дагестане практически все. Его называют «Ботлихский Гаврош». Союз женщин Дагестана, обращаясь к 12-летнему мальчику по имени-отчеству, поздравил его телеграммой в связи с награждением Далгата Президентом России медалью «За мужество». И эта медаль, прежде всего, свидетельствует о том, что на прочных корнях предков растут столь же прочные ветки.

Сколько бы ни писали об этой книге, все это будет каплей в море. Она заставляет остановиться и задуматься над многим… Повторюсь еще, это титанический труд, это книга о нас, о нашей эпохе, о нелегком времени, данном нам как испытание на прочность. Как говорят аксакалы: «Время – корабль, никогда не бросающий якоря».

Да, время испытывает людские души, их мужество, верность дружбе, любовь к Родине. При разрушении горы она выбрасывает драгоценные камни… Так и при сменах власти ярко проявляется мужество настоящих лидеров, крепко освоивших неписаные законы гор, впитанные ими с детства, с молоком матери.

Много соратников у Гаджи Махачева, и главный его соратник – народ говорит о Гаджи Нухиевиче достойные слова. Говорят искренне, от души, вкладывая в каждое слово искры любви и веры.

Одно из достоинств книги – это публикация поэмы Расула Гамзатова «Черный ящик». Я всегда считала, что Расул Гамзатов не так силен в крупных стихотворных формах, что он лирик, непревзойденный лирик, каждое слово которого как алмаз. Но он выдал нам такую поэму, что, раз прочитав, не забудешь никогда! На эту поэму его вдохновил образ Гаджи Нухиевича…

В то время был тяжело болен мой брат Наби, и все знали, что болезнь неизлечима. Мы часто ходили к нему, чтобы отвлечь от тяжелых мыслей. Он с детства любил литературу, читал очень много, обожал Махмуда и Гамзата Цадасу, почти все их произведения знал наизусть. И в тот день, когда я продекламировала ему поэму (я наизусть читала запомнившиеся ему строчки), он приподнялся и сказал:

– Фазу, чтобы через час поэма была здесь.

– Хорошо, Наби, еще раньше будет.

Я отдала ключи его сыну, объяснила, где лежит книга, и послала его за ней. Через три дня Наби наизусть знал всю поэму. И часто говорил: «Такая печаль в этой поэме, и не только печаль, но и любовь к жизни, горькое чувство, что близится конец. Все слова примеряешь к себе. Такого глубоко содержательного, весомого произведения он еще не написал, видимо, с годами жизнь становится еще дороже…».

Я тоже так думаю. Наверное, кипучая, бьющая ключом жизнь Гаджи Нухиевича до предела вдохновила его, открыла все клапаны души и сердца. Я сама как поэт понимаю, что иначе не создашь такой шедевр. Эта поэма уже завоевала бессмертие, значит, и тот, кому она посвящена, тоже нашел место в вечности…

Если книгу «Гаджи Махачев» сравнить с могучей горой, то самая высокая вершина горы – «Черный ящик». Марина Ахмедова очень хорошо ее перевела на русский язык. Но все равно – перевод есть перевод; никакой гениальный переводчик не смог бы передать нюансы каждого сочетания аварского слова. Поэтому я считаю: было бы лучше, если бы в этой книге напечатали и аварский текст поэмы. Невозможно точно перевести эти глубокие, философские, сверкающие светлой и отчаянной печалью слова:

МегIер тун гIиги ун, хадув валагьун,

ХутIарав вехь гIадин вуго дун гьанже.

Мун, хадув вачIунев, дуда данд чIвачIищ,

Дир соназул рехъен, рахъ-рахъалъ араб?

Самолет бухIарав, парашют гьечIев,

Пилот гIадин вуго гIодой унев дун.

ГIолохъанав, гьудул, дуда батичIищ

Дир чIаголъиялъул чIегIераб ящик?

В поэме «Черный ящик» Расул Гамзатов до мельчайших частиц своего сердца расписывает молодому другу свою печаль и сожаление о зря потраченных часах и днях, хотя мы-то знаем, что не зря! Через образ Гаджи Махачева он раскрывает своим читателям свои сокровенные мысли и думы. Книга «Гаджи Махачев» – не только рассказ о его жизни и бурной деятельности на благо народа и Родины. Я считаю, что это и исследовательская работа, которая требует титанического труда и философского мышления.

Я сознательно начала разбирать книгу с ее оформления: горы, могучие деревья, переплетенные глубоко в земле пущенными корнями; ручейки, завоевывающие свободу, освободившись из-под тяжести льда, зигзагообразные тропинки – все вечное и сулит вечность Дагестану, России. Любуюсь оформлением, и все оживает на моих глазах, я слышала шуршание листьев, видела раскачивание крон деревьев и вспомнила стихи моего любимого Василия Федорова:

Грозит,

Враждуя,

Крона кроне,

Шумит,

Оспаривая высь.

А между тем

В земле

Их корни

Уже давно

Переплелись.

Из книги видно, какую огромную и напряженную работу вел Гаджи Махачев, являясь лидером аварского народного движения имени имама Шамиля. Автор в хронологической последовательности, будто летописец, рассказывает, какой напряженной жизнью жил тогда Гаджи Махачев. Читая эту главу, я поняла, каким правильным политическим чутьем нужно обладать, чтобы конкретно, без тени сомнения в своей правоте проводить свою линию в такой тонкой сфере, как национальный вопрос. Последовательно, по нарастающей ситуации, с большой волей и усилиями решались сложные, наболевшие проблемы, разводились взрывоопасные ситуации. Проводились съезды и конференции, митинги и собрания, множество встреч заинтересованных сторон – велась ежедневная кропотливая работа с единственной целью – сохранить Дагестан единым и неделимым. Поражаешься масштабности личности Гаджи Махачева, его по-настоящему кипучей энергии.

Мне особенно понятно его огромное внимание к вопросам истории и культуры, к духовным проблемам. А сколько он сделал для того, чтобы сохранить родной язык! Для этого проводились научно-практические конференции, различные семинары. Гаджи Махачев неоднократно поднимал вопрос о преподавании родных языков в городских школах республики. А ведь никому не секрет, что многие дети, проживающие в городах республики, к сожалению, не знают своих родных языков. И Гаджи Махачев понимает, к чему это может привести. Он устремлен в будущее и видит, чем чревата эта проблема, если ее не решать сегодня.

Об огромном авторитете и уважении к Махачеву Г.Н. говорит и раздел книги, где опубликованы обращения и ходатайства глав администраций районов, депутатов всех уровней, известных академиков, писателей, художников, композиторов и представителей народов Дагестана к руководителям республик с просьбой о представлении Гаджи Махачева к наградам Родины.

Особо хочется выделить его некоторые личные качества – это горский темперамент, самобытность взглядов и всегда активная жизненная позиция. Именно эти свойства характера способствовали ему выступить с той знаменитой и эмоциональной речью на апрельской сессии ПАСЕ 2000 года в Страсбурге. Перед нами зрелый государственный деятель и яркий оратор. «Именно таких людей, как Гаджи Махачев, не хватает в российской дипломатии», – заявил после этого выступления Дмитрий Рогозин.

Эта книга – большой научно-исследовательский труд автора, она говорит о недюжинных способностях ученого-исследователя. Книга – не только рассказ о жизни одного человека, она о нашем времени, о нашем народе, о тех, кто, не жалея сил, мужественно продолжает дело своих предков и воспитывает будущее поколение быть верным своим корням. «Будущее поколение должно знать историю героев прошлых столетий, свои корни, помнить и чтить их память», – это не просто заявление Гаджи Махачева, ведь каждое свое убеждение он подтверждает конкретными делами.

В завершение статьи я хочу пожелать всему российскому народу сплочения, взаимопонимания и толерантности, что ярко пропагандирует герой книги «Гаджи Махачев». Протяните друг другу руки и через это рукопожатие передайте тепло и свет сердечного очага. А еще очень, очень хочу, чтобы матери спали спокойно, а на детях никогда не темнела печать сиротства. Аминь!

Всегда соблюдая обычай горцев

И щедрым сердцем, и душой горячей,

По счастью, я была одарена,

И смладу главной для меня задачей

Отдача стала – честная сполна.

То в гору путь, то вниз уходит круто,

А век пещеры сумрачной темней.

Лишь искорки летят с меня, как будто

Частицы жизни огненной моей.

Быть может, я давно бы отгорела, —

Как знать, о люди! – если б на меня

Не падали так жгуче то и дело

Живые искры вашего огня.

Считаю вас я совестью своею,

Вы светлой сделали судьбу мою.

Я до тех пор огнем не оскудею,

Пока его живущим отдаю.

Фазу Алиева

«Учителя, которым дети обязаны воспитанием, почтеннее, чем родители, которым дети обязаны лишь рождением: одни дарят нам только жизнь, а другие – добрую жизнь».

Аристотель

Когда горцы строят дом, они долго ищут камни для фундамента, молодые вместе со старожилами обходят места, где можно найти выносливые и крепкие породы камней. Ведь прочность дома зависит от фундамента, он должен выдержать десятилетиями и веками стены, этажи, крышу. В таком доме после того, как воздвигнуты стены, фундамент не подведет. Он там глубоко, понимает свои обязанности, свою миссию, что он воздвигнут на века. Фундамент – крепкость и сила, он крепко знает свое дело, уверенно держит на себе тяжесть стен и крыши и все природные аномалии и катаклизмы. В каждом малом и большом учреждении и во властных структурах тоже есть такие люди-фундаменты, знающие все и несущие на себе все малое и значимое. Их почти не видно, о них не пишут книги, очерки, их не показывают по телевидению, но ни один час без них не обходятся. Потому что они все знают, и ничего не ускользает от их зоркого взгляда. Таких людей можно назвать солью земли.

Могла ли я предугадать тогда, в 1968 году, увидев фото молодой, стройной и красивой женщины в газете, что между нами в дальнейшем появится такой радужный мост, который одним концом опирается в мое сердце, а другим – в ее сердце. Я мечтала живой увидеть ее и потрогать эту заветную Звезду Героя вместе с орденом Ленина. На первый случай я вырезала из газеты ее снимок и положила его между страницами записной книжки. Дополняя свои записи, я каждый раз останавливала взгляд на этом газетном снимке и находила что-то новое, ранее не замеченное. В ее лучезарном облике преобладал какой-то неуловимый свет. Я долго не могла понять, что это, и вдруг, как пробивает солнечный луч темную тучу, ясно и четко увидела в ее образе такую раскрепощенность и абсолютную свободу, на ум пришли слова:

Я душу выпустила из темницы —

Лети, душа, быстрее вольной птицы,

Но не ослепни от хмельных лучей,

От бурной радости не опьяней!

Порой свобода вроде наважденья,

А жизнь хитра,

В ней взлеты и паденья.

Не забывай про солнечную высь

И часом от земли не отрекись.

Тебя, поверь, я вовсе не пугаю.

Но знай, чем круче,

Видя цель вдали,

Корнями ухожу я в глубь земли,

Тем свободней небо достигаю.

Не всем дана свыше эта неукротимая свобода. Такая свобода переплетена из лучших качеств характера. Прежде всего она утверждает веру в себя, в свои силы, будто стучит во всей крови: «Я смогу, я сделаю это!» Свобода натуры дает человеку возможность выбора своей тропинки, какой бы эта тропинка ни оказалась каменистой или колючей, помогает одолеть невзгоды и уверенно идти к своей цели.

Свобода и раскрепощенность вложены в натуры многих женщин гор. Но не все родители понимают значение этих качеств для становления личности, они, часто читая детям назидания за назиданиями, незаметно убивают в них ростки самостоятельности и свободы, стараясь направить их – повторить свой закабаленный рутиной жизненный путь.

Хамис Абдусаламовне очень повезло с родителями. Они никогда не ограничивали ее желания и мечты, наоборот, внушали ей, что она все сможет, если стараться и если сердцем и душой будет любить то, к чему стремится. Но у стремления должны быть благая цель и мечты, в один момент мечты могут лопнуть, как воздухом надутые шары, если не научиться трудиться. «Только труд возвышает человека и в собственных глазах, и в сознании людей. Надо надеяться только на себя», – часто твердил детям отец, закрепляя свои уроки пословицами, поговорками, притчами, сказаниями и примерами из жизни.

Хамис Абдусаламовна запомнила все отцовские мудрости, не только она их знала, но и все близкие люди, друзья. Он пользовался большим авторитетом, был примером для многих сельчан. У них в семье был свой метод воспитания – ни отец, ни мать Патимат никогда не повышали голос на детей. Легко ли было в те тяжелые годы воспитывать семерых детей. Время было трудное, но в доме не утихали смех, шутки, всегда царил порядок. Все, от самых маленьких до старших, учились легко, трудились усердно. Каждый разговор в семье, каждая беседа родителей всегда переходили к теме труда, они вырабатывали в детях трудолюбие. Личным примером, строгим контролем старались подчеркивать результаты стараний детей, хвалить за успех.

Хамис всегда молча и почтительно слушала отца, ни одно его золото мудрости не падало впустую, его уроки оставались в сердце Хамис навсегда. Она часто вспоминала и повторяла его слова: «Ты должна, Хамис, быть первой во всем. Но это достигается нелегко, для этого надо много трудиться, как говорят горцы, труд – это бальзам, лекарство от всех недугов и путь к успеху. Он излечивает бедность, изгоняет лень и вливает в человека любовь к жизни, ко всему прекрасному, а прекрасное – это жизнь».

В их большой дружной семье никогда не говорили о мелочах, и главным достоинством семьи было умение довольствоваться тем, что есть, даже немногим, они умели радоваться жизни. Абдусалам нередко рассказывал детям историю Дагестана, о тех, кто, уходя в землю, оставлял здесь доброе имя, следы мужества. Он ценил традиции и обычаи гор, этому учил и детей. Хамис никогда не бывало скучно, потому что дружила с книгами, читала много. Это превратилось в страсть. Эти друзья никогда ее не подводили и в своей Усише, и учась в Дербенте. Она всегда выделялась своей начитанностью и широким кругозором. Ее детство выпало на трудные военные и послевоенные годы, и она умела молча переживать и сопереживать невзгоды, которые выпали тогда на долю ее земляков.

С годами она стала во всех отношениях свободной, она сама ковала свою жизнь, родители не мешали ей, а, наоборот, радовались и поддерживали дочку, когда она решительно объявила о своем желании поступить в Дербентское педагогическое училище. Окончив училище, она вернулась в родной свой Дахадаевский район, стала воспитателем детского дома. Первые дни Хамис не могла спокойно смотреть на этих детей. Познавшая на себе родительское внимание и материнские ласки, она по-настоящему переживала, видя в глазах сирот глубоко затаенное страдание, поэтому старалась максимум выкладываться, даря детям ласку, заботу и внимание, так, чтобы притупить или как-нибудь рассеять боль в их маленьких и неокрепших сердцах.

На этой работе Хамис сразу повзрослела. Вспоминая, как растила ее мать, она старалась окружить всех материнской любовью и теплотой. Она всецело принадлежала этим беззащитным и одиноким детям. Если случалось, что кто-то из детей заболеет, молодая воспитательница проводила бессонные ночи у постели больного. Дети поначалу вели себя замкнуто, тяжелый и какой-то взрослый, совсем не детский взгляд их глаз не подпускал близко к себе никого. Оттаивали дети долго, но старания и самоотдача работников детского дома, их неподдельная любовь и забота сделали благотворное дело. Они поняли, что их здесь любят, стали подходить к Хамис, делиться с ней, а затем рассказывать о сокровенном, так что между воспитателем и ребенком не оставалось никаких тайн. «Наконец – победа! Значит, я все делаю правильно», – повторяла она с радостью. Каждого ребенка Хамис полюбила как собственного. Она полюбила свою работу, видела ее плоды, набиралась профессионального, житейского опыта. И всегда мечтала, и строила планы на будущее. Мечты бывали разноцветными, конечно, всегда в радужных тонах. Она понимала, что способна на большее, тяга к знаниям и совершенствованию не давали покоя. Наконец, Хамис определилась с очередной целью своей жизни – получить высшее образование. И однажды на рассвете, высоко подняв голову и любуясь бирюзовым небом, она произнесла запомнившиеся стихи:

О, благослови меня, Аллах,

Чтоб страсть в груди кипела,

И птицей набирала высоту,

И черную грозу встречала смело,

И молнии ловила на лету!

И снег, и дождь, и ветер тугокрылый,

И ночь, и солнце в крови кипели.

Хамис решила поступить в Дагестанский женский учительский институт. Отец поддержал решение дочери, потому что тогда район нуждался в специалистах с высшим образованием. Она выбрала профессию педагога, стала учителем русского языка и литературы. И, впервые переступая порог вожделенного института, вспомнила слова отца и произнесла: «Помни, что ты должна быть первой, а это нелегко, не пускай время по ветру, труд, еще раз труд. Мой дед любил повторять, что труд подливает керосин в потухающую лампу, и она снова освещает все вокруг, а керосин жизни для человека – трудолюбие. В жизненной арбе должны быть три скакуна – труд, вера в себя и стремление к знаниям». Эти уроки она освоила сызмальства, поэтому стала царицей своей судьбы. И уже на первом курсе за отличную учебу ей вручили собрание сочинений ее любимого писателя Л. Толстого. Она старалась не выпячиваться, мало разговаривала, много читала и занималась, вела записные книжки, куда заносила свои впечатления, умные высказывания, полюбившуюся притчу, наставления преподавателей.

Она училась учиться и побеждать. Это придавало уверенность в себе и окрыляло на покорение будущих высот. Хамис с радостью помогала своим сокурсникам, при этом всегда подчеркивала, что нужно лишь много и кропотливо заниматься: «Не бойтесь, это нетрудно, нужно просто учить, учить и учить и часто повторять: «Я все преодолею, и будет победа», – поучала она своих однокурсниц. Преподаватели в институте были заботливые, вникали в проблемы и нужды учащихся. Каждый из них знал своего студента, его слабые и сильные стороны. Хамис обожала своих заботливых преподавателей, часто представляла себя на их месте.

Я не люблю хронологические даты и цифры, рассказывающие о поэтапном пути героя своего очерка, старюсь эти детали обходить, потому что для меня важнее душевное становление и сердце человека. После окончания института Хамис Абдусаламовна год проработала учительницей в селе Сабнава Дербентского района. Рано вставала и пешком за несколько километров добиралась до школы, но при этом она не теряла времени зря. По пути она любовалась не только небом, землей, прекрасными пейзажами, величием гор, но и каждой травинкой и цветком. В эти ранние часы, когда она наблюдала пробуждение природы, душа ее наполнялась чем-то вдохновенным, сердце ее колотилось и бешено стучало, ее переполняли чувства необъяснимого подъема, счастья, гордости за этот горный край, за эту землю. В ней жила лирическая натура. Особенно любила Хамис, возвращаясь из школы, задерживаться на берегу небольшого чистого озера.

От вековечного труда

Как видно, отрешась устало,

Упала в озеро звезда

И озера будить не стала.

Скатилась, как алмаз, ярка,

В речной поток звезда другая —

И пенно вскинулась река,

Ее в объятиях сжимая.

И через камни пронеслась,

Точа скалистые громады,

Ни поворотов не страшась

И на пути иной преграды.

Молчит озерная вода,

Быть может, вовсе и не зная

Того, что к ней сошла звезда —

Такая гостья дорогая.

Хамис Абдусаламовна даже в мечтах не видела себя будущей знаменитостью, что она будет примером для подражания для сотен дагестанских женщин, к ней придет известность. У нее всегда были земные мечты и реальные планы. Через год ее перевели в Дербент, где она проработала два года. В классах, где она преподавала, всегда царила жесткая дисциплина. Неумолимая требовательность, строгость, профессионализм, материнская забота и любовь к детям давали свои плоды. Дети очень старались, несмотря на строгость, ученики любили и уважали ее. Ее похвалу дети принимали как награду.

Где бы она ни работала, душа ее была в горах. И вернулась она в горы с полными сердечными хурджинами, глубокими познаниями и богатым опытом. Замужество ее оказалось неудачным, и развод она переживала мужественно, в этом ей помогали близкие. Находила спасение в своей любимой работе, в чтении любимых авторов, конечно, поддержка односельчан притупляла обиды.

Когда построили в Усише интернат горянок, никто не сомневался, что возглавить его должна Хамис Абдусаламовна Казиева, потому что люди ее хорошо знали, она уже давно пользовалась не только уважением, но авторитетом. Хамис Абдусаламовна все ступеньки жизненной лестницы прошла без чьей-либо помощи, самостоятельно. Может быть, иногда ей приходилось идти босиком по разбитому стеклу, но ни один человек не слышал ее вздоха сожаления: «Зачем мне нужно было выбирать такую колючую тропинку?». Наоборот, она постоянно твердила своим ученикам и друзьям о величии добра, о том, что на земле остаются только доброе имя человека и его добрые дела.

Не спешите за тем, кто, видать по всему,

Уповает на помощь ковра-самолета.

Лучше вовремя руку подайте тому,

Кто отчаялся выбраться сам из болота.

Помогать другим было ее второй натурой, она спешила к тем, где нужны ее слово, дело. И к ней пришло всеобщее признание. В районе ее не просто любили, ее обожали. Если нужно было развязать какой-нибудь трудный житейский узел и решить нелегкую проблему, говорили: «Надо посоветоваться с Хамис Абдусала-мовной».

О ее успехах в работе по становлению интерната горянок узнали в республике, стране. Она была удостоена почетного звания «Заслуженный учитель школы ДАССР», ее избрали депутатом районного Совета народных депутатов. Школа-интернат стал тем учебным заведением, куда приезжали со всей республики за опытом. Она разрабатывала новые методы, чтобы заинтересовать учащихся. Ее организаторские способности проявлялись с особой силой, она сумела в итоге создать в интернате работоспособный коллектив единомышленников. Ненормированный рабочий день, бессонные ночи над планами и проектами, умение управлять людьми и заставлять их плодотворно работать и полная самоотдача – слагаемые ее успеха.

Все село, район и республика ликовали, когда, признав труд учителя, Хамис Казиевой была присвоена высшая награда Родины – Героя Социалистического Труда с вручением медали «Серп и молот» и ордена Ленина.

О ней узнала вся страна, о ней заговорили, ею стали интересоваться, к ней стали приезжать из других регионов страны за опытом работы.

Власти республики давно приглядывались к ней, следили за карьерой, видели ее недюжинные организаторские способности, профессиональный талант, понимали, что это человек большого полета.

Ей стали предлагать разные должности в структурах власти района. Она отказывалась, заявляя: «Я на своем месте и уже не смогу жить без детей и школы».

Вскоре ее избрали депутатом Верховного Совета СССР. Затем Хамис Казиевой предложили должность секретаря Президиума Верховного Совета ДАССР. Она долго колебалась. «Я боюсь, не потяну», – сомневалась она. «Боишься – значит, в тебе сильно развито чувство ответственности, – объяснял отец. – Ты там нужнее, дочка, и ты справишься. Я уверен, но смотри, ты и там должна быть первой, примером служения людям, которые доверяют тебе».

К ней обращались избиратели с надеждой и верой, что она их проблемы доведет до логического завершения. Достаточно отметить, что по ее апелляции семнадцать человек были помилованы. Разве есть добро, равное сохранению жизни человека?! Ее фамилия стояла под важнейшими документами Президиума Верховного Совета ДАССР.

Когда меня народ избрал депутатом Верховного Совета ДАССР, я слабо разбиралась в депутатской деятельности. Я умела воспевать мужество и восторженно любить Родину. Многие начинающие депутаты, видимо, нуждались так же, как и я, в консультациях. И я решила поучиться у Хамис Абдусаламовны и пришла к ней со своими вопросами.

У нее в кабинете уже сидели три депутата, она давала им консультации и советы. Увидев меня, она встала. Передо мной стояла стройная, высокая, в простом строгом платье женщина, ее лучезарная улыбка освещала все вокруг. Я смотрела и видела перед собой не измученную трудностями женщину, а абсолютно счастливого человека, такого борца и бойца, который заслуженно за свой труд получил Звезду Героя.

Хамис Абдусаламовна поражала своей скромностью, неоспоримой эрудицией, трудолюбием, добротой, готовностью в любое время протянуть руку помощи другому человеку, кристальной честностью, чистотой помыслов, требовательностью к себе, пунктуальностью. Каждый законопроект, принятый на сессиях Верховного Совета республики, Хамис Казиева неоднократно штудировала, можно сказать, изучала под микроскопом, пропускала через свое сердце и только тогда направлялся на обсуждение к депутатам.

Как депутат Верховного Совета ДАССР четырех созывов, я была ее вечной ученицей. Я никогда не выступала на сессиях без советов Хамис Абдусаламовны. И тогда у меня появлялась уверенность в правоте своих предложений и мыслей.

Несмотря на то, что в это время я уже была довольно известным человеком и гремела славой, я не боялась прибегать к ней с вопросами: «Хамис Абдусаламовна, помогите, вот тут я ничего не понимаю». Если бы вы знали, как спокойно и доходчиво она объясняла смысл вносимых на обсуждение сессии законов.

Действительно, она учитель от бога, и, видимо, я тоже была неплохой ученицей. И, как результат моей активности и компетенции, уже на двух созывах меня избрали заместителем Председателя Верховного Совета ДАССР.

Древнекитайский мыслитель Конфуций сказал: «Учитесь так, словно вы ощущаете нехватку знаний, и так, словно вы постоянно боитесь растерять свои знания». Эти золотые слова полностью можно отнести к Хамис Абдусаламовне.

Чтобы по-настоящему, как говорится, сердечно полюбить Хамис Абдусаламовну, ее надо хорошо знать. Сколько в этой хрупкой женщине крепко спрессовано: чистота, трудолюбие, эрудиция, она знает наизусть много стихов дагестанских и русских классиков, сколько в ней добра и доброжелательности, трудолюбия и чистоты!

Где бы она ни была, на какую бы высокую вершину ни поднялась, она всегда соблюдала обычаи родных гор, где с самого детства внушают детям нравственные принципы, в которых заложены каноны человеческого духа. И душа по капельке, по искорке строит дом своей души.

Душа моя! Ты отдала немало

Тепла и света, радуя людей,

И, как родник, чем больше отдавала,

Тем чище становилась и полней.

Она и ныне та же Хамис Абдусаламовна, которая охвачена мечтами, эти мечты у нее всегда превращаются в конкретные дела, потому что она трудится неустанно и учит трудиться других.

Ее знания никогда не были стоячим озером, а были бурной рекой, которая своим мужеством и жаждой красоты перепрыгивала любую скалу, мешающую ее бурному движению. Отец ведь недаром дал ей еще в детстве ключ, с помощью которого мечты превращаются в дела, потому как труд – всему голова.

И сегодня Хамис Абдусаламовна востребована жизнью и людьми. К ней обращаются за советом, она так же скрупулезно, по нескольку раз читает каждую строку законопроекта и других документов. Ее трудолюбие фантастическое, за это народ в благодарность дарит ей любовь и уважение.

Известно, что народ – это сердце и душа страны, и она любит ее сердцем и душой. Несмотря на то, что Хамис Казиева всегда находилась на ответственных постах, она остается, как и прежде, простой, доступной, всегда благожелательной и внимательной к каждому.

Я не для красного словца начала свой очерк с описания фундамента, поэтому не буду останавливаться на судьбах ее сына и двух дочерей, внуков и внучки. Они – как мать и бабушка – воспитали высоконравственных, трудолюбивых детей – свое продолжение.

На ум пришли слова великого поэта современности Евгения Евтушенко:

Неважно —

Есть ли у тебя преследователи.

А важно —

Есть ли у тебя последователи.

А они, последователи, у Хамис Абдусаламовны есть, и их очень много. Я думаю, если собрать всех учеников, тех, кому она дала путевки в жизнь, то они не поместятся на нашей главной площади, займут еще и центральные улицы.

Добрый след на земле – это ее благодарные ученики. Этот след зиждется на крепком фундаменте, созданном Хамис Казиевой.

Content

Фазу Гамзатовна Алиева
Цена добра. Рассказы и очерки

В гармонии совести и таланта

Корни все – под левою рукою

Это я видела сама

Слеза Родниной

Мои печальные тропинки

Гармония одиночества

Все меняется

Золотая осень

Генеральная репетиция

Мамин наперсток

Уже тропа не звенит

Странная собака

Тайна души

Аромат хлеба

Во мне шумят реки и речки

Она не уставала повторять

Пророчество тети Халун

Крапива и молитвы

С горными речками дружба верная

Помнишь, Фазу

Паутина тоже помогала

Творить добро

Сушеный сыр

И сосулька растаяла

Голоса бессонницы

Жалоба на себя

Я была в Ноевом ковчеге

Старость – подарок судьбы

В родном ауле

В дни печали

Сух стебелек, наполнен болью

Адвокат

Тропинка в рай

Два глаза, две пуповины

В минуты отчаянья

Ищу тишину

Таких бабушек сейчас нет

Надо жить!

Цена добра

Мамино творчество

Оклеветанная

Я с детства боялась…

Мой первый маслиат

Три уздечки

Колючая тоска

Я создала свой духовный мир

Жизнь, ты отучи меня страдать

Вестница смерти

Это было в тот год

Кто мне подсказал?

Хромая Хатун

На горе я, как в седле

Кому ты не дорог?

Природа – творец всех творцов

Ах, осень, осень

Обратную дорогу они забывают

Бухгалтер Осман

Осиное гнездо

Внук хороший

Подарок

Она – не бабушка

Светлячок

Я ее не поняла

«Мамины глаза»

Домашние воры

Золотые шарики

По капелькам печаль моя копилась

Я твоя чайка

Несостоявшийся сын

Сердце подсказывает

Встреча двух змей

Болконские

Лампа, зажженная на ветру

Немедоносная пчела

Свобода

Очерки «Глас народа священен»

Всегда соблюдая обычай горцев