Анна Виор

Легенда о свободе. Крылья

Пролог

Суд эффа

Тшагас смотрел, как возвращаются рабы с поля… Из-за темных построек показались их почти призрачные, в последних лучах заходящего солнца, фигуры. Рабы: сгорбленные плечи и опущенные головы, устало обвисшие руки… А какой еще вид может быть у того, кто целый день горбатится на хозяйском поле, истекая потом и изнывая от жары?.. Тшагас – тоже раб… Он взглянул на свои руки – одеревенелые мозоли, огрубелая кожа… Хотя, когда он махал мечом в Чифре, руки были не лучше. Одежда, правда, на нем совсем не та… И обувь тогда у него была, а раб – босоног.

Его перед боем от работы освободили, и он раздумывает сегодня весь день, с кем придется драться… Из этих – никто не захотел. Скорее всего, это будут крепкие ребята с западных полей, тех, что граничат с Дикими землями; тамошние рабы никогда не прочь помахать кулаками.

Вон шагает Сибо, черная громадина. Если б этот Сибо согласился попробовать себя в боях для «суда эффа», соперников ему б не нашлось. У Тшагаса всегда челюсть отвисает, когда он видит, как Сибо ворочает булыжники. А как корчует пни! Но чернокожий сам себе на уме, молчит целыми днями, будто без языка родился. И драться никогда не станет – вера в каких-то богов запрещает ему. Он покорный, что вол… Прирожденный раб. Ну, не он один такую жизнь предпочитает смерти от зубов эффа.

Вот, к примеру, рыжий кутиец – вымахал достаточно, ему нет двадцати, а уже почти догнал Сибо. Скорее всего, не настоящий он кутиец. Где это видано, чтобы рыжие воины, известные своей свирепостью, безропотно пахали на хозяйском поле?! Скорее всего, какой-нибудь арайский мечник при захвате Куты изнасиловал его огненноволосую мамашу, а потом продал, выдавая за беременную кутийцем… Но как бы там ни было, а часть этой их горячей крови в парне должна течь. Наверняка когда-нибудь и он попробует уйти живым с «суда эффа»: может, уже в следующий раз, через три года…

А дружок его – слабак. И имя у него подходящее: Рохо – «птенец». Взгляд, правда, у него тяжелый, острый, что годжийский клинок, и глаза, сожри его эфф, зеленые, как у кошки… Тариец! Никто об этом ни слова, но Тшагаса не обманешь – уроженца великой Тарии он узнает из тысячи. Однако эффа-то взглядом или происхождением не остановишь…

А вот Марз – северянин, с самого настоящего севера по ту сторону Хребта Дракона. Из страны, где холодно круглый год и твердая вода падает с неба. Северянин тоже терпит: как только надсмотрщики к’Хаэля над ним ни измываются – Марз терпит.

Боятся… Все они боятся. Страх больше, чем недовольство, больше, чем боль, больше, чем тоска по родным местам… Эффов и свободные боятся, но рабы – особенно, этих зверей и вывели специально, чтобы идти по следу беглых. Эфф никогда не вернется к хозяину без головы того, за кем его послали.

А он – Тшагас, боится? Тшагас содрогнулся, представив эту тварь – эффа. Похожий на огромного пса, размером со льва, только лишенный шерсти, с желтыми пронзительными глазами и клыками длиной с ладонь, торчащими наружу. От затылка растет кожистый воротник с шипами по краю… Он и одной лапой может перебить хребет, а в пасть легко входит голова добычи. Щелкнет зубами – и нет у тебя больше головы…

Но до этого далеко. Еще не завтра… Чтобы попытать своего счастья, использовать свой сомнительный шанс добыть ошейник эффа, а с ним и свободу, нужно еще победить в боях. В Аре существует закон: тот, кто предъявит ошейник эффа – вольный человек, и никто никогда не смеет опять обратить его в рабство. А чтобы ошейник с эффа снять – нужно его прежде убить. А можно ли эту тварь вообще убить?

Тшагас отогнал такие мысли. Потом… потом. Прежде нужно побороться с теми, кто, как и он, три года готовился, чтобы попробовать покончить со всем этим… Ведь перед тем как зверь отгрызет тебе голову и сожрет тело, ты, как победитель боев, проведешь «неделю в раю».

Самого лучшего, крепкого, сильного, ловкого, побившего перед лицом к’Хаэля всех своих соперников, ждут семь дней неги и роскоши. Комнаты с настоящей купальней… Кушанья. Мясо, вино. Как же давно не пил он вина? Да и мяса давненько не ел… Мягкая постель вместо соломенного тюфяка. Женщины… Семь рабынь-красавиц, по одной на каждый день. А хозяин-то хитер – потом пара красавиц из этих семи родят для него новых крепких рабов… Победителю станут прислуживать и кланяться, как к’Хаэлю. Смоют его многолетний пот, перемешанный с кровью… оденут в роскошные одежды вместо этого грубого льняного вретища… даже обувь дадут… Тшагас пошевелил черными заскорузлыми пальцами на босых рабских ногах. Он – и в обуви! В последний раз ноги его были обуты в Чифре… в тот день… Сколько же лет прошло? Он и счет потерял… Ну да хватит – нажился в рабстве…

«Неделя в раю» – вот почему находятся желающие принять участие в «суде эффа»… вот для чего будут они стараться поскорее да посильнее расквасить друг другу носы. Оружия на боях, чтобы можно было драться до смерти, никто им не даст – к’Хаэль не дурак, чтобы раскидываться сильными рабами, и так одного – победителя, в любом случае он потеряет.

– Не передумал, Тшагас? – скрипучий голос старика Рулка.

Эти двое – кутиец Ого и «птенец» Рохо – как всегда, с ним: ишь, навострили уши… Щенки… У самих-то кишка тонка бросить эффу вызов. Впрочем, Тшагас и сам столько лет боялся… Думал – уж лучше живому псу, чем мертвому льву, как мудрец сказал… А теперь вот – решился, сожри его эфф… Дурацкое это ругательство, нельзя его повторять, когда идешь на такое дело… И кто только выдумал так ругаться?

– Не передумал, Рулк, – твердо отвечает Тшагас и глядит прямо в его окруженные паутиной морщин черные глаза. Он ведь не всегда стариком был – почему сам никогда не пытался? – А что передумывать-то? Опять на поле? Сдохнуть от жары? Или от голода лучше сдохнуть?

– Ну ты ж ведь не сдох за столько лет… И я живой…

«Живой он… скелет ходячий», – подумал в ответ Тшагас.

– Не сдох – так сдохнешь! Немного протянешь! Я еще не видел, чтоб раб до твоих лет доживал.

Рулк только смеется:

– А мне немногим больше, чем тебе, Тшагас. Состарился рано. И все ж предпочту умереть с головой на плечах.

– А кто сказал, что я умирать собрался? Я еще заполучу ошейник эффа и стану свободным! А после, вот увидишь, Рулк, специально насобираю денег, выкуплю тебя, – уж за твои старые кости немного возьмут, – и оттяпаю тебе голову за то, что сейчас болтаешь.

Рулк опять смеется:

– На моем веку никому не удавалось заполучить ошейник. И у других я спрашивал – нет такого. Помнишь Гейшеса, что шесть лет назад пытался? Он был из Макаса, и ни одного года не задержался здесь, у Оргона – не успел еще превратиться в раба, отвыкнуть от оружия. В первый же «суд эффа» вызвался. Говорил – все равно помирать. Он же с малых лет в бою с топором… И что? Его голову, как и всех прочих, положил эфф перед к’Хаэлем Оргоном.

– Я ведь тоже не хозяйская нежная дочка, Рулк! – рассердился Тшагас – и так на душе паршиво, тут еще и Рулк со своими поучениями… – Я сражаюсь с двенадцати лет!

– Сражался! А сколько лет твои руки меча не держали? – Тшагас прикусил язык до крови, ощутил железный привкус во рту; вот ведь скажет же… А Рулк продолжал: – Глупо это – надеяться, что одолеешь тварь. Она тебя перекусит, как сахарную косточку… Я слышал, что когда эфф взбесился у одного к’Хаэля, его три дюжины вооруженных воинов с трудом положили. А скольких он убил перед тем?

– Ладно, Рулк! Лучше уж молчи. Я уже решил. Да и бой уже никто не отменит, – пробормотал Тшагас. Этот Рулк слишком много для раба знает, на все-то у него ответы есть. Кем он был до рабства? Обо всем рассказывает, да только не об этом. – Могу я предпочесть быструю смерть медленному подыханию? Могу! Вот и молчи, пока зубы целы! Хотя… для тебя это уже не угроза…

– Да зубы у меня – что надо! – Рулк махнул рукой и отправился в барак – спать.

Ого с Рохо о чем-то там шепчутся. А вот и песню затянули… Поют, эффовы байстрюки, хорошо! С такими-то голосами услаждать слух благородных, а не петь так… в никуда… в темноте… как волк на луну воет…

Отчего-то Тшагас вдруг разозлился на них. Молодые. Трусливые. Сидят тут под деревом, поют… будто и не в рабстве! Неужели не устали за день! Он встал и направился в барак: нужно выспаться перед боем; по пути Тшагас не удержался и пнул ногой Рохо:

– Чего распищался, птенец? Думать мне мешаешь!

Друг его, кутиец Ого, вскочил было, но Рохо схватил его за рукав, а Тшагаса одарил ледяным взглядом, – не глаза у него, а годжийские клинки, не должно быть у раба таких глаз…

Дни его убегали, как вода между пальцами… Вот уже и пятая рабыня пришла. Пятый день…

Тшагас лениво махнул девушке, чтоб она подала ему вина.

Черноволосая, не знакомая ему. Она откуда-то с северных владений Оргона. Лицо ему не очень нравится, особенно после той, что была вчера – у вчерашней пухлые соблазнительные губы и огромные глаза, а у этой слишком большой нос, но зато и грудь побольше будет… И улыбается она; вторая – так и вовсе плакала. Никогда с мужчиной раньше не была. Вторая худенькая, как молодое деревце. Третья – пухлая красотка, какой и должна быть арайская девушка. Но у к’Хаэля Оргона не одни арайки – кого у него только нет, со всего света их собирает.

Запомнит он этих семерых, если выживет?.. если выживет. Первую он уже почти забыл. Он так напился с непривычки в первый день, что мало понимал… Глаза у нее, кажется, серые… или голубые… или черные…

Пятый день уже пьет, а все никак не утолит жажду. А к женщинам уж не тянет так, пусть эта длинноносая подождет.

У него только два дня осталось… два дня… и три ночи. А пять он уже растранжирил…

Тшагас был уверен, что победит, когда дрался с соперниками. Он имен их не знал. Не так много в этот раз желающих. Ему самому пришлось драться в три захода. Первый его противник – широкий, но низковат, неповоротливый – такому, главное, в захват не попасть. Он свалил его подножкой, хоть и не с первого раза, и локтем впечатал его нос в череп. Тот хрипел, из носа лилась кровь, руками махал, но встать так и не смог. Поделом!

Второй дрался вполсилы, поглядывая то и дело на Куголя Аба – старшего смотрителя эффов у Оргона; тот стоял весь в красном, и рядом с ним лучший эфф – Угал, в таком же красном ошейнике. Здоровенная зверина, больше обычного. Мерзкий, и запах от него неприятный… Белесая кожа в складках, желтые зубы, ярко-оранжевый язык, что высунут от жары. Когти – гигантские шипы. Хорошо хоть не Угала пошлют за победителем, а молодого эффа, что первый раз будет убивать… пытаться убить.

Тшагас содрогался, когда взгляд его падал на Угала, а второй его противник на эффа смотреть и вовсе боялся, поэтому и поглядывал на Куголя… И побеждать не хотел – передумал вдруг, хоть и выиграл в предыдущем бою. Поэтому свалился от одного тычка в пах и больше не поднимался, чем и недовольство к’Хаэля вызвал. Если уж решил драться – дерись! А боишься эффа – так сиди и не рыпайся!

А вот последний чуть самому Тшагасу шею не сломал. Он был здоровый, крепкий. Дрался, правда, не как воин – как раб. Ему бы хоть раз побывать в настоящем бою, где до смерти сражаются, а не за право… умереть от зубов эффа. Этот Тшагаса измотал. И тело до сих пор от его тычков ноет… всю радость от «недели в раю» эта боль портила. А еще больше портило то, что время не остановить.

Очень скоро Куголь Аб с бесстрастным, как всегда, лицом, возьмет Права на Тшагаса – маленькую деревянную коробку, на крышке которой начертано его имя, а внутри в небольших специальных углублениях – прядь его волос и немного крови, обращенной в твердую красную горошину.

На каждого раба у хозяина есть такая коробочка, и находится она в специальной Комнате Прав, которая очень хорошо охраняется. Права заводили при рождении раба или при обращении свободного в рабство. Права на Тшагаса сделал один арайский командир, захвативший их отряд в плен тогда… в Чифре… Кровь у него он взял прямо из свежей раны в предплечье от арайской стрелы… Сколько лет назад это было?.. Волосы его в Правах – еще без седины…

Каждый рабовладелец старался завести себе хотя бы одного эффа. Без эффа Права – формальность, а не средство управления. С эффом – любой, кто посмеет бежать, будет жестоко покаран. Если у хозяина есть эфф – бегство означает смерть.

А у к’Хаэля Оргона эффов больше трех дюжин. Он разводит их и торгует этими тварями. Он гордится лучшими эффами в Аре.

Когда необходимо было поймать беглеца – из Прав извлекались волосы и кровь раба. Кровь скармливали зверю, а волосы помещали в специальный мешочек на ошейник. Никто точно не знал, но все догадывались, что именно этот ошейник, непростой ошейник заставляет эффа бежать по следу столько, сколько потребуется, не забывать запах и не терять след того, за кем его послали. Не есть и не пить до тех пор, пока не насытится плотью убитого раба и не напьется его кровью. Но как бы ни был голоден эфф, как бы ни терзал он тело настигнутого, голову он всегда принесет хозяину нетронутой, как доказательство выполненной работы.

Лучшие убийцы – эти эффы… И лучшие сторожа, хотя и не бодрствуют на посту день и ночь. Для раба достаточно знать, что эфф у хозяина есть: убежишь – умрешь. Эфф найдет тебя в поле и в городе, найдет… сожрет… а голову принесет к’Хаэлю.

Только у Тшагаса, в отличие от беглых, будет меч, какой он сам себе выберет. Он – не заяц, который только и может, что бежать от гончей – он хорек, он еще поогрызается этой твари в морду… Может, удастся все-таки уйти? Может, Создатель смилуется над ним… Ведь он был когда-то воином… ведь знает, как держать меч… И эффа пустят молодого, без опыта… и фору ему дадут – шесть часов… Может, и сохранит он свою голову на плечах…

Что ж так больно и тоскливо на душе?

Тшагас обернулся к пятой девчонке, поманил ее, и она пришла, призывно покачивая бедрами… Он ухмыльнулся – ей есть за что простить длинный нос…

– Пойдем, Орленок, – сказал хрипло с тоской в голосе старик Рулк. Он всегда так называл Рохо. И это имя тому нравилось намного больше, чем рабская кличка. Своего настоящего имени Рохо не знал, – эфф вернулся…

Старик кивнул на столб сигнального дыма на западе – туда побежал Тшагас и оттуда возвращается посланный за ним эфф. С головой, конечно… И хотя Тшагаса Рохо недолюбливал, да и тот его не жаловал, но все ж сколько лет они в рабстве вместе… Они все здесь, что братья. Живут под одной крышей, работают на одном поле, едят одну и ту же еду, спят в общем бараке для мужчин. Женщины и дети – в отдельном. Жаль Тшагаса… Жаль…

Рохо бы не пошел. На что смотреть? На то, как зверь положит перед к’Хаэлем мертвую голову? Но всех рабов, что были в окрестностях и могли видеть сигнал, заставляли присутствовать при этом.

Остальные рабы на поле, заметив дым, складывали свои мотыги, и один за другим цепочкой шли к дороге, ведущей к поместью хозяина. Рулк еле волочит ноги, он все слабее и слабее с каждым днем. Ему бы больше отдыхать и есть получше… Рохо и так старался на поле сделать за него больше работы, делился с ним лепешками, что раздавали на обед. Когда-то старик Рулк тоже так делал – для него, когда он был мал, глуп, беспомощен… А сейчас? Он такой же птенец, как и тогда…

Рохо шел медленно, подстраиваясь под шаг старого Рулка, и они оказались почти в самом конце. Позади семенила беременная Михи, она уже скоро родит, а все ж наравне с другими работает по такой жаре. Михи еще младше его, ей лет четырнадцать, если не меньше… А отец ребенка – надсмотрщик, он насиловал ее почти каждый день… И никто ничего сделать не мог… Этот папаша теперь даже не смотрит в ее сторону, и послабления в работе ей не дает. Хоть бы какую лишнюю лепешку выделил…

А куда это делся Ого? Вот уж лис! Неужели воспользовался суетой по поводу этого «суда эффа» с участием Тшагаса и опять пристает к Михель? Не кончится это добром… Михель – игрушка хозяйского сына.

Они брели под палящим солнцем, все больше и больше отставая от других, Рохо еще сбавил шаг, чтобы помочь, если потребуется Михи. Марз, северянин, страдая от жары, тоже шел медленно. Он остановился и подошел к беременной, предлагая опереться на его руку. Михи благодарно улыбнулась тому в ответ, и Рохо, понимая, что его помощь уже не нужна, легко догнал Рулка.

– Зачем, Рулк? – спросил Рохо. – Зачем хозяину устраивать эти «суды эффа»? Ведь и так всем понятно…

– Хозяева говорят, – медленно отвечал Рулк, – «страх – честь раба». К’Хаэль кормит наш страх, чтоб мы знали – эфф непобедим! Если уж таким, как Тшагас, что побил других желающих, что имел меч при себе, к тому же умел им пользоваться, не удалось добыть ошейник – то куда нам… Не стоит и пытаться. Хозяин кормит наш страх, а эфф непобедим, – повторил старик Рулк и вздохнул. – Но ты, Орленок, однажды отсюда улетишь… улетишь, я знаю…

Старший смотритель эффов Куголь Аб, невысокий, жилистый, с лобными залысинами и седеющими волосами, крючковатым носом и каменным выражением на лице, стоит, приготовив для возвращающегося зверя угощение – широкую чашу с кровью. Его глаза всматриваются в даль, откуда придет его питомец. Возле Аба сидит Угал. Этот зверь самый страшный из них всех, самый огромный, самый опытный и сильный. Рохо бросает в дрожь каждый раз, когда он на него смотрит. От такого никогда и никто не уйдет…

Рохо услышал шепот, пробежавший в толпе рабов, он оглянулся туда, куда смотрели все. Молодой зверь, но достаточно уже большой, чтобы охотиться за людьми, бежал рысцой по тропе прямиком к помосту хозяина. Сбоку краснеет его ошейник, кожистый воротник опущен. В зубах он держит голову…

Рохо, узнав черты Тшагаса, поморщился и отвернулся.

Эфф подбежал к к’Хаэлю Оргону – седеющему мужчине со смуглым хищным лицом, сидящему на помосте, и положил перед ним свой трофей…

Куголь Аб поставил перед зверем чашу с кровью, которую тот стал лакать с наслаждением, поднял голову Тшагаса за волосы – черные с серебряными нитями, и показал всем присутствующим:

– Он не смог добыть ошейник! Суд эффа свершился!

Глава 1

Беглец

Рохо

Рохо бежал по выжженной солнцем потрескавшейся земле. Его босые ноги, привыкшие и к жаре, и к холоду, и к камням, и к колючкам, послушно поднимались и опускались, отталкивались от сухой почвы и вновь поднимались для бега. Его дыхание уже начинало сбиваться, а жажда мучила все сильнее и сильнее. Солнце палило непокрытую голову, а пыль, поднимаясь из-под ног, забивала ноздри и легкие.

Рохо был выносливым. Не таким, конечно, как чернокожий Сибо, который мог целый день ворочать тяжелые камни, отдыхая лишь по несколько минут, посидев неподвижно на корточках, но достаточно выносливым, чтобы дожить до семнадцати лет в рабстве.

Рохо не мог остановиться. Он пробегал последние свои шаги по этой земле, проживал последние свои мгновения. Но эти последние, такие трудные шаги, он делал не как раб – как свободный.

По его следу шел эфф.

Можно ли было убить зверя? Никто, даже хозяева-заводчики, не говорили, что нельзя. Но удалось ли кому?.. Он помнил Тшагаса и помнил его мертвую голову в руках у Куголя Аба…

В ушах Рохо звучали слова старика Рулка, сказанные когда-то его тихим скрипучим голосом: «Хозяин кормит наш страх. А эфф – непобедим».

«Эфф непобедим…» – пульсировало в голове.

Он это знал. Но он не мог больше оставаться там…. Там, где у Михи отобрали новорожденного ребенка, чтобы отдать куда-то, и не сказали даже куда: на жизнь или на смерть. А ее насильник – отец младенца, взирал на все это безразлично.

Там, где Ого продали, избив прежде до полусмерти, только за то, что он влюбился в игрушку хозяйского сына, посмел посмотреть на нее и заговорить с ней… Там, где издевались над людьми, обращаясь с ними хуже, чем с волами или овцами… Сибо надсмотрщики заставляли есть землю, избивали, требовали, чтобы он им ответил, но чернокожий великан никогда и никого не ударил, он был тверд в этом, как скала, он мог выдержать любые страдания, но другому причинять боль не стал бы.

Марза, родившегося и выросшего в Северных землях и с трудом переносящего жару, не раз и не два оставляли обнаженным и привязанным к столбу под палящим солнцем, просто чтобы посмотреть, как покраснеет его тонкая светлая кожа… Когда его отвязывали, он был словно обваренным в кипятке. «Вареный Марз» – называли его потом надсмотрщики и смеялись… И если бы не Тисая, которая разбиралась в травах и могла лечить ожоги, Марз умер бы…

От недоедания и болезней там погибали дети, и никому не было до них дела. Вирд помнил маленького Этти, помнил его огромные карие глаза, помнил… что он хотел жить… пусть в рабстве, но жить, – другой жизни мальчик ведь не знал. Даже Тисая не смогла спасти его. Однажды его обессиленное тельце осталось лежать на соломе в бараке, а его мать погнали на работы… Когда она вернулась вечером, его уже не было, и женщина кричала и выла по-волчьи всю ночь.

Там потухли глаза людей, как догоревшие огарки свечей, потухли без надежды; от боли, от тяжелой работы, от бед, оскорблений, от того, что они были лишь собственностью, не людьми – скотом… нет, хуже скота. Кто стал бы издеваться над животным, лишь чтобы увидеть боль и отчаяние в его глазах? Но страдание раба было для хозяина и его надсмотрщиков чем-то неотъемлемым – частью их существования… Жестокий надменный хозяин – к’Хаэль Оргон, властвовал над жизнью их и над смертью.

В рабстве у Рохо были друзья, но лучше бы их не было. Видеть, как больно тому, к кому ты привязался, с кем делил хлеб и удары кнута, во много, много раз страшнее, чем смотреть на страдания чужого человека.

Ого был его другом. Больше, чем другом – братом. Его мать приняла Рохо как своего ребенка, заботилась о нем. Ого – сильный высокий парень с рыжими как огонь волосами и широкой добродушной улыбкой. Он родился в рабстве. Но его родители знали вкус свободы: отца убили, а беременную мать захватили на юге Куты, страны, ставшей частью Ары всего десять лет назад. Мать Ого говорила, что в Куте все жители рыжие и веселые. Рохо не знал других жителей Куты, но Ого и его мать Инал были именно такими.

Ого угораздило влюбиться в девчонку-рабыню, красивую черноволосую Михель с нежной кожей и огромными карими глазищами. Девушка не жила в бараке с другими рабынями. Она была куплена специально для хозяйского дома – рабыня для утех. Михель была красива и благодаря своей красоте получала от жизни больше, чем другие: вкусную еду, мягкую постель, достаточно тени в жару, она не знала, что такое жажда и тяжелая работа. Михель была игрушкой хозяйского сына, одной из любимых игрушек, а на Ого она и не смотрела. Но Ого – не из тех, кто мог смириться и ничего не предпринимать. Стоило Михель выйти из дома, как он тут как тут – вьется вокруг нее. Он как-то умудрялся оказаться там, где Михель, даже во время всеобщей работы. Ого срывал для нее цветы, Ого пел для нее песни. А он пел так, что любой заслушается. У кутийца был чудесный бархатистый голос и отсутствием слуха он не страдал. Однажды они с Рохо сами сочинили песню для Михель: «Холодная красавица» – так она называлась.

Тогда им было весело. Хотя Рохо всегда знал, что добром это не кончится. И Инал знала, она не раз предупреждала сына и хмурилась, когда он заводил речь о Михель.

В конце концов что-то произошло; что именно, Рохо не знал, но Ого вызвали на суд к’Хаэля. Его обвинили в посягательстве на хозяйскую собственность. И перепуганная девушка сама свидетельствовала против него, рассказывая, что он отлынивал от работы и не давал ей проходу, предлагая непристойное. Сын к’Хаэля, низкорослый, жирный, как боров, парень лет двадцати, потребовал смерти Ого. Но Оргон был слишком жадным хозяином, чтобы вот так лишиться молодого крепкого раба. Он приказал избить Ого и продать его.

В последний раз Рохо видел друга привязанным к столбу с исполосованной плетьми спиной, на которую хозяйский сын заставлял Михель плескать соленую воду. Михель плескала и смеялась – а его друг… его брат… орал от боли.

Рохо так и не узнал, разлюбил ли после этого Ого Михель или нет. На следующий день его увезли к другому хозяину, и вряд ли этот другой лучше Оргона.

Рохо не помнил, как попал к к’Хаэлю. Другие говорили, что ему тогда было лет шесть-семь. Сейчас ему семнадцать. Две жизни прошло. Семь лет на свободе, которых он не помнит, и десять лет в рабстве, которые помнит очень хорошо. Их не забыть – они впитались болью, въелись отчаянием в его кровь. Каждая слезинка, каждое оскорбление, каждая рана, каждая смерть…

Там, откуда убежал Рохо, уже не было старика Рулка, который знал все на свете. Он умер, не дождавшись своего глотка воды на полуденном солнце, выбирая камни из сухой почвы нового поля. Рохо сглотнул слезы. Старик Рулк вырастил его, он научил его всему на свете: он и еще мать Ого – рыжеволосая Инал.

Рулк ослаб. Он присел прямо на землю, поджав ноги и опершись костлявой рукой о лежащий рядом камень.

– Пить… – прохрипел он, обращаясь к надсмотрщику. Рохо был в этот момент шагах в тридцати от него. Он выпрямился, бросил поднятый было камень и посмотрел в сторону, где сидел старик. – Дай немного попить…

– Еще рано! – ответил надсмотрщик, отворачиваясь от старого раба.

Рулк протянул к нему скрюченные пальцы.

– Дай мне пить… – повторил он.

– Еще не время! Работай! А то и обеда не получишь!

– Дай ему воды! – закричал Рохо.

– Кто там пищит? Птенец Рохо? – засмеялся второй надсмотрщик.

Рохо направился прямо к ним, твердо намереваясь напоить Рулка.

– Не нужно… не нужно… – хрипел старик. – Иди, сынок, работай! Не спорь с ними. Я потерплю… Я очень выносливый. Иди, прошу тебя!

– Послушай его, Рохо, и возвращайся к работе, если не хочешь, чтобы старая развалина сегодня осталась еще и без ужина.

Рохо закусил губу почти до крови и вернулся на свое место. Он поглядывал время от времени на Рулка, который полулежал, прикрыв глаза и прислонившись к камню. Его тело было ссохшимся, маленьким, беспомощным… Он думал – это хорошо, что надсмотрщики хотя бы оставили старика в покое и не заставляют работать.

А когда пришло время обеда и Рохо подошел к Рулку… тот оказался мертв…

Труп его оттащили на край поля и просто бросили на растерзание падальщикам.

В ту же ночь Рохо убежал. Он больше не вмещал всего этого… У него не осталось больше в сердце свободного места для боли.

Рохо не стал дожидаться «суда эффа», он не будет участвовать в состязаниях за право убегать от зверя с оружием в руках. Все равно это бесполезно. А «неделя в раю» и дармовая хозяйская роскошь, подачка всесильного к’Хаэля ничтожному рабу – ему, Рохо, и задаром не нужна. Это будет честная свобода и честная смерть!

Шансов у безоружного, не самого сильного, не самого ловкого, не умеющего драться семнадцатилетнего парня против чудовища, которого с трудом убивали несколько десятков вооруженных воинов, – нет… Эфф сожрет его… Но все же – это его свобода!

Рохо продолжал бежать, когда услышал шелест камней, выскакивающих из-под огромных лап, тяжелое дыхание зверя за спиной. Мерзкая вонь ударила ему в ноздри. Ну вот и все… Вот и явился зверь, чтобы предъявить на него свои права. А ведь и правда – Права на него были теперь не у к’Хаэля Оргона, а у эффа. Кровь Рохо у него в брюхе, и прядь волос в специальном мешочке на ошейнике.

Кто-то говорил, что эфф убивает молча, что он очень редко издает какие-либо звуки.

Рохо не хотел, чтобы его убили молча и со спины. Он посмотрит в глаза своей смерти! Он остановился и резко обернулся, крутанувшись на босых пятках. Зверь тоже остановился, затормозив передними лапами, и фонтан пыли вылетел из-под них, опускаясь облаком на стоящих друг против друга эффа и человека. Желтые глаза твари встретились с зелеными глазами Рохо.

«Я настиг тебя, так и должно быть. И теперь я тебя убью!» – говорит пристальный злобный взгляд эффа. Но Рохо выдерживает его. Сейчас он впервые видит зверя так близко, он может рассмотреть складки лысой пегой кожи, желтые клыки, с которых капает слюна, вывернутую верхнюю губу, обнажавшую оскал, ноздри, раздувающиеся при каждом вдохе, прижатые к черепу острые уши, чуть заметные выступающие роговые отростки на лбу. Развернувшийся веером кожистый воротник щетинится острыми шипами. Когти вонзились в потрескавшуюся землю, куцый хвост подрагивает от возбуждения.

С ужасом Рохо осознал, что это Угал – самый крупный, сильный и опасный хозяйский эфф.

«Сейчас он убьет и освободит меня», – думает Рохо. Он видит, как зверь еще больше обнажает зубы и красное нёбо… как поджимается, приготовившись к прыжку, как уши его становятся торчком, а кожистый воротник поднимается над головой, как он отталкивается задними лапами и отрывается от земли, одновременно разевая смердящую пасть, чтобы впиться в его горло…

Все это длится считаные доли одного мгновения, но не для Рохо, для него – это целая жизнь. Что-то внутри него, сжатое до сих пор в тугой крепкий узел где-то в районе солнечного сплетения, вдруг распрямляется, растекаясь волнами тепла и света по всему телу. Затем эти волны концентрируются в один направленный пучок силы и выстреливают через его правую руку, которая сама собой, напрягшись до предела, вскидывается раскрытой ладонью вперед в останавливающим жесте.

Эфф, уже распрямившийся в прыжке, с яростными навыкате глазами, склонив раззявленную пасть, едва не касаясь клыками горла Рохо, вдруг отскакивает, словно ударившись о невидимую стену…

Он рухнул на землю тяжелой грудой и взвыл от удивления, ярости, отчаяния, жажды. Рохо никогда не слышал подобного звука, этой вой пробирает до костей. Зверь скалится и заходится в вое-лае-визге, наскакивая в сторону человека и царапая твердую землю, но не может преодолеть невидимой преграды, будто кто-то держит его на цепи.

А Рохо так и стоит с вытянутой рукой: он понимает, что происходит нечто такое, чего быть не может. Эфф – молчаливая смерть – ведет себя как глупый цепной пес, увидевший кота и не способный его достать. А беглый раб-мальчишка стоит перед чудовищем и не боится… Внутри него покой, уверенность… сила. Он знает то, чего не может знать. Он знает, что эфф не владеет им, как не владеет им и к’Хаэль Оргон. Он знает, что та кровь – его кровь, которую проглотила тварь – не отдала Рохо эффу, а наоборот, дала права на эффа ему – беглецу, за которым послали смерть. И еще он знает, что он больше не Рохо, это имя-кличку дали ему те, кто считал себя его хозяевами, и означало оно – «птенец». Его имя – Вирд, этим именем назвали его отец с матерью, а оно означает – «летящий».

– Я – Вирд! – заговорил юноша. – Я победил тебя! Ты мой!

Эфф, услышав его голос, вдруг перестал бесноваться и уставился, тяжело дыша, на человека.

– Ты мой! – продолжал Вирд холодным уверенным тоном, тоном не беглого мальчишки-раба, а облеченного властью мужчины. Часть его считала этот тон таким естественным, таким правильным, а часть не понимала, откуда это взялось. – Та кровь – моя кровь, что внутри тебя, сделала тебя моим! Ты повинуешься мне, Угал!

И эфф понял, его пасть захлопнулась, глаза как будто потухли, уродливое тело расслабилось, и кожистые складки обвисли. Зверь лег на землю, положив громадную голову на сложенные передние лапы, и тихонько заскулил. Он не был похож сейчас на чудовище, на смерть и ужас многих поколений рабов. Это был прирученный пес, послушный и не опасный, ждущий приказов. Огромный Угал повиновался ему…

Эффы никогда не вели себя так, они не были домашними животными, преданными хозяину, привязанными к человеку. Они были смертью на поводке, оружием, карающим мечом, ножнами которому служил ошейник. Только благодаря специальному ошейнику эффы повиновались. Эфф без ошейника – смерть не только для рабов, но и для всех, кто окажется рядом. И даже тому, чьи руки ухаживали за зверем, кормили его, в этом случае не удавалось избежать его клыков. При рождении на эффа надевался ошейник, впивающийся тонкими иголочками в плоть твари. Этот ошейник не смел снимать никто, пока эфф жив, а после смерти он обязательно уничтожался. Если бы раб предъявил ошейник эффа как доказательство свободы, это означало бы лишь то, что он убил зверя. Никто не мог продать рабу ошейник, и никаким другим способом его нельзя было заполучить. Поэтому закон свободы за ошейник эффа и существовал.

Вирд опустил руку; воздух, пропитавшийся его силой и уверенностью, звенел вокруг него. Юноша спокойно, не спеша, абсолютно не чувствуя страха, подошел к смирно лежащему зверю, наклонился и недрогнувшей рукой расстегнул и снял громадный ошейник.

Когда Вирд распрямился, эфф посмотрел на него и тут же отвел взгляд. На миг юноше показалось, что в глазах твари промелькнули радость и благодарность.

– Вернись к Оргону! – скомандовал Вирд тем же твердым уверенным голосом, не допуская и тени сомнения, что тварь не послушает его. – И не смей убивать человека, если встретишь! И впредь ты не убьешь человека, Угал!

Эфф встал на могучие лапы, отвернулся и рысью побежал в сторону хозяйского дома, а Вирд стоял и смотрел, пока зверь не исчез из виду за поворотом пыльной тропы.

Когда эфф ушел, Сила, растекшаяся вокруг, стала вновь сворачиваться и сплетаться в тугой узел. А тело и разум лишались недавних уверенности и спокойствия; глаза Вирда расширились в ужасе от осознания того, что произошло, тело забила дрожь. Он почувствовал такую слабость, что не смог удержаться на ногах и рухнул на сухую землю. На лбу его, ладонях и ступнях выступил холодный пот. Несмотря на полуденное солнце и жару, ему было так холодно, будто он очутился в ледяной далекой стране, из которой родом Марз; северянин говорил, что там можно замерзнуть насмерть…

Тело Вирда сводили судороги, дрожь не прекращалась, голова стучала об иссохшую землю, правая рука сжимала ошейник эффа. Смертельный холод сменился неистовым жаром: казалось, он сгорает в ярком пламени, затем вновь задрожал от холода и снова от жара. Разум затуманился, сознание провалилось в темноту, и из этой темноты то и дело вырывались образы: его бег по раскаленной земле, эфф, настигающий его, красный ошейник в руке. Он падал в бездну…

Рохо разговаривает с плачущей Михи. Она очень слаба после родов, и ей так жаль своего ребенка, которого забрали. Юная, красивая, со светло-русой до пояса косой, в белом потрепанном платье. Рохо пытается найти слова утешения, сказать, что все будет хорошо, но он знает, что не будет… Михи тоже знает. Михи ушла в свой темный барак, где ночевали на соломенных тюфяках рабыни, а Рохо остался сидеть под деревом – Деревом Размышлений. Это дерево многое повидало. Сколько поколений рабов находило тень под ним, сколько умирало прямо под ним, сколько рождалось… Сколько всего передумали рабы, сидя вот так, как сейчас сидит Рохо… «Я не могу здесь, я убегу», – думает он.

Колени жгут сухая земля и впившиеся в кожу камни, солнце раскалилось и немилосердно палит непокрытую голову. Он плачет, обхватив руками застывшее в скрюченной позе и уже холодное мертвое тело Рулка. Надсмотрщики ругаются, поминая эффов, мать Рохо, проклиная его самого и требуя от Сибо и Майшаса оттащить труп на пустырь. Но рабы не смеют тревожить Рохо в горе.

Инал нежно берет его за плечи:

– Пойдем, Рохо, пойдем… Он умер.

«Я не останусь здесь! Я не могу остаться здесь… Мне нужно бежать… Мне нужно уйти отсюда!»

Вирд вновь чувствовал свое тело, оно болело и дрожало, невидимые иглы впивались в виски, и образы, образы прошлого, настоящего, существующего и несуществующего, метались в его разуме, как языки пламени в костре.

Вирд сидит на коленях у мамы. Она улыбается; у нее добрая улыбка, теплые руки, через плечо перекинута толстая темная коса. У висков волосы вьются, и похожие на пружинки локоны закрывают уши. В ушах длинные сережки с сияющими мягким светом синими камнями.

– Ты закончил? – нежно спрашивает мама у отца, склонившегося над рабочим столом. Он озабочен чем-то и хмурится. Улыбка покидает губы мамы, и складка пролегает меж ее бровей. Вирду не нравится это, он тянется, чтобы расправить складку.

Наконец отец, улыбаясь, встает и подходит к ним, и хмурое выражение исчезает с маминого лица.

Вирд счастлив.

Он победил эффа… Или это только приснилось ему. Он очень болен. Лихорадка одолела. Наверное, перегрелся на солнце, убегая. Наверное, все привиделось… Эфф, покорившийся и не тронувший его. Ошейник, снятый с живого зверя… Все привиделось… Это из-за болезни. Сейчас тварь за ним придет. А он не сможет даже взглянуть на нее. Он так болен…

Все перемешалось. Вирд бредил. Образы мелькали с неистовой быстротой. Один сменялся другим. И Вирд уже не знал, где ложь, а где правда. Где прошлое, где настоящее, а где то, чего еще не было.

Теплая, пропитывающая все его существо любовь мамы и отца. Их лица, их привычные жесты. Комнаты его дома, где он провел детство.

Гнетущий страх, обиды и утраты в рабских бараках. Голоса и смех его друзей-рабов. И их крики боли… их плач. Голова Тшагаса в руках смотрителя эффов. Исполосованная спина Ого. Плачущая Михи. Истерзанный Марз. Мертвый Рулк…

Визг побежденного зверя. Торжество силы и осознание победы. Ошейник эффа в руках. Промелькнувшая в глазах чудовища благодарность.

Сияющий престол. Скипетр в руках Вирда. Он никогда раньше не слышал этого слова, но знал его значение и знал то, что этот синий прозрачный скипетр со светящимися, вырезанными на нем символами означает сосредоточение невиданной власти и силы.

Вирд посреди огромного зала. С потолком выше, чем Дерево Размышлений. Вокруг него стоят люди в длинных синих одеждах, перехваченных золотыми поясами. Это сильные мужчины и красивые женщины, не старые и не юные, в самом расцвете сил. Их глаза искрятся мудростью, на головах кожаные повязки с начертанными символами, такими же, как на скипетре, только разными у всех. Вирд понимает, что означает каждый символ, но не может осознать, запечатлеть в памяти.

Битва. Воинские крики. Лязг доспехов и оружия. Свист стрел и арбалетных болтов. Треск молний. Яркие-яркие вспышки то тут, то там. Враги, прорывающиеся сквозь строй солдат. Враги-нелюди, огромные, с холодными жестокими глазами. Они упиваются убийством и смертью.

Его друг Ого, повзрослевший, облаченный в доспехи, со шрамом на щеке и мечом в руке, такой же рыжий и улыбающийся во весь рот. Рядом с ним девушка, красивая и черноволосая, как Михель, только не она; девушка стреляет из лука и без промаха бьет прямо в глаз твари в переднем ряду.

Вирд поднимает руки к небу и что-то внутри расправляется, наполняет его: спокойствие, торжество, восторг, победа…

И темнота… Тело Вирда перестала бить дрожь, он расслабился и забылся во сне.

Куголь Аб

Куголь Аб, старший смотритель над эффами у к’Хаэля Оргона, стоял на площадке перед помостом, облаченный в свою служебную одежду, которую полагалось надевать в час, когда настигали беглеца: красная кожаная безрукавка, красная шелковая рубаха с широкими рукавами, черные мешковатые штаны, заправленные в высокие сапоги, на голове повязка из куска красной кожи и на шее черная кожаная полоска, в правой руке плеть, а в левой – лакомство для эффа: широкая чаша с кровью.

Куголь Аб знал, что его эфф уже близко. Его люди, младшие смотрители, видели возвращающегося с охоты зверя издали и тотчас подали условленный знак при помощи дыма. Этот обычай оповещения о возвращении эффа давал возможность старшему смотрителю как следует подготовиться к церемонии. И хозяин, не утруждая себя долгим ожиданием на помосте, оказывался в нужное время в нужном месте и в присутствии многочисленных зрителей-рабов принимал от эффа свежую голову беглеца.

Хотя Куголь Аб уже так давно был смотрителем эффов, изучившим привычки и поведение своих питомцев, что не нуждался в специальных сигналах, а лишь подстраховывался. Он и так знал, сколько времени потребуется его лучшему эффу Угалу для того, чтобы добыть голову безоружного мальчишки-беглеца.

Эфф полностью оправдал его ожидания и возвращается еще до темноты. К’Хаэль вышел на помост и уселся в специально приготовленное для него кресло в тот миг, когда фигура зверя замаячила вдалеке на дороге, просматривающейся с площадки для церемоний. Рабы здесь уже давно. Они стоят, понуро опустив головы. Они прекрасно знают, что увидят сейчас. Но они должны это видеть. Глупый мальчишка Рохо – думал, что его бегство что-то значит. Всегда находятся такие глупцы, как он, несмотря на церемонию «суда эффа» каждые три года; но это хорошо, это не дает потерять сноровку его эффам.

Жаль только, что хозяин настоял, чтобы он послал лучшего своего эффа – Угала; Куголь Аб считал, что для поимки мальчишки – худого, полуголодного и измотанного, можно было использовать какого-нибудь молодого эффа, чтобы натаскать зверя. А Угал уже и так достаточно опытен. Но к’Хаэль Оргон очень зол на этого Рохо. Он пожелал голову мальчишки еще до заката. И он ее получит.

Когда Угал приблизился, холодок пробежал по спине Куголя Аба – на мгновение ему показалось, что зверь ничего не несет в зубах. Но только показалось, такого не могло быть. Если бы он послал молодого эффа, то маленькая вероятность его провала и существовала бы, но не с Угалом.

Солнце приблизилось к закату, однако было еще достаточно светло, и эфф был уже достаточно близко, чтобы можно было разглядеть – он действительно ничего не держит в зубах! Неужели он сожрал голову раба?! Нет… такого не случалось ни с одним эффом, даже с очень голодным, а Угал голодал только один день, и то не полный, пока не настиг мальчишку.

Куголь Аб сжал челюсти. Эфф подошел к помосту и сел, глядя на хозяина; он не положил перед ним голову, как полагалось. Оргон пронзил взглядом старшего смотрителя, и тот едва не потерял самообладание. Он приблизился к эффу, заглядывая в пасть – не прячет ли зверь трофей там?

Изумленный шепот волной прокатился в толпе рабов.

Куголь Аб склонился над Угалом и тут же отпрянул в ужасе – эфф был без ошейника!

Старший смотритель закричал охране, чтобы они уводили хозяина. Эфф без ошейника – то же, что стрела, нацеленная в голову господина. Ряды телохранителей сомкнулись, закрывая собой Оргона. Он поспешно встал с кресла и скрылся в доме. Тут же показался на балконе, откуда мог видеть и слышать все происходящее, но быть в безопасности от зверя.

Рабы заволновались еще больше, некоторые не выдержали и побежали назад, к баракам. Люди напряглись в ожидании, когда зверь войдет в неистовство и начнет убивать всех вокруг. Первым будет, конечно, Куголь Аб – если зверь не убьет его, то его ждет гораздо более мучительная и долгая смерть от рук палачей хозяина, за то, что не исполнил порученного дела и более того, подверг опасности своего к’Хаэля.

Куголь Аб не понимал. КАК? Как эфф оказался без ошейника живым? Это было еще более невероятно, чем если бы мальчишка убил эффа. И притом не какой-нибудь нечистокровный, или из негодного помета, или слишком молодой зверь, а Угал – проверенный, принесший не одну голову на службе у Оргона (два раза участвовал зверь в «суде эффа», а уж сколько беглых рабов, пытавшихся в глупой беспочвенной надежде или просто в отчаянии уйти от судьбы, он настиг за эти годы!)

Может, он стал слишком стар, его Угал? Но нет, ему только десять лет – середина жизни и расцвет сил для эффа. Он лично отследил родословную Угала, наблюдал за его рождением, выбирал его из всех щенков, тренировал. Как могло это надежное оружие дать сбой, как он мог подвести?! Куголь Аб прожил на свете пятьдесят лет, и с самого своего детства он занимался эффами: его дед был смотрителем, его отец был смотрителем, он стал старшим смотрителем в двадцать лет. И никогда Куголь Аб не слышал о подобном случае, не слышал ни от отца, ни от деда.

– Что это значит, Куголь Аб? – раздался с балкона гневный голос к’Хаэля Оргона.

Старший смотритель упал на колени рядом с эффом, ожидая, что зверь избавит его от необходимости подыскивать слова оправдания. Но Угал сидел смирно и не собирался его убивать.

Куголь Аб вздохнул и заговорил:

– О великий к’Хаэль Оргон! Я и мои предки служили твоему роду многие годы, служили верой и правдой. И этот самый эфф – Угал, бывший моим лучшим зверем и бивший до сих пор без промаха. Никогда я не слышал о том, чтобы эфф остался живым без ошейника. Даже смотритель не смеет снять ошейник со зверя, пока тот жив. Все это знает мой господин. Если бы на этом месте был не Угал, а другой эфф, я бы сам просил суда за свою ошибку у тебя, о великий к’Хаэль! Но здесь я не вижу другого объяснения произошедшему, как только вмешательство враждебных и могущественных сил. Сил, о которых я не знаю ничего и не могу знать. Разве способен мальчишка снять ошейник с ЖИВОГО эффа? Я слышал, что в древности были в Аре Мудрецы, которые и создали эффов, и эти Мудрецы могли совершить подобное… только они…

– Что ты хочешь этим сказать? – процедил Оргон сквозь зубы, заиграв желваками.

– О, мой господин, я лишь хочу сказать, что, возможно, у тебя, великий к’Хаэль, появились очень могущественные враги!

Повисла тишина. Оргон был не глуп, далеко не глуп. И про эффов он знал немало. Он задумался над словами Куголя Аба.

Глава 2

Бурон

Вирд

Вирд, свободный Вирд – не раб Рохо! – шел по пыльной тропе, ведущей к Бурону; эта тропа петляла, то приближаясь к небольшой обмельчавшей от жары речке Кай-Кэ, то уходила в глубь рощицы, росшей на берегах. Идти было легко и приятно, с речки ветерок доносил свежесть воды, а деревья давали густую тень.

После той странной болезни Вирд проснулся полностью отдохнувшим и свежим, так хорошо выспаться ему ни разу не удавалось в рабстве, он ложился слишком поздно, а вставал слишком рано. Голова соображала ясно, и на душе было спокойно. Только есть хотелось так, будто он не ел уже дня три, не меньше. А сколько на самом деле? Он помнил, что ужинал вечером перед побегом, убежал он ночью и бежал весь остаток ночи и первую половину дня, пока его не настиг эфф. Сколько он валялся в беспамятстве и сколько спал потом, Вирд не знал. Когда он открыл глаза, солнце тяжело выкатывалось из-за горизонта, и жара еще не успела раскалить землю.

Да, он должен был уже почувствовать голод, привычный для раба, только этот голод был сейчас намного сильнее, чем когда-либо, даже тогда, когда его посадили под замок без воды и пищи на трое суток за то, что воровал булочки у поварихи. Точнее, не он воровал, а Ого… Но Ого он не мог оставить одного отдуваться за проступок.

После пробуждения Вирд направился на восток, прямо к светящему в глаза солнцу. Он знал, что где-то там, на востоке, течет Кай-Кэ, он также знал, что если идти вдоль реки на юг, то рано или поздно придешь в Бурон – небольшой городок, столицу Северной провинции.

Вирд спустился к реке, сорвал несколько стеблей съедобного тростника и с наслаждением долго жевал его сладкую мякоть. Во рту стало приторно, но в животе уже не было так пусто. Здесь же он поймал несколько рыбешек при помощи рыболовных снастей, которые всегда таскал с собой. Эти снасти он иногда пускал в ход, оказавшись на берегу Кай-Кэ – там, позади, на севере, во владении к’Хаэля Оргона. Там река была намного шире, и рабам иногда позволялось купаться в ней и рыбачить. Хотя это было давно, еще в детстве; после того как ему исполнилось двенадцать, его с другими мужчинами отправили на работы на полях, располагавшихся далеко от реки. Нехитрые снасти – костяной крючок и длинную тонкую, но прочную нить, – изготовил для него и для Ого старик Рулк… это все, что осталось от старого раба…

Благодаря Рулку, Вирд умел обращаться с удочкой, и потому у него был обед. А вот огня Вирд развести не мог и сжевал рыбу сырой, лишь подсолив немного. Соль также всегда была с ним, каждый раб получал в новую луну небольшой мешочек и носил притороченным на поясе. Рабы все ели с солью: лепешки, которые раздавали в обед, съедобные листья и стебли, которые находили во время работы на полях. Некоторые даже сладкую мякоть тростника подсаливали.

Уняв немного голод, Вирд направился вдоль реки к городу. Ошейник спрятал за пазухой. Он предъявит его прямо на воротах – и все узнают, что он свободный человек, он войдет в Бурон Вирдом, а не Рохо! Только план этот, казавшийся поначалу таким правильным и соблазнительным, тем больше тревожил Вирда, чем больше он о нем размышлял.

Действует ли закон в том случае, если эфф останется жив? Не может ли хозяин опять предъявить права на него из-за того, что эффа он не убил?

Вирд смутно осознавал, что Оргон не простит ему – Вирду, то, что он сделал. Не простит побег и снятый ошейник – ведь теперь вся округа будет потешаться над Оргоном из-за того, что его эффы никуда не годны. А этого Оргон уж точно не стерпит.

Вирд не раз слышал, как рабы и надсмотрщики говорили между собой о безупречных эффах хозяина. Его звери – лучшие во всей Аре, все чистопородные. И их смотрители тоже лучшие, бывшие смотрителями несколько поколений. Все ошейники для эффов Оргона изготовлялись мастерами из столицы Ары по древней технологии, разработанной еще создателями эффов.

Юноша не знал точно, что произошло и как ошейник оказался в его руках. Как зверь покорился ему? Была ли то ошибка создателя ошейника, или какой-то недостаток в крови эффа, посланного за ним, или неверные действия смотрителей, натаскивающих зверя, или – самое невероятное – сила самого Вирда? Но он знал, что Оргон так просто не оставит этого случая, это дело чести для него.

Если учесть еще и то, что Оргон получает немалый доход от торговли эффами, и его эффы стоят дороже других именно благодаря их безупречной репутации, то у Вирда остается мало шансов просто так выбраться из этой передряги.

Но он ведь остался жив… А это главное.

Вирд приближался к городу. Он уже бывал здесь пару раз, тогда, когда лет в девять служил кухонным мальчиком и помогал дородной поварихе Каси, которая иногда вместе с другими рабами и свободными слугами ездила в город за покупками для пополнения запасов.

Кое-что Вирд помнил об этих поездках, и одно из воспоминаний – то, что раба, спешащего по делам к’Хаэля, в Буроне никто не проверял и не задерживал, достаточно было назвать свое имя и имя хозяина. Хозяевам не требовалась помощь стражи и властей, чтобы возвращать своих беглецов, для этого у них были эффы и страх перед теми. Эфф находил свою жертву не только в поле, но и в городе. Он мог войти в полное людей помещение и не тронуть никого, кроме раба, за которым послан.

Были случаи, когда эфф прогрызал дверь, за которой прятался беглец, делал подкоп в подвал, в котором пережидал раб, врывался в дом и поднимался по лестнице в самые верхние комнаты. Зверь чувствовал того, за кем послан, каким-то непостижимым образом, и след обреченного не мог затеряться даже в огромной толпе.

Вирд не будет показывать ошейник. Пока не будет… Разве что другого выхода не останется. Он должен раздобыть припасы, новую одежду и отправиться на север. Больше всего он хотел покинуть Ару. Вирд не знал, где родился и где был его дом. Он только чувствовал, что не в Аре. Эта проклятая страна не могла быть его родиной. Это была страна его рабства. Поэтому он уйдет.

Тропинка все больше и больше отклонялась от реки и вскоре выскочила на широкую, истоптанную множеством ног, изрытую колесами повозок и копытами лошадей дорогу. Это дорога сизой лентой вилась с северо-запада к северным воротам Бурона.

Вдалеке виднелись стены города. Сложенные из ровных желтых кирпичей, высокие и широкие, эти стены хорошо защищали Бурон. Огромные дубовые ворота, укрепленные железом с внутренней стороны, были открыты, а кованая решетка поднята. Было уже достаточно поздно, и поток пришедших и приезжих истончился, превратившись в ручеек: одинокие повозки, несколько пеших путников.

Вирд успокоил лихорадочно забившееся сердце и уверенно направился к воротам города, стараясь не прижимать руку к груди, где был спрятан ошейник эффа – его право на свободу. Стражник равнодушно взглянул на него, определив по одежде и по босым ногам, что тот раб, и лениво спросил:

– Чей?

– К’Хаэля Оргона, – выдавил из себя Вирд опостылевшее слово – к’Хаэль – хозяин. Неразумно было называть имя Оргона, но имен других господ Вирд не знал, а назвать выдуманное не решался, ведь имена всех окрестных рабовладельцев страж должен был знать на память.

– Имя, – вяло потребовал стражник.

– Косо, – ответил Вирд без запинки, называть свою настоящую кличку, какую он носил у хозяина, он не стал, как и показывать ошейник; может быть, благодаря этой уловке его найдут не сразу…

– Проходи, – позволил стражник, внося имя раба и к’Хаэля в специальную книгу.

Вирд выглядел как раб в своей льняной грубой рубахе, подпоясанной конопляным шнуром, в укороченных широких штанах, босой, с растрепанными до плеч, неровно обрезанными волосами. Он и вести себя должен как раб. Идти спокойно к рынку, как будто за покупками для хозяина.

Ноги шли сами, но куда именно? Юноша плохо помнил дорогу к рынку, а других частей города и вовсе не знал. План Вирда себя исчерпал. Когда он решился бежать, то не мог и предположить, что окажется в Буроне, да еще и не преследуемый эффом. Что делать, когда он доберется до рыночной площади? Что дальше?

До торговых рядов буронского рынка он все-таки добрел, следуя широкой главной улицей города, по которой размеренно текла толпа. И… так и остановился посреди площади. Зазывалы кричали вокруг, кто-то торговался, кто-то извергал непристойные ругательства, кто-то кашлял, какой-то ребенок плакал. Толпа гудела, как пчелиный рой. И суетилась, как муравьи в муравейнике. Вирд растерянно оглядывался по сторонам. Возле него оказался неряшливо одетый человек, прищуренно разглядывая его и сально улыбаясь, его глаза шарили по Вирду, по его одежде, и юноша понял, что человек определяет, где у него спрятан хозяйский кошелек. Вирд заставил себя не потянуться к ошейнику – единственному своему сокровищу.

– Я могу тебе помочь, – неприятным голосом прогнусавил человек, – я тут все знаю.

Если сказать, что ему нужно кое-что купить, то этот тип убедится, что у Вирда есть деньги, и ни за что не отстанет. Не отстанет и если Вирд скажет, что его помощь не нужна.

– Помоги, – ответил юноша, глядя прямо на мошенника. – Мне нужно передать послание. Только денег у меня нет совсем…

Человек еще раз оглядел его, словно решая, что он сможет получить с раба-простака и его послания, а затем исчез, растворившись в толпе.

Парень протискивался меж потных от жары и тесноты людских тел и оглядывался вокруг. Желудок его, который, как думал Вирд, он успокоил рыбой и тростником, свело от аппетитных запахов жарившегося на вертелах мяса, свежего хлеба и пирогов, ароматных персиков и дынь. Сейчас хотя б маленькую лепешку… Жареные утки. Густой, стекающий по сотам мед. Огромная виноградная гроздь, с ягодами почти с детский кулачок. Сыры, разложенные на прилавке, множество, множество сортов. Яства, названия которых он и не знал, приправленные одурманивающе пахнущими травами.

Вирд зажмурился и потряс головой. Он резко развернулся и пошел в сторону, противоположную раскинувшимся прилавкам со съестным. Куда-нибудь подальше… Хоть к тканям, хоть к сбруе, хоть к оружию, но только подальше от еды. Запахи гнались за ним следом, хватали и сводили судорогой его неистово бурчавший живот. А Вирд убегал, как от эффа, от этих аппетитных ароматов.

В толпе все толкались, толкался и он, не глядя, кто перед ним: свободные ли, рабы или благородные. Он как пробка из бутылки вылетел на площадь, не такую людную, как та, что осталась позади, и едва не наскочил на богато одетую женщину, в последний момент остановленный ее телохранителями. Расширившимися глазами Вирд рассматривал благородную, которую едва не сбил с ног: невысокая, пышногрудая, красивая, с густыми, завитыми в локоны золотистыми волосами, уложенными в замысловатую прическу, в зеленом шелковом платье, расшитом жемчугом; на шее золотое ожерелье с желтыми сверкающими камнями, на руках такой же работы браслеты и длинные серьги в ушах. Карие подведенные глаза женщины с длинными ресницами хищно рассматривали Вирда, скользили по его лицу, плечам, ногам.

Вирд опомнился и склонился в поклоне. Это была благородная. А таким он должен был кланяться, независимо от того, раб он еще или уже нет.

– Славный мальчик, – заговорила женщина глубоким томным голосом, и хотя Вирд не видел ее лица, он знал, что она улыбается. – Ты раб? Чей?

– Оргона… – прошептал Вирд, не успев прикинуть, правильно ли он сделал, назвав настоящее имя своего бывшего хозяина.

– А-а-а… – протянула женщина задумчиво. – Этого старого надутого павлина, кичащегося своими эффами… Не уверена в эффах – мои лучше, однако рабы у него славные. Такие крепкие и красивые. Пожалуй, я куплю тебя. Ну-ка, подними голову, хочу получше рассмотреть твое лицо, действительно ли оно такое смазливое, как мне показалось поначалу. Да… Я точно куплю тебя. Как тебя зовут? – спросила госпожа, вглядываясь в лицо Вирда, и тот еще раздумывал, что ответить, когда услышал громкий знакомый голос:

– Рохо! Как ты здесь оказался?!

Взгляд Вирда метнулся в сторону говорившего: высокий рыжеволосый парень проталкивался сквозь строй телохранителей госпожи и нагло приближался к нему, не обращая внимания на благородную. Это был Ого: он стал, казалось, еще более высоким, раздался в плечах, он был одет намного, намного лучше, чем Вирд: в черную, кажется, шелковую, расшитую желтыми нитями длинную тунику и свободные желтые шаровары. Вирд не видел друга уже больше года, и от прежнего Ого остались только огненно-рыжая шевелюра и улыбка на все лицо. На щеке друга красовался шрам, такой же, как он видел в бреду, и осознание этого еще больше сбило Вирда с толку.

«Что он здесь делает?» – проскользнула мысль. Вирд вытаращил глаза, ожидая, что охранники благородной все разом воткнут свои короткие мечи в тело наглого раба. Но они не шелохнулись.

Приблизившись, Ого посмотрел на госпожу, и та, улыбнувшись и проведя нежно рукой по его волосам, спросила:

– Ты знаешь его, Лисенок?

– Это же мой друг – Рохо! – засмеялся Ого, нимало не смущаясь. – К’Хаиль, – на древнеарайском это означало «хозяйка», – позволь, я поговорю с ним и подскажу пару способов оказаться на рынке, чтобы ты могла его купить.

Госпожа откинула голову назад, отчего сережки на ее ушах забряцали, издавая приятный глухой звук, и звонко рассмеялась.

Ого взял Вирда под руку и собрался было уходить, когда хозяйка окликнула его. Вирд и Ого разом обернулись. Что-то сверкнуло в белой ручке госпожи, и небольшая монетка, поблескивая на солнце, полетела к Ого, который ловко подхватил ее и спрятал.

– Покорми своего друга как следует, он симпатичный, но очень уж тощий, – сказала она, все еще посмеиваясь. – Пусть узнает, что у меня рабам живется лучше, чем у Оргона.

В ответ Ого поклонился, и Вирд, бросив косой взгляд на друга, тоже склонил голову и согнул спину.

– Пойдем! – воскликнул, почти закричал Ого, не расставаясь с широкой улыбкой, и треснул Вирда по спине со всей своей молодецкой силы. – Я сейчас расскажу тебе, что со мной приключилось! Если бы это происходило не со мной, я бы сам ни за что не поверил, что так может быть!

Вирд усмехнулся: он мог сказать то же самое.

Друг тут же повернулся и решительно принялся протискиваться сквозь толпу, Вирд едва поспевал за ним, приклеившись взглядом к рыжей, заметной издали в скоплении народа и возвышающейся над всеми другими голове Ого.

Они пробрались сквозь людные ряды торговцев, сквозь широкую главную площадь, свернули в узкий переулок, и наконец Ого отворил едва заметную ссохшуюся дверь и протиснулся в какое-то помещение. Вирд нырнул в комнату за ним.

Зал был заполнен людьми, весьма разношерстными: молодыми и старыми, со светлыми и темными волосами и кожей, трезвыми и пьяными. Одеты все они тоже были по-разному: кто-то так, как сам Вирд, кое-кто получше, но благородными, судя по всему, здесь и не пахло. Деревянные тяжелые столы, такие же табуреты, низкий потолок, маленькие окошки без стекол, густой запах хмельного и съестного, ругань, шум, пение… Вирд впервые был в подобном заведении, он растерянно оглядывался вокруг, в то время как его друг, чувствовавший, по-видимому, здесь себя как дома, плюхнулся на свободный табурет у дальнего стола в углу и указал на табурет рядом с собой Вирду.

– Простой люд, – прокомментировал он, проследив за взглядом Вирда, изучающего зал. – Большинство, конечно, свободные, но богатых здесь нет.

Ого шумно выдохнул и тут же пустил в ход монетку хозяйки, махнув подавальщице. И принялся тараторить на свой обычный манер;

– Слушай! Какая удача, что ты здесь оказался! Я гляжу – кто-то чуть не повалил к’Хаиль Фенэ, прямо на площади. – Он лукаво подмигнул Вирду, а тот тупо уставился в появившуюся перед ним, как по волшебству, кружку с пенным желтоватым напитком. – А это ты – собственной персоной! Да еще и самой к’Хаиль понравился! Вот уж удача! Как это Оргон послал тебя в город? Понимаю, что времени у тебя не так много, но ничего, поесть успеешь! Уж я-то знаю, как у Оргона кормят! Да и не страшно: если задержишься, не пошлет же он за тобой эффа! – Ого хихикнул.

«Уже послал», – мысленно ответил ему Вирд.

– А если к’Хаэль и рассердится, то это к лучшему – может, продаст тебя, а я уж уговорю Фенэ тебя купить. Заживем тогда!

Так же, словно по волшебству, появились перед Вирдом миска, полная тушеного с овощами мяса, ароматный пирог с не известной ему пока, но, судя по запаху, безумно вкусной начинкой, кусок свежеиспеченного белого хлеба, зажаренный целиком цыпленок. Вирд судорожно сглотнул, вцепился в кружку с пенным напитком и, пригубив, скривился от горечи.

– Это с непривычки, – заметил Ого. – Ты такого раньше не пил. Я уж знаю. Но ничего – распробуешь. Хоть и горьковатое, зато жажду утоляет славно! А я думаю, как он там? А он сам ко мне пожаловал!

– А ты как? – успел вставить Вирд, поглощая мясо вперемешку с белым хлебным мякишем.

– Как к’Хаэль, Рохо! – Вирд сжался от этого рабского имени, но сейчас было не место и не время поправлять друга. – Да у меня словно «неделя в раю», только длится эта неделя уже целый год! С тех пор как к’Хаиль Фенэ меня купила. Моя хозяйка – это что-то! – Он продолжал тараторить и улыбаться, лишь время от времени прихлебывая тот горьковатый напиток из своей деревянной кружки. – Меня лишь беспокоило, как ты там и как там моя золотая мамочка. Я счастливый человек! И знаешь, Рохо, кого я люблю больше всех, кроме, конечно, золотой моей мамочки?

Вирд пожал плечами, разгрызая нежное куриное крылышко вместе с костью:

– К’Хаиль?

Ого громко засмеялся, он всегда был, как огонь в его волосах, быстрым, шумным, несдержанным.

– Нет, Рохо! Не угадал. Фенэ у меня на четвертом месте, после тебя!… Это Михель!

Вирд поперхнулся пирогом и закашлялся.

– Да, да! – продолжил Ого. – Она сделала для меня больше, чем кто-либо другой, кроме разве что моей золотой мамочки. Вот если бы она меня полюбила – и что? Этот жирный ревнивый ублюдок, Оргон-младший, прирезал бы меня где-нибудь в поле и тело бросил на растерзание падальщикам. А так – меня продали! Ты понимаешь? ПРОДАЛИ! И я в раю – у к’Хаиль Фенэ! Я ем все, что хочу, сплю на перьевых перинах, и каждую ночь… – Он закашлялся. – И она ничего, очень даже ничего! Ты уж мне поверь!

– А шрам? Откуда? – бросил Вирд, пережевывая очередной кусок пирога и заедая его куском куриной грудки. Он уже чувствовал себя захмелевшим, не от пенного горького напитка, к которому почти не притронулся, – от сытости.

– Это? – Ого громко заржал. – Ты что, думаешь, это от хозяйки? Да это подарок жирного борова – Оргона-младшего! Тогда, когда я висел на столбе и орал благим матом от того, что Михель сдабривала мне солью свежие раны. Этот, сожри его эфф, ублюдок подошел ко мне спереди и располосовал мне полщеки своим мечом – видно, научили его такому приему, фехтовальщика проклятого! Он такую мне рану оставил, что через нее зубы можно было увидеть – прямо второй рот! И когда он собственноручно плеснул соленые остатки из кружки в рану – тогда я не орал – я визжал, как резаная свинья! Это было больно!.. – Ого помрачнел на мгновение и тут же вновь расцвел широкой улыбкой. – Он тогда сказал, что благодаря этому «подарочку» ни одна рабыня, даже самая отвратительная, на меня не посмотрит: таким, мол, я стану уродом. Только он не учел, что у меня кровь кутийца, а на кутийце раны заживают в десять раз быстрее и лучше, чем на любом арайце. Если бы такая рана была на его жирной щеке – тогда точно любая бы побрезговала его целовать, да и без раны – та еще харя, сожри его эфф! Два месяца меня никто не хотел покупать – боялись, что рана загноится и я подохну! И к’Хаэль Оргон ходил злой, как эфф без ошейника, на своего жирного сыночка. Уж я надеюсь, что он тогда всыпал тому как следует по жирному заду. А через два месяца у меня остался только шрам. Да и тот мне идет. Фенэ говорит, что купила меня благодаря ему, с этим шрамом у меня лицо не смазливого юнца, а воина из Куты! – Глаза друга лихорадочно горели, Вирд мельком взглянул на него и заметил, что действительно, шрам его совсем не портил и придавал мужественности и серьезности его озорной лисьей физиономии.

– Да! Я счастливец! У меня только три мечты осталось. Представляешь? Только три! Остальные – исполнились! Я хочу, – он демонстративно загнул один палец, перечисляя свои желания, – чтобы ты оттуда выбрался и жил как я. И эта мечта уже почти исполнилась! Еще я хочу, – второй палец согнулся, – высвободить мою золотую мамочку!

Вирд одобрительно кивнул, глядя на остатки пирога. Он слушал вполуха, все его внимание было сосредоточено на недоеденном куске: он смотрел на еду с упреком, понимая, что больше не сможет проглотить ни крошки, но и оставить съестное не мог. Он глядел на поджаристую корочку, силой воли заставляя себя доесть.

– И третья! – продолжал Ого, согнув наконец третий палец. – Пустить кровь Оргону-младшему! Увидеть, как он хнычет и просит пощады!.. – Ого замолчал на миг, представляя, видимо, себе, как измывается над толстым сыном к’Хаэля Оргона, и снова продолжил: – Три мечты! А я ведь так хотел послать маме весточку, что со мной все хорошо, и ты – посланник судьбы – ты тут как тут.

Подавальщица принесла что-то плоское и округлое, замотанное в льняную ткань, и Ого, приняв у нее сверток, протянул Вирду.

– Вот! Возьми!

– Что это? – икнул Вирд.

– Пирог с персиками. – Вирд судорожно сглотнул: какое лакомство… но он ведь уже не сможет съесть ни кусочка, ни крошечки… Он замотал было головой, но Ого продолжал говорить, не обращая на него внимания: – Моя золотая мамочка так любит пирог с персиками, она не пробовала его с юности. Передай ей, пожалуйста, – в глазах друга заблестели слезы, – отдай, чтобы никто не видел, и скажи, что у меня все хорошо и что я ее обязательно вытащу оттуда. Не знаю как, но вытащу рано или поздно.

Вирд машинально принял сверток из рук друга и опомнился только тогда, когда прижатый к его груди горячий еще пирог стал жечь его кожу через ткань рубахи.

– Я не могу. Прости. Я туда не вернусь, – твердо сказал Вирд и положил сверток на стол перед собой.

– Что? – Ого выпучил глаза, все еще кособоко улыбаясь одной стороной рта.

– Я убежал, – тихо сказал Вирд.

Ого перестал улыбаться, поставил резко с грохотом кружку на стол и расплескал пенный напиток.

– Ты что? За тобой же пошлют эффа… – прошептал он, склонившись к Вирду.

– Уже послали, – холодно и тихо ответил Вирд.

– Рохо! Да как же? Он же…

– Он уже не придет, – продолжил Вирд; он огляделся вокруг – не смотрит ли кто в их сторону – и, потянувшись за пазуху, показал Ого краешек ошейника.

– Что это? – сощурился Ого.

– Ошейник, – тихо, одними губами, произнес Вирд.

Ого мгновенно вскочил на ноги, его деревянный табурет со страшным грохотом, перекрывшим все остальные звуки таверны, упал и ударился об пол. Ого стоял посеревший, обомлевший, и все вокруг затихли и смотрели на него. Вирд съежился, он не знал, что сейчас будет.

Наконец Ого сообразил, что привлек всеобщее внимание, и во весь голос крикнул:

– Эй! Хозяин! Настоящего вина нам! Мой друг надумал жениться! – Люди расслабились и вновь зашумели.

– Это чтобы не пялились, – пояснил он тихо, медленно присаживаясь на место.

Ого молчал все то время, пока хорошенькая девушка-подавальщица подносила им две деревянные чаши, наполненные ароматным и красным, как кровь, напитком.

Вирд потянулся к чаше и пригубил вино: терпкий, кисловатый вкус. По крайней мере, лучше, чем то пенное пойло… вполне приятная штука.

Молчание Ого говорило о том, как он удивлен и озадачен. Его лицо без улыбки и со шрамом действительно походило на лицо сурового кутийского воина. Наконец рыжеволосый парень выдавил из себя вопрос, он спрашивал, чеканя каждое слово, тихо, его мог слышать один только Вирд:

– ТЫ УБИЛ ЭФФА?

– Нет! – быстро ответил он. – Я только снял ош… – он запнулся, решив, что лучше не употреблять слов «ошейник» и «эфф» здесь, – эту штуку.

– КАК? – Глаза Ого чуть не вылезли из орбит. – С живого?!

– Я не знаю как… Он прыгнул, но не смог меня достать… А я только вытянул руку… Я ему приказал, и он послушался… лег… И я снял… ЭТО… с него… А потом отпустил… его… Мне просто очень повезло…

– Ты свободен? – вновь спросил Ого. – Ты предъявил права?

– Нет пока…

– Почему?

– Я боюсь, понимаешь. Я ведь не убил его.

– Ну и что, главное – что ош… ЭТО – у тебя! – Ого наклонился к другу, и в его глазах проснулся азарт. – Ты СВОБОДЕН! И не важно, КАК ЭТО у тебя оказалось!

– Вероятно, Оргон и не сможет уже предъявить Права на меня. Но я его опозорил, понимаешь? Он мне этого не простит. Я убежал! И я снял… эту штуку… со зверя… и отпустил. Пойми, Ого! Он ВСЕ сделает, чтобы меня уничтожить. Меня просто тихо прирежут в переулке, и никто и не вспомнит, был ли я. И историю мою все позабудут. А где тот мальчишка, где его доказательства? Оргон ведь не просто лишился раба, он лишился чести, понимаешь? У него ведь лучшие… твари! Были лучшими. А тут я – мол, снял… как с котенка… и отпустил… даже не убил – отпустил… И не важно, что мне просто повезло…

– Может, ты и прав, Рохо… Ты всегда разбирался в этих хозяйских штучках слишком хорошо для раба. По крайней мере, лучше, чем я. Что ж теперь делать? Вот ведь влипли мы…

– Я не хочу тебя впутывать, Ого. Тебе сейчас хорошо. И я не хочу портить твою жизнь.

– Не говори ерунду. Ты то же, что я. Мы с тобой как братья! Мы с тобой столько пережили! Да и неужели я упущу возможность прославиться, как лучший друг того, кто снял, – он перешел на шепот, – ОШЕЙНИК с ЖИВОГО ЭФФА?! – И привычная улыбка вновь озарила его веснушчатое лицо.

Вирд невольно тоже улыбнулся.

– Что собираешься делать, Рохо? – Ого, по-видимому, уже полностью пришел в себя.

– Не знаю… Только, пожалуйста, не называй меня так больше.

– Как? – Ого вновь удивился, глаза его широко распахнулись.

– Рохо. Я вспомнил, как меня зовут на самом деле, – я Вирд!

– Ты вспомнил детство?

– Нет. Только имя. Вирд.

– Вирд… – посмаковал Ого и расплылся в улыбке. – Ладно! Мне, например, никогда не хотелось сменить имя, моя золотая мамочка назвала меня Лисом по-кутийски, и это мое любимое имя! А ты как знаешь, может, Вирд тебе идет даже больше… Да, точно – Рохо тебе не подходит. – И он вновь, как при встрече, хлопнул крупной ладонью со всей силы по плечу Вирда.

– Может, рассказать обо всем к’Хаиль Фенэ? Она недолюбливает Оргона. А ты ей понравился. Она наверняка поможет.

– Нет, – покачал головой Вирд, – я теперь свободный. Фенэ, может, и сумеет помочь, только что она захочет взамен? Какую плату?

– Да не так уж и неприятна эта плата, – усмехнулся Ого.

– Ты полностью принадлежишь ей, Ого, весь. И то, что она требует от тебя – часть этого. И от меня она захочет, чтобы я – принадлежал ей! А я больше не хочу быть рабом, даже у такой к’Хаиль, как Фенэ. Не хочу, понимаешь?

– Да, понимаю, – посерьезнел Ого. – Я бы тоже не хотел… на твоем месте. Только не всем, сожри меня эфф, удача сама идет в руки. Я уже говорил, что ты очень ловко соображаешь во всех этих хозяйских штучках? Ты наверняка из благородных! Ну да ладно. Что ты надумал делать дальше?

– Мне нужно раздобыть припасы и другую одежду. – Вирд одернул подол льняной латаной рубахи.

– В этом я могу помочь, – кивнул Ого.

– А потом я пойду на север прочь из Ары. Да и к’Хаиль твою нужно от меня отвлечь. А то она начнет спрашивать обо мне у Оргона и наведет его на мой след.

– Да это будет несложно! – тут же откликнулся Ого, махнув рукой. – Фенэ на днях собирается отправиться в путешествие вместе со своей закадычной подругой Кох-То. Так что ей будет не до покупок на рабском рынке и не до торгов с Оргоном. Собираются поглядеть на Город Семи Огней. Они днями напролет обсуждают свое путешествие, про этот город уже все уши прожужжали. Собрали целый караван: наверное, все наряды с собой прихватят… Охранники, рабы, слуги, даже парочка эффов, туда с ними столько народу пойдет…

Лицо Ого озарила идея. Наверное, та же самая, которая пришла в голову Вирду, пока друг его говорил, и Ого тут же озвучил ее:

– Слушай! А ведь если ты затеряешься среди слуг, то легко сможешь покинуть и город и Ару. Да и мы с тобой будем вместе, хотя бы какое-то время. Только на глаза Фенэ нельзя тебе попадаться, она никогда не забывает смазливых лиц…

Вирд улыбался. Это действительно хороший выход для него. Затеряться среди многочисленных слуг, выехать на север, увидеть Город Семи Огней. А там Оргон его никогда не найдет, никогда.

Фенэ Хай-Лид ди Курсан

Фенэ проснулась еще до рассвета. Ей всегда нравилось вставать рано, хотя эта ее привычка и служила поводом к насмешкам среди других благородных. Еще бы: владелица обширных земель на юге Ары, единственная дочь покойного Предводителя войск Южной провинции, наследница древнего рода Хай-Лид, вдова командующего Курсана, одна из восьми хозяев-заводчиков эффов (и далеко не последняя из них), госпожа трех тысяч, четырех сотен и еще нескольких десятков рабов – а вскакивает поутру, как какая-нибудь прислуга.

Но Фенэ не обращала на это внимания: на то она и госпожа, чтобы распоряжаться не только другими, но и собой.

Фенэ встала и потянулась; две рабыни, Кара и Гоа, которые пришли в комнату за несколько минут до пробуждения к’Хаиль, поднесли ей фарфоровую ванночку для умывания с теплой надушенной водой.

Кара мягкой влажной губкой протерла лицо и тело госпожи, Гоа насухо вытерла ее полотенцем и надела шелковый халат.

Фенэ с нежностью оглянулась на спавшего на животе, зарывшегося в перьевую подушку рыжей головой Ого, скользнула взглядом по его красивым плечам, загорелым рукам. Ого разделял ее любовь к утру, но просыпался всегда немного позже. Это давало Фенэ время на то, чтобы умыться, сделать прическу, напудрить и нарумянить лицо и подвести глаза. Она уже не юная, чтобы выглядеть хорошенькой в любое время, не прибегая к маленьким женским хитростям.

Конечно, она не должна была стараться выглядеть хорошо для какого-то раба, но раб или не раб, а все-таки он – мужчина, а она все-таки – женщина. И любой женщине нравится, когда ее любят не по принуждению.

Этот мальчик был одним из лучших. Нет, не из-за красоты – из-за своей наивности. Из-за того, что не был избалован, и в его глазах читалась искренняя благодарность за простые вещи: хорошую еду, мягкую постель, нежное слово. Жизнь его била, а Фенэ баловала. И ей нравился этот его наивный взгляд голубых как летнее небо больших глаз.

Фенэ присела на пуфик к зеркалу, и Кара принялась расчесывать ее длинные, до бедер и густые золотые волосы – пока что без седины.

Утром Фенэ чувствовала необычайный прилив сил, бодрость и свежесть. С первыми лучами солнца приходили всегда самые лучшие мысли. В предрассветной тишине можно было принимать самые трудные решения.

Фенэ унаследовала это от отца – военного человека. Она многое унаследовала от него: острый ум и способность просчитывать свои шаги, осторожность и при этом любовь к риску, решительность и терпеливость. Если бы Фенэ родилась мальчиком, она была бы командующим не хуже покойного мужа, который так же, как и ее отец, сложил голову в очередной военной кампании императора.

Император ведет бесконечные войны вот уже четверть века. Его отец – великий Гостак, сделал Ару настоящей империей, присоединив к ней плодородные земли Бойдо на юге, Хаю у берега Горного моря, горную Чифру на севере с ее золотыми приисками. Эти страны влились в империю почти без крови и стали еще более сытыми и богатыми. Победы же нового императора были не такими чистыми: да, он завоевал больше – кровавой победой взял Куту, родину ее рыжего мальчишки, затем Макас, присоединил к Западной провинции (Носу, как называли эту провинцию за форму на карте) Микай, отвоевал земли Северного Утариса, добрался до острова Коготь в Горном море и вот сейчас взялся за Доржену, лежащую на берегу Горного моря и граничащую с самой Тарией. Только от всех этих приобретений было больше проблем, чем пользы. Неугомонные кутийцы время от времени восставали. Утарис только и думал, как отвоевать назад свой клочок земли (ничем не примечательной, кстати). Остров Коготь – тот вообще был бесплодной скалой посреди моря, и разве что суровый народ Така мог выживать там. А уж Доржена – это худшее из всего. Да, конечно, Доржена богата лесами с редкими породами деревьев, и у нее самые удобные в Горном море порты, где корабли не рискуют разбиться об острые рифы, приближаясь к берегу. И золото водится в ее горах, не говоря уже о бескрайних полях пшеницы, но Доржена – это ведь та же Тария. Глупо было посягать на то, на что великая Тария и Город Семи Огней (ее столица) положили глаз.

Мать Фенэ сказала бы, что не ее ума дело – императорские победы и не годится женщине рассуждать о мужских решениях. Но Создатель наделил Фенэ умом не хуже мужского, и она предпочитала им пользоваться. А если бы не пользовалась, что давно бы потеряла все, что имела, а так – не только сберегла, но и приумножила.

Война истощила Ару, она словно жадный стервятник, отхвативший слишком большой кусок, который не может ни проглотить, ни унести. Провинции плохо управляемы, особенно во вновь приобретенных землях. Рабы стали непокорны. Те, кто родился в старой Аре, еще боятся хозяев, а новые – из Куты, Макаса и Микая – так это бедствие, а не рабы. На них только эффов тренировать – никакой страх их не останавливает от побега. Кох-То по своей глупости купила два десятка таких рабов здесь, на севере, и ей пришлось пользоваться услугами эффа Фенэ. Эфф исправно принес ей поочередно головы девяти, которые попытались убежать, из двадцати приобретенных, а оставшиеся, скорее всего, тоже попытаются через пару недель; одни потери и никакой пользы.

Да… Ара обречена. Она еще продержалась бы сотню-другую лет, если бы не позарилась на лакомый кусок – земли Доржены. Тария этого так не оставит. Фенэ поняла это, как только услышала от своих друзей при дворе о скором начале кампании, которая еще держалась в тайне.

Фенэ не хотела все потерять. Она ехала в Город Семи Огней не за тем, чтобы полюбоваться на его чудеса: Кружевной мост и Дворец Огней ночью, парад звезд и ледяное озеро. Нет. Вот Кох-То – она именно за этим и ехала, но не Фенэ. Фенэ нужно найти новый дом. То место, где она будет в безопасности доживать свои дни. Ей придется измениться, приспособиться к другим обычаям, отказаться от рабов, ведь в Тарии не было рабства. Но там были слуги, и кто-то говорил ей, что слуги – это те же рабы, только за раба ты платишь один раз, а за слугу – каждую луну, и не его хозяину, а ему самому.

Фенэ была богата, а богатым хорошо живется везде. Она уже продала большую часть своих земель в Южной провинции и треть рабов вместе с землями. Золото нужно переправить в Тарию, а затем вернуться и продать все остальное. Жаль только, что закон не позволяет продавать за раз больше пяти эффов. Ее двадцать три взрослых зверя и семь щенков нужно как-то пристроить. Но эффы слишком доходны, чтобы вот так просто бросить их в Аре. Она будет торговать ими до тех пор, пока сможет, даже после того, как поселится в Тарии. А может быть, эффам найдется применение в Городе Семи Огней. Хотя императорский указ и запрещает торговать эффами с другими странами под страхом смерти.

Может, Фенэ и ошибается, может, Аре ничего не грозит, может, император-завоеватель только расширит и усилит страну, но ее сердце чувствует неладное, и ей придется рискнуть. «Без риска нет победы – говорил ее отец, – а если и есть, то она не такая сладкая». Все-таки Фенэ нужно было родиться мужчиной и заниматься войной.

Других отпрысков у рода Хай-Лид не было, и род этот прерывался. Когда-то в молодости Фенэ и ее муж мечтали, что у них родится мальчик – наследник двух древних воинских родов, и станет не меньше чем Предводителем войск при самом императоре. Но Фенэ оказалась бесплодной. Муж ее погиб, и даже сына от рабыни у него не осталось.

Конечно, нет худа без добра, и то, что Фенэ бесплодна, давало ей некоторые преимущества хотя бы в том, чтобы без оглядки на последствия утешаться молодыми рабами вроде Ого.

Хотя… Кох-То, такую же вдову, как и Фенэ, которая, напротив, плодовита была как кошка, последствия никогда не останавливали. У нее двое или трое детей от рабов. Да и законных трое считаются от ее мужа только потому, что он при их рождении был жив. Кох-То всегда была несдержанна, и говорили, что таких голубых глаз, как у младшей законной ее дочери, не было ни у мужа Кох-То, ни у нее самой, да и ни у кого из родни. Ее дети уже выросли – старший сын служил где-то при императоре, а две дочери давно замужем.

А если бы у Фенэ был сын, он был бы сейчас такого же возраста, как Ого, такой же сильный и красивый, без рыжих, конечно, волос… И с умом острым, как у Фенэ… По щеке покатилась предательская слезинка. Она взглянула в зеркало на Кару и Гоа у себя за спиной: Кара ничего не замечала, спокойно продолжая укладывать ее волосы в прическу, обвивая длинные локоны золотыми цепочками, а Гоа таращилась на ее щеку, по которой прокатилась та слезинка. Гоа она продаст, а Кару оставит при себе служанкой. Хотя, может, нужно сделать наоборот? Гоа более человечна…

Как это – жить без рабов? Как поведут себя те, кого она освободит и оставит при себе? Останется ли с ней Ого? Изменится ли он? Появятся ли алчность, хитрость и лживость в его голубых глазах? «Страх – благородство рабов», – говорил ее отец. Раб без страха – подлец и лжец. А у слуг нет такого страха. Слуга не боится, что за ним пошлют эффа. Слуга не знает, что это такое, когда зверь идет по твоему следу.

Фенэ вздохнула. Слишком мрачные мысли для утра, еще и для такого утра. Сегодня ее караван отправляется в Тарию. Кох-То, которая не знает истинной причины путешествия Фенэ, наверное, еще спит. Но слуги и повозки уже готовы, уже собраны у Северных ворот и ожидают двух благородных.

Прическа Фенэ была закончена, щеки стали гладкими от пудры, глаза казались больше и выразительнее. Служанки облекли ее в шелка и драгоценности. И Фенэ с удовлетворением заметила, что Ого проснулся и, как большой кот, потягивается на перине.

Куголь Аб

Куголь Аб был помилован. Помилован к’Хаэлем, но не своей совестью. Для него – старшего смотрителя эффов – честь дороже, чем жизнь.

К’Хаэль Оргон оставил ему жизнь, чтобы Куголь Аб мог расследовать это дело. Если же расследование не раскроет тайны или докажет, что виновен он – старший смотритель эффов, то Куголю нет смысла жить дальше. Его жизнь – это безупречное имя.

Куголь Аб провел много бессонных ночей с того вечера, как вернулся опозоривший его эфф. Он напряженно думал, вспоминал все подробности жизни Угала, искал, нет ли его, смотрителя, ошибки хоть в чем-нибудь. И не находил.

Он всегда следовал строгой инструкции в воспитании и отборе эффов; инструкции, которую составили еще их создатели в далекие древние времена. И он ни разу ее не нарушил, ни одного слова, ни одной запятой. Он все делал правильно, как учил его отец, а отца – его дед.

Эффы к’Хаэля Оргона всегда считались самыми лучшими по многим оценкам. И стоили очень дорого. Стоимость эффов хозяина увеличивало и безупречное имя самого Куголя Аба, который был потомственным смотрителем, лучшим. А у лучшего всегда есть враги – так говорил его отец.

Именно это и беспокоило Куголя Аба. В Аре было лишь восемь семей – заводчиков эффов. Лишь им принадлежало право разводить и продавать животных, а также оказывать услуги по поимке рабов тем благородным, которые не имели собственных эффов.

Восемь семей и восемь цветов ошейников. Эффы были грозным оружием, и император не мог допустить, чтобы их использовали не по назначению. Велся строгий учет проданных и купленных животных. Ошейник надевался при рождении зверя, и купленный у к’Хаэля Оргона эфф заносился в специальную книгу и навсегда оставался в красном ошейнике – цвета рода Холо (рода к’Хаэля Оргона).

Зеленый – был цветом рода Хай-Лид из Южной провинции, могущественной некогда семьи, владеющей множеством эффов и соперничающей уже несколько десятков лет с эффами рода Холо. Но Хай-Лид вырождался. К’Хаиль Фенэ, возглавившая его, не имела детей, а после ее смерти все эффы в зеленых ошейниках перейдут в собственность императора, как гласил закон.

Синий, сиреневый, серый и белый цвета – не были такими уж конкурентами для Холо, у каждого из заводчиков – не больше дюжины зверей.

Оставались черный и коричневый. Эффы в черных ошейниках уже как два поколения находились в руках императора после казни главы рода Бир. Звери в коричневых – цвета рода Май-Ко, к’Хаэля Алада – наступали на пятки, по всем качествам догоняя эффов Холо. Но у Май-Ко никогда не было потомственных смотрителей, что отпугивало покупателей, и переманить-перекупить смотрителей у других родов им не удавалось, как они ни старались.

Куголь Аб был уверен, что именно один из этих родов пытался дискредитировать эффов к’Хаэля Оргона. Беглый раб – мальчишка Рохо – не мог остановить зверя, он лишь инструмент в умелых руках. Очень скоро он доберется до города, вероятнее всего, это будет Бурон, и предъявит ошейник. А неизвестные «доброжелатели» к’Хаэля Оргона помогут ему разнести весть о снятом с живого эффа ошейнике очень далеко и очень быстро.

Они будут много говорить и много спорить в высших кругах о том, действительны ли Права раба с ошейником, снятым с живого эффа. Может, даже устроят судилище над ним. Обсмакуют событие со всех сторон, и когда не останется ни одного свободного или раба в Аре, который не услышал бы, что эффы рода Холо – с изъяном, признают, что раб получил свою свободу не из-за собственных достижений, а по причине непригодности зверя. И торжественно передадут сбежавшего раба в руки к’Хаэля Оргона, как доказательство его позора.

«Не нужно быть пророком, чтобы предсказывать, – говорил его отец, – достаточно уметь размышлять. Но по-настоящему мудрый человек не только предвидит события, но и позволит произойти только тем, которые ему выгодны».

Так всегда и поступал Куголь Аб, во славу своего господина. И сейчас он уже предпринял действия, чтобы враг не смог реализовать свой хитрый план.

Куголь Аб послал в Бурон и другие близлежащие города и поселения лучших помощников, хорошо знающих этого Рохо в лицо, с приказом найти и доставить его обратно. Хорошо бы, конечно, перехватить его живого, чтобы допросить о тех, кто помог ему. Но если это не удастся, то лучше прервать никчемную жизнь этого мальчишки, который и так уже однажды обхитрил собственную смерть. Он не должен ничего рассказать. Чем скорее его найдут, тем лучше для хозяина. Возможно, дело это и останется без нежелательных последствий.

Но это только одна сторона монеты. Одна часть тайны. Вторая – как этим злодеям удалось снять ошейник с живого эффа? Да, они могли быть многочисленными и могущественными, обладать многими ресурсами, могли подкупить нужных людей. Но даже он, Куголь Аб, смотритель в пятом поколении, не знал способа, который позволял бы снять ошейник с живого эффа. Да еще сделать так, чтобы эфф остался смирным, как щенок пса-дворняги.

Куголь Аб слышал о случаях, когда по глупости или в приступе безумия смотрители снимали ошейники с эффов. Это всегда оканчивалось многими смертями. И прежде чем такого зверя убивали, а другим способом утихомирить его уже было нельзя, погибали десятки сильных мужчин. Один эфф, истыканный дюжиной стрел, с копьем в спине, прорвался в хозяйский дом и убил всех рабов и всю семью благородных, прежде чем издох. Об этом событии Куголь Аб не только слышал – он был там через день после произошедшего: был, чтобы убедиться и научиться.

Тайна… Очень великую тайну ему предстояло раскрыть. Ему следовало бы показать Угала Мудрецам в Чатане, но он опасался, что не без помощи этих самых Мудрецов и было провернуто такое необычное дело. Только они знали секреты, не доступные никому больше; только они… Крамольные и недостойные арайца мысли… Да не проклянет его Создатель за них, пока он не раскроет тайну.

Глава 3

Место в караване

Вирд

Безлюдными (было еще слишком рано) улицами Вирд приближался к Северным воротам Бурона, и вскоре перед ним открылась широкая площадь, заполненная людьми, повозками и лошадьми, готовящимися к отбытию. Яркие желтые платки и пояса мелькали тут и там в лучах восходящего солнца.

– Тебе нужно держаться подальше от Фенэ, – напутствовал его Ого накануне, когда они шли узкими переулками нижнего Бурона. Ого в черной с желтым безрукавке, подпоясанной зеленым поясом, высокий и широкоплечий, с яркими рыжими волосами, и Вирд, тоже в новой одежде, добытой другом: черная длинная туника – в ней будет жарковато, но зато никто не примет его за раба (рабы из сельских районов Ары носили светлую одежду из грубого колючего льна), да и ничей родовой цвет он не оскорбит (цвета для благородных значили больше, чем Вирд за пару дней успел разобраться во всем этом), серые просторные штаны, стянутые на щиколотках, повязка на голове от жары и добротные кожаные ботинки на ногах. Они страшно давили, терли и тянули давно отвыкшие от обуви ноги к земле, но Вирд ни за что бы их не снял – он уже не босой раб. За спиной – заплечный мешок, наполненный до отказа, тоже благодаря стараниям Ого. В мешке были припасы на долгий переход, и хоть Ого и надеялся, что Вирду удастся затесаться между наемными слугами госпожи Кох-То и тем обеспечить себе пропитание на все время путешествия, запасы лучше иметь свои собственные, на всякий случай. Кроме провианта в мешке была теплая куртка, подбитые ватой штаны и одеяло. Вирд поначалу считал это лишним грузом, но ставший за год более просвещенным Ого уверил его, что в горах очень холодно, и все мало-мальски разумные люди берут с собой теплые вещи. За пазухой – ошейник эффа.

– Кох-То и Фенэ хоть и едут вместе, – продолжал свои наставления Ого, – но повозки и слуги их будут держаться отдельно. У Фенэ рабы носят зеленые пояса, а вольнонаемные – зеленые платки: кто на шее, кто на голове, а кто на руку повязывает, главное правило – чтобы платок было видно издалека. У госпожи Кох-То пояса и платки желтые. Люди Кох-То будут собираться ближе к Литейной улице, где посудные лавки на площади перед Северными воротами. Тебе нужно будет пристать к ним.

– Легко сказать «пристать»… – пробурчал Вирд; он очень волновался, у него в очередной раз не было никакого плана, он действовал наудачу, и это злило его и пугало – везти ведь не может столько раз подряд: странный случай с эффом, встреча с Ого, да и то, что у Ого оказалось гораздо больше возможностей, чем у любого раба… – Как к ним пристать?

– Скажи, что ты умеешь лечить лошадей, такие всегда пригодятся в дороге, – расплылся в обычной своей улыбке друг.

Вирд фыркнул:

– Но я не умею лечить лошадей!

– Как? – протянул рыжий. – Ты – Повелитель эффов – и не умеешь лечить лошадей?

Вирд стиснул зубы, шутка не казалась ему смешной.

– Тогда скажи, – как ни в чем не бывало продолжал Ого, – что ты умеешь лечить эффов.

Вирд остановился и едва сдержался, чтобы не треснуть по рыжей башке друга.

– Сейчас я тебя вылечу от излишнего веселья! – зашипел он, но затем сам невольно улыбнулся – так всегда с Ого… Кутиец!

Вирд поправил заплечный мешок, который хоть и весил немало, все же не казался привыкшему таскать камни с полей Вирду тяжелым. Он остановился, разглядывая площадь и суетящихся на ней людей. Здесь строения уже не жались так близко друг к другу. У высокого серого здания, кажется, трактира, Вирд заметил широкий выступ и, взобравшись на него, убедился, что отсюда ему прекрасно видно отходящий караван. Вирд уселся, свесив ноги, и стал думать, как быть дальше.

Вначале он хотел наняться носильщиком, но прикинув количество крепких, здоровых рабов, чьи руки, ноги, спины, да и другие части тела были в полном распоряжении госпожи Кох-То, понял, что вряд ли ей понадобится брать с собой еще одного, худосочного на первый взгляд мальчишку для того, чтобы перетаскивать тяжести.

В охранники он тоже не годился… Достаточно один раз взглянуть на группу вооруженных молодцев с каменными лицами, что стоят ближе к воротам, обливаясь потом, в кожаных клепаных кирасах, наручах и шлемах с назатыльниками, для защиты бычьих шей. Среди них трое высоченных чернокожих воинов с длинными, в их рост, луками – утарийские лучники.

Старик Рулк, который не всю свою жизнь провел рабом на господских полях, а успел объехать полмира и многое повидать, говаривал, что если бы император собрал вместе пять сотен утарийских лучников и двенадцать сотен кутийцев, то всех остальных солдат армии можно разогнать, потому что такая армия была бы непобедима. Вирд, тогда еще Рохо, не брался судить, правда это или нет. Ему далеко не то что до утарийца, даже до простого наемника… Вот Ого со своим шрамом и раздавшимися вширь за последний год плечами – он запросто сошел бы за охранника каравана.

Вирд вздохнул: уже четверть часа пролетела, скоро караван отправится, а у него ни одной стоящей идеи в голове…

Разглядывая рабов и слуг, которые переговаривались друг с другом, кричащих ослов и фыркающих лошадей, он невольно наткнулся взглядом на заметную в толпе фигуру, появившуюся среди бурлящей людской массы. Стройный человек, невысокий, с длинными, странного пепельного цвета волосами, выглядывающими из-под очень широкополой шляпы, стоял, озираясь. На его спине висел мешок в два раза больше, чем у самого Вирда, по бокам слева и справа, и даже спереди свисали разные непонятной формы сумки и котомки: он был обвешан поклажей, как вьючная лошадь. А если бы не эти тюки, его можно было бы принять за благородного по походке и манере держаться.

Незнакомец спросил что-то у ближайшего к нему раба: тот, склонившись в поклоне, односложно отвечал на его вопросы. Затем человек направился к группе охранников, и те, видно узнав его или определив, кто он такой, возбужденно залопотали; он что-то спрашивал и у них тоже, и они громко отвечали ему, маша руками и показывая то и дело в сторону центра Бурона. Наконец голоса и хохот охранников стихли, незнакомец повернулся и направился прямо к Вирду. А юноша перепуганно таращился на незнакомца, пока тот шел, пока неторопливо усаживался на выступ рядом с ним, и только тогда сообразил, что незнакомец шел не к нему, просто это место, где сидит Вирд, самое лучшее для спокойного обзора отходящего каравана, за что и сам он его выбрал.

Юноша хорошо рассмотрел человека и теперь отвернулся, обдумывая то, что увидел. Он был светлокож: на фоне смуглых и загорелых южан – свободных и рабов, Вирд и сам отличался белой кожей, но успел давно загореть на хозяйских полях. На незнакомце была туника из блестящей ткани с яркими рисунками. То тут, то там из-под очередной сумки выглядывали искусно изображенные сидящие на витых ветвях птицы с желтыми, красными, синими и зелеными перьями, причудливой формы хохолками и хвостами.

Тюки и сумки не казались тяжелыми, просто неудобными. Он не слишком юн, но и стареть еще не начал. У него были черные, казавшиеся еще более темными из-за бледной кожи и светлых волос большие глаза с чуть приподнятыми вверх внешними уголками, ровно очерченный нос, острый подбородок, узкие кисти рук и длинные пальцы.

Незнакомец снял шляпу и принялся обмахиваться ею, как веером – в городе уже становилось жарко. Он посидел молча рядом с Вирдом пару минут, а затем произнес, будто бы ни к кому и не обращаясь:

– В этом диком городе трудно быть самому по себе.

Вирд сморгнул: ничего о том, что Бурон – дикий город, он не знал, но что трудно быть самому по себе – с этим был согласен.

Человек обернулся к нему и, протягивая правую руку, сказал:

– Гани Наэль!

Вирд, недоумевая, уставился на протянутую руку, в нем сражались противоречия: он совершенно не знал, как нужно себя вести, и при этом понимал, что нельзя вести себя как обычно, как рабу.

Человек, заметив смущение Вирда, рассмеялся приятным тихим смехом:

– Я – Гани Наэль. В Аре так не принято знакомиться… Это тарийский обычай. Просто пожми мою руку и скажи, как зовут тебя.

– Вирд, – быстро ответил он, словно отбивая удар, и судорожно сжал протянутую ладонь незнакомца.

– Этот караван идет в Город Семи Огней, – протянул Гани Наэль, – на мою родину.

– Ты оттуда, господин? – спросил Вирд.

Гани Наэль бросил быстрый оценивающий взгляд на него, что-то прикидывая для себя.

– Ты ведь свободный?

– Да! – На этот раз юноша ответил еще быстрее.

– Кто хозяин этих людей? – Гани Наэль кивнул в сторону повозок.

– Не хозяин, а хозяйка – к’Хаиль Кох-То.

– Значит, те громилы, – он показал на охранников, и один из них – одноглазый, но, видно, все равно очень уж глазастый – помахал ему рукой, – не соврали мне?

– Нет, не соврали, – ответил Вирд и тут же добавил: – Я могу понести ваши мешки и сумки.

Гани Наэль ухмыльнулся:

– Мешки можешь, а вот сумки с инструментами я тебе не доверю. И не обижайся, я их никому не доверяю. А почему это ты вдруг вызываешься нести что-то для меня?

– Но ты же пойдешь с караваном? – Вирд засомневался, не слишком ли поспешно он предложил службу незнакомцу. Мог ли тот быть посланником Оргона?

– Надеюсь, что пойду… – тихо сказал он. – Ты ведь говоришь, хозяйка? А еще не одна женщина не отвергла моих услуг, особенно здесь, на юге.

Вирд непонимающе таращился на него, а Наэль, который все примечал, оскалился и продолжил:

– Музыка, парень! Все дамы любят музыку и песни.

Воцарилось молчание, затянувшееся на несколько долгих минут.

– Ты музыкант! – наконец понял Вирд, сложив в голове нелегкую для бывшего раба, который очень-очень мало знал о мире, головоломку. Вирд был сообразительным, и многие вещи понимал лучше и быстрее окружающих, но здесь, в Буроне, он словно слепой щенок, который вообще не знает, что происходит вокруг. Чтобы прийти хоть к каким-нибудь выводам, ему приходилось вытаскивать из памяти любые зацепки: разговоры рабынь на кухне хозяина, истории Рулка, обрывки болтовни Ого, увиденное и услышанное на улицах и в тавернах за прошедшие четыре дня, а больше у него ничего не было.

– А ты сообразительный парень! – насмехался Гани Наэль, видно, приняв его за полного дурачка.

Многие хозяева обучали игре на инструментах рабов, которые всегда были под рукой. Но раб не споет новой песни и не сыграет новомодной мелодии, пришедшей откуда-то из-за гор. Поэтому музыканта – настоящего свободного музыканта, да еще и урожденного Тарии – благородные рады были видеть в своих домах.

Вирд знал, что женщинам нравится музыка. Тогда, когда они с Ого сочинили песню для Михель, Ого пел, а Вирд (еще Рохо) музицировал на небольшой свирели, которую вырезал для него тот же старик Рулк, а мама Ого научила играть.

– Я могу играть только на свирели, – просто так сказал Вирд, но, видно, заинтересовал собеседника.

Правая бровь Гани, темная, несмотря на пепельную шевелюру, недоверчиво поползла вверх.

Он принялся рыться в одной из своих сумок и вскоре извлек на свет длинную, сверкающую серебром и похожую по форме на деревянную свирель Вирда трубочку.

– Ну-ка… – Гани Наэль протянул ее юноше.

На свирели Вирд играл неплохо, он хорошо запоминал мелодии, да и сам сочинял частенько. Но этот инструмент был мало ему знаком. Он сосредоточился, зажмурился и поднес штуку к губам, нащупывая отверстия пальцами. И, на удивление и самого Вирда и его нового знакомца, извлек из трубочки чудесные звуки музыки, той самой песни, которую они сочинили для Михель. Вирд играл с упоением, казалось, что его усталость, тревоги и опасения вылетают с воздухом и звуками музыки через эту трубочку, растворяясь под утренними лучами южного солнца. Он увлекся, он забылся, он потерялся в высоких мелодичных звуках…

Когда мелодия закончилась и Вирд открыл глаза, все вокруг таращились на него, а Гани Наэль громко хлопал ладонями друг о друга и хитро улыбался.

– Пожалуй, ты можешь понести мои мешки, – сказал он.

Вирд не ответил, он весь сжался под многочисленными взглядами. Кто-то из этих людей мог узнать его. Здесь мог оказаться человек Оргона. Его могла увидеть к’Хаиль Фенэ. Страхи и тревоги мигом вернулись. Но, видимо, ему опять повезло: Вирд нашел свое место в караване.

К’Хаиль Кох-То появилась час спустя в высоком паланкине, который несли шестеро рабов. Госпожа ослепляла – высокая дородная черноволосая и черноглазая смуглая женщина с пышным бюстом и еще более пышными бедрами, в роскошных одеждах из расшитой золотой нитью голубой блестящей ткани, с причудливым головным убором в виде обвивающей голову кобры, с широким золотым ожерельем, тут и там поблескивающим красными и желтыми камнями. Она была похожа не просто на благородную даму – на кого-то выше, могущественнее; Вирд почувствовал себя ничтожеством рядом с этой женщиной из другого мира, в котором он – бывший раб – был чужаком. Кох-То неспешно покинула паланкин и направилась к крытой повозке из красного дерева, украшенной вычурной резьбой. Ткань балдахина была ярко-желтой, и красная кобра, венчающая голову к’Хаиль, смотрелась на этом фоне, словно воплощение арайского знамени.

Гордо поднятая голова чуть повернулась, когда взгляд госпожи зацепился за склонившегося в вежливом (но не раболепном) поклоне музыканта. Кох-То поняла, что этот человек чем-то выделяется из толпы, и остановилась.

Гани Наэль выпрямился и улыбнулся. Он стоял наготове с изящной работы музыкальным орудием в руках, неизвестным Вирду. Гани провел длинными пальцами по струнам, извлекая чарующие звуки, и одновременно заговорил:

– К’Хаиль Кох-То! Не позволите ли вы, о прекрасная, сопровождать вас в этом путешествии? Может быть, мне, скромному музыканту, удастся скрасить ваши долгие жаркие дни в Диких землях и длинные холодные вечера в горах Сиодар. Или, может, мне, недостойному уроженцу южной Тарии, удастся развлечь вас беседой об обычаях моей страны, куда вы держите путь. Я могу услаждать ваш слух игрой на лютне, арфе и флейте, пением и рассказами, я знаю сотни сказаний, рожденных еще до возвышения Хребта Дракона, еще до того, как разлилось Горное море. Знаю я и новые легенды: о водопаде Дев, который мы сможем лицезреть, преодолев перевал Майет, о Диких землях и о рощах Ухта, что между двух озер, и о самом Городе Семи Огней я знаю немало историй, которые могут пленить ваш слух. – Мягкий бархатистый голос Гани Наэля завораживал, и хотя он только говорил под музыку, его речь была похожа на пение. – А если я опостылею вам, то мой ученик, – он небрежно кивнул в сторону Вирда, – сможет сыграть для вас на свирели простую и незамысловатую сельскую мелодию.

Кох-То поджала губы, разглядывая Вирда, но затем улыбнулась Наэлю и взмахнула холеной, унизанной перстнями рукой.

– Я буду рада слушать твои истории и игру, музыкант. Можешь остаться. Я повелю накрывать стол и для тебя во время каждой моей трапезы. Как твое имя?

– Я Мастер Музыкант Гани Наэль! – гордо ответствовал тот. – А это Вирд – мой ученик.

Кох-То еще раз внимательно, но уже не так презрительно воззрилась на Вирда, и тот почувствовал себя почти так же, как когда его догнал эфф.

– Он, как я вижу, тоже уроженец Тарии, – сделала безапелляционный вывод госпожа, основываясь на только ей известных соображениях.

Гани Наэль только кивнул, продолжая играть. А Кох-То неспешно пошла-поплыла дальше к своей повозке, где двое крепких мускулистых рабов помогли ей, шурша шелками, подняться и усесться на багряных подушках под балдахином.

К’Хаиль Кох-То распорядилась, чтобы для ее нового музыканта и его ученика освободили повозку, и пятеро приближенных к хозяйке холеных рабынь, рассчитывавших, по-видимому, с комфортом провести это путешествие, быстро собрали свои пожитки (довольно многочисленные для невольниц) и рассеялись меж лагерного люда, ища для себя нового места.

Повозка была крытой, не очень большой, но для двоих места более чем достаточно, по краям друг против друга прибиты широкие лавки-сиденья, скрытые под коврами и подушками. Легкий ветерок, прогуливающийся под балдахином при движении, делал жару не такой уж невыносимой.

Музыкант, судя по всему, на меньшее и не рассчитывал, а для Вирда ехать в такой повозке – неслыханная роскошь, он ведь думал, что придется идти весь путь до Города Семи Огней пешком.

Гани Наэль бросил свой мешок на днище повозки, аккуратно снял тюки с инструментами и сложил их под лавкой, только одну холщовую сумку, висевшую у него через плечо, снимать не стал. Он развалился на сиденье, подложив под голову несколько небольших подушек, и пристроил длинные ноги на бортике повозки.

Вирд же сел на самый краешек лавки, отодвинув в сторону красивую красную подушечку – боялся испортить ее своей пятой точкой, и застыл как изваяние, даже не снимая с плеча мешок.

Он так и сидел, пока они выезжали из Бурона, пока тряслись по извилистому Северному тракту и, даже подпрыгивая на кочках и ямах, умудрялся, приземлившись, принять ту же застывшую позу, чем вызывал недоуменные взгляды Наэля. Но тот ничего не сказал, лишь поднял правую бровь и хмыкнул несколько раз, затем закрыл глаза и, видимо, задремал, положив руку на холщовую сумку, с которой не расставался.

Вирд сидел и обдумывал произошедшее. Он был напряжен и испуган, но расслабиться не мог. Он не знал, повезло ли ему на этот раз или наоборот. Да, он получил место в караване, пропитание на время всего пути, ему не нужно было бить ноги о дорожные камни… Но не слишком ли много внимания он привлек к себе? Столько людей смотрели на него, когда он играл на той штуке, которую Гани Наэль назвал потом флейтой, когда он стоял возле музыканта, разговаривающего с госпожой Кох-То, когда они с Наэлем устраивались в повозке, следующей сразу за повозкой госпожи?..

Наэль назвал его учеником и представил госпоже Кох-То, а та наверняка захочет похвастаться музыкантами из Тарии перед госпожой Фенэ. Что будет, если к’Хаиль Фенэ узнает его? Что, если к’Хаиль Кох-То узнает, что он не уроженец Тарии, а сбежавший арайский раб? Что, если ему придется играть перед ними на флейте? Что, если к’Хаиль Кох-То будет смотреть на него так, как к’Хаиль Фенэ на рынке?

Вирд почувствовал прилив крови к щекам и потряс головой. Нет, он не должен думать такое о благородной…

Ого сказал бы, что он слишком много беспокоится. Да Вирд и сам это понимал, только не мог расслабиться. События – необъяснимые, бурные, неожиданные – затягивали его в свой неистовый водоворот, и Вирд изо всех сил барахтался в этой воронке, потому что не привык полагаться на удачу.

Его сердце бешено колотилось, а разум строил различные предположения, одно страшнее другого. Он думал о Куголе Абе, который ищет его в городе и идет по следу, как эфф. Он думал о госпоже Фенэ, которая сразу же узнает его лицо, едва увидев. Он думал о многочисленных шпионах Оргона, кто-то из которых мог затесаться между слугами в караване и выслеживать его. Думал о к’Хаиль Кох-То, которая разъярится, словно горная кошка, едва узнает, что он никакой не тариец. Думал о том, что его могут убить ночью подосланные убийцы, могут казнить за ложь благородным, могут просто оставить умирать в Диких землях, не позволив следовать за караваном, могут бросить замерзать в горах, но самое страшное – могут вернуть в рабство.

Вирд измотал и истощил себя этими мыслями, в висках стучала кровь, уши горели, ладони покрылись холодным потом, тело занемело от напряженной позы. Ему хотелось вскочить и закричать во все горло, но он не мог…

Гани Наэль

Гани Наэль задремал под мерный перестук колес. Кох-То, несомненно, очень скоро пригласит его в свою повозку и потребует ее развлекать – знал он ненасытную жажду этих к’Хаиль к песням и историям, поэтому должен хорошенько отдохнуть. Он, как солдат, привык использовать каждый удобный случай и каждую свободную минуту для сна и восстановления сил.

Он возвращался домой… Когда год назад Гани решился отправиться в Ару, то очень надеялся, что ему будет сопутствовать удача. Но такого успеха он не ожидал. Ара – золотое дно для подобных ему. Здесь у Наэля было огромное преимущество, которое отсутствует для него в Тарии – он чужеземец для арайцев, житель далекой и могучей державы, интересной, полной новостей и модных веяний. Здесь каждый благородный дом с радостью и гордостью принимал у себя тарийского музыканта; более того – настоящего Мастера Музыканта из знаменитого Пятилистника, играющего на пяти разных инструментах и знающего сотни и сотни сказаний в стихах и в прозе.

Гани объехал почти всю Восточную и Центральную провинции, посетил столицу Ары – Чатан. Побывал в двенадцати благородных домах. И заработал очень неплохо. Золото и драгоценные камни исправно перекочевывали из сокровищниц богатых рабовладельцев в его холщовую сумку, которая сейчас давила ему бок и грела душу. И ни одной монеты он не потратил на еду или питье, на крышу над головой или переезд из одного места в другое. Арайцы были более чем гостеприимны. Особенно арайки…

Империя вела бесконечную войну, их мужчины – главы великих домов, постоянно отсутствовали дома в связи с этим обстоятельством. А благородные хозяйки – вдовы или просто скучающие женщины, заботились о Гани лучше, чем его родная мама.

Он ел так, что весь этот год боялся растолстеть, хотя тут на юге худосочный мужчина или недостаточно пышная женщина никак не могли называться красивыми – и дамы изо всех сил пытались его откормить, чтобы он привлекал взоры и сердца не только прелестным голосом и чарующей музыкой, но и фигурой.

Он спал на лучших перинах. И пил лучшее южное вино. Единственная настоящая трудность, с которой ему пришлось столкнуться в Аре, – это отъезд из очередного принявшего его благородного дома. Каждый раз хозяйки пускались на всяческие ухищрения, чтобы его задержать, устраивали истерики, соблазняли посулами награды, и не только посулами… золотом, и не только золотом… ласковыми словами, и не только словами… Одна даже обещала подарить ему две сотни рабов, если он останется, а другая возжелала выйти за него замуж.

Гани Наэль собрал свой первый и весьма обильный урожай в Аре. Теперь он возвращается домой. Конечно, глупо было бы не отправиться на юг в следующем году и вновь не улучшить свое благосостояние. Так он, дай-то Мастер Судеб, соберет достаточную сумму, чтобы купить земли даже в окрестностях Города Семи Огней.

А может, действительно, жениться на какой-нибудь арайской вдове и навсегда забыть, что такое заботы? Быть окруженным рабами и рабынями, исполняющими любую твою прихоть… Но нет, никакой тариец не сможет навсегда забыть свой дом. В Тарии говорят, что Семь Огней приманят уехавшего тарийца обратно, как мотылька – свет. Даже песня такая есть… И сейчас, по-видимому, время ее петь.

Наэль открыл глаза и окинул удивленным взглядом сидевшего напротив в той же напряженной неподвижной позе юношу.

«Вирд – так, кажется, его зовут?» Стройный, высокий, с приятным лицом, правильными чертами лица. Темные волосы, зеленые глаза, слишком уж пытливые и пронзительные. Гибкий, как кошка, и довольно выносливый, судя по тому, как сохраняет одну и ту же позу уже пару часов кряду. Не лишен таланта, что доказал, взяв в руки флейту, которую увидел первый раз в жизни. Вначале он показался Гани дурачком – не понимал очевидных вещей, постоянно дергался и перепуганно таращился, но потом Наэль засомневался – такого серьезного задумчивого взгляда у дурака быть не может.

Парень что-то скрывает или пришел в Ару из какой-нибудь другой страны и не знаком со здешними порядками, вот и шарахается.

Нельзя пока допускать его к госпоже Кох-То, еще натворит каких-нибудь глупостей… Она приняла его за тарийца, и в самом деле, этот Вирд похож на уроженца центральной Тарии больше, чем сам Гани – междуморец с примечательной внешностью. Но тарийских обычаев он не знает, да и акцент у него южный. А если Кох-То взбредет в голову расспрашивать парня о Городе Огней и он ничего не сможет ответить, стыдно будет ему – Гани. Ну ничего, он привык справляться сам. А из парня действительно может выйти неплохой ученик… если он не превратился, конечно, в изваяние за то время, что сидит не двигаясь! Нужно что-то с этим делать.

– Эй, Вирд! – окликнул он юношу.

Тот резко повернулся и посмотрел на Гани так, что его прошиб пот.

– Вирд, – успокаивающе продолжил Наэль, – сними мешок и приляг. А я посторожу, – насмешливо добавил он.

– Да, господин Гани Наэль, – ответил Вирд, послушно снимая мешок и запихивая его под лавку.

– Называй меня Мастер, ты ведь мой ученик.

– Да, Мастер, – вновь сдержанно ответил юноша.

Вирд

Было раннее утро пятого дня с начала их путешествия. Караван достиг границ Ары. За безлесными холмами начинались Дикие земли – пустые каменистые безводные просторы предгорья. Чуть дальше на юго-западе сбегала с гор бурная река Лао, которая извивающейся лентой с запада на восток пересекала Дикие земли, всю Ару и впадала в Горное море. Это Вирду рассказал Мастер Гани Наэль, показывая развернутый пергамент, на котором ломаными линиями были обозначены границы стран, выпирающими треугольниками – горы, заштрихованными полями – моря, изображением маленьких деревьев – леса, чернильными лентами – реки и жирными точками – города. Наэль называл это картой. И Вирд, как зачарованный, готов был часами глазеть на нее, словно он – огромная птица, рассматривающая землю сверху из-под самых облаков. На карте можно было одновременно увидеть и Тарию, и Ару, и Утарис, и Горное море, и даже всю гряду Сиодар… Великая Тария казалась огромным зверем с открытой пастью, с горами вместо зубов, поглощающим Ару, Доржену и Горное море. Мастер Гани сказал, что такими картами пользуются все путешественники, и он не исключение.

Дикие земли, как поведал Вирду тот же Мастер Музыкант, и как раньше слышал юноша от старика Рулка, не были заселены, но здесь, особенно на пути к перевалу Майет, промышляли разбойники. Император время от времени посылал войска для того, чтобы с такими разбойниками разделаться. Их уничтожали, но спустя какое-то время они вновь появлялись, как мухи, слетающиеся к гнилому мясу.

В этот сезон Дикие земли считались безопасными, так как специальные отряды императора прошли здесь со своей очищающей миссией только месяц назад. Но несмотря даже на это обстоятельство, которое не могло не радовать, путешествие по Диким землям все равно было не из приятных: страшная жара, каменистая почва, отсутствие воды, голодные свирепые львы и медведи.

Неудивительно, что к’Хаиль Кох-То и к’Хаиль Фенэ решили отдохнуть один день на границе Ары у небольшого, бьющего из-под земли веселым потоком родника Ми – обычная стоянка всех путешествующих этим путем в Тарию и обратно. В день этот следовало возносить молитвы Создателю и просить для себя удачной дороги.

Едва забрезжил рассвет, Вирд покинул место, где спал, растянувшись на добытом Ого одеяле и подложив свой мешок под голову, и побрел в дальнему концу лагеря.

Здесь было безлюдно, первые рабы только начали просыпаться, чтобы приготовить завтрак. Огромное красное солнце всходило над оставшейся позади Арой.

Вирд присел на большой камень – один из многих, что вросли тут и там в землю, создавая непривычный унылый пейзаж, и расчехлил флейту. Мастер Гани Наэль требовал, чтобы его ученик упражнялся с флейтой ежедневно, разучивая мелодии, которые сам Гани ему показал. За пять дней Вирд выучил уже три песенки, незамысловатые и веселые. Он запоминал мелодию, лишь однажды услышав ее, но к флейте еще не привык достаточно для того, чтобы извлекать только безупречные звуки, – отличия от хорошо знакомой деревянной свирели все же имелись. Особенно трудно было играть на ходу, подпрыгивая в повозке. Он частенько выходил и, убедившись, что экипаж госпожи Фенэ где-то далеко и она его не увидит, шел пешком, наигрывая показанные Мастером мелодии, чем очень радовал пеших или ехавших в повозках рядом рабов и слуг.

Мастер Гани Наэль все больше времени проводил с госпожой Кох-То и присоединившейся к ней госпожой Фенэ. Теперь обе к’Хаиль ехали вместе – так им было веселей, а следующие за хозяйками рабы и повозки с припасами чередовались: один день впереди ехала группа с желтыми поясами и платками, другой – ближе к благородным оказывались зеленые, а желтые замыкали шествие.

На стоянке по какому-то, видимо, давнему уговору, люди к’Хаиль Фенэ располагались с западной части, а к’Хаиль Кох-То – с восточной: обширные просторы пока что позволяли. Для самих же благородных ставили их роскошные шатры в центре лагеря. Вирд с Наэлем ночевали около повозки. Музыкант, нимало не стесняясь, использовал многочисленные ковры и подушки, любезно предоставленные ему Кох-То, чтобы спать со всеми удобствами, а Вирд довольствовался одним одеялом – для него и это роскошь…

Днем Наэль ехал в господском экипаже, и оттуда доносились звуки музыки и смех – видно, ему не составляло труда играть и петь, несмотря на тряску. Вечером он переходил в один из шатров, и вновь слышалось пение, игра на лютне или флейте, одобрительные женские возгласы.

Вирда он с собой не брал, чему тот был несказанно рад. Но возвращаясь поздно ночью к своей повозке, Гани Наэль строго спрашивал, что его ученик делал целый день, и требовал исполнить для него мелодии, которые тот выучил. Затем Наэль поправлял ошибки Вирда, ставил в правильную позицию его непослушные пальцы и давал задание на следующий день. Все утро Мастер Музыкант обычно сладко спал, просыпаясь лишь чтобы позавтракать, а ближе к обеду отправлялся к дамам. Вирд же использовал утро для репетиций. В это время его не трясло, ему не нужно было играть на ходу и зрителей-слушателей, к которым он так и не привык до сих пор, было очень мало.

Все пять дней путешествия были похожи один на другой, словно близнецы, но не этот… сегодня не будет тряски, целый день Вирду предстоит слоняться в одиночестве по лагерю, избегая Фенэ, которая может его узнать. Эта задержка тревожила его – ведь кто скажет, не напал ли уже Оргон на его след? Скорей бы покинуть Ару!

Вирд закрыл глаза, вспоминая, в какую позицию нужно ставить пальцы – Мастер очень злился, когда Вирд делал это неправильно, хотя разницы ученик так и не понял. Юноша поднес флейту к губам и заиграл: вначале мелодию, которую должен был выучить по требованию Гани Наэля, затем другую и третью, тоже из показанных Мастером. Потом припомнил пару песен, которые услышал из шатра дам, случайно оказавшись достаточно близко.

Когда Вирд играл, на душе его становилось легче, хотя мелодии Мастера Наэля, при всем к нему уважении, не давали той радости и покоя, как его собственные мелодии. Сейчас было время, когда Вирд мог поиграть просто для себя, как тогда, когда забывал обо всем на свете, музицируя на деревянной свирели, под Деревом Размышлений.

Мелодия, странная, но прекрасная, та, которую он никогда раньше не слышал, полилась из его инструмента невидимым кружевом. Опасения, волнения и страхи сразу же сделали шаг назад, отступая, убегая от этих звуков. Вирду было хорошо, так хорошо, как будто он ел после долгого изматывающего голода, пил, измучившись жаждой, окунался в прохладную воду в конце тяжелого жаркого дня, как будто бежал с ветром по зеленому цветущему полю и летел в облаках с птицами.

Когда он услышал рядом голоса к’Хаиль Фенэ и Ого, почему-то оказавшихся здесь в такую рань и подошедших к нему незаметно, то не перестал играть и даже не вздрогнул, хотя его тревоги мигом запульсировали где-то у сердца. Вирд открыл глаза и слегка наклонил голову в приветствии, не отнимая флейты от губ. Конечно, ему следовало вскочить и упасть на колени, но он не сделал этого – его тело сковал ужас, а потом вместе с непрекращающейся мелодией пришло безразличие к тому, что сделает к’Хаиль Фенэ, когда узнает его.

– Это ученик мастера Наэля? – сказала она, обращаясь к Ого.

– Похоже, да, – ответил тот, поморщившись от произошедшего казуса, когда к’Хаиль не видела его, внимательно разглядывая Вирда.

– Он очень напоминает мне твоего приятеля с рынка. Рохо? Так, кажется, его зовут? – сказала она наконец роковые слова. Узнала.

Ого взглянул на нее с чистым недоумением на физиономии.

– Одно лицо, к’Хаиль! – воскликнул он и, обернувшись к Вирду так, чтобы его не видела Фенэ, но зато хорошо видел ученик музыканта, выпучил, а затем закатил глаза, поджал губы и сдвинул брови, все его гримасы говорили: «Как ты мог так влипнуть? Вот же тебя угораздило! Я, конечно, сделаю, что смогу, но за результат не ручаюсь». – Затем он вновь обернулся к хозяйке и опять стал само удивление и непонимание. – Если бы я точно не знал, что мой друг Рохо отправился назад к к’Хаэлю Оргону и понес пирог с персиками для моей золотой мамочки, я бы зуб отдал, сожри меня эфф, что это и есть он! Да только Рохо не умел вот так ловко играть на этой штуке, что у него в руках. – Ого указал на флейту.

К’Хаиль Фенэ отвернулась и неспешно пошла прочь, а вместе с ней и Ого, который еще пару раз успел обернуться и скривить Вирду рожу. Вирд закрыл глаза и окунулся в музыку.

– Мастер Наэль сказал, что его зовут Вирд, и он из Тарии, – заметил Ого, и госпожа мягко отозвалась:

– Я помню это.

– У того мальчика на рынке, – произнесла она после некоторого молчания, – тоже было не арайское лицо, я хорошо его рассмотрела. Да и на жителя Утариса, Чифры или Микая он не похож, и уж тем более не кутиец. – На последнем слове голос ее сделался чуть насмешливым и нежным. – Откуда он родом, твой Рохо?

– Не знаю, – протянул Ого, – не знаю… Он сам не знал. Ему было лет семь, когда он появился у к’Хаэля Оргона, и он ничего не помнил, даже как его зовут.

– Странные вещи творятся на свете, – тихо сказала госпожа, скорее сама для себя, чем для Ого. – Кто бы он ни был, но играет он, как бог.

Вирд на мгновение вновь открыл глаза и удивился, увидев, что к’Хаиль Фенэ с Ого отошли уже дальше чем на сто шагов, а он четко слышит их голоса, будто они говорят прямо над ним. Вирд продолжал играть, а голоса госпожи и раба утратили свою четкость, словно испугавшись осознания им этого странного факта, и растворились в гаме лагеря.

Вирд набрал полную грудь воздуха. Мелодия – удивительная, чистая, которую он никогда и ни от кого раньше не слышал, продолжала литься прямо из глубины сердца. Тревожные мысли, его боль и страх отдалялись, гонимые потоками музыки, становились прозрачнее воздуха и развеивались где-то вдали. Мысли и планы не толпились в его голове, как обычно, вместо этого внутри, где-то близ солнечного сплетения, клубились разноцветными всполохами эмоции; они обвивали тот странный сжатый узел, который развязался тогда с эффом. Клубок этот набухал и пульсировал, впитывал эмоции, как хлопок впитывает влагу, и раскрывался как бутон, разливался как река. Нити этого узла вплетались в его музыку и парили в воздухе. С закрытыми глазами он видел, как вокруг его флейты танцуют светящиеся разноцветные лучи, переплетенные в замысловатом узоре. Нити сплетались в очертания предметов, животных, растений и людей, полыхали переливами всех цветов радуги, перетекали жидким золотом из одного образа в другой, тонули в серебряном море, что разлилось вокруг.

Темп мелодии нарастал, пальцы Вирда двигались сами по себе так быстро, что невозможно было за ними проследить. Он и думать забыл о правильной постановке рук. Ничего сейчас не было важным, только те нити, музыка, радость и чувство свободы, переполняющее его.

Прекрасная целостная картина сплеталась из живых нитей. Он уже видел далекие башни, подпирающие небо, сад, утопающий в цветах, смеющихся детей, танцующих среди деревьев, покрытых золотыми цветами. Он видел мирные красивые дома и счастливых людей в этих домах, видел огромные комнаты, заполненные книгами до самого потолка, юношей, поющих гимн среди высоких мраморных стен. Многие возникающие перед ним образы не находили названий в его небогатом лексиконе, некоторые не поддавались описанию вовсе…

Образы постепенно тускнели, таяли, рассеивались на ветру, от нитей остались только серебряные искорки, затухающие в темноте: мелодия подходила к завершению.

Наконец Вирд остановился и, тяжело дыша, отнял флейту от губ. Его руки затряслись, едва не выронив инструмент, и он почувствовал такую слабость, что упал бы, если б не сидел.

– Как называется эта мелодия? – послышался тихий голос Гани Наэля.

Вирд очнулся, огляделся вокруг: мастер Наэль, подперев голову руками, сидел прямо перед ним на земле, вернее – на подушке из повозки.

Все камни, которые выступали из земли то тут, то там, были заняты людьми с желтыми и зелеными платками. Вокруг стояли сбившиеся в кучки рабы. Чуть в стороне, не очень близко, но и не далеко, появились два походных кресла, на которых восседали к’Хаиль Фенэ и к’Хаиль Кох-То, рядом с креслом Фенэ, скрестив ноги, на земле сидел Ого. Все молча смотрели на Вирда.

– Так как она называется? – повторил Гани.

Вирд вздрогнул и ответил тихо и правдиво:

– Я не знаю…

– Ничего, я придумаю название… – Мастер Наэль легко встал, подхватив свою подушечку, и пошел прочь, бормоча: – Дорого бы я дал, чтобы узнать, из какой ты страны… Где сочиняют такую музыку? Если он и из лютни или арфы извлечет подобные звуки, то клянусь, убей меня огонь, я сам буду у него учиться…

Глава 4

Охота

Куголь Аб

Раб Рохо объявился в Буроне. Он вошел через Северные ворота на пятый день после побега. Назвался не своим именем, но имя к’Хаэля упомянул верное. Впрочем, даже если бы он представился как раб другого господина или как свободный, то все равно его не трудно было отыскать – стража узнала его по описаниям. Хорошая память – кормилица любого привратника.

Когда Куголю Абу доложили об этом, он несказанно обрадовался, но ненадолго. Рохо растворился в городе. И Куголь Аб все больше и больше убеждался, что раб действует под покровительством могущественных друзей. Он ведь должен был что-то есть, где-то спать; не имея ни крова, ни пропитания, раб стал бы искать работу, или просить милостыню, или воровать. А все эти его действия дали бы зацепку Куголю Абу. Но раз сбежавший ничего не предпринимал, то это значит, что кто-то дал ему и еду и пристанище.

Раб также не спешил хвастаться ошейником или заявлять о своих правах. А значит, хитрый противник Куголя Аба и его к’Хаэля выжидал. Это было плохо для смотрителя, ведь противник знал, чего он ждет, а Куголь Аб – нет.

Как и предполагал Аб, поиски среди буронских нищих ничего не дали, как и расспросы рыночных торговцев. Несколько людей Куголя днем и ночью дежурили в самых захудалых тавернах, где мог появиться Рохо. Но дни проходили за днями, а поиски не давали никаких результатов.

Его люди были слишком медлительными; да, они верные и надежные слуги, отличные следопыты, которые найдут любого в лесу или в горах, но здесь, в городских стенах, нужны другие навыки. А ведь мальчишке помогал кто-то из знатоков городской жизни…

Когда пошла вторая неделя бесплодных поисков, Куголь Аб решился обратиться к городским мастерам. Сегодня в таверне «Великий Змей» он сидел над чашей вина и ожидал встречи с человеком из гильдии ловцов – охотников за людьми, или, как они себя называли – Куголь Аб поморщился – городскими эффами. Странно было ему – старшему потомственному смотрителю, встречаться с людьми, называющими себя животными, да еще и по делу, в котором сплоховал настоящий эфф.

Невысокий человек в серой, ничем не примечательной одежде появился как из ниоткуда и уселся напротив, сразу принявшись потягивать вино из второй, приготовленной заранее для него кружки.

– Чего хочет добрый господин от городских эффов? – спросил он.

– Мне нужно найти кое-кого. Он украл одну вещь у моего к’Хаэля, – ответил Куголь Аб.

– Раб или свободный? – спросил серый человек. Иной раз к этим городским эффам обращались, чтобы найти раба, если хотели получить своего невольника живым, а не просто его голову. Но такое случалось редко, чаще к их услугам прибегали, когда требовалось добыть голову свободного.

– Свободный, но может выдавать себя за раба, – ответил Куголь Аб; незачем этим охотникам знать, что Рохо – беглец, прихвативший с собой ошейник.

Собеседник недоверчиво посмотрел на Аба и заметил:

– Обычно наоборот.

Затем Куголь Аб еще долго выслушивал похвалы серого человека самому себе и собратьям по ремеслу, описание всех достоинств и преимуществ городских эффов, уверения, что плата за их услуги самая низкая и даже ниже, чем за услуги настоящих эффов, притом что настоящие эффы действуют намного грубее – при этих словах Куголь Аб побагровел от негодования, но сдержался.

Аб не любил долгих разговоров, он предпочитал решать дела быстро и сразу обозначить, кто и что должен исполнить и какую плату получить. Серый человек утомил его, и он чуть было не отказался от его услуг, но все же не отказался, о чем в дальнейшем не пожалел.

Действительно, «городские эффы» обладали некоторыми преимуществами, они распространили описание Рохо во всех тавернах, среди всех нищих, воров и прочего сброда. И, спустя всего три дня, объявился человек, видевший Рохо, или кого-то похожего, на рыночной площади как раз в тот день, когда раб вошел в Бурон.

Мерзкий, грязный и бесчестный маленький человечек с алчными прищуренными бегающими глазками, неприятным, срывающимся на писк голосом описал внешность Рохо – надо сказать, довольно точно описал. Мальчишка был в той же одежде, в которой сбежал, босой, с неровно обрезанными волосами. Человечек сказал, что предложил было ему помощь, но затем понял, что этот раб не тот, за кого себя выдает (вернее, понял, что у раба нет ни гроша), и оставил его. Несмотря на то что человечек ничего больше не знал, он затребовал непомерную цену за сведения.

Аб отсчитал ему ровно столько, сколько тот просил, но ему было так неприятно, будто он подкармливал крысу.

И вновь – тупик. С того первого дня, как Рохо видели сразу в двух местах: у Северных ворот и на рынке, он больше нигде не появлялся. Конечно же Куголь Аб хорошо заплатит стражникам (и стражникам не только Северных ворот) за своевременное сообщение, если раб покинет город. Но Рохо был еще где-то в Буроне. Прятался, вернее – его прятали, и выжидал. Почему же эти неведомые враги не пускают в дело ошейник? Почему они отмалчиваются? Ведь чем больше времени пройдет, тем труднее будет доказать, что эфф остался жив. Хотя, может, это и не главное в их плане. Если безоружному мальчишке так просто удалось бы убить зверя, то это означало бы то же самое, что и снятый с живого эффа ошейник – изъян в славящихся безупречностью животных к’Хаэля Оргона.

Куголь Аб, глядя вслед уходящему, похожему на крысу человечку, вдруг осознал, что искал не там. Он пытался найти Рохо среди отбросов общества – таких, как этот вот алчный тип. Но ведь сам он – Куголь Аб, уже давно догадался, что Рохо помогает кто-то могущественный. Как мог старший смотритель, всегда считавший себя мудрым человеком, так ошибиться? Он правильно размышлял и выводы делал верные, вот только действия его были направлены совсем в другую сторону. Ему с самого начала следовало искать того благородного, кто помогал этому злосчастному рабу.

И вдохновленный новой идеей, Аб с удвоенными силами стал копать. Он скоро узнал имена всех благородных домов Бурона, узнал об их связях с великими домами Ары, узнал о том, кто, у кого и когда покупал эффов. Кто нанимал зверей. Он добрался до торговой палаты Бурона и до книг, хранивших записи обо всех движениях эффов в Северной провинции. И только тогда – нашел!

О! Ему следовало бы догадаться раньше! К’Хаиль Фенэ Хай-Лид ди Курсан прибыла в Бурон из южных земель один год и три луны назад и привезла с собой нескольких ее родовых эффов. Она и ее давняя подруга к’Хаиль Кох-То отправились девять дней назад в Тарию, в Город Семи Огней!

Когда Куголь Аб понял это, то едва не потерял всякую надежду. Он закрыл лицо руками и тяжело осел на деревянный громоздкий стул, что стоял посреди его комнаты в гостинице Бурона. Госпожа Фенэ обвела его вокруг пальца, пока Аб перерывал весь город в поисках пропавшего мальчишки, она вывезла его вместе с ошейником эффа не только из Бурона, но и из Ары. В том, что все это организовала госпожа Фенэ и что она спрятала Рохо среди своих рабов в караване, Куголь Аб нимало не сомневался.

Он еще не понимал, какие цели преследует к’Хаиль Фенэ, не знал, зачем ей нужно было покидать Ару. Но она изворотлива, как змея, и хитроумна, как лиса, а это значит, что за всеми ее действиями что-то стоит.

Фенэ стремится уничтожить доброе имя эффов рода Холо. А Куголю Абу нужно любой ценой узнать, как она собирается это сделать, и разрушить все ее планы.

Чем глубже копал Аб, тем более целостная перед ним открывалась картина. Хитрость замысла к’Хаиль Фенэ внушала восхищение. Воистину женщина была умна. Она задумала этот план давно и осуществила его безупречно. Если бы Куголь Аб больше внимания уделял людям, а не эффам, если бы он взял торговые книги рабов, а не зверей, то не потерял бы столько времени впустую. Почти год назад к’Хаиль Фенэ купила у его господина Оргона кутийца, чем-то насолившего Оргону-младшему – раба Ого. А раб этот, как после некоторых расспросов обнаружил Куголь Аб, был дружен с рабом Рохо.

Так она вышла на мальчишку и убедила его бежать. Рохо знал, что эфф его не догонит, знал он и куда идти после того, как окажется в Буроне. Раб-марионетка, послушная кукла в руках великой женщины. К’Хаиль Фенэ руководила каждым его шагом. Страх – честь и благородство раба, а госпожа Фенэ лишила Ого и Рохо этой чести, когда избавила их от страха перед эффом.

Куголь Аб пришел в себя, он уже знал, как будет действовать дальше: нужно нагнать караван, пусть даже в самом Городе Семи Огней, отыскать раба Рохо и уничтожить его! Он не станет даже пытаться вернуть мальчишку живым, слишком велик риск. Только своевременная смерть раба поставит точку в коварных замыслах к’Хаиль Фенэ.

Не менее важно было вернуть ошейник; в первые дни после возвращения Угала Куголь Аб, к своему стыду, и думать забыл об этом, но сейчас он понимал четко: у него только семь лун до следующей ежегодной переписи эффов. Если императорский инспектор обнаружит эффа без ошейника или не обнаружит его вообще (мало ли что станется с Угалом… пока он смирный и выглядит здоровым, но эфф без ошейника – явление необычное, он может издохнуть, а может войти в буйство и вынудить себе уничтожить), – то к’Хаэля Оргона ждет либо позор, либо казнь.

Ему нужна была голова этого раба. О! Если бы он мог просто послать вдогонку эффа, как в старые добрые времена!.. Но раз он не может послать эффа-зверя, то пустит по следу эффа-человека!

Вирд

По Диким землям караван двигался в ускоренном темпе. Всем, а в особенности двум к’Хаиль, не терпелось поскорее пересечь эту негостеприимную территорию. Едва заходило солнце, как вокруг лагеря разжигали множество костров, которые поддерживали всю ночь, чтобы отпугивать диких зверей. А едва над каменистой землей начинала разгораться заря, повозки двигались в путь.

Распорядок всего лагеря и самого Вирда изменился. Сейчас у него не было времени на репетиции в утренние часы, поиграть на флейте он мог лишь в повозке или идя за ней в быстром темпе, или ночью. Гани Наэль, как обычно, по утрам сладко спал, только теперь уже в движущейся повозке.

По вечерам Мастер Музыкант стал брать с собой Вирда, отправляясь в шатер дам. К счастью, Вирда не просили играть для них. Зато он мог слушать песни и истории Гани Наэля. И эти истории стали для него кладезем знаний и чудес. Он с жадностью ловил каждое слово, впитывал каждую мудрость, запоминал каждое имя и название. После, вернувшись к повозке на ночлег, Вирд подолгу не мог уснуть, перебирая в мыслях все эти истории. Он, как любопытный ребенок, расспрашивал Гани о землях и людях, что были в рассказах Мастера, а тот, усмехаясь, терпеливо отвечал на все его вопросы, часто доставая карту из многочисленных сумок и показывая страны и города длинным и тонким пальцем.

Гани Наэль очень любил рассказывать, а Вирд любил слушать; первому было что рассказать, а второй был словно пустой сосуд, который хотел наполниться новыми знаниями, поэтому они могли говорить часами, трясясь в своей повозке или вернувшись поздним вечером от к’Хаиль.

Мастер Наэль еще не давал Вирду в руки другие свои музыкальные инструменты, но он показал и рассказал, что округлый, напоминающий чем-то грушу деревянный предмет со струнами называется лютней, изогнутая изящная тоже струнная штуковина – арфой, а необычный инструмент, похожий на скрепленные между собой днищами две медные тарелки с разными выпуклостями по бокам, который издавал завораживающие и необычные, как и его вид, звуки, Гани назвал «го-то-ко»..

– Я знаю, что ты скрываешься… – произнес однажды Наэль, сидя напротив Вирда в движущейся повозке.

Караван останавливался в течение дня лишь для того, чтобы наскоро приготовить обед, дать отдых людям и животным, и снова отправлялся в путь. Был полдень, до обычной остановки оставался еще час. К’Хаиль Фенэ и к’Хаиль Кох-То отдыхали, а Вирд с Мастером Музыкантом вели, как всегда, беседу о дальних странах и великих событиях.

Сердце Вирда замерло на мгновение: он уже стал доверять этому человеку, Наэль нравился ему, многому его научил за те недели, что они провели в караване. Неужели Мастер Музыкант может выдать его?

– Ты очень необычный парень, – продолжал Гани Наэль. – Я знаю, что ты не хочешь, чтобы в твою историю кто-то совал свой нос. У тебя есть своя тайна, а я давно усвоил правило: хочешь крепко спать и долго жить – держись подальше от чужих тайн. Так что не бойся, я не стану ни допрашивать тебя, ни рассказывать о тебе кому-либо. Можешь не отвечать мне, просто слушай.

И Вирд слушал. Молча, затаив дыхание.

– Ты заинтересовал меня. Обычно я с легкостью читаю людей, но не тебя. Я до сих пор не знаю, откуда ты. Я знаю, что ты не араец, хотя говоришь с их акцентом. Ты и не из окрестных стран. Черты лица, светлая кожа, форма скул, светлые глаза при темных волосах, да и строение тела выдает в тебе уроженца центральной Тарии. Но ты совсем не знаешь наших обычаев, и как ни странно, обычаи Ары тебе тоже не все хорошо знакомы. Ты чужак. Но откуда ты пришел?.. Я думал – а не притворяешься ли ты? – но в этом нет смысла, и ты слишком молод, чтобы так хорошо притворяться, ведь искусство это приходит только с годами. Ты не раб и не слуга, – Вирда удивил такой вывод, – этого не скрыть: рабство въедается в душу, как краска в руки красильщика, с молоком матери впитывается в кровь. А ты ведешь себя совсем по-другому… Чего стоит только твой кивок Фенэ тогда утром, когда ты играл на флейте! Ты кивнул ей как равной, да еще сделал это с таким достоинством, что к’Хаиль не стала ничего требовать от тебя, а поспешила убраться. – Вирд удивился. Это выглядело так? Тогда он просто испугался, что она узнает его, он с трудом удержал флейту и едва пошевелил головой, скованный страхом…

– Я сам родился на юге Тарии, в Междуморье, – продолжал задумчиво Наэль, – но большую часть жизни провел в Городе Семи Огней… Город тайн… Скажи мне только одно: ты когда-нибудь был в Городе Семи Огней?

Вирд отрицательно покачал головой, он заметил, что странная откровенность и словоохотливость Гани Наэля вызвана лишними глотками вина, которое тот медленно потягивал из кожаного бурдюка. За эти несколько недель Вирд немало узнал, в том числе и то, что вино не только приятно на вкус, но может также вскружить голову и развязать язык. Сам он однажды, глотнув лишнего из-за мучившей его жарким днем жажды, потом не мог крепко стоять на ногах и ясно мыслить. И лишь отоспавшись в повозке – благо никто не трогал его – пришел наконец в себя.

Гани Наэль продолжал потягивать напиток из бурдюка, глаза его затуманивались, и он говорил все более возбужденно:

– Я бы сейчас половину заработанного в Аре отдал, чтобы узнать, откуда ты пришел! Хочешь половину моих денег? – Язык Гани еще больше заплетался, таким Вирд еще не видел его. – Кто научил тебя так играть? Где ты слышал эти твои мелодии? Я, закончивший Академию Искусств и двадцать лет учившийся музыке, и то никогда так не сыграю! Я даже запомнить не смог этой твоей мелодии… Я даже повторить ее не смог!.. Я пытался!

Он снова сделал глоток:

– Клянусь, погасни мой огонь! Или как вы там ругаетесь… Сожри меня эфф? Ты, парень, – загадка даже для Семи Огней! Готов поставить об заклад свой лучший зуб, что они попереломают о тебя свои острые умы. Мудрецы!.. Что им известно об ученике Гани Наэля! Видал я таких мудрецов знаешь где?.. Вот в Чатане Мудрецы – это настоящие мудрецы! Надо же им было такое придумать – эффов! Но что меня удивляет – арайцы этих эффов натравляют только на рабов! Тарийцы давно б уже приспособили их для чего-то более коварного. Например, убийство… несогласных Советников. Проголосовал Совет не так, как ты хочешь, и через час у тебя головы этих Советников… А Совет может послать эффа к Верховному! Так глядишь – и мы без правителей!

Дальше речь Наэля стала совсем непонятной для Вирда, и не столько потому, что слова в его устах перестали быть четкими, сколько из-за незнакомых понятий и выражений.

Еще около часа Мастер Наэль сотрясал воздух рассуждениями и восклицаниями, а затем повалился на устланную коврами лавку и захрапел, выронив бурдюк. Его голова запрокинулась, а пепельные волосы растрепанным веером рассыпались по бархатным подушкам.

Вирд подобрал и заткнул бурдюк с недопитым вином пробкой, положил его на лавку около себя, затем закинул ноги мастера в мягких сапожках на бортик повозки, чтобы тому было удобно, и выскочил наружу.

Караван готовился к стоянке. Проводники и извозчики возбужденно переговаривались, обсуждая, где лучше стать. Вирд прислушался к тому, что кричал невысокий полный мужчина в сером кафтане с зеленым платком на голове, завязанным на затылке узлом. Он утверждал, что лучше пройти дальше и там остановиться. Высокий жилистый и смуглый до коричневого охранник – его, кажется, звали Кир – бранясь последними словами, доказывал, что незачем туда идти. Спор разгорался, и шум голосов нарастал. Вирд поискал глазами повозку к’Хаиль Фенэ и увидел ее резные борта и зеленый балдахин впереди, прямо перед ругающимися. Там же ярким солнцем полыхала рыжая голова Ого.

В последнее время Вирд видел друга часто, просто в лагере или в шатре к’Хаиль. Но поговорить с ним долго наедине не получалось. Всегда или рядом с Ого была к’Хаиль Фенэ или рядом с Вирдом Гани Наэль, вернее – это Вирд с Ого были рядом с ними. А при них откровенно не поговоришь.

Высокий рост Ого позволил ему скоро заметить, что Вирд вышел из повозки. Он тут же направился к другу, расталкивая рабов, что столпились и, открыв рты, следили за переругиванием вольнонаемных.

Ого оказался рядом через несколько минут. Кивнул ему и прошел мимо в конец каравана, давая понять, чтобы Вирд следовал за ним.

Вирд помедлил только мгновение, еще раз бросил взгляд на коротышку в зеленом платке, покрасневшего от досады как вареный рак – его план идти дальше никто не хотел принимать, – и последовал за Ого.

Когда он отыскал рыжую голову кутийца среди людей к’Хаиль Кох-То, Ого заигрывал с несколькими рабынями в желтых поясах. Девушки вяло улыбались ему, изнывая от жары и желая присесть после долгого перехода, который, в отличие от самого Ого, проделали пешком.

Вирд с другом стали чуть в стороне от рабов, и Ого заговорил:

– Знаешь, о чем я спрашиваю себя почти каждый день?

Вирд пожал плечами.

– Ты это или нет? – ответил кутиец на свой же вопрос. – Знаешь, когда я говорил к’Хаиль Фенэ, что ты не Рохо, то сам почти верил в это. Когда ты успел выучиться так играть на этой… как ее…

– Флейте, – вставил Вирд.

– Да, флейте! Так когда?

Вирд снова пожал плечами:

– Это та же свирель… Ты же знаешь, что я всегда любил на ней играть. Меня и научила-то твоя мама.

– Да… это правда… – протянул Ого. – Но все равно, я гляжу, как ты изменился, и не верю… Ты – вылитый благородный! Словно тебя воспитали семь учителей к’Хаэля, а не старик Рулк и моя золотая мамочка.

Вирд недоумевал, почему сегодня все говорят ему что-то в этом духе: «Ты ведешь себя как благородный». Вирд просто был Вирдом. Да, он точно не хотел опять становиться рабом Рохо, но он знать не знал, как ведут себя благородные.

– Ты даже голову и спину держишь так, что этот жирный боров Оргон-младший удавился бы от зависти!

Вирд засмеялся:

– Ого! Что ты говоришь такое? Я просто оделся по-другому, к тому же эту одежду ты сам для меня достал!

– Ты изменился… И зовут тебя теперь иначе… – Ого вздохнул, будто сожалея.

– Я все еще твой друг, Ого. Я – твой друг.

Ого расцвел обычной своей улыбкой, он поднял было ручищу, чтобы хлопнуть со всей силы Вирда по спине, а Вирд напрягся, вспоминая нехилый дружеский жест, который не раз ему пришлось испытать, но кутиец, оглянувшись на рабов к’Хаиль Кох-То, передумал: что они подумают, когда увидят, как раб Ого бьет по спине свободного ученика музыканта?..

– Просто я немного завидую тебе, Вирд, – сказал Ого наконец. – Свобода есть свобода… И как бы я ни уважал к’Хаиль Фенэ, как бы хорошо ни относилась ко мне она – я все-таки раб… Кстати, а где Мастер Гани Наэль?

– Он выпил лишнего и спит, – ответил Вирд.

– Странно, – протянул Ого, – я думал, что он может выпить бочку и не опьянеть… Он опустошил почти половину запасов вина к’Хаиль Фенэ – и ни разу у него даже язык не заплелся.

Вирд задумался над словами друга. Но Ого заговорил о том, что заставило его забыть о внезапно захмелевшем Мастере Наэле:

– Ты думаешь, они потеряли твой след?

– Не знаю, Ого, это было бы большой удачей.

– Ошейник все еще у тебя?

– Да. Очень хочется верить, что он уже никогда не понадобится мне.

– А ты понял, как у тебя получилось? Ну… снять его…

– Нет, Ого, нет. Я не знаю, что тогда произошло. Словно внутри меня… какая-то сила… Что-то похожее было со мной, когда я играл… в тот день… Фенэ чуть не узнала меня… Но я не знаю, клянусь, не знаю, что это…

В конце второй недели со дня их отбытия из Бурона караван вплотную приблизился к гряде Сиодар. Дальше начинался крутой подъем, и широкая дорога уходила куда-то в небо. Справа и слева на востоке и западе возвышались величественные горы с белыми вершинами, на которые, как птицы на насест, пытались присесть кудрявые облака.

Караван прибыл к перевалу Майет во второй половине дня. Время обеда уже миновало, но сегодня обошлись без обычной стоянки – госпожа Фенэ хотела добраться до перевала еще засветло. Теперь впереди было достаточно времени, чтобы похлебать каши, приготовленной рабами в походных котлах, чтобы отдохнуть и набраться сил перед переходом через горы.

Здесь, у подножия гряды, было уже не так жарко, как в Диких землях или в Аре, но в то, что Вирду понадобятся те ватные штаны, он еще не верил. С гор дул свежий ветер, и Вирд с удовольствием вдыхал горный воздух, насыщенный ароматом трав.

«Я прожил еще один день свободным!» Хотелось поверить в то, что Оргон уже потерял его след, а может, ко всем его многочисленным в последнее время удачам добавилась еще одна, самая невероятная – Оргон забыл о нем?

Странно было вот так без дела слоняться по лагерю и смотреть, как суетятся занятые работой невольники. Охранники в кожаных доспехах выглядели веселыми, они рады были, что Дикие земли остались позади, хотя вздохнуть свободно они смогут, только когда перейдут Майет. Утариец и одноглазый играли в камни, а остальные, кто не был на постах – со всем вниманием следили за каждым броском, взрываясь то и дело ругательствами и разочарованными возгласами: похоже, утарийцу везло, а они все были на стороне одноглазого.

Вирд прошел мимо стражей, мимо еще одного костра, на котором готовилась дичь: в караване нашлись охотники, которые настреляли немало выпорхнувших из высокой травы перепелов, когда бесплодные каменистые просторы Диких земель сменились зелеными лугами у подножия Сиодар.

Рабыни уже несли в высоких кувшинах воду из горного ручья, что обнаружился с восточной стороны лагеря прямо за высящейся среди густой травы голой скалой, похожей на вспоровший брюхо земли каменный кинжал.

Одна из женщин – юная смуглая красавица с кувшином на плече в сером платье, перетянутом зеленым поясом, – рабыня к’Хаиль Фенэ, улыбнулась Вирду и сразу опустила глаза. Другие захихикали.

Вирд тоже усмехнулся краешком рта и подумал, что к’Хаиль Фенэ совершенно по-другому обращается со своими рабами, нежели к’Хаэль Оргон – у того девушки не заигрывают со свободными, да и вообще редко смеются.

Проснуться среди ночи Вирда заставила естественная потребность. Почему-то журчание протекающего неподалеку ручья в тишине делало эту потребность совершенно невыносимой. Вирд вскочил и стал пробираться сквозь ночной лагерь к его краю. Он обходил растянувшихся на одеялах или просто на голой земле спящих людей, иногда переступая через чьи-то раскинувшиеся руки и ноги.

Здесь, у перевала, удобного места для отдыха такого количества людей было не так уж и много. Никто, конечно, не хотел ложиться на склоне, чтобы потом во сне скатиться вниз и намять себе бока об острые камни. А ровных участков, обильно поросших мягкой травой, оказалось совсем мало. Конечно, самое лучшее место в первую очередь занял шатер хозяек (в этот раз они вдвоем ограничились одним кровом), затем выбор предоставили Мастеру Музыканту и его ученику, потом – вольнонаемным и приближенным рабам. Остальным же приходилось ютиться там, где можно было вытянуть ноги, но среди рабов действовало правило: в тесноте, да не в обиде.

Поэтому Вирд с таким трудом пробирался за лагерь. Конечно же Мастер Гани Наэль, проснись он по той же причине, не стал бы протискиваться через плотно лежащие ряды рабов в поисках подходящего места. Для этих целей у него был специальный ночной горшок, который утром менял один из рабов. Но то Гани Наэль, а он – Вирд хоть и не раб уже, но все же человек, непривычный к таким преимуществам…

Вирд выбрался наконец из тесноты лагеря и уже через пару минут ему значительно полегчало. Теперь мысли были заняты тем, как протиснуться обратно и найти за лабиринтом спящих тел свое одеяло, желательно не наступив ни на кого, да еще и в кромешной темноте. Правда, время от времени полная луна выглядывала из-за гонимых горным ветром облаков, и тогда становилось достаточно светло. В одно из таких мгновений Вирд заметил стоящую рядом с высоким камнем фигуру человека. Он невольно вздрогнул, но тут же успокоил себя: постовой или просто человек, которого подняла та же причина, что и его самого.

Вирд отвернулся, оправляя одежду, и когда вновь взглянул в сторону камня – человека там уже не было. А еще через мгновение чьи-то руки взметнулись у него из-за спины, и Вирд отшатнулся, вскинув ладони к лицу. Тут же его правая рука оказалась выгнута и прижата к горлу накинутой удавкой. Человек позади тихо выругался, ему мешала рука Вирда – такая позиция плохо подходила для осуществления его планов. Вирду силой стягивающейся удавки больно вдавило костяшки пальцев в кадык, и он захрипел. В отчаянной попытке освободиться он вцепился левой рукой в шнур и дернул изо всех сил – небольшое послабление, вырванное на долю секунды, позволило высвободить правую руку и перехватить удавку.

Но убийца был очень силен, а у Вирда хватало сил только на то, чтобы не дать веревке окончательно затянуться на его шее, он не мог ни освободиться, ни закричать.

– Где ошейник? – прошипел человек, тяжело дыша прямо ему в ухо.

Даже если бы Вирд захотел ответить ему, то не смог бы. Из его горевшего как от ожога горла вырывался только сухой хрип.

Убийца усилил натиск, и Вирд почувствовал, что у него темнеет в глазах. Его мышцы напряглись до предела, а сухожилия на руках, казалось, сейчас порвутся.

– Ни звука! А то выпущу кишки! – вновь прошелестел голос; Вирд ощутил укол в левом боку и тут же понял, что сжимает в обеих руках перед собой свободно обвисший шнур – человек бросил одно оружие и ловко пустил в ход другое.

– Ошейник? Он у тебя? – Вирд знал, что убийце не потребуется много времени и сил, чтобы вогнать нож ему в бок. Он до сих пор не сделал этого только потому, что не был уверен в наличии сейчас у Вирда ошейника эффа.

Вирд молча застыл, а человек, теряя терпение, стал обшаривать его свободной рукой и уже через миг нащупал у него за пазухой то, что искал. Убийца удовлетворенно хмыкнул, забирая добычу, и ловкая рука с кинжалом взлетела к горлу Вирда, в то время как вторая змеей обхватила его плечо и грудь – ночному охотнику показалось более надежным и тихим перерезать жертве горло, чем вспарывать бок.

Но нож только скользнул по шее… Послышался полустон-полувскрик – и руки, разомкнувшись, раскинулись в стороны, а высвобожденный из смертельной хватки Вирд повалился на землю, держась за горло. Из неглубокого пореза сочилась кровь. Луна вновь вышла из-за облаков и осветила фигуру Гани Наэля, стоявшего над растянувшимся в нелепой позе телом неудавшегося убийцы.

– Ты ранен? – спросил Мастер Наэль.

Вирд только захрипел в ответ, его горло болело невыносимо. Он увидел ошейник эффа в мертвой руке убийцы и неловко потянулся к нему дрожащей рукой, но в глазах снова потемнело, и Вирд отшатнулся, так и не достигнув цели.

Гани, заметив его попытку, нагнулся и подобрал сокровище Вирда. Он посмотрел на него – странную шипованную вещь красного цвета, держа на вытянутой руке:

– Что это? Пояс? – Ошейник эффа действительно был так велик, что мог бы служить поясом для человека чуть потоньше Вирда.

Вирд вновь слабо захрипел, судорожно схватил и спрятал за пазуху протянутую Наэлем вещь.

Послышались голоса, и из-за груды камней появились, держа перед собой горящие факелы, охранники каравана, возглавляемые одноглазым.

– А-а!.. – громко и насмешливо протянул Гани Наэль. – Не бойся, Вирд! Мы спасены! Доблестные стражи явились на выручку. – Он не спеша нагнулся к трупу, глядящему остекленевшими глазами на полную луну, перевернул его, вытащил свой кинжал, торчащий у того в спине, и вытер об одежду убитого.

Охранники негромко переговаривались, все больше бранными словами, и оглядывались по сторонам. Одноглазый пнул ногой мертвеца и стал осматривать. Он вытянул из обмякшей руки кинжал, пустивший Вирду кровь, и поднес в свете факелов к единственному глазу.

Вирд, так и оставшийся сидеть на земле перед трупом, смог разглядеть, что рукоятка кинжала выполнена в форме какого-то животного, застывшего в прыжке. Гани Наэль подошел и протянул руку к одноглазому, тот молча вложил клинок в ладонь Наэля.

– Что это за оружие? Оно что-то значит? – спросил Мастер Музыкант, внимательно рассмотрев находку.

И одноглазый, вздохнув, ответил:

– Ночной охотник – «городской эфф».

Вирд вздрогнул, услышав это слово, и понял, что зверь на рукоятке – эфф.

– Я чужестранец, – чуть раздраженно продолжил Мастер Музыкант, – и не знаю всех тонкостей Ары, но слышал, что эффы – это такие звери, которые охотятся за беглыми рабами.

– Все так, господин Гани Наэль, – произнес одноглазый, стараясь не смотреть на Гани, ему было не по себе, ведь музыкант расправился со злоумышленником раньше, чем он и его люди поняли, что происходит в лагере, – эффы охотятся за рабами, а этот… – он пнул ногой труп убийцы, – «городской эфф», они так называют себя. Обычные наемные убийцы. Они подражают чем-то зверям и стараются отрезать голову, чтобы принести ее заказчику.

Вирд судорожно сглотнул.

Наэль хмыкнул и пробурчал:

– Зачем ему понадобилась моя голова?

Одноглазый пожал плечами, а стоящий рядом утариец ухмыльнулся, показывая белоснежные на черном как ночь лице зубы:

– Может, какая к’Хаиль наняла? За то, что ты на ней не женился!

И все они, Мастер Наэль в том числе, громко захохотали.

Вирд не сразу понял, что учитель прикрывает его, не желая, видно, чтобы кто-то заинтересовался, зачем за учеником пришел убийца.

Вирд больше не мог сидеть и, растянувшись на земле, закрыл глаза.

Опять за ним послали эффа, и опять смерть его не достала…

Глава 5

Раздумья

Гани Наэль

Два огромных отвратительных зверя разлеглись, без всяких клеток или хотя бы цепей, у крытой холстом повозки, на козлах которой сидел высокий и худощавый, смуглый, как большинство южан, человек в зеленой рубахе и кожаном, тоже зеленом жилете – смотритель эффов. Он был полностью лыс и не считал нужным прикрывать свою сверкающую голову чем-либо, несмотря на жарко палящее солнце.

Гани Наэль так и не выяснил для себя, являлись смотрители рабами или же вольнонаемными. Этот вот – не носил ни пояса, ни платка, но все знали, кто он и чей.

Повозка смотрителей и следующие за ней пара эффов находились всегда в самом конце каравана и на стоянке держались отдельно. Еще бы… Только один запах чего стоит! Да и нечего зря пугать людей! Если он – Гани Наэль (не страдающий от трусости и заверенный самой к’Хаиль Фенэ, что ему – свободному, ничего не грозит) покрывается при виде этих тварей холодным потом, то рабы наверняка падают в обморок, когда это чудовище приближается к ним. Он и сам, будь он рабом, наложил бы в штаны…

Зачем только госпожа Фенэ тащит этих тварей с собой? Ведь все равно их оставят на пограничной заставе, что перед перевалом – в Тарию их вывозить запрещено. Да и вообще, зачем она едет в Город Семи Огней? Это Кох-То просто хочет поглазеть на Кружевной мост, а к’Хаиль Фенэ… Очень неглупа, с прекрасным чувством юмора, с карими хитрыми глазами. На такой Наэль, пожалуй, женился бы, согласись она жить в Тарии. Вот только к’Хаиль предпочитает молоденьких, вроде своего Ого. Да и не из тех она, кто, купившись на сладкие песни Мастера Музыканта, теряет голову. Чтобы заинтересовать Фенэ, нужно нечто большее, чем парочка историй про Тарию и парочка баллад про вечную любовь.

Мастер Наэль вертел в руке недавно приобретенный трофей – кинжал убийцы, этого «городского эффа». Рукоятка выполнена из белой кости… довольно искусно. Он взглянул на резного, затем на живого эффа: сходство определенно есть. Что же все-таки это за тварь такая? Совет Семи многое бы отдал, чтобы заполучить живого эффа. Но законы Ары очень строги, и император тщательно охраняет свою тайну.

Всем эффам ведется строгий учет, их ежегодно переписывают. Императору не нужно следить за всеми владельцами эффов, достаточно строго контролировать заводчиков, а таких только восемь (Фенэ, кстати, одна из восьми). Лишь им разрешено держать у себя полноценных самок и самцов и получать потомство, каждый предназначенный для продажи эфф подвергается специальной процедуре, лишающей его возможности размножаться. Заводчики, если не желают, конечно, лишиться головы, должны в свою очередь контролировать тех, кому они продали зверей: вести соответствующие записи и проверки. Ведь каждый хозяин-заводчик отвечает за рожденного у него эффа на протяжении всей жизни животного.

У эффа два главных инстинкта: отгрызть голову тому, за кем его послали, и принести эту голову хозяину. Говорили, что эфф кладет принесенную голову прямо перед к’Хаэлем, даже если этот к’Хаэль только вчера его купил. Но кто знает, может, это все россказни, и эфф приносит голову смотрителю, получая за это сахарок… Наэль усмехнулся: эфф, выпрашивающий сахарок…

Император как коршун следит за передвижением этих тварей. Он и сам один из восьми, после того, как род со сложным для запоминания тарийца, даже с такой памятью как у него, Наэля, арайским именем был поголовно казнен из-за попытки продать слепого щенка эффа без ошейника в Доржену. Наверняка это дело хотела провернуть Тария. Кто знает, может, император выращивал у себя боевых эффов: тварей не для ловли беглых рабов, а для более практичных целей? Если учитывать еще и то, что император этот помешан на войне…

По той же причине и Совет Семи жаждет заполучить тварь, но никакие деньги и посулы не могли заставить хозяина-заводчика продать им животного, а значит – расстаться с поместьем, родовым именем, семьей и конечно же головой, да и со всем, что для этих арийцев могло считаться важным и дорогим.

Звери выглядели вялыми и спокойными, но все равно… Что такому стоит одним ударом лапы перебить Наэлю позвоночник, даже если его голова твари и ни к чему?

– Почему ты не держишь их на цепи? – спросил Гани у лысого смотрителя.

Тот поглядел на него, как на идиота. «Вот откусит он твою лысую башку, и посмотрим, кто из нас идиот», – злобно подумал Наэль.

– Пока эфф в ошейнике, он безопасен для тебя, господин, – сухо и чуть насмешливо ответил человек (наверное, все-таки они не рабы).

Ошейник…

Эффы были интересны Наэлю, как любому тарийцу. Один к’Хаэль из Центральной провинции, любивший выпить и поговорить, оказался владельцем-заводчиком эффов в серых ошейниках и очень много чего понарассказывал Гани теплыми южными вечерами за бокалом вина. Но никогда раньше Мастер Музыкант не рассматривал ошейник вблизи. Да и что рассматривать, видно только цвет – зеленый у эффов Фенэ, – и то сбоку. Сзади у этих тварей был кожистый нарост, начинающийся с основания головы и ниспадающий на спину. Тот самый владелец «серых» говорил, что, когда они охотятся, то этот нарост встает дыбом. Ворот, раздвоенный по центру, оканчивался небольшими шипами, он почти полностью закрывал ошейник со спины чудовища.

Но все же, рассматривая сейчас животных, кое-что важное Гани Наэль увидел для себя в их ошейниках. Тогда, ночью, при нападении, он держал в руке вовсе не пояс – эта мысль, о поясе ребенка или девушки, по аналогии с аксессуарами, что носили рабы в лагере, первой пришла в голову Гани, когда он увидел эту штуку. Вещь юной рабыни, несчастная любовь Вирда и все такое… о чем еще может подумать Мастер Музыкант… Хотя в домах, где он гостил, рабы не носили специальных поясов. Эти знаки отличия, похоже, нужны были лишь при путешествии, где смешались люди разных господ. Да и странно было бы увидеть хрупкую тонкую девушку в этом грубом, довольно тяжелом шипастом поясе.

То был ошейник эффа! Как раз подходящее украшение для этой твари… Он, Мастер Гани Наэль, держал в своих руках настоящий ошейник эффа!

А вот его ученик, похоже, не только держал, но и прятал все это время за пазухой… Да, убийца вряд ли заинтересовался бы поясом какой-то рабыни, а вот ошейником…

Мысли Наэля опять вернулись к мучившему его уже не первый день вопросу: кто же такой этот парень? Вирд – настоящее это имя или нет? Он еще не разгадал прошлых загадок, как Вирд дал ему новый повод задуматься, да еще какой повод! Ошейник эффа! Кажется, красный… Кому принадлежали красные?..

Вирд снова удивил его, удивил так, что почва едва не ушла из-под ног. Вначале Гани пытался просто понять, из какой Вирд пришел страны. Потом – где он научился так играть. Но после того утра на стоянке у родника Ми кое-что прояснилось или еще больше запуталось – как посмотреть.

Вирд ведь не просто играл тогда: он творил музыку с помощью Силы. Никто из слушателей, зачарованных удивительно прекрасной мелодией, кроме Гани Наэля, конечно, не понял этого. Но Гани не зря провел большую часть жизни в Городе Семи Огней и около десяти лет в Академии Искусств, одной из Академий Пятилистника.

Им, студентам, говорили, что музыка, творимая Силой, – это уже не искусство, это нечто большее, как и все, где применялась Сила. Пять Академий, или Пятилистник (как называли их за расположение зданий в Городе), давали образование просто талантливым юношам и девушкам, наделенные же настоящим Даром – учились в Академии Силы. Все то, что нелегким трудом долгих лет учений давалось далеко не лишенным таланта студентам Пятилистника, – Одаренные схватывали на лету. Кто-то из первогодков с Даром мог легко исполнить мелодию, недоступную Профессору Академии Искусств, или победить в бою Мастера Мечника Академии Воинств. Но эти Одаренные не были конкурентами простым смертным, у них был свой путь, и никто из них не стал бы зарабатывать себе на хлеб лютней или мечом. Да и вообще на хлеб им не нужно было зарабатывать – обо всем заботилась Тария, а они всецело у нее на службе (или в рабстве, сказали бы в Аре – и, может, были бы правы в большей степени). Хотя сами же Одаренные и правят Тарией: все решения принимает Верховный и Совет, а Король-Наместник – это так, для количества. «Чтоб я так жил! – думал иной раз Гани. – Никаких забот ни о крове, ни о еде. Вот тебе лучший дом на главной улице или покои в самом Здании Совета; вот тебе содержание, да еще и такое, что можно ни в чем себе не отказывать. Живи и радуйся, занимаясь любимым делом».

Однажды их, обучающихся искусствам, повели в Академию Силы, чтобы послушать игру одного из Одаренных, тогда Гани Наэль впервые услышал музыку, творимую Силой. Она завораживала, она восхищала так, что даже острое чувство зависти к игравшему отошло на второй план. В самом деле больше, чем искусство… Затем Профессор попросил их повторить мелодию. И никто, даже Гани, обладающий совершенным слухом и музыкальной памятью, не смог припомнить хотя бы трех нот подряд, ритма или тональности.

Он слышал Музыкантов Силы и позже, хотя они и редко играли для обычных людей. Что творится со слушателем – описать сложно: хочется смеяться и плакать, сражаться и любить… Мастер Силы вдохновит на любое дело, его игра не только потешит слух и эмоции, но и придаст сил… соткет из невидимых нитей крылья за спиной… То же самое он ощутил и тогда утром у родника Ми.

Гани еще сомневался, услышав игру Вирда в то утро, но, когда он не смог ни припомнить, ни повторить мелодию, сомнения развеялись. Вирд не останется его учеником надолго, у мальчика есть Дар. А это означает, что у него другое предназначение. Догадывался ли об этом сам Вирд, идя в Город Семи Огней, Наэль не мог с уверенностью сказать. Там он непременно попадет в руки Мастеров Силы, а уж они знают, что с такими делать.

Вряд ли парень раньше бывал в Тарии, несмотря на его, несомненно, тарийскую внешность: темные волосы, светлые глаза, отличающие уроженцев центральной Тарии. А Гани разрывает любопытство – главная его слабость и страсть. Большинство поступков в своей жизни он совершил движимый именно этим чувством, потому что неудовлетворенное любопытство причиняет ему воистину непереносимые страдания.

Вирд очень мало знает о мире – и тарийском и арайском, он задает вопросы с неподдельным интересом, но судя по тому, с какой скоростью он запоминает и осмысливает все рассказанное Наэлем, с какой жадностью впитывает любые крохи информации, не пройдет и полгода, как он будет знать больше чем достаточно.

Слушать-то он слушает, а вот сам молчит, как пойманный врагами разведчик из Ливада. Никакой способ его разговорить не действует, в его поступках и жестах Гани тоже не находит зацепок для себя: все больше загадки. В последний раз он даже попытался притвориться пьяным и начать говорить всякий бред, надеясь, что мальчишка или купится на его откровенность, или ослабит бдительность при пьяном учителе. Но Вирд молчал во время всего его монолога, а когда Наэль выдохся и сделал вид, что спит, – просто позаботился о его удобстве и вышел из повозки. Напоить самого Вирда тоже оказалось делом нелегким, он был удивительно сдержан и осторожен, хотя и непривычен к вину.

– Любуешься моими эффами, Мастер Музыкант? – вывел его из задумчивости глубокий томный голос к’Хаиль Фенэ. Это в ее привычках: вот так неожиданно появиться в любой части лагеря. В отличие от к’Хаиль Кох-То, местонахождение которой всегда легко определить – та считает ниже своего достоинства бродить среди рабов по лагерю, да и вообще очень редко отрывает свою распрекрасную и вызывающую, несомненно, всяческое восхищение любого арайца благородную задницу от подушек в шатре или повозке. А уж если выходит – то с достойной великой госпожи помпезностью, сопровождаемая свитой из рабынь, рабов, охранников и еще непонятно кого… А Фенэ разгуливает всюду с одним только этим рыжим парнем. Хотя кто знает: может, это специально обученный воин, которому ничего не стоит посворачивать шеи полудюжине врагов голыми руками. Кутийцы, говорят, на такое способны. Опыт у него, скорее всего, имеется, ведь заработал же он где-то такой шрам на щеке…

– К’Хаиль Фенэ! – поклонился Гани. – Мне всегда казалось, что эффы созданы не совсем для того, чтобы ими любоваться.

Фенэ приятно рассмеялась:

– Ты прав, Мастер Наэль! Хотя некоторые предпочитают любоваться на принесенные ими головы.

Он поморщился:

– Я не настолько кровожаден.

– Ты хочешь что-то узнать о них? – неожиданно спросила она. – Спрашивай, я все тебе расскажу.

Гани с недоумением взглянул на госпожу Фенэ: чуть прищуренные ее глаза не давали никаких намеков на то, серьезна она или шутит. Фенэ никогда не болтала лишнего, а тут вдруг предлагает ответить на все его вопросы о главной тайне арайцев – эффах! И ей, как владелице зеленых ошейников, было что рассказать.

– А потом я задам несколько вопросов тебе, – прояснила она ситуацию, сверкнув хитрющими карими очами.

Он вздохнул почти с облегчением – над этой загадкой ему не пришлось ломать голову: обычная сделка.

– Вам, как даме и как госпоже этого каравана, принадлежит право первой задавать вопросы мне, – произнес Гани – он сыграет по своим правилам.

Фенэ снова рассмеялась, запрокинув голову.

– Хорошо. Скажи мне, Мастер Наэль, зачем ты возвращаешься в Тарию?

Гани пожал плечами:

– Там моя родина.

– Там у тебя поместье? Земли?

– Скорее, полное их отсутствие, – он усмехнулся, – но я собираюсь исправить это по возвращении.

Фенэ взяла белой холеной ручкой кусок мяса из миски, услужливо поднесенной ей лысым смотрителем, бросила эффу, зверь поднял голову, лениво клацнул зубами, поймав мясо, и снова замер уродливым каменным изваянием.

– А почему ты не остался в Аре? Тебя, как я знаю, неплохо принимали в благородных домах.

Гани с удовлетворением вспомнил, насколько неплохо принимали его в Аре.

– Когда ты, к’Хаиль Фенэ, увидишь Город Семи Огней, когда вдохнешь его воздух, пройдешься по его улицам, тогда ты поймешь почему. Приехавшего единожды к Семи Огням город, пожалуй, отпустит, но не того, кто прожил в нем двадцать лет.

Как мотылек на свет летит,

Лечу к нему и я,

Там Семь Огней горят в ночи,

Там Родина моя! –

процитировал он слова из песни.

Фенэ задумчиво хмыкнула:

– А трудно ли стать гражданином Тарии?

Наэль удивился вопросу, неужели она задумывается о том, чтобы переехать в Тарию? Невиданная удача для Совета – заполучить владелицу эффов…

– Да нет, нетрудно. Нужно лишь заплатить пошлину, заплатить за гражданство, за право покупать и продавать землю и строения, за право нанимать слуг… Немного золота – и ты тариец. Чего нельзя сказать о гражданстве Города Семи Огней.

– А разве это разные гражданства? – Она удивленно выгнула бровь, но по ее хитрым глазам трудно было определить, действительно ли она не знает, или просто проверяет Гани.

– Да, гражданство Семи Огней – для избранных. Его тоже можно получить, хотя и намного труднее: по наследству или окончив одну из Академий Пятилистника, как я, например, ну или женившись либо выйдя замуж…

– Ты – гражданин Города Семи Огней?

– Да. И я готов помочь моей госпоже. – Наэль, улыбаясь, вновь слегка поклонился Фенэ, а та рассмеялась в ответ:

– Это предложение, Мастер Наэль?

– Если госпожа сочтет его достойным.

– Что ж, я подумаю. Теперь спрашивай, что ты хочешь знать о моих эффах.

Наэль был так обескуражен ее вопросами, что не сразу вспомнил о своих.

– Нельзя ли мне поближе рассмотреть ошейник эффа? – наконец сказал он.

– Так подходи и смотри.

– Ну… эти… песики… не очень хорошо пахнут; не можешь ли ты попросить смотрителя снять ошейник.

Сейчас она действительно удивилась и посмотрела на него широко распахнутыми глазами. А затем рассмеялась – громко, нервозно и даже не запрокидывая голову, как обычно:

– Мастер Наэль! Тебе надоело жить? Эфф без ошейника – то же, что меч, летающий по лагерю сам по себе и убивающий каждого встречного. Зверь превращается в смертельный ураган. Без ошейника он неистов и кровожаден без меры. К тому же это ЭФФ!!! Не песик, как ты выразился, а зверь, который сильнее медведя и быстрее тигра. От него не отбилась бы и стая волков. И он не пощадит никого: ни меня – его хозяйку, ни Боджо, – она кивнула на лысого смотрителя, – ни тебя!

Так, значит, это правда. Даже смотритель не может снять ошейник с эффа. Тогда КАК он оказался у Вирда?!

– И что, нельзя никак заполучить ошейник? – сделав недоумевающее лицо, спросил Наэль.

– Можно, если убить эффа. Но этого я не позволю, он слишком дорого стоит. Да и вероятность того, что ты его убьешь, ничтожно мала. Разве что тебе будут помогать пара дюжин опытных бойцов. Но, надеюсь, ты не подговорил всех охранников в караване напасть на моего эффа? – насмешливо поинтересовалась она.

– Да нет… – смутился Гани. – Я не стану никого убивать. Ну, разве что на меня нападут… Зачем ты их везешь с собой? Пустишь в ход, если кто-нибудь из рабов убежит? – Он не надеялся, что к’Хаиль Фенэ скажет правду об истинных своих целях.

– Чтобы пустить их в ход, нужны Права, а я в своих рабах – по крайней мере, в тех, что в караване, – уверена, и их Права оставила в Буроне, – довольно откровенно на первый взгляд ответила она. – А вот если помощь потребуется к’Хаиль Кох-То, я смогу оказать ей такую услугу. Права на ее рабов – в той повозке, что занимаете вы с учеником.

Это было новостью для Гани. Что такое Права, он знал, он видел эти коробочки у многих благородных. Как они хранят кровь? Как обращают ее в твердую прозрачную горошину?

– Я слышал, чтобы пустить эффа по следу, нужны волосы и кровь преследуемого. Это так?

– Да, это и есть Права.

– А если дать эффу свежую кровь? Не из Прав…

Он вновь по-настоящему удивил ее своим вопросом.

– У вас, тарийцев, извращенный ум. Зачем давать эффу свежую кровь, если есть кровь в Правах? Свежую кровь мы даем ему как лакомство.

И это у тарийцев-то извращенный ум?

– Я просто беспокоюсь. Если у меня, например, отрезать незаметно клок волос и взять немного крови, а потом послать эту тварь по следу – она меня найдет?

Фенэ помолчала несколько минут, обдумывая ответ.

– Таких случаев в Аре не было, – наконец сказала она медленно, – эффов посылали только за рабами. Если эфф убьет свободного человека, то его хозяин, вернее – тот, чьего цвета ошейник он носит, ответит за это перед императором.

Гани Наэль с деланым облегчением вздохнул и развел руками:

– Что ж! Это радует! Когда за мной пришел тот убийца, – он небрежным жестом подкинул нож с рукояткой-эффом и ловко поймал его, – я смог себя защитить. Но я буду гораздо более спокойно спать, зная, что за мной не пошлют что-то вроде этого чудища.

Фенэ взяла его под руку и не спеша повела к центру лагеря.

– Тебе, Мастер Наэль, следует меньше гулять по ночам за пределами лагеря. А если уж не можешь отказаться от таких прогулок, то бери с собой пару охранников. Твой ученик, конечно, заслуживает похвалы. Такая верность у слуги…

Гани непонимающе на нее взглянул.

– Он взял на себя основной удар, – продолжала она, – и ты успел расправиться с убийцей.

Знала ли она, что Вирд и был целью ночного охотника, а не Наэль? Для такой умной женщины, как Фенэ, ничего не стоит сложить легкую головоломку и понять по увиденному и рассказанному охранниками, кто на кого напал: раненый Вирд на земле, нож Гани в спине убитого…

– Да, он молодец… – настороженно ответил музыкант.

– Верные люди – большая редкость, Мастер Наэль. Особенно свободные. Рабов легче заставить быть верными.

– В Тарии нет рабов.

– Я это знаю. И меня это беспокоит… Но все ж побереги себя, Гани (она впервые обратилась к нему так неофициально), мне будет неприятно, если тебя убьют в моем лагере.

Ото Эниль

Советник Ото Эниль сидел в кресле на широкой лоджии, выходившей на зимний сад Здания Совета, один из многих зимних садов здесь. Те, кто давным-давно возвел это величественное сооружение – давшее приют Советникам и Большого и Малого Советов, их семьям и слугам, да и самому Верховному, – знали толк в выращивании растений в помещениях. Сад, освещенный тарийскими светильниками – наследием Мастеров Огней, которые вот уж более трех веков не рождаются в Тарии, зеленел и цвел разнообразнейшими цветами всех оттенков и форм. Здесь растения со всего света: вот деревья Фус с листьями-перьями, а там дальше кусты Файчи цветут ярко-голубым, а нежно-розовое соцветие Джа над самой водой встречается, как утверждают знающие люди, только в пустыне Листан. Садовники Силы могут любое растение приспособить к новым условиям: немного их воздействия – и вот обитатель пустынь клонится к воде, а теплолюбивые деревья Мицами украшают улицы Города Семи Огней, спокойно переживая зиму.

С высоты лоджии он любовался искусственным водопадом Радуг. Вода, искрящаяся в лучах солнца, стекала по широким террасам, окруженная зарослями вечнозеленых лиан и цветущих орхидей. Благодаря мудрости строителей, создавших при помощи застекленных куполов особое преломление лучей света, над водопадом то и дело возникали радуги, за что он и получил свое название.

Ото успокаивала вода, ее шум, ее вечная могучая сила, текучесть и гибкость… А он сейчас очень нуждался в успокоении. Здесь, внутри Здания, царило вечное лето, где-то в зарослях пели яркие птицы, цветы, радуги и водопад радовали глаз. Но за стенами было пасмурно и холодно. В Тарии наступила осень. И вместе с нею наступали тяжелые времена.

Ара вторглась в Доржену. И при этом безумец, помешанный на войне, император Ары – Хокой-То хорошо знал, что Доржена находится под защитой Тарии. Не помогли дипломатические усилия и ухищрения тарийских послов при дворе императора, не помогли и угрозы.

Эти дикари арайцы, практикующие до сих пор рабство, только и делают, что воюют; они сомнут Доржену, уничтожат ее, если, конечно, тарийцы не окажут помощь. Но послать войска на помощь – означает начать войну с Арой. А может ли Тария сегодня позволить себе эту войну, в то время как миру грозит более серьезная опасность?

Весь Совет словно обезумел, все только и думают о том, как проучить Ару. Да, ее давно следовало подмять под себя, уничтожить эти дикие порядки, принести туда закон свободы и чести, но это следовало сделать лет сто назад или хотя бы пятьдесят. Но не сейчас! А Совет не желает понимать этого, не видит, что приходит всему конец, что надвигается буря… что исполняются пророчества древности. Даже Верховный поддерживает этого излишне горячего и не очень рассудительного, получившего только три года назад свою корону Короля-Наместника Мило Второго и его слишком смелые, слишком горячие, слишком авантюрные планы.

Впрочем, так и сказано было в пророчествах Кахиля из эпохи Мари: «…и наступят Времена Ужаса! В последние дни безумие заполонит землю, даже Мудрецы потеряют мудрость, и самые великие из них станут слепцами, и тогда ничего не знающие поведут их… Юность посрамит старость, и мудрость их будет как дым на ветру».

Ото Эниль прожил долго, очень долго, дольше любого члена Совета, он видел и войны и мирные времена, видел, что войны делают со страной. Это очень большая цена, и если уж ее и платить, то зная за что. Сила все еще бурлила в нем, как в юности, но его волосы стали седы, и хотя он не подвержен был старческим болезням, как неодаренные, отливы Силы, после ее использования, все чаще оставляли его тело беспомощным. Почти как в шестнадцать лет, когда в нем впервые развернулся Дар. Он лежал тогда в беспамятстве несколько часов. Потом, с годами, научившись управлять своей Силой, Ото перестал замечать оттоки: лишь легкая слабость на мгновение и чувство голода, которое тоже проходило довольно быстро. Теперь же это вернулось. Советник Эниль пришел сюда, едва волоча ноги. За час до этого он толковал пророчества Кахиля и прочих о Временах Ужаса, используя Силу. Он позволил Дару нарисовать ему картины, описанные в пророчествах, и по многим приметам удостоверился, что эти времена наступают сейчас! Он давно убедился в этом и не раз говорил перед Советом, но мужи Силы из Семи и сам Верховный не считают, видимо, его откровения серьезными.

Он спорил до пены у рта, как мальчишка-студент, с Советником Кахом, что нужно обратить свой взор не на юг – на мятежную Ару, а на север. С севера придет главный враг. Северные ветры принесут то зло, что может погубить Тарию, разрушить ее до основания, а Аре это не под силу, даже если она возьмет Доржену.

Дорженой же нужно пожертвовать. Хокой-То – всего лишь человек, правитель, временам которого придет конец, еще лет десять – двадцать он будет беспокоить землю своим присутствием, а то и меньше, а затем обратится в прах, и планы его рухнут, а земли, которые он захватил, отпадут от Ары, как спелые яблоки падают с дерева.

У него нет мудрости Гостака, его отца, который смог не только захватить, но и удержать и даже, несмотря на отсталость и дикость порядков Ары, улучшить состояние захваченных государств.

И негоже Совету Семи обращать так много внимания на мятущегося Хокой-То: пусть живет и гибнет в своей суете.

Ото Эниль почувствовал сильный голод. Так всегда после отлива Силы: сначала слабость, затем волчий аппетит. Он подозвал слугу, верного Кими, всегда незримо присутствующего где-то рядом, и попросил принести ему немного поесть. Как Кими постарел… как согнулся, а ведь он младше Ото раза в три, а то и больше. Но он упорно не желает уходить на заслуженный отдых, не хочет оставлять Ото без поддержки. Старый слуга мог и не идти сам за едой для Ото, но он никому не доверял питание господина. Кими – не просто слуга, он друг… лучший друг Ото.

Кими его понимал, с ним можно было обсудить очень важные вещи, но он неодаренный, и его мнение ничего не значит для Совета. Еще одно безумие Мудрецов – Совет и Верховный почти ни во что не ставят неодаренных и даже к словам Профессоров и Мастеров Пятилистника не прислушиваются, а стоило бы. Ото Эниль за всю свою жизнь никогда не пренебрегал мудростью людей, лишенных Дара. Им, может, и не доступно творить что-либо с помощью Силы, но иногда Дар даже мешает трезво мыслить и принимать взвешенные решения. Одаренные никогда этого не признают, а следовало бы учить такому откровению всех первогодков в Академии Силы.

Советник Эниль поддерживал связи, и даже больше, – дружил со многими Профессорами Пятилистника. В Пятилистнике, особенно в Академии Философии у него было больше единомышленников, нежели в Совете Большом и Малом или среди других Одаренных. Может, поэтому он и был чужд их взглядам на жизнь; может, он просто отвык от общения с ними. Может, стоит проложить мосты между ним и другими Советниками, хотя бы из Семи. Или уже поздно?..

Наскоро перекусив мясом, сыром и фруктами, запив все это красным сухим вином со знаменитых виноградников на склонах Фа-Нолл, Советник Ото Эниль покинул лоджию и, уже полный сил, бодро зашагал по коридорам Здания Совета. Он направлялся в Академию Силы.

Для начала осени день выдался необычно холодным. Выходя из Здания Совета, Ото накинул непромокаемый с шерстяной подстежкой плащ, он закутал в него свое обманутое Даром, молодое как у тридцатилетнего, несмотря на долгие годы жизни, тело. Но его плоть, по-видимому, уже начала распознавать обман, как это случалось рано или поздно со всеми Одаренными: первый признак – возвращение слабости при оттоках Силы, позже Ото стал мерзнуть. При такой погоде – ветре и дожде, он и вовсе чувствовал себя ледяной статуей.

Эниль кутался в шерсть и мех, как глубокий старик, которым на самом деле и был, а согреться почти не мог, помогало только горячее вино. Через несколько десятков лет, а может, и раньше (у всех по-разному) он потеряет ясность зрения, его кости станут хрупкими, как стекло, а руки будут дрожать; после использования Силы он будет терять сознание на часы, а после и дни, а потом – он умрет, как все смертные, при этом будет выглядеть по-прежнему тридцатилетним.

Кими семенил рядом, тоже зябко кутаясь в теплый плащ. Но он хотя бы и выглядел как старик.

– Не лучше ли доехать экипажем, Ото? – спросил Кими, накидывая капюшон плаща и щурясь от ветра, задувающего в лицо.

– Может, тебе лучше остаться, Ким? – осторожно, стараясь не обидеть его, спросил Эниль.

– Что, стесняешься меня? – Все-таки обиделся… – Тебя, наверное, все на смех поднимают из-за того, что таскаешься везде с неодаренным стариком.

– Да что ты, Кими! Я просто сам замерз как собака и представляю, каково тебе.

– А я крепкий! – не унимался Кими. – Хочешь пешком – пойдем пешком.

И они побрели сквозь дождь и ветер по широкой мостовой улицы Мудрых, что была прямой как стрела и вела к Пятилистнику и Академии Силы в центре. По правую и левую стороны улицы возвышались дома Одаренных, лучшие в Городе Семи Огней дома для лучших Мастеров. Они построены на славу, Архитекторы Силы работали здесь. Конечно, эти особняки не сравнить со Зданием Совета, возведенным еще в древности, или Дворцом Огней, что построен великим Мастером Тотилем, но они – достойное украшение города.

Вот в этом высоком доме с красной черепицей жил когда-то его друг – Мастер Ювелир Фаэль. Редчайшее занятие для Одаренного. Эниль видел сейчас в воспоминаниях, будто бы наяву, как Фаэль встречает его на пороге, как улыбается: высокий, гибкий широкоплечий мужчина с приятной улыбкой. Верховный и Семь заказали у него Перстни Советников, и изделие Мастера уже не первый десяток лет греет руку Ото своим теплом. Это не метафора – сделанный с помощью Силы, Перстень действительно давал тепло владельцу. И даже сейчас, когда все его тело пробирал жуткий холод, кисть правой руки совсем не мерзла.

Ото отказался от экипажа намеренно: он хотел прочувствовать этот ветер и непогоду, а то, сидя в теплом, уютном здании, где есть свои зимние сады и водопады, можно и забыть о том, что происходит снаружи. Забыть, что мир движется к Временам Ужаса, как забыли об этом остальные члены Совета. Забыть, что ты уже старик, который мерзнет от осеннего дождика и дрожит от легкого ветерка. Что же будет, когда придет зима?.. Мудрому нельзя забывать о таких вещах: как только перестанешь видеть правду, перестанешь смотреть по сторонам – мудрость твоя обратится в дым, как сказано в пророчестве. Только Кими жаль, ему-то не грозит забыть о старости и немощи: собственные кости напомнят и, судя по тому, как он съежился и сгорбился, уже напоминают. Нужно будет попросить Каха исцелить его.

Дорога заняла не больше получаса. Привратник Академии Силы не сразу сообразил, что к ним пожаловал сам Советник Малого Совета – один из Семи! Два промокших и продрогших старика на пороге – из-под плаща Ото были видны только выбившиеся из косы седые волосы – не показались служащему такими уж важными гостями. Когда же Ото Эниль скинул плащ и поднял седую голову, перекинув серебряную косу через плечо, открыл свое молодое красивое лицо, блеснул Перстнем Советника с радужным камнем на безымянном пальце – поведение привратника круто изменилось, он раболепно согнулся в поклоне, поспешил принять плащ и у него и у Кими и громко стал звать провожатых, которые помогли бы Советнику найти то, что ему нужно.

Но Ото Эниль знал коридоры Академии Силы лучше, чем кто-либо из слуг – он провел здесь немало лет. Он только спросил, где сейчас Мастер Абиль Сет. Хотя можно было и не спрашивать – Абиль в библиотеке, где же еще. Его, нельзя сказать, что старый – Абилю было в два раза меньше лет, чем самому Ото, – друг слыл книжным червем. И среди свитков и пыльных страниц проводил несравнимо больше времени, чем среди людей. Он не сразу поднял голову от раскрытого толстого тома, когда услышал голос Советника.

Сет сидел за дубовым широким столом, заваленным фолиантами. Вокруг него на многие-многие футы вверх простирались стеллажи с книгами и свитками – древними и очень древними, а также написанными в эту эпоху.

– Мастер Сет! – воскликнул Ото, раскрывая объятия.

Абиль рассеянно заморгал: он погружался в чтение с помощью Силы и находился больше там, в мире автора, а не здесь. Но он был еще достаточно молод и достаточно зрел, чтобы управлять своей слабостью при отливе Силы. Сет наконец расплылся в улыбке и обнял Советника, похлопав его по спине.

– Что привело тебя сюда, Советник Эниль? – радостно отозвался Абиль.

Кими, который считал своим долгом сопровождать везде Ото, но не вмешиваться в его разговоры, отправился, что-то ворча, в дальний конец зала, где располагался облицованный мраморными плитами камин. И сразу же принялся суетиться возле него, подбрасывая поленья в уже затухающее пламя. Ото почувствовал острое желание тоже отправиться к камину – в зале было прохладно, но преодолел его.

– Да вот хочу обсудить с тобой одно пророчество, – начал Ото.

Абиль Сет был одним из немногих Одаренных, которые полностью поддерживали мнение Советника Эниля по поводу надвигающихся Времен Ужаса. А кроме того, он, как и сам Ото, был Мастером Толкователем с ярким вспомогательным Даром Пророка, и искусством «входить» в пророчества вряд ли кто владел лучше, чем он, несмотря на его молодой (для Одаренного) возраст. Он не стал Профессором Академии или Советником Большого Совета только потому, что всецело отдался своей страсти – изучению книг и толкованию пророчеств, на все остальное времени у него не было, да он, видно, и не считал это важным.

– Да! Да… – возбужденно заговорил Сет. – Я тоже нашел кое-что… Кое-что об Аре… Да… похоже, об Аре. Страна на юге от гряды Сиодар – это же Ара?..

Ото заинтересовался и весь обратился во внимание: его друга нельзя было перебивать, он запросто мог забыть, о чем говорил перед этим, потерять мысль или же так запутать ее, что даже сам Верховный не распутает. Хотя, как ни странно, Кими иногда удавалось понять логику его слов, но сейчас старый слуга всецело занят камином.

– Страна солнца… – продолжал бормотать Сет, –

Страна, на которую в полдень Дракона не падает тень,

Там тот обретает свободу, в ком полон Создателя день.

Кто знает несчастье и горе, со смертью столкнувшись не раз,

Великим принес он паденье, а слабых и немощных спас.

Сет умолк. Советник Эниль подождал еще несколько минут и, видя, что Абиль не собирается продолжать, сказал:

– Я впервые слышу. Это пророчество?

– Да! Предположительно из эпохи Мари.

– Из той же, что и пророчества Кахиля?

– Да! Но это не Кахиль, я не почувствовал его стиль, его «запах», когда был там.

– Кто же автор?

– Кто-то неизвестный, – ответил Сет, его серые глаза смотрели остекленело в одну точку, длинные волосы были всклокочены, одежда измята. Он походил на безумца, но на самом деле это Совет был безумен, потому что не изучал все эти пророчества, предупреждения им – мудрым.

Сет продолжал:

– Автор невероятной силы, хоть имя его и не известно. Он слишком мало написал, но когда я был в этих его стихах… Я видел… видел, как рушится мир!

Эниль потер подбородок, размышляя. Тень Дракона – это тень Сиодар, горную эту гряду называли в старину Хребтом Дракона, а сегодня еще называют Короной Тарии. Пророчество о стране, которая находится по южную сторону гор?

– О чем эти слова? Если здесь речь идет об Аре, то почему там обретают свободу Одаренные? Ведь Академия Силы – у нас, а в Аре – рабство. Ну а насчет падения Великим, то здесь я нахожу параллель с Кахилем: «Падение мудрых». Помнишь?

– Когда я исследовал это пророчество, – задумчиво продолжал Сет, – я видел орла, который шел по земле, не летел – шел. Потом он поднялся в воздух, пролетел немного и вновь пошел, так несколько раз. Потом перелетел через гряду Сиодар и стал кружить над Тарией.

В этот раз молчание продлилось дольше. Сам Эниль не знал, что сказать.

– Чего-то нам следует ждать из Ары, – наконец произнес Сет.

– Может, уже дождались? – пожал плечами Ото. – Ара напала на Доржену. И мы, похоже, посылаем туда свои войска.

Сет быстро очнулся от задумчивости и уставился на Советника.

– Война с Арой?! – воскликнул он.

Глава 6

Пробуждение

Ата

Ата приоткрыла полог жилища, сложенного из дубленых, плотно подбитых друг к другу оленьих шкур. Внутри было тепло, но слишком дымно: дым от тлеющих углей очага под утро ленился выходить в специальное отверстие наверху, а больше стелился понизу – опять надвигается снегопад. Кому, как не ей, Ате, толковать приметы…

– Ташани! Помоги! – послышались голоса.

Ата высунула голову наружу: к ней спешил вождь Акас, неся на вытянутых руках обмякшее тело мальчика лет четырнадцати – его сына Би. Позади толпились воины, виновато поглядывая на Акаса. Из центральной части стойбища уже спешила со всех ног молодая маленькая женщина с откинутым, несмотря на жуткий холод, капюшоном меховой одежды – мать Би.

«Что-то случилось на охоте» – поняла Ата. Мальчика сегодня в первый раз взяли с собой. Охота на волков; поучаствовав в ней, он стал бы мужчиной.

Би занесли в жилище Аты, и та, прогнав всех, стала быстро осматривать его, снимая слои одежды. На плече зияла огромная рваная рана: похоже, не от зубов волка – от когтей снежной кошки. Одно другого не лучше. Шкуры, в которые одет мальчик, полностью пропитались кровью, клочки одежды и шерсти со шкур забили собой кровоточащие раны. Ата аккуратно стала очищать их. Закончив, она схватила бурдюк с сихом и полила им плечо раненого: Би пошевелился и застонал; затем подожгла пучок мха и трав и стала прижигать рану тлеющими концами – мальчик опять застонал и заворочался.

– Терпи, воин! – шептала Ата. – Кто увидит твои шрамы – никогда не станет спорить, что ты стал мужчиной.

Возможно, ей и удастся спасти не только его, но и его правую руку. А если не спасет руку, то лучше сейчас перерезать ему горло: что за мужчина племени Чар – и без руки, чтобы держать копье.

Зашивая раны костяной иголкой, Ата размышляла. Плохая примета: сын вождя – единственный сын, символ надежды на будущее племени, в первый раз отправился на охоту и был ранен совсем не тем, за кем охотился. Плохое толкование… Ей нужно расспросить у Акаса, как все было.

Еще худшим предзнаменованием будет, если он умрет или потеряет руку. Плохой год… Черные приметы… В этом году зима почти не уходила из тундры, олени дохли от недоедания, дичи было мало, мох, используемый Атой при прорицании, находить становилось все сложнее. У нее оставались еще прошлогодние запасы… их хватит раза на три, нужно будет поговорить с духами, расспросить их о приметах.

Ата наложила повязки, пропитанные отваром трав, укрыла мальчика шкурами в несколько слоев. Разожгла заново очаг и согрела травяной чай. Она влила в непослушные губы Би несколько глотков.

Теперь все возможное сделано, остальное – в руках духов. Ата вздохнула, прошептав короткую молитву, и вышла наружу. Вокруг ее жилища стояли в молчании почти все жители стойбища. Они знали, что рана Би – очень плохая примета: племени в скором будущем что-то угрожает, какой-то неведомый охотник.

– Уходите! – крикнула Ата. – Идите по домам! Он борется за жизнь! И помочь сейчас ему могут только духи!

Ата повернулась к Акасу, не глядя на его молодую жену, по щекам которой текли слезы: слабая женщина.

– Скажи мне, Акас!

– Спрашивай, Ташани, – отозвался вождь и расправил широкие плечи.

Акас – красивый, хоть за слоями шкур этого почти не видно, но Ата знала – ей приходилось смотреть на него без одежды. Если бы Ташани можно было выходить замуж… Ата фыркнула: ни к чему ей думать об этом, духам неугодны такие мысли. Когда-нибудь Ата изберет для себя того, кто станет отцом ее дочери, в день и час, угодный духам. Но это будет не скоро, хотя Ата уже избрала…

– Расскажи, что случилось, – попросила она.

– Мы шли волчьей тропой вдоль скал; снег замел свежие следы, и мы решили вернуться на равнину, – взволнованно рассказывал Акас, – но тут Баро услышал вой. Мы поняли, что волки близко, и повернули на звук. Би нужна была шкура для плаща! Мы крались, как тени, и Би ступал бесшумно, как настоящий воин… Затем я увидел одинокого волка – он сидел на площадке, окруженной скалами со всех сторон. Выход ему перекрывали мои охотники. Стая была где-то близко – мы слышали их вой, но они не решались подойти. Тогда я направил Би, и пошел за ним след в след.

Би уже приблизился и занес руку с копьем. Но тут волк поднял голову и завыл, и, словно откликаясь на его зов, откуда-то из расщелины в скале выскочила тень: снежная кошка. Она напала на Би, ударила его лапой, а затем скрылась, прыгая по камням.

Ата обомлела. Какие недобрые предзнаменования! Но в Ташани племени всегда должна гореть надежда, даже в самые тяжелые времена. Ее дело – вылечить Би, и когда он выздоровеет, все черные приметы разойдутся, как тучи на небе.

Хмурое небо наконец разродилось снегом. Трескучий мороз пробирал до самых костей. Ата поежилась: надо возвращаться вовнутрь, к раненому Би, надо еще дать ему отвара и посмотреть, остановилась ли кровь.

Ата сделала знак рукою, давая понять вождю, что услышала все, что хотела, и направилась к входу в жилище. Акас с женой Милкой еще постояли немного и затем угрюмо побрели к своему дому. Стойбище опустело: несмотря на ранний час, люди скрылись в жилищах от холода, снега, недобрых знаков. Там, внутри, у каждого – теплый очаг, еда, семья…

Ата расшивала свое новое ритуальное платье. Весь наряд для встречи с духами – головной убор из костяных колец, браслеты, сапожки из мягкой кожи с рисунками и расшитое бисером платье – передавались от одной Ташани к другой. Но когда что-то из всего этого приходило в негодность из-за ветхости, Ташани сама должна была изготовить и вышить одежду по строгим схемам, передаваемым из поколения в поколение. Один стежок не так – и символ, изображенный на платье, может не задобрить духов, а разозлить или обидеть их. Ритуальное платье у Аты было, но оно уже почти развалилось, его носила ее мать и мать ее матери. Ей все-таки пришлось шить новое.

Зашивать раны у Аты всегда получалось лучше, чем украшать вышивкой одежду и рукодельничать. Но сегодня даже эта скучная работа не могла огорчить ее, тем более что платье было почти готово. Сегодня ночью она проведет собрание вместе с вождем и старейшинами племени: им есть за что благодарить духов и есть о чем спросить у них, и Ата твердо решила надеть новое платье.

Би лежал на куче шкур в углу и с аппетитом ел приготовленный ею обед. Его раны заживали хорошо: еще несколько дней, и он сможет вернуться в родительский дом, а потом пройдет еще немного времени – и он вновь отправится на охоту. О том страшном событии ему будут напоминать только шрамы. Но пока он еще слаб, хотя точно уже известно, что опасность миновала.

Би, еще по-мальчишески худощавый, с тонкими руками и только начавшими раздаваться вширь плечами, обещал стать таким же красивым, как отец. Возможно, к тому времени, как духи скажут Ташани, что пришла пора родить, Акас станет старым и беззубым, а Би будет для нее в самый раз. Ата улыбнулась своим мыслям.

Увидев ее улыбку, бесхитростный Би тоже показал белые зубы.

– Ешь, ешь! – строго сказала ему Ата.

Она отложила платье. До вечера нужно еще многое сделать: окурить Дом Духов травами, чтобы отогнать зло, обмазать шкуру на входе свежей оленьей кровью, чтобы голодный дух не вошел, приготовить воду для омовения глаз и ушей вождя и старейшин, чтобы они могли все видеть и слышать. А платье она еще успеет закончить.

Ата взяла пустую миску у Би, заставила его выпить горький отвар, несмотря на его кривлянья, и отправилась к Дому Духов.

Сегодня снег, падавший с неба почти все то время, пока Би болел, наконец прекратился, мрачные низкие облака рассеялись и уползли на север. Ярко светило солнце, и свежий снег искрился в его лучах, слепя глаза. Мороз тоже послабел, черные дни с их плохими приметами миновали. Надежда возродилась. Хороший день. Особенно хорошо, что такой день случился накануне Ночи Духов.

Ата бодро шла по протоптанной множеством ног дорожке в глубоком снегу, что вела к Дому Духов. По разные стороны ответвлялись другие тропы к жилищам людей племени. По ним бегали дети, радующиеся хорошей погоде, и ходили женщины, суетящиеся по хозяйству. Все окликали и приветствовали ее.

– Ташани! – послышался скрипучий старческий голос – это старуха Кага настигла ее, несмотря на быстрый шаг Аты и клюку в руках самой старухи. – Ташани!

Ата остановилась, оборачиваясь к ней. Кага беззубо улыбалась:

– Ташани, дай мне трав, чтобы кости не болели.

– Я же давала тебе, бабуль, на той неделе.

– А я выпила. – Старуха продолжала улыбаться во весь беззубый рот. – А то очень кости болят, деточка.

– Ладно, приходи ко мне вечером, я тебе дам травы.

– Дай, дай… – закивала Кага трясущейся головой. – И еще хотела тебе сказать. Спасибо тебе, Ташани.

– За что? – удивилась Ата. За травы Кага ее раньше не благодарила.

– За то, что спасла Би, спасла нашу надежду. Теперь духи смилуются над нами. Ты дашь ему новое имя?

– Новое имя?

– Ты же дала ему вторую жизнь. Ты ему как вторая мать. А матери всегда дают сыновьям имена.

Ата не думала об этом. Как ни странно, но в словах старухи есть правда. Вот и сбылась ее мечта иметь сына от Акаса… Ата хмыкнула.

Она заметила, что Кага близоруко всматривается куда-то за ее спину. И тут же старуха проскрипела:

– К тебе идет…

Она обернулась и увидела спешащую по тропе навстречу ей Милку.

– А я к тебе, – подтвердила та слова Каги, когда подошла к ним.

Милка тянула тяжелый мешок, наполненный до краев. Она выставила его перед собой.

– Здесь солонина, тюлений жир, рыба, – сказала она тихим голосом, пряча глаза. Эта женщина всего боится. А больше всего, наверное, Ату. – Это от меня… за Би… Этого мало, я знаю, Акас придет к тебе сегодня после охоты, он принесет шкуры и другое… он даже шкуру белого волка отложил для тебя… И еще… вот… – она достала из-за пазухи там-тук, – это тебе.

Там-тук прекрасной работы. Синий, желтый и красный бисер переплетались в сложном узоре, свисая длинными искрящимися нитями. Ата всегда хотела иметь такой. Да, пожалуй, в этой женщине есть одна заслуживающая уважения черта: она, в отличие от самой Аты, – прекрасная рукодельница.

Ата взяла подарок, пробегающая мимо девочка, дочка Кали, ахнула, увидев там-тук и так и остановилась с открытым ртом, глазея на украшение в руках Ташани, вторая малышка, что догоняла ее, не удержавшись, врезалась в дочку Кали, и они обе повалились в снег.

– Вот это красота! У Ташани лучший там-тук, какой я видела! – не удержавшись, воскликнула третья, играющая с ними в догонялки. – Ты наденешь его на свою свадьбу?

– Ташани не выходят замуж… – тихо ответила Ата.

– Кыш, кыш! Бегите отсюда! – скрипучим голосом заговорила Кага, прогоняя детей, и они, сорвавшись с места, как стайка птичек, разлетелись в разные стороны, продолжая свою игру.

Ата с трудом удержалась, чтобы не примерить там-тук прямо здесь. Но вместо этого она отдала его Милке и сказала, высоко подняв голову:

– Хорошо. Оставь дары в моем доме. – И глядя, с какой радостью Милка подхватила тяжелый мешок, будто это ей сделали подарок, смягчилась и добавила: – И можешь побыть там с Би, пока я не вернусь.

– Спасибо тебе, Ташани, спасибо, – бормотала она, и по ее щекам потекли слезы. Эта женщина состоит из одной воды! И как ее лицо до сих пор не превратилось в ледышку – каждый раз плакать на морозе…

Милка потянула мешок в сторону жилища Аты, а та пошла своей дорогой дальше. На востоке в просвете между хижинами показалась группа мужчин – охотники возвращались. Сегодня они рано – видно, охота была удачной.

Да, Ате есть за что благодарить духов…

Она – Ташани, не утратила надежду, когда все знаки были плохими. И вот знаки изменились: солнце светит, охотники возвращаются с добычей, сын вождя выздоравливает. У ее племени есть будущее.

Вдруг Ата почувствовала что-то и остановилась. Почувствовала не телом – душой Ташани. Казалось, ее сердце провалилось под лед и окунулось в стылую воду. Что-то страшное происходит… какое-то зло…

Ата оглянулась вокруг: все по-прежнему – Милка тащит тяжелый мешок к ее дому, старуха Кага пробирается по глубокому снегу, дети звонко смеются и бегают по тропкам, переговариваются тут и там женщины, охотники входят в стойбище, где-то фыркают и ревут олени…

И тут она увидела Его… Он появился словно ниоткуда на тропе прямо перед ней: высокая, на два локтя выше, чем любой виденный ею раньше человек, худощавая фигура, обтянутый кожей костяк. Темная коричневая кожа, худые руки с длинными как кинжалы, серебристыми и сверкающими, чуть изогнутыми ногтями, глаза изо льда без зрачков. Но Ата знала, что Он смотрит прямо на нее. Он был одет, несмотря на мороз, только в кованную из золотых пластин набедренную повязку и в такой же сверкающий воротник-ожерелье с рядами драгоценных камней, вделанных в металл. В узких длинных мочках ушей висели золотые серьги, ниспадая на костлявые, но все же широкие плечи. Даже с ледяными глазами у Него было красивое, хоть и очень худое лицо. Черные, как вороново крыло, густые волосы были настолько длинными, что походили на плащ, ниспадающий до самых щиколоток. Обувь на Нем тоже сверкала золотом, из-под переплетающихся цепочек видны туго обтянутые кожей пальцы его ног. Он улыбался.

Своей душой, душой Ташани, Ата чувствовала исходящее от Него зло… Он улыбался тонкими губами, и от этой улыбки хотелось убежать, спрятаться и никогда больше не выходить… Нет… больше… хотелось никогда не рождаться…

Он тенью промелькнул мимо Аты, огибая ее, и ее взгляд, следуя в том же направлении, но не поспевая за ним, заметил, что следов на снегу Он не оставил. Кто это? Дух?

Ата услышала визг позади себя и круто развернулась. Он схватил Милку, одним движением разрезал длинными кинжалами-ногтями толстый слой одежды, что была на ней, сорвал и отбросил в сторону. Поднял полуобнаженную трепыхающуюся Милку над своей головой небрежно и легко, как тряпичную куклу. Затем полоснул ногтями по ее горлу.

Из раны хлынула кровь, а Он держал растерзанную Милку так, чтобы ее кровь стекала на его волосы, лицо, плечи… Он открыл рот и, прикрыв глаза, жадно ловил алые струи, наслаждаясь этим.

На свежем белом снегу вокруг него расцветали алые цветы от падающих капель крови.

Все произошло мгновенно. Ата стояла неподвижно, зачарованно глядя на происходящее. Охотники, услышавшие крик и заметившие фигуру, бросились бежать к Нему, готовя на ходу копья. Первое копье, которое бросил Акас, подбежав достаточно близко, стукнулось о существо с глухим звуком и отскочило, не причинив Ему вреда, как и другие, последовавшие за первым.

Существо отбросило обескровленную мертвую Милку в сторону и обернулось к охотникам, улыбаясь. Акас, разъяренно рыча, прыгнул на Него с обнаженным кинжалом в руке. Он поймал вождя в прыжке и, держа крупного воина так же легко, как перед тем его хрупкую худощавую жену, полоснул по его горлу так, что голова охотника почти отвалилась. Он так же с наслаждением упивался хлещущей кровью Акаса, не обращая внимания на ломавших ножи и копья об его сухую твердую кожу воинов.

Наконец Он отбросил и тело Акаса, обвел взглядом окруживших его охотников, и те попятились. Затем согнулся, низко опустив голову и вытянув вперед худую руку с длинными кинжалами-ногтями, закружился, как в танце, вспарывая тела воинов.

Что-то мрачно красивое и завораживающее было в этой картине, и Ата смотрела, не отводя взгляда, на Его выверенные четкие движения, на длинные черные, распустившиеся веером волосы, кружащиеся вместе с ним, на брызги алой крови, окрашивающие сверкающий на солнце снег, на падающие растерзанные тела охотников…

Уже через несколько минут все воины племени были мертвы. Их изувеченные трупы со вспоротыми животами, отрубленными головами, ногами и руками валялись вокруг Него. В стойбище царил хаос. Кричали дети и женщины, некоторые, схватив оружие, все еще бежали к существу, надеясь одолеть его, прочие же убегали прочь из стойбища, спасая свои жизни.

Но тут пришли Другие. Они окружили стойбище со всех сторон, не давая проскользнуть мимо никому. Ата чувствовала то же зло, исходящее от них, но они были иными, отличными от Него. Когда кто-то из них подошел поближе, она смогла рассмотреть: ниже Его, но все равно высокие для человека; у них не было той гордой осанки и плавности движений, как у Него, на их головах не было волос, а вместо этого от затылка топорщился кожистый нарост с шипами на концах. Они были широкими и приземистыми, тяжелыми и, похоже, более уязвимыми, чем Он, так как носили сверкающие стальные нагрудники. У них было оружие: широкие мечи и короткие луки.

Другие хватали людей племени Чар и тащили их к Нему. А Ата стояла и смотрела. Смотрела, как Он подошел к старухе Каге и убил ее, как к нему приводили, приволакивали мужчин, женщин, стариков и детей племени, а Он убивал и наслаждался их горячей кровью. Она видела смерть всех своих соплеменников: тех, кого лечила, кому давала советы, кому помогала появиться на свет… Это продолжалось долго. Он убивал и пил, убивал и пил… Отброшенную им обескровленную плоть терзали зубами Другие.

Когда ранили Би, она думала, что если сын Акаса умрет, то беда не минует племя, а если он останется жив, то духи смилуются над ними. И как бы в насмешку над этими ее мыслями, Би был жив, когда все это началось, был он жив и когда все остальные умерли. Он выполз из жилища Аты, услышав шум и крики вокруг, и все это время смотрел, рыдая и выкрикивая проклятия, не в силах что-нибудь сделать, как и Ата…

Би умер последним. Его голову размозжил ударом меча один из Других. А Он даже не стал брать его кровь, Он насытился…

Ата видела, как кожа у Него становится более гладкой и светлеет под потоками крови. Его фигура уже не была такой худой. Он плавно подошел прямо к ней. Он улыбался.

Ата не закричала и не закрыла глаза: она – Ташани, смелая, мудрая Ташани… Ташани без племени.

Он посмотрел на нее глазами из льда, в глубине которых появились красные сгустки, вроде зрачков, дотронулся легко, почти с нежностью длинным ногтем до ее щеки, проводя по ней и оставляя истекающий кровью порез, и сказал голосом сладким, как шепот любимого мужчины:

– Расскажи им, что мы пробудились!

Глава 7

Элинаэль

Элинаэль Кисам

– И снова используем Силу! – громкий, с нотками военной строгости голос Мастера Кодонака. Он редко преподавал у первогодков, но в деле выработки у них самодисциплины равных ему нет.

Еще бы! Мастер Стратег Кодонак был членом Большого Совета и Командующим Золотым Корпусом, корпусом Одаренных, имеющих боевой Дар. Тария всегда избегала использования Силы в целях войны, но Золотой Корпус – это резерв, могучее оружие на случай настоящей опасности.

Мастер Кодонак был высоким – а прямая, как струна, спина делала его еще выше, – худощавым, но широкоплечим, с длинными, ниже бедер волосами, отращиваемыми по обычаю Одаренных и мужчинами и женщинами после первого проявления Дара. Копна густых черных с проседью волос небрежно стянута кожаным ремешком на спине. Он двигался плавно и легко, без лишних движений. Первое, что бросалось в глаза при взгляде на лицо Кодонака, – это выдающийся орлиный нос, но большие светло-карие глаза, окруженные мелкими, едва заметными морщинками, и открытая улыбка смягчали впечатление. А без улыбки, то и дело сейчас затрагивающей кончики его губ, со сдвинутыми бровями, с мечом в руке на поле боя и с этим длинным, загнутым крючком носом он, наверное, выглядел бы зловеще.

– Держим! Держим!.. Отпускаем!

Элинаэль выдохнула; Дар судорожно свернулся в ней и голова закружилась. Она делала это уже пятый раз за последний час. Это был урок, обучающий справляться с отливами Силы. Настоящий Одаренный должен уметь контролировать Дар. У большинства, и в том числе у Элинаэль, уже неплохо получалось – слабость длилась теперь меньше минуты, но вот голод… Чувство голода захлестнуло ее. Казалось, что чем лучше она справляется со слабостью и чем меньше та длится, тем сильнее приходящий на смену слабости голод. Она мельком взглянула на соседей – в их глазах читалось то же желание съесть лошадь.

Одного из юношей-студентов вырвало.

Мастер Кодонак только хмыкнул, а вот его ассистент Мастер Бордо – постоянный учитель, полноватый темноволосый флегматичный человек, брезгливо скривился.

– Через полчаса продолжим занятия в Саду! – скомандовал Кодонак. – А если кто не явится вовремя, тот будет все здесь мыть.

Студенты одобрительно загудели, они, как один, подумали о кухне, куда можно было успеть за эти полчаса. Элинаэль судорожно сглотнула при мысли о свежем хлебе.

– Полчаса? – услышала она удивленный голос Мастера Бордо, когда выходила. – Кухню ждут разбой и побоище!

Мастер Кодонак ничего не ответил, но девушка подумала, что он сейчас улыбается.

Элинаэль, легкая и шустрая, сбежала по лестнице на нижний этаж на одном дыхании и одной из первых оказалась на месте. Там действительно не ожидали внезапного набега – занятие первогодков по контролю Силы должно было закончиться только через час. А к концу этого урока обычно кухня, видевшая не одно поколение студентов, готовилась держать настоящую осаду – прятали продукты, закрывали двери, брали в руки тяжелые поварешки.

Сейчас здесь ничего не подозревающие о надвигающемся бедствии повара жарили пирожки, которые пахли так, что Элинаэль не успевала сглатывать слюнки. Она быстро схватила четыре пирожка из широкой корзины на столе, запихивая один себе в рот, и выскочила в заднюю дверь еще до того, как в кухне началось настоящее сражение, которое она видела в приоткрытую створку. Студенты мгновенно опустошили корзины, некоторые изловчались выхватывать горячие пирожки прямо со сковороды; те, кому не досталось пирожков, рассыпались по кухне, заглядывая в кастрюли и под полотенца, уворачиваясь при этом от щедрых поварских оплеух. Один особо хваткий налетчик умудрился где-то выудить огромный окорок и сейчас боролся за снедь с крепким усатым кухонным служащим не на жизнь, а на смерть – в конце концов он прямо зубами вырвал из окорока немалый кусок мяса и скрылся, оставив усатого охать и возмущаться.

Главная повариха кричала во все горло и изрекала такую отборную брань, что некоторые, заслушавшись, потеряли бдительность и упускали добычу. Студентов охаживали скалками и грозили доложить о них Ректору. Но те, даже самые совестливые и ответственные из них, ушли, лишь получив хотя бы корочку хлеба, – голод после этих занятий был нестерпимым.

Элинаэль, поглощая на ходу добытые пирожки, стала подниматься на самый верх Академии Силы, где под куполом здания располагался Зимний Сад. Занятия здесь, среди экзотических растений, нравились ей больше, чем где-либо еще.

Здание Академии Силы было построено в форме сужающейся кверху пирамиды из кругов-этажей. И если на первом этаже размещались сто семьдесят аудиторий и четыре зала площадью более двухсот квадратных ярдов каждый, то на последнем – был только этот Сад, по площади не превосходивший ни один из залов. На каждом этаже имелся выход на широкую террасу – крышу предыдущего яруса, огражденную по краю кованой балюстрадой. С террасы верхнего этажа открывался потрясающий вид на реку Тасию-Тар и Кружевной мост. На расположенные вокруг Академии Силы здания Пятилистника. Вдали, поверх крыш домов, можно было также увидеть Дворец Огней и Здание Совета, Башни Огней и Дворец Короля-Наместника за рекой. Не найти лучшего места, если желаешь полюбоваться Городом Семи Огней.

Элинаэль могла бы проводить здесь часы и целые дни, но свободный доступ на верхний этаж в любое время имели только студенты последнего года обучения и Мастера. До первых ей было далеко, а до вторых… еще дальше.

Когда истекли отведенные на перерыв полчаса, минута в минуту, заговорил Мастер Кодонак:

– Ну что? Вы извлекли урок?

– Из перерыва? – спросил веселый кудрявый парень по имени Мах с заднего ряда, тот самый, который отхватил кусок окорока. Сейчас он выглядел как сытый большой кот.

– Напомните мне, – продолжил Кодонак, не обращая внимания на его реплику, – каково это: быть дикарями?

Студенты переглянулись.

– Вы брали то, что брать вам не позволялось, то, что принадлежало другим, и эти другие отдавать вам этого не хотели. Но все же отдали. Почему?

– Вы о еде? – снова ответил за всех Мах. – Мы просто взяли.

Мастер Кодонак кивнул:

– Вы убедили поваров отдать вам это?

Студенты молчали на этот раз.

– Так, значит, вы взяли это силой? Как дикари. Просто физической силой: ловкостью, количеством или мышцами. А почему?

– Мы хотели есть… – робко попытался оправдаться невысокий, с пухлыми щечками скромный юноша по имени Тико; он больше всех переживал о том, чтобы хорошо учиться. Он-то, скорее всего, не взял ничего больше сухой корки хлеба, которая и так валялась под столом, забытая всеми.

– Да, Тико, ты хотел есть. И ты, Мах, хотел есть. Вы все были очень голодны. Я это знаю. Так, значит, вы применили силу против других людей, потому что хотели есть?

И снова молчание в ответ.

– Вот если бы в той кухне дежурил Золотой Корпус, вы взяли бы оттуда что-нибудь?

– Это вряд ли… – пробормотал Мах, который уже не выглядел таким довольным.

– Так, значит, вы взяли еду только потому, что люди на кухне были слабее вас?

Он чуть наклонился к студентам, проверяя, все ли глаза смотрят на него, и медленно произнес, чеканя каждое слово:

– Вы применили силу против тех, кто слабее вас!

В этот раз молчание воцарилось воистину гробовое.

– А если учесть, что вы – Одаренные, то большинство людей всегда окажутся слабее вас в чем-то. И вы сможете взять, что хотите.

– Но применять так Дар против людей запрещено, – пролепетал Тико.

– Да! Но не в законе дело. Ты боишься закона, потому что он сильнее тебя, Тико. Потому что если ты нарушишь закон, то за тобой придут сильные и заставят тебя покориться. А если ты окажешься сильнее закона?

– Сильнее закона?.. – прошептал кто-то из задних рядов, уже не Тико и не Мах.

– Да. Если ты настолько силен, что никто не может навязать тебе никакие законы? Ты сам себе закон! Что тогда?

Тишина.

– Отток Силы – это обратная сторона Дара. Чем сильнее Дар, тем сильнее отток. Отток – это часть Дара, неотъемлемая часть. И если вы пошли на преступление для того, чтобы удовлетворить свой голод, рожденный из применения Дара, то это значит, что ваш Дар заставил вас это сделать. А когда Дар ЗАСТАВЛЯЕТ вас делать что-либо, то он владеет вами, а не вы им!

Мастер Кодонак молчал несколько минут, прохаживаясь взад и вперед.

– Дар не может мыслить, Дар не может выбирать, Дар не может любить, прощать, сочувствовать. Он – это Сила! А кто из вас доверил бы управление своим домом, страной или жизнью кому-то сильному, но не умеющему думать? Никто? Контроль оттока Силы позволяет вам управлять своим Даром, это как вожжи для жеребца. Вы заметили, что со слабостью вам легче справиться, чем с голодом? Слабость невыгодна Дару, вы лишаетесь возможности что-либо предпринять в таком состоянии, а Дар любит действие. Он заставляет вас восстанавливать силы как можно скорее, любым способом – отсюда голод. То, что вы должны научиться контролировать в первую очередь – это именно голод. Никакая потребность Одаренного не должна толкать его на применение Силы против того, кто слабее. Иначе мы, Одаренные, превратимся в животных, в зверей, наделенных необычайным могуществом, мы в безумии станем править всем миром и погубим его таким правлением!

Элинаэль слушала, затаив дыхание. Так откровенно о Даре с ними еще не говорили.

Он снова помолчал, потряхивая в задумчивости своей черной с проседью шевелюрой.

– Здесь вам дают знания и умения… Вы изучаете все дисциплины, известные Тарии, но не для этого вы в Академии Силы. В Пятилистнике такие же молодые люди, только лишенные Дара, обучаются какому-либо определенному делу, десять лет они перенимают мастерство от учителей, штудируют книги, оттачивают навык. Вы же не нуждаетесь в этом. Если, к примеру, кто-либо из вас, здесь сидящих, имеет склонность Дара к владению луком, то может поразить любую цель хоть прямо сейчас, не держа до этого лук в руках, без каких-либо тренировок; то же и с музыкой, со строительством, с управлением погодой, с Даром Стихий. У каждого из вас своя Сила. Неодаренные приходят в Пятилистник, имея лишь желание стать кем-то, а выходят Мастерами. Они как бы… сами выковывают свое оружие, в течение этих десяти лет узнают, что выковывают, как им пользоваться, какие изъяны оно имеет. Вы же приходите с готовым оружием, владение им – в ваших инстинктах (так тигр применяет зубы и когти), и то, чему вам нужно научиться – контролировать его. Мы – Одаренные, лишены этого – самому выковывать свой меч! Мы и есть – меч, и вы должны научиться повелевать мечом, точно знать, кого разить, а кого нет…

Мастер Кодонак постукивал худощавым пальцем по длинному своему носу, собираясь с мыслями.

– Очень важно, чтобы ваш Дар слушал вас, и не менее важно, чтобы вы слушали свой Дар. Вы – не рабы своей Силы, но вы есть и будете Одаренными – людьми, которых никто не сможет научить, как проявлять себя; вы должны извлечь эти умения и знания из глубины Дара.

– Кому не известен Мастер Архитектор Тотиль? Он не первый, кто начал использовать Силу в строительстве, но первый, чье имя, как величайшего Архитектора, записано в истории. Когда его Дар стал прокладывать себе путь в направлении создания строений, Тотиль не находил подходящего места, чтобы возвести нечто достаточно масштабное. И Мастера Преподаватели, видя его мучения, выторговали у Совета место для его экспериментов на другом берегу Тасии-Тар, там в то время было достаточно подходящего материала – залежи камня. Тогда за рекою был пустырь, никто еще не селился на том берегу, а фермы начинались чуть дальше на север. Тотиль переправился через Тасию-Тар и сотворил первую из Башен Огней.

Мастер Кодонак кивнул головой в сторону, где сквозь прозрачный купол Сада можно было, даже не вставая, увидеть шпиль башни Тотиля, стоящей на другом берегу.

– Когда он сделал это, на место поспешили все неодаренные Мастера Строители, сколько их тогда было в Городе Огней. Увидев башню, а вы знаете, что там есть на что посмотреть, они принялись расспрашивать Тотиля о подробностях и тонкостях технологии: каким раствором скреплены камни, как выполнено основание и тому подобное. И они очень обиделись на Тотиля за то, что он ничего им не ответил. Тотиль же, управляемый Даром в процессе строительства, забыл даже о том, что такой башне необходимо хорошее основание. Он скреплял нескрепляемое, возводил невозводимое. Кто-то из Большого Совета заинтересовался башней и попросил Мастеров Строителей провести экспертизу – можно ли селиться в ней. Следует заметить, что в те времена Дар Строителя, а уж тем более Архитектора Силы – был большой редкостью, как сейчас Дар Огней. Поэтому неодаренные из Пятилистника, вооруженные знаниями, передаваемыми из поколения в поколение, решали все дела в Тарии, касающиеся возведения сооружений. Строители проверили все и выдали заключение: башня непригодна для проживания и опасна для находящегося внутри нее или поблизости, так как не имеет основания, создана из непригодных материалов, ее крепления вызывают сомнения, и вообще, в любой момент она может рухнуть. Еще несколько лет, Пятилистник ожидал, когда же башня рассыплется прахом, а Тотиль, смущенный их выводами, посещал занятия в Академии Естественных Наук на факультете строительства. Он прочел все книги, написанные по архитектуре и строительству, он изучил все законы природы, благодаря которым камни держатся друг на друге, и все правила, по которым действуют каменщики. И он построил здания по всем этим правилам, соблюдая все предписания: Конюшни Пятилистника! Да-да! То самое серое и неприметное прямоугольное строение за рекой.

Среди студентов пробежал изумленный шепоток.

– Вы не знали, что его создал Тотиль? Когда он закончил, то пришел к Мастерам Строителям и сказал, что приносит его в дар Академии в благодарность за науку и ознакомление его с естественными законами и правилами. Он также сказал, что ученые мужи могут проверить здание и убедиться, что оно полностью безопасно, имеет основание, вряд ли рухнет в ближайшее время, и вообще, его вряд ли можно разрушить. Мастера Строители, конечно, проверили и убедились, что здание надежнее надежного. Они приспособили его под конюшни, из-за непрезентабельного вида.

– Через много лет, когда тот же Тотиль создал Кружевной мост, и на том берегу стали селиться не самые бедные граждане, Академия пыталась снести Конюшни как не соответствующие общей композиции, но так и не смогла повредить ни одного кирпича. Так что, если, не доведи Мастер Судеб, в Тарии случится война – вы теперь знаете, где самое безопасное строение в Городе. Оно не горит и выдержит любой таран или даже удар катапульты. – По своему обычаю, Мастер Кодонак снова все перевел на тему войны.

– Это было единственное здание, которое Тотиль построил по всем правилам, опираясь лишь на знания. При создании его он не позволил Дару внести что-то новое и недоступное пониманию человека, не позволил Силе действовать по вдохновению. Спустя триста лет другой Строитель Силы, не столь изящный, но принесший не меньше пользы Тарии, следуя технологии Тотиля при построении Конюшен, создал городскую стену Города Семи Огней. Считается, что такая технология дает наибольшую прочность, но башня Тотиля ведь тоже стоит уже восемьсот лет, не имея основания. А на Кружевной мост те, кто впервые видит его, и вовсе боятся ступать, ожидая, что он рухнет под ногами. Но ему семьсот пятьдесят лет, и он выдерживает груженые повозки и марширующие по нему отряды солдат.

Зачем я говорю все это? А затем, чтобы вы поняли – Дар сам поведет вас. Вы должны будете предоставить Дару первенство при любом творении, вы должны будете отдаться ему, он выберет Путь, он даст вам понимание, как и что нужно делать; но вы, а не ваш Дар, решаете, когда и во имя чего действовать или бездействовать. Впоследствии вы сможете тщательно изучить тот предмет и ту сферу, в которой действует ваш личный Дар. Многие из наших студентов посещают время от времени занятия в Академиях Пятилистника. Книги и опыт Мастеров – к вашим услугам. Но в Академии Силы все эти десять лет вас будут учить иному: тому, чем мы занимались сегодня – контролю Силы и Дара. Мы… – Его перебило легкое покашливание вошедшего незаметно в Сад невысокого человека в синем плаще. Мастер Кодонак обернулся, прервавшись на полуслове, и, разглядев вошедшего, сразу же направился к нему. Они перекинулись парой слов, Мастер кивнул ассистенту и вышел с посланником.

Учитель Бордо призвал к тишине и объявил, что занятия на сегодня закончены. Среди всезнающих студентов прошел шепоток, что Кодонака вызвали в Совет и что Совет собрался по поводу вторжения Ары в Доржену. Мастер Бордо слышал все эти разговоры и неодобрительно косился на воспитанников, но ничего не сказал.

Элинаэль не хотелось уходить из Сада. Она, как и еще несколько студентов, выпорхнула на террасу и приникла к завиткам кованого ограждения, вглядываясь в даль – за реку Тасию-Тар, любуясь на Башни Огней, на шпиль башни Тотиля. Остальные четырнадцать построены позже, тоже студентами Академии Силы, замысловатые, не похожие одна на другую, как деревья разных пород, но все же прекрасные, изящные, вызывающие восхищение.

В Башнях никто не жил, там располагались по давнему обычаю лаборатории для студентов Академии Силы. Здесь юноши и девушки пробовали творить при помощи Силы; творить то, чего требовал их Дар. А некоторым, как когда-то Тотилю, для раскрытия Дара требовалось очень много места. Поэтому вся площадь, где как гигантские грибы беспорядочно выросли пятнадцать Башен Огней, стала огромной лабораторией. И время от времени очередной студент, будущий Архитектор Силы, возводил на площади свое строение.

Когда-нибудь и она, Элинаэль, отправится туда, за реку. Хотя, может, для выбора ее Пути нужно будет гораздо большее…

Обычно Дар раскрывался впервые в Одаренном не раньше пятнадцати лет. Хотя говорили, что некоторые Мастера могут разглядеть Силу в человеке еще в детстве. Узнав о Даре в себе или в ком-то из знакомых, любой должен был сообщить об этом властям. Одаренный отправлялся в столицу, чтобы начать обучение и, получив д’каж Мастера, остаться навсегда на службе у Города Семи Огней и Тарии.

Те времена, когда Одаренные сотнями съезжались в Город Огней из самых отдаленных мест Тарии и окрестных стран, давно миновали. Одаренные всегда рождались редко, рождались в семьях, отмеченных однажды Даром. А Город Огней за прошедшие столетия уже собрал под свое крыло не одно поколение людей, имеющих Силу. Поэтому самый большой урожай отмеченных Даром Тария пожинала именно здесь – в столице. Бывало, что за несколько лет три – пять таковых приходили в Город Огней из провинций. В самом же городе в год обнаруживалось около шести новых будущих Мастеров Силы. Бывали и вовсе «неурожайные» годы, когда Дар не раскрывался ни в одном тарийце…

Каждые сын или дочь тех, в чьем роду был Дар, надеялись, что они унаследовали его. Но из десятков только один или два оказывались отмеченными Силой.

Обучение новой группы в Академии начиналось не каждый год, а раз в несколько лет, в зависимости от того, как скоро наберется около двадцати юношей и девушек с проявившимся Даром. В группе Элинаэль было девятнадцать человек. Некоторые – например, Тико – ожидали набора уже три года. А другие, как Элинаэль, попали в Академию через несколько месяцев, после того как в них впервые развернулся Дар.

Самым младшим из них был Тоше, мрачный пятнадцатилетний юноша с раскосыми темными как ночь глазами – сын Мастера Пятилистника Гилиоса, который занимался сельским хозяйством где-то на востоке Тарии; Тоше там и родился.

Старшей была Эрдал – высокая и строгая девушка двадцати двух лет. В ней Дар проявился поздно, и его проявление, как ни странно, ее мало обрадовало. Кажется, тот факт, что она является Одаренной, помешал ее личным планам – она собиралась выходить замуж. Но ее мать, Мастер Инаси, отправила ее в Академию Силы и сказала, что свадьба возможна лишь после двух-трех лет обучения. Эрдал была уроженкой Города Огней. Ее семья жила на улице Мудрых уже более пятисот лет. В жизни Эрдал все приходило с запозданием. Мастер Инаси родила ее в том возрасте, когда у Одаренных уже перестают появляться дети, несмотря на прекрасный внешний вид и даже отсутствие седины в волосах. Обучение давалось Эрдал плохо, кроме занятий по контролю Силы. Может, потому, что Дар в ней был не очень ярким и отливы – не слишком тяжелыми.

Кроме Эрдал и Элинаэль в группе была еще только одна девушка. Красавица Иссима Донах, ее прапрадедушкой был сам Верховный. У Иссимы голубые огромные глаза с длинными ресницами и золотые, почти до пят прекрасные волосы. Обычно Одаренные перестают стричься, когда в них просыпается Дар. Иссима же, казалось, с самого младенчества готовилась стать Мастером Силы. Хотя, может, оно и так. Ведь если кто и умеет распознавать Дар до его раскрытия, то это Верховный.

Что до самой Элинаэль, то она была сиротой – явление среди студентов Академии Силы столько же редкое, как сами Одаренные среди простых людей. У многих здесь живы не только родители, но и прапра… много раз прадедушки и прабабушки. Очень многие гордятся своей родовой линией. У стольких родственники есть в Совете Большом и даже в Малом! Но Элинаэль этого лишена. Ее отец имел очень сильный Дар, который сжег его. Его убил отлив Силы на третьем году обучения, и никто, даже Мастера Целители не смогли его спасти. Его Даром было владение оружием. Будь он сейчас жив, наверняка служил бы в Золотом Корпусе. Сегодня же никто не помнил о нем. Говорили, что те, чей Дар связан с войной, долго не живут, и даже не потому, что могут погибнуть на поле боя. Сама Сила убивает их… Она слышала, что такой Дар требует выхода: крови и смерти, а если его нет, то человек сгорает. Нужно будет спросить у Мастера Кодонака, правда ли это.

Мать Элинаэль уехала после смерти отца из Города Огней и поселилась на юге у подножия гор Фа-Нолл. Она умерла, когда Элинаэль исполнилось двенадцать…

Заметив, что одногруппники ее стали расходиться, девушка с сожалением оставила Сад и отправилась в свою комнату на нижнем этаже. Спускаясь по мраморным ступеням, она услышала голос Кодонака чуть ниже на лестнице – его не вызвали в Совет, он еще в Академии.

– Среди выпускников есть бойцы? – спрашивал он у кого-то.

– Ни одного, Мастер Кодонак, – ответил незнакомый сухой голос. – Из всех групп их наберется едва больше десятка.

Кто-то тяжело с сожалением выдохнул и, кажется, выругался.

– Как никогда Тарии нужны бойцы, – сказал Кодонак, – объяви Ректору Исме, чтобы всех с боевым Даром собрали в одной группе… для ускоренного обучения.

– Что? – удивленно спросил второй.

– Приказ Верховного.

Глава 8

Бой

Вирд

Вирду было холодно. Никогда раньше он не чувствовал такого холода… хотя нет: в тот день, когда его догнал эфф, во время его странной болезни, он вспоминал тогда еще Марза, который был родом из далекой холодной страны. Может, здесь, на перевале, и начинается та страна?.. Как могут люди жить в таком зверском холоде?

Караван пересекал Сиодар через перевал Майет уже второй день. Вчера они оставили позади пограничную заставу арайцев. Чем дальше и выше в горы, тем холоднее становилось.

О! Спасибо, Ого, пригодились твои штаны! Только они недостаточно теплые. Вирд сидел на камне и чувствовал его ледяной холод, несмотря на подложенные две подушки из повозки; он был одет во всю одежду, какая у него нашлась, к тому же с головой кутался в одеяло.

Рабы еще не успели разжечь костры. Все остальные южане так же, как Вирд, дрожали и кутались кто во что. Наэль насмешливо поглядывал на юношу, лениво потягивая вино из бурдюка. Ого был прав тогда, Мастер Музыкант мог пить не пьянея от рассвета до заката. Почему же в тот раз его так развезло?

Гани Наэль спас ему жизнь, и даже больше – скрыл то, что произошло на самом деле; то, что убийца пришел за Вирдом, и то, что у Вирда – ошейник эффа. Он принял его за пояс, но Вирд не думал, что Мастер Наэль впоследствии не догадается: он просто не может не знать, как выглядит ошейник эффа. Если он и не сообразил этого тогда, в темноте, то позже уж точно сложил одно с другим. Вирд был благодарен и проникся к нему доверием, но всю правду рассказать еще не решался.

Он поплотнее закутался в шерстяную ткань, так как морозный ветер стал пробирать до костей.

– Не хочешь согреться, парень? – услышал Вирд чей-то грубоватый голос, обращенный к нему, и выглянул из складок одеяла как из норы.

Это был один из охранников – Харт: широкий, как два Вирда, с разрумянившимся на холоде грубым лицом с большим носом, мясистыми губами и клочковатой бородкой. Он улыбался во все зубы, среди которых поблескивали несколько золотых. Харт держал в руке обнаженный блестящий меч, второй такой же висел у него на поясе в кожаных ножнах.

Лицо Вирда вопросительно вытянулось.

– Говорю, согреться не хочешь? – сказал Харт. – Я б тебе пару приемчиков показал. А то тебе крепко досталось. А будь у тебя вот это, – он потряс мечом, – может, порешил бы этого, сожри его эфф… проклятого сразу.

Вирд невольно дотронулся до рубца на горле от затянувшегося пореза. После того случая охранники с уважением поглядывали на Мастера Наэля, его же ученика всячески опекали. Все думали, что Вирд бросился в атаку, защищая учителя и дав возможность Наэлю покончить с ночным гостем.

Вирд нехотя стащил с себя теплое одеяло. Может, и вправду удастся согреться… к тому же насчет меча охранник прав. Он теперь свободный человек, а свободный должен уметь себя защитить.

Он взял из руки Харта меч, ощущая его тяжесть и неловко замахиваясь на пробу. Харт ухмыльнулся. Вокруг стали собираться неразлучные с ним товарищи – другие охранники.

– Смотри не урони его себе на ногу и не направляй острие между ног, а то оттяпаешь кое-что! – выкрикнул упирающийся на лук утариец, оказавшийся тут как тут при первой же возможности позубоскалить.

– Вот! Так его бери! – терпеливо поправил его руку Харт. – А теперь становись в позицию, вот так!

Охранник отвел левую руку в сторону, а правую с мечом выставил перед собой, полусогнув ноги в коленях. Вирд повторил движение.

– Бей! – выкрикнул Харт.

И Вирд неловко стукнул мечом по оружию охранника. Почти одновременно раздались звон металла о металл и дружный хохот зрителей. Вирд почти сожалел, что ввязался во все это и стал посмешищем. Он замахнулся и снова нанес удар, разворачиваясь всем корпусом, меч скользнул по мечу Харта, и оружие последнего оказалось у груди Вирда. Вновь раздались хохот и непристойные комментарии.

Вирд скрипнул зубами и закусил губы.

– Бей так! – Матерый охранник показывал ему рубящий удар. Вирд повторил. Их мечи очень медленно, из-за неумения юноши, сходились и расходились, звонко стуча друг о друга. Постепенно он стал привыкать, гул голосов, выкрики и смех зрителей ему уже не докучали, да и холод отпустил – на лбу даже выступил пот.

– Давай! Давай! – подбадривал его Харт.

Вирд наступал, колол и рубил, медленно повторяя движения охранника.

Вдруг меч того соскользнул вдоль принимавшего удар клинка юноши, скорее всего – случайно, и задел щеку Вирда. Совсем немного, оставив лишь царапину, из которой выступила кровь. Вирд почувствовал жжение и ясно ощутил, как капля горячей крови стекает по щеке.

Что-то произошло… Клинок Харта поднимался… вновь поднимался, но очень-очень медленно – Вирд успел опустить меч острием к земле, закрыть глаза, ощутить, как внутри разворачивается стянутый узел, как разливается океан Силы, как лучи света – огненные змеи, струятся по жилам вместе с кровью, как мышцы наливаются Силой, как пальцы начинают чувствовать не только тепло дерева рукояти и упор гарды, но и остроту, холод клинка, его баланс, его острие и его жажду… «Пить! Пить! Пить!» – повторял клинок вместе с ударами его сердца, вместе с пульсацией крови, смешанной с Силой в жилах.

За то время, пока Харт поднимал меч, Вирд успел выпрямиться, сделать шаг вперед и плавно принять удар на среднюю часть клинка. Воин крякнул и отступил.

Затем Вирд развернулся, нанося восходящий режущий удар снизу вверх и тут же колющий вперед, отводя мимоходом контратакующий выпад противника. Харт стал двигаться быстрее, не понимая, с чего это малец вдруг овладел техникой боя.

А Вирд знал все. Он знал, как нужно уйти от атаки, как повернуться и поднырнуть под меч, как оказаться за спиной Харта, еще до того, как тот закончит выпад. Как отклонить удар, какой частью меча и в какой позиции принять. Как перейти в наступление, звеня сталью о сталь. Он знал, как… убить противника… знал, что может сделать это легко и быстро. И знал… что желает этого…

Он ощущал восторженную радость, исходящую от клинка, когда тот врезался в меч Харта. Он словно держал в руках жалящую живую плоть, а не холодный кованый металл. Он едва сдерживал меч от того, чтобы не разрубить, не исполосовать охранника: меч требовал крови, меч взрывался искрящейся радостью, когда ему удавалось разрезать одежду, он раскалился от удовольствия, когда Вирд зацепил плечо воина и рассек вместе с одеждой мягкую плоть, кровь окрасила кончик клинка.

Харт отступил, тяжело дыша и опуская меч. Вирд тоже опустил меч, с размаху вбивая его в землю, чтобы заставить замолкнуть.

Сейчас среди зрителей их поединка царила мертвая тишина.

Когда рука Вирда отпустила рукоять, ему показалось, что часть его плоти осталась воткнутой в землю; часть плоти, отчаянно жаждавшая, но получившая лишь каплю горячей вожделенной крови. Сожаление, как от потери руки, овладело им. А затем он упал, и темнота захлестнула его разум.

Гани Наэль

О! Это зрелище дорогого стоило. Гани даже готов был приплатить, чтобы увидеть его еще раз. Отвисшая челюсть этого зубоскала-утарийца и его выпученные глаза… а ведь ему сразу перестали в голову лезть похабные шуточки!

А рожи остальных?! О! Гани долго еще будет наслаждаться, вспоминая выражение их обомлевших лиц.

Хотели посмеяться от души над тем, как парнишка нелепо машет мечом. И вот – получили: теперь подбирайте с земли свои отпавшие челюсти. Они знать не знали, с кем связались – с Одаренным!

В Тарии ходила поговорка о деле, проигранном заведомо: «Сесть играть с Одаренным». Все знали, что «отмеченный», даже если и не знает правил игры, в одно мгновение все поймет и обыграет тебя на «раз-два».

Хотя сам Гани в юности, в бытность его в Пятилистнике, немало общался с Одаренными. И не раз садился играть с ними и в кости, и в камни, и в карты, и даже в такую сложную игру, как Хо-То, привезенную из Ливада, в ней было две дюжины различных фигур, и она требовала от игрока хитрости и ума истинного стратега. И, вопреки поговорке, Гани выигрывал столько же, сколько проигрывал.

Наэлю было известно, что Дар – штука капризная и выбирает обычно одно направление. Если кто был отмечен Даром, то это не означало, что, взявшись за любое дело, он будет делать его с помощью Силы лучше, чем обычный человек. Иной раз парень из Академии Силы мог оказаться полностью беспомощным в уличной драке или в приготовлении ужина, притом что в одиночку возводил башни до небес. При выбранном Пути (как называли это сами Одаренные) не стоило ждать проявления Силы в чем-либо другом.

Если Дар пожелал выращивать Силой цветочки, то будь добр – отправляйся выращивать цветочки, будь ты хоть трижды воином в душе. Понимание этого только и спасало Гани Наэля от черной зависти к Одаренным. Не хотел бы он заниматься чем-то, что не мило сердцу, став рабом своего Дара. Гани и вовсе бы не завидовал, если бы не сталкивался никогда с ними, какая тут зависть к небожителям. Но он кутил, пил, дрался, философствовал со студентами из Академии Силы так же, как и с товарищами из Пятилистника, и Гани знал, что кроме проявления время от времени Дара и долгой жизни «отмеченные» – такие же люди, как и все.

Наэль слыхал о таких Одаренных, которые склонны были к владению всяким оружием, их после окончания Академии забирали в Золотой Корпус. Но мирные дела им давались с трудом. А ведь парнишка был равно хорош и с мечом и с флейтой…

Прав был Гани – мальчик еще загадает загадок не только Мастерам Силы, но и Совету, а может – и самому Верховному.

Знает ли сам парень о том, кто он? Брал ли он до этого меч в руки? Вряд ли, судя по первым минутам боя… Бил мечом как обухом и метил не в Харта, а скорее – в его клинок. А потом ему пустили кровь… и он взбесился. Гани стоял достаточно близко, чтобы видеть, какие страшные у него стали глаза. Одно мгновение – и неловкий мальчик превратился в Мастера Смерти… Этот вояка, Харт, чуть в штаны не наложил. А все-таки одно удовольствие было за всем этим наблюдать!

И то, что случилось потом, для Наэля не было тайной – отлив Силы, он слышал, что такая штука и убить может. Будет обидно, если парень умрет после того, как Гани потратил столько усилий, вытягивая его из разных передряг.

Теперь Вирд не избегнет усиленного внимания со стороны Фенэ, которая и так задумчиво изучает его хитрющими своими глазами всякий раз, как встречает. Если, конечно, охранники не промолчат. Остальные свидетели – рабы в основном, если что и видели, то ничего особого для себя не поняли: ну постучали мечами друг с другом свободные, ну свалился парень – может, ранен…

А вот охранники видели Мастера Мечника, который до этого притворялся полным профаном. Опять нужно вытаскивать этого мальчишку, опять прикрывать… Вряд ли излишняя огласка ему на пользу.

Одаренный… с ошейником эффа за пазухой… ничего не знает о Тарии и Городе Огней… сражается с мечом и играет на флейте, используя Силу Дара… Можно побиться об заклад: если бы утариец дал ему подержать свой лук, то малец поразил бы цель за две сотни шагов, даже не целясь. А вот убийца – тот чуть не вспорол ему горло, и где тогда были боевые проявления Дара? «Хочешь сломать себе мозги – свяжись с Одаренным!» – эта поговорка не имела распространения среди тарийцев, это личная пословица Гани Наэля, которую он придумал еще в молодости, а теперь вот убеждается в ее исключительной правоте.

Мастер Наэль подошел к опешившим охранникам и крикнул командным голосом:

– Ну-ка! Берите его и несите в мою повозку! И никому не слова! – добавил он, понижая голос до загадочного шепота. Он смотрел прямо в глаза долговязому утарийцу, пока тот не наклонился к нему, чтобы лучше слышать, и пока остальные не собрались вокруг тесным кружком. – Никто не должен знать, что произошло!

– Но все же видели, – послышался такой же загадочный шепот одного из охранников.

– Видели – и видели… – ответил Наэль. – Что они видели? Двое свободных решили согреться. А то, что ВЫ видели – про это никому!

Он помолчал, а затем добавил, выделяя каждое слово:

– Он очень важная персона.

– Он Мастер Мечник? – спросил Харт. – Это ж надо – кровь мне пустил!

– Важная персона, – повторил Гани, – на службе Тарии. И если вы, олухи дубовые, проболтаетесь, то Тария пошлет за вами кое-кого пострашнее эффа.

Воины – народ сообразительный: не будешь сообразительным, долго не проживешь – сразу смекнули, что к чему, судя по озадаченным суровым лицам.

– И если кто из вас думает, что должен рассказывать все подробности Фенэ или Кох-То, потому что они вам платят, – то пораскиньте своими бараньими мозгами, что до Ары – две недели плестись по Диким землям, а Тария – вот она, рукой подать.

– Отчего ж он свалился? Смарг его дери… – не унимался Харт.

Наэль помедлил лишь секунду, придумывая ответ.

– Очень. Сильная. Концентрация, – авторитетно заявил он, и воины понимающе закивали.

Гани дал им пару минут, чтобы все обмозговать, и снова скомандовал:

– Взяли и понесли!

На этот раз без промедления парня подхватили Харт и утариец и потащили по направлению к повозке.

Навстречу им спешил, сурово сдвинув брови, один из проводников-караванщиков, который сегодня, похоже, отвечал за организацию стоянки.

– Что происходит? – громко спросил он. – Что за драка в лагере?

– Какая драка, караванщик, – ответил утариец, – так, показали парню, как меч в руках держать. Вот и Мастер Наэль, – он кивнул головой в сторону Гани, – может все подтвердить.

– А что с парнем? – Брови проводника на мгновение разошлись в стороны, он склонился над Вирдом, осматривая его. – Он ранен? – И вновь кустистые брови метнулись одна к другой, едва не наползая друг на друга, как волосатые гусеницы.

– Да нет! Сам посмотри! – ответил утариец. – Увидел кровь – и в обморок шмякнулся! Смарг его…

Харт оскалился, демонстрируя порез на плече – неглубокая царапина, но крови достаточно. Такие раны – находка для наемника: славы как раненому герою много, а вреда мало.

Караванщик вопросительно посмотрел на Наэля, тот кивнул, подтверждая сказанное, и пошел дальше, а Харт и утариец подхватили Вирда и поспешили за ним.

Проводник же остался, выкрикивая проклятия остальным, начинавшим медленно расходиться охранникам и обвиняя их в лени и дармоедстве.

Наконец Вирда затащили и уложили на скамью повозки, подложив под голову несколько подушек. Наэль укрыл его своим одеялом, затем подумал и, окликнув случайно проходящего мимо раба, приказал ему принести еще одеял.

Юноша был бледен как смерть и почти не дышал. «Неужели умер?» – обеспокоился Гани: он попытался нащупать пульс и наконец заметил медленно пульсирующую жилку на шее сразу над рубцом.

Что можно сделать для него, Гани не знал. Смысла звать лагерного целителя не было, ему были известны случаи, когда при отливе Одаренный умирал прямо в стенах Академии Силы, где полным-полно Мастеров Целителей – не чета здешнему шарлатану, и они ничего не могли сделать.

Он попытался влить в рот мальчику пару капель вина, но без толку. В конце концов Гани укрыл его потеплее и оставил в покое.

Если он очнется, то разговора уже не избежит, и если будет молчать, то Гани всерьез на него обидится и просто перестанет каждый раз спасать его одаренную задницу.

Вирд очнулся только спустя час, который Наэль провел в метаниях, то пытаясь что-то предпринять, то отказываясь от этой идеи. За этот час не появились ни Кох-То (визита которой, впрочем, Гани и не ожидал), ни любопытная Фенэ, а это означало, что охранники все-таки не стали рассказывать ей подробности учебного боя, а рабы, которые его видели, не посчитали, что происходит нечто интересное для их госпожи.

Вирд открыл глаза и посмотрел совершенно ясным, хотя и немного озадаченным взглядом на Мастера Наэля.

– Пить… – прохрипел он, и Гани протянул ему свой неизменный бурдюк.

Парень припал к нему губами и стал жадно, словно воду, большими глотками пить вино.

– Ну что? Ответишь на пару вопросов старому музыканту, который в очередной раз тебя вытащил?

Вирд лишь недоуменно заморгал, вытирая рот рукавом.

– Ты Одаренный?

Глаза юноши расширились от удивления, он явно никогда раньше не слышал этого слова.

– Хорошо. Начнем с другого. Ты Мастер Мечник?

Вирд отрицательно затряс головой, будто испугавшись даже самого такого предположения.

– Скажи. Только честно, обещаю, я не выдам тебя. Ведь не выдал же в прошлый раз. И никому не сказал, ЧТО ты носишь за пазухой. Ты раньше держал в руках меч?

– Нет… – выдавил из себя Вирд. – Нет!

– Ты изучал технику боя?

– Нет… – снова прошептал-прохрипел парень.

– Тогда что же случилось? – Наэль помолчал, вспоминая слова, которые использовали его Одаренные товарищи по юности, он припомнил кое-что, совершенно для него самого непонятное, и Гани боялся, что может запутать мальчишку еще больше.

– В тебе, – медленно начал он, – развернулась Сила?

Вирд быстро взглянул на него, его зрачки расширились – он понял!

Юноша утвердительно кивнул в ответ. Он жадно смотрел на Наэля, по-видимому, ожидая, что тот расскажет ему, кто он и что с ним происходит. Гани только вздохнул.

– Не знаю, как ты здесь оказался, но, похоже, ты Одаренный, и в твоем роду должны были быть такие же. Кто твои родители?

– Я не знаю… Не помню их имен…

– Что ж, давай ты расскажешь мне все по порядку, а я пораскину мозгами, как тебе помочь. Может, я что и знаю…

Глава 9

Северная граница

Куголь Аб

– Я, Куголь Аб, старший смотритель эффов в пятом поколении к’Хаэля Оргона из рода Холо, держателя красных ошейников, желаю видеть Мудрецов Чатана по неотложному делу! – Куголь Аб повторял это прошение уже третий раз за последние три дня, повторял в одно и то же утреннее время, в одном и том же месте – Обители Мудрецов в Чатане, одному и тому же человеку: низкорослому лысоватому Секретарю Мудрецов.

Секретарь, как обычно, окинув его презрительным взглядом, ответил:

– Мудрецы услышат твою просьбу, смотритель, и если Создатель позволит, и у них найдется время, то встретятся с тобой, – и посмотрел быстрыми черными глазками за спину Куголя Аба, где ждали своей очереди другие просители.

Абу нужно было во что бы то ни стало пробиться к Мудрецам. Ему было что им сказать, и лишь их мудрости он мог доверить свою последнюю надежду.

Куголь решился на этот шаг – отправиться к Мудрецам Чатана – после того, как понял, что ему самому с этим делом не справиться. К’Хаиль Фенэ играла по-крупному, играла в игру, в которой он, Куголь Аб, был беспомощен, словно воробей, чирикающий на ветке.

Конечно же она – благородная, обставила его в два счета. И на что надеялся ничтожный смотритель, когда пытался помешать ее планам? Он, темный человек, думал, что госпожа Фенэ желает обойти его хозяина и стать первой и лучшей среди заводчиков эффов. Но, как оказалось, здесь не о «войне ошейников» шла речь, а о войне держав.

Куголь послал убийц за рабом Рохо, и они настигли караван Фенэ у перевала Майет, но караван очень хорошо охранялся, да и у самого раба был собственный телохранитель. Люди Аба следили за ним, и один из них все-таки сумел выбрать момент и напасть, но он погиб в схватке, а Рохо остался невредим.

Об этих событиях гонец сообщил Абу тогда, когда он был уже на пути в Чатан. За три дня до этого Куголь Аб услышал о войне с Дорженой, и даже он, несведущий в политике, понял, что означает это.

Его к’Хаэль и сын хозяина были призваны на войну, и хотя император всегда раньше обходился теми благородными, что посвятили себя военному делу, в этот раз собрал всех под свои знамена. Ведь предстояло не просто захватить маленькую страну у подножия гряды Сиодар, вроде Чифры, а сцепиться в смертельной схватке с самой Тарией.

В эти времена, когда Ара и Тария стояли друг против друга, как два оскалившихся тигра, готовясь разодрать противника в клочья, к’Хаиль Фенэ отправилась в Город Семи Огней, отправилась, прихватив с собою беглого раба с ошейником, снятым с живого эффа, и пару своих зверей со смотрителем, которых она якобы собиралась оставить на северной границе. Куголь Аб был уверен, что эти эффы – самец и самка, способные дать потомство.

К’Хаиль Фенэ предала свою страну! Предала императора! Предала Мудрецов! Она распродала большую часть земель и треть рабов и, скорее всего, везла в том караване золото от их продажи.

Куголь Аб не медлил ни мгновения, когда все это открылось перед ним, как Книга Ужаса перед сходящим в преисподнюю. Он погрузил клетку с несчастным эффом Угалом в повозку и со всей возможной скоростью поспешил в Обитель Мудрецов. На их суд он представит свое дело, и если они сочтут его недостойным жизни, то так тому и быть – важнее жизни передать эти сведения Мудрецам.

– Но мое дело не терпит отлагательств! – сказал Куголь Аб, глядя прямо в глаза Секретарю.

– Оно касается твоего эффа в клетке? – спросил тот, и Аб кивнул. – Наверное, он болен? Мудрецы не станут тратить силы на твоего эффа! Вы, смотрители, должны сами справляться с недугами вверенных вам! А не отлынивать от своих обязанностей, а затем привозить безнадежных животных к Мудрецам.

– О! Я – смотритель в пятом поколении! – раздраженно заявил Аб, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. – Ни разу в жизни я не избегал своих обязанностей и исполнял все, что требовала от меня честь!

Секретарь презрительно оглядел его.

– Иди, человек! Ты услышал мой ответ! – сказал он.

Но Куголь решил, что не уйдет сегодня, пока не встретится с Мудрецами. И так слишком много времени было потеряно. И он решился. Нагнувшись к самому уху Секретаря, он сказал тихим, примиряющим голосом:

– Тот эфф, что в клетке, будет интересен Мудрецам! И не по причине болезни.

– Расскажи все мне, и если это так, то Персты Света… возможно, захотят увидеть его.

Куголь вздохнул:

– Тот эфф – без ошейника!

Секретарь отпрянул:

– Ты пришел, чтобы лгать здесь – в Обители Мудрецов?

– Клянусь своей жизнью и честью, тот ошейник, что на нем, – не настоящий, он лишь копия, чтобы не привлекать внимания любопытствующих. Но любой помазанный Мудрецами распознает обман.

Секретарь потряс жидкими волосиками, поскрипел зубами, обдумывая услышанное, и наконец махнул Абу, приглашая идти за собой. Служитель Мудрецов провел его длинными коридорами Обители, где стены были покрыты причудливым орнаментом золотых завитков и листьев на красном фоне, под ногами лежали дорогие ковры, изготовленные в Западной провинции, которыми славилась Ара. Они проходили мимо резных дверей из дерева Сот, что росло лишь в лесах Доржены, мимо золотых светильников с сотнями горящих свечей.

Перед широкими створками дверей в Зал Мудрецов Куголь Аб ждал вошедшего внутрь Секретаря лишь четверть часа. Вернувшись, тот пригласил Аба войти.

Смотритель задержал дыхание: сейчас он увидит тех, кого далеко не каждый благородный в Аре видел в своей жизни; тех, чья мудрость глубока, как Океан Ветров, в чьих руках судьба Ары и мира; тех, кто решит сейчас и его судьбу. Мудрецы Чатана, Персты Света, Хранители Арайской Кобры.

В большом светлом зале восседали на резных креслах, поставленных полукругом, десять Мудрецов. Они были одеты в просторные золоченые одежды, их головы были увенчаны Коронами Мудрости, с которых Кобры смотрели на Куголя своими красными глазами. Их руки были исчерчены символами.

Куголь Аб ожидал увидеть седовласых старцев, но у четверых из десяти были черные бороды без седины. А один из них, сидящий в центре и оказавшийся ближе всех к Куголю, хоть и имел волосы цвета серебра и белую как снег длинную бороду, но глядел на него молодыми глазами с молодого, без единой морщины, лица.

Словно прочтя его мысли, Мудрец сказал:

– Не думай, что я молод, мне больше лет, чем было бы твоему прадеду, будь он жив сейчас. Я – Хатар Ташив, Глава Мудрецов, Указующий Перст.

Куголь Аб согнулся в низком поклоне.

– Говори! – сказал один из седовласых старцев, сидящий по правую руку от Мудреца Ташива.

И Аб заговорил:

– Я, Куголь Аб, старший смотритель эффов в пятом поколении к’Хаэля Оргона из рода Холо, держателя красных ошейников, пришел к Перстам Света, чтобы рассказать о том, что узнал, и вынести на суд Мудрости свое безумие!

Смотритель рассказал Мудрецам все без утайки, с того дня как посланный эфф вернулся ни с чем. Лишь то, что к’Хаэль Оргон знал об этом случае, он скрыл. Он взял на себя всю вину, если таковая была, и солгал, что в дни происшествия хозяин отсутствовал по делам и отдал ему Жезл Повелений, назначив распорядителем имения и рабов, что случалось не раз. Тому, у кого был Жезл Повелений, эффы приносили добычу.

Он рассказал о снятом ошейнике, о своем расследовании, о том, как тщился раскрыть замысел к’Хаиль Фенэ, как послал убийцу за рабом Рохо, как решился, наконец, вынести все на суд Мудрецов.

– Я, Куголь Аб, склоняюсь перед Хранителями Кобры и ожидаю в смирении их суда. Если они сочтут меня достойным смерти, то я готов принять ее, мой род будет опозорен, и дети мои будут обращены в рабство. Если же сочтут достойным жизни, то я буду жить для того, чтобы служить им, императору и Аре.

– Как смеешь ты, червь, – воскликнул тот самый старец, что приказал ему говорить, – обвинять благородную к’Хаиль! Ту, чей отец и муж погибли под знаменем Кобры Ары! Ты бросил тень на древний род, столь благородный, что ты недостоин касаться даже пыли под их ногами! Ты мерзкий безумец! Ты достоин самой бесславной смерти! Уже на рассвете ты будешь повешен!

– Не горячись так, юноша! – неожиданно сказал Хатар Ташив, и старец, как ни странно звучала эта фраза в устах молодого на вид Мудреца, ответил почтительным кивком и опустил взгляд.

Мудрец Ташив обратился к Секретарю:

– Мы хотели бы взглянуть на эффа, которого привез этот человек. Вели внести его вместе с клеткой в Зал Мудрецов, но прежде прикрой клетку чем-нибудь, чтобы не вызывать лишних толков!

– Но, Мудрец Хатар Ташив! Эфф без ошейника – смертельная опасность! – воскликнул Секретарь, которому не по нраву было такое поручение.

– Я – потомок тех, кто создал эффов! – сказал Ташив, его глаза сверкнули. – И я не стану бояться зверя ни в ошейнике, ни без него!

Трусливому Секретарю осталось лишь поклониться и отправиться выполнять приказ Мудреца.

– Много чего странного поведал ты, Куголь Аб! – сказал Хатар Ташив смотрителю. – Ты, червь, копошась в своей земле, раскопал кое-что интересное и для нас. Твои слова похожи на правду. И если это так, то ты достоин награды. – Он хмыкнул. – Но ты не счел нужным сообщить нам об этом деле раньше. Из-за твоей гордости и небрежности наши враги выиграли время. И это достойно смерти. Ты старший смотритель в пятом поколении, обученный своим отцом и способный обучить своего сына, и как потомок создателей эффов, я не могу отрицать, что такие люди очень важны для нас.

Мудрец Ташив вытянул руки перед собой ладонями вверх, и, изображая чаши весов, уравновесил их.

– Мы желаем, чтобы ты, Куголь Аб, оставался в Чатане и явился по первому зову Мудрецов. Когда события или новые сведения утяжелят ту или иную чашу весов твоей судьбы – ты получишь свое сполна!

Хатар Ташив умолк, и другие Мудрецы стали задавать вопросы смотрителю, расспрашивая о подробностях, которые он упустил.

Через некоторое время в комнату вошел Секретарь, а за ним, пыхтя и отдуваясь под тяжестью – двенадцать рабов, несших клетку с эффом. Высокая и широкая клетка без труда вошла в распахнутые створки дверей Зала Мудрости.

Рабы удалились, а Секретарь и Куголь Аб принялись развязывать веревки и снимать покрывала.

Огромный зверь лежал на полу клетки, не издавая ни звука, а только внимательно глядя на окружающих его людей. Угал вел себя так, словно на нем все еще был ошейник. Иной раз даже Куголь Аб начинал сомневаться в необходимости этих ошейников вообще. Но он знал, что Угал – исключение, все известные ему эффы, с которых были сняты ошейники, разрывали в клочья все живое вокруг.

Хатар Ташив встал и подошел к клетке. Золотые одежды ниспадали до самого пола, а сзади по мраморным плитам зала (коврами была устлана только площадка под креслами Мудрецов) волочился тяжелый шлейф. Он был не слишком высок, но величавая осанка и Корона Мудрости делали его на две головы выше Секретаря и самого Аба.

Глава Мудрецов долго вглядывался в эффа, будто бы ощупывая его глазами. Затем он, пошатнувшись, как от слабости, сказал:

– На этого эффа воздействовали Силой!

Старцы ахнули, а молодые лишь согласно закивали головами.

Мудрец Ташив посмотрел на Секретаря:

– Мы желаем, чтобы императору немедля сообщили, что к’Хаиль Фенэ Хай-Лид ди Курсан вошла в сговор с тарийскими колдунами!

Фенэ Хай-Лид ди Курсан

Дорога, ведущая через перевал Майет, стала постепенно понижаться к долине Тарии. Еще немного – и они окажутся в великой северной стране. Стране, где нет рабства, где холоднее, чем в Аре (в центральной и северной ее частях даже лежит снег зимой, а их озера замерзают), где, как говорят, самые прекрасные строения, какие только видел свет, где царит мир (Тария уже как триста лет ни с кем не воевала), где достаток во всем. И примет ли эта страна Фенэ?.. И примет ли Фенэ эту страну?

Она тяжело вздохнула, очнувшись от раздумий. Полог балдахина повозки был приподнят, но ей видны лишь горы, простирающиеся на западе. И только когда повозка, съехав в сторону, развернулась, а затем остановилась – Фенэ увидела стену: северная граница. Пограничная застава тарийцев.

Стена преграждала все открытое между горами пространство, упираясь в отвесную скалу и слева и справа. Очень удобное место для обороны: небольшой отряд может удерживать границу сколь угодно долго, а армии нападающих тут не развернуться. У арайцев по ту сторону перевала не было ни стены, ни природных преимуществ, а здесь словно огромный кулак выбил кусок горы специально для того, чтобы Тарии удобно было защищать подходы к себе.

Огромные массивные ворота были закрыты. Оборонительная глухая надвратная башня мрачно смотрела на караван глазами-бойницами.

Приближение каравана конечно же не осталось незамеченным для тарийских стражей. Из боковой калитки вышли несколько воинов, одетых в знаменитые тарийские кольчуги и шлемы, что выглядели слишком тонкими и легкими, но защищали даже от удара тяжелого меча.

Повозка Фенэ была умышленно расположена возницей так, чтобы она могла видеть и слышать все происходящее у ворот, не вставая со своего места. Возница Кох-То, а сегодня они ехали порознь, оказался не столь ловким, и ему не хватило места для такого разворота у врат. Кох-То тоже не покидала повозки, но вряд ли слышала, о чем говорили проводники-караванщики со стражами границы.

Караванщик Фенэ с зеленым платком, повязанным на правую руку, деловитый и энергичный невысокий мужчина, подошел к воинам первым и сдержанно поклонился. Тут же прибежал, подскакивая на ходу, проводник Кох-То с желтым платком на шее и согнулся чуть ли не пополам в раболепном поклоне.

– Благородная к’Хаиль Фенэ и благородная к’Хаиль Кох-То желают путешествовать в Город Семи Огней, – высокопарно растягивая слова, начал караванщик Кох-То, еще не отдышавшийся после быстрого бега; проводник Фенэ неодобрительно поглядывал на него, – дабы взглянуть на великие чудеса славной Тарии, обозреть…

– Нечего больше смотреть на великие чудеса славной Тарии, – оборвал его страж – широкий и коренастый, с грубым обветренным лицом, – граница закрыта.

– Как? – выпучил глаза караванщик. – Как закрыта?

– Тария и Ара – в состоянии войны.

Фенэ поежилась. Не ожидала она, что так скоро. Император все-таки двинул войска на Доржену, и Тария не замедлила с ответом. Началась война, и война для Ары губительная. Фенэ не успела… Она не надеялась, что в противостоянии этом Кобра выйдет победителем. Тария сомнет Ару, и вскоре синее знамя с золотым пламенем – знамя Тарии – будет развеваться над землями не только к северу от Хребта Дракона, но и на юге.

А она, Фенэ, лишится всего. Лишится, если что-то вообще останется у нее после этой войны. Род Хай-Лид еще столетие назад подписал бумаги, по которым обязался перед императором «всеми силами содействовать победе» до последнего воина, до последней монеты, до последнего мешка зерна, до последнего раба… Война эта выкачает все, Фенэ знала.

Но поздно… ведь все равно граница закрыта, и ей нет пути в Город Огней; даже если она и уговорит стражей пропустить ее, то дороги назад уже не будет. Треть ее земель еще не проданы, почти все рабы остались там – в Южной провинции, не говоря уже об эффах. Да, у нее есть то золото, что она тайно везет с собою, здесь, под сиденьями, но имущества, оставшегося в Аре, гораздо больше.

Первоначальный план ее был хорош, и она думала, что имеет в запасе не меньше года, чтобы осуществить его. Но Создатель распорядился иначе.

Ей нужно принять решение. Как говорил ее отец: «Если ты Командующий, то должен принимать быстрые решения и надеяться, что они окажутся правильными – предусмотреть всего нельзя, а медлить в бою хуже, чем бить наудачу».

И вот она сидит в повозке, остановившись на полдороге, оказавшись на границе не только плотью, но и разумом. Фенэ не обращала внимания на продолжающийся спор у ворот. Вначале человек Кох-То что-то раболепно лепетал о мирных намерениях каравана, затем инициативу перехватил ее караванщик, и тот уже не лебезил, а крыл стражей границы на чем свет стоит, обвиняя в том, что они отнимают его хлеб и хлеб у его детей. Были ли у него дети?

Ей нужно покинуть Ару… Что бы сказал ее муж Курсан, узнай он о ее мыслях? Да он просто плюнул бы ей в лицо… А ее отец? Фенэ не могла представить отца плюющим на нее. Он сказал бы ровным и спокойным голосом, как всегда говорил: «Для меня такие мысли были бы преступлением, изменой императору, но я солдат, а ты – нет»…

Фенэ увидела краем глаза приближавшегося к спорящим Мастера Наэля. Он шел решительно и едва заметно улыбался.

Как мотылек на свет летит,

Лечу к нему и я,

Там Семь Огней горят в ночи,

Там родина моя, –

вспомнила Фенэ.

А где ее родина? Где горит свет для нее? В Аре? В садах имения ее отца, где она проводила детство, срывая спелые краснощекие персики и яркие апельсины с ветвей? Или в Чатане, где каждое утро начиналось с протяжного пения Мудрецов, когда она жила там с мужем? Или в ее собственном доме с широкими мансардами, в окружении ее рабов и слуг?

В Аре Фенэ – госпожа, благородная к’Хаиль, дочь героя и вдова героя, наследница древнего рода. А в Тарии она будет ниже, чем какой-то музыкантишка. Но ведь Гани Наэль все же возвращался в Тарию, где у него нет, как он признался, ни земель, ни других владений. Здесь он мог бы стать кем-то больше, чем просто странствующий певец. Фенэ знала не менее двух благородных вдов, которые хотели выйти замуж за Наэля. Но он упорно стремился на север; может, и вправду дело в мотыльках и огнях?

Гани Наэль подошел к стражам и громко, уверенно произнес:

– Но гражданина Города Огней вы же не можете не пропустить? – Он показал стражникам свой браслет на руке, видно, имевший для тарийцев какое-то значение. Фенэ и раньше примечала у него этот браслет, кажется, серебряный. На нем выгравированы птицы, чередующиеся с непонятными для нее символами.

– Это ты, Мастер Гани Наэль? – послышался скорее гром, нежели человеческий голос откуда-то сверху.

Наэль задрал голову, пытаясь разглядеть говорившего, и крикнул:

– Это ты, Седдик?

– А кто ж еще? – ответил голос.

– Твои ребята не желают вернуть в лоно Тарии истинного тарийца! Неужто за год я всеми забыт?

– Тебя забыть сложно, Гани!

– Так вели меня пропустить! Со мной еще ученик!

– Заходи вовнутрь – потолкуем, договоримся и о тебе и об ученике! Давно не слышал хорошей песни, а то от пения моих ребят горы дрожат, и я опасаюсь лавины! – Из башни над воротами послышался раскатистый смех. Стражи внизу тоже не сдержали улыбок, выглядевших чужими на их суровых лицах.

– Лавина скорее сойдет от твоего хохота! – выкрикнул Гани в ответ и направился к калитке.

Путь его шел мимо повозки Фенэ, он сделал небольшой крюк, чтобы подойти к ней и, заглянув под балдахин, спросить:

– О вас тоже договариваться, к’Хаиль Фенэ?

Она отчего-то… утвердительно кивнула.

Когда Гани Наэль вошел за стену, Фенэ через раба передала караванщикам, чтобы они прекратили спорить и становились лагерем. В любом случае – придется ли им поворачивать назад, или Наэлю удастся уговорить стражей пропустить их – отдохнуть перед дорогой хотя бы день не помешает.

Люди, рабы и свободные, засуетились, и уже через полчаса у обочины широкой дороги – лучшего места здесь не нашлось – вырос ее зеленый шатер. Она послала раба к Кох-То – пригласить ее под свой временный кров. Общества глупой и напыщенной подруги не хотелось – нужно было поразмыслить в одиночестве, но не пошли она приглашения – и Кох-То обидится.

Появился Ого. В последние дни путешествия он слишком много времени проводил с учеником Наэля, с этим странным мальчиком… Да, Фенэ сама поручила своему рабу следить за ним, но добытые Ого сведения пока никакой ценности не представляли. А убивать часы, болтая с Вирдом, Ого, похоже, нравится – она слишком мягка с ним, дала ему слишком много свободы, она забыла, что Ого – раб.

Рыжеволосый парень, широко улыбаясь, заглянул под балдахин и предложил руку для того, чтобы она вышла. Она взглянула на него, вздохнула: реши она идти в Тарию, ей придется обходиться без рабов. А Ого? Ого нужно будет либо отпустить, либо подарить Кох-То – та давно мечтает его заполучить; может, даже купит.

– Узнал что-то новое? – строго спросила Фенэ, выходя из повозки и направляясь к своему шатру.

Ого пожал плечами.

– Что рассказывает он о Тарии? – вновь спросила Фенэ и заметила легкое недоумение, проскользнувшее на лице парня. Ему было поручено выяснить у этого Вирда, кто он такой и откуда. А они, скорее всего, обсуждают прелести рабынь!

– То, что он рассказывает, я плохо понимаю… – ответил он. – Тарийские обычаи – такие странные…

– Он тоже стремится туда, как Мастер Наэль?

– Намного больше! – ответил Ого, кажется, искренне.

– Что же его так тянет?

Ого вновь пожал плечами:

– Он хочет… учиться… в этих… как их там – Академиях!

Да. Это похоже на правду. Но ей, Фенэ, в Академиях уже не учиться, и если она желает стать гражданкой Города Огней, то ей нужно найти другой способ.

– Скажи мне, Ого, а о чем мечтаешь ты? – Фенэ остановилась и внимательно посмотрела в его чистые, как безоблачное утреннее небо, голубые глаза.

Ого отвел взгляд и закусил губу, но тут же взял себя в руки и, как обычно широко улыбаясь, ответил:

– Следовать за тобой, моя к’Хаиль!

Фенэ хмыкнула:

– Скажи мне правду. О чем ты мечтал бы, будучи свободным?

– Такие мысли губительны для рабов, я стараюсь не думать об этом.

– Но все же? – настаивала Фенэ. – О чем?

Улыбка Ого опять спряталась, как солнце за тучей. Он был высок – на две головы выше нее, у него широкие плечи и сильные мускулы; сейчас, возвышаясь над ней, он не казался Фенэ рабом – с этим сосредоточенным выражением на лице, с этим шрамом, пересекающим щеку, – сейчас он был похож на воина не меньше этих вон стражей границы, что патрулировали, прохаживаясь по стене. Кутийская кровь даже в рабстве не превращается в воду.

Фенэ уже знала ответ, когда Ого наконец произнес:

– Любой кутиец мечтает взять в руки оружие… – Он встрепенулся, бросил на нее косой взгляд и поспешил добавить: – Но я… я – твой!

Фенэ кивнула: «Конечно же – мой!» – и продолжила путь.

В шатре еще не было Кох-То – та, как обычно, собиралась очень долго. Фенэ села на разложенные на коврах подушки, махнула рабу:

– Иди, Ого, мне нужно побыть одной. Но если увидишь, что Мастер Наэль возвращается, – тут же сообщи мне.

«Я пришла к самой границе… Мое прошлое и мое будущее готовы сразиться сегодня друг с другом, как и Ара с Тарией… Что я оставила позади? Рабов? Имя? Славу? Имения? Все, что могу потерять, когда начнется война… А что впереди? По ту сторону стены? Неизвестность… Неизвестность… И пустой риск… Я даже не знаю, пропустят ли меня!»

Она смахнула слезу, встала, подошла к одному из больших сундуков, стоящих в ее шатре, открыла, небрежно отбросила платья, лежавшие сверху, и взяла в руки небольшую коробочку с именем Ого на крышке – Права. Она сказала Гани Наэлю неправду о том, что оставила Права в Буроне. Здесь, в сундуке, спрятанные под одеждой, хранились Права на всех рабов, что были с ней в караване, – ровно девяносто четыре. Нет и десятой части от числа тех, кем владела Фенэ. Права Ого всегда лежат сверху. Она открыла коробку: вот локон его рыжих как огонь волос, вот его кутийская кровь… неужели когда-нибудь Фенэ смогла бы отдать это эффу? Кто она? Арайская госпожа или уже нет? Права тех, кого она решит отпустить, нужно будет прилюдно сжечь. Но до этого ведь еще не дошло? Может ли до этого дойти? Если бы отец ее был жив… он дал бы совет, он перевел бы ее через эту границу, на которой сейчас мечется ее сердце.

Фенэ спрятала Права Ого в расшитый кошель на поясе, а остальные прикрыла платьями и захлопнула сундук.

Гани Наэль

Вместе с тогда еще будущим Мастером Мечником Пятилистника Халом Седдиком Гани в былые времена выпил не одну кружку доброго пива и не одну чашу отменного вина, то и дело влипая в разные приключения во время своей учебы в Пятилистнике, хотя они и были из разных Академий. Этот высоченный и широченный громила, двуручный меч в руке которого казался детской игрушкой, а его громкий смех, да и просто голос могли и вправду вызвать лавину, был на самом деле добрейшей души человеком. Хотя, было дело, он избил Гани до полусмерти – с этого, собственно, и началась их крепкая дружба. Он хлебосольно принимал Наэля, накрыв стол всеми деликатесами, что нашлись в его пограничной башне: жаренная на вертеле баранина, огненные соусы, приготовленные местными горцами, козьи сыры, тонкие лепешки – тоже горские, множество сортов винограда и конечно же его хмельная кровь – вино! Здешнее вино на вкус иное, нежели фа-нолльское или арайское. Кровь Дракона, добытая с его Хребта… Где-то с год назад Гани вот так же хлебосольно принимался Седдиком за этим столом, правда, следуя не в Тарию, а из нее.

Как давно он не сидел на нормальном стуле… В этом путешествии Гани стер свою пятую точку о пни и камни, на которых по большей части приходилось сидеть. Сиденья в повозке, крытые коврами, – не в счет, так как они только и делали, что подбрасывали его на кочках и норовили превратить в отбивную, поэтому, даже когда повозка стояла, Гани испытывал к ним отвращение.

Он с блаженством потягивал вино, поглощал баранину и слушал Мастера Седдика. Гани узнал, что Ара вторглась в Доржену две недели назад – как раз тогда, когда они были еще в Диких землях. Тария отреагировала и первым делом закрыла границы. Со стороны нескольких имеющихся в гряде Сиодар перевалов, как естественных, так и искусственно созданных Одаренными, Тарии нечего было опасаться нападения, каждая пограничная застава имела такое же удобное расположение и стену, укрепленную Мастерами Силы, имеющими к тому расположение Дара.

Войска Тарии подтягивались к границам Доржены, но не так быстро, как хотелось бы.

– Что еще за ученик? – спросил Седдик, откинувшись на спинку стула. Он хорошо поработал челюстями, уничтожая свои же угощения, но Хал всегда славился своим аппетитом. В Пятилистнике даже посмеивались, мол, у него аппетит, как у Одаренного во время отлива Силы, только никогда не отпускает его. Но ведь такой махине мышц нужно поддерживать себя… – Его ведь с тобой не было, когда ты проходил здесь в прошлый раз. Нашел в Аре достойного преемника?

– Интересный парень, – ответил Гани откровенно, тоже откидываясь на спинку и выпрямляя ноги. – Похоже – Одаренный. К тому же бывший раб. – Здесь, за стеной, уже можно было не таясь говорить такие вещи.

У Седдика расширились глаза:

– Раб?! И Одаренный?!

– Ты же знаешь, Хал, этих арайцев. Им плевать, Одаренный ты или нет. Пошлют за тобой эффа – и тот разберется, что почем.

– И что, послали за ним эффа?

Говорить о случае с эффом, о котором парень поведал Гани, не стоило даже здесь, даже Седдику. Пусть об этом вначале узнают Мастера Силы.

– Да нет. Не послали. Послали пару убийц. Наверное, у хозяина его не было денег на эффа.

– Странно. – Хал потер подбородок, поросший щетиной. – Ты стал вызволять рабов? И брать в ученики Одаренных? Или хочешь отвести его к Мастерам Силы? На награду надеешься?

– Ну не бросать же мне его здесь, – пожал плечами Наэль. – Город Семи Огней – родина всех Одаренных.

– И то правда. Надеюсь, не ты устроил ему побег?

– Нет, не я. Я лишь немного его прикрыл, и когда ты его увидишь, сразу поймешь почему.

– Скажи сейчас! Ты же знаешь, я не отличаюсь терпением!

Гани усмехнулся – что правда, то правда.

– Мальчишка внешностью больше похож на тарийца, чем ты или я!

Седдик хохотнул:

– Ты, Гани, – междуморец! Седые волосы при черных глазах выдают твое происхождение так же ясно, как если бы у тебя на лбу было написано название города, в которым ты родился!

– Они не седые! Совершенно не седые! У тебя седины больше, чем у меня!

– Ладно… ладно, ты знаешь, о чем я! Так, значит, тариец? В арайском рабстве? Не думал, что эти дикари так обнаглели!

Седдик помолчал, обдумывая услышанное. Он не был недалеким, как большинство знакомых Гани людей, наделенных большой физической силой, даже наоборот, обладал острым пытливым умом, поэтому и стал командиром пограничной заставы.

– А эти к’Хаиль? Ты, Гани, всегда отличался умением извлечь выгоду из любой ситуации. Это ж надо, в такое время, и умудриться не просто добраться до границы, а доехать с комфортом в окружении дам и слуг! И за их счет, конечно?

– А как же! – хмыкнул Наэль. – Кстати, Седдик, попрошу тебя еще об одной услуге.

– Что? Хочешь еще кого-то перетянуть через границу? Парочку хорошеньких рабынь, которые скрашивали долгие ночи путешествия? Понимаю! До Города Огней еще не близкий путь. А на дворе осень, чем севернее, тем холоднее ночи…

– Нет, не парочку рабынь. А где-то с сотню, в том числе и рабов. Ну и еще одну к’Хаиль в придачу.

Седдик расхохотался так, что стены башни задрожали:

– Гани Наэль! Он, видишь ли, не желает путешествовать по Тарии в одиночку – ему подавай целый караван! Ох, и изнежился ты в Аре! Что, возомнил себя к’Хаэлем? Небось приедешь в столицу и будешь требовать себе рабов в собственность?

Наэль усмехнулся:

– Ты не поверишь, Седдик, но если б я захотел, то имел бы уже и рабов и имение, правда, в Аре. Но цену нужно было за это уплатить непомерную.

– Какую же? – заинтересовался Седдик.

Гани склонился над столом и сказал доверительно:

– Жениться! Вот какую!

Мастер Седдик захохотал еще громче. Наверное, лавина все-таки сойдет…

– Ты знаешь, кто такая к’Хаиль Фенэ? – спросил Гани, когда гром утих.

– Нет.

– Так вот, она – одна из восьми заводчиков эффов, держательница зеленых ошейников. И она мечтает переселиться в Тарию. И еще – два ее живых эффа здесь неподалеку – на арайской заставе. Как ты думаешь, Седдик, захочет ли Совет познакомиться с ней?

Хал Седдик задумался, почесывая свой выступающий вперед квадратный подбородок.

– Вторая к’Хаиль – Кох-То, это просто арайская благородная клуша, – продолжал Гани. – Ее можешь не пропускать, а вот Фенэ…

– В твоих словах есть смысл, Мастер Наэль. Но ты же не думаешь, что я пропущу рабов через границу?

– Отчего же? Ведь раньше благородные беспрепятственно путешествовали из Ары в Тарию со своими рабами. А дама – это тебе не бродячий Мастер Музыкант, который может обойтись и без комфорта.

– То – раньше, – Седдик обратил на него задумчивый взгляд, – тогда благородные были просто гостями. А эта к’Хаиль если пройдет, то назад до окончания войны уже не вернется. Хочет стать тарийкой, говоришь? Пусть становится! Только рабов у тарийцев нет! А когда война эта закончится – то не будет их и у арайцев!

Наэль пожал плечами:

– Что ж, я передам ей твои слова. Как я понял, чтобы пройти, ей нужно освободить всех рабов, путешествующих с ней? И ты откроешь врата перед всеми, в том числе и бывшими рабами, которые пожелают пройти?

– Да! – ответил Седдик на оба вопроса сразу. – И еще. Ты говоришь, она оставила эффов на границе?

Гани кивнул.

– Пусть напишет своей рукой письмо смотрителю, чтобы он подчинился нашим приказам, когда мы придем этих эффов вызволять. И чтоб эти его твари по отношению к нам были не опаснее овечки!

Наэль не знал, как отреагирует на эти требования Фенэ, но это ее дело, а он свою миссию уже выполнил.

Они сидели в башне почти до вечера, попивая пиво и вспоминая молодость в Пятилистнике. Когда солнце стало скрываться за западными пиками Сиодар, Мастер Наэль вышел из боковой калитки пограничной стены и увидел, что караван уже разбил лагерь вдоль дороги. Среди шатров горели походные костры, и доносились запахи готовящегося ужина. Наэль отправился прямиком к шатру Фенэ.

Ого

Ого размашисто шагал по лагерю, пришедшему в движение с самого утра. Он изловчился и ущипнул за мягкое место пробегающую мимо хорошенькую девушку, та пискнула, отскочила и побежала дальше – рабыня Кох-То, – девушка Фенэ убегала бы в два раза быстрее, зная, что ей хорошо может достаться от госпожи за внимание к ней Ого. Конечно, к’Хаиль и на него может рассердиться не на шутку, но как можно удержаться и не задеть такую красотку? Его золотая мамочка – Инал всегда говорила, что женщины не доведут его до добра. Конечно, она была права; кутийская мама всегда права!

Ого не понимал, что происходит, хотя обычно был в курсе событий и узнавал обо всем раньше других. Люди Фенэ и люди Кох-То, успевшие перемешаться между собой во время долгого путешествия и начавшие вместе ставить шатры и располагаться на отдых, вместе петь у походных костров по вечерам и хлебать кашу из котелков, теперь стали суетливо разделяться, отгоняя каждый в свою сторону повозки и переходя в свой лагерь, собрав пожитки. Кох-То тоже вечером поспешно покинула обиталище его к’Хаиль, и на другой стороне дороги в мгновение ока вырос ее желтый шатер, куда она и переехала вместе с несчетным множеством сундуков.

Может, Кох-То и Фенэ рассорились? Похоже на то. Кох-То шипела на хозяйку, как гусыня на кошку. А Фенэ была какой-то грустной и задумчивой. В Тарию их не пускали; скорее всего, еще до вечера они повернут назад. Но, похоже, Рохо (Ого до сих пор про себя частенько называл его так) все-таки выберется – Наэль договорился и о себе и о нем. За друга Ого был рад. А за себя – не очень. Но что ж поделаешь, просто он слишком размечтался, глядя на Вирда. Вирд всегда был особенным, даже в рабстве, когда его все называли Рохо. «Слишком умный для раба», – частенько шутя говорила про него золотая мамочка Ого. Еще она шутила, что Рохо украли у благородных и продали на рынке рабов. Сегодня это не казалось Ого шуткой: скорее всего, так оно и было, иначе откуда в нем все это…

Ого хотел найти Вирда и спросить, не известно ли ему, что происходит. Мастер Гани Наэль в последний день крутился возле Фенэ, как кот вокруг кухарки, режущей мясо, несмотря на то, что это к’Хаиль Кох-То взяла его в караван, и в повозке, принадлежащей именно Кох-То, он ехал вместе с Вирдом все это время. Может, из-за Мастера Музыканта они и поссорились? Да какая теперь разница? Он все равно уже завтра отправится в Тарию, тогда как они повернут в Ару. А вдруг он решил остаться с Фенэ? Ого задела эта мысль. Не то чтобы он ревновал, раб не может ревновать госпожу, но все-таки Фенэ была с ним добра, а если она выйдет замуж, то ее благородный муж отправит раба, бывшего ее любимца, куда-нибудь на самые дальние и самые жаркие поля, если и вовсе не продаст или не скормит эффу. А он, Ого, эффов, в отличие от Вирда, останавливать не умеет.

Может, убежать, пока не поздно? Он на границе. До Тарии рукой подать, там эфф его не догонит. Проскользнуть вместе с Вирдом по ту сторону… Эх! Ого тяжко вздохнул. В лагере была такая неразбериха, что найти Рохо оказалось трудно. Повозку Кох-То они с Наэлем освободили еще вчера. Вещи Мастера Музыканта, за исключением, конечно, той сумки, что он всегда держит при себе, уже отнесли куда-то: то ли в башню, то ли в один из шатров.

Ого бродил от одной повозки к другой, они постоянно перемещались, и трудно было понять, где он уже был, а где нет. Цветных поясов, по которым можно определить, кто чей, не видно под теплыми плащами, в которые кутаются рабы из-за прохладной погоды. Кое-где мелькали желтые и зеленые платки на вольных. Кого-то Ого узнавал в лицо, познакомившись за время путешествия.

Наконец стала вырисовываться схема расположения: люди и повозки Кох-То – по правую сторону дороги, а Фенэ – по левую. Каждый уверен, что на противоположной стороне дороги более удобное место.

Ого бил ноги уже больше часа. А Вирда-Рохо не видно. Куда ж он запропастился?

– Вирда, ученика Мастера Наэля, не видала? – Рохо ухватил за рукав шествующую с достоинством госпожи пожилую рабыню Фенэ, Мирсу.

– Ого? – Она посмотрела на него пристально, обвиняюще, и хотя он не знал причины ее недовольства, тут же пожалел, что затронул эту ведьму. – Неужто таким сильным рукам и крепким плечам не нашлось в лагере работы?

– К’Хаиль распоряжается моими руками и плечами, Мирса!

– Да уж, – поджала губы рабыня, – распоряжается. Избаловала она тебя! Так ты отвыкнешь от всякой работы, возомнишь себя благородным, начнешь мечтать о свободе. И пропадешь!

– Тьфу на тебя, с твоими предсказаниями! Лучше скажи, видела Вирда или нет?!

– И моду взял – со свободными дружить… Эх, жаль, пропадешь.

Ого отмахнулся от Мирсы и пошел дальше. Он уже видел последнюю в ряду повозку, около которой рабы Кох-То разводили костер, дальше за их спинами начиналась пустынная каменистая местность. Мог ли Вирд уже перейти по ту сторону стены, не попрощавшись с ним? У Ого защемило в груди…

Он присел на камень, угрюмо разглядывая свои ноги в грубых ботинках. Раб должен быть босым, но здесь – на перевале, босой отморозит ноги. Раб должен быть голодным и уставшим, чтобы его мысли были только о еде и сне, а то… всякое начинает лезть в голову. Мирса права, Фенэ избаловала Ого, он ни в чем не нуждается и в последнее время все чаще и чаще думает о свободе. Глупости… Были б тут эффы Фенэ, он бы пошел и полюбовался на тех, кто непременно отгрызет ему голову, если он эти глупые мысли из нее не выкинет. Но звери остались на арайской заставе.

Ого услышал бой барабанов. Грохот нарастал, отзываясь эхом в горах. Он вскочил и со всех ног побежал обратно – узнать, по какому поводу этот шум. Бег давался ему легко, как любому кутийцу, и он, почти не запыхавшись, уже через пару минут стоял между шатрами Фенэ и Кох-То посреди дороги. На открытом пространстве, ближе к стене, что-то происходило. В ряд стояли бьющие в барабаны вольнонаемные слуги Фенэ. Легкие эти барабаны Ого и раньше видел у некоторых слуг возле костров, когда те затягивали свои песни. Сейчас они исполняли какой-то незнакомый ему ритм. Тут же стояли стражи границы – ровной, сверкающей доспехами линией с поднятыми мечами наголо. Музыканты, бьющие в барабаны, – справа, воины-тарийцы – слева… красиво! Тут были и охранники и караванщики. Рабы тоже начинали сбегаться сюда. Посередине разводили большой костер.

Ого увидел Вирда, стоящего рядом с Наэлем. Он задумчиво смотрел в огонь, как и Мастер Музыкант.

К’Хаиль Кох-То, окруженная приближенными слугами и рабами, стояла в первых рядах, и Ого узнал ее по излюбленному высокому головному убору в виде свернувшейся кобры.

Очень быстро площадь наполнялась людьми, как долина – водой во время наводнения. Кто-то негромко переговаривался, но в основном все молчали, ожидая, что будет.

Полог зеленого шатра приподнялся, и оттуда вышла Фенэ. Она была прекрасна. Одета, несмотря на холод, чувствительный для любого южанина, в тонкое шелковое платье, обтягивающее фигуру, зеленое, как большинство одежд Фенэ, с распущенными золотистыми волосами и непокрытой головой. На шее и в ушах – золото, но не слишком много, украшения были самими скромными из имеющихся у нее. Она плавно шла под ритм барабанов, неся в руках перед собой какой-то небольшой предмет. За ней из шатра появилась пара рабов, тащивших сундук.

Ого догадался, что здесь начинается какая-то церемония. Но вот какая? «Свадьба!» – вспыхнула в его голове мысль, словно молния. Он никогда не видел свадеб благородных. Ну, конечно, он прав! Фенэ выходит замуж за Мастера Наэля – вон он стоит, разодетый, в центре. Зачем только так спешить? Ого стало горько. Теперь ему не спать на мягких перинах Фенэ и не есть хорошей еды. Да и… он думал, что Фенэ его любит… А она даже не сказала, что выходит за Наэля, конечно, это не дело раба, за кого выходит его к’Хаиль… Но почему ж тогда так горько?..

Фенэ подошла не к Наэлю. Она стала возле костра, спиной к огню, так близко, что Ого опасался за ее распущенные волосы, которые могли вспыхнуть. К’Хаиль заговорила. Громким, торжественным голосом. Ого и не думал, что ему так нравится этот голос.

– Я, к’Хаиль Фенэ Хай-Лид ди Курсан, объявляю свою волю, и всякий, кто принадлежит мне, должен исполнить ее! Кто же не принадлежит, раб или свободный, – должен уважать мою волю! В присутствии вольных и благородных свидетелей я объявляю свое желание! Раб Ого, выйди ко мне!

Ого вздрогнул. Он оглянулся по сторонам, словно ища другого Ого, который должен был выйти, затем, опомнившись, поспешил к к’Хаиль Фенэ.

– Раб Ого! – сказала она, когда он подошел. – Я объявляю тебя свободным, и никто никогда не смеет обращать тебя в рабство! Кто сделает это, тот посягнет на честь рода Хай-Лид! Я предаю огню Права на тебя!

Ого едва не упал от неожиданности. Его глаза сейчас, наверное, были как два блюдца. Он даже перестал дышать. А Фенэ тем временем бросила маленькую коробочку – это ее она держала все это время в руках – в огонь. Послышался треск – и костер выплюнул несколько искр. Права на Ого сгорели… Он свободен… Он… свободен!!!

– Ты, человек, – сказала она холодно и торжественно, обращаясь к нему, – должен выбрать себе имя и объявить перед всеми! Сделай это!

Ого задумался лишь на мгновение, не в его характере долго размышлять и медлить.

– Мое имя – Ого, что значит «лис» по-кутийски, Ого Ки-Ти – так звали моего отца!

– Ты – Ого Ки-Ти! Ты свободен! – завершила Фенэ, и Ого, не чувствуя ног, побрел в толпу.

Вирд оказался возле него через пару минут. Он крепко обнял друга, а тот не мог поверить в произошедшее.

К’Хаиль Фенэ называла имена своих рабов из каравана одно за другим, люди выходили к костру и смотрели, как Права на них, вместе с их рабством, пожирает пламя. Они называли свои новые имена и возвращались, пританцовывая, к друзьям. Для выходивших к костру последними это уже не было таким шоком, как для первых. По лагерю Фенэ распространялась волна безудержного веселья.

Когда последнее имя было названо, а сундук с Правами опустел, Фенэ объявила, что те, кто захочет, могут отправиться с ней в Тарию.

Рабы, оставшиеся в Аре, переходили во владение к’Хаиль Кох-То. Для некоторых здесь радость освобождения была омрачена тем, что в Аре остались их дети, родители, братья и сестры… остались в рабстве. Как и золотая мамочка Ого…

Лагерь шумел, как лес в ветреный день. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то возносил молитвы Создателю за здравие к’Хаиль Фенэ, кто-то уже начинал напевать. Теперь рабов Кох-То можно было сразу отличить от тех, кто еще утром принадлежал Фенэ, – по их угрюмым лицам.

Разнесся слух, что тарийцы-пограничники пожаловали освобожденным несколько бочек с пивом и вином, а благословенная к’Хаиль Фенэ послала охотников в горы, чтобы те добыли вдоволь мяса – здесь в избытке водились горные козы.

А вечером началось празднество. Горели, весело потрескивая, костры, жарились туши коз, лились рекой вино и пиво. Праздновали и те, кто обрел свободу, и те, кто никогда не был рабом, и даже рабы Кох-То, забыв о своем горе и зависти. И все до единого, включая тех, кто собирался утром поворачивать в Ару, пели песню, которой научил их Мастер Гани Наэль. Пели от всего сердца, вкладываясь в слова всем своим существом. Песня подхватывалась ветром, повторялась эхом, неслась, отраженная, от одной горы к другой, наполняла перевал…

Как мотылек на свет летит,

Лечу к нему и я,

Там Семь Огней горят в ночи,

Там Родина моя.

Сияет Город мой во тьме,

Оставил сердце там,

Иду к тебе, лечу к тебе,

Прильну к твоим стенам.

Ты для меня мой мир и жизнь,

И сердце не молчит.

Горят огни, горят огни,

И с ними мой горит.

Свободы Город золотой

Мне крылья подарил,

Летал по свету долго я,

Но только ты мне мил.

И если на огонь летя,

Сожгу себя дотла,

То знай – не сожалею я,

Ведь смерть моя светла.

Глава 10

Мастер огней

Хатин Кодонак

Хатин Кодонак – Мастер Стратег, Командующий Золотым Корпусом – не отличался большим терпением, несмотря на сто шестьдесят два прожитых года. Да и Ректор Профессор Киель Исма своим упрямством мог вывести из себя кого угодно, не говоря уже об имеющем боевой Дар. Не будь он его хорошим другом, Хатин сейчас отрезал бы с досады его седеющую косу, которую тот растит по обычаю Одаренных с семнадцати лет.

Уж битый час Хатин пытается втолковать упрямцу, что создание группы для отмеченных боевым Даром просто необходимо. Но старый осел все еще не понимает и с суровым выражением на лице выискивает причины для того, чтобы не делать этого. Убедить Советы, и Большой и Малый, и самого Верховного оказалось гораздо легче, чем Мастера Ректора. Но в Тарии Ректору Академии Силы в его владениях предоставлялась почти неограниченная власть.

– Бойцы нужны Тарии, Киель! И так их слишком мало, и учатся они слишком долго!

У Исмы расширились глаза от возмущения:

– Нет, Хатин, я не понимаю! Зачем брать недоученных ребят? Тебе ведь как никому другому известно, что у всех имеющих боевой Дар сложности с обучением контролю Силы! Они не готовы! Вам, кровожадным солдафонам, только бы разрушать да убивать!

Хатин усмехнулся, Киель частенько применял этот эпитет по отношению к его Золотому Корпусу, да и лично к нему самому.

– Вот и детей хотите к тому же пристрастить, да еще раньше времени! Твоих головорезов распирает от желания подраться. И, думаешь, я не догадываюсь, что, когда ты посылаешь их в помощь Строителям, чтобы очистить участки в горах Сиодар для будущих дорог, ты делаешь это вовсе не из благих побуждений, а для того…

– …чтобы они выпустили пар! – закончил за него Кодонак. – Да, Мастер Ректор, ваше Профессорство, контролировать Силу нам с боевым Даром не так просто, как мирным баранам на лугу, вроде тебя! А Сила требует выхода в каждом Одаренном – и в том, кто играет на арфе для скучающих барышень, и в том, кто рожден разрушать! Но мы справляемся. Ты знаешь, что мой боевой Дар – далеко не последний по Силе даже среди Совета и что мне порой трудно контролировать его, но почему-то я не вижу здесь очереди из жалобщиков – мол, я пооткусывал им головы! Да и ты споришь со мной битый час и, как ни странно, все еще жив!

Исма вдруг хихикнул, как мальчишка (представив, вероятно, эту толпу безголовых жалобщиков, пытающихся жестами выразить свои претензии к Кодонаку), но сразу же нацепил на себя маску невозмутимого и непробиваемого Профессора.

– Да и эти стены, – Кодонак обвел взглядом сводчатый потолок кабинета Мастера Ректора, – не без греха! Сколько Одаренных за последние триста лет погибли в Академии Силы от оттока, и все они, до единого – были с боевым Даром!

– Ты суешь свой длинный нос, Кодонак, куда не просят… – ворчливо произнес Исма.

– А ведь во времена, когда Тария воевала, такого не было!

– Просто тогда убивали всех подряд, и никто не разбирался, кто от чего умер! – парировал упрямый Ректор.

– Просто таким, как я, давали выход для Силы! Попробуй-ка ты не использовать свой Дар – да тебя разорвет на куски уже через месяц! И я знаю, что с боевым Даром обычные занятия по контролю Силы – что мертвому припарка!

Исма хмыкнул:

– В мирное время, во дни расцвета Тарии, ты требуешь от меня прервать обучение студентов!

– Ну почему же прервать? Ты что, не слышал ни одного моего слова? – О! Настоящий его Дар – это упрямство, так упрямиться можно только при помощи Силы. – Я хочу лишь, чтобы они обучались отдельно от других и чтобы я мог обучить их тому, что нужно только имеющим боевой Дар! А что до мирного времени, то тебе ли не знать поговорку: в урожайный год запасайся на случай голода, а во время мира готовься к войне? И не такие уж и мирные сейчас времена!

– Ты о той заварушке с Арой? – Киель презрительно поджал губы. – Да Тария выбьет этого, как его там… Хокой-То – императора! Выбьет из Доржены за пару месяцев! А если не выбьет, то пошлет твоих рубак. Признай, ты надеешься, что во всей этой так называемой войне твоим бандитам таки удастся поразмять кости? – Он заговорщически подмигнул Хатину и тут же, в мгновение ока, вновь стал занудным до ломоты в костях Профессором с кислым лицом.

– Не знаю… не знаю… – протянул Кодонак. – Война с Арой не так проста, как кажется на первый взгляд. Я чую, что Ара не пошла бы на это, не имей она кое-что в запасе… И это «кое-что» – далеко не безобидное. Хокой-То – может, и безумец, но все последние двадцать пять лет, что он ведет войны, он лишь подбирает и так никому не нужные мелкие государства вокруг. Да, он оттяпал добрый кусок Утариса, но в этом Утарисе львов больше, чем жителей, и те, кого эти львы еще не доели, наверняка даже не заметили, что граница изменилась. И вот – он бросает вызов самой Тарии! Взгляни, как он вторгся в Доржену: быстро, организованно и неожиданно для нас. Никто не предполагал таких решительных действий от императора. А ведь всего два месяца назад послы уверяли Совет, что убедили Хокой-То оставить Доржену в покое. Да и речь тогда шла лишь о куске леса в пограничье (между Чифрой и Северной провинцией). Лес с деревьями Сот – лакомый кусочек. Император утверждал, что какой-то далекий его предок имел там угодья, а Доржена незаконно провела межу. Я бы понял, если бы император захватил этот кусок леса и укрепился на нем. Но нет, он неожиданно вторгся со стороны Восточной провинции и маршем вдоль берега Горного моря следует сейчас к сердцу Доржены. Доржену он поглотит за считаные дни, выйдет к Межигорью между горами Фа-Нолл и грядой Сиодар и там будет удерживать линию фронта. Он призвал всех своих благородных, он стягивает немалую армию, и не для того, чтобы просто пережевать Доржену – для того, чтобы противостоять Тарии. И пока Тария подтянет свои войска к границе, он хорошо там закрепится.

– О! Кодонак! Я знаю, что ты Мастер Стратег, – устало отмахнулся Ректор, – но Тария ведь – не Утарис, в котором, как ты там сказал… всех пожрали львы? Если твои кровопийцы и не находят выхода Силе, то уж Мастера Оружейники все это время не сидели без дела. Скольких воинов они одели в доспехи, созданные при помощи Дара, сколько арбалетов изготовили? Я не говорю о мечах, слышал, что такими мечами не каждый может владеть, но боевые метатели Мастера Угулиса одним своим видом могут повергнуть армию противника в бегство… Хотя кому я это рассказываю? Оружейники же подчиняются тебе!

Кодонак недобро ухмыльнулся: да, метатели Угулиса – это гордость Оружейников Золотого Корпуса. А вот мечами, сотворенными Силой, действительно могут пользоваться только Одаренные. У самого Хатина на поясе в ножнах висел такой, созданный еще в древности, но как раз под его руку. Лишь в упражнениях с ним – «Разрывающим круг» – таково было начертанное древними символами на клинке название меча, – его Дар находил выход. И этот меч, надо сказать, пел о крови не так, как другие. Да, он жаждал, как и всякое оружие, которое Кодонак слышал, исполняясь Силой. Но это было не столько жаждой крови и смерти, сколько желанием боевого танца. Точность движений, красота удара, равновесие, свобода – вот о чем пел его меч, и о чем-то еще, великом и недоступном его разуму.

– Знаю, что Ара задумала недоброе, Киель, знаю, ты уж поверь. Не знаю, правда, что именно. Грядут далеко не мирные времена, и если мы с тобою позволим людям с боевым Даром метаться от избытка Силы в стенах Академии и гибнуть от отливов, то наделенным мирными талантами придется брать в руки мечи.

Киель Исма даже вскочил от негодования:

– Брать в руки мечи? Да о чем ты? Посмотри вокруг: нужны Строители, нужны Садовники, нужны Целители – благодаря им Тария стала великой! Глупо заставлять Архитектора сражаться, он погубит себя и свой ценный Дар заодно! А боевой Дар – просто разрушение!..

– Киель! – Кодонак устал от этих пустых споров… Как он устал… – Киель! Ты же знаешь, что построить ничего нового нельзя, пока не разрушишь старое. Вспомни хотя бы Целителей. Когда Целитель Созидатель, чистый Созидатель, ничего не может сделать? Да, его Дар позволяет сращивать кости и даже творить новую плоть, но иногда его Сила бесполезна, потому что в человеке есть что-то, что нужно удалить. Приходит Целитель Отсекатель и устраняет вредоносную опухоль. Он разрушает и дает дорогу созиданию. Так и те, кого я посылаю расчищать место в горах: их Дар – разрушение, но направленный в верное русло, он дает место для Строителей. Даже о самом Создателе – Мастере Судеб говорят, что его орудия – созидающий свет и разрушающий меч. Есть времена, когда нужно разрушать…

Исма набрал полную грудь воздуха, готовясь выплеснуть свои возражения.

– Ты хочешь сказать… – Он умолк на полуслове. Похоже, упрямство наконец отступило на шаг: воистину величайшая победа для Кодонака. – Ну ладно… Я и правда не понимаю много в таких, как ты. Может, в самом деле боевой Дар настолько отличен от мирного? Можешь собрать своих студентов – но хорошенько растолкуй им, что они еще далеко не Мастера и получат д’каж, только когда пройдет время, отведенное для обучения. И ты будешь отчитываться мне об их успехах! Каждый месяц!

– Каждые полгода! – поторговался Кодонак.

– Каждые три месяца! – Что-то, да выторговал. – И если кто-то из них умрет при оттоке Силы, то ты признаешь, что методы твои не лучше моих! Еще ты признаешь, что был самоуверенным бараном, тупоголовым идиотом и…

– Хватит, хватит… Я понял тебя, – скривился Кодонак и поспешил перевести разговор в другое русло: – Кстати, изучая имена погибших при отливах, я наткнулся на знакомое. Среди первогодков обучается девушка по имени Элинаэль Кисам – это не родственница Хино Кисама, который погиб лет пятнадцать назад?

– Да, она его дочь, – подтвердил Исма. – Не могу распознать, что у нее за Дар. Она исполняется Силой, и я чувствую ее яркость, но что за Путь у нее? Может, еще слишком рано и Дар не до конца развернулся? А может, она из этих… твоих… Я никогда не чувствовал хорошо боевого Дара.

– Что ж, позволь, я поговорю с ней. Боевой Путь чаще передается по наследству, чем определенный Путь мирного.

– Поговори, если желаешь. Хотя я все же надеюсь, что у нее мирный Дар и Мастер Судеб не приготовил ее для разрушений.

– Она в Академии?

– Ты что, собираешься беседовать с ней прямо сейчас? – удивился Киель. – Терпение – не самая сильная твоя сторона.

– А о чем мы тут говорим с тобой битый час? – засмеялся Кодонак. Он в Академии Силы, и, не растрачивая зря времени, можно сделать за раз несколько дел. – Хватит упрямиться, Мастер Осел – посылай за девчонкой, сейчас выясним, что она за фрукт.

На этот раз Киель Исма не стал корчить из себя строгого и серьезного Профессора, а засмеялся от души.

С Элинаэль Кисам Мастер Ректор позволил Хатину говорить наедине, что его и удивило и обрадовало. Исма отправился на какое-то из занятий, оставив Кодонака в своем кабинете. Конечно, уходя, он сдвинул брови и совершенно серьезно попросил не разносить все здесь, а если уж не удастся удержаться, то хотя бы сохранить стол из дерева Сот, этому столу уже семь веков, и за ним сидел легендарный Мастер Обедан. И пока Кодонак вспоминал, кто этот легендарный Обедан, Киель захлопнул за собою дверь, предупреждая Секретаря, что в кабинете остался опасный боевой Одаренный.

Кисам появилась через полчаса: вероятно, ее долго искали в необъятных просторах Академии. Девушка склонила голову в приветствии и, ответив на приглашение Кодонака, села в кресло у камина. Сам Кодонак уселся напротив, глядя в огонь и подбирая нужные слова. Может, он зря взялся за это дело? Сложно ему – боевому Мастеру – говорить с таким нежным созданием.

– Ты знаешь меня?

– Да, Мастер Кодонак, – ответила она, потупив взгляд, – вы иногда проводите занятия у нас.

– И как?

Девушка удивленно посмотрела на него, будто спрашивая: «Что «как?»

– Как я провожу занятия? – уточнил Хатин, чувствуя себя отчего-то неловко.

– Всем очень нравится, – робко ответила она.

– Что ж, это хорошо. – Пора переходить к делу, он не любитель долгих разговоров ни о чем. Только бы не испугать чем-нибудь эту девушку. – Расскажи мне, Элинаэль, в чем твой Дар? – спросил он прямо.

Она, не глядя на него, пожала плечами:

– Пока не знаю… Возможно, это связано с погодой.

– С погодой? – Такой Дар – не редкость, и Исма – Мастер Видящий – сразу же распознал бы его.

– Когда… Сила проявилась во второй раз… – негромко заговорила девушка, – я… вызвала дождь.

Дождь? Неужто и вправду Киель утратил нюх и не распознал обычного «погодника»?

– Вернее, не совсем дождь… Грозу… Дождь пошел намного позже, когда появились облака.

Вот это уже интересно.

– Ты сказала, что это было во второй раз. Что случилось в первый? Когда Дар развернулся?

Девушка посмотрела ему в глаза, затем вздохнула, отвернулась и уставилась в пламя. Она не была такой робкой, как показалось ему вначале. А еще, когда Элинаэль вошла через эту дверь, она показалась ему очень красивой, и сейчас он осознавал это все более ясно. Несмотря на свой далеко не мирный Дар, Кодонак считал себя эстетом. Она обладала какой-то изысканной, благородной красотой.

Правильные черты лица, идеальные пропорции, ровный нос, не маленький и курносый, как у большинства известных красавиц, а точеный, как у древней статуи. Красиво изогнутые темные брови, губы небольшие, словно очерченные твердой рукой Мастера Художника (что не любил Кодонак в женщинах, перед красотой которых преклонялись другие, – это излишне полные губы), будто дама только и думает, что о поцелуях. Ее глаза были темно-синими, в них, как на знамени Тарии, плясало отраженное пламя камина. Черные густые ресницы трепетали. В профиль она еще больше походила на прекрасное творение древних Мастеров Скульпторов…

Кодонак одернул себя. Что это на него нашло? Он здесь не для того, чтобы любоваться на этого ребенка, а чтобы узнать, какой у нее Дар. И он узнает, если Дар, конечно, из боевых.

– Я… – она никак не могла правильно подобрать слова, этим и вызвано было ее смущение в первые минуты, – я никому не говорила об этом. Даже Мастеру Ректору. Я просто описала ему, что почувствовала тогда, но что произошло, не сказала. Мне стыдно говорить об этом.

Что значит – стыдно? Кодонак слышал о том, как развернулся Дар в одном будущем Мастере Целителе, и он стал вдруг видеть людей без одежды, в том числе и женщин. Вот ему было стыдно говорить об этом…

– Мне можешь сказать, – как можно мягче заметил Хатин. – Просто расскажи все по порядку, не упускай подробностей. Я пойму тебя в любом случае и не стану осуждать, что бы ни случилось.

– Даже если люди пострадали? – вдруг спросила она.

Кодонак опешил, но быстро нашелся:

– Один из Мастеров моего Золотого Корпуса, когда развернулся его Дар, убил человека. Он влез в драку, не зная, что он Одаренный, да еще и Мастер Оружия. Это было в одном из городов южной Тарии лет семьдесят назад. Он сцепился по какому-то поводу с местным дворянином, а тот признавал выяснение отношений только на мечах. И когда будущему Мастеру вложили в руки чужой клинок, чтобы он защищался на дуэли с этим дворянинчиком, он услышал песню меча… Тебе вряд ли отец успел что-то рассказать об этом: так бывает у всех, у кого боевой Дар, еще и Дар Оружия – мы слышим голос оружия, особенно если оно раньше убивало, мы слышим, как оружие просит крови… – Кодонак мельком взглянул на Элинаэль, он слишком увлекся и мог испугать девушку, ведь вряд ли это знакомо ей. Но та слушала внимательно, без тени смущения или страха. – Так вот. Он вдруг понял, как нужно действовать; понял, как убить обидчика – и убил уже через пару секунд. Потому что сдержать боевой Дар при первом проявлении, сжимая в руках злой клинок – меч, которым часто убивали, – практически невозможно. Он сбежал из города, и только спустя три года, когда приехал в Город Огней, осознал, что тогда произошло на самом деле, и пошел в Академию Силы. А об этом случае стал рассказывать, только когда получил д’каж.

Рассказанный им случай был далеко не единственным, да и, пожалуй, самым мягким из всех. Очень многие бойцы, в которых впервые развернулся Дар, особенно лет семьдесят – сто назад, когда оружие было в ходу, а дуэли – в моде, начинали свой Путь с пролития крови одного, а то и нескольких противников. Сам Хатин, взяв впервые в руки меч и услышав его песню – убил… Но девушке незачем знать об этом.

– Хорошо, – решительно кивнула Элинаэль, – я все расскажу, хотя это и не связано с оружием. И еще… Ответьте мне прежде на один вопрос.

– Какой?

– Это Дар убил моего отца? Он умер, потому что Дар требовал крови? Крови и смерти?

Кодонак не ожидал от нее этого вопроса. Это то, что порой мучит и его. И удовлетворяющего его полностью ответа для себя он пока не нашел.

– У каждого Одаренного, – начал он медленно объяснять, как объяснял бы Киелю Исме на ее месте, – Сила требует выхода. С каждым годом Сила становится больше, и если выхода для нее нет, то Дар сжигает носителя: ему стоит просто исполниться Силой, а отток будет таким мощным, что тело не выдержит. А в наши мирные времена у боевых Одаренных, каким был и твой отец, очень мало возможностей для применения Дара, особенно в стенах Академии. В Золотом Корпусе мои Мастера много времени проводят с оружием, и Сила выплескивается… отчасти…

– Спасибо… что пояснили. – Голос девушки дрожал. – Я расскажу.

Она вздохнула и начала:

– Тогда, в первый раз, я была очень расстроена. После смерти отца моя мать отказалась от всех привилегий, что предлагал ей Город Семи Огней в связи со смертью мужа, и уехала на юг. У подножия Фа-Нолл у нее был небольшой виноградник, но жили мы с того, что она умела шить, а виноградник обрабатывать не успевали. Когда она умерла, на него позарился наш сосед, у него было множество земли и виноградников, но наш приглянулся ему из-за расположения на склоне. Он предлагал мне купить его, но цену давал столь малую, что за эти деньги можно было приобрести разве что пень в поле. Тогда он понял, что я не просто глупая маленькая девочка, а умею считать, и предложил сдать ему виноградник в аренду, а через каждые пять лет получать от него деньги – семьдесят пламеней. Он дал небольшой задаток, на который я кое-как жила полгода, затем нашла работу у госпожи Гилисы, помогала ей с детьми. Когда прошло пять лет, я отправилась к соседу, чтобы получить обещанную плату, но он сказал, что эти годы были неурожайными, и что он терпел от виноградника одни убытки, поэтому следующие пять лет собирается их покрывать; если случится чудо – и у него выйдет прибыль, то он заплатит мне часть. Хотя я видела, что это не так, и он не одну бочку вина сделал из моего винограда. Я очень рассердилась на него. У него был богатый красивый дом, множество слуг, земли, вдоволь еды и денег, ему не приходилось считать каждую искру, как мне. Он увеличивал свое богатство, пользуясь моим виноградником, а я не могла ничего сделать…

Я вышла тогда из его дома, вернее – он меня выставил, стала на холме и смотрела на его постройки, смотрела и представляла, что они рушатся, исчезают в пламени… Потом я почувствовала, как внутри что-то раскрывается, течет по моим жилам… Мои руки задрожали, сами протянулись к его дому – и я увидела, что с пальцев слетают огни; когда они достигли его сарая, то он загорелся, а я потеряла сознание.

Кодонак обомлел. Она же Мастер Огней! Дар столь редкий и столь ценный!.. Когда-то такие, как она, заложили основание Городу Огней. Тогда их было много, в честь этих Мастеров город и был назван. Потом они появлялись все реже и реже. И последний Огненосец умер полвека назад. Так вот что она приняла за Дар Погодника – она вызвала не дождь и не грозу – молнию! В первый раз – огонь, во второй – молнию!

Кодонак едва не подпрыгивал в кресле от возбуждения, а девушка, не замечая его реакции и глядя в огонь, продолжала:

– Когда я очнулась, мне сказали, что у соседа сгорело почти все, но, слава Мастеру Судеб, никто не погиб. Все думали, что это пьяный слуга уронил свечу в сарае. А я промолчала… Я много думала о том, что произошло. Я мало знала об Одаренных, мать вовсе не хотела об этом говорить, а госпожа Гилиса иногда рассказывала о Городе Семи Огней и об Академии Силы. Она любила всякие истории. Второй раз я уже ни на кого не сердилась, а просто думала: что тогда было со мной? Как это было? И что-то во мне откликнулось. Я почувствовала то же, что и на холме: как разгорается внутри пламя, как сила наполняет руки; потом за окном ударила молния, а дождь пошел лишь часа два спустя… Я поняла, что все это как-то связано с Силой. Поговорила с госпожой Гилисой, и та посоветовала мне ехать в Академию. И вот… я здесь…

Огонь и молнии!!! Мастер Огней! Эта девочка должна быть в его группе! Должна быть! Хотя Одаренные часто спорили между собой, к боевому или мирному Пути принадлежит Мастер Огней. Но какой мирный Путь у того, кто, разозлившись, сжигает строения обидчика; у того, кто вызывает молнию?!

Нет, Кодонак ее не упустит, он будет за нее драться хоть с Киелем Исмой, хоть с самим Верховным! Вот и найдется выход его боевому Дару: драться!

Теперь она казалась Хатину не просто красивой, а восхитительно прекрасной – живое воплощение такого редкого Дара, она символ Города Семи Огней, она – словно отображение самой Тарии. Да, хоть Кодонак и не Мастер Художник, но если бы его спросили, как изобразить Тарию, то он видел ее этой девушкой с синими глазами, в которых пляшет пламя.

Глава 11

Совет

Ото Эниль

Женщина брела по белому искрящемуся снегу. Замызганная, жалкая, одетая в грубо сшитые шкуры. Шерсть на ее меховых одеждах слиплась из-за засохшей крови. Всклокоченные черные волосы паклей выбивались из-под мехового капюшона, низко надвинутого на лоб. На щеке женщины воспаленный алый порез – видно, не свежий. Одной рукой она волоком тянула по снегу какой-то полупустой мешок. В другой, одетой в рукавицу, она держала украшение, сделанное из бисера, которое искрилось на солнце и переливалось; украшение это было также перепачкано в засохшей крови.

Одинокий след в снегу тянулся за ней длинной цепочкой по пустынной тундре. Несмотря на то что от нее пахло кровью, звери обходили ее стороной. Впереди простиралась бесконечная белая равнина.

Ее потрескавшиеся губы повторяли: «Пробудились. Они пробудились. Пробудились».

Ото Эниль открыл глаза и заморгал, часто и отрывисто хватая воздух. Он пошатнулся и упал бы со стула, если бы старые сморщенные руки Кими не подхватили его.

К горлу подступила тошнота. Отлив был очень сильным, и Ото чувствовал, как дрожат руки и наползает тьма. Сердце неровно колотилось, то норовя выпрыгнуть из груди, то замирая слишком надолго. Он судорожно хватался за край стола, но его руки почему-то соскальзывали.

Через пару минут все прошло. И тело одолела слабость. Советник Эниль не мог ни встать, ни пошевелиться, и если бы не Кими, то он валялся бы сейчас на полу.

Старый и скрюченный слуга поднял его, выглядевшего сильным мужчиной в самом рассвете сил, и почти без труда перенес на стоящий у стены диван. Кими, несмотря на почтенный возраст, – настоящий силач.

Ото Эниль, беспомощно растянувшись, смотрел, как суетится Кими, подкладывая ему под голову подушки, накрывая теплыми одеялами и подбрасывая поленья в камин. Старый друг как никто другой знал, что делать. Ото надеялся, что он не переживет Кими и не останется в одиночестве в последние годы своей жизни. Все-таки ему уже двести семьдесят три года… Пора заката и для Одаренного. Хотя Верховный старше его на пятьдесят лет – столько Кими, увы, не протянет. Но долгий век Верховного – скорее исключение, чем правило: если кто из Одаренных и заживался на свете дольше отпущенных ему трехсот, лет на двадцать – тридцать, это было то же, что для обычного человека прожить больше ста двадцати. Существовала, правда, легенда, что Мастер Путей может прожить в два раз больше, но сам Мастер Путей – Одаренный, владеющий всеми возможными и невозможными проявлениями Дара, – не более чем сказка. Кто-то всерьез изучал сказания и редкие записи пятитысячелетней давности об Астри Масэнэссе, о его подвигах Силы. Но такими же реальными могли оказаться и страшилки о монстре в Тасии-Тар, который во время парада планет выходит из реки и пожирает неосторожных прохожих. Ото Эниль в это не верил. А он – Мастер Толкователь, и вероятнее всего – то, во что он не верит, правдой не является.

Эниль прикрыл глаза, размышляя о видении женщины в снегах. Что означало его видение? Кто эта женщина? Откуда она идет и куда? Что за странные слова она повторяет?

Было ли это на самом деле или символизировало что-то, было ли это настоящее, прошлое или будущее – Ото не знал. Он попытался сопоставить увиденное с языком символов. Что означает снег? Чистоту? Мех, покрытый кровью, – охотящийся зверь? Полупустой мешок – незавершенное дело? Украшение из бисера… Чушь!.. Да кто он – какой-то гадающий шаман из Мата-Сон или Мастер Толкователь, использующий Силу?!

Ото постепенно стал приходить в себя, он уже мог шевелить руками и говорить, хотя еще только шепотом.

«Кто пробудился?»

Абиль Сет был прав – этот неизвестный пророк очень силен. Он написал всего-то несколько несвязных четверостиший, которые до сих пор не заинтересовали никого из исследователей и на первый взгляд вовсе не имели смысла. Но при «проникновении» в пророчества при помощи Силы перед Мастером Толкователем открывались такие картины, что куда там Кахилю…

Он поначалу сомневался в толкованиях Абиля, что «страна, на которую в полдень Дракона не падает тень» – это Ара. Ведь по южную сторону от гряды Сиодар расположена еще и Доржена, к тому же существует множество стран, на которые тень Сиодар никак и никогда не может упасть, так как они находятся за многие и многие мили от этих гор. Но когда сам Ото попробовал толковать пророчество с помощью Силы, то увидел кобру – символ Ары, обвившую ноги ребенка – мальчика и не дающую ему ступить ни шагу. Лица его Советник не рассмотрел, но в том, что речь идет об Аре, сомневаться перестал.

Он также часто видел «идущего» из Ары. Он представал перед ним в разных образах, он был то летящим орлом, как и у Абиля, то бегущим волком, то скачущим оленем, то человеком, лица, которого Ото не мог четко рассмотреть и запомнить, но Советник знал, что это один и тот же… Вот только кто? Кого-то следовало ожидать.

Теперь Ото изучал второе пророчество. По утверждению Абиля, а его словам Эниль доверял, того же автора. Еще более непонятное. Губы Ото зашевелились, повторяя слова:

На белом ковре вышит алый цветок,

И Жаждущий встал у порога,

Напиться не сможет он, сделав глоток,

Ему даже моря не много.

Если бы Ото Эниль раньше нашел и прочитал это пророчество, то удивился бы, что подобный свиток вообще хранится в библиотеке Силы – похоже на марание бумаги начинающими поэтами из Академии Искусств. Слава Мастеру Судеб, что Абиль Сет не пропускает ни единой буквы и интересуется всем, что выведено чернилами на бумаге, ну или резцом по дереву, или железом на камне, да хоть кровью на человеческой коже!

Прежние видения, по пророчествам Кахиля, тоже говорили о севере. Может, этот Жаждущий и есть тот, кто пробудился? Это толкование, похоже, одобрил его Дар – он почувствовал тепло у солнечного сплетения, но по спине прошел холодок из-за недоброго предчувствия.

Ара и север как-то связаны? И этот Жаждущий и тот, кто должен прийти из Ары, – они часть чего-то целого?

Ошибался ли Ото Эниль, когда так рьяно протестовал против войны с Арой? Сегодня он не знал. Может быть, прав был Советник Ках, который активнее всех выступал за то, чтобы в Ару послали войска? Эниль всегда был готов признать свои ошибки, пересмотреть взгляды. Но сердце его чувствовало, что юг для Тарии не опасен, а север – грозит самому ее существованию.

Голод не заставил себя ждать. Сейчас Ото не одергивал себя, противостоя голоду, как во времена обучения, он знал, что в такие годы это не принесет пользы. Когда Кими принес поднос с едой, он предался удовлетворению своего желудка со страстью истинного обжоры. Кими смотрел и одобрительно кивал. Он явно считает себя старше и мудрее. Ото не возражал: не старше, конечно, а вот мудрее…

– Ну что, Ото, – не складывается твоя головоломка? – спросил Кими, когда Советник уже стал чувствовать себя человеком.

Эниль вздохнул:

– Не складывается… А ты что думаешь, Ким? – Такое обсуждение между ними было обычным делом. Эниль и не пытался ничего утаить от Кими, и тот вникал во все, с чем имел дело сам Ото.

Старый слуга фыркнул:

– Про стишки про эти? Да я вот пойду, выпью пару кружек пива и напишу тебе столько таких стихов – до конца света не разгадаешь!

Эниль усмехнулся, представляя, как он на полном серьезе пытается толковать написанные подвыпившим Кими стихи.

– А если серьезно, – добавил старик, – то сдается мне, что ждет нас бо-о-ольшая заварушка. А от «жаждущего» этого, что «у порога», у меня мурашки по спине… – Кими и в самом деле поежился.

Ото усмехнулся. И кто утверждает, что толковать пророчества с помощью Силы более эффективно? Вот Кими пришел к тому же выводу, что и он сам, только без всяких видений и последующих падений в обморок, лихорадки, слабости и прочих прелестей отлива.

– Мудро. Мне впору снять и отдать тебе Перстень Советника, Ким.

– И на кой он мне? Разве что руку погреть. – Он знал о том, что кольцо излучает тепло. – Так тогда два надо, а то – идешь зимой по городу: на одной руке рукавица, а на другой нет… засмеют. Был бы жив Мастер Фаэль, заказали бы мы у него медальонов и браслетов, обвешались, как барышня на балу, и ходили б почти голышом – нас-то браслеты грели бы!

Кими посерьезнел, задумался на несколько минут, а затем добавил:

– Да-а-а… Славный был Мастер… И умер-то таким молодым. Ему всего пятьдесят было; и по нашим меркам еще не старик, а уж для Одаренного так вообще – младенец!

– Ну что поделаешь, бывает так: отлив Силы, не выдержало сердце… – вздохнул Ото.

– Да какой отлив! Я понимаю, если б какой-то мальчишка из Академии, что еще не научился контролю, или кто-то из этих боевых Мастеров – все у них не как у людей. А то – Мастер Ювелир! Как мог он – и умереть от отлива Силы?

Советник Эниль пожал плечами:

– Все мы, Одаренные, рано или поздно умрем от этого. И я умру от отлива, когда тело перестанет сопротивляться.

Кими раздраженно отмахнулся: мол, «не то ты говоришь»:

– Не верю я в это! И жена его куда делась? Мальчонка у него еще был – верткий такой, все в мастерской прятался… Помнишь?

Ото Эниль удивлялся, с чего это Кими вспомнил события десятилетней давности.

– Кими! Ты ищешь загадки там, где их нет! Советник Ках, лучший из Целителей, лично подтвердил, что Аса Фаэль умер от отлива. А его жена заявила, и это я слышал собственными этими ушами, что не желает иметь дела ни с Советом, ни с кем-либо из Одаренных и покидает Город Огней. Она уехала и увезла мальчика: кажется, куда-то на восток.

Иной раз супруги Одаренных, гибнущих от отлива, так поступали, злясь на Дар, на Силу, на Город Огней… Ото не видел ничего странного в этих событиях. Конечно, он был хорошим другом Фаэлю и его жене Лисиль, и мальчика их он любил, и ему было неприятно, когда она уехала, не пожелав даже поговорить и не дав попрощаться с сыном друга. Будто он, Ото, был виноват в смерти ее мужа. Он надеялся, что они не бедствовали все эти годы. А может быть, в мальчике тоже откроется Дар, и он снова увидит его…

Размышления Эниля прервал настойчивый стук в дверь. Кими, кряхтя и ворча, поднялся на ноги и пошел открывать. Ото только повернул голову в сторону входа, хотя уже чувствовал себя достаточно бодрым, чтобы встать.

В вошедшем невысоком человеке с целеустремленным цепким взглядом, одетым в синюю с золотым форму младшего служащего при Совете Семи, Эниль узнал молодого Одаренного Китоса. Если в качестве посыльного используют Мастера Силы, то дело серьезно. Что-то случилось?

Служащий поклонился и протянул ему свиток, скрепленный печатью Верховного. Ото заволновался: неурочный час для Совета, созванного Верховным. Что-то случилось. Что-то важное… Только что?

Он со вздохом вскрыл печать и прочел: «Властью, которой вы – Семеро – наделили меня, я, Верховный, хранитель Мудрости Города Семи Огней, представитель пламени Дара и потоков Силы, опора Тарии, повелеваю явиться на Совет Семи для решения дела государственной важности. Прошу вас, достойнейшие из достойных, отложить на время свои дела, сколь бы важными ни были они, и, вняв моему призыву, собраться вместе незамедлительно».

От стиля письма, обычного при созыве Малого Совета самим Верховным, тем не менее веяло тревогой. Он, Мастер Толкователь, не мог не почувствовать какую-то угрозу в этом письме… Нет, не для него лично. Что-то происходило, будто река времени заворачивалась в тугой водоворот, затягивая и Город Огней, и Тарию, и весь мир куда-то в бездну.

– Прибуду незамедлительно, да горит пламя Верховного! – тихо произнес Ото стандартный ответ.

Мальчик Китос снова кивнул и вышел.

Верховный созывает Совет. Скорее всего, в Аре что-то пошло не так. Эниль слышал, что тарийские силы движутся слишком медленно, а Хокой-То, напротив, бодро преодолевает последние мили, отделяющие его от тарийской границы. Он уже захватил столицу Доржены, сметя не только защитников, но и присланные им на помощь еще ранее тарийские части.

Неужели дело дошло до того, чтобы ставить на голосование направление туда Золотого Корпуса?

Кими тоже выглядел встревоженным; слишком много лет он провел рядом с Энилем, чтобы не понимать, что происходит. Старый слуга, не спрашивая, полез в специальное отделение шкафа, доставая одежды Советника Малого Совета. Он молча облек Ото в синюю мантию с вышитыми по подолу и вдоль манжет золотыми символами: волнистые линии – потоки Силы, вздымающиеся язычки – пламя Дара. Он стянул мантию на талии широким золотым поясом и застегнул пряжку. Эта пряжка тоже работы Мастера Фаэля. Изготовленная из золота и обильно инкрустированная драгоценными камнями, подобранными по цветам, она была выполнена в форме разворачивающегося свитка – символа Мастера Толкователя. Когда в Городе появился Одаренный Ювелир, которые были редки почти так же, как Мастера Огней, Советы, сначала Малый, а потом и Большой, просто завалили его заказами, которые тот, как служитель Тарии, должен был выполнять бесплатно в порядке значимости.

Сначала Фаэль сделал перстни для Советников из Семи. Древние радужные камни, обязательный атрибут члена Малого Совета, который тот не снимает почти никогда, обрели новую оправу, и каждый, кто надел на палец новый перстень взамен старого, сразу почувствовал разницу, и не только в том, что оправа Мастера Фаэля излучала тепло; его изделия усиливали яркость Дара. Это, несомненно, полезное свойство подвигло Советников снова обратиться к Ювелиру Силы. Ему были заказаны пряжки на пояса с символами Пути Дара каждого из Семи. Позже он создал еще множество подобных пряжек, для которых пока не нашлось хозяина, как бы на будущее, когда Мастер в Совете с одним направлением Пути сменится другим.

Ювелир Фаэль изготовил даже пряжку с пламенем, выложенным яркими рубинами, и сверкающей бриллиантами молнией для Мастера Огней, надеясь, что когда-нибудь такой появится и займет законное свое место в Совете. Под конец он также создал пряжку в виде крылатого человека, с мечом разрушения в одной руке и Светом созидания в другой. Работа, безусловно, была восхитительной. Ото, когда увидел ее, не мог налюбоваться: черты лица из золота – словно живые, вделанные камни – часть одежды, а не просто украшения, меч в несколько дюймов длиной выполнен так точно, что, казалось, Фаэль не сделал его, а уменьшил настоящий; на крыльях можно разглядеть каждое перышко. Эниль преклонялся перед талантом Ювелира, но в пряжке для Мастера Путей не было необходимости, это лишь прихоть художника или прихоть его Дара.

Что-то слишком часто в последнее время он вспоминает Мастера Фаэля… Ото коснулся пряжки и почувствовал тепло и вдохновение Силы, как обычно.

Осталось только повязать д’каж. Слуга с молчаливым торжественным почтением вынул синюю налобную повязку из специальной шкатулки. Древние символы Силы Пути Мастера Толкователя переливались мягким золотым светом на синем фоне. Повязка легла на лоб Ото приятной бархатистой замшей, и он прикрыл глаза от радостного ощущения, которое всегда при этом, с того первого дня, как он впервые был назван Мастером Силы и повязал д’каж, наполняло его.

Мастер Толкователь Ото Эниль отправился на Совет Семи. Идти ему недалеко, всего лишь подняться на два этажа вверх, покинув сектор, отведенный для проживания Советников с семьями и их слуг. Сам Зал заседаний Малого Совета был не очень велик, но вспомогательные помещения – холлы, комнаты для ожиданий, комнаты для обсуждений и прочие – занимали большую половину этажа, вторая же половина отдана в распоряжение Верховного.

Ступая по коридору с аркообразным потолком, ярко освещенным знаменитыми тарийскими негаснущими светильниками, созданными давно Мастерами Огней, Ото не переставал предпринимать попыток привести в порядок свои мысли, связать как-то в единую логическую цепочку, а если и не связать, то разложить по своим полочкам: пророчества неизвестного автора, войну с Арой, видение женщины, бредущей по бесконечным снегам, внезапный созыв Совета…

В Зале заседаний Совета Семи все было как обычно. Круглый стол с семью совершенно одинаковыми стульями вокруг, и одним, отличающимся от остальных богатством резьбы, украшениями и размерами. Советникам за этим круглым столом не предназначалось какое-то конкретное место, они могли выбирать любое и занимать любой понравившийся свободный стул (кроме отведенного для Верховного, конечно), могли менять свои места на каждом новом заседании. Но за те долгие десятилетия, что каждый из них провел в Совете, они успели привыкнуть к определенным местам, и любой Советник мог с первого взгляда сказать, кому принадлежит тот или иной стул, не отличавшийся от других ничем для человека постороннего.

За столько лет привычки въедаются и в кожу и в душу.

Верховному отводилось почетное место, как Председателю Совета. Хотя в состав Семи он не входил и многие вопросы могли решаться без его присутствия, поэтому частенько это инкрустированное рубинами и топазами шикарное кресло, с изящной резьбой в духе Одаренных, более походившее на трон, пустовало. Но не сегодня. Сегодня заседание Совета не начнется, пока Верховный не воссядет на свое место и пока, прежде этого, не соберутся не менее шести членов Малого Совета.

Ото не был первым, вошедшим в Зал, Советник Годже Ках уже нервно прохаживался, заложив руки за спину, взад и вперед по свободному пространству за спинками стульев. Невысокий и худощавый, чрезмерно подвижный, с беспокойно бегающими глазами, Ках казался мальчишкой, а не человеком, разменявшим вторую половину трехсотлетней жизни Одаренного. В его светлых волосах, заплетенных в косу, обернутую несколько раз вокруг его шеи, словно шарф, не заметно седины. Он резким движением кивнул вошедшему Ото и продолжил свое хождение.

Здесь же, опершись на спинку стула, стоял Советник Годе Майстан, в противоположность Каху – спокойный, как дерево. Его каштановые пополам с серебром волосы заплетены замысловатым способом в очень широкую, но не длинную косу, отросшие локоны для такого плетения предварительно складывались втрое. Мастер Майстан благодушно смотрел перед собой немигающим взглядом голубых водянистых глаз; заметив Эниля, он медленно и изящно поклонился. Майстан держал свою голову, как обычно, высоко поднятой, и Эниль подозревал, что это тяжесть волос тянет вниз его затылок и задирает подбородок.

Хорошо растущие волосы – еще одно преимущество Одаренных над простыми людьми. За долгие годы жизни Ото Эниль не встретил ни одного лысого или плешивого, отмеченного Даром. Наверное, обычай этот – отращивать себе волосы всю жизнь со дня первого проявления Силы – еще один способ показать свое превосходство, несмотря на то, что Одаренные должны были посвятить свою жизнь смиренному служению людям. С другой стороны, благодаря необычайно длинным волосам. Одаренного легко узнать в толпе, особенно мужчину. Конечно, многие ограничивались длиной до пояса или чуть пониже бедер, укорачивая время от времени мешавшие комфорту отросшие волосы, Ото Эниль был в их числе, но встречались и такие, кто фанатично не позволял ножницам касаться своей головы и заботе о волосах посвящал немало свободного времени. Годе Майстан – Мастер Полей – был представителем как раз последних. И Ото надеялся, что пшеница на полях под воздействием его Силы растет так же густо и обильно, как и волосы у него на голове.

До начала заседания Советникам не позволялось разговаривать друг с другом, поэтому тишина ожидания в Зале нарушалась лишь звуком шагов, редким покашливанием или шуршанием одежд.

Эниль присел на один из стульев, что стояли вдоль стен, – места за столом тоже не занимались до начала заседания Совета.

Вслед за Энилем в Зале появился Мастер Нихо Торетт, или Мастер Медведь, как его называли за глаза. Нечто медвежье в Торетте действительно было: огромная косматая голова – из стянутого тугим ремнем на затылке хвоста всегда умудрялись выбиваться торчащие в разные стороны космы, взгляд небольших глаз исподлобья, чуть косолапая походка, великаний рост, широченные плечи и руки толщиной с голень Ото, гортанный, похожий на рык голос. Человеку с такой внешностью, казалось, на роду написано сражаться в битвах, но Дар сыграл с ним странную шутку: Торетт был Музыкантом. Увидев Нихо издали и при слабом освещении, можно было принять его за дикарского воина или разбойника, спешащего снести всем головы своей огромной дубиной; но дубина оказывалась лютней, которую Торетт носил на плече, держа за гриф, а сам «лютый разбойник» – безобидным Мастером мирного Пути. Безобидным ли? Он и без Дара одним кулаком мог размозжить кому-нибудь голову, если б захотел, а если дать ему в руки настоящую дубину… Впрочем, Нихо скорее извлек бы из дубины каким-то образом звуки музыки, чем применил ее для боя, – он был весьма добродушным человеком.

А музыка Торетта, особенно если не сосредоточиваться на его внешности и не смотреть, как огромные толстые пальцы терзают струны, была так же исполнена Силы, как и музыка любого Мастера этого Пути.

Музыка Силы помогает сосредоточиться и вдохновляет. В Одаренных она повышает яркость Дара. Созданные ею эмоции влияют на людей и побуждают их совершать воистину великие дела.

Эниль читал, что Мастер Архитектор Тотиль, создавая Кружевной мост, попросил своего друга Мастера Музыканта Элини играть для него. И когда Тотиля спросили, как у него вышло такое прекрасное творение, он ответил, что просто облек музыку в плоть: музыка Элини нарисовала для него картину, а он, следуя за ее узором, возвел строение.

Музыку Мастера Музыканта Силы нельзя записать, запомнить или повторить, поэтому так мало следов в истории оставляли великие, следовавшие этим Путем, но их Дар позволял другим оставлять такие следы.

Несмотря ни на что, Торетта Энилю сложно было представить играющим для Архитектора, когда тот творит, зато дующим в рог или бьющим в барабан перед огромным войском, вдохновляя его на бой, Ото без труда его представлял.

Нихо Торетт жарко пожал руку Ото, едва не раздавив ее в кулаке, как обычно, затем сделал то же с конечностями Каха и Майстана. Он с трудом сдерживался, чтобы не разразиться приветственными возгласами – молчание давалось ему с трудом.

Не успел Торетт усесться рядом с Энилем, постоянно ерзая на стуле и сдвигая его с громким скрипом с места, как в Зал проскользнул Килей Холд. Погодник в простонародье, или Мастер Облаков официально. Дар столь же распространенный, как редок Дар Мастера Огней. Холд почему-то был неприятен Ото Энилю с самого первого знакомства. И за те семьдесят лет, что они заседали вместе в Совете, это его мнение не изменилось. Ото старался быть беспристрастным, но наблюдая, как заискивает Холд перед теми, кого считает сильнее его, как льстит и извивается, подобно ужу, достигая каких-то понятных лишь для него целей, и так все семьдесят лет, трудно было относиться к нему как-то иначе.

И если Мастер Торетт напоминал чем-то медведя, то Холда можно было сравнить с ящерицей – верткой и скользкой, с раздвоенным языком. Трудно понять, когда он говорит правду, а когда лжет в глаза. Килей Холд был ничем не приметен: среднего роста, средней комплекции, со светло-карими глазами, русые волосы аккуратно уложены в подобие хвоста, перегнутого несколько раз, чтобы уменьшить длину; седел он медленно, поэтому серебра в его голове меньше, чем пшеничной желтизны. Холд поприветствовал всех поклоном, слишком низким для Советника, и незаметно присел, замерев, словно слившись со стулом.

Пятеро уже собрались, и Ото гадал, кто же появится следующим, Джай Дорр или Карей Абвэн. Джай Дорр – Мастер Оружия – любил дисциплину, поэтому приходил всегда одним из первых, незамедлительно, если, конечно, был в Здании Совета; вполне возможно, что у него какие-то дела в Городе, а может, и за пределами его. Мастера Дорра Эниль уважал, несмотря на то, что они очень часто схлестывались в споре, и мнение Дорра – носителя боевого Дара редко совпадало с мнением мирного Мастера Толкователя. Но Джай Дорр был честен, прямолинеен, упрям, решителен и всегда выполнял данное слово, что Энилю импонировало.

Не менее одного, но не более трех мест в Совете Семи по закону должно быть отдано кому-то из боевых Мастеров. Последние триста лет – ограничивались одним. С одной стороны, Тария не любила войн, а с другой – Мастера боевого Пути среди Одаренных рождались намного реже, нежели мирного, поэтому одного их представителя в Малом Совете было вполне достаточно.

Дорр был моложе Ото лишь на девять лет, – почти ровесник, и в Совет они вошли в один год, поэтому Эниль чувствовал с ним какое-то родство душ, несмотря на постоянные споры. И как ни странно, если учесть направление Дара Джая, он – единственный, кроме самого Эниля, кто засомневался в необходимости войны с Арой, когда об этом заговорили. Жаль, если он не сможет сегодня посетить Совет…

Карей Абвэн озарил всех присутствующих своей великолепной улыбкой спустя несколько минут. Он обладал той внешностью, которая не оставляет женщин равнодушными. И внешностью и манерами. Абвэн был высок, строен, с синими искрящимися весельем глазами; каштановые чуть вьющиеся волосы еще не начали седеть, они ниспадали на его плечи, как плащ поверх мантии. Абвэн улыбался с теплотой при каждом удобном случае и просто лучился доброжелательностью. Он родился и вырос в Городе Семи Огней и был истинным сыном Города: его движения, слова, жесты – сдержанные и в то же время располагающие, были верхом отточенного мастерства, на постижение которого Карей не пожалел ни времени, ни сил. Да, поговорив с ним пару минут, можно проникнуться к нему глубокой симпатией и увериться в том, что сам Абвэн весьма симпатизирует тебе, но Ото чувствовал в нем какую-то фальшь. А может, он попросту завидовал?.. Если и завидовал, то самую малость, и только Дару – не манерам Карея Абвэна, Мастера Перемещений. Эниль мог проникнуть и в прошлое и в будущее, увидеть события будто собственными глазами, но Абвэн мог переместиться в любую местность телом, а не мыслью, попасть в любую страну за считаные мгновения, прихватив с собою еще пару человек: на перемещения отрядов войск, даже небольших, Силы его не хватало, как и у других Мастеров этого Пути. Собрав всех их вместе, можно было бы переместить отряд человек в пятьсот. Но что это для огромных армий Тарии? Кроме того, им необходимо было длительное время на восстановление. И тем не менее Дар этот – весьма привлекателен и полезен.

Абвэн не успел поздороваться, как отворилась дверь на другой стороне Зала – Дверь Верховного, лишь один он входил и выходил через нее. Советники разом встали, приветствуя Председателя, а тот прошествовал к своему креслу и кивком головы ответил им, лишь достигнув стола.

Старейший человек Тарии, а может быть, и мира, Эбонадо Атосааль, двигался как юноша, его совершенно белые волосы плащом струились за ним, покрывая полностью синюю мантию; он подошел к креслу Верховного и обвел взглядом серых пронзительных глаз всех присутствующих здесь. Его красивое, без единой морщины лицо выглядело хмурым. Ото, как и остальные Советники, подошел к своему обычному месту за столом и взялся за спинку стула. Все они ожидали, пока устами Верховного снимется печать молчания и начнется заседание. Но Верховный молчал; молчал и стоял, оглядывая каждого. Не совсем обычное поведение… Эниль почувствовал недоброе. Верховный медленно подошел к пустующему месту Мастера Дорра и положил на стол перед ним какой-то предмет; когда рука его отстранилась, Ото узнал перстень Советника, сияющий радужным камнем – перстень, снятый с руки обладателя… того, кого не было сегодня с ними…

– Советник Дорр умер! – произнес Верховный без всяких предисловий. – Я скорблю о нем. Он был честным слугой Тарии многие годы. Но, увы, никто из нас не живет вечно.

– От чего он умер? – нарушил молчание Ото, не в силах сдерживаться.

Верховный посмотрел, хмурясь, прямо на него и ответил не сразу:

– Советник Эниль, тебе ли не знать, от чего умирают, приближаясь к своему трехсотлетию. Да, он был моложе тебя, однако и ты моложе меня, но это значит лишь то, что у нас с тобой более сильные тела, способные сопротивляться дольше. Ненамного дольше…

Ото понимал, что все сказанное – правда, но верить не хотелось. Дорр умер… Не может быть этого… Однажды так же положат на стол и его радужный перстень…

– Приближаются годы, – продолжил Верховный, обращаясь ко всем, – больших перемен. Многим из вас уже больше двухсот, а я сам живу слишком долго. А это значит, что одного за другим придется сменить всех семерых Советников, придет время и избрать нового Верховного. Вы знаете, что место Дорра должен занять кто-то из боевых Мастеров.

Воцарилось молчание. Атосааль сел в свое кресло, подобрав края мантии, расшитой с большей роскошью, нежели у Советников. Он задумчиво вертел в руке висящий на шее медальон – атрибут власти Верховного: овал с пламенем внутри, пересеченный двумя волнистыми линиями. К этому артефакту Мастер Фаэль не приложил свою руку, предмету было несколько тысяч лет, его сотворили еще первые на этой земле Одаренные, а может, и не они… кто знает…

Эниль старался отвлечься от мыслей о Дорре и смерти: к старости он становится слишком сентиментальным. Сейчас Мастер Дорр казался ему чуть ли не единственным другом и единомышленником в Совете. Они прошли с ним рука об руку через столь многое…

Как странно думать о смерти, когда живешь на свете три человеческих века. Казалось, уже пора насытиться, возжаждать покоя, отпустить все те проблемы, что связаны с этой жизнью. Эниль всегда думал, что Одаренным Мастерам Судеб отпущено больше лишь потому, что они больше способны сделать. Что сделал он сам? Что сделал Дорр? Успел ли? О себе Ото не думал, что уже все успел… Ему еще нужно разгадать загадку «жаждущего» с севера и «идущего» с юга. Ему нужно узнать…

Ото встрепенулся, заметив, что остальные Советники уже занимают свои места вокруг стола, он тоже отодвинул тяжелый стул и бессильно упал на него, сглатывая отчаяние и боль.

Верховный продолжил заседание спокойным ровным голосом, но его рука все еще нервно теребила медальон:

– Время скорби о Мастере Дорре наступит завтра, завтра же мы предадим тело его земле, а сегодня нам нужно решить, чьи кандидатуры выдвинуть для голосования на Большом Совете. Медлить мы не можем, слишком важные дела вы решаете, чтобы оставаться только вшестером; если еще с одним членом Совета случится что-нибудь, Совет станет нелегитимным.

– Что здесь думать, – отозвался Мастер Торетт; он хмурился из-за смерти Дорра и оттого еще больше стал походить на медведя, – Мастер Кодонак – наиболее опытный и уравновешенный из всех боевых Мастеров, которых я знаю. Тем более что он не просто Мастер Оружия, а Стратег. Его ум и Дар очень пригодятся и Совету и Тарии.

Да. Мастер Кодонак – наиболее приемлемая кандидатура. Ото Эниль не знал его близко, но все его друзья и люди, которых он уважал, отзывались о Хатине Кодонаке, как о человеке чести. Торетт прав. Здесь и думать не о чем.

– Ум и Дар Мастера Кодонака, безусловно, послужат Тарии, Советник Торетт, – ответил Верховный. – Но именно из-за его Дара он нужен сейчас в другом месте.

Советники все одновременно посмотрели на Председателя.

– В Аре дела идут не очень хорошо, – пояснил он, выдержав паузу, – нам придется посылать туда Золотой Корпус.

Ото застонал.

– Советник Эниль, – тут же среагировал Атосааль, – я знаю, что ты всегда был против этой войны, но если бы мы не вмешались, то нам пришлось бы защищаться. Как видно сегодня из разворачивающихся событий – император и не планировал ограничиваться Дорженой. Он собрал огромную армию, мобилизовал все силы Ары, он смял войска Доржены, и скоро мы столкнемся с ним на границе, а если бы мы не начали своевременно подтягивать туда свои военные части, то встретились бы с ним на территории Тарии, что недопустимо! Мы должны любой ценой удержать границы. И если тарийским армиям окажет помощь Золотой Корпус, мы сделаем это быстро и без лишней крови.

– Но, Верховный, – Эниль не мог промолчать, что-то внутри него упорно сопротивлялось такому развитию событий, – мы слишком сконцентрированы на юге, мы оголяем Тарию с востока, с запада… с севера, в конце концов! Разумно ли это? Если еще и Золотой Корпус отправится на юг…

– Я знаю про твои опасения и знаю, чем они вызваны, – успокаивающим голосом, как ребенку, стал объяснять Верховный Энилю. Ото закусил губу от бессилия. – Ты забываешь, Ото, что мой Дар созвучен твоему, и наши Пути пролегают где-то очень близко друг к другу. То, что ты – Мастер Толкователь, видишь в видениях, исследуя пророчества других, то я – Мастер Пророк, вижу в собственных. Я знаю, что опасность придет с севера, знаю, что оттуда нам грозит нечто, с чем мы еще никогда не сталкивались. Я знаю и о Временах Ужаса, и о Падении Мудрых, я видел реки крови, проливаемые тем, кто придет. Но, Эниль, ты ошибся в одном: все, что ты видишь, – далекое, очень далекое будущее. Да, Тарии придется столкнуться с этим, все Одаренные должны будут выступить против Ужаса с севера… Но ни ты, ни я уже не поучаствуем в этом, и даже те отмеченные Даром, кто сегодня впервые увидел этот свет, даже они не доживут до того часа. Их детям, а скорее, их правнукам придется сражаться в битве Ужаса. Кого ты изучаешь? Кахиля? Разве ты не видишь, что еще не исполнилось ни одного знамения? Конечно, отдаленность событий не говорит о том, что мы, ответственные за судьбу Тарии, должны оставить разбираться с проблемой нашим потомкам и ничего не предпринимать. Я уже начал разрабатывать план. Я внесу изменения в программу обучения в Академии Силы: новые поколения Мастеров будут готовить к грядущим бедам. Мастера Толкователи займутся всеми пророчествами о Временах Ужаса, чтобы понять, как выстоять и как победить. Но не сейчас! То, что происходит в Аре – это реальная угроза сегодняшнего дня, а не завтрашнего. И мы не можем позволить себе проиграть.

Ото вздохнул: не согласиться с Верховным сложно. Действительно, может ли Мастер Пророк ошибаться в определении времен? Неужели все то, что переживал он в своих видениях, изучая труды древних пророков, было лишь отголоском далекого будущего? А может быть, только «жаждущий» – из будущего, а «идущий» из Ары означает опасность настоящую?

– Ты сказал, что видел того, кто придет с севера, Верховный?

– Я сказал, что видел реки крови, которые он прольет.

– А видел ли ты того, кто идет с юга? – Ото затаил дыхание, он хотел получить ответ, хотя бы намек, подсказку, какую-то зацепку. Он хотел сейчас этого, как измученный жаждой человек хочет пить. Эниль с надеждой вперился взглядом в серые глаза Верховного.

– Идущий с юга?.. – Энилю стало ясно: Верховный не знал… – Ото, мы можем обсудить с тобою пророчества после окончания Совета. Зачем утруждать слух тех, кому это не интересно?

– Да! – вступил в разговор Ках, который все это время нетерпеливо выстукивал пальцами по крышке стола. – Достаточно, Эниль! Все это можно обсудить в другой день! Давайте лучше поговорим о том, кто займет место в Совете Семи.

Эниль вздохнул и кивнул, соглашаясь. Началось обсуждение.

Торетт выглядел обескураженным, он не понимал, почему Кодонак не может быть избран, и не видел другой кандидатуры, Ото Эниль был вполне с ним согласен.

Говорили о многих. Перечислялись имена и деяния, достижения, происхождение, Путь основного Дара… но Ото уже не слушал. Он мало знал боевых Мастеров и, кроме Кодонака, ни о ком не мог сказать ничего ни хорошего, ни плохого. Все его мысли восстали, как мятежный народ, который не желает выплачивать очередной налог. Они выкрикивали свои запоздалые возражения в ответ на слова Верховного. Искали доводы, вспоминали знамения в пророчествах Кахиля… Эниль очнулся от своих размышлений, лишь когда его попросили проголосовать за Мастера Стихий Митана Эбана; этого имени Ото не знал, потому воздержался, но и четырех голосов (Торетт голосовал против, он настаивал на Кодонаке) при поддержке Верховного вполне хватило для того, чтобы вынести кандидатуру этого неизвестного Эбана на голосование Большого Совета.

Глава 12

Обучение

Элинаэль Кисам

Огромное пустое помещение. Пол устлан коврами, но какими-то серыми и невзрачными, и, похоже, не слишком чистыми, совсем не для красоты – ковры здесь служат другим целям.

Эхо разносится от каждого звука. В дальнем конце зала стоят деревянные фигуры с множеством торчащих во все стороны палок вместо рук и ног. На цепях свисают с потолка мешки с песком. Зал ярко освещен дневным светом через огромные окна, которые начинаются где-то выше человеческого роста.

Вдоль стен висит и лежит на специальных полках всяческое оружие: копья, топоры, мечи… Мечей больше всего, они здесь разных форм и размеров.

Видов оружия здесь было очень много, но Элинаэль смогла бы назвать лишь несколько предметов, и то не уверена, что правильно.

Она оглянулась на тех, кто был с нею в этой новой группе: у них блестели глаза, а Элинаэль закусила губу – оружие не привлекало ее так, как всех, у кого был боевой Дар.

Среди первогодков, как ни странно, нашлось больше всего носителей этого Дара: здесь вместе с нею оказались и мрачный Тоше Гилиос, и весельчак Мах Ковса и даже пухленький Тико Талад.

Представить себе Тико с мечом она не могла, как ни старалась… А Маху оружие в руки вообще не следовало давать – он совершенно себя не контролирует… А Тоше еще только пятнадцать… А что она сама здесь делает?

Когда Мастер Кодонак сказал, что у нее Дар Огней, редчайший из всех проявлений, Элинаэль не знала, что с этим делать, точно так же, как когда узнала, что она Одаренная.

В их группе была еще одна девушка, она обучалась уже пятый год. Высокая, стройная и красивая. Черные волосы, заплетенные в две толстые косы; чуть прищуренные, как будто всегда смеющиеся, большие глаза. Лючин Агни. Девушка держалась уверенно и непринужденно, вот и сейчас она весело смеется и болтает с теми, с кем только познакомилась. Одевалась она как парень, так и должна выглядеть девушка с боевым Даром. Говорили, что настоящая страсть Лючин – это не меч, а лук. Ее Дар тоже был в чем-то особенным – даже боевые Мастера далеко не всегда владели луком, он как-то отличался от других видов оружия, которые давали непосредственный контакт с плотью противника. Говорили, что Лючин так же хорошо метает дротики и ножи.

Еще девять не знакомых Элинаэль парней (некоторые были старше ее лет на десять) казались ей почти Мастерами Силы: свободная легкая походка, уверенный твердый взгляд, сдержанность в словах и жестах. Они очень отличались от ее неловких одногруппников-первогодков.

Мастер Кодонак привел их в здание Академии Воинств. Это был тренировочный зал для студентов Пятилистника, избравших военное дело.

Их обучение началось совсем недавно. И они сразу же покинули душные аудитории, и каждый новый урок проводили в новом месте. За это непоседливая Элинаэль была благодарна Кодонаку.

Командующий Золотым Корпусом был одет в темно-зеленый кам, с оконтуренными алыми нитями разрезами от бедра, узкими рукавами и длинными полами. На боку висел его неизменный меч, выкованный, как говорили, в древности. Стянутые в конский хвост длинные волосы с серебряными нитями свисали ниже бедер. Его орлиный профиль выглядел сейчас немного зловеще на фоне полок со сверкающим оружием. Мастер Кодонак – сильный, спокойный… Может, таким же был и ее отец?

– Сейчас каждый из вас подойдет сюда, – сказал зычным голосом Кодонак, – и выберет себе оружие. Позвольте выбирать своему Дару. Я знаю, что во всех вас Дар уже развернулся, и некоторые четко знают свой Путь. Что ж, таким будет легче! Давай, Хабар!

Хабар, крепыш ростом не выше пяти с половиной футов, но с мощными руками, похожими на два бревна, вышел из нестройного ряда студентов и направился к Кодонаку.

Он совершенно не медлил с выбором и вытащил из груды оружия большой двуручный меч, взялся за его рукоять привычно и уверенно, как опытный солдат, и стал в стойку возле Мастера.

Кодонак одобрительно кивнул. Он жестом попросил освободить для них пространство, и все попятились назад. Мастер обнажил меч, наклонил на мгновение голову и прикрыл глаза. То же сделал и Хабар.

И вот они затанцевали. Звенело, сталкиваясь, оружие, а искры, похоже, сыпались из глаз учеников – от радостного возбуждения. Элинаэль смотрела, как бойцы переступают с ноги на ногу, как легко меняют позиции, как быстро двигаются их клинки. Через какое-то время скорость боя так возросла, что оружие трудно было разглядеть – лишь смазанный, сверкающий иногда на солнце след. И хотя Элинаэль в этом мало разбиралась, она знала – каждый новый удар превосходил по мастерству предел возможностей неодаренного мечника и отбивался противником с изысканным изяществом. Хабар сейчас не выглядел неповоротливым громилой: девушка никогда не думала, что он может быть таким легким и гибким.

Бой длился недолго – всего пару минут. Похоже, Мастер Кодонак будет сегодня сражаться с каждым из группы, и надолго с одним он затягивать не хотел. Кодонак резко остановился, и глаза всех студентов на мгновение опоздали, следя за полетом его клинка, который он приставил к горлу Хабара. Тот резко отбросил меч, закусил губы и, кажется, зарычал.

– Отдохни, – сказал ему Кодонак.

Парень плюхнулся на одну из лавок, что стояли вдоль стен, и сжал голову руками – начался отлив. Сам Кодонак, похоже, совершенно не чувствовал какого-то дискомфорта, связанного с оттоком Силы.

– Когда сражаются два Мастера Оружия, – сказал он совершенно ровным, без сбившегося дыхания голосом, словно не он дрался сейчас здесь, – побеждает тот, чей Дар лучше расположен к его оружию. Меня вам сегодня не победить, потому что вы будете брать чужие мечи, а я – свой собственный, который хорошо знаком моему Дару. Пусть это не огорчает вас. В Золотом Корпусе каждый имеет свое собственное оружие, и вы будете его иметь, но сначала научитесь владеть чужим. Важно, чтобы оружие не овладело вами. Слушайте его песню, но не поддавайтесь; когда не сможете сдерживаться – резко отбросьте меч. Не бойтесь – я успею остановиться.

Он назвал имя Билита, который выбрал секиру и тоже сражался с ним несколько минут. Билит нашел в себе силы спокойно положить оружие обратно на полку, и Мастер Кодонак похвалил его.

Потом были Бано, Гиек, Доро, Шос, Миштон, Марил, Гайд. Элинаэль поняла, что Мастер вызывает сначала более опытных, а затем – новичков. Все они выбирали быстро, почти не думая, выбирали мечи, широкие или узкие, изогнутые или прямые, только Доро взял не меч, а короткое копье с лезвием-острием: кто-то рядом с Элинаэль назвал это оружие глефой.

Одни дрались очень хорошо, другие похуже. Но это «похуже» могло вызвать зависть у любого Мастера Мечника, вышедшего из стен этой Академии Пятилистника, где они проводили урок, поэтому никто ни из учителей, ни из студентов не присутствовал на их занятии, и даже не смел входить сюда сейчас.

У Шоса, белокурого курносого парня, был Дар Стихий. Дар Оружия для него лишь сопутствующий, поэтому Кодонак дрался с ним совсем недолго и в конце сказал, что Шос продолжит снаружи. Что он должен был продолжить, Элинаэль не поняла.

Марил, когда сражался, не смог остановиться, он стал, словно безумный, кидаться на Кодонака так, будто тот повинен в смерти его единственной любви. Кодонаку пришлось выбить меч из его руки, и только когда оружие отлетело и упало с глухим стуком на серый ковер, Марил пришел в себя, опомнился, а потом у него начался отлив, и он забился в конвульсиях. Кодонак уложил его в дальней части зала, удерживая за плечи, пока того трясло как в лихорадке, но это продлилось всего пару минут, затем он затих и задышал ровно, а Кодонак вернулся к остальным.

– Бросайте оружие, если теряете контроль, – повторил он.

Мах выбирал меч очень долго, примерялся то одной, то другой рукой, то обеими сразу, и только когда он взял в руки изогнутую саблю, его глаза загорелись.

– Что, ответила? – негромко сказал ему Кодонак, улыбаясь кончиками губ.

Мах кивнул, шумно выдохнул и бросился в бой. С ним Мастер тоже дрался недолго, но выглядело это красиво. Мах превратился в кого-то другого. Прирожденного воина, владевшего этой саблей чуть ли не с рождения. Казалось, что он сейчас отрубит Кодонаку голову, но тот уклонялся и подныривал под саблю со сверхъестественной гибкостью. В один момент, когда Кодонак изящно уклонился от удара, рассекающего воздух в том месте, где долю мгновения назад была его шея, его длинные волосы взметнулись вверх и самые их кончики отсекло лезвие клинка. Мах с восторгом взревел, замахнулся для удара, но тут же судорожно отбросил оружие, будто ядовитую змею.

Кодонак усмехался, осматривая свой остриженный на несколько дюймов хвост.

– Спасибо, Мах: похоже, мне не придется идти сегодня к парикмахеру – ловко стрижешь. И молодец, что бросил. – Мах и остальные, кто уже дрался, хорошо понимали, за что хвалит его Кодонак – похвала заслуженная. Видно, не так просто отпустить оружие людям с этим Даром в горячке боя.

Следующим был Тоше. Он тоже примерялся долго и вытянул из груды сразу два чуть изогнутых парных меча с округлыми гардами, взяв по одному в каждую руку.

Этот бой высокого широкоплечего Мастера с маленьким стройным до худобы мрачным мальчиком был еще красивее, чем с саблей. Тоше не дрался – он танцевал, взлетая в воздух, нанося удары не только оружием, но и ногами, локтями, подсекая Кодонака грациозными выпадами. Когда один его меч наносил удар – второй, описывая замысловатую траекторию, уже готов был его сменить, потом второй меч атаковал, а первый, как бы мимоходом, отбивал удары.

Мечи Тоше не отбросил, когда Кодонак остановил свой клинок у его груди – на этот раз, похоже, Мастер просто запыхался.

Тоше, как обычно, без улыбки и вообще без эмоций на лице, коротко обозначил поклон лишь кивком головы и положил оружие. Юноша с достоинством отошел к стене, и Элинаэль заметила, как он, побледневший от оттока, держится за полку, только когда все остальные уже на него не смотрели.

Остались только Тико, Лючин и Элинаэль.

Когда Тико пошел выбирать оружие, а все стали посмеиваться над ним (нелепо выглядел этот полноватый испуганный парень с мечом в руке), Кодонак сказал:

– Тико – будущий Мастер Стихий, как и Шос. Поэтому с оружием он не будет очень хорош. Но вы зря смеетесь. Тико – опасный Разрушитель, и в бою он сможет сделать гораздо больше, чем многие из вас со своим мечом. Сейчас он только немного разомнется, а потом мы пойдем с вами и посмотрим, как он сносит одно строение.

Смешки проглотились, но тут же стали лезть обратно. Тико выбрал маленький короткий меч, похожий больше на длинный кинжал. Пробудить Силу для его использования у него не получилось, и Мастер Кодонак быстро прекратил этот позор.

О Лючин же Кодонак сказал, что она покажет свое искусство на поле-стрельбище, куда они отправятся сразу же, когда закончат здесь. А не дерется он с ней не потому, что она не владеет и мечом, а поскольку опасается, что Лючин побреет ему голову наголо, не ограничившись, как Мах, самыми кончиками волос.

Все рассмеялись, а Лючин подхватила шутку:

– Да, Мастер Кодонак, не люблю, когда у мужчины длинные волосы!

– Значит, придется тебе выйти замуж за неодаренного, – парировал Кодонак.

– Только если он превзойдет меня в стрельбе! Ну или хотя бы победит на мечах.

– Тогда ты либо вообще не выйдешь замуж, либо, что более вероятно, отловишь какого-нибудь Мастера Силы и отрежешь ему косу.

Все снова засмеялись. А Кодонак тем временем обратился к Элинаэль, подойдя и наклонившись к ней:

– Ты чувствуешь что-нибудь к этому оружию?

Элинаэль с сожалением покачала головой, а Кодонак кивнул:

– Так и должно быть. Не огорчайся.

На стрельбище чудеса меткости показывала Лючин. Она стреляла так далеко, что Элинаэль с трудом различала круги на мишени, и только когда потом подошла ближе, разглядела, что в одну точку всажены под разным углом пять стрел. А центральная расщеплена другой, попавшей в нее стрелой.

Лючин чувствовала мишень и направляла стрелу из любой возможной и невозможной позиции, с открытыми или закрытыми глазами. Наблюдать за ее стрельбой было одним удовольствием, особенно если учесть, что другие таким Даром не обладали.

Кодонак улыбался, заложив руки за спину и одобрительно покачивая головой.

Он стоял на небольшом возвышении, как командующий, который ведет в бой отряд, ветер трепал его немного пострадавшую сегодня шевелюру, как знамя за спиной, шевелил полы кама.

Элинаэль пошла бы за ним в бой.

Вся группа изрядно устала и проголодалась, особенно с учетом того, что почти все недавно использовали Силу.

И Кодонак не был бы Мастером Стратегом, если бы не мог предусмотреть таких вещей. Он привел их в большую беседку в одном из садов Пятилистника, где ждал накрытый на свежем воздухе стол.

Элинаэль еще не использовала сегодня Силу, но есть хотела очень. Она с благодарностью принимала такие прекрасные мгновения своей жизни, словно плату за то, что ей приходилось терпеть в прошлом. Здесь заботились о ней, а о ней никто не заботился, кроме нее самой, уже с двенадцати лет, когда умерла мама.

Здесь были ей рады, хотя поначалу Элинаэль настороженно относилась ко всем. Здесь был Кодонак, и она хотела, чтобы это был ее отец – живой и невредимый.

Да, ей определенно нравится среди этих людей, отмеченных боевым Даром. А может, дело в Мастере Кодонаке, который знает, как увлечь за собой людей.

Элинаэль понимала, что сегодня и ей придется показать свой Дар, и она не знала, получится ли. Больше всего она сейчас боялась, что Кодонак ошибся, что она никакая не будущая Мастер Огней, что те два раза были каким-то совпадением, неправильно истолкованным и ею самою и Мастером. Ведь больше она не вызывала ни огней, ни молний. Она наполнялась Силой, когда это требовалось на тренировках, но не давала ей выхода, а просто сворачивала обратно, как небрежно скомканное и запихнутое в шкаф платье. От этого было неприятно и тянуло под ложечкой, словно Дар сердился на нее. Но выпустить Силу она боялась; боялась со дня пожара. А сейчас боится, что выпустит, а у нее ничего не получится.

Она думала над этим в течение всего обеда, пропуская мимо ушей, как перешучиваются Мах и Лючин, как вставляет умные фразы Тико, как цитирует чьи-то стихи Марил. Не слушала она даже рассказов Мастера Кодонака. «Кто я? – вновь и вновь задавала она себе этот вопрос. – На что гожусь? Мастер Огней или пустой звук…»

Размышления ее прервали, так как пришла очередь Шоса и Тико.

Для демонстрации того, на что они способны, Мастер Кодонак повел их за реку через Кружевной мост. Они увидели справа Башни Огней, возвышающиеся немыслимыми изгибами стен. Но Кодонак не вел их к Башням, а свернул в небольшую рощу, где среди деревьев стояло некрасивое, серое, прямоугольное невысокое здание. Здесь, похоже, никто не обитал, но стены стояли крепко, как будто возведены были только вчера.

– Кто знает, что это за здание? – спросил Кодонак у учеников.

– Конюшни Тотиля! – ответил Гиек.

– Правильно! Вернее – Конюшни Пятилистника, но построил их действительно Мастер Тотиль, как я, всем вам, наверное, рассказывал; а кому не рассказывал, так тем другие поведали. Недавно я встретился с Мастерами Ректорами Пятилистника, и они слезно просили меня снести эти проклятые Конюшни. Я возражал: я говорил, что, во-первых, это здание непременно нужно сохранить на случай войны, а во-вторых, если его снесут, то мне нечего будет рассказывать о Тотиле студентам-первогодкам. Но Мастера не захотели внять моим словам. Королю-Наместнику давно не нравится, что здесь стоит это здание и портит собой весь вид на Кружевной мост. Его уже обсадили деревьями, но прямо возле его стен деревья не растут, и Король, выходя поутру на балкон своего Дворца и глядя на Тасию-Тар, видит прежде нелепую серую крышу между кронами, а потом уже реку, Кружевной мост, Здания Академий, Здание Совета и Дворец Огней вдалеке. Он желает разбить на этом месте прекрасный парк. Обещает назвать парк в честь Тотиля. Король даже договорился с Советом, что ему выделят несколько Мастеров Садовников Силы и Мастеров Архитекторов, тоже из Одаренных. Но вот беда: здание никто не смог разрушить. Конечно, они только сейчас догадались обратиться ко мне, зная, что у меня есть подходящие Мастера – Мастера Стихий. Но ребята мои заняты более полезным делом в горах Сиодар, они обрушивают часть скал, чтобы можно было проложить удобную для нас дорогу между пограничными заставами на перевалах: святое дело для военного человека – обустраивать границы. А вот Тико и Шосу сейчас заняться особо нечем, поэтому они продемонстрируют, на что способны настоящие Разрушители!

Элинаэль смотрела с большим интересом, Дар Стихий был близок ее Дару, только они не владели огнем, а она – водой, ветром и землей.

Тико смешно хмурил брови, пытаясь сконцентрироваться.

Шос был спокоен. Он принялся за дело незамедлительно – поднял руки и выбросил их вперед; здание чуть задрожало, но ни один камешек не упал.

– Шос, – сказал Кодонак, – Мастер Стихий должен думать. Позволь Дару подсказать тебе.

Шос покраснел от напряжения, принялся хлестать воздух руками, как плетьми, притопывал ногами, но здание только дрожало – и больше ничего. Он громко выдохнул и отступил, тяжело дыша.

Кодонак положил руку ему на плечо, отчасти утешая, а отчасти удерживая его на ногах в отливе:

– Не расстраивайся: все-таки Тотиль строил – очень злой Тотиль! Это тебе не горы рушить. Но попробовать стоило.

– Давай, Тико!

Тико надулся как пузырь, который вот-вот лопнет; казалось, что он сейчас не будет использовать ветер, воду или обвалы для разрушения, а сам лично начнет дуть на здание.

Он делал какие-то непонятные движения кистями рук, а иногда – одними пальцами. Со зданием ничего не происходило. Оно стояло, как стоит уже восемьсот лет. А Тико все пыхтел и водил руками, и шевелил пальцами, как в воображении Элинаэль делал бы это какой-нибудь дикарский шаман.

Парни посмеивались над ним в открытую, а Лючин отвернулась, криво усмехаясь.

Элинаэль взглянула на Кодонака: тот едва заметно улыбался, но совсем не в насмешку.

Вдруг со стороны здания раздалось какое-то потрескивание, пылью посыпался раствор. Здание пошло мелкой дрожью, как и у Шоса перед этим, только теперь казалось, что каждый кирпич ходит ходуном отдельно от остальных.

Часть стены рухнула наружу, и поднялось облако мелкой пыли.

– Молодец! – крикнул сквозь шум Кодонак.

– Все! Не могу больше! – простонал Тико, откашлявшись. Он упал, и его подхватили руки стоящих рядом парней.

– Продолжишь, Шос? – спросил Кодонак, и когда тот кивнул, пошел к Тико.

Теперь работа у Шоса спорилась, он разрушил оставшиеся стены и крышу с громким грохотом, вздымая в небо огромные серые облака. Остальные уже вдоволь налюбовались и надышались пылью, поэтому, кашляя, спешили удалиться от места разрушения.

Беспомощного Тико тащили с собой. Все закончилось, к ним присоединился довольный Шос, а Мастер Кодонак сказал:

– Дар Шоса сильнее, а Дар Тико мудрее. Вместе они могут разрушить что угодно!

Когда они переходили Кружевной мост, возвращаясь назад к Пятилистнику и Академии Силы, уже начинало смеркаться.

Все выглядели довольными и возбужденно переговаривались. Парни дружески хлопали по плечам Тико, а тот сиял от такого внимания. Мах попытался приобнять Лючин, за что получил по рукам.

Они все сроднились за этот день, словно побывав в бою. Но Элинаэль все равно чувствовала себя чужой. Она шла последней, размышляя о том, получится ли у нее что-нибудь или же она с позором уйдет и этот день будет последним днем с этими ребятами…

Мастер Кодонак присоединился к ней.

– Ты готова? – спросил он, и она, посмотрев на него большими перепуганными глазами, замотала отрицательно головой.

Кодонак вздохнул и объявил:

– На сегодня все свободны! Завтра жду вас у входа в Академию Искусств.

Ученики выпучили глаза:

– А там мы что забыли?

Кодонак только хитро улыбался.

– А Элинаэль? – спросила Лючин, когда все уже собрались расходиться. – У нее-то что за Дар?

Элинаэль закусила губы. Мастер Кодонак положил руку ей на плечо и ответил:

– Смотрите сегодня, когда стемнеет, почаще в сторону Тасии-Тар. И если завтра кто-то скажет мне, что у нее за Дар, и скажет правильно, тому я дам один пламень и позволю пропить его в самой отвратной забегаловке Города Огней. А может, даже покажу, где расположена эта отвратная забегаловка…

Парни одобрительно зашумели, а Лючин весело отозвалась:

– А если я догадаюсь, вы позволите подстричь вам волосы, Мастер Кодонак?

– Нет, Лючин; ты что, не знаешь легенд: в волосах моя Сила! Когда у меня выбивают меч – я дерусь своей косой; знаешь, сколько врагов я ею задушил?!

Под дружный хохот все, кроме Элинаэль и Кодонака, разошлись.

– Спасибо, – выдавила Элинаэль, – я бы не смогла сегодня ничего сделать.

– Рано благодаришь, я не оставлю тебя в покое, девочка! Просто убрал лишних зрителей. Сам я ни за что не соглашусь пропустить случай посмотреть на работу Мастера Огней.

Они стояли на Кружевном мосту и глядели в протекающую внизу воду. Ночь опускалась на город, и множество огней загорались то тут, то там.

– Его следовало бы назвать Городом Тысячи Огней, – задумчиво сказала Элинаэль, завороженная зрелищем.

– Может, и следовало, если бы такие, как ты, рождались почаще. Попробуешь?

– Попробую.

– И постарайся не поджечь Дворец Короля-Наме… – пошутил было Кодонак, но тут же осекся, испугавшись, что девушку его шутка смутит.

Она сердито взглянула на него. Неужели он думает, что она какая-то трусливая мягкая глупышка, без чувства юмора? В конце концов, у нее боевой Дар!

Элинаэль откинула голову назад, наполнилась Силой, позволила Дару распуститься, увидела огонь, пылающий внутри – там, где солнечное сплетение, позвала этот огонь, и он побежал жидкими струйками по ее груди, плечам, по сгибам рук – к кистям и пальцам. Она протянула руки над рекой, и с каждого ее пальца сорвался огонек. Десять светлячков полетели куда-то вдаль, но Элинаэль не отпускала их, она чувствовала незримую нить, тянувшуюся к каждому. Она заставляла их двигаться над водой. Она создала еще десять огоньков, потом еще десять. Когда их стало много, она принялась сплетать из них узоры, приказывала им подниматься высоко к облаками и падать огненными птицами к реке. Выстраивала их в образы цветов и деревьев, башен и замков, диковинных птиц и зверей. Она была счастлива сейчас как никогда ранее. Ее огни танцевали затейливый танец, водили хороводы и рассыпались в разные стороны негаснущими искрами.

Элинаэль собрала все пальцы вместе и поднесла к губам: огоньки соединились и превратились в пламя, такое же, как на знамени Тарии. Золотое пламя на синем фоне воды в Тасии-Тар. Затем они рассыпались в стороны, и девушка с сожалением отдала их воде. Огоньки зашипели, погибая, а Элинаэль пошатнулась и упала в руки Кодонака. Он смотрел на нее с искренним восхищением. И что-то еще было в его взгляде…

– Это не было похоже на проявления боевого Дара… Так – зрелище, – сказала Элинаэль, когда они с Мастером Кодонаком сидели в уютном заведении на другом берегу реки, куда он привел ее, вызвавшись накормить до отвала после оттока Силы.

Мастер пристально смотрел на нее: казалось, он изучает черты ее лица. Ее слова вывели его из задумчивости, и он улыбнулся кончиками губ:

– Зрелище? А скажи мне, Элинаэль, чего хотели твои огоньки?

Элинаэль удивилась этому вопросу, но ответ она знала:

– Просто гореть… Они хотели жить…

– Они хотели просто гореть. А если бы ты направила их не в воду, а в то, что может гореть, что бы тогда случилось?

– Они подожгли бы это… – выдохнула девушка, – как тогда, когда начался пожар…

– Дар чувствует то, с чем работает, неведомым для нас образом узнает его природу, понимает его голос. – Кодонак задумчиво постукивал пальцем по кончику носа. – Мой Дар понимает меч и понимает битву. Когда я беру в руки меч, я слышу его голос, знаю, для чего он существует, чего он желает. Есть мечи, которые не хотят ничего, кроме смерти, – такой, наверное, попался сегодня Марилу, а он еще не очень хорошо умеет контролировать Силу; меч становится частью тебя, и ты чувствуешь его желание и страсть так, как будто это твои собственные стремления или эмоции. Когда приходит голод, который так хорошо знаком всем Одаренным, ты думаешь только об одном: как его утолить. Долго жаждущий человек тоже ни о чем другом думать не может – лишь о глотке воды. Бывает, что такое чувство, как любовь, толкает нас на странные поступки, и редко кто может этому противостоять. Есть мечи, которые хотят больше показать себя, нежели напиться крови. Такой меч хорош для учебных поединков, но в бою он почти бесполезен… Но я увлекся. – Кодонак отхлебнул из своей чаши немного вина и продолжил: – Мастер чувствует то, с чем работает. Я – меч, ты – огонь. Я могу услышать голос оружия и направить его туда, куда мне нужно. Меч словно говорит мне: «Я хочу убивать!», – а я отвечаю: «Тогда убей вот этого!» – и направляю его на врага. Так же и ты можешь приказать своим огням гореть и зажигать то, что тебе нужно. Огонь не желает отомстить, убить или навредить, он просто желает гореть. Поэтому многие теоретики до сих пор спорят о том, к какому Пути относить Мастера Огней.

– Но как же Мастера Стихий? Почему только разрушение? Ведь стихии не желают только разрушать!

Элинаэль видела, что ему интересно отвечать на ее вопросы. Его глаза блестели, когда он объяснял, говорил о том, что волновало и его самого, о чем он размышлял многие годы.

– Вода желает течь, ветер – дуть, камень – лежать на земле, а если он не на земле, то стремится к ней. Мастера Стихий используют эти стремления. Ветер не желает огибать здания, или скалы, или деревья, когда он дует, он хочет, чтобы его путь был свободен; камням, которые не в самой земле, а, например, в каком-то ряду из кладки стен здания, необходимо упасть. Вода ищет свое русло. Сегодня я сказал, что Мастеру Стихий нужно думать, и это правда: чтобы понять, как использовать то, к чему стремятся вода, ветер и камни. Мастер Стихий освобождает материю, возвращая ее к природному состоянию, Мастер Строитель – наоборот, пленяет ее, изменяет ее природные свойства, он может заставить лед не таять, песок – не рассыпаться, мрамор – плавиться.

– Ваш Дар тоже может работать со стихиями? – спросила Элинаэль.

– Совсем немного… Я с ними, может, чуть лучше, чем Тико с мечом… – Кодонак засмеялся.

Элинаэль смотрела на него и чувствовала себя маленькой девочкой рядом с отцом, защищенной, окруженной его заботой. Никто и никогда больше не обидит ее, и она не останется одна.

Глава 13

Тарийский лес

Вирд

Вирд падал куда-то в темную бездну, он судорожно размахивал руками и ногами, пытаясь ухватиться за что-нибудь, откинул голову и… ударился ею.

Вирд застонал и проснулся; он привстал с расстеленного на земле одеяла, потирая ушибленное место.

Последнее время ему плохо спалось. Ему снилась кровь, так много крови… лившейся с неба, словно дождь, струившейся ручейками по земле, устланной чем-то белым, похожим на то странное вещество, которое он впервые увидел в горах на перевале: его называли снегом. Снег был холодным и мокрым; когда Вирд брал его в руки, он слипался, а затем превращался в воду… Горячая кровь во сне оставляла в рыхлом снегу алые борозды и стекалась в большое, похожее на чашу озеро в скале, оно лишь начинало наполняться. Вирд не видел больше ничего, только кровь, снег и озеро-чашу, но чувствовал так много, что трудно описать: страх… нет – ужас, боль, омерзение от сладковатого запаха крови, тоску о чем-то потерянном навсегда, страстное желание сделать что-нибудь и беспомощность, безысходность и снова боль в теле и в душе…

Во рту пересохло, и Вирд потянулся за флягой, он открыл крышку и поднес было флягу ко рту, затем остановился, вылил несколько капель себе на ладонь, попытался рассмотреть их при лунном свете, затем принюхался… Нет, это не кровь – это вода… Он сходит с ума? Сон… Только сон. Вирд жадно напился и смочил лоб.

Рядом сопели спящие спутники, тускло светились уже затухающие угли в костре, шумел ветер где-то высоко в кронах. Мрачные черные силуэты деревьев стояли словно армия великанов, обступившая полукругом небольшую поляну у Южного тракта, где остановились на ночлег прошедшие через пограничные врата путники. Яркая, хоть и не полная луна освещала поляну.

Лагерь спал. Он увидел силуэт постового, подбрасывающего сухие ветви в огонь, поддерживая пламя. Где-то ухнула незнакомым голосом тарийская лесная птица. Вирд был в Тарии. Позади осталось его рабство, остался Оргон с его эффами, словно в другой жизни, о которой напоминал лишь ошейник твари. Его Вирд уже не носил за пазухой, а переложил в вещевой мешок. Здесь он не казался таким важным и опасным сокровищем.

Их лагерь представлял из себя меньше четверти того каравана, что, путешествуя через Ару и Дикие земли, дошел до самой тарийской границы.

На следующий день после праздника в честь освобождения рабов к’Хаиль Фенэ вместе с потоками хмельного истощилась и решимость многих идти в Тарию. Из почти сотни освобожденных лишь сорок последовали за бывшей хозяйкой в неизвестность. Остальные испугались надвигающейся войны или надеялись выкупить когда-нибудь из рабства своих родственников, вернувшись обратно.

Большинство тех, кто был сейчас здесь, служили Фенэ всю свою жизнь, и освобождение мало поменяло их отношение к ней. Они так же кланялись Фенэ, называли ее к’Хаиль и ставили ее шатер, так же готовили для нее еду и ухаживали за ней. «Они, наверное, никогда и не были рабами, – думал Вирд, – ведь служить госпоже – их свободный выбор». Были здесь и те, кто искал лучшей жизни, кто хоть раз задумывался о том, что можно сделать со своей свободой.

Конечно, здесь был и Ого. Сама Фенэ подарила ему оружие – настоящий кутийский меч из коллекции трофеев ее отца, которые, как ни странно, благородная захватила с собой в путешествие. Ого принял его с трепетом, и хотя не умел им пользоваться, носил так гордо, будто сам добыл оружие в бою.

Из вольнонаемных почти все имели семьи и имущество в Аре, поэтому они вернулись вместе с Кох-То. Караван Фенэ лишился проводников, охранников и погонщиков. Через врата прошли лишь несколько наемников, которых ничего в Аре не держало, в том числе и черный утарийский лучник – его, как наконец узнал Вирд, звали Эй-Га, – и Харт, с опаской посматривающий на Вирда с того памятного учебного боя. Главарь их – одноглазый, ушел вместе с остальными.

От Гани Наэля Вирд узнал, что условием пропуска госпожи Фенэ со стороны Начальника стражей границы Мастера Седдика было освобождение ее рабов, но и она поставила условия – не меньше дюжины охранников из числа стражей границы, чтобы провести их до Города Семи Огней. Мастер Седдик дал пятнадцать человек, хотя и утверждал, что Тария – это не Дикие земли, где можно опасаться нападения, а по широкому Южному тракту, который ведет отсюда к самой столице, можно ходить в одиночку пятилетнему ребенку, и с ним ничего не случится.

Сразу за водопадом Дев начинался Тарийский лес, что раскинулся по обеим берегам Тасии-Тар и тянулся на восток, север и запад на многие-многие мили. Деревья здесь были такими древними и такими огромными, что Вирд поневоле взирал на этот лес с каким-то благоговейным трепетом.

Несмотря на слова Начальника стражей границы, всем арайцам было намного спокойнее с пятнадцатью стражами среди них, особенно в этом лесу. За проведенную ими на Южном тракте неделю Вирд узнал имена их всех.

Один из стражей – Дилос – и сидел сейчас у костра на посту. Вирд встал и, понимая, что вряд ли уже сможет уснуть, подошел к нему. Тот кивнул, приглашая его присесть, и предложил выпить согретого в котелке чаю. Ночи в Тарии не были холодными, как на перевале, но и с жаркими душными ночами Ары им не сравниться. Приятная прохлада, свежесть, аромат леса наполняют все вокруг. Под ногами стелется густая ярко-зеленая трава, на которую Вирд и присел, глядя в огонь. В такую ночь приятно посидеть у костра и выпить чаю.

Постовой обрадовался неожиданной компании и заговорил:

– Ты Одаренный?

Вирд пожал плечами. Гани Наэль рассказал ему об Одаренных, о Мастерах Силы, о том, как они используют свой Дар, но Музыкант был знаком со всем этим лишь поверхностно, как сам признался; он мог мало что объяснить Вирду. Хотя до разговора с Мастером Наэлем Вирд вообще ничего не знал о том, что происходит с ним. Для него слова Гани – настоящее открытие.

– Я слышал, ты Мастер Оружия?

Вирд вспомнил бой с Хартом, как пел меч в его руках, прося крови… человеческой крови, как умолял Вирда дать ему возможность вонзиться в плоть, – и содрогнулся. Его едва не вывернуло, кровь снится ему в последнее время слишком часто… Он не желает о ней думать. И он боится брать меч в руки – боится, что в следующий раз поддастся желанию клинка и убьет. Наэль говорил, что, скорее всего, у него боевой Дар, а это значит, что иметь дело с оружием ему все же придется. Но может, когда-нибудь кто-то научит его, как заставить меч замолчать?

Вирд ответил не сразу:

– Я очень мало об этом знаю… Я ведь из Ары…

– А! Я понимаю… – протянул стаж. – Просто Харт такого понарассказывал… Хотелось бы мне взглянуть на тебя в деле. Я ведь никогда не видел, как обращается с оружием Мастер Силы.

– Гани Наэль рассказывал мне, что Мастер Силы – это тот, кто десять лет учился контролировать свой Дар.

Дилос усмехнулся себе в усы:

– А мне говорили, что Одаренному сделать свое дело при помощи Силы – что нос почесать: ни о чем думать не нужно, все как бы само собой. Я ведь не думаю, когда чешу нос, каким образом моя рука согнется и как мой палец разглядит нужное место, не имея глаз.

Вирду забавным показалось такое сравнение, и он улыбнулся. Может, это и правда так?

– Что будешь делать, когда придешь в Город Огней? Там есть… – Страж не договорил – что-то привлекло его внимание, и он поднялся, схватившись за рукоять меча. Вирд тоже заметил движение в темных кустах со стороны леса.

Страж, не опуская головы, наклонился, дотронувшись до плеча спящего рядом товарища – Баса, тот сразу же открыл глаза, и едва взглянув на Дилоса, молча встал, тоже держась за оружие. Они оба, обмениваясь знаками, стали тихо продвигаться к источнику шума. Дилос медленно вынул меч из ножен, то же сделал и Бас.

И вдруг Бас заорал во все горло, подняв весь лагерь:

– Нападение! Нападение! Подъем!

Вскочили на ноги и похватали оружие все охраняющие остатки каравана пятнадцать стражей границы и четверо наемников из Ары.

Вирд увидел, как откуда-то из лесной тьмы в свете костра один за другим стали появляться крупные фигуры с оружием наготове.

В Дилоса, что стоял неподалеку от Вирда с мечом наголо, полетело, свистя в воздухе, копье. Воина отбросило назад ударом, и он, согнувшись пополам, выронив меч и схватившись обеими руками за древко, торчащее из живота, медленно повалился на бок. Под павшим стражем растекалась лужа крови, густой и черной в свете костра. Кровь медленно стекала прямо к ногам Вирда, двигалась, словно живое существо. Его затрясло от отвращения и ужаса – таких же, какие он испытывал в своем сне.

Он хотел отстраниться он наползающей кровавой лужи, убежать прочь, в лес… в горы… в Ару… куда угодно… но ноги не слушались его. Вокруг зазвенели мечи. Нападавших, одетых в легкие стальные кирасы, вооруженных изогнутыми клинками, которыми они владели как опытные воины, было очень много, они вдвое, а то и больше превосходили числом защитников каравана, которых сейчас оттесняли в сторону тракта.

Бой кипел справа и слева от Вирда. Впереди Бас скрестил оружие с высоким бритоголовым мужчиной. Вирд хорошо видел перекошенное от ярости лицо врага. Бас был далеко не новобранцем, и такая схватка явно происходила для него не впервой, но тот, с кем он сражался и от кого грудью закрывал безоружного Вирда, дрался как бывалый головорез, ловко уклоняясь от ударов и нанося свои с такой силой, что каждый раз, принимая их на свой клинок, Бас кряхтел от натуги – он проигрывал.

Взгляд Вирда упал на выпавший из руки мертвого Дилоса меч. Чтобы взять его, нужно было ступить прямо в лужу растекающейся крови. Вирд попытался пересилить отвращение, и волна паники поднялась в нем, он задышал часто, как будто быстро бежал, сердце, казалось, подпрыгивало до самого горла и падало в низ живота. Бас отступал.

– Беги, парень! – вымученно крикнул он Вирду.

И в это мгновение кривой меч бритоголового с мерзким чавкающим звуком вонзился в открывшийся бок стража, тот застонал и свалился, а поразивший его повернулся к Вирду с ухмылкой на лице. Он не спешил, зная, что безоружный молодой парень, застывший столбом над мертвым постовым, – не воин, что прирезать его – это дело одного взмаха меча. Он не стал двигаться быстрее и тогда, когда Вирд метнулся за мечом Дилоса, наконец-то осознав, что от этого зависит его жизнь, и не обращая внимания на погрузившиеся в густую кровь стопы своих ног. Бритоголовый усмехался.

Едва рука Вирда коснулась эфеса, Сила алыми струями огненного света потекла по его крови, через руку она струилась дальше – в меч, и затем возвращалась к сердцу. Тут же Вирд услышал вопль меча, его безумную песню – он требовал, он умолял, он жаждал… «Кровь! Смерть! Месть!» – кричал меч. «Пить! Пить! Пить!» – пульсировало в жилах и клинка и Вирда, в единых для них обоих жилах. Вирд не стал сдерживать меч на этот раз, он позволил ему насытиться.

Пять ударов сердца с момента, как рука Вирда сжала рукоять, – и бритоголовый уже не улыбался, его расширившиеся от удивления глаза начали стекленеть, а Вирд уже вытаскивал поющий от наслаждения, весь алый от крови клинок из груди врага и искал глазами нового – их было достаточно, и это приводило в восторг.

Вирд молча накинулся на бьющегося рядом вражеского воина, тот вдвоем с еще одним нападающим уже одолевали Харта. Чтобы отклонить атакующий меч, вывернуться в позицию для нападения и перерезать горло, потребовалось несколько мгновений. Еще несколько мгновений, чтобы подсечь второго, отрубить ему руку с оружием и всадить острие между глаз.

Вирд мимоходом заметил кривую улыбку на лице Харта, то ли благодарную, то ли удивленную, то ли испуганную. Но он не останавливался, он слушал ритм боя, песню разгоряченного меча, пульс крови и Силы – музыку битвы. Он находил противников одного за другим, и его Дар показывал каждое слабое место врага. Вирд видел комбинацию движений и ударов, которые позволят ему убить как можно быстрее; еще до того, как скрещивались мечи, он знал, как повернется враг, как будет отбивать его атаку, какие ошибки допустит и как воспользоваться ими. Он не тратил время на предупреждение, на контакт глазами, на слова – ни для врагов, ни для своих. Он просто дал свободу мечу. Он не был человеком с оружием, он сам был оружием: его глаза, уши, руки, ноги, все тело – были предназначены для того, чтобы нести смерть. Найти. Атаковать. Убить. Найти. Атаковать. Убить. И так до тех пор, пока не останется ни одного живого врага.

На то, чтобы отыскивать новых противников, уже не нужно было тратить время. Нападавшие, заметив убивающего одного за другим их соратников Мастера Меча, поспешили обезвредить его. Они сгрудились вокруг Вирда, и тот чуть не взвыл от радости предстоящей битвы. Его меч упивался кровью и победой, окружавшие Вирда лица в мгновение ока превращались в смертельную окровавленную маску. Они словно стали в очередь за смертью и подходили только для того, чтобы получить клинок в свою плоть. Вот этот открылся сбоку: укол по косой – и острие клинка касается самого сердца, горячего и живого, разрывает его, останавливает… Другой хочет сбить Вирда подсекающим ударом по ногам, у него не защищена шея – Вирд режет горло противнику, и тот захлебывается кровью, а рука вместо того, чтобы направить меч, отпускает рукоять и тянется в беспомощном жесте к артерии, пытаясь остановить хлещущую кровь. Третий концентрируется, чтобы отбить атаку Вирда, но это ложный выпад – было ошибкой сосредоточиваться на этом, настоящий удар режет ему сухожилия на ногах, а следующий добивает, входя в живот, словно в масло…

Вирд видел одновременно все ошибки врагов и все возможности для своего клинка, и он ни одной не упустил…

Атака на ночной лагерь захлебнулась. Нападавшие показали спины, и тем, кого не утихомирили посланные вдогонку стрелы утарийца, удалось скрыться в темном ночном лесу.

Врагов больше не было, и Вирд стоял посреди мертвых тел с обнаженным мечом, весь, с головы до ног, покрытый кровью. Он слышал, что меч продолжает петь, побуждая его догнать и уничтожить всех, кто выжил.

«Достаточно», – приказал Вирд мечу, и тот умолк, но Вирд продолжал слышать, как пульсирует Сила-кровь в их общих жилах, он знал, что меч готов в любое мгновение продолжить танец. Сила продолжала растекаться и циркулировать по телу Вирда огненными струями, а он застыл, словно вложенный во взведенный арбалет болт, готовый сорваться для смертельного выстрела в любой момент.

Защитники лагеря засуетились, оглядывая место схватки, подсчитывая свои потери. Один из стражей границы – невысокий, но крепко сбитый, Клай, проходя мимо Вирда, осветил его факелом, на который сменил вложенный в ножны меч, и присвистнул, оглядывая его с головы до ног. Он подошел к телу Дилоса, нагнулся, щупая пульс.

– Помер, – вздохнул Клай, закрывая мертвому глаза. – Эх, Дилос! Какую заваруху пропустил!

Страж пробрался между трупами нападавших к Басу, также проверил его и крикнул остальным:

– А этот дышит! Только рана больно паршивая!

Вокруг Баса собрались несколько стражей, пытаясь ему помочь.

– Да никакой лекарь бы за него не взялся! – услышал Вирд голос Кадена.

– А может, этот… Одаренный? – это говорил Гилд, молодой воин, отслуживший на границе лишь пару лет. – Я слышал, они могут… исцелять.

– Да, – откликнулся Каден, – нашего Мастера Седдика однажды исцелил Одаренный, у начальника рана на животе огроменная была…

– Гилд! – крикнул внезапно появившийся здесь Гани Наэль. Голос его звучал тревожно и раздраженно. – Ты же вырос в Городе Огней! А знаешь об Одаренных как будто только из бабушкиных сказок. Ты что, не заметил, что парень – Мастер Оружия? Куда ты смотрел, когда он резал этих налетчиков, как баранов на бойне? Слышал про исцеление? Да? А про то, чтобы боевой Мастер кого-нибудь когда-нибудь исцелил, хотя бы себя, ты слышал?

– Нет… – Гилд пристыженно опустил голову.

Мастер Наэль подошел ближе к Вирду и продолжил уже тише и спокойнее:

– Тем более что у него сейчас отлив начнется. Хоть бы сам выжил… – Последние слова он прошептал, и их слышали только Вирд и стоящий тут же командир отряда стражей Алот.

Вирд посмотрел в сторону лежащего на земле, хорошо освещенного принесенными факелами Баса. Этот человек удерживал врага, он спасал Вирду, чужому для него парню, жизнь. Если бы не этот воин, то неизвестно, успел бы он хоть что-нибудь сделать…

Юноша шагнул к раненому, но Гани Наэль тревожно посмотрел на него и положил руку ему на плечо, в его глазах Вирд прочел опасение, что он сейчас вонзит меч в умирающего. Вирд удивился. Хотел ли этого меч? Он позволил оружию ответить. Действительно… хотел…

В прошлый раз, когда Вирд отпустил меч, ему показалось, что у него оторвали руку, Сила ушла, а на смену ей телом завладели лихорадка и слабость. Сейчас все было по-другому, Вирд спокойно, без сожаления, вложил свой окровавленный клинок в руки Мастера Наэля и решительно направился к Басу. Пока он шел, потоки Силы внутри него – красные огненные нити – замерцали, меняя цвет и природу. Это уже не был жидкий огонь, наполняющий его плоть, – это была теплая живительная прозрачная вода, оттенки красного сменились лазурью, его тело и душа не пылали в алчущем смерти врага и разрушения пламени, а были наполнены созидающим светом.

Когда Вирд опустился перед Басом на колени, то был уже другим человеком. Он видел, как голубые нити тянутся от его пальцев и ладоней к ране, он непостижимым образом знал, что повреждено, где оружие пробило кожу, какие сосуды разорвало, какие органы задело. Вирд почувствовал боль Баса, как собственную, он едва сдержался, чтобы не закричать, а вместо этого с тихим стоном направил теплые потоки к поврежденному месту. Голубоватый свет сшивал, возрождал, создавал то, что было утрачено, он творил основу, чтобы удержать гаснущий огонь этого человека. Вирд был лишь проводником, уже не смерти, а жизни. Рана затягивалась. Стоявшие вокруг воины и сбежавшиеся обитатели лагеря затихли, не веря собственным глазам. Когда кожа на боку Баса под пальцами Вирда стала совершенно гладкой и чистой и раненый, глубоко вдохнув несколько раз, открыл глаза – пришел наконец отлив. Струи Силы свернулись в узел, и Вирд бессильно упал на землю.

– Ни искры, ни пламени! Да чтоб тебя смарг скрутил!.. – услышал он странное тарийское ругательство Гани Наэля.

Каждая мышца в теле ныла, как после тяжелой работы на поле у Оргона.

Он не ощущал ни тошноты, ни лихорадки, как в прошлые разы, только слабость… Он даже не потерял сознание, но приоткрыть глаза или пошевелить губами казалось сейчас непосильным трудом, невыполнимой задачей.

Он слышал голоса людей вокруг: удивление Баса, которому объяснили, что случилось, восторженные выкрики Кадена и Гилда, нарастающее перешептывание в толпе бывших рабов, ворчание Гани, громкая ругань Клая.

Вирд чувствовал, как его оттягивают куда-то в глубь лагеря, как заботливо укладывают на что-то мягкое у костра, как подмащивают под голову подушки.

– Оботри кровь! – отдавал распоряжения кому-то Наэль. – Одежду эту выброси. Укрой его как следует.

– Надолго он отрубился? – Голос командира Алота.

– Ты у меня спрашиваешь, Алот? – раздраженно бросил Наэль. – Не знаю! В прошлый раз он без сознания был часа полтора, так это после учебного боя, в котором он только поцарапал Харта. – А что бывает после того, как перережешь толпу бандитов и исцелишь смертельно раненного – про это спроси у какого-нибудь Мастера Силы. Хоть бы выжил… – прошептал он под конец.

Чьи-то мягкие руки, скорее всего женские, аккуратно разрезали мокрую от крови одежду и заботливо стали оттирать лицо и тело тряпкой, смоченной теплой водой. Сладковатый навязчивый запах крови стал ощущаться не так остро.

– Но ты говорил, что боевой Мастер не может исцелять, – не унимался Алот, – да и я такое слышал не раз.

– Я что, похож на Советника из Семи? – фыркнул Гани Наэль. – Или я уже смахиваю на Верховного? Не знаю я! Все, что я раньше знал об Одаренных, сегодня как ножом отрезало. Либо мои закадычные друзья из Академии Силы за кружкой пива на самом деле не откровенничали со мной, а издевались и потешались над лишенным Дара дураком, когда рассказывали о себе, либо сами ничего тогда не знали – студенты ведь не Мастера… Либо, – голос Наэля сник и стал звучать озадаченно и напряженно, – либо он не совсем тот, кого мы называем Одаренным… Он кто-то другой…

Наэль и Алот замолчали на какое-то время.

Те же заботливые руки укрывали обнаженного и беспомощного Вирда теплым одеялом.

– Сколько их было? – Вновь твердый голос Алота.

– Много, командир: с полсотни – точно, – ответил ему кто-то из стражников, чьего голоса Вирд не узнал, – двадцать девять мертвых, один только парень не меньше дюжины положил. Многие сбежали.

Вирд застонал бы, если бы мог: он лишил сегодня жизни не меньше двенадцати человек… и спас… одного.

– Кто они такие? – Женский голос – госпожа Фенэ. – Арайцы или тарийцы?

– Все смуглые, – отвечал все тот же солдат; кажется, это Галда, Вирд вспомнил его – худой и жилистый пожилой страж, бывалый разведчик, – не похожи на тарийцев. Я бы сказал, что это разбойники из Диких земель, да только откуда им здесь взяться, когда перевалы закрыты, и еще… разбойники так не дерутся – это очень хорошие бойцы. Если бы не этот парень… Одаренный, мы все бы тут валялись сейчас, раздери меня Древний… Простите, госпожа Фенэ…

– Я знала! – К’Хаиль была раздосадована. – Знала, что будет нападение! Я едва не осталась без охраны.

Вирд наконец смог приоткрыть глаза. Вокруг уже занимался рассвет. Из-под опущенных век он разглядел шатер госпожи Фенэ, возле которого его и положили; фигуры Гани Наэля, Алота, Фенэ и Галды, стоящих неподалеку.

Некоторые стражи границы деловито обыскивали мертвецов в той части лагеря, где происходило основное сражение, но обыскивали вовсе не для добычи. Они сносили найденные у нападающих вещи и складывали в кучу у ног Алота, здесь же рядом выросла и груда оружия. К’Хаиль подошла к ней, и, пнув что-то ногой, сказала:

– У них кривые годжийские сабли. Это наемники императора! Им нужна я!

– Госпожа разбирается в оружии? – с сомнением спросил командир Алот.

– Разбирается!.. – зашипела Фенэ. – Я дочь Предводителя войск Южной провинции. У моего отца была самая большая в Аре коллекция оружия.

– Император нанимает годжийцев? – вновь засомневался Алот.

– Нет! – Фенэ выглядела взбешенной. – Годжийцы делают оружие для него! Такие сабли носят специальные элитные отряды. Император послал один из них за мной!

Алот лишь пожал плечами, а Мастер Наэль подошел к госпоже Фенэ и успокаивающе взял ее за руку.

– Мы потеряли лишь одного Дилоса, – продолжил свой доклад Галда, – есть пять раненных, но не тяжело, нападавшие вовремя отвлеклись на парня. На меня наседало в тот момент сразу трое, и я уже думал, что все – отжил свое на свете. Баса… я и не знаю к кому причислять: к раненым, не раненым… или ожившим мертвецам…

– Оттяните мертвых к лесу, похороните Дилоса и готовьтесь отправляться, – приказал Алот, и Галда, отсалютовав, отправился выполнять свои обязанности.

Силы потихоньку начали возвращаться к Вирду: он, тяжело дыша, смог повернуть голову и увидел, что рядом с ним на корточках сидит Ого, с тревогой наблюдая за всем происходящим. Друг заметил движение Вирда:

– Очнулся? Держись, брат! Пить хочешь?

Губы Вирда едва зашевелились, а Ого уже достал флягу и попытался напоить его. Только когда вода коснулась его губ, юноша понял, как сильно жаждет. Он опустошил флягу, и с каждым глотком воды силы возвращались к нему. При последнем глотке он уже самостоятельно удерживал сосуд, из которого пил.

Вместе со способностью двигаться к Вирду вернулись ужас, тревога и отвращение к крови… Но уже не к той, что приснилась ему, а к той, что пролил он. Он чувствовал ее у себя на руках, ощущал ее вкус у себя во рту. Он сел на земле и уставился перед собой, наблюдая, как под лучами восходящего солнца стражи оттаскивают трупы нападавших к лесу. Вирд задрожал:

– Я… убил… всех этих людей… – произнес он срывающимся голосом.

Командир Алот, который подошел к Вирду, когда заметил, что тот встает, присел и заглянул ему в глаза. Большие мозолистые руки воина легли парню на плечи, он развернул того в сторону дороги так, чтобы Вирд увидел суетящихся людей, бывших рабов, которые складывали свои вещи, готовили еду, тревожно озирались на стражей, переговаривались. Алот сказал тихо, но уверенно, тоном, не допускающим сомнений:

– Ты спас всех ЭТИХ людей!

Глава 14

Мыс Северный

Алсая Ихани

Алсая вернулась в свою комнату, взобравшись по ступеням на самый верх башни Та-Мали. Она с раздражением захлопнула дверь и упала в обитое бархатом кресло. В комнате царил полумрак, тяжелые занавески на широком окне плотно задвинуты – она не хотела видеть то, что было за окном. Ее раздражало здесь все: и уродливые строения, в которых жили эти люди, и грязные разбитые дороги, и постоянный снег и холод, и сами обитатели небольшого поселения на Северном мысе – в основном охотники за пушниной и их семьи: грубые, грязные, бесполезные люди, чуждые всему прекрасному и изысканному.

Комендант башни – неодаренный Мастер Мечник Даржи Марто, и его гарнизон тоже не отличаются галантностью. Экономка Марто, худая и бледная, с постоянно немытыми волосами и запавшими глазами, готова была общаться с Алсаей день и ночь, но сама Алсая избегала ее скучного общества. С каждым проведенным здесь днем ее терпение истончалось все больше и больше.

Почему именно она должна быть здесь? Терпеть всю эту вонь, грязь, грубость? Пока все остальные, кому это нужно, наслаждаются прекрасными видами Города Семи Огней и всеми его удобствами… И все это даже не ради какой-то великой цели. Просто Карей попросил ее. Конечно… великая цель была: служба Тарии, сопричастность тайне, участие в том, чего еще никто и никогда не делал, вместе с величайшими людьми этой эпохи. Но она приняла это лишь как дополнение. Может, она еще недостаточно долго живет? Ей ведь всего тридцать восемь… Она только десять лет как оставила стены Академии Силы. Для Одаренной – Алсая Ихани еще очень юна и неопытна. Ее не привлекает так то великое, о чем говорит Карей, как привлекает он сам. Увидеть удовлетворение и одобрение в его глазах – вот настоящая награда для нее.

Алсая вздохнула: она – Мастер Перемещений, чувствовала себя словно запертая в клетке птица. Как ей хотелось, и как это было просто – перенестись сейчас в Город Огней, припасть к губам Карея, обнять его, поговорить… Они бы гуляли вдоль набережной Тасии-Тар, смотрели на воду с Кружевного моста, а может, отправились бы встречать рассвет на склонах Фа-Нолл… Перед двумя Мастерами Перемещений весь мир – как на ладони.

Но Абвэн попросил, чтобы она не появлялась в Городе Огней и не оставляла своего поста здесь. «Пожалуйста, Алсая! Ты должна понимать, как много зависит от тебя! Я сам был бы здесь, если бы мог. Ты – это я. Ты можешь сделать то, на что меня не хватит», – говорил Карей тогда, год назад, оставляя ее здесь.

Она должна была следить за тем, не происходит ли чего необычного по ту сторону Северного залива. Время от времени Алсая посещала немногочисленные селения рыбаков, охотников и торговцев на всем тарийском побережье Северного залива, иногда она даже перемещалась на ту сторону, узнавая, что происходит в стойбищах дикарей, когда те приходили обменивать рыбу, жир и шкуры на ткани, хлеб, оружие, огнива и украшения.

Алсая испытывала отвращение: эти люди жили так, как она еще год назад и представить не могла, особенно северные племена. Как можно всю жизнь бродить по этой снежной пустыне, словно не люди, а стадо животных, не имея нормального дома, не согреваясь и не наедаясь никогда до конца? Как можно было растить детей в таких условиях? Иногда она подолгу с состраданием смотрела на их ребятишек, перепачканных, играющих на жутком морозе среди жалких временных лачуг… Тарийские охотники на побережье жили ненамного лучше, но все же… Тария велика, очень велика, здесь можно увидеть все что угодно, и место находится всему: и бедности и роскоши, и мудрости и непроходимой глупости, и величественной архитектуре и разрухе… Но все же прекрасного и великого в Тарии больше, а по ту сторону Северного залива – уже не Тария.

Комната Алсаи обставлена в стиле Города Огней, и если не открывать занавесок на окне, то можно представить, что ты никуда и не уезжала: резной письменный стол из дерева Сот, стул, обитый дорогой тканью и украшенный той же резьбой, высокая кровать, большое зеркало с прозрачными узорами, выполненными Мастерами Художниками, выпускниками Пятилистника, шкаф с лакированными панелями, где изображены на фоне горных склонов деревья Мицами в цвету, произрастающие только в горах Фа-Нолл да на аллеях Города, выращенные там Садовниками Силы. Гобелен на стене, а на нем – Тасия-Тар и Кружевной мост…

Алсая вздохнула. Все равно, ей себя не обмануть, воздух здесь другой, совсем другой, и этот холод… Слуга уже растопил камин в ее комнате, но ледяные стены башни мгновенно поглощали жар огня, как Северные племена – проданный им тарийский хлеб, и тепло от потрескивающих дров чувствовалось только, если подсесть к самому огню.

Если бы Карей не навещал ее иногда, она бы не выдержала и сбежала. Если бы не он просил ее остаться здесь, то никакой долг не удержал бы ее.

Карей Абвэн. Это имя – словно сладкий мед на устах. Алсая помнила, как мечтала о нем еще в юности. Она впервые увидела его, когда он с другими Советниками посещал Академию Силы. Высокий, темноволосый, со смеющимися темно-голубыми глазами. Тогда она видела его лишь мельком, но запомнила навсегда. Она гордилась, что в Совете Семи есть такой же, как она, Мастер Перемещений.

Несколько лет спустя Советник Карей Абвэн лично повязывал ей д’каж на церемонии посвящения во Дворце Огней. Он выглядел тогда торжественным и серьезным, но его глаза смеялись, как обычно. У нее подкосились ноги от счастья, а Карей поддержал ее и не дал упасть…

Когда началась ее взрослая жизнь Мастера Силы, Алсая не была счастлива. У нее были только долг и одиночество, сама же она – со своими чувствами, надеждами и мечтами, будто бы растворилась в Даре, в необходимости отдавать его для служения Тарии.

Она искала в каждом встретившемся ей мужчине синие смеющиеся глаза, темные в крупных волнах волосы… И только несколько лет назад наконец нашла… Вернее, это сам Карей нашел ее.

Она выполняла поручения Совета, обеспечивая связь между послами в Аре и Советом Семи, когда Мастер Абвэн пришел к ней. Однажды он просто появился посреди ее комнаты, улыбнулся ей так, будто они были знакомы много лет.

– Мастер Ихани, – сказал он, – я здесь, чтобы выразить вам почтение Совета; ваша служба способствует рассвету Тарии.

Его смеющиеся глаза… Как сладко тогда ей было смотреть в них…

Он передавал ей поручения Семи и Верховного, и ее служение наполнилось новым смыслом, оно уже не было пустым постылым долгом, но тем, за что дарили улыбку возлюбленного.

Карей всегда хвалил ее за выполненную работу, всегда замечал, как хорошо справляется она, не оставлял без внимания те трудности, что ей приходилось преодолевать. Он давал ей советы, в которых она нуждалась. Он рассказывал ей секреты, как лучше слышать свой Дар. Он брал ее в путешествие в края столь дальние, что даже их карт не существовало. Алсая вместе с ним видела горы, моря и реки, леса и пустыни, чужие удивительные города, в которых жили черные как уголь люди, побережья океанов с волнами выше дома, поля, полностью покрытые цветами, водопады, которые шумели так, что впору было оглохнуть.

Карей был нежен и осторожен с ней, будто с сокровищем. Он смотрел на нее, как на королеву. Он знал, что нравится ей, что восхищает ее, а что ей неприятно; о чем она мечтает и чего боится. Он утешал ее в печали, и самую большую радость она испытывала только рядом с ним. Он приносил ей экзотические цветы, каких не росло ни в Тарии, ни в окрестных странах. Он впервые поцеловал ее посреди цветущего сада Мицами. Золотые лепестки осыпали их головы, и она растворилась в его смеющихся глазах…

Это были самые счастливые дни в ее жизни, и Алсая верила, что они вернутся. Вернутся, как только дело будет закончено. Она стала не просто возлюбленной Карея, она стала его частью, его помощницей. У них общая тайна. Всего, конечно, она не знает, Абвэн говорит, что быть посвященным в подробности этого дела – нелегкая ноша, которая пока не для ее хрупких плеч. Он целовал ее, умоляя хранить тайну и позволить ему самому нести этот груз. И она позволила; она все бы позволила за то лишь, чтобы видеть смеющиеся глаза…

В дверь комнаты постучали, и Алсая очнулась от мечтаний.

– Войдите, – нехотя ответила она: никого видеть не хотелось, кроме Карея, конечно.

На пороге появилась невысокая, плотно сбитая фигура Даджи Марто: светлые волосы и брови, чуть крючковатый нос, настороженные холодные глаза – и никаких манер: ни приветствия, ни поклона… будто и не в Пятилистнике его обучали. Теплые воспоминания о Карее сразу же смыла волна раздражения.

– Ихани, – мрачно сказал Марто, – не стал бы тебя ни за что беспокоить, но ты сама просила меня сообщить, если я отправлюсь на встречу с охотниками Северных племен.

– Я просила сообщить, – прошипела Алсая, – когда охотники появятся на побережье.

– Если я отправляюсь на встречу с ними – значит, они появились на побережье. – Тон Марто подчеркнуто холоден. Он считает себя хозяином этой башни, а может, и всего побережья. Но Алсая здесь не по своей прихоти, у нее документ с печатью Верховного, и этот человек – Даджи Марто – или поймет это и начнет обращаться с нею соответствующим образом, или отправится бродить по заснеженным северным равнинам вместе с этими своими дикарями.

Алсая испепеляюще посмотрела на него, но Марто глаз не отвел. Заглядывать ему в глаза – то же, что бросать камни в покрытое толстым слоем льда озеро – никаких колебаний, никаких эмоций. Глаза у Марто голубые, чуть светлее, чем у Карея, но разница – как между льдом и чистым летним небом. Алсая почувствовала острый приступ тоски по Городу Огней, по лету и по Карею, конечно. Она с трудом совладала с собой, чтобы не показать слез этому холодному человеку.

К сожалению, Марто был ей нужен. Он хорошо знал здешние порядки, а, самое главное, его хорошо знали вожди Северных племен и те охотники, что приходили на побережье из самых отдаленных земель. Женщины, дети и старики из кочующих племен с дальнего севера никогда не появлялись здесь, их мужчины на санях, загруженных шкурами, приезжали торговать с тарийцами и другими Северными племенами, жившими ближе к заливу.

С середины осени и почти до самого лета Северный залив сковывал толстый слой льда, и по нему можно было передвигаться так же безопасно, как по твердой земле. В эти месяцы процветала торговля, и некоторые из племен располагали свои сооруженные из шкур жилища прямо на льду.

Алсаи необходимо было узнать новости из уст охотников. Она не могла самостоятельно переместиться в места, которых никогда не видела, поэтому земли далеко на севере у Ледяных Морей, у северной части Океана Ветров были так же недоступны для Мастера Перемещений, как и для любого неодаренного.

– Я подожду, пока ты оденешься, у Северных ворот. Сани уже готовы. Поторопись. – Марто вышел и закрыл за собой дверь, совершенно не обращая внимания на то, что Алсая вскипает от его тона.

Она накинула меховой плащ, плотно завязывая ремешки, надвигая капюшон и пряча руки в рукавицы. Сапоги с толстой подошвой, из оленьей шкуры мехом наверх, она еще не успела снять с прошлого своего выхода на улицу. Покидать помещение не хотелось, ехать по льду залива, который, несмотря ни на что, не казался ей таким уж надежным, в санях, запряженных парой северных лохматых лошадок, разглядывать товары северных охотников и даже покупать, чтобы не оскорбить их… И все для того, чтобы узнать… Но что узнать?

«Что-нибудь необычное, о чем говорят на самом краю земли. Что-то, что занимает их мысли» – так говорил Карей, когда объяснял Алсае, что требуется от нее. Но мысли этих охотников занимали шкуры, которые можно продать, и оружие, которое можно купить. Что в этом необычного?

Алсая повесила на плечо холщовую сумку с побрякушками из стекляшек: они пользовались популярностью среди охотников, и те с удовольствием обменивали на них меха.

Марто стоял у Северных ворот, отдавая распоряжения солдатам своего гарнизона. Он одет в меховую куртку, меховую шапку со свисающим набок лисьим хвостом, на поясе висит тарийский меч, которым, как надеялась Алсая, Марто умел пользоваться. Сопровождающие их двое солдат выглядели безоружными, но Алсая знала, что у них под куртками длинные кинжалы, без которых они никуда не выходят. В санях лежат товары для обмена, укрытые шкурами, поверх этих шкур должны были расположиться она и Марто… слишком близко друг к другу.

Алсая направилась прямо к саням и сразу же заняла свое место, еще больше укутавшись в плащ и прикрыв ноги специально предназначенной для этого оленьей шкурой. Марто легко запрыгнул в упряжку, сел рядом, так близко, что она почувствовала его тепло. Алсая вновь подумала о Карее и о том, сколько бы она дала за то, чтобы ехать сейчас вот так, рядом, не с Марто, а с ним. Ее бросило в жар.

Дыхание превращалось в пар, а щеки щипал мороз, не самый сильный для этих мест, но чувствительный для женщины, выросшей в значительно более теплом климате. Алсая нырнула носом в меховой воротник, превратившись в нахохлившуюся большую птицу, сидящую на ветке. Сани тронулись, и лошади, понукаемые возницей, резво побежали по утоптанному снегу на север.

– Мало охотников в этот раз. Совсем мало, – мрачно процедил Марто, когда они приблизились к небольшому лагерю, раскинувшемуся на снежной равнине.

Конусообразные жилища, которых Алсая насчитала всего двенадцать, выделялись темными пятнами на светлом фоне. В прошлом сезоне, когда приходили охотники с дальнего севера, все поле было занято их хижинами, санями, оленями, товарами и снующими туда-сюда людьми. Действительно мало.

Когда сани приблизились к лагерю, охотники засуетились, они спешно выносили свои товары, раскладывая их прямо на снегу. Затем сгрудились у хижин и призывно замахали руками, одетыми в толстые рукавицы.

– Меха! Волк! Белый волк! – кричит кто-то.

– Хочешь лисицу? У меня есть любой товар, – выводит другой с тягучим акцентом.

– Подходи, тариец! Для твоей жены есть меха!

Алсая вспыхнула, когда ее назвали женой Марто. Хорошо, что он этого не заметил. Когда сани остановились, она поняла, что с трудом может разогнуться и встать. Замерзшие и затекшие конечности не хотели двигаться на таком морозе. А Марто так же легко, как и запрыгивал в сани, выскочил наружу. Хвост белой лисицы на его шапке всколыхнулся от этого движения, как живой.

– Хорошая шапка! – похвалил один из охотников. – Но у меня есть лучше!

– Я посмотрю, – мягко ответил Марто – с этими дикарями он более приветлив, чем с ней, а Алсае даже руку не подал, чтобы помочь встать.

Она наконец заставила свое тело покинуть сани. Как же хочется тепла! Унылая однообразная местность вокруг. Белый снег, темные хижины, неопрятные люди, шкуры мертвых животных на земле. Да, некоторые меха очень красивы, но лучше бы ей не видеть их и не носить, а жить подальше отсюда, на юге, где меха ни к чему.

Но холод все же заставлял Алсаю невольно приглядываться к белым мягким шкуркам на снегу и размышлять, какой можно пошить из них плащ.

Охотники обращали больше внимания на Марто, чем на нее, они по-деловому обсуждали с ним качество и цены, Алсаю же упорно принимали за его жену. Их бесконечное нахваливание своего товара и преуменьшение ценности того, что предлагал им в обмен Марто, она пропускала мимо ушей, но когда комендант спросил о том, почему их так мало в этом году, подошла поближе и прислушалась.

– Все, кто хотел, пришли, – уклончиво ответил высокий седой охотник, одетый в серые меха из волка, он сам чем-то напоминает волка: выступающие скулы, черные внимательные глаза, мягкие движения (тяжелая грубая одежда и висящий на поясе боевой топор нисколько их не стесняют).

– А почему же другие не захотели? – не отставал Марто; он говорит как бы мимоходом, разглядывая шитые из оленьей кожи сапоги. – Или только у вас охота была удачной этим летом?

Охотники отчего-то рассмеялись. И, как ни странно, слова Марто подтолкнули их на некоторую откровенность:

– Неудачный год для торговли. Мы тоже будем здесь недолго. Духи велят вернуться к скалам Рих до дня зимнего солнцестояния.

Марто пожал плечами, словно ему все равно; скорее всего, ему действительно было все равно, перед ним ведь не стояла задача узнать, что занимает мысли этих дикарей.

– Там ваш дом? – Алсая решила сама задать несколько вопросов.

– Твоя жена разве Ташани, что говорит с охотниками без стеснения? – спросил тот же седой старик-волк. Алсая закусила губы от досады. Кто такая эта Ташани, и почему это ей можно говорить с охотниками, а Одаренной – Мастеру Перемещений – нельзя?

– Она не моя жена, – сухо ответил Марто. Он не потрудился объяснить, кто такая Алсая и почему она имеет здесь право задавать вопросы. Неужели ей самой придется сделать это?

Она уже было открыла рот, подавляя в себе злость и негодование, как услышала новый вопрос Марто – нужный вопрос:

– Давно уже скалы Рих не слышали ваших барабанов, и имена духов не призывались там уже много лет. Что же взволновало так Детей Снегов?

Алсая напряглась, ожидая ответа.

– Ты мудрый и смелый охотник, хозяин башни, – вымолвил после некоторого молчания человек с худощавым лицом и впавшими глазами, его борода, заплетенная в косички, покрылась изморозью от дыхания. – Сколько ты хочешь за твой длинный нож? – указывает он рукой на меч Марто.

– Каждый год ты, Бай-Ни, предлагаешь мне продать мой меч. – Алсая впервые видела улыбку на лице Марто, настоящую улыбку – для дикаря… – И каждый год я говорю тебе, что не продам его. Как видишь, ничего не меняется в этом мире.

– Ташани-без-племени говорит, что меняется… – ответил Бай-Ни, дергая себя за бороду.

Старик-«волк» сердито зыркнул на Бай-Ни, а тот лишь махнул рукой и сказал:

– Им тоже нужно собрать племена и вопрошать своих духов, если правда то, что она говорит.

Остальные охотники в разговоре не участвовали: похоже, эти двое – старик-«волк» и Бай-Ни – были старшими среди них.

– Это дело Детей Снегов, – зашипел старик, – духи и так разгневаны…

– Восставшие никого не пощадят, Хлай! – ответил Бай-Ни. – Ташани-без-племени сказала, что все должны узнать, что они пробудились!

– Ташани эта… могла и… из ума выжить. Пусть вожди скажут! Дождись совета у Рих!

Спор разгорелся между двумя старшими охотниками, остальные потихоньку отходили от них, стараясь делать вид, что не слышат их слов.

Лицо Марто как всегда непроницаемо, а Алсая ничегошеньки не понимает. Ташани-без-племени? Восставшие? Совет у Рих? Ей оставалось лишь запоминать незнакомые слова. Может, комендант ей объяснит их значение? Хотя меньше всего хочется обращаться к нему за помощью.

Бай-Ни и Хлай – так звали старика-«волка», постояли некоторое время молча и глядя друг другу в глаза, потом разом отвернулись и как ни в чем не бывало принялись предлагать Марто шкуры горной кошки и куницы.

Комендант тоже вел себя так, будто ничего и не происходило. Он покупал то, что было ему нужно, солдаты деловито подтягивали приобретения к саням, предварительно выгрузив привезенное для обмена добро.

Алсаю никто и не замечал. Она была для этих дикарей уже даже не женой «хозяина башни», в ней волнами поднимались возмущение, обида, желание высказать все, но она понимала, что это бесполезно. Вряд ли эти охотники, помешанные на своих обычаях, станут отвечать на ее вопросы.

Алсая надеялась, что это не последний визит к охотникам, и если она подготовится как следует, то сможет в следующий раз узнать больше. А может, придут другие охотники, более разговорчивые. В конце концов, она не дознаватель…

По дороге обратно Марто молчал, а Алсая боролась сама с собой. То она хотела засыпать его вопросами, то молчанием желала выразить свое холодное презрение. Коменданту было все равно. Алсая тоже делала вид, что ей все равно.

Белая равнина, скрип снега под санями и копытами лошадей, редкие выкрики возницы, дыхание Марто… слишком близко – все это почему-то не давало ей сосредоточиться. Она повторяла про себя, чтобы не забыть странные названия и имена, и пыталась решить, достаточно ли важны эти новости, чтобы у нее был повод срочно найти Карея.

Мороз пробрал до костей, он все-таки проник сквозь слои меха и ткани, в которые была укутана Алсая, пальцы заледенели и на руках и на ногах, и она ни о чем так сейчас не мечтала, как о теплом камине и чашке горячего чая или подогретого вина.

Едва сани миновали Северные ворота и возница натянул поводья с громким: «Пр-р-р!», как Алсая вылезла, не раньше Марто, конечно, и поспешила в башню. Марто проводил ее взглядом, таким же холодным, как и все здесь…

Башня, после мороза на улице, показалась жаркой, серые стены без всяких украшений сейчас радовали глаз Алсаи больше, чем сверкающий снег, опостылевший ей своим белым однообразием. Добраться до комнаты – и сесть у камина. Там она сможет спокойно поразмышлять, она запишет то, что услышала, а потом решит, как передать весточку Карею.

Алсая открыла дверь своей комнаты, шагнула через порог и тут же застыла, не веря своим глазам. В кресле у камина, наклонившись к огню, сидел он. Его темно-каштановые волнистые длинные волосы рассыпались по плечам, и ей не нужно видеть ни лица, ни глаз, чтобы узнать Карея – ее Карея.

Алсая плотно прикрыла дверь и бросилась к нему на подгибающихся ногах. Она упала на колени перед креслом и спрятала лицо в его ладонях.

– Алсая! – шепчет он.

Как долго! Как долго они не виделись! Алсая подняла лицо, заглядывая в смеющиеся глаза. Весь ее мир был в них.

– Карей! Ты пришел!

Он обнял и поцеловал ее:

– Конечно… Я скучал по тебе.

Алсая прижалась к его груди, вдыхая его аромат. От него пахнет осенней листвой, которая сейчас опадает с деревьев там, в Городе Огней, пахнет травами, в которых он моет свои волосы…

Ее руки жадно обнимают его, ей кажется, что стоит разомкнуть объятия – и видение исчезнет. Как долго…

То время, пока они просто, без слов, наслаждались присутствием друг друга, тянулось, как густой мед, и одновременно летело, как выпущенная из лука стрела. Сколько мгновений, или минут, или часов Алсая гладила его волосы и смотрела в глаза, а он нежно водил пальцами по ее щеке, улыбаясь и любуясь ею? Может быть, время остановилось? Сейчас для нее ничего более важного, чем радость его присутствия. Но у нее есть задание, она должна рассказать ему.

– Я кое-что узнала, – произнесла Алсая, сидя у него на коленях и перебирая длинные красивые пальцы на его руке, – не знаю, правда, насколько важно это.

– Расскажи. – Он повернул ее лицо к себе и смотрел, поглаживая ее щеку.

Алсая наклонила голову и прикрыла глаза, отвечая на прикосновение.

– Я только что с залива. Охотники с дальнего севера пришли торговать.

– Ты говорила с ними? – Он заинтересовался.

– Я немного узнала и еще меньше поняла. Они говорили о каком-то совете у скалы Рих.

Глаза Карея стали серьезными, огонек веселья похолодел и спрятался, отчего Алсае стало немного не по себе. Она вопросительно смотрела на него, и Карей счел необходимым пояснить:

– Там проходят самые важные советы северного народа. Они собирают вместе все племена и вопрошают своих духов. Охотники не сказали, по какому поводу совет?

– Они не очень хотели говорить. – Алсае было жаль, что она так мало узнала, ей все-таки нужно было наступить на свою гордость и расспросить Марто, он-то понял больше… – Один из них проговорился о какой-то Ташани… да, Ташани-без-племени. Кто такая Ташани?

– Это их мудрая женщина, знахарка, предсказательница; та, кто говорит с духами.

– Она Одаренная?

Карей пожал плечами:

– Кто знает…

– Так вот, эта их Ташани-без-племени говорила о каких-то «восставших»… говорила, что «все должны знать, что они пробудились».

Глаза Карея сузились, челюсти сжались. Он неподвижно смотрел в одну точку, о чем-то напряженно размышляя, и только когда встревоженная его реакцией Алсая дотронулась до его плеча, он взглянул на нее, улыбнулся одними губами и сказал:

– Ты молодец. Ты узнала то, что было нужно.

– О чем они говорили? Кто такие «восставшие»? Почему они никого не пощадят?

– Алсая, девочка, – Карей… самый нежный человек на земле и самый прекрасный, – это та ноша, о которой я говорил тебе, я не могу возлагать ее на твои плечи. Но не волнуйся, Совет и Верховный понесут ее. Возможно, события начнут разворачиваться очень быстро; возможно, то, что будет происходить, испугает тебя, но ты должна будешь просто наблюдать и говорить обо всем мне. Ты помнишь, что никому, никому больше не следует рассказывать о том, зачем ты здесь?

Алсая кивнула:

– Конечно, помню. Но почему? Вдруг я узнаю что-то важное, а тебя не будет в Городе Огней? Может, мне нужно будет рассказать об этом кому-нибудь из Совета?

– Нет, Алсая, нет! Только мне! Это слишком секретно, чтобы другие знали об этом. Это тайна, важная тайна.

– Я понимаю…

– Ты будешь появляться в условленном месте раз в неделю. Я же буду ожидать тебя там, а если я не смогу переместиться туда в нужное время или у тебя появится срочное сообщение, то ты напишешь его на бумаге, запечатаешь и оставишь там. Помнишь домик в рощах Ухта?

Алсая зарделась – она помнила…

– Раз в неделю, – повторил Карей.

– Мы будем видеться чаще? – Это радовало Алсаю.

– Да, пожалуй. Ты нужна мне. – Он привлек ее к себе.

– Давай переместимся отсюда! – Она посмотрела на Карея с надеждой. – Это место угнетает, я выдерживаю с трудом.

– Можно. Если ненадолго. И не в Город Огней, – отвечал он, целуя Алсаю в лоб. – Куда, моя милая?

Алсая повернулась к рисунку на дверце ее шкафа:

– Туда, в рощу Мицами.

– Мицами не цветут в эту пору года, – произнес Карей с легкой грустью в голосе, – но я знаю, где сейчас цветут деревья…

Его глаза вновь смеялись, и Алсая была самой счастливой на свете, когда он взял ее за руки, и комната вокруг них пропала в искрящемся тумане.

Глава 15

Межигорье

Хатин Кодонак

Ветер свободно развевает знамя Тарии на флагштоке, установленном сразу за фонтаном Огней. Пламя на синем фоне трепещет, словно живое. Камни, которыми вымощена площадь перед Зданием Совета, только что подметенные, уже покрылись слоем золотых листьев, сорванных осенним ветром с росших неподалеку деревьев.

Посреди площади стройными рядами стоят воины Золотого Корпуса. У них не было стандартной военной формы, как у других воинских частей. Они не выстраивались по росту и все были разного телосложения. Но осанка всегда выдаст человека, умеющего держать оружие, а длинные волосы, заплетенные у большинства для удобства в косу, всегда выкажут Одаренного мужчину. Здесь есть и женщины, но немного – все-таки мирный Путь выбирает их чаще, чем боевой.

Толпы зевак собрались поглазеть на Одаренных боевого Пути, на Совет Семи и Короля-Наместника, которые должны были появиться, на церемонию и на самого Кодонака. Он – довольно известная личность среди простого народа, его побаиваются, но уважают, словно лишь на его плечах лежат безопасность их домов и мир в Тарии. Отчасти так и есть. Кодонак надеялся, что его именем матери не пугают своих детей. Все же простые жители Города Огней не смотрят на него и на его Золотой Корпус с такой откровенной опаской, как мирные Мастера Силы. Последние сторонятся всего, что связано с боевым Даром, так, будто бойцы Золотого Корпуса начнут пить у них кровь, как только представится удобный случай.

Хатин Кодонак смотрел на своих ребят с гордостью. Он доверял им, все здесь – не просто Мастера Силы, а люди, владеющие собой и своим Даром как никто другой. Мастер боевого Пути, который не может управлять Силой, – безумец, убийца и мертвец. В этом порядке: вначале безумец… а в конце – однозначно мертвец… Никому из Одаренных не приходилось столько сражаться с самим собой, как им. Здесь все – победители самого страшного врага: самого себя. И только таких людей Кодонак повел бы в бой.

Он изучал их лица: решительно сжатые челюсти, сверкающие глаза, сдвинутые брови. Они жаждут боя. Внутри них кипит Сила, требующая выхода. Сам Хатин чувствовал радостное возбуждение. Он не сражался по-настоящему уже лет двадцать. Все серьезные битвы в его жизни можно пересчитать на пальцах: в молодости он утихомиривал годжийских пиратов в море Моа, затем сражался с таширскими войсками, когда они напали на восточный Ливад, а Тария оказала соседу свою поддержку, немного повоевал с бандами, терроризирующими юго-запад Тарии из пустыни Листан. Остальное и вспоминать нечего.

Война с Арой, еще месяц назад казавшаяся лишь небольшой неприятностью, разгорелась как лесной пожар во время засухи. Император Хокой-То бросил в сражение все силы: казалось, он всю жизнь копил их лишь для того, чтобы плюнуть сейчас Тарии в лицо. Конечно, победа над ним – это лишь вопрос времени даже без привлечения Золотого Корпуса. Но если можно сделать все быстро и красиво, то почему бы и не размять Кодонаку свои старые кости?

Единственное, что огорчало Хатина – это оставшиеся без его присмотра студенты Академии Силы – его особая группа… группа, в которой есть Мастер Огней!.. Ему больших трудов стоило убедить Верховного, Совет, а затем и самого упрямого на свете осла – Ректора Исму в том, что специальное обучение этих ребят – будущее Тарии. Только такой же учитель, как и они сами, такой же носитель неуемного пламени внутри, постоянно жаждущего вырваться наружу и уничтожить все вокруг и самого носителя, может направить и помочь. Кодонак столько лет работал с боевыми Мастерами, что лучше кого бы то ни было знал, когда нужно давать выход Дару, а когда необходимо держать его изо всех сил и любой ценой не позволить вырваться.

Его студенты здесь, в толпе. Он мельком заметил Маха и Шоса и знал, что все остальные ни за что не пропустят церемонии. Она тоже должна была быть здесь…

Он надеялся, что дело в Аре займет немного времени. Да. Поставить на место Хокой-То и вновь заглянуть в глаза Элинаэль. Он вздохнул и поднял голову, чтобы успокоиться. Небо было завораживающе синим… как ее глаза. Мастер Огней и девушка удивительной красоты!.. Давно его так не волновала женщина, скорее всего, это предстоящая битва разгорячила кровь. Кодонак еще раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Но лишь появление на площади всех семерых членов Совета помогло ему по-настоящему отвлечься.

Семеро, покинувшие Здание Совета через главные врата, прошли мимо собранных здесь же Мастеров Перемещений, готовых доставить Золотой Корпус на границу с Дорженой, где и развернулась, как верно предсказывал Кодонак, линия фронта. Они перебросят четыреста его бойцов за два захода. Есть еще сотня Мастеров Стихий, работающих вместе со Строителями в горах Сиодар. Но Кодонак решил не привлекать их пока, в крайнем случае, они смогут оказать поддержку стражам границы на защите перевалов.

Кодонак одернул свой кам, сшитый из темно-зеленого плотного шелка, и положил руку на эфес меча, висевшего у правого бедра – Хатин был левшой. При приближении Советников он церемонно дотронулся в приветственном жесте до изображения меча на д’каже. Правители, одетые по случаю торжества в синие мантии, тоже с повязанными д’кажами, величественно прошествовали к своим местам на помосте перед строем Одаренных бойцов.

Они все семеро теперь стоят напротив Кодонака. Ках щурит глаза и закусывает губы: человека столь нервного, будь у него боевой Дар, Хатин не допустил бы к оружию.

Майстан с деревянным лицом высоко задирает подбородок и смотрит на них немного снисходительно, заложив руки за спину.

Торетт конечно же прихватил свою любимую лютню. Этого громилу Кодонак с удовольствием взял бы с собой на границу, несмотря на то, что он мирный Музыкант.

Холд криво улыбается тонкими губами и будто бы прячется за спину Торетта.

Эниль рассеянно и задумчиво смотрит куда-то вдаль, его седые волосы аккуратно убраны, руки сложены на груди, он немного сутулится. Ото Эниль против этой войны, и он не поддерживает решение направить Золотой Корпус в Ару.

Абвэн, как всегда, сияет. Что это запуталось у него в волосах? Лепестки? Советник заметил розовый нежный цвет в своих каштановых локонах и небрежно стряхнул его.

И Эбан, Митан Эбан – Мастер Стихий. Еще пару дней назад он был бы по эту сторону, среди бойцов Золотого Корпуса, и вдруг неожиданно – он в Совете Семи. Кодонак мог быть на его месте, но его кандидатуру даже на вынесли на голосование… Неужели он становится честолюбцем? Чего ему не хватает? Власти? Быть в Совете Семи и командовать Золотым Корпусом – это слишком много для одного человека. Верховный прав, он наверняка знал, что Кодонак ни за что не оставит свой Золотой Корпус и не променяет его на место в Совете. Но все-таки Митан Эбан – не тот человек, кого Кодонак хотел бы видеть среди Семи, несмотря на то, что он из «своих» – бывший его заместитель, правая рука… правда, Хатин – левша…

Церемония не должна быть слишком долгой: благословение Совета, официальная передача Королем-Наместником Мило Вторым командования армиями Тарии на арайской границе Кодонаку, повторение клятвы верности Тарии и перемещение первой части Золотого Корпуса к месту боевых действий. Бойцы Силы уже были поделены на отряды по видам оружия и направлениям Пути. В первую очередь переправят Стратегов, Лучников, Мастеров Стихий и треть Мечников. Затем остальных Мастеров Оружия. Оружейники оставались в Аре, их присутствие на поле боя необязательно, их дело – создавать оружие, а не использовать его.

Король-Наместник появился на площади Совета с присущей ему помпезностью. Разряженные в цвета королевского дома – синий и алый – герольды, ворвавшиеся на площадь верхом, затрубили в длинные горны, и породистые лошади под ними загарцевали. Мило Второй, невысокий, темноволосый и сероглазый – темные волосы и светлые глаза отличали истинного уроженца центральной Тарии, одетый в сверкающий драгоценными камнями и золотым шитьем кам, в тарийской пламенной короне на гордо поднятой голове, появился верхом на гнедом скакуне в окружении отряда Мечников, выпускников Пятилистника. Его лошадь тарийской породы, выведенной в восточных степях, грациозно ступала легким аллюром по каменной мостовой. Кодонак невольно залюбовался благородным животным.

Подъехав к помосту, Король ловко спешился и поднял вихрь из листьев, закидывая широким жестом на руку свой длинный плащ с вышитым на нем гербом – тарийским пламенным львом. На его поясе драгоценными ножнами сверкнул под солнцем фамильный меч. Когда-то Кодонак держал его в руках и слышал его песню: давно, еще при деде Мило Второго; меч не отличался доброжелательностью, но неодаренный монарх, не слышащий его голоса, может носить его без опасения.

Мило взглянул на Кодонака из-под нахмуренных бровей. Неужели он сам хотел командовать сражением и отдавать приказы Мастерам Силы? Похоже на то: он выглядит, словно ребенок, которому не дали поиграть с отцовским оружием. Впрочем, для сташестидесятидвухлетнего Кодонака и большинства стоящих здесь Одаренных Мило в свои двадцать восемь и есть настоящий ребенок.

Он по-мальчишески легко взошел на помост и кивком головы приветствовал Советников. Семеро ответили, дотронувшись до д’кажей на лбу.

Зазвучала мелодия знакомой с детства каждому тарийцу песни: «Храни, Создатель Тарии, огонь!» Началась церемония. Вначале длинную торжественную речь от имени всего Малого Совета произнес Абвэн. Он умел обращаться со словами не хуже имеющего к тому специальный Дар Силы.

Кодонак, которого пригласили на помост, и он уже стоял лицом к бойцам Золотого Корпуса – слушал вполуха, он был занят тем, что отыскивал в толпе среди зрителей Элинаэль. Иногда из людского моря выныривало лицо того или другого знакомого ему студента, но будущей Мастера Огней не видно. И когда Кодонак уже стал беспокоиться по этому поводу, он заметил девушку, стоящую совсем близко. Она грустно смотрела прямо на него, и, кажется, по щекам ее бежали слезы. Сердце Хатина сжалось. Она плачет из-за него?

– Да пылает над нами пламя Тарии вечно! И не погаснут огни, зажженные Мастером Судеб! И да послужат Дары во благо нашего народа, для процветания Тарии! – закончил наконец Советник Абвэн.

Король-Наместник подошел к Кодонаку и с явной неохотой передал ему обнаженный пламенеющий кинжал с клинком из красной стали – его рукоятка была обильно обсыпана рубинами, с таким преобладанием красного цвета на оружии и кровь не будет заметна – символ власти командующего войсками Тарии, всеми, кроме Золотого Корпуса, который подчинялся только Верховному и Совету Семи.

– Властью Короля-Наместника Тарии, Командующего воинствами от Северного залива до гряды Сиодар, от моря Моа на востоке до Океана Ветров на западе, – начал Мило Второй, – передаю тебе, Мастер Силы Хатин Кодонак, право повелевать каждым солдатом и каждым офицером на поле боя. Принеси победу Тарии, да горит вечно ее пламя!

Речь Короля была краткой, и произносимые им слова явно не доставляли ему удовольствия.

Когда Кодонак принял от Мило кинжал и поднял его над головой в ответ на приветственные одобрительные крики толпы, король совершенно по-детски закусил нижнюю губу и отвернулся. Он слишком молод, чтобы играть в эти игры…

Пришла очередь Советников, и они, один за другим подходя к Кодонаку, дотрагивались правой рукой до знака на своем д’каже, затем до меча на д’каже Хатина.

– Благословляю тебя, Командующий Кодонак, и Мастеров Золотого Корпуса на славную победу во имя пламени Тарии, – говорил каждый одни и те же слова.

И только Советник Эниль добавил тихо, чтобы слышал только он:

– Береги себя и своих Мастеров, это не последний бой для вас.

Хатин кивнул: дай Мастер Судеб, чтобы не последний.

– Клянусь свой Дар посвятить Тарии! – грянул гром голосов сотен Одаренных бойцов Золотого Корпуса. – Клянусь пламя Силы направить против врагов! Клянусь не применять Силы против того, кто не мыслит зла для Тарии! Клянусь отдать жизнь за каждого тарийца! Руки мои – для битвы! Сердце мое – для мира! Жизнь моя и Дар – для Тарии!

– Ура-а-а!!! – волнами пронеслось по толпе зевак.

Прежде чем к Кодонаку подошел Мастер Перемещений и положил руку ему на плечо, прежде чем площадь Совета растворилась в тумане, он отыскал глазами среди взволнованного моря чужих лиц прекрасные глаза Элинаэль и поднял руку, прощаясь с ней. Она заметила, печально улыбнулась и помахала ему в ответ.

Холмистая местность Межигорья, что простиралась от гряды Сиодар на западе до гор Фа-Нолл на востоке, стала полем грядущей битвы между Арой и Тарией. Арайцы уже раскинули свои яркие цветные шатры на холмах Доржены. Они занимали боевые позиции, но нападать не спешили. Не вступала в бой и Тария, подтягивая все прибывающие войска и обустраивая тылы.

Мастер Кодонак и часть его Золотого Корпуса появились в тарийском лагере на специально выделенной для этого площадке. Их уже ожидали неодаренные офицеры, готовые передать командование и доложить обстановку. Главным здесь до сих пор был Мастер Академии Воинств, Командующий Сиан-Сит Би Досах. Он был сед, с аккуратно подстриженными усами, переходящими в бородку, широкоплеч, среднего роста, с квадратным подбородком уроженца побережья Океана Ветров и темными быстрыми глазами – суровый опытный боец. Он сразу же направился широким уверенным шагом к Кодонаку, как только заметил его.

– Приветствую, Мастер Кодонак!

Глаза Би Досаха пробежались по бойцам Золотого Корпуса, по Мастерам Перемещений, по Кодонаку, мгновенно выхватывая все детали, в том числе и пламенеющий кинжал в руке Хатина.

– Передаю командование вам по повелению Короля-Наместника и Совета Семи! – Он отсалютовал, приложив правую руку к груди. – Приказывайте, Командующий Кодонак!

Кодонак огляделся вокруг.

Площадка, на которую они переместились, находилась у пологого склона холма, достаточно высокого, чтобы закрыть собою весь обзор южной части Межигорья. Здесь расположились маркитанты, тарийский тыловой лагерь, обозы с продовольствием.

Здесь же, в самом сердце многотысячного войска, защищенный со всех сторон, раскинулся лагерь Мастеров Целителей Силы, которых Совет выделил для оказания неотложной помощи раненым бойцам. Их чистые светло-голубые палатки стояли ровными рядами, а между ними прохаживались неспешным шагом сами Целители с кислыми недовольными лицами. Полевые условия не приносили им радости, но приказ Верховного – не пустые слова.

Дальше на юге располагались и строились тарийские солдаты. За этой людской массой трудно было рассмотреть позиции.

Хатин оглянулся на прибывших бойцов. Бахим Маштиме уже собирает своих лучников. Отлично. Мастера Разрушители, их меньше двадцати, окружили Кидо Бэла. Вон за головами Мастеров Мечников высится Алей Тан – их командир. Мечники уже успели построиться. Бестолково бродят вокруг Мастера Перемещений, «прыгунам» недостает военной дисциплины. Но вот наконец у них нашелся главный… и хорошо знакомый Хатину Мастер Стойс кричит, забирая их на второй заход в Город Огней. «Давайте, ребята, и поскорее – думал Кодонак, – чем раньше здесь окажется вторая часть Золотого Корпуса, тем лучше».

Хатин отдал распоряжения своим бойцам обустраиваться в лагере, приказал здешним офицерам предоставить им все необходимое, а затем направился к вершине ближайшего холма, чтобы увидеть собственными глазами, что происходит вокруг.

Он взял с собой лишь Би Досаха и нескольких командиров Золотого Корпуса.

Когда перед Хатином Кодонаком раскинулось поле боя, его сердце заколотилось в два раза чаще, он вдруг почувствовал себя мечом, который все это время использовали лишь для нарезки овощей, и вот наконец взяли в руку для настоящего поединка. Сейчас он делает то, для чего предназначен. Это его Путь, и он, будто бы проспав все это время и только сейчас проснувшись, с нетерпеливым волнением готов приступить. Сколько лет своей жизни он посвятил не совсем тому, чего требовал от него Дар… Сейчас он мог вздохнуть полной грудью. По всему телу уже растекалась Сила, его глаза уже видели то, чего никто здесь заметить не мог. Стоящие беспорядочными рядами, едва начинающие строиться отряды и части представали сражающимися перед взором Кодонака. Он знал варианты развития событий на несколько ходов вперед. Он уже видел, что делается правильно, а что нет. Он нашел ошибку в том, как располагался конный отряд арайцев на юго-востоке, видел и неверное намерение тарийских арбалетчиков строиться у левого фланга. Он разглядел многочисленный отряд одетых в легкие доспехи арайских пехотинцев на одном из пяти холмов: солдаты-рабы, которых будут бросать на убой, чтобы тарийцы завязли в резне. Нужно будет избежать этого…

Там, у холма, – тысяч пять вражеских кавалеристов, вооруженных годжийскими саблями: легкие, быстрые, опасные конники. Они попытаются зайти с тыла, обойдя правый фланг. А вот и конные лучники – арайские осы; эти еще опаснее, будут изматывать их мечников и пикинеров, стреляя из своих коротких, но мощных луков прямо с седла. Их надо бы перебить как можно раньше, жаль, что у него только пятьдесят Мастеров Лучников Силы, зато они стреляют в два, а то и в три раза быстрее и дальше, используя луки Мастеров Оружейников. Кодонак обернулся к Маштиме:

– Возьмешь на себя их конных лучников.

На лице Бахима Маштиме тут же расцвела кривая зловещая ухмылка, точно такая же появилась на устах стоящей чуть позади него Мираи, его сестры. Одно лицо, – думал Кодонак, разве что черты чуть мягче. Большая редкость – родиться в один день брату и сестре Одаренным, имеющим одинаковые Дар и Путь. Редко можно было увидеть Бахима без Мираи, и наоборот.

– Осы… – задумчиво протянул Мастер Лучник самому себе, продолжая улыбаться.

С восточной стороны за холмом открывалась широкая, не занятая сейчас ничьими войсками равнина, которую арайцы непременно используют для взятия его в тиски. Сюда бы Мастеров Строителей – да возвести стену.

– Возьмешь Разрушителей, и по моему сигналу, – обратился он к Мастеру Стихий Бэлу, – проведете расщелину от холма до той рощи, чтобы ее не могла перепрыгнуть лошадь.

Он обернулся к Би Досаху:

– Сколько арбалетчиков с нашими арбалетами?

– Три тысячи.

– Разделишь их на три части, расположишь за копейщиками с каждого фланга и по центру. Так же поступишь и с теми, у кого обычные арбалеты.

Би Досах молча кивал, его черные глаза метались по полю боя, останавливаясь то на одном, то на другом вражеском построении на несколько мгновений, словно прицеливаясь. Он неплохой командир. Кодонак отметил, что тарийцы построены довольно разумно, и нашел лишь несколько незначительных недостатков, которые и мог бы заметить только Мастер Силы, просчитавший игру на много ходов вперед. Основным Даром Кодонака было именно это. В молодости он иногда злоупотреблял Силой, обыгрывая в карты, камни, Хо-То, да и любую другую игру, где нужно было просчитать стратегию, как других Одаренных, так и простых людей, которые думали, что у него только Дар Оружия. Наверное, поговорка «не садись с Одаренным играть» произошла именно благодаря ему или таким, как он. Последние сто лет с ним действительно никто не садился играть, кроме Стратегов из его же Золотого Корпуса.

– Вон за той рощицей, – он указал Би Досаху на скопление деревьев на юго-востоке, – засел отряд элитных мечников императора.

У Би Досаха расширились глаза:

– В той рощице мои резервы, пять сотен!

– Не в роще, а за ней. Разведай, но аккуратно, и резерв оттуда не убирай, я пошлю на подмогу двадцать своих бойцов. Алей! Ты слышал? Двадцать Мастеров Мечников пусть переоденутся в доспехи и смешаются с солдатами в роще. Оставь еще пятьдесят в резерве. Остальных разбей: по полсотни человек направь на правый и левый фланги, семьдесят – за спины арбалетчиков, пусть равномерно распределятся между мечниками Би Досаха. Оставшимися укрепишь строй пикинеров на восточной стороне, где будет расщелина. – Алей Тан дотронулся до д’кажа и сжал рукоять меча.

Битва предстояла более интересная, чем предполагал Кодонак, находясь в Городе Огней. Ожидалось, что силы тарийцев будут значительно превосходить имперские войска. Но Хокой-То поднатужился и вывел на поле битвы около ста тысяч, значительная часть – это серьезные бойцы: осы-лучники, годжийские конные сабельники, элитные мечники, копьеносцы. Утарийских лучников немного, их высокие худощавые фигуры в красных длинных туниках и черные лица виднеются на вершине ближайшего юго-западного холма – человек триста. Будь утарийцы едины, их было бы здесь больше или вовсе не было, но Утарис всегда был разобщен. Кутийцев Кодонак не видел. Всегда готовые драться и с охотой примыкавшие к любому сражению рыжие воины, видно, не простили Хокой-То своего порабощения.

Тарийцев вместе с четырьмястами Мастерами Силы было девяносто пять тысяч. Еще около тридцати тысяч должны подтянуться со стороны юго-западной Тарии, пройдя вдоль гряды Сиодар. Знай Кодонак обстановку раньше, он бы предложил Совету провести войска через перевалы, а затем через Дикие земли и захватить ослабленный Чатан, пока идет битва на границе. Но от него – того, кто должен был в конце концов принять на себя командование, до последнего держали в тайне все передвижения не только арайской, но и тарийской армии…

Кодонака неприятно удивило малое количество арбалетов, созданных с помощью Силы, и то, что тарийские доспехи, достижение их оружейников – Мастеров Силы – только на каждом десятом воине. Не прибыли и боевые метатели Мастера Угулиса. Би Досах сообщил, что их переправляют из Тайрена, но до сих пор не переправили.

Кодонак, вдоволь налюбовавшись холмами под голубым безоблачным дорженским небом, на которых словно муравьи суетились воинские части и отряды, направился к штабу, чтобы погрузиться в изучение карт.

Би Досах следовал за ним по пятам и отдавал на ходу приказы, приводя в действие план Кодонака. Шатер штаба Командующего был достаточно велик, чтобы вместить стол и человек двадцать офицеров вокруг него. Просто офицеры, без Дара, но все бывалые, опытные, знающие. Для них битва не развлечение, а жизнь. Они побывали в сражениях за свои прожитые сорок – пятьдесят лет больше, чем Кодонак за свои сто шестьдесят два. Короткие волосы, щетина, а то и бороды с усами резко отличали их от Одаренных с холеными длинными косами и тщательно выбритыми подбородками. Хатин невольно дотронулся до своей щеки. «Отпущу щетину, – решил он, – и стану еще больше пугать бедных мирных Мастеров».

На столе были разложены карты, громоздились небольшие резные фигурки и флажки для обозначения расположения войск. Едва Хатин склонился над картой, как в штаб ворвался гонец. Юноша, стройный, изможденный, одетый в грязный сюртук, весь мокрый от пота, отсалютовав, докладывал Би Досаху, так как не знал, что командование уже принял Кодонак.

– Отряды юго-западной армии разбиты в Тарийском лесу, – сообщил гонец.

Кодонак не поверил своим ушам; он оторвался от созерцания карт и посмотрел в лицо юноше. Глаза лихорадочно горят, губы пересохли. Он очень устал, а, значит, очень спешил…

– Как разбиты?.. – Би Досах побледнел.

– Между реками Тасией-Тар и Ланой была засада, – сдавленно ответил гонец, облизав губы, он хотел пить. – Погибли почти четыре тысячи. На них напали арайские мечники.

Конодак сглотнул. Как такое могло быть?

– Как? – вторил его мыслям Би Досах. – Все перевалы перекрыты!

– Не знаю, – юноша смутился, – наверное, прошли по козьим тропам в горах еще до начала войны. – Он явно повторил услышанную от старших фразу.

– Да там должен быть целый козий тракт, а не козья тропка! Смарг их сожри! – не выдержал один из офицеров, чем еще больше смутил гонца.

Кодонак поправил взмокший от пота д’каж на лбу. Очень не нравится ему это известие. Как могли такие значительные силы арайцев появиться в Тарийском лесу без ведома стражей границы? Как упустили их из виду работающие там в это время его же Мастера Разрушители?

Здесь чувствовался продуманный план: Хокой-То знал, что делает, еще до того, как Тария поняла неизбежность войны. Слишком самоуверенные тарийцы упустили из виду все его приготовления. Разведка и дипломатия, руководимая в основном Малым Советом, подвели. Среди Семи был только один боевой Мастер – покойный Дорр, но насколько знал его Кодонак, Советник Дорр не сделал бы такого промаха… или сделал?

Быстро и красиво победить – вряд ли получится, но Кодонак эту войну должен выиграть. А затем он выяснит, как случилось, что Совет столько всего упустил из виду.

Кодонак отпустил парня: пусть утолит жажду и отдохнет, он молодец. А сам склонился над картами, призывая Дар, и почувствовал его теплый знакомый отклик.

– Первая шеренга! Го-о-о-товсь! Целься! Залп! Вторая шеренга! – кричал хрипловатым голосом командир арбалетчиков – высокий и широкоплечий, в сверкающих на солнце тарийских доспехах. Он был далеко отсюда, но несмотря на шум битвы, крики людей и лязг оружия, Кодонак его слышал.

Хатина подмывало обнажить меч и броситься в самую гущу сражения. Сейчас, в это мгновение, его Дар Стратега уже сделал свое дело и не был так нужен. С самого высокого центрального холма, дававшего прекрасный обзор, Кодонак просто наблюдал, как осуществляется задуманный план.

Все идет гладко. Лучники Маштиме методично отстреливают ос, как только они приближаются с правого фланга, слева им не дает подступиться расщелина Бэла. Он сделал ее в самый подходящий момент, как и было задумано. Арайская конница, заметив слабину с востока – всего триста пикинеров и кучка мечников, – сразу же устремилась туда, чтобы взять в кольцо холм, где закрепился Кодонак. Подвоха они не заметили, резерв некуда было спрятать на покрытой куцей выжженной травой равнине. И когда конница уже почти обошла защитников – прямо перед ними затряслась и разверзлась земля, поглотив их первые ряды вместе с лошадьми. Расщелина вышла на славу – достаточно глубокая и широкая. Запаниковавших, обескураженных конников тут же обстреляли арбалетчики с холма. Их арбалеты, выполненные с помощью Силы, били дальше чем на пятьсот шагов. А точности, в свалке людских и лошадиных тел, особой не требовалось – болт из этих арбалетов пробивает стальные доспехи всадника и туловище лошади навылет.

Внизу под холмом идет самая горячая битва. Арайская пехота пробила брешь в стене копий, сквозь которые не могли пройти всадники. Хокой-То, бросив вперед солдат-рабов и без сожаления вынуждая их нанизываться на копья тарийцев, смел защиту массой тел невольников, сотнями гибнущих в свалке и сминающих настороженные заслоны.

В брешь бросились имперские рубаки с кривыми годжийскими саблями. Мечники Би Досаха натасканы были неплохо, в их рядах Кодонак заметил немало неодаренных Мастеров Мечников, выпускников Академии Воинств. И хотя арайцы наседали, прибывая и прибывая бесконечным потоком, им давали достойный отпор.

Выступили его Мастера Силы. Вокруг них быстро оголялось свободное пространство, с устланной павшими врагами землей. Алей Тан расположил бойцов Золотого Корпуса равномерно по всему фронту. Теперь они словно острие меча вклинивались в ряды атакующих – за ними в контратаку шли неодаренные мечники. Кодонак снарядил всех своих бойцов, кроме Стратегов, оставшихся в тылу на вершинах холмов, лучшими тарийскими доспехами Мастеров Оружейников Силы. Этим доспехам не страшна случайная стрела, хотя любой из его Мастеров Меча разрубит стрелу на подлете почти незаметным для глаза движением. Но боевых Мастеров слишком мало, чтобы их не беречь с особой скрупулезностью.

В рощице, где пряталась засада, битва уже была отыграна. Хотя арайцы вдвое превосходили числом засевших там воинов Тарии, элитные мечники Би Досаха, усиленные Мастерами Кодонака, зарубили имперцев, не покидая рощу. «Отрезали хвост Арайской Кобре», – как выразился Би Досах, когда им доложили о победе.

Атака под холмом захлебнулась. Тарийцы вогнутым полукругом оттесняли арайцев к югу и одновременно брали в тиски. Конница императора провела еще несколько неудачных атак, но была оттеснена кавалерией Тарии.

Арайцы отступали, но Кодонак чувствовал в этом отступлении какую-то фальшь – слишком все гладко шло. Он передал приказ мечникам не преследовать арайцев, а перегруппироваться, занять позиции за щитами и вывести вперед пикинеров, передвинув, таким образом, линию защиты ближе к югу.

Арайцы бьются будто бы вполсилы. Они не попытались провести контратаку и упустили с десяток подходящих моментов, которые были очевидны не только для Кодонака. Би Досах, судя по выражению его лица, тоже заметил подозрительную апатичность императорских войск. Хатин думал, что он тоже отступал бы так, если бы за его спиной стояло тысяч двадцать резерва элитных бойцов, готовых кинуться в бой со свежими силами. И словно в ответ на его мысли, арайцы в дальнем конце поля битвы на самом пределе видимости стали расступаться, давая кому-то из своего тыла дорогу. Кодонак увидел белесое движущееся море. Он выхватил подзорную трубу и попытался рассмотреть нового противника. Что это?

Из-за дальнего холма в проем между солдатами арайцев хлынул поток тысяч монстров. Бегущие быстрее лошадей, размером со взрослого льва, лишенные шерсти существа, с топорщащимися над головой воротниками – эффы… Да, это могли быть только они! Хокой-То все-таки вывел породу для сражений?! Неужто сбылись самые невероятные опасения?! И ЭТО тоже проморгал Совет?!

Твари приближались быстро, слишком быстро. Они пробегали мимо скрывшихся за щитами отрядов неодаренных мечников, с правого и левого флангов, которые подошли ближе всех к имперцам, и, перепрыгивая через щетину копий, бросались в ряды защитников. Эффы рассеялись по всему полю, они бежали по пять – семь вместе, не останавливались и нападали не на всех, а убивали как бы мимоходом стоящих на пути. Кажется, что они выискивают кого-то в строю, раздирая людей то тут, то там и вновь продолжая бег. Кодонак похолодел, когда понял, кого они выискивают. Они убивали Одаренных! Его Мастеров! Специально находили и убивали их…

Тем временем отступающие до этого арайцы перешли в стремительную контратаку и сцепились с силами тарийцев с удвоенным рвением. Одаренные гибли один за другим, а простые воины отбивались тем временем от арайцев.

Он заметил в строю под холмом Мастера Валиса, которому зверь просто откусил голову.

Он видел, как его лучники нашпиговали стрелами бегущих к ним тварей, а те, не замечая торчащих из тела оперений (стрелы из этих особых луков входили глубоко), все равно прорвались в гущу бойцов Маштиме и рвали незаменимых Одаренных его Золотого Корпуса, имеющих редкие способности к стрельбе… Кодонак бессильно скрежетал зубами, а эффы в это время на его глазах настигли ловкого Мастера Кайта, силача – Мастера Хавла, непревзойденную в фехтовании рапирой Мастера Исину…

Он видел, как Алей Тан, один из лучших Мастеров Меча, рубанул по шее это создание, а несколько копий, направленных солдатами Би Досаха, вонзились твари в спину, но эфф еще жил и полз упрямо к Тану; Хатин увидел, как два других зверя набросились на Алея сразу с двух сторон и, несмотря на летающий в его руках со скоростью почти незаметной для человеческого глаза меч, несмотря на подмогу стоявших вокруг него солдат, разивших чудовищ копьями и мечами, разодрали ему горло и живот.

Возможно ли их убить?

Вокруг умирали его Мастера… Лучшие из лучших… Его Золотой Корпус…

Несколько эффов неслись прямо к нему. Кодонак отстегнул пояс, рывком разорвал на себе кам, так что пуговицы разлетелись в разные стороны, и сбросил его, давая свободу движениям; он быстро обмотал вокруг шеи косу и, закусив ее конец, занял выжидающую позицию с обнаженным мечом в руке. Сила струилась по его жилам жидким огнем, таким горячим, как никогда раньше. Он отбросил все заслоны и убрал всякий контроль, он отдался песне своего меча, которая вдруг зазвучала неистово громко и сильно. Сейчас не до красивых выпадов и приемов, сейчас он должен просто убивать… если получится…

Краем глаза он увидел, как Сиан-Сит Би Досах готовится встретить монстров плечом к плечу с ним: спокойный, решительный, оценивает ситуацию быстрыми хваткими глазами. «Не нужно! Они пришли за мной!» – пронеслось в голове у Хатина, но сказать он ничего не успел.

Голова первого эффа, который уже через пару мгновений оказался перед ним, была на уровне его груди. Кодонак, поднырнув под тварь, всадил клинок сзади в основание ее черепа. Его меч практически отрезал чудовищу голову… Хатин отскочил от скребущих землю огромных когтей и встретился с другим зверем.

Би Досах орудовал тяжелым мечом с мастерством похвальным для неодаренного, но почти не причинял эффам вреда; если бы они не были заняты Кодонаком, то уже разодрали бы его.

Хатин погрузил клинок в тело второго зверя, но тот повалил его, врезался огромными как кинжалы зубами в плечо, порвал связки и раздробил кость, его левая рука была полностью оторвана от тела вместе с ключицей, он почувствовал, как ломаются ребра под лапой твари. Если бы Сила сейчас не струилась в нем огненным потоком, он потерял бы сознание от болевого шока, а скорее – просто умер бы. А если бы он не закусил собственную косу, то раздробил бы себе зубы, скрежеща ими от нестерпимой боли. Отвратительная морда твари оказалась прямо перед ним, зловонное дыхание заполнило все вокруг. Эфф раскрыл пасть, чтобы впиться ему в горло.

Все… отыграл…

Глава 16

Персты света

Идай Маизан

Ночная тьма медленно отступала, и робкий утренний свет разбавил ее туманной дымкой. Десять мужей, одетых в золотую парчу, увенчанных Коронами Мудрости, с завитыми бородами и нанесенными на руки и лбы символами, готовились приветствовать рассвет. Мудрецы вышли на широкую лоджию, обратили взоры к востоку и начали свою песнь, что встречала восход солнца в Чатане уже много столетий подряд.

Тягучий и мелодичный древнеарайский язык ласкал слух. Первые лучи солнца наполняли светом и теплом улицы Чатана, оживляли блеском золота купола Обители, отсвечивались в рубиновых глазах мозаичной кобры на стенах. Песнь Мудрецов подхватили служители, и она полилась полноводной рекою по площади, между домами, отгоняя тьму и зло.

– Да благословит Создатель новый день! – произнес Хатар Ташив, когда солнце взошло и песнь утра прервалась. Мудрецы поклонились великому светилу и покинули лоджию.

Из своих жилищ стали выходить жители Чатана, засуетились рабы и слуги на улицах города, открылись первые лавки, зацокали лошадиные копыта по мостовой.

Сегодня собрались все десять Мудрецов – все Персты обеих Рук. Такое случается не часто. Их так мало, а дел у Ары – так много… Особенно сейчас, когда началась война. Конечно, Мудрецы – дети мира, а не войны, для них бесчестье – ввязываться в кровопролитную битву. Ведь битва есть порождение хаоса, а мудрость порождает порядок. Но если Хранители Кобры перестанут поддерживать своими советами правителя, то империя падет в бездну безумия.

Хатар Ташив – Правый Указующий, прошествовал впереди всех к Залу Мудрецов. За ним в строгом порядке шли все десять Перстов: Левый Указующий, Правый Поддерживающий, Левый Поддерживающий, Правый, затем Левый Персты Порядка, Правый и Левый Персты Исцеления, и только после них Правый Младший брат – он, Идай Маизан, последним был Левый Младший.

Мудрец Идай Маизан, чье положение среди Перстов Света соответствовало мизинцу на правой руке, был почти самым меньшим из них. И это при том, что он имеет в себе огонь Создателя. Младшим он оставался слишком долго. Впрочем, влияние и самого главного из Мудрецов в Аре незначительно: не так, как в Тарии, где такие, как он, правят всем.

Но придет время – и все изменится: младший станет старшим, и не только над Мудрецами. И время это близко. Больше десяти лет Идай жил одной этой мыслью, каждое утро, начиная рассветную песнь, он ожидал своего часа. Сколько же раз с тех пор всходило солнце?..

Время у Идая было. Он еще молод для того, кого в Аре называют Долгожителями, а в Тарии – Одаренными. Его борода еще черна, мысли свежи, а в жилах течет огонь. Он создан для великих дел.

Мудрецы занимали свои места, и Младшие братья ожидали, пока рассядутся старшие. Идай Маизан взглянул на сморщенное от старости, обрамленное серебряной бородой лицо Правого Поддерживающего Кай-Лаха. Лишь один он, кроме самого Идая, знал, как близок день их славы. Хотя Кай-Лах и сделал то, что сделал, по другим причинам, не тем, что руководили Идаем.

Кобра Ары заботила Кай-Лаха больше собственной жизни или смерти, он всецело был предан императору. Но ему оставалось недолго, и если бы Идай доживал свои последние дни, он, возможно, тоже размышлял бы подобным образом. Хотя они с Кай-Лахом родились с разницей в один год, седовласый мудрец уже прожил свою жизнь, а жизнь Маизана только начиналась. И теперь, когда исполнено обещание, Маизан чувствовал, что он проживет еще не два раза по столько же, как прочие Долгожители, а много, много сотен лет. Его тело стало другим, никто не заметил этого, но Идай знал. Его сердце, его кожа, его мышцы теперь словно из закаленной стали, готовой служить тысячелетиями. А с каждым днем он становился сильнее. Огонь Создателя в нем тоже разгорается все ярче с каждым днем, а то, что в Тарии называют оттоками, забылось для него, как детские страхи.

Он уже не Младший брат, хотя никто из Мудрецов, даже Кай-Лах, об этом не догадывается. Он уже не просто Перст на руке, какой бы то ни было, он – целый кулак. И для этого стоило терпеть десять лет, стоит потерпеть и еще немного, совсем немного. Дать время тому, что должно произойти, и войти в полную силу.

Он – Идай Маизан – выше того, что делается здесь и за пределами стен Обители, того, что происходит сейчас по эту и по ту сторону Сиодар, того, что тревожит сердца арайцев или тарийцев, императора или Мудрецов.

Старшие Мудрецы воссели, и он теперь мог также занять свое место. За ним последует Левый Младший брат – Кано-Бод, тоже седовласый и покрытый морщинами; он уже едва передвигается, очень скоро его место освободится.

Сейчас просители со всей Ары придут сюда предстать перед судом мудрости. Дела их ничтожны и скучны, все они думают только о своей выгоде; люди никогда не изменятся, они такие же, какими были тысячу лет назад, и останутся такими же через тысячу лет. Им нужны Мудрецы не для справедливого суда, хотя так это называется. Никто не обращается в Обитель, если не уверен в том, что чаша весов именно его правоты перевесит.

Зачем приходят они? Чтобы получить исцеление от двух Исцеляющих Перстов – оба наделены Силой. Но за исцеление нужно заплатить полновесным золотом. Здоровье можно купить, но долгой жизни не купишь – все, что отмерено простым людям, пусть даже высокородным, – восемьдесят – сто лет, а чаще и того меньше. Но он Долгожитель, а теперь – Долгожитель из Долгожителей.

Есть те, кто не может поделить наследство; те, кто желает услышать толкование сна; те, кто приходит, потому что завидуют другим, и думают, что уничтожат противника, рассказав о его грехах Перстам Света.

И конечно же дела заводчиков эффов они, Мудрецы, должны решать, как повелось издавна. Тот человек, привезший в Обитель эффа без ошейника… Куголь Аб, смотритель у Оргона. Рассказанное им о бежавшем рабе, о к’Хаиль Фенэ, о том, как вел себя все это время зверь, было очень любопытно. Хатар Ташив распознал, что на эффа воздействовали Силой, да и Маизан почувствовал это.

Наверняка случай как-то связан с его собственным делом. И надо бы обсудить его… Увы, за последний месяц у Идая не было возможности встретиться хотя бы с кем-нибудь из союзников и поговорить. Кай-Лах взволнован и испуган. А император желает получить объяснения… Хатар Ташив тоже что-то подозревает, иначе зачем он оставил этого человека в городе? Почему не отправил на казнь? Зачем держит здесь его эффа?

Указующий Перст не любит перемен, уже почти двести лет он поет рассветную песнь, принимает просителей и судит их ничтожные дела, дает ошейники для новых щенков и принимает ошейники умерших от старости или от чего-то другого эффов. И менять свой образ жизни Мудрец Ташив не желает. Как солнце, что всходит и заходит, как луна, что растет и убывает, как скала, что стоит веками и не двигается, – так и Хатар Ташив постоянен в том, что думает и что делает.

И выбор Идая он не одобрит и не поймет. Идай Маизан другой – он ветер, а не камень, а ветру нужна свобода. Слава Создателю, что есть те, кто думает так же. И они будут править этим миром. Пришло время перемен, время для него, для Идая.

Когда двадцать лет назад к Идаю пришел один из старших Перстов Света Кай-Лах и поведал ему о мечте императора вывести новую породу эффов, Маизан и не думал, что все обернется так. Он согласился участвовать в деле, и этот путь привел его к славе, власти и долголетию. Кай-Лах и сам император стали лишь ступеньками для него.

Указующий, Мудрец Ташив, когда император Хокой-То обратился к нему лично, не только отказал ему в помощи, но и грозил, что будет мешать осуществлению его планов, так как предки его, создавшие эффов, предостерегали против такого их использования.

Среди тех, кто считался в Аре создателями эффов, были и предки Маизана, он унаследовал тот же Дар, что и Ташив: чувствовать эффов, приказывать им, лечить их; но думал он по-другому.

После, несмотря на запрет Указующего, они с Кай-Лахом втайне работали, изучая записи древних Мудрецов. Это они отыскали чертежи Доа-Джота, и камень для связывания среди сокровищ Обители тоже нашли они. Тогда еще Маизан не знал, что Доа-Джот – ключ к осуществлению его самых смелых мечтаний. Тогда он лишь хотел угодить императору. Да, им удалось сделать кое-что и для Хокой-То… не совсем то, чего он желал. Зато те, с кем Идай заключил союз, остались довольны. Вышло так, что Маизан искал медь, а нашел золото и алмазы.

Десять лет назад Идай Маизан сделал Доа-Джот. Точно такой же, как на чертежах, выполненный Силой Дара. В основе его – алый камень, камень для связывания. Вернее, не сам Маизан сделал инструмент, он лишь проверил достоверность исполнения. Да и найти того, кто выполнит работу, ему помогли, но ни Кай-Лах, ни император не знали об этом. То, что делал он дальше, было частью великого плана, который до сих пор осуществляется, а когда осуществится – Идай станет одним из величайших людей – правителей мира. Еще немного… совсем немного.

С помощью Доа-Джота удалось связать эффов с императором, и он получил ту власть над ними, какую хотел. Идай Маизан и Хатар Ташив, как и их предки, могли управлять эффами при помощи Дара и без Доа-Джота. Но еще в древности Мудрецы столкнулись с тем, что эффов трудно направить к нужной цели. Для них все люди делятся лишь на тех, кто управляет ими, тех, кто связан с ними или с кровью Древних, тех, кто имеет Дар и просто людей. Ошейник и Права позволяют эффу отделять одного человека от другого, но в битве нет Прав на каждого вражеского воина, а если приказать эффам убивать, то они не отличат чужих от своих.

Зато эффы, как никто, отличат Одаренного от неодаренного, они найдут даже ребенка с Даром, в котором Сила еще не проявила себя. Отыщут наделенного Силой в толпе и убьют, пусть даже множество людей станут на пути.

Доа-Джот вернул псов Древних к их истокам, к тому, для чего они были созданы, что делали от начала, чего так боялись другие Мудрецы и против чего предостерегали. Но Идаю бояться нечего – особый огонь Создателя в нем дает ему власть над этими тварями. А кроме того, он связан с Силой, которая эффу не по зубам, и зверь покорится ему.

Император хотел получить преимущество над обычными воинами противника, а получил оружие против самого опасного своего врага – Мастеров Силы Тарии. Уничтожив Одаренных, можно поставить на колени всю северную державу. Но если Хокой-То и желал этого, то Идай Маизан и союзники его не планировали дело доводить до конца.

Идай может быть спокоен. Теперь, когда исполнено обещание, ему уже не страшен гнев ни императора, ни Указующего Перста. Если все, что он делал, раскроется, то ему придется уходить в Тарию, но запущенный им маховик уже не остановишь. Его план – словно эфф, посланный за беглым рабом: он не повернет назад, пока не добудет голову.

Но пока Идай Маизан здесь, он может следить за развитием тех событий, о каких не ведают его союзники. Старый Кай-Лах же вовсе потерял нить происходящего. Его мучают страх и сомнения. Он боится, так как Хатар Ташив очень скоро узнает о том, что было сделано, а когда узнает, то гнев его испепелит Кай-Лаха, а ведь старик верит, что Указующий может сделать это одним своим взглядом – ведь в нем огонь Создателя; старику невдомек, что Дар Ташива – в другом.

Тысячи выведенных за десять лет императором эффов не утаишь. И так большое счастье, что Хатар Ташив не узнал о них за эти годы. Император тоже побаивался его, поэтому делал все в большой тайне – разводил эффов, подвластных ему без ошейников, на одиноком острове Коготь в Горном море.

Да, Кай-Лах угодил императору, но Указующего предал. Он нашел чертежи и записи о Доа-Джоте, но как Идаю удалось его восстановить – не понимает до сих пор. Впрочем обычные люди, не имеющие огня Создателя внутри, не часто задаются вопросом, как именно Долгожители делают то или иное, им не под силу понять, что возможно для них, а что нет, что трудно, а что так же легко, как хождение или речь.

Кай-Лах все чаще задается вопросом, где сейчас Доа-Джот. Он даже не подозревает об истинном назначении инструмента. А если бы подозревал, то пришел бы в ужас. Но Доа-Джот не принадлежит ни Идаю Маизану, ни Мудрецам Чатана, ни императору, ни Аре и ни Тарии. И сейчас он в руках знающих, что делать. Маизан увидел исполнение обещанного, поэтому доверяет своим союзникам. Настоящее назначение Доа-Джота требовало от Идая решительных действий, чуть больше года назад он забрал у императора то, что сам же и дал ему. Но у Хокой-То и так уже было больше, чем достаточно связанных с ним эффов…

Просителей сегодня немного. Половину из пришедших в Обитель, как всегда, отсеял Секретарь Мудрецов Аладижо. Этот хитрый и пронырливый человек знает свою службу. Зачем беспокоить Хранителей Кобры по пустякам? Зачем выслушивать просьбу об исцелении или о совете от тех, кому все равно нечем заплатить? Аладижо приводил в Зал Мудрецов только тех, чье дело действительно было важным.

Сегодня появились двое к’Хаэлей, молящих об исцелении. Цена была полностью уплачена, и Исцеляющий Левый за несколько минут поднял на ноги внесенную на носилках и умирающую от неизвестной болезни взрослую дочь первого просителя. Второй же к’Хаэль был избавлен от незначительной, почти незаметной хромоты. Сон-Тай – богатый рабовладелец из Южной провинции: настолько богатый, что обращался к ним по любому поводу не реже одного раза в полгода. Его лицо Мудрецы знали хорошо. Он как обычно раскланивался до земли, благословляя Персты Света и моля Создателя продлить годы их жизни. «Создатель услышал тебя», – усмехнулся про себя Идай, удовлетворенно размышляя нам тем, что годы его жизни умножились стократно.

Оба к’Хаэля были стары и седовласы, почтенный возраст избавил их от необходимости стоять сейчас во главе своих воинов на границе Тарии и Доржены. А призыв императора избавил Мудрецов от бесконечной череды просителей – большинство были на войне.

Просьбы иссякли, как вода, пролитая на песок. Но Мудрецы не спешили расходиться. Хатар Ташив желал обсудить дело старшего смотрителя Куголя Аба.

Вспомнив о нем, Идай Маизан еще раз пожалел, что не успел рассказать об этом деле союзникам. Впрочем, он считал дело любопытным – не более. Что такое один эфф без ошейника по сравнению с тысячами эффов императора? Но этот эфф вел себя необычно; если бы он был одним из тех, что родились на острове Коготь, то не стал бы спокойно взирать на Долгожителей в Совете. Да, он не тронул бы Ташива и, конечно, Маизана, но Исцеляющих спасти вряд ли удалось бы, и клетка не удержала бы зверя.

Эфф же, к которому не применялся Доа-Джот и на которого не надет ошейник, не тронет лишь имеющих в себе Дар, подобный Дару Маизана.

В записях древних Мудрецов было сказано, что когда-то те, кто считался в Аре создателями эффов, могли повелеть им не трогать других Одаренных, и они слушались, будучи даже без ошейника. Теперь и Идай Маизан мог это, но только теперь, после исполнения обещания и не из-за огня Создателя в нем.

Эфф Куголя Аба – Угал, вел себя так, словно повеление ему отдал имеющий такую же власть, как Маизан. Может быть, кто-то из союзников сделал это?

– Я долго размышлял над делом старшего смотрителя эффов к’Хаэля Оргона, – сказал Глава Хатар Ташив, – Куголь Аб поведал нам необычную историю. Я встречался с ним не раз после этого, как и многие из вас, и смотритель рассказал о подробностях дела. Вначале я думал, что произошедшее – лишь совпадение. У беглого раба мог открыться Дар, подобный моему или скорее – подобный Дару Мудрецов древности – создателей эффов. – Да. Ташив думал о том же, что и он, Идай. – Случалось, что среди рабов появлялись Долгожители, хотя и очень редко. Я мог бы остановиться на таком объяснении, если бы не узнал, что к’Хаиль Фенэ делала весь последний год. Она действительно распродала почти все земли и часть рабов. Во время бегства раба от к’Хаэля Оргона она находилась в Буроне, что расположен очень близко от его владений. Она действительно приняла в свой караван беглого. Но это тоже могло быть лишь совпадением, если бы она осталась в Аре, как путешествующая с ней к’Хаиль Кох-То. Я узнал, что к’Хаиль Фенэ на тарийской границе дала свободу всем идущим с нею своим рабам и прошла через врата, которые были закрыты для других арайцев. И беглый раб ушел вместе с нею. В этом доказательства ее вины. И другого объяснения я не вижу. Куголь Аб оказался прав. Увы, дочь великого человека, отдавшего жизнь за Кобру Ары, оказалась малодушной предательницей. Она отдала в руки врага то, что веками принадлежало только Аре – знание об эффах.

«Она поступила так, – думал Идай. – Только зачем?»

– Но волнует меня другое. – Ташив замолчал.

– Что же, Указующий? – спросил Кай-Лах; он слишком волнуется и может выдать их…

– К’Хаиль Фенэ – не из Долгожителей. И нет таковых в ее окружении. А без того, кто имеет огонь Создателя, не осуществишь замысла. – Хатар Ташив говорил как человек, который уже сделал выводы. А Идай догадывался какие. – Кроме того, как можно осуществить этот план, не имея знаний? Кто-то из Обители Мудрецов замешан… Как ни горько мне говорить такие слова.

– О Мудрец Ташив! Неужели ты подозреваешь одного из Перстов? – воскликнул Адав – Левый Указующий, не Долгожитель. – Мы жизни свои посвятили служению Кобре Ары!

Хатар Ташив молчал. Он поднял голову и погладил задумчиво седую бороду, что ниспадала до самых щиколоток, когда он стоял, а сейчас лежала у него на коленях.

– Тогда как же ты, Мудрец Адав, объяснишь мне, – наконец сказал Глава, – откуда у императора четыре тысячи эффов?

Мудрецы ахнули в один голос:

– Не может такого быть! Тех ошейников, что мы выдали за десять лет всем заводчикам, не наберется и тысячи! – вскричал Адав и замахал руками, словно отгоняя от себя саму мысль о подобном.

– Я не говорил, – спокойно ответил Хатар Ташив, – что эффы императора – в ошейниках.

Еще раз удивленный возглас пронесся по Залу Мудрецов.

– Разве не видите вы связи? – продолжал Мудрец Ташив. – Я, несмотря на свой Дар, не мог бы сделать этого, мне под силу повелевать эффом без ошейника, но дать власть над ними другому… Кто же тогда? Кто обладает подобными знаниями и силой? И кто предал нас?

Воцарилась тишина. Идай Маизан понимал, что первый подозреваемый конечно же он, из-за того, какой огонь Создателя в нем, но паниковать и спешить не стоит. В Обители есть люди, преданные ему, и он всегда успеет уйти либо к императору, либо в Тарию.

– Речь о разных вещах, Хатар Ташив! – не выдержал Кай-Лах. – Ты спутал одно с другим, Указующий! Того, кто помог императору, разве можно приравнивать к тому, кто помогал Тарии?

Остальные Мудрецы одобрили слова старца, но не Указующий Ташив:

– Мудрецы древности предупреждали нас, их потомков, чтобы эффы оставались в ошейниках. Они создали ошейники, Жезлы повелений и Права. Или ты думаешь, Кай-Лах, что создатели эффов не знали, что делали? А мы знаем лучше?

– Не думаю так, Указующий, – смиренно склонился Кай-Лах. – Но разве стал бы тот, кто помог императору создать армию эффов против Тарии, затем предавать его и помогать Тарии?

– Я вижу лишь то, что вижу! Все ответы есть лишь у Создателя! – Ташив сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой, он был сейчас воплощением Указующего Перста. – Я вижу эффа Угала без ошейника и знаю, что император переправляет сейчас или уже переправил на дорженскую границу тысячи зверей, тоже без ошейников. Кто ведает, может, помогая императору и тем самым толкая его на путь нарушения запрета Мудрецов древности, этот не известный нам человек готовит падение Ары? Не повернут ли звери против имперских войск, подчинившись тарийским колдунам?

Кай-Лах замолчал, хватая ртом воздух, он был поражен, такая мысль не приходила ему в голову, да и Идай Маизан об этом не думал. Могло ли такое случиться? Кто знает…

Но какое ему теперь дело до императора и до того, кто победит в этой войне – Тария или Ара? Война должна была начаться, но чем она закончится – не так важно.

– Я не могу сейчас назвать имя виновного – ибо не знаю. Пусть проклято будет его имя! И да покарает его Создатель! – сказал Ташив после некоторого молчания. – Я отправляюсь к императору! – Послышался удивленный шепот, а Ташив продолжил: – Дело сделано. И я уже не в силах предотвратить беды. Император поступил неразумно, поддавшись соблазну. Но оставить его мне, Хранителю Кобры, в этот трудный час было бы еще более неразумно. Если мне не удастся спасти его войско, то, может быть, удастся спасти его жизнь. Мудрец Адав! – Указующий повернулся к схватившемуся обеими руками за свою белую бороду так, словно ее хотели у него отнять, Адаву. – Теперь ты указываешь путь мудрости, пока я не вернусь! Узнай имя предавшего нас, и если будет на то воля Создателя, его голова на шесте встретит рассвет при моем возвращении!

Левый Указующий склонил голову в Короне Мудрости. Адав рьяно брался за выполнение любого повеления, но особым умом не обладал. Он будет копать, как голодный вепрь под дубом, но вряд ли выйдет на Маизана. Можно не беспокоиться.

Когда закончилось обычное утреннее бдение Мудрецов и Хранители Кобры стали расходиться по своим покоям, Идая, идущего по извилистым коридорам Обители, нагнал запыхавшийся от быстрой ходьбы Кай-Лах.

Руки старика, сморщенные, покрытые коричневыми пятнами, дрожали мелкой дрожью, его дыхание вырывалось из груди со свистом, выцветшие глаза смотрели с покрытого глубокими морщинами лица, плечи его были согнуты, и он глядел на Идая Маизана снизу вверх, хотя когда-то был выше его. Как же непривлекательна старость, как же отвратителен ее лик… хуже лишь лицо смерти. Маизан не сожалел о том, что сделал, – смерть обойдет его стороной.

– Куда же пропал Доа-Джот? – спросил старик скрипучим хриплым голосом. – Уже год никто не может найти его. Может, правда то, что говорит Указующий? Может, это тарийские колдуны похитили инструмент?

– Успокойся, Кай-Лах! – сказал Идай. – Доа-Джот уже сделал свое дело. И даже если он у тарийцев, он не поможет им.

В его словах была правда. Доа-Джот с той стороны, с какой знал его свойства Кай-Лах, смог бы изменить поведение одного эффа, если проткнуть кожу зверя иглой, но четырех тысяч зверей в одночасье одним инструментом не коснешься. Он продолжил вслух, оглядываясь по сторонам – не слышит ли их кто-нибудь:

– Императору на то, чтобы осуществить задуманное, даже с эффами, способными к размножению, и Доа-Джотом потребовалось десять лет, а что смогут тарийцы за год?

Старик кряхтел и теребил свою жидкую бородку.

– Недоброе что-то чует мое сердце… Беда постигнет Кобру Ары… Беда… Тарийские колдуны обманули и меня и императора… Как мог я быть так глуп… Нужно признаться во всем Указующему… Пока не поздно… Может, я огонь свой спасу, если не жизнь…

Старик выжил из ума.

– Доа-Джот… Как же его не сохранили… Другой такой связывающий камень нам не найти, даже если бы ты мог сделать еще один инструмент…

Да, такой камень единственный. Если бы только знал Кай-Лах, как боялся Идай больше не увидеть камня, когда его отдали Мастеру для того, чтобы сделать Доа-Джот, тогда, десять лет назад. Если бы Кай-Лах знал, на что готов был пойти Идай, чтобы забрать Доа-Джот у императора! Союзники помогли ему оба раза – и десять лет и год назад. Девять долгих лет они готовились. Они – вот кто настоящие Мудрецы! Девять лет – и ни одной ошибки, все сделано, как задумано! Обещание исполнено!

– Послушай, Кай-Лах, своим признанием ты уже ничего не изменишь. Не думаю, что Хатар Ташив прав – если бы тарийские колдуны все это задумали, то мы с тобой наверняка знали бы об этом. Но – это мы нашли камень, чертежи, создали Доа-Джот, связали императора и зверей. Мы действовали во имя Арайской Кобры! И нынче исполняется план императора во славу Ары! Радуйся, Кай-Лах! Когда Указующий вернется из своего похода, он воздаст тебе почести и склонится перед тобой за то, что ты сделал для императора.

Маизан с презрением посмотрел на сморщенного, дрожащего, ничтожного старика. Правы были Древние, что не считались с этими людьми, лишенными огня Создателя. Они лишь грязь, что размывается весенней водой, они словно листья, что опадают и сгнивают каждый сезон, а он – как дерево: стоит, то покрываясь листьями, то сбрасывая их. Он видел, как этот старик был сильным и крепким мужем, как поседели его волосы, как выцвели его глаза, как сморщились его руки и утратили силу его мускулы. Зачем он до сих пор топчет эту землю своими слабыми ногами?

Идай Маизан содрогнулся, когда подумал, что и он мог бы быть таким же, если бы не огонь Создателя в нем… А если бы не исполнилось обещание, то смерть забрала бы его немногим позже: еще двести лет – и холодная темная могила приняла бы его тело, пусть не иссохшим и сморщенным, а молодым на вид, но все же приняла бы. Он невольно дотронулся до места у сердца, куда вошла игла Доа-Джота, связав его с Силой, что отгоняла старость и смерть. Обещание исполнено.

Глава 17

Кто такие Древние?

Вирд

После нападения в Тарийском лесу покоя и мира в караване Фенэ уже не было. Стражи границы, проводя разведку окрестностей Южного тракта по пути следования, не раз натыкались на покинутые стоянки, где находили следы ночевки множества вооруженных людей. Следопыты, каким-то непостижимым для Вирда образом, читали отпечатки на стоптанной земле и помятой траве, словно видели наяву оставивших эти следы людей и лошадей. Для Вирда то, что они делали, было таким же чудом, как проявление Дара у самого Вирда для них. И он не переставал восхищаться умением стражей-разведчиков.

Напавшие тогда на караван были, по утверждению командира Алота, лишь отставшим от основных сил отрядом. А повсюду вокруг рыскали другие, более многочисленные, более опасные, от которых уже не отбиться. И это волновало командира. Он отослал двоих своих людей на границу, чтобы рассказать о нападении и следах присутствия значительных вражеских сил в Тарийском лесу. К’Хаиль Фенэ рассвирепела, узнав об этом, – боялась остаться без охраны, хоть и не утверждала уже, что воины были посланы императором именно за ней. И так, один человек был убит, пятеро имели ранения, отпускать еще двоих ей очень уж не хотелось. Алот же считал своим долгом предупредить Командующего Седдика, а отправлять кого-то в одиночку очень опасно, – двое хотя бы могут по очереди стоять на посту ночью и прикрывать друг другу спины.

С другой стороны, в стане Фенэ добавилось бойцов. Ого со всей серьезностью натаскивали стражи границы в умении обращаться с мечом. Он схватывал все скоро, будучи от природы ловким и сильным, а кутийская кровь, почти как Дар, помогала ему осваивать науку. И некоторые молодые рабы… бывшие рабы, последовали его примеру, учась вместе с ним владению оружием. Но главным пополнением рядов защитников все же считали Вирда. Ему отдали меч погибшего Дилоса, и он носил его на поясе, практически не снимая. Пока меч был в ножнах, Вирд не слышал его песни, а обнаженный клинок он теперь в силах был заставить замолчать – холодная сталь, в бою становившаяся в его руке живой и огненно-страстной, безропотно повиновалась ему.

Теперь Вирда никто не звал учеником Музыканта, стражи границы именовали его в глаза и между собой не иначе как Мастер Смерти, бывшие рабы-арайцы обращались к нему «к’Хаэль Долгожитель», что раздражало. Фенэ вообще старалась не говорить с ним и посматривала с опаской в его сторону. Только Гани Наэль и Ого до сих пор называли его просто Вирдом. Впрочем, Ого – тот частенько оговаривался и по старой привычке у него проскальзывало: «Рохо». Вирд не обижался: Рохо – и то лучше, чем к’Хаэль Долгожитель. А имя Мастера он еще не заслужил.

Алот рвался обратно на границу. В свете произошедших событий охрану каравана Фенэ он не считал такой уж важной задачей. Он поговаривал о том, чтобы довести их до Шеалсона – небольшого городка около Южного тракта, где кончается Тарийский лес, и повернуть назад. В городе этом будет безопасно, и Фенэ сможет нанять дополнительную охрану. Но к’Хаиль напомнила ему об уговоре с Седдиком и о том, что обещала дать бумагу для своего смотрителя эффов, чтобы тот позволил захватить его и зверей на арайской заставе только тогда, когда она окажется в Городе Семи Огней. Командир Алот ругался на чем свет стоит, пока Фенэ не слышала, упоминая эффов, смаргов, предков к’Хаиль, императора и какого-то Древнего, который непременно должен был его разодрать (это ругательство Вирд уже слышал в устах Галды), топал ногами, плевался, один раз даже швырнул с досады свою деревянную миску вместе с кашей об дерево, но в конце концов смирился.

Поскорее добраться до Города Семи Огней Вирду хотелось почти так же, как и Фенэ. Столько событий в его жизни требовали объяснений от мудрых и знающих людей, от тех, кто испытал подобное ему!

Что ему делать со своим Даром? Как использовать данную ему Силу? Он может теперь заставить замолчать меч, но как заставить молчать свою совесть? На нем кровь… пусть врагов, но все же людей…

Как же он нуждается в совете и обучении, чтобы кто-то рассказал, показал, ободрил… Он запутался… потерялся, не понимает, что происходит с ним. Хотя всякий раз, задумываясь над этим, он вспоминал слова Дилоса, сказанные тогда, у костра: «…для Одаренного действовать Силой – что нос почесать». Действительно, когда Дар разворачивался, Вирд знал, что и как нужно делать, хотя никто и никогда его этому не учил, были ли то музыка, исцеление или… убийство.

Вирд стал чаще обращаться к Силе, он мог сам теперь заставить ее развернуться, ответить ему. Сила струилась по его жилам. Когда он подносил к губам флейту, казалось, что клубок внутри играет сполохами, а затем золотые нити струятся по телу, вырываются наружу и рисуют узор – картины не известных ему мест, городов, портреты незнакомых людей, которые он видел и с закрытыми глазами. Когда обнажал меч – алые огненные струи пульсировали в нем, передавая песню и ощущения стали. Когда исцелял, то с пальцев срывались теплые голубые потоки, и боль исцеляемого становилась его собственной болью, Дар восстанавливал, воссоздавал утраченное и разрушенное в теле.

Придя окончательно в себя после нападения в Тарийском лесу, Вирд попробовал исцелить тех, кто был легко ранен тогда в бою, – и у него получилось. Вначале Харт, с удивлением и восторженными ругательствами, вновь смог сжимать и разжимать поврежденную левую кисть. Затем сбежались все остальные, имевшие какие-либо раны, и Вирд залатал ногу Битаса, срастил переломленный палец на правой руке у Дага, снял боль в плече Чифны, восстановил зрение правого глаза у Кипэла. Сам Вирд был так счастлив, словно это его избавили от ноющей боли и неудобства, исцелили. Может, так оно и есть – после убийства стольких людей дарить восстановление и жизнь и видеть радость на лицах было для него прохладной водой в жаркий день.

Ничто конечно же не дается даром. Использование Силы приводило к тому, что Гани Наэль называл оттоками. Иногда тошнота, боль, головокружение. А слабость он чувствовал после любого действия Дара, так же как и голод. Вскоре он понял, что можно не поддаваться этому, можно оттоки совсем не замечать, понял, что если не давать Дару сворачиваться резко, а делать это спокойно и медленно, словно наматывая нити на клубок, то слабость почти незаметна. То же самое и с голодом. Вирд провел много лет в рабстве, где наедаться до отвала никто ему не позволял, наоборот, постоянное чувство легкого голода было привычно для него так же, как дыхание. Он просто отодвигал его на задний план, чтобы не мешало думать. Мастер Наэль всегда удивлялся, что Вирд не набрасывается на еду после оттока Силы, и утверждал, что так поступают все Одаренные, еще не закончившие Академию Силы, а уж о тех, в ком Дар развернулся недавно, и говорить нечего: от них нужно было, по мнению Наэля, просто прятать все съестное.

Так пролетали дни, наполненные суетой, новыми открытиями, новыми пейзажами, представавшими перед взором Вирда за каждым поворотом; новыми возможностями и новыми беспокойными мыслями. Впрочем, беспокойство достигало апогея не при свете дня, а когда лагерь укладывался спать, когда Вирд оставался наедине со своей виной, своими страхами и снами…

Он размышлял о Даре, об оттоках, о следопытах и нападении, о пролитой крови и спасенных жизнях, лежа возле костра на мягком ельнике и укрывшись одеялом. Над ним сияли звезды. Вот крупными светящимися точками вырисовывается созвездие Охотника. Вот по разлитой сияющим потоком небесной реке проплывает Лодка, вон созвездие Меча… Когда-то старый Рулк, показывая в небо ссохшимся крючковатым пальцем, называл созвездия и рассказывал истории.

– Небесные огни, – говорил он. – Если смотреть вот так сверху на Землю, то тоже увидишь множество огней. Это людские души – огни Создателя.

Теплая тарийская ночь окутывала лагерь. Вирд знал, что он не в безопасности – после того нападения можно было ожидать следующего – но все равно здесь, по эту сторону Сиодар, ему… спокойнее. Ему так хорошо, словно он вернулся домой… Где на самом деле его дом? Откуда он?

Лагерь засыпал, костры догорали, только в некоторых еще поддерживали огонь постовые и те, кто привык ложиться поздно: Гани Наэль, например. Вирд видел его сидящим неподалеку и слышал, как он наигрывает грустную мелодию на своей лютне.

Фенэ вышла из шатра, приблизилась и села рядом с Музыкантом. Они молчали: Гани, перебирающий струны, и Фенэ, перебирающая волосы в своей золотистой косе.

– Теперь я понимаю, почему Тария так велика и могущественна, – произнесла она наконец.

– И почему же? – Наэль спросил, не поворачивая головы и не переставая играть.

– Если в ней столько Одаренных, таких, как этот твой ученик… и если каждый из них делает все так же, как он…

Гани хмыкнул:

– Вирд теперь не мой ученик… – Они думали, что он спит. – Да, Фенэ, Тария велика, это бесспорно! И Город Семи Огней – Дом Одаренных. Но не все они такие, как Вирд. Те, кого я знал, имели один Дар: они либо исцеляли, либо играли на музыкальных инструментах, либо владели оружием, но чтобы все и сразу – такого я не слышал. Вирд скорее исключение, не все Одаренные такие…

– Так, значит, он особенный даже среди них?

– Думаю, да… Впрочем, не мне судить. Я не такой уж и знаток. Когда придем в Город Огней, то Мастера Силы, Совет, Верховный, наконец, – они решат, кто он.

Голос Гани Наэля стих, а музыка нарастающей волнующей мелодией закружилась над лагерем в легком танце вместе с ночной мглой, с вольным ветром и отблесками звезд.

Сон пришел к Вирду.

Перед ним представали суровые лица, которые кружили во тьме и выносили ему приговор.

– Ты убийца! – сказал седовласый старец, вынырнув из мрака.

– Ты великий Мастер! – произнесла женщина с лицом и голосом Фенэ.

– Ты – раб! – Это был человек, похожий на Оргона.

– Ты недостоин Тарии! – Незнакомое лицо, расплывчатое, невозможно определить черты.

– Сын наш! Город Огней ждет тебя! – Множество голосов, но лиц не видно…

Вирд стоял на опушке леса. Был день, солнце ярко светило. Вокруг щебетали птицы, ветер колыхал высокую траву под ногами и играл в кронах деревьев над головой. Он увидел молодого мужчину, одетого только в набедренную повязку, бегущего через лес. Тот был измучен, очень худ, его лицо и тело перепачканы и изранены. Мужчина выбежал на опушку и остановился, тяжело дыша.

Между деревьями что-то мелькало. Бегущий эфф!.. Да! Это был эфф! Поднятый воротник, топорщащийся шипами, мерзкая пегая лысая кожа, покрытая складками, обнаженные клыки, куцый хвост. Он настигал беглеца. Так же, как Вирда когда-то. Парень хотел броситься на помощь к человеку, но не мог даже пошевелиться. Он закричал, но голоса его не было слышно.

Мужчина вытянул вперед руки и сделал резкое движение, словно бросил что-то невидимое. Перед эффом разверзлась земля, и длинная широкая расщелина пролегла вдоль всей опушки. Вирд знал, что сделал человек – он действовал при помощи Силы. Но эфф легко, даже не замедляя бега, перепрыгнул через эту пропасть и оказался перед ним. В прыжке его огромная пасть сомкнулась над головой мужчины, и через мгновение эфф стоял над обезглавленным трупом, положив лапу на его грудь.

Опушка, лес, зверь и убитый человек рассеялись в тумане.

Теперь Вирд находился в поселении, окруженном лесом. Он стоял между домами, и они не были такими, как в Буроне, и даже не бараками рабов, в каких они жили у Оргона. Эти строения были низкими, маленькими, сколоченными из грубых неотесанных бревен и крытыми ветками. Люди одеты в лохмотья, мужчины в основном только в набедренных повязках, женщины носят грубые, неровно сшитые грязные балахоны, дети и вовсе наги. Их лица измождены, глаза запали, у многих детей видны ребра над вздутыми животами. Вирд снова не мог ни двигаться, ни разговаривать. Люди проходили мимо и не видели его. Они занимались своими обычными делами, что-то переносили, что-то шили, что-то толкли в каменных ступках, малыши гоняли копошащихся в земле кур, взрослые шумно разговаривали, одни смеялись, другие ругались. Кто-то крыл ветвями крышу нового дома, одна женщина доила козу, две старухи просто сидели на земле и внимательно наблюдали за соплеменниками, неодобрительно покачивая седыми головами.

Внезапно раздался предупреждающий возглас: люди побросали свои занятия – вскочили на ноги, кто сидел, или остановились, кто шел, – и застыли, глядя в сторону леса.

Из леса вышел эфф… Тот же самый, что убил мужчину, или другой – Вирд не мог различить. Эфф не бежал, он спокойно шел между людьми, проходил мимо стоящих неподвижно жителей поселения и словно искал кого-то. «Он пришел за беглым рабом», – подумал Вирд. Когда эфф проходил мимо, Вирд заметил, что на нем нет ошейника.

Эфф приблизился к мальчику лет пяти, который смотрел на зверя перепуганными, казавшимися слишком большими на изможденном лице глазами. Вирда затрясло, но прийти на помощь он снова не мог, руки и ноги его застыли, он не владел ими. Неужели этот ребенок – сбежавший раб?! Женщина, стоящая неподалеку, пронзительно взвизгнула и бросилась к малышу, когда поняла, что зверь остановился именно перед ним. Остальные стояли, не двигаясь. Молниеносно клацнули зубы… и эфф унес в лес беспомощно обвисшее тело мальчика.

Та женщина кричала и гналась за зверем, вместе с ней беззвучно кричал и Вирд, совершенно беспомощный, обреченный смотреть, не имея возможности даже попытаться помочь. Она упала на колени и зарыдала, царапая землю и вырывая пальцами траву. Ее тихий плач… отчаянный, остро-болезненный, жалобный… лишенный всякой надежды, мало походил на звук, который способно издавать человеческое горло. К ней стали подходить люди… мужчины и женщины.

– Атаятан-Сионото-Лос – Древний послал своего пса, – говорили они. – В твоем сыне был Дар… Ты бы не сохранила его… Смирись!

– Будьте прокляты, Древние! – надрывно закричала женщина, посылая свои слова в синее безразличное небо, и растворилась в тумане вместе с утешающими ее людьми и всем поселением.

Вирд плакал. Слезы застилали ему глаза, когда он встал посреди другого поселения, похожего на то, первое. Но здесь нет людей, в одном месте, возле которого и стоял он, вся трава перепачкана кровью. Кровь на бревнах в стене расположенного рядом дома, на обрывках одежды, на грубых инструментах, на каменной ступке, валяющейся брошенной в траве, на соломенной кукле, распростершейся маленьким окровавленным трупиком на песчаной земле.

Кровь… кровь… кровь…

Вирд огляделся. Справа от него громоздилась красно-белая бесформенная груда… окруженная роящимися над нею мухами… Кости!.. Обглоданные человеческие кости… На них еще сохранились ошметки плоти… Вирд судорожно сглотнул, обомлело повел взглядом левее, встретился глазами со стеклянным безразличным взором мертвой головы, запутавшейся волосами в низких ветвях раскидистого вяза. Одну за одной он стал замечать прочие головы, лишенные тела, со всех сторон пялившиеся на него безжизненными глазами. Их было много… десятки… больше сотни… Неприятный запах мертвечины внезапно ударил ему в нос.

К горлу подступила тошнота, и Вирда скрутило в приступе жестокой рвоты, он опорожнил желудок, разогнулся, задыхаясь, и только тогда понял, что сидит на своей постели в лагере. Рядом спят его спутники. У соседнего костра Гани Наэль все еще перебирает струны на лютне.

Мастер Наэль удивленно посмотрел на него.

Эти сны еще хуже, чем те, о крови…

– Что-то не то съел на ночь? – спросил Гани.

– Да… наверное… – выдохнул Вирд, убеждаясь, что не перепачкал одеяло и свою постель.

Он немного прибрался за собой с помощью земли и палых листьев и вновь улегся, закутавшись в одеяло. Его трясло, как в лихорадке. По судорожно пульсирующему внутри клубку Дара он понял, что это был отток. Только после чего?.. Он ведь не использовал Силу…

Сон не шел, и не помогала даже тихая музыка Гани Наэля. Но выспаться очень было нужно, его тело слишком устало; может, поэтому и снятся эти дурацкие сны.

Вирд вспомнил, как успокаивался, наигрывая мелодию на флейте, но вставать и брать флейту сейчас не хотелось. Он просто закрыл глаза и позволил музыке звучать внутри. Дар откликнулся, развернулся, потек золотыми нитями… Стало легче, и Вирд уснул.

Он был в Городе Огней: Вирд точно знал, что этот странный город называется именно так. Тот ли это Город Семи Огней, в который они идут уже второй месяц?

Над поселением сверкал прозрачный купол. Огромный, сделанный из тонкого льда – Вирд был уверен, что это лед, но он не таял, хотя под куполом было тепло. На самом верху, словно маленькие солнца, зависли светильники. Это не масляные лампы и не свечи, Вирд не знал, что это, но откуда-то четко знал, как создать подобный.

Вирд видел, что город под куполом расположен посреди снежной пустыни: кто-то растопил глубокий слой льда и снега, поместил там дома и строения, а затем накрыл его прозрачной полусферой, не позволяя холоду проникнуть вовнутрь. Среди снегов царила тьма, а в городе было светло как днем. Он не слишком велик, но там есть и мощеные мостовые, и добротные каменные дома жителей, и изящные общественные здания, внутри даже есть поле, засеянное пшеницей. Возле домов разбиты огороды, и растут зеленые плодовые деревья, выглядевшие как чудо среди снегов и холода.

Улицы полны людьми, которые разительно отличались от измученных и замызганных жителей тех поселений в лесу. Горожане одеты в длинные разноцветные одежды странного, незнакомого Вирду кроя, волосы уложены в красивые прически. Они не суетясь прохаживаются между домами, обсуждая свои дела, собираются на площади, празднуя что-то.

Вирд мог видеть весь город сразу, и это не удивляло, так как теперь он знал, что находится во сне. Он чувствовал множество людей, которые в это самое мгновение работают при помощи Силы. Он оказывался рядом то с тем, то с другим, наблюдал за его действиями.

Вот высокий бородатый человек строит дом при помощи Силы: Вирд видит, как нити Дара этого человека, нити серого цвета, сплетают каркас здания, а затем камни заполняют этот каркас, сплавляясь между собой и принимая нужную форму.

Вот женщина – красивая, не старая, но с седой как снег головой – растит деревья. Сила, что, рождаясь в ней, течет сквозь дерево – зеленого цвета. Вирд видит, как ее Дар питает растение, и оно откликается, соки циркулируют в нем быстрее, Вирд даже знает, что урожай яблок можно будет собрать уже через месяц.

Теперь он видит двух мужчин, склонившихся над столом: они работают с золотом и драгоценными камнями, из-под их рук выходят удивительной красоты золотые кружева, увенчанные сияющими рубинами. Дар этих двоих – прозрачный, с алмазными переливами.

Вот несколько мужчин упражняются с мечами. Алые огненные потоки, струящиеся по их жилам и перетекающие в долы их клинков, вновь возвращаясь к сердцу, хорошо знакомы Вирду.

Он видит и тех, кто выковывает мечи и готовит другое оружие. Мастер вкладывает в оружие песню, которое оно будет петь. Вирд слышит ее, она не о людской крови… Те же слова, что и в устах несчастной женщины в лесном поселении, потерявшей ребенка: «Пусть прокляты будут Древние и их порождения. Пусть повержены будут Древние. Пусть падут их слуги. Месть да свершит свободный народ, изгоняя зло, освобождая родной край».

Вот работает целитель, он восстанавливает ногу девочке, которая случайно сломала ее. Вирд не только увидел голубые потоки, но и ощутил боль ребенка.

Вирд видит человека, стоящего вне купола с поднятыми вверх руками. Он так закутан в меха, что не понятно даже, мужчина это или женщина. Но Вирд знает, чем тот занят: он отгоняет облака, несущие снег, от купола – теперь снег выпадет дальше на севере.

В центральном круглом здании из белоснежного мрамора Вирд видит семерых мужчин и двух женщин. Они – те, кто создал светильники над городом, те, кто зажигают негаснущее пламя, греющее дома. Их Сила похожа на заключенное в прозрачную сферу пламя, она вспыхивает, полыхает, ее окружает сияние. Эти девять – самые уважаемые и почитаемые в городе люди. Благодаря им здесь светло длинными ночами, что продолжаются половину года, благодаря им под куполом тепло, несмотря на вечную зиму вокруг. Они – те, кто поддерживают жизнь: Повелители Огня, Огненосцы, Мастера Огней… Вирд всматривался в каждое лицо и знал каждое имя: рыжеволосый Этас, худощавый хмурый Китар, смуглолицый Дажд, высокий и широкоплечий Мийяр, стройная и тонкая как молодое деревце Тойя, златовласая Инайса, черноглазый Алифэйс, белокурый Оур, пепельноволосый Фанс.

Все утро Вирд вспоминал последний приснившийся ему сон, о предыдущих он старался не думать. Существует ли на самом деле такой город во льдах? Почему люди эти, среди которых так много Одаренных, живут в той холодной и темной стране? Вопросы в его голове столпились, как рабы в очереди за лепешками в обеденное время. И он знал здесь только одного, кто мог ответить ему. Вирд слонялся по лагерю, дожидаясь, пока проснется Гани Наэль, и не решаясь будить его. Он поболтал немного с Ого, который сейчас только и мог думать, что о мечах. Впрочем, нет… еще на девушек он отвлекался, расцветая широкой улыбкой, когда одна из симпатичных бывших рабынь проходила мимо, и сразу же делая виноватое лицо, когда замечал прищуренный пристальный взгляд Фенэ.

Сейчас к’Хаиль нигде не было видно, а миловидная кудрявая Лития шла прямо к ним, неся на плече кувшин с водой. Арайская девушка мягко ступала, покачивая крутыми бедрами, платье подчеркивало изгибы ее загорелого красивого тела, волосы искрились в лучах утреннего солнца, она улыбалась. Ого тут же вскочил с бревна, на котором сидел, подбежал к ней, но Лития не обратила на него внимания, зато принялась стрелять глазами в Вирда. Подойдя ближе, она сказала сладким и тягучим, что мед, голосом:

– Я видела тебя без одежды…

Вирд вспыхнул. Когда это? И тут же понял: когда он был в оттоке после боя; наверное, это она смывала с него кровь.

– Ты сражался, как воин, – добавила девушка, шепча в самое его ухо, отчего стало щекотно, и он почувствовал, как пылают и щеки и уши…

Ого вначале хмурился, а затем начал ухмыляться, видя смущение Вирда. Кутиец!

Вирд поднялся с бревна и отскочил в сторону от Литии, чем вызвал недоумение, а затем громкий смех Ого. Девушка тоже засмеялась, направляясь к шатру Фенэ. Вирд, чувствуя, что он сейчас красный, как Арайская Кобра, старался не смотреть на друга и думал, чем бы отвлечься. Благо что Мастер Наэль уже покинул свое спальное место у затухшего костерка.

Музыкант выглядел невыспавшимся, он не любил ранних подъемов, но к завтраку все-таки вставал. Гани Наэль, одетый в свою неизменную красивую тунику из блестящей ткани с нарисованными на ней диковинными птицами, неразлучный со своей холщовой сумкой, отпустивший недельную щетину, со стянутыми в хвост пепельными волосами, сидел на поваленном дереве и хмуро глядел, как помешивают варево в котелке.

Он поднял голову и кивнул приближающемуся Вирду.

– Ответь мне на несколько вопросов, – с ходу сказал Вирд.

Гани криво усмехнулся:

– Когда станешь Верховным, подаришь мне дом на берегу озера Фаэлос за то, что я тебя отыскал в Аре, привел в Тарию и по дороге ответил на три миллиона твоих вопросов. – Он махнул рукой. – Спрашивай!

– Кто такие Древние? – Вирд хотел спросить о городе во льдах, но почему-то именно заданный вопрос оттолкнул все остальные в очереди и стал первым.

– Древние? – удивился Гани Наэль. – Ну… есть легенда, что когда-то, еще до основания Тарии шесть тысяч лет назад, они правили здесь… Правили всем миром. Кто они такие, я не знаю. От них остались только сказки да ругательства: «раздери меня Древний», например… А в сказках говорится по-разному; кто-то описывает их с рогами на головах, кто-то говорит, что у них и вовсе собачьи головы, а еще есть хвосты и щупальца. Какими они были на самом деле и были ли вообще, никто не знает. В Аре, например, и слова-то такого нет – «Древний». Они другим пугают детей – Атаятан-Сионото-Лос – на древнеарайском значит «купающийся в крови». Его произносят только шепотом. В Аре верят, что если пять человек одновременно громко произнесут его имя – он проснется. – Гани взглянул на Вирда, а тот почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

«Атаятан-Сионото-Лос» – он слышал это имя во сне… Или, может, кто-то когда-то рассказывал ему. Может, в детстве, которого он не помнит…

– Говорят, что Древних убили Мастера Огней, а затем основали Город Семи Огней, а назвали его так потому, что Мастеров этих было семь, – продолжал Наэль. – Я даже знаю балладу о том, как Огненосец убивает молнией древнее чудовище.

Мысли путались. Вирд не знал, о чем спрашивать, он чувствовал себя глупо. Ему приснилась какая-то ерунда, а он думает, что это было на самом деле…

– А город в снегах? Далеко-далеко на севере. Есть такой город? Или, может, был когда-то?

– Город в снегах? – Наэль почесал затылок. – Слышал, что основатели Тарии пришли с севера, а про город в снегах не слышал. Там сейчас бродят Северные племена, люди дикие, вряд ли они что хорошее построят. Что это ты столько вопросов задаешь?

– Да так… приснилось… – признался Вирд.

Гани хмыкнул.

– На ночь лишнего не ешь, – буркнул он и поднялся, чтобы взять свой завтрак – из котелка. Кашу уже раскладывали по мискам.

Караван продолжал путь по Южному тракту. Командир Алот ехал впереди, верхом, как и все остальные стражи. Повозки Фенэ легко катились по утоптанной земле, ими управляли бывшие рабы, ставшие неплохими возницами за последние пару недель. Вирд вместе с Гани Наэлем держались неподалеку от Алота, они ехали в повозке; Наэль предпочитал спать в дороге, а Вирд не умел ездить верхом, да и лошадей подходящих не нашлось.

Из-за поворота впереди показался Галда, скачущий во весь опор навстречу каравану. Его посылали в разведку, и, видимо, он узнал что-то важное.

Поравнявшись с командиром, Галда, резко осадив лошадь, доложил:

– Впереди большой отряд тарийцев. Командир отряда – Мастер Агаят.

Алот привстал в седле. Казалось, он сейчас же сорвется с места и поскачет навстречу тарийскому отряду.

– Когда мы поравняемся с ним? – В голосе слышится нетерпение.

– Через час. Я говорил с Мастером Агаятом. Его отряд – один из тех, которые направлялись к дорженской границе, на них напали арайцы, превосходящие их числом, и разбили. Кажется, наши «друзья».

– Сколько же их было? – ошарашенно спросил самого себя Алот. – Как это мы проморгали целую армию, перевалившую через горы?

Галда только пожал плечами.

– Сейчас здесь небезопасно, – продолжал он. – Мастер Агаят говорит, что арайцы все еще где-то поблизости. Отряд Агаята и другие, кто остался, время от времени пощипывают их, но их слишком много… И никуда они деться не могли. Агаят побаивается, что они могут захватить Шеалсон.

– Да тут и до Города Огней недалеко… – пробурчал Алот. – Золотой Корпус хоть в Городе?

– Этого не знаю. Может, Агаят расскажет?

Дальше ехали молча, размышляя над словами Галды. Алот в седле стал похож на нахохлившегося ворона.

Фенэ, находившаяся где-то в центре каравана, сразу же поняла, что что-то происходит, и послала Ого разузнать, что к чему. Алот не стал пугать к’Хаиль сведениями об арайцах, он лишь сказал, что через час они встретятся с отрядом Мастера Агаята. Друг Вирда сбегал к Фенэ, а уже через несколько минут вернулся, устроившись напротив в их повозке. Либо Фенэ попросила его следить за происходящим, либо ему самому было интересно.

Час тянулся долго в ожидании, но наконец на тракте впереди показались всадники в доспехах, они расступились, пропуская повозки вперед, и вскоре караван Фенэ оказался окруженным тарийскими воинами.

К командиру Алоту подъехал на черном скакуне крупный человек, облаченный в кольчугу и шлем с выгравированным на нем пламенем.

– Командир Мастер Агаят! – представился он резким хрипловатым голосом.

– Командир Алот! – Алот отсалютовал, дотронувшись до груди правой ладонью.

И оба командира поскакали вперед, переговариваясь на ходу. Караван остановился. Ого побежал к Фенэ. Тарийцы с интересом разглядывали арайских девушек, бывших рабынь, а те, хихикая, прятались среди повозок.

Гани Наэль зевнул и, видя, что не происходит пока ничего интересного, вытянулся вдоль сиденья.

Вирд вышел из повозки, чтобы размять ноги.

– Не убивай никого – это наши, – бросил ему вслед Гани, не открывая глаз.

– А исцелять можно? – отшутился Вирд.

Гани открыл глаза и даже поднял голову, глядя на него с деланым удивлением:

– Чувство юмора? Еще один Дар открылся?

Вирд прошелся вокруг повозки, озираясь на тарийских всадников. Он с интересом рассматривал развевающееся на древке, которое держал один из них, знамя – на синем фоне трепетало оранжевое пламя. Наэль рассказывал, что это знамя Тарии.

Лошади, прядая ушами, переступали с ноги на ногу и старались дотянуться до травы, растущей вдоль дороги. Многие тарийцы спешились, разминая ноги, как и Вирд.

Вирд прислонился спиной к повозке, щурясь от светившего в глаза солнца. В голову снова полезли мысли о его снах. Он думал об эффах. В первых двух снах эти звери убивали, а он не мог ничего сделать. Вирд не знал, остановил бы он эффа, появись тот здесь наяву, но он точно попытался бы. Мужчина, которого эфф настиг на опушке леса, был Одаренным, как и Вирд, но он не сделал того, что сделал тогда Вирд. Почему?

Про убитого зверем мальчика люди тоже говорили, что в нем Дар… Но мальчик был совсем маленьким, а Гани Наэль рассказывал, что Дар проявляется только лет с пятнадцати, не раньше…

Почему эфф без ошейника не трогал других людей? Вирд тряхнул головой, отгоняя навязчивые размышления – это только сон, а он думает о нем, словно о произошедшем на самом деле.

И тем не менее в голове продолжало пульсировать: «Эффы…» Эта мысль почему-то потянулась к его Дару, а Дар охотно развернулся. Он хлынул сплошным потоком, словно прорвавшая плотину фиолетовая вода, и в этом потоке Вирд ясно увидел во всех деталях поле боя. Множество воинов, вооруженных всевозможным оружием, конные и пешие, стоящие на холмах и под холмами, сражающиеся и умирающие.

Он не знал, чьи это войска, не отличал одних от других.

Сейчас этот конный отряд с луками окружит группу арбалетчиков и обстреляет их со спины, арбалетчики не успеют перезарядить оружие и ответить им, но им на помощь придут вон те лучники с длинными луками… – пронеслось, словно вихрь, в голове у Вирда непонятно откуда взявшееся знание… он мог сказать, что будет происходить с каждым из этих отрядов и групп воинов, но он понимал, что важно сейчас другое.

За считаные мгновения он переносился с одной части поля в другую, он охватывал взглядом всю битву сразу и каждого воина в отдельности. Он искал.

Наконец среди всего этого хаоса Вирд увидел то, что хотел – эффов, они стояли за дальним холмом. Их было столько, сколько не приснится в самом страшном кошмаре… А позади них в седле сидел высокий худощавый не молодой уже человек в инкрустированных золотом и драгоценными камнями доспехах, с короной на голове, над ним развевалось знамя: красная Арайская Кобра на желтом с белым полосатом фоне. Его окружали плотным кольцом воины с суровыми решительными лицами, в арайских доспехах.

Вирд увидел, что человек в короне вдруг вышел из кольца охранников и поскакал между эффами, повелевая им что-то на незнакомом древнем языке. В тот же миг твари сорвались с места и побежали к войскам противника.

Вирд знал, что это происходит на самом деле, и происходит прямо сейчас; он был уверен в этом так же, как в том, что утром взойдет солнце.

Эффы не убивали всех подряд, как ожидал Вирд, он видел, что они пробираются сквозь строй воинов, чтобы убить избранных. В тех, кого находили эффы, бушует алое пламя Силы – Дар оружия. Они были рассредоточены по всему войску.

Отдельно на холме стояли двое – это командиры войска, догадался Вирд. Но пламя Дара струится по жилам лишь одного из них – высокого худощавого мужчины с суровым, но приятным, несмотря на длинный нос, лицом. На его лбу синяя повязка с символом-мечом, свою длинную косу он обмотал вокруг шеи и закусил в зубах, в его руках меч, древний меч, Вирд слышал раньше его песню там, в Городе под куполом, где его и выковали.

К этому мужчине уже мчались несколько эффов. Вирд знал, как быстро они убивают…

Смотреть на эту смерть он не станет. Это происходит сейчас, и он, Вирд, может попробовать их остановить! То, что творилось внутри с его Даром, описать было невозможно: сполохи разноцветного пламени, волны света и огня, тепла и холода, нити-плети и Сила-кровь, молочный туман, пропитанный искрами…

Он думал только об одном – остановить эффов!

Он почувствовал ветер, дующий в лицо, неровную почву холма под ногами, запах крови, пота и отвратительную вонь эффа… Он стоял на холме рядом с тем самым мужчиной, эфф уже повалил его, но не убил – Вирд чувствовал пульсацию Дара этого человека. Он вытянул руку вперед, как когда-то, в останавливающем жесте, Сила разлилась вокруг, и воздух задрожал, как от жара, зазвенел, словно от мороза. И эфф, склонившийся, чтобы разодрать горло мужчине, подпрыгнул и взвыл. Одновременно завизжали жуткими голосами тысячи эффов по всему полю. Они вопили и бились в судорогах. Люди, сражающиеся между собой, остановились.

Этот жуткий вой раздирал, казалось, все внутри, некоторые даже побросали оружие и закрыли уши обеими руками. Мужчина в синей повязке приподнял голову и посмотрел на Вирда затуманенным взглядом, он истекал кровью, но Дар – неистовая сила, выпущенная на свободу, уже сворачивался в нем, и этот отток убьет его раньше.

Пока эффы визжали и завывали вокруг, Вирд подошел к нему, положив руки на его разодранное, оторванное вместе с рукой плечо. Его собственное тело пронзила такая боль, какую он не испытывал никогда раньше, но затем голубые волны исцеления смыли ее, срастили сосуды, кости и связки, восстановили кожу. Исцеление коснулось не только тела этого человека, оно водным заслоном стало на пути огненной, всеразрушающей волны неконтролируемого оттока Силы. Дар человека утихомирился и свернулся, не причиняя ему вреда.

– Кто ты? – спросил исцеленный мужчина.

В это время эффы сбегались к Вирду со всего поля боя. Они уже перестали кричать, завывать и визжать. Они окружили юношу и заодно исцеленного плотным кольцом, но не трогали никого.

Вирд обернулся к ним и сказал:

– Я ваш хозяин! Вы не убьете больше человека!

– Кто ты? – повторил мужчина уже более настойчиво, его голос обрел твердость после исцеления.

Вирд не ответил, ему нужно было вернуться… Повозка, в которой спит Гани Наэль, тарийские солдаты верхом вдоль дороги, пламя на знамени Тарии полощет ветер, припекает солнце…

Лицо спасенного им мужчины растворилось в тумане, а вместе с ним и белесая масса эффов. Уже не опасных.

Появилась дорога, повозка. Солнце не слепило глаза – оно переместилось: прошло какое-то время. На Вирда с удивлением смотрел один из тарийских воинов.

– Мастер Перемещений? – спросил он, улыбаясь.

Из повозки тут же появилось вытянутое лицо Гани Наэля:

– Где Мастер Перемещений?!

Глава 18

В Академии Силы

Элинаэль Кисам

– Ты не стригла волосы с самого детства? – Эдрал Инаси сидит на краю кровати Элинаэль и смотрит, как устроившаяся на пуфике перед зеркалом Иссима Донах расчесывает свои длинные золотые волосы.

В комнате Элинаэль тесно. Кроме Эдрал, Иссимы и самой Элинаэль, здесь же расположились еще семь человек. На кровати, развалившись и закинув ногу на ногу рядом с сидящей прямо как струна Эдрал, полулежит Лючин.

На полу, подпирая спинами стену, – Мах и Шос, которые стали неразлучны с недавних пор. Оба бесшабашные лоботрясы, постоянно влипающие в неприятности, – неудивительно, что они нашли друг друга. Голова Маха двигается и вертится так часто, что кажется, будто черные пружинки – его волосы – живут сами по себе. Шос блестит голубыми глазами из-под непослушной белой челки и постукивает пальцем по своему курносому носу – этот жест он явно подхватил от Кодонака (но Кодонаку-то есть по чему постукивать).

У противоположной стены, тоже на полу, расположились Хабар, Марил и Тико. Плотно сбитый Хабар все никак не может удобно усесться, ему явно мало места. Он, как подозревала Элинаэль, здесь из-за Лючин, парень вздыхает по ней уже давно.

Марил, тот самый, кому на обучении достался бешеный меч, и он во что бы то ни стало хотел убить тогда Кодонака, оказался довольно спокойным и уравновешенным двадцатитрехлетним юношей. Его отросшие почти до пояса волосы, туго стянутые на самой макушке, ниспадают по бокам и на спину каштановым водопадом, у него большие грустные карие глаза, как у поэта из Академии Искусств, и он как всегда мечтательно смотрит куда-то вдаль, словно сочиняя очередную строку поэмы.

Тико теперь везде ходит вместе с Тоше Гилиосом. Мрачный худощавый мальчик с походкой плавной, как у гепарда, и полный, розовощекий крепыш, неловко оступающийся на каждом шагу, – смотрятся рядом нелепо. Но почему-то они подружились.

Тоше конечно же тоже здесь, в комнате – хмурой тенью заслоняет солнце, сидя на подоконнике.

Элинаэль занимает на правах хозяйки кресло в углу, она сидит в нем, подобрав ноги, и рассматривает своих гостей. Узнав, что она – носитель Дара Огней, многие студенты Академии не могли спокойно пройти мимо нее, они искали общества Элинаэль, хотели подружиться, приглашали вместе проводить вечера. Элинаэль шумных компаний не любила, а дружить со всеми, как понимала это она – преданно, бескорыстно, с самоотдачей, разделяя и радости и беды, – было невозможно. Но эти девять, что набились сегодня в ее комнату, бывают здесь чаще других. От них не так просто избавиться. С семерыми ребятами, носителями боевого Дара, которые были с нею в новой группе Кодонака до его отбытия на границу с Дорженой, ей приятно проводить время, а вот присутствие Эдрал и Иссимы кажется ей лишним. Рядом с выхоленной Иссимой она чувствует себя провинциалкой, а Эдрал, которая никогда не улыбается, может повергнуть в уныние кого угодно. Почему эти двое из первой ее группы вдруг стали так ею интересоваться?

– Волосы? Нет, не стригла, – отвечает Иссима на вопрос Эдрал. – Мои родители знали, что у меня Дар с пяти лет. Мастер Видящий Киель Исма…

– Сам Ректор? – присвистнул Шос.

– Да, Ректор Исма сказал, что видит огонек внутри меня, и с тех пор мать с отцом запрещали меня стричь.

– Но тебе-то так хоть к лицу, – говорит чуть обиженно Мах, – а я теперь вот вынужден тоже отращивать волосы, – он взъерошил свои едва закрывающие уши кудряшки, – и бриться каждый день. А когда волосы отрастут, вид у меня будет совсем не мужественным.

Он говорит так, потому что Лючин, перешучиваясь с Кодонаком, высказала свои предпочтения относительно мужских причесок, и длинная коса по обычаям Одаренных в эти предпочтения не входила.

– А я, может, и вовсе всю жизнь мечтал отпустить бороду! – с деланым огорчением продолжает Мах.

– Так кто тебе не дает? – это смеется Лючин. – Иди в чатанские Мудрецы!

– Какой у тебя Дар? – спросил Шос сидевшую к нему спиной Иссиму, когда всеобщий смех затих. Он поедает глазами изгибы красивой ее фигуры.

Она немного помолчала, продолжая расчесывать волосы, затем ответила как бы нехотя:

– Я Мастер Целитель… Отсекатель… И во мне ни капли созидания! – На последних словах в голосе ее появилась нотка досады.

– Ты как Советник Ках, только наоборот, – сказала Лючин, и все заинтересованно повернули головы в ее сторону: Лючин была самой старшей из собравшейся здесь компании, старшей не по годам, а по сроку обучения в Академии Силы, куда она попала в пятнадцать лет. – Ках – чистый Созидатель. Обычно в Целителях есть немного того, немного другого или же много одного и немного другого… Ты и Ках почти так же редки, как Мастера Огней.

– Говорят, что раньше, еще триста лет назад, все Целители были с чистым Даром, – авторитетно заявил Тико, который много читал.

– И зачем мне такой Дар! – Иссима отложила расческу и резко обернулась. – Созидатель может исцелить девять случаев из десяти, а я зачем?

– Ну… ты можешь пойти к Мастеру Кодонаку в Золотой Корпус, – оскалился Мах. – Будешь на поле боя незаметно подходить к врагам и нежно так брать их за руку. …Раз – и нет больше у врага руки… или ноги… или головы…

Иссима обожгла его ледяным взглядом.

– Не смотри на меня так! – замахал руками парень. – Твой взгляд говорит: «А все ли части тела у тебя, Мах Ковса, важные и нужные или тебе что-то мешает?» Так вот: я уверен – мне нужно все!

Слышится дружный смех.

Иссима шумно выдохнула, но продолжила спокойно:

– Мой Дар действует не так. Я могу легко отсечь лишь то, чего в твоем теле быть не должно. Отсечь что-то присущее телу изначально – для меня то же, что перепрыгнуть гору: невозможно! Как и Созидателю – создать что-то лишнее. И все же я бы предпочла унаследовать дар моего деда – Мастера Пророка!

– Ты хочешь сказать – пра-пра-пра-прапрадеда? – вмешался Шос. – Странно это, когда твой прапрапра… выглядит даже не как дед.

– Через лет сто мы тоже будем выглядеть странно для наших правнуков, – заметил Тико.

– И если мы не станем злить Иссиму, то они у нас будут, – громко шепчет Мах, наклонившись к уху Шоса.

– Я всегда называла его дедом. – Иссима недовольно сузила глаза, когда ее перебили, но голос ее не изменился. – Быть Пророком намного интереснее.

– Лучше всего быть Мастером Путей, – неожиданно говорит Тоше; у него мягкий негромкий голос, и Элинаэль задумалась: не впервые ли она слышит голос Тоше? Он больше молчал, чем говорил.

Все взгляды обратились к сидящему на подоконнике мальчику.

– Да! У Мастера Путей только один недостаток, – усмехнулась Лючин, – его не существует!

– Какой ты еще мальчишка, Тоше! – воскликнула Иссима, накручивая золотой локон на изящный белый пальчик. – Мечтаешь быть Мастером Путей?

– Я не мечтаю… Я просто сказал, что быть Мастером Путей лучше всего. – Обиженный взгляд, краска заливает щеки – что-что, а эмоции на лице Тоше Элинаэль точно видит впервые.

– Я тоже любил в детстве сказки об Астри Масэнэссе, – задумчиво и серьезно протянул Марил, – о том, как он появлялся в самых отдаленных частях Тарии и помогал людям. Мне нравится та сказка, где он убивает тридцать разбойников, напавших на деревню, а затем исцеляет смертельно больную девочку…

– Ага, – усмехнулся Мах, – потом строит дома для сирот, выращивает вокруг прямо в пустыне сад, творит негаснущие огни для освещения деревни и перемещается в следующую… И все сначала.

– А когда Совет Семи спрашивает его: «Чего ты не умеешь?» – так же мечтательно продолжал Марил, не обращая внимания на ироничный тон Маха, – он отвечает: «Я не умею летать. Зато у меня есть крылья!»

– О каких крыльях он говорил? – Хабар, что полуоткрыл рот и выпучил глаза, выглядит сейчас мальчишкой, несмотря на широкий торс и низкий гортанный голос.

– Он имел в виду, что он свободен, – вмешивается Тико, его русые волосы рассыпались по плечам, а щеки горят, как два светильника. – Сказки об Астри Масэнэссе – это легенды о человеке, которому все было под силу. Многие исследователи – Профессора из Академии Философии – сделали выводы, что Астри Масэнэсса придумали неодаренные. То, что он умел владеть всеми видами Пути Дара, неправдоподобно, – на одном дыхании выдавал Тико, – как и то, что у него никогда никто не наблюдал оттоков силы. Если бы такой человек жил на самом деле, о нем сохранились бы подтвержденные Мастерами Силы сведения. Астри Масэнэсс – тот человек, каким хотят видеть Одаренного простые люди. А знак Мастера Путей рисуют с крыльями, как символ свободы.

– А я знаю другое объяснение, – Шос вытянул ноги и уже полулежал на полу, – повадился как-то Астри Масэнэсс делать все дела Силы вместо Советников. Куда их ни позовут – а он уже там был и все сделал: кого надо – исцелил, кого надо – убил, понастроил домов на улице Мудрых, тучи разогнал… Совету никакой работы не осталось. Вот они и позвали Целителя Созидателя, и тот сделал Астри крылья.

– И что? – спросил Хабар.

– И все… улетел он, – закончил Шос, и Мах одновременно с Лючин и Элинаэль прыснули со смеху.

– Какая чушь! – строго сказала Эдрал и тряхнула возмущенно черными волнистыми кудрями.

– Да, Эдрал, – Иссима мягко улыбается. Но в глазах ее, когда она глядит на Эдрал – холод. – Полная чушь. Мой дед не одобрил бы подобной болтовни.

Взгляды Эдрал и Иссимы скрестились, как клинки. А Элинаэль, наблюдавшая за ними, не понимала причины их противостояния. Иссима вроде бы согласилась с Эдрал, а смотрит так, будто та возражает ей. Лучше бы возвращались они к себе…

– Хотел бы я знать, как там Кодонак… – нарушил воцарившееся было молчание Хабар.

Послышались вздохи. Кодонака не было всего с неделю, но без его занятий было скучно, а к учителю студенты с боевым Даром успели привязаться. Элинаэль тоже не хватало его. Если бы здесь был Кодонак, то даже разговор о Мастере Путей закончился бы поучительным его рассказом, которые так любили слушать все без исключения. Кодонак много знал, и знал также, что, когда и как рассказывать.

Он не держался обособленно, как другие Мастера Силы при общении со студентами, и был открыт для них. Элинаэль и другие уважали его за это, а еще за то, что он может им помочь. Их Дары особенные, Сила, что течет в них, может убить носителей вероятнее, чем Сила других студентов. И контролировать ее было намного сложнее. Все видели в Кодонаке, что он посадил свой разрушающий все огонь под замок. Он словно камин, в котором бушует пламя, но не разрушает все вокруг, а согревает, дает жизнь. Благодаря ему Элинаэль могла теперь обращаться к своему Дару без страха.

– Иссима, ты, случаем, не знаешь от своего деда новостей с границы? – спросила Лючин, приподнимаясь на локте.

– Нет, – Иссима пожала плечами. – Мой дед – очень занятой человек, и я редко вижусь с ним.

Парни, сидевшие на полу, загалдели, обсуждая войну с Арой: оружие и то, как, по их мнению, будут действовать Мастер Кодонак и Совет. Их болтовня, похоже, очень раздражала Иссиму.

– Шли бы вы, мальчики, обсуждать свою войну куда-нибудь в другое место! – сказала она звонко и твердо с повелительными нотками в голосе, которые заставили юношей повернуть к ней головы. – А мы бы здесь поговорили о чем-нибудь, что интересно девушкам.

Парни стали озадаченно и виновато озираться по сторонам, словно их поймали на каком-то проступке. Первым поднялся Марил. Он резко кивнул головой, прощаясь, отчего его волосы взлетели вверх и вновь рассыпались по плечам. Тут же с подоконника спрыгнул Тоше и по-кошачьи проскользнул к выходу, Тико последовал за ним, Хабар оказался на ногах быстрее, чем можно было от него ожидать, последними нехотя встали Шос и Мах, они послушаться Иссиму и уйти не спешили.

Лючин тоже поднялась с места со словами, высказанными с легкой насмешкой в голосе:

– Простите меня, но мне про войну разговоры интереснее, – вышла вслед за ними.

Девушки остались втроем. Элинаэль подавила стон: с кем бы ей не хотелось провести сегодняшний вечер наедине, так это с Иссимой и Эдрал, которые, похоже, еще и между собой не ладят.

– Я сказала не совсем правду, – начала Иссима, как только дверь захлопнулась за ушедшими.

Элинаэль с любопытством взглянула на нее. Иссима смотрела пристально прямо ей в глаза, Эдрал поджала губы и сидела с недовольным видом.

– Я не так редко вижусь с Верховным. Только об этом не должны знать все подряд, чтобы не думали, что меня чем-то выделяют среди остальных, – пояснила красавица. – Он интересовался тобой. Ты – редкость. Мастера Огней не было уже полвека. Это очень большой перерыв, особенно если учесть, что когда-то их было достаточно даже для того, чтобы составить Совет Семи.

– Так ты что-то слышала о Мастере Кодонаке? – спросила Элинаэль, меняя тему; ей не нравилось, когда говорили о редкости ее Дара.

– Для Кодонака, – улыбнулась Иссима, – эта война как загородная прогулка. Можешь не волноваться. Но Верховного беспокоит, что ты в его группе. У тебя ведь не боевой Дар.

– Почему же не боевой? – удивилась Элинаэль.

– Дар Мастера Огней не относится ни к тем, ни к другим. – Иссима повернулась к зеркалу. Смотреть на себя ей нравится.

– Кодонак помог мне, и он может многому меня научить, – призналась Элинаэль, она очень не хотела, чтобы ее забирали из группы Мастера Кодонака.

– Пока ничего в отношении тебя предприниматься не будет. – Иссима прочла ее мысли. Элинаэль облегчения от этих слов не почувствовала: «Пока не будет?.. А потом?» – Но встретиться с тобой Верховный все же хотел бы, как только у него найдется свободная минутка. Ведь когда-нибудь ты займешь место в Совете.

– Когда она займет место в Совете, – вдруг вставила Эдрал, – над ними будет уже другой Верховный – не забывай, Иссима, что твой дед очень стар. – Жестоко звучит.

Иссима не сочла нужным отвечать или даже смотреть в сторону Эдрал. Разговор сошел на нет. Несколько минут они провели в молчании, затем Иссима поднялась.

– Я пойду к себе. Подумай над тем, Элинаэль, что тебе было бы намного полезнее общаться больше с людьми, имеющими разнообразные Дары, а не только боевой. Ты сама ограничиваешь себя. А еще, я бы на твоем месте поосторожнее была с Кодонаком, он смотрит на тебя, как кот на сметану. – Когда это она успела такое заметить?

С этими словами Иссима плавной походкой вышла из комнаты.

Элинаэль и Эдрал проводили ее взглядами. Как завораживающе покачиваются ее длинные золотые волосы… Какая у нее осанка… Какая гибкая фигура…

– Не слушай ее, – сказала Эдрал, вставая. – Делай так, как велит тебе сердце. Ты же Мастер Огней. – И она улыбнулась. Улыбка преобразила строгое непривлекательное лицо девушки, смягчив его, и Элинаэль вдруг почувствовала к ней симпатию, понимая, что говорит она искренне. – А к Кодонаку Иссима просто ревнует, он всем нравится…

Эдрал тоже ушла. Элинаэль осталась совсем одна. «Как кот на сметану?..»

Глава 19

Среди горцев

Итин Этаналь

Удивительно зеленая трава устилает склон. Такого яркого изумрудного цвета Итин не видел даже на газонах в Городе Семи Огней. Глаза смотрели и не могли нарадоваться. Кое-где алыми каплями выделяются выросшие на склоне маки. А вон там – под камнем, сиреневеет лаванда. Вдали выстроились в ряд белые острия пиков гряды Сиодар – Короны Тарии, так еще ее называют. Облака кудрявыми овечками бегут на восток, цепляясь за вершины… Далеко внизу среди зеленого моря поблескивает голубая вода горного озера. Справа обрыв, и если заглянуть в глубокое ущелье, то можно увидеть на его дне синюю ленту реки, зажатую между громадами Сиодарских гор.

Итин залюбовался высоким и прямым деревом, что росло на склоне на фоне далекой белой шапки вершины горы Волков; его ветви, раскинувшиеся горизонтальными ступенями, образовали зеленый купол вокруг ствола. Оно было совершенным, прекрасным, уместным здесь, удивительным.

Линии гор, деревьев, склонов, далеких холмов, облаков в небесах не были симметричны, они сходились и расходились в немыслимых изгибах под всевозможными углами. Но даже создав идеальную симметрию, никто не смог бы повторить этого узора, этого восхитительного освещения, когда лучи заходящего солнца золотят серый в свете дня утес, когда облака на западе взрываются бурей алого, фиолетового, оранжевого… Кто смог бы повторить резьбой или лепниной эти выступы на скале, поросшие травой с вкраплениями цветов, эту паутину ветвей, сквозь которые проглядывает алый круг солнца?

Несочетаемые цвета и на первый взгляд хаотичные линии во всем этом пейзаже вызывали внутри Итина такое сладкое и в то же время горькое смешение чувств, что слезы наворачивались на глаза. Такого восхищения он не испытывал, даже когда любовался на верх красоты искусства – Кружевной мост Тотиля. Все-таки Мастер Судеб, Создатель, – лучший архитектор из всех.

Итин Этаналь вздохнул. Он сидел на склоне, обхватив руками колени, и любовался видами, что открывались отсюда. Он делал так всякий раз, когда выпадала свободная минутка. Свободная от постылой и однообразной работы. Каждый день одно и то же: они приходили на место, подготовленное Мастерами Стихий, и протягивали блестящей сплавленной из камня полосой дорогу в горах. В самом начале ему доставляло удовольствие приводить в порядок тот хаос, что оставляли после себя Разрушители. Он радовался, когда видел, как под действием Силы его и других Строителей разбросанные груды камней и вывороченная земля в искореженных скалах превращаются в ровную, сверкающую на солнце поверхность. Эта дорога простоит века, по ней можно безопасно ходить и ездить от одной пограничной заставы к другой. Порядок и гармония.

Но однообразие постепенно свело на нет весь его восторг. Итин Этаналь всего год назад получил свой д’каж. Он стал Мастером Строителем, но внутри у него нечто большее. Он хочет не просто строить, он жаждет создавать, творить… Мог ли он когда-нибудь построить такие же удивительные дворцы, как Тотиль, или шедевр, подобный его Кружевному мосту?

Итин вздохнул. За все десять лет обучения он так и не решился добавить свою башню к тем пятнадцати за Тасией-Тар. Он приходил на место семнадцать раз, приходил с готовностью и уверенностью, что все у него получится, но затем он поднимал голову и видел каменные узоры на башне Тотиля, прозрачные купола на башне Бая, галереи между тонкими как спицы сдвоенными башнями Алила… и вся уверенность вытекала из него, как вода из дырявой чаши.

Он не мог… Как будет выглядеть его башня среди этих прославленных творений? Их авторы стали величайшими Мастерами Архитекторами Силы. Их имена повторяют на занятиях и ставят в пример. А если его башня будет… как конюшни Пятилистника…

Его Дар каждый раз рвался наружу, разрывая его изнутри. Он просил, он умолял начать строить… Но Итин не позволял. Оттоки после такого были настолько жестокими, что никакие упражнения, выученные на занятиях по контролю Силы, не помогали. Однажды он думал, что просто умрет, когда лежал, переживая отток, в зарослях сирени около башни Тотиля, так и не решившись начать свою.

Когда он строил что-то простое, вроде обычного дома, стены или дороги, это давало какое-то облегчение, но он чувствовал себя так, словно скачет на одной ноге. Он не был самим собой. Он потерял себя в необходимости призывать Силу для привычных рутинных вещей. Итин забыл, как это: слушать свой Дар, слышать его…

«Если ты не смог сделать этого до сих пор – то не сможешь никогда! – говорил он сам себе. – А если бы ты мог, то уже сделал бы!» В груди защемило…

– Ужин готов, Итин! Пойдем, поешь! – услышал он знакомый голос, отличающийся резким акцентом. Алсо – горец, местные жители говорили на странной смеси тарийского и древнеарайского, чистая речь давалась им с трудом, хотя давно уже, даже в Аре и южнее, все использовали тарийский. Алсо среднего роста, сухой, подтянутый, с крючковатым носом и тонкими длинными, спускающимися ниже подбородка усами. Волосы спрятаны под повязанной узлом на затылке косынкой, свободные шаровары обхвачены широким матерчатым поясом желтого цвета, на ногах высокие сапоги. На тонком кожаном поясе, что поверх матерчатого – длинный кинжал. На свободную светлую рубаху надета, овчиной наружу, теплая короткая куртка – в горах по ночам бывает прохладно; впрочем, он носит ее и под жарким солнцем, совершенно не потея.

В горной деревне, где жил Алсо, остановились и Мастера Строители и Мастера Разрушители, работающие на этом участке. Вместе их было около тридцати, и маленькая деревня едва вместила стольких гостей. Итин Этаналь жил в доме Алсо вместе с его семьей. Поначалу ему выделили узкую кушетку в небольшом каменном домике, где была одна комната, и то не очень большая. Вся семья Алсо – он сам, его жена и пятеро маленьких сыновей – ютились здесь же. Но потом Мастер Ахалис – главный у Строителей, которого тоже поселили в подобной тесноте, собрал их всех и один день потратил на возведение новой деревни, где каждый дом был в два раза больше прежнего и имел по три-четыре комнаты. Для старейшины деревни он лично построил маленький дворец, за что старейшина теперь кланялся ему в ноги при каждом удобном случае.

Теперь Итин спал в своей собственной комнате, а если учесть то, что им здесь работать еще около месяца, это было большим облегчением.

К Строителям жители деревни стали относиться как к героям, да и Разрушителей жаловали – ведь это они подготовили площадку, протаранив скальную породу, иначе построить дома было бы просто негде, именно из-за недостатка места их старые жилища громоздились одно на другое и липли к скале, словно гнезда стрижей.

Алсо и его долговязая, похожая на хищную птицу жена Ардая заботились об Итине, как о шестом сыне, а его дети считали своим долгом каждый вечер рассказывать ему все деревенские новости на совершенно непонятном для него говоре горцев. Вот и сейчас пять мальчишек, словно подхваченные штормовым ветром, несутся к нему, обгоняя и отталкивая друг друга. По пути от одного конца комнаты до другого они успевают переругаться и надавать друг другу тумаков, притом самый младший из них – четырехлетний карапуз – щипается и дерется наравне со старшими.

– Мальчики! Оставьте Итина в покое, – сказала Ардая тоном слишком мягким для того, чтобы они послушались.

– Калаханда шандарила! Нам страшно! – выкрикнул кучерявый мальчишка, довольный тем, что выдал новость первым. На лицах его братьев сразу появилась досада, а он расцвел широкой улыбкой.

– Шандарила… – задумчиво повторил Итин, авторитетно покачивая головой. – «Что бы это значило?..»

Алсо, дожидаясь, пока жена накроет стол, набил трубку и устроился на деревянной лавке, вытянув ноги. Он усмехнулся и пояснил:

– Громыхало в горах!

– А! – Итин скоро выучит их язык… – Это Мастера Разрушители работали.

«Мастера Шандарилы…» – этого Итин не сказал вслух.

Разрушителей он недолюбливал: их Дар, в противоположность его собственному, нес хаос, а не гармонию. Конечно, Итин понимал, что без них работа стояла бы на месте: чтобы что-то построить, нужно сначала разрушить. Природные условия гор иногда совсем не подходили для того, чтобы проложить удобный путь. И поэтому Мастера Стихий обрушивали утесы, расширяли пещеры, пускали в обход реки.

Пусть их Дар – это буря, и ее трудно контролировать, но неужели самим им обязательно смотреть на всех вокруг как на врагов? Разрушители держались обособленно, их было меньше, чем Строителей Мастера Ахалиса – всего десять человек, их основные силы из сотни Мастеров Стихий Золотого Корпуса ушли дальше на восток, к перевалу Ифта, а затем пойдут к перевалу Ветров.

Строители шли за ними с небольшим опозданием. А группу под руководством Ахалиса оставили здесь, на трудном участке, который нахрапом не возьмешь – бесконечные ущелья, разломы, огромные камни, горные реки…

Оставшиеся с ними Мастера Стихий общались в основном только друг с другом, глядели исподлобья на проходивших мимо жителей деревни или Строителей, перешептывались как заговорщики и уходили надолго все вместе в горы – судя по отсутствию грохота, который всегда сопровождает работу Разрушителей, вовсе не для сверхурочного труда.

Тем временем Ардая выставила на грубо сколоченном деревянном столе горские блюда. Скудная мебель, которая заполняла все пространство в старом их жилище, здесь, в новом доме сиротливо жалась к углам, а этот стол стоял по центру просторной комнаты совершенно одиноко. Зато места для беготни неугомонных мальчишек Алсо вокруг него было предостаточно.

Дымящийся плов на широком глиняном блюде, завернутые в плоские лепешки куски мяса такого острого, что Итин не мог его есть, овечий сыр, овощи с небольшого огорода, разбитого у прежнего их домика. Неизменное для любой здешней трапезы вино, которое пьют даже дети, в глиняном с вытянутым узким горлышком кувшине. Форма кувшина нравилась Итину, он представлял эти плавно текучие изгибы воплощенными в величественных колоннах из мрамора, а еще лучше – из прозрачного стекла… если на них воздействовать Силой, то они будут такими же прочными, как мраморные… Добавить бы еще карниз с лепниной, а крышу сделать в виде купола, покрыть все это…

Его размышления перебил старший сын Алсо – высокий и серьезный мальчик, звали его, кажется, Бикалар.

– Ты построишь для меня башню? – сказал он необычно четко и ясно на чистом тарийском, без непонятных словечек вроде «калаханда».

Итин вздрогнул от неожиданности:

– Башню?

– Да. Башню на горе Волков, и я буду новым Волчьим королем.

Итин уже представлял себе башню на утесе со зловеще выступающим в виде волчьей головы навершием… Конечно же он не будет строить ничего подобного!

– Какой из тебя Каэ-Мас!!! – кричали Бикалару братья. Они перешли на свой непонятный стрекот, сплошь состоящий из незнакомых слов, – так оно привычнее.

– Ши! – крикнула на них Ардая, и по ее тону Итин понял, что «ши» – это требование тишины. – Каэ-Мас – древний штарал. Вы еще имя Атаятана скажите полностью, и выкрикните все впятером, чтобы проснулся канитоя! – Тут уже и тон не помог разобрать, о чем она говорит.

Мальчишки затихли, потупив глаза. Видно, этим Атаятаном их пугают с колыбели.

Итин вздохнул и пошел к столу, во главе которого уже разместился, с довольным в предвкушении ужина выражением на лице, Алсо. Мальчишки, словно воробьи, заметившие брошенную корку хлеба, слетелись к столу и облепили его. Курдявый Айтас вынырнул из-под столешницы и оказался на лавке рядом с Итином.

Последней, подобрав свои многочисленные юбки, вышитые обильно красными и зелеными нитками, за стол уселась Ардая.

Сигналом к началу трапезы всегда служил первый отправленный Алсо в рот кусок. После этого детские ручки начинали мелькать перед глазами Итина, хватая со стола еду со скоростью, завидной и для Мастера Мечника.

Аппетит, которого он не чувствовал до самого последнего момента, пришел, подогретый многочисленными приправами, с первой горстью плова – ложек они не использовали. Итин даже решился съесть острое мясо в лепешке, запасшись перед этим наполненной козьим молоком чашкой. Как оказалось, молоко для «тушения пожара» не потребовалось – Итин, видно, уже привыкал к блюдам горцев, а может, это Ардая догадалась, глядя на его мучения, положить меньше перца.

В то, о чем щебетали мальчишки, Итин даже не пытался вслушиваться. С таким же успехом он может понять шум ветра в листьях. Время от времени вставляли пару слов в разговор Алсо или Ардая. Итин при этом, уловив звуки знакомой речи, поднимал голову, но потом снова впадал в задумчивость. Он размышлял о формах и симметрии, о сочетаемом и несочетаемом, о мраморе и стекле, о том, что он сделал бы по-другому в Здании Совета, о его так и не возведенной им Башне Огней и почему-то – о башне на горе Волков для Каэ-Мас. Кто это – Каэ-Мас?

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге, зыркая из-под кустистых бровей черными глазами, появился высоченный суровый горец. Его усы, переходящие в две вертикальные полоски, свисающие с подбородка на несколько дюймов, были черными как уголь. Он одет почти так же, как и Алсо, только косынки на голове нет, а в густых черных волосах проблескивает седина. Вдруг этот суровый лик преобразился, расплываясь в улыбке, очень похожей на улыбку малыша Айтаса.

– Кайя-на! – закричал незнакомец так, что стены задрожали.

– Кайя-на! – вторил Алсо, выскакивая из-за стола.

«Кайя-на» – означало «брат», как уже успел выучить Итин.

– Алсо! – Незнакомцу нужно было нагнуться, чтобы обнять Алсо – такая разница была в их росте, зато носы у них были совершенно одинаковые.

– Шифто! – Это его имя или такое приветствие?

– Дядя Шифто вернулся! – заорали мальчишки, кинувшись к нему.

Значит, имя.

– А я искал твой старый дом! – сказал вернувшийся дядя, его акцент был вполне разборчивым. – А ты здесь. Как это вы построили новую деревню? На этом месте, как я помню, была скала!

– Долгожители, Шифто! К нам пришли Долгожители, – отвечал Алсо. Долгожителями они называют Одаренных, Итин уже слышал раньше это выражение в устах горцев.

Неопределенный ответ о Долгожителях, похоже, полностью удовлетворил любопытство Шифто. Конечно, по мнению горцев, Одаренным-Долгожителям под силу все. Хотел бы он, чтобы так и было.

– Входи, кайя-на! Поклонись Долгожителю! – Он указал на Итина, и суровый горец и в самом деле поклонился ему. – Садись за стол! – продолжал Алсо. – Наливай вино! Рассказывай, где был!

Все, что говорил хозяин, Шифто в точности тут же выполнял. Гость налил вина вначале Итину, затем Алсо, потом себе.

Женщина куда-то поспешно ушла, утаскивая за собой, почти за уши, сыновей.

Они остались втроем, и Итин, к которому горцы, несмотря на то, что годились оба ему в отцы, относились как к старшему, чувствовал себя неловко, но встать и уйти было бы еще хуже.

– Война с Арой, брат! – сказал Шифто.

Об этом им уже известно. Мастер Перемещений появился здесь две недели назад и передал приказ Совета продолжать работу, а Мастерам Стихий быть готовыми в любой момент присоединиться к Кодонаку на границе. Тария не воевала вот так – с другой страной, уже триста лет. У Итина по спине пробежал холодок. Война…

– Знаю, брат!

– В Тарийском лесу тоже война!

А вот об этом никто не слышал. Это же так близко отсюда!

– Арайцы прорвались через горы и разбили тарийцев, что направлялись к границе, – продолжал Шифто. – Много арайцев.

– И как же они прошли? – удивился Алсо.

– Никто не знал. Даже стражи границы. Но я – узнал.

Итин удивленно глянул на него.

– Поешь, – сказал хозяин, указывая на остатки плова и мяса, которых было больше чем достаточно для одного человека. – И рассказывай все по порядку, кайя-на.

– Мы гнали пять сотен баранов на запад, к деревне Калпок в горах, – начал рассказ Шифто. Съел он совсем немного, зато кубок наливал за кубком.

– Это там живет старый Бахле?

– Да, только он уже умер, да примет его Мастер Судеб.

Алсо и Шифто одинаково покачали головами в знак скорби по умершему.

– Проходя мимо перевала Майет, заглянули к стражам. Продали им сто баранов и вина много продали… Те и рассказали нам, что война, кайя-на, война началась. Но нам тут, мол, и беспокоиться нечего – ни одна собака через границу не проскочит. Ну мы и пошли дальше – думаем, и правда стена высокая, защита хорошая, как арайцам перейти? Шли по широкой дороге, по новой по этой, что Долгожители проложили… – Он повернулся к Итину и поклонился: – Спасибо тебе, Долгожитель, что такую дорогу проложил, – хорошая дорога!

На участке от самого западного перевала Лосо до перевала Майет дорога появилась еще год назад, и в этой работе Итин не участвовал, он прибыл позже.

– Несколько дней мы шли этим путем. Но вот пара овец отбилась от стада на выпасе, и я пошел их искать; отошел подальше, вдруг вижу – ущелье. А я точно знаю, что в прошлом году тут скала была, целая гора. И с дороги ущелья этого не видно. Большое ущелье, я по нему походил, но оно длинное, до самой Ары, наверное. Ну, думаю, вот он – лаз! Вот откуда приходят арайские лисицы! Я вернулся назад, рассказал все стражам границы, они проверили – и правда, до самой Ары ущелье. Пришлось сделать крюк и отстать от своих, поэтому я и задержался.

– Почему ты это сделал? – спросил неожиданно для самого себя Итин. Этому человеку совсем не обязательно было возвращаться к перевалу Майет, тратить свое время, оставлять своих. Горцам вряд ли стоило опасаться арайцев, эти горы только на карте принадлежат Тарии, на самом же деле населяющие гряду Сиодар горцы – больше арайцы, чем тарийцы. Им и вовсе не стоило бы становиться на чью-либо сторону в этой войне.

Алсо и Шифто разом удивленно посмотрели на него.

– Как же зачем? – Шифто скрутил свой длинный ус в тонкий шнур. – Я ведь мог!

– У него были силы и возможность, чтобы сделать это, и долг, – пояснил Алсо. – Среди нас, горцев, грех не делать то, что можешь и к чему призывает тебя сердце. Это как если бы у тебя был топор, но ты не рубишь им дрова и брату не даешь, а прячешь в сундуке, пока он не заржавеет. Наши старцы учат: «Следуй велению своего сердца. Делай, что может твоя рука, и не плюй в лицо Создателю, который дал желание сердцу и силу руке».

Братья продолжили беседу, а Итин задумался над тем, что рассказал Шифто. Этот рассказ озадачил его. Новое ущелье до самой Ары… Скала, которая была и которой вдруг не стало… Но ведь и здесь, где стоит сейчас этот дом, тоже раньше была скала… а теперь ее нет. Есть ли у арайцев Мастера Стихий?

Еще беспокоили его слова Алсо о велении сердца. Ведь у него был этот «топор» – его Дар Архитектора, что уже долгие годы «ржавеет в сундуке»…

Глава 20

Портрет на стене

Вирд

– Сколько же в тебе всего намешано, парень? – спрашивал Гани Наэль Вирда, когда они въезжали в Шеалсон.

Путь до Шеалсона занял около пяти дней. И вот на горизонте появились первые домики, а вдали показались шпили городских башен. Городок был небольшим, но богатым, ухоженным, красивым и мирным. Он даже не обнесен городской стеной, как Бурон. Жители Тарии долгие годы прожили в мире и нападения не опасались.

Теперь караван Фенэ двигался вместе с отрядом Мастера Агаята. По дороге его численность пополнилась еще двумя отрядами, отбившимися от основных сил. Они решили идти к Шеалсону и преградить дорогу арайским бандам, если те вздумают взять город или пойти дальше, к столице.

В такой компании опытных воинов госпожа Фенэ наконец почувствовала себя спокойно и с чистым сердцем отпустила Алота назад на границу.

– Ты и вправду перемещался? – не унимался Наэль.

– Я не знаю. – Вирд был раздражен. Он действительно не понимал, что происходит с ним, он был как оторванный от дерева лист на сильном ветру: его бросало то в одну, то в другую сторону, то закручивало в смерче, то оставляло свободно падающим, но покоя он не знал ни днем, ни ночью. Ночью приходили сны. Он видел каких-то странных людей, которые прятались по домам и повторяли, что к ним идет Атаятан-Сионото-Лос. Он продолжал видеть эффов, убивающих Одаренных, и еще каких-то существ, похожих на очень крупных людей, но в то же время и напоминающих чем-то эффов. Видел он и реки крови и наполняющуюся чашу. Видел и город под куполом, смотрел, как живут там люди, – этот сон он любил.

Однажды ему приснился старик Рулк. Он выглядел так, словно кто-то расправил морщины на его лице, а затем снял его голову с сухого скрюченного тела и приставил к молодому, широкоплечему и мускулистому, но Вирд знал, что это Рулк, даже этот шрам на плече он видел раньше. Тот стоял на борту корабля и смотрел вдаль, а босоногие люди на палубе называли его «капитан Калахан» и выполняли его приказы.

– Имперца не обгоним! – орал он таким зычным голосом, что у Вирда заложило уши. – Спускай паруса, становись к нему левым бортом – примем бой!

Большой корабль под знаменем арайской кобры быстро приблизился, и бой действительно состоялся. Вирд наблюдал, как огненные стрелы летели, врезаясь в деревянную оснастку, как люди в кирасах, украшенных коброй, огромными баграми подтянули один корабль бортом к другому и перебросили деревянные помосты, по которым хлынули, как разлившаяся река, на корабль Рулка. Они рубились на кривых саблях. Люди капитана и он сам сражались отчаянно, но были побеждены. Когда Рулка – того самого, который рассказывал Вирду о далеких странах, разных народах, о том, как называются звезды, того, который умер на поле от жары и жажды, – связали и повели на имперский корабль, все вокруг покрылось туманной дымкой и рассеялось.

Сны были не похожи на те, что снились ему раньше, когда все это еще не началось. В новых снах он чувствовал дыхание ветра, жар солнца, холод, запахи, боль… Но люди его не видели, и ничего сделать он не мог, как ни старался. Наяву же, когда он попал на то поле боя, у него получилось остановить эффов. Но он не знал, было ли это на самом деле… Было ли это наяву?..

Видевший его тарийский воин, который назвал Вирда Мастером Перемещений, утверждал, что юноша появился из искрящейся дымки возле повозки, хотя до этого там никого не было.

А Вирд думал, что он сходит с ума. Ему хотелось забиться куда-то в угол, закрыть глаза и поспать просто без сновидений, и чтобы ничего такого с ним не происходило.

– Ты, случаем, не знаком с Астри Масэнэссом? – опять спрашивал Мастер Гани Наэль.

Вирд пожал плечами. О ком он говорит?

– Легендарный Астри Масэнэсс тоже мог проделывать штуки вроде тебя. Только в его существование никто не верит. Даже Верховный и Совет считают все это сказками.

Вирд снова пожал плечами. Слов у него не было.

– Так что если у тебя начнут расти крылья, ты мне скажи. Я буду возить тебя по всей Тарии и рассказывать, что нашел наконец живого Астри. То-то денег я соберу! – Наэль рассмеялся.

Вирд молчал.

– Но вначале я хочу посмотреть на лица Советников и Верховного.

– Зачем это? – спросил Вирд.

– Как зачем? Только представь себе, как удивятся эти всезнающие снобы, увидев тебя.

Он убивал в Вирде надежду, что кто-нибудь поможет ему привести мысли в порядок, объяснить, что же происходит. А если Совет и Верховный станут удивляться, то ему, Вирду, лучше и вовсе не идти в Город Семи Огней, он и без их удивления спокойно сойдет с ума.

О своих снах Вирд не рассказывал Гани Наэлю, не говорил ему и о событиях на поле боя. Вирд видел, что Наэль уже перестал что-либо понимать. Он сам признался в этом Алоту, а потом и Фенэ.

Вирд очень устал.

Рядом появилась огненно-рыжая голова Ого. Он, опершись рукою о борт, легко на ходу запрыгнул в повозку и уселся напротив них спиной к вознице.

– Въезжаем в Шеалсон! – торжественно объявил он, как будто никто этого не знал, и засиял белыми зубами.

Вирд тоже невольно улыбнулся.

– А из кутийца выйдет хороший герольд, – сказал, усмехаясь, Гани Наэль, – голос у него что надо.

– Кто это такой? – удивился Ого.

– Тот, кто бежит впереди Короля и орет во все горло, что Король идет.

– А зачем орать-то, разве не видно, что он идет?

– Может, кому и не видно, а вот слышно должно быть всем. Так что береги голос, он тебе еще пригодится. И не приставай к шеалсонским девушкам, у них строгие отцы – враз сделают твой голос слишком тонким для герольда.

Ого сделал невинное лицо, такой грех за ним водился. Хотя он до сих пор тщательно скрывал его от Фенэ.

– Как же не приставать? – ответил Ого. – Разве что они такие страшные, что я и смотреть на них не стану…

– Никакие они не страшные, а вот папаши их – пострашнее будут, – смеялся Наэль.

Гани и Ого могли перешучиваться подобным образом часами.

– Сколько мы пробудем в Шеалсоне? – спросил Вирд.

– Можем и не задерживаться, – пожал плечами Наэль, – только вот отряд Агаята вряд ли пойдет дальше. Они скорее расквартируются в городе и будут ждать. Нам же нужно двигаться, не хотелось бы попасть здесь в какую-нибудь передрягу, в которой ты порубишь сотню человек и еще сотню исцелишь, а потом переместишь куда-нибудь целый город. И ходи тогда, объясняй всем, что это было.

Опять эти его шутки о Даре Вирда или о Дарах…

Тем временем они продвигались по улицам города. Маленькие аккуратные домики с тихими садами, неширокие чистые улицы, выложенные камнем мостовые. Из домов стали выходить жители – приятные взгляду, красиво одетые, ухоженные люди, – и смотреть вслед проезжающему отряду. Они приближались к двум башням в центре города, соединенным между собой прямоугольным зданием. Сооружение это, располагающееся посреди обширной мощеной площади, Гани Наэль назвал Зданием Правления. Здесь, по его словам, обитали и работали Глава города, поставленный Королем-Наместником, и городской Советник – Мастер Силы, избранный Большим Советом. Кто из них был главнее, Мастер Наэль объяснить не смог.

Глава, мужчина средних лет с аккуратной бородкой, одетый в диковинные для Вирда длинные одежды с разрезами по бокам, поверх свободных штанов, вышел из здания и поприветствовал командира Мастера Агаята. Тот, видимо, объяснил им ситуацию с угрозой нападения арайцев, и Правление с радостью пригласило воинский отряд расположиться в городе.

Затем Агаят говорил что-то, указывая на Гани Наэля и на Фенэ, которая сидела сейчас в крытой богатой повозке, той, что везла ее от самого Бурона.

Вовнутрь Здания Правления пригласили их вчетвером: Мастера Наэля, к’Хаиль Фенэ, Мастера Агаята и почему-то Вирда. Позже Вирд понял почему. Мастер Наэль был гражданином Города Семи Огней, госпожа Фенэ – благородной арайкой, Мастер Агаят – командиром, а Вирд – Одаренным, что делало его в глазах этих людей равным им.

Внутри их ждал городской Советник. Одежда его по крою была схожа с одеждой Главы. Он выглядел лет на тридцать и имел такие длинные волосы, заплетенные в косу, каких Вирд сроду не видел у мужчин. Разве что у того, кого он спас от эффов на поле боя, и прочих бойцов там же, имеющих Дар. Взглянув на него, юноша сразу заметил переливающийся белыми сполохами и клубящийся туманом клубок Силы внутри – этот человек мог повелевать облаками и дождем.

– Городской Советник Мастер Облаков Калисандас Тол, – представил его Глава; самого его звали Мастер Киринес Абра.

Советник окинул безразличным взглядом и Вирда и его спутников. Он кивал головой, когда ему представляли всех по очереди, и никак не отреагировал, когда сказали, что Вирд – Одаренный.

Сердце Вирда колотилось: перед ним был первый увиденный им не во сне и не… там на поле (было это наяву или нет?), а живой реальный Одаренный, такой же, как он. Он ожидал от него какой-то реакции. Вирд гадал, ЧТО видит этот Мастер Силы внутри него? Вирд ведь сразу увидел и определил его Дар. А как выглядит Дар… Дары самого Вирда? Но выражение лица мужчины было кислым и скучающим, оно изменилось и стало озабоченным лишь тогда, когда ему рассказали об арайских отрядах в Тарийском лесу.

На Вирда он больше не смотрел.

В долгом и утомительном разговоре о расположении войск, о ходе войны с Арой, о возможности нападения на Шеалсон или на Город Семи Огней, о победе на границе с Дорженой Вирд не участвовал. Что он – бывший раб, мог сказать? А Фенэ, казалось, понимала в этом больше, чем даже Гани Наэль или правители Шеалсона. Мысли, касающиеся войны, которые она высказывала, заставляли даже Мастера Агаята задумчиво тереть свой поросший щетиной квадратный подбородок.

Вирд рассматривал зал, в который их привели: ковры на полу, резная богатая мебель, картины в рамах на стенах, зеркала; странные, похожие на те, что он видел в городе под куполом, светильники. Он подумал, что никогда ведь и не был в такой комнате… Хотя обстановка казалась ему не такой уж непривычной, что-то смутно знакомое проскальзывало в очертаниях большого, украшенного резьбой стола, в форме тяжелых штор на окнах, в том, как была расставлена мебель. Может, опять какой-нибудь сон?

Наконец беседа завершилась, и Вирд едва сдержал вздох облегчения. Им предложили переодеться и отдохнуть с дороги в специально выделенных для них комнатах в здании, а затем присоединиться к ужину, на который будут приглашены все самые почитаемые жители города.

Переодеваться было не во что.

Вирд, одежду которого – старую, полностью испачканную в крови, выбросили после того нападения, был одет сейчас в вещи Гани Наэля – тонкую рубашку с кружевами, каких Вирд никогда не носил, маловатую ему в плечах, узкие укороченные брюки, не очень удобные, плащ из шерсти. Этот наряд казался ему верхом роскоши, хотя сам он его никогда не выбрал бы. Тем более что Гани Наэль был на голову его ниже и у́же в плечах, из-за чего вся его одежда, казалось, вот-вот лопнет по швам.

Но предприимчивый музыкант уже решал этот вопрос. Вирд услышал, как он говорил Главе:

– Мой гардероб и гардероб Вирда очень пострадали при нападении на нас в Тарийском лесу. – Гардероб Наэля, в котором было только четыре перемены одежды (одна из них – теплая, для перехода через горы), пострадал только тем, что кое-какие вещи были отданы Вирду.

– О, Мастер Наэль! Конечно, я прикажу прислать вам подходящую одежду, более того, позвольте городу полностью обновить ваш гардероб и конечно же гардероб Мастера Вирда.

– Вирд еще не Мастер, но уже гражданин Города Огней, – усмехнулся Наэль.

Он продолжал довольно улыбаться, когда их провожали в приготовленные для них комнаты.

Вирд огляделся. Еще два месяца назад он ночевал на земле вместе со множеством других рабов, и его окружали дощатые стены барака, в котором не было мебели, а постелью служил тонкий слой соломы. Да и во время путешествия он не спал ни на чем мягче тонкого одеяла, постланного на ельник. Но та кровать, что он видел сейчас перед собой, могла когда-то показаться ему целой комнатой – огромная, устланная покрывалами, с выложенными горкой подушками, оконтуренными кружевами, с бархатным балдахином на резных столбиках, украшенным бахромой.

Его ноги утопали в ковре, словно в мягкой траве, выросшей в виде цветных узоров на полу. Комната была светлой, хотя те особые светильники здесь отсутствовали, просто в большое окно проникало еще достаточно света от вечернего солнца, только начинающего клониться к закату. Стол с блестящей полированной поверхностью, вокруг стулья с резными спинками. Кресла у камина. Камин… не горящий, так как было тепло. Как ни странно, Вирд без труда находил слова для названия предметов мебели и прочего интерьера, хотя был уверен, что раньше ничего подобного не видел и уж конечно не называл.

Вирд так и застыл, рассматривая комнату, едва переступив порог, и, возможно, он простоял бы так до самого ужина, если бы не вошел слуга, принесший одежду.

– Ваш кам, господин, – сказал человек, поклонившись, и положил синее платье, похожее на то, что носили правители города, на кровать. Тут же аккуратно сложенной стопочкой легли прочие элементы одежды, а рядом с кроватью были поставлены туфли из темно-синей плотной блестящей ткани с красивыми рисунками, подобные которым имелись на тунике Наэля.

– Ваша ванна готова, господин, – сказал слуга и приглашающим жестом указал в сторону дверного проема на противоположной стороне комнаты.

Когда Вирд вошел туда, он увидел наполненную водой емкость из блестящего желтоватого металла. «Медная ванна» – всплыло у него в голове название. Рядом на приставном столике лежали щетки и мочалки, мыло, разноцветные пузырьки.

Слуга не уходил. Они так и стояли – Вирд в нерешительности перед ванной и человек, ожидающий указаний, – когда вошел Гани Наэль.

– Ступай! – повелел он слуге, и тот удалился.

– Я подумал, что тебе пригодится пара моих советов, – сказал музыкант, присаживаясь на небольшой табурет и закидывая ногу на ногу.

Вирд почувствовал благодарность: действительно, он вырос в совсем другой среде, ему сложно было понять, как вести себя, для чего предназначены те или иные вещи, он был беспомощен, как ребенок, и Мастер Наэль это знал.

Сам Гани Наэль выглядел в этой комнате очень естественно, несмотря на то, что еще не успел переодеться. Его тонкие белые руки с длинными пальцами предназначены для того, чтобы касаться таких изысканных тканей, из которых сшита принесенная одежда, или держать эти разноцветные хрупкие пузырьки… не то что руки Вирда с огрубелой кожей и грязью под ногтями.

Гани Наэль терпеливо рассказывал Вирду, словно пятилетнему мальчику, что нужно делать, что в пузырьках, как их использовать, как облачиться в кам, посоветовал расчесать и стянуть кожаным шнуром растрепанные волосы.

– Может, здесь найдутся ножницы, и я подстригу их? – спросил Вирд.

Музыкант замахал руками:

– Что ты? Ты теперь можешь забыть о том, что такое ножницы для стрижки! Одаренные отращивают волосы, как только в них откроется Дар. А твои едва до плеч доросли.

Так вот почему у Мастера Тола такая длинная коса…

– Все запомнил? Застегиваешь кам на пуговицы и подпоясываешь поясом. Но сначала вымойся. От нас всех не очень приятно пахнет…

Гани сморщил нос, поднялся, словно собственные слова напомнили ему о том, что сам он тоже нуждается в ванне и переодевании.

– На ужине, – сказал он, уже выходя, – смотри на меня и делай все как я.

Вирд кивнул. Оставшись наедине с собой, он разделся и залез в теплую приятную воду, затем долго тер себя мылом, щеткой и мочалками. Выходя из ванной, вылил на голову пахнущую цветами жидкость из одного пузырька, как учил его Наэль. Тщательно вытерся полотенцем и пошел одеваться.

– Мастер Тол! Мастер Абра! Калисандас, Киринес! Ну позвольте мне забрать к себе этих мальчиков! У меня им будет лучше, чем в этом вашем Здании Правления! – пылко говорила, обращаясь к правителям, маленькая седая и сморщенная старушка, которую представили как госпожу Араду Миче. Она была из числа приглашенных на торжественный ужин уважаемых горожан и сидела сейчас за столом напротив Гани Наэля и Вирда.

Под «мальчиками» она имела в виду как раз их двоих. Познакомившись с Мастером Наэлем и узнав, что у Вирда есть Дар, она загорелась идеей поселить их в своем доме, пока они будут гостить в Шеалсоне. У госпожи Миче был сын – Мастер Силы, поэтому она относилась с теплотой ко всем Одаренным. А Гани Наэль приглянулся ей как Музыкант. Правители города делали вид, что им не хочется отпускать дорогих гостей, но Вирд видел, что они больше интересуются персоной Мастера Агаята, у которого есть три тысячи воинов и который сможет защитить их в случае нападения арайцев; что же до Вирда с Наэлем, то правителям все равно, где те остановятся.

Мастер Наэль, одетый в светло-голубой с яркими золотыми и красными цветами кам из блестящей ткани, которую он назвал шелком, с аккуратно причесанными пепельными волосами, ниспадающими на плечи, тщательно выбритый, выглядел сейчас еще более благородно, чем обычно. Он мягко улыбался и вел беседу, как настоящий к’Хаэль.

За столом сидело больше дюжины человек, из них пятеро – почитаемые горожане. Высокий хмурый мужчина со своей женой – богатый землевладелец, который выращивал пшеницу, кукурузу и разводил скот чуть южнее Шеалсона, но сам жил в городе.

Улыбчивый Мастер Философ – неодаренный Мастер, закончивший одну из Академий Пятилистника, как пояснил Вирду шепотом Наэль. Он заведовал местной школой.

Глава городской стражи, полный мужчина, увлеченный ужином больше, нежели беседой.

Седой господин с прямой, как тетива лука, спиной. Кажется, он занимался производством шелка. Он был со своей симпатичной большеглазой внучкой, девушкой лет семнадцати, которая то и дело поглядывала на Вирда из-под опущенных ресниц.

И старенькая госпожа Миче.

Присутствовали здесь и жены правителей – белокурая молодая женщина, госпожа Абра, и худощавая черноволосая госпожа Тол.

Вирд, несмотря на то, что был сейчас одет так же красиво, как и они все, в темно-синий, тоже шелковый, кам, в свободные штаны и приятную из тонкого шелка тунику, в мягкие матерчатые туфли, чувствовал себя не тем человеком, который может сидеть рядом с этими благородными людьми. Одежда его была не только красивой, но и удобной. Для таких вот дворцов, конечно, а не для путешествий по горам и лесам.

Он сидел с неестественно прямой спиной и сосредоточенно следил за тем, что делает Гани Наэль. Какие берет приборы, как держит кубок с вином, как ест. Вирд положил в рот только кусочек мяса, отрезанного слугой от целиком зажаренного до румяной корочки поросенка, что лежал украшенный зеленью в блюде на столе. Желудок юноши свело из-за беспокойства, и есть он не мог. Даже разнообразие ароматных яств не улучшило его аппетит.

В начале ужина в разговор его никто не вовлекал, здесь были другие, кому нашлось что сказать. Но позже тема войны с Арой сошла на нет, а госпожа Миче принялась уговаривать его и Наэля погостить у нее. В конце концов, Наэль, искусно поторговавшись немного, согласился, а это означало, что и Вирд переезжает к доброй старой женщине.

– Что у вас за Дар, господин Вирд? – вдруг спросила, обращаясь к нему, госпожа Тол – жена городского Советника, в сторону которого Вирд старался не смотреть, чтобы не видеть клубка Силы внутри него. Ведь Мастер Тол может же смотреть на Вирда и делать вид, что не замечает его Дара… Может быть, здесь не принято говорить о том, что видишь?

Вирд не знал, что ответить. Он в отчаянии посмотрел на Гани Наэля – тот, не оборачиваясь к нему, показывал под столом указательный палец; Вирд сообразил: «Говори об одном Даре».

– Исцеление… – промямлил Вирд. Этот Дар казался ему наиболее полезным.

– О! – протянула черноволосая женщина. – Это прекрасно!

Мастер Тол выглядел недовольным. А Вирд подумал вдруг, что знает, как можно управлять облаками, и почувствовал, как Сила внутри начала клубиться туманом так же, как и у Тола… он одернул себя и преобразовал клубок близ солнечного сплетения в бирюзовые ручьи исцеления. Мастер Тол перемены в нем не заметил. «Может, он и не видит?» – подумал вдруг Вирд.

– В тебе только недавно развернулся Дар? – спросил Тол.

– Да.

– Тогда тебе еще учиться и учиться. Через десять лет ты сможешь исцелять и тяжелые болезни, – продолжал напутственным тоном Мастер Силы.

– Он уже исцелял тяжело раненного человека, смертельно раненного, когда на нас напали в лесу, – неожиданно высказалась Фенэ. Она была одета в арайский наряд, на шее – массивное ожерелье с крупными драгоценными камнями – ониксы, рубины и сапфиры. Вирд знал не только названия камней, но и их свойства и ценность, а также понимал, как отличить один от другого. Этот Дар тоже был в нем, но и еще что-то кроме Дара… В ушах Фенэ висели серьги, искусно выполненные в виде лун и звезд на длинных цепочках. Золотые волосы были завиты и уложены в прическу, украшенную жемчугом. Она выглядела роскошно даже среди этих богатых тарийцев.

Калисандас Тол холодно посмотрел на нее. «Как смеешь ты мне возражать?» – говорил его взгляд.

– Этот мальчик станет великим Мастером, – мягко вступилась за него старая госпожа Миче. – Когда выучится, конечно.

Ее примирительный тон остудил пыл Фенэ и Тола. А Гани Наэль, предложивший исполнить для присутствующих песню, окончательно развеял напряжение и отвлек внимание гостей и хозяев от Вирда.

Дом госпожи Миче оказался намного меньше Здания Правления. Там не было таких больших залов и длинных коридоров. В нем всего-то два этажа, но зато здесь уютно, и Вирд чувствовал себя намного свободнее. Его комната, более скромная, чем прежняя, выходила окнами в сад, и он мог любоваться на красивые клумбы с яркими цветами, посаженные садовниками госпожи Миче, да и ее собственными руками. Вирд и Наэль переехали сюда на утро следующего за ужином в Здании Правления дня. Свое обещание восполнить их гардеробы правители Шеалсона выполнили, поэтому в комнату Вирда вслед за ним внесли довольно-таки вместительный сундук с разнообразнейшей одеждой и обувью.

Вирду у госпожи Миче нравилось. Но как Гани Наэль согласился более роскошное место поменять на дом старой женщины? На вопрос Вирда он ответил: «У меня правило: не задерживайся там, где тебя не уговаривают остаться».

В холле внизу, где принимали гостей и собирались по вечерам обитатели дома, на стенах висели портреты, которые хозяйка решила показать гостям в первую очередь после того, как они расположились в комнатах, словно знакомя с домочадцами.

– Это мой покойный муж, Тали Миче, – рассказывала старушка Наэлю и Вирду, указывая на глядящего с холста широколицего румяного мужчину с густыми усами. Но Вирд взглянул на него лишь мельком, его внимание приковал к себе другой портрет, на котором изображен был худощавый носатый человек с большими светло-карими глазами и черными длинными волосами; лицо приятное и располагает к себе. Этого мужчину Вирд уже видел – там, на поле боя… на холмах… Вирд спас его от эффа, а затем исцелил.

Это совпадение очень взволновало его. Вирд через силу обернулся, чтобы не обидеть старую женщину, когда госпожа Миче показывала на портрет своего сына.

– Мой сын – Алисандес Миче, – сказала она, – Мастер Силы. Он служит в Золотом Корпусе вот уже третий десяток. Ему шестьдесят, а выглядит он, как вот вы, Мастер Наэль. Только не женится. Говорит, успею еще. Он-то успеет. А я? Ведь тоже хочу успеть посмотреть на внуков. Он все зовет меня к себе в Город Семи Огней. Говорит: «Поселю тебя на улице Мудрых. А хочешь – будешь жить за рекой, рядом с Дворцом Короля», – а я не хочу, что я там буду делать? Здесь мне все привычно. У меня здесь сад, цветы… А там? Все равно буду одна, он же на службе… Вот пускай женится, и я тогда перееду, пригляжу за внуками.

Вирд не слушал, он вновь уставился на портрет знакомого мужчины. Старушка заметила это и что-то хотела сказать, но ее опередил Гани Наэль:

– Мастер Кодонак здесь у вас? – спросил он.

Так зовут этого человека – Мастер Кодонак?

– Да! – воскликнула госпожа Миче. – Командующий моего сына. Сын много мне о нем рассказывал. Он говорит, что если бы не Мастер Кодонак, то он уже раз пять бы умер. Храни его Мастер Судеб! Я когда услышала такое, то, будучи в Городе Огней, купила его портрет и повесила здесь. – Она вздохнула. – Вот сейчас мой сын где-то на войне, надеюсь я, что Мастер Кодонак и на этот раз не даст ему умереть.

Вирд сглотнул. Ведь если правда то, что он видел, если это было все на самом деле, то сын этой доброй женщины вполне мог погибнуть от зубов эффа.

Гани Наэль искоса посматривал на Вирда, выслушивая рассказы госпожи Миче о других портретах на стенах холла. Тут были ее племянники, братья, тетушки, родители. Но Вирд не видел никого, кроме Мастера Кодонака.

– Знаешь его? – шепотом спросил Наэль.

– Нужно поговорить, – сдавленно ответил Вирд. Если он не расскажет об этом поле боя кому-нибудь, то точно сойдет с ума.

Поговорить удалось только полчаса спустя. Госпожу Миче отвлекла от общения с ними необходимость распорядиться о завтраке, и она удалилась. А Вирд и Мастер Музыкант поднялись в комнату Гани Наэля.

Когда Вирд рассказывал, то он не верил самому себе, а у Гани и вовсе глаза едва не вылезли из орбит. Как неправдоподобно все это звучит. Тысячи эффов, убивающих только Одаренных, гибнущие Мастера Силы, Кодонак, которого вот-вот загрызет зверь. То, что Вирд повелевает эффами. Исцеление Командующего. Даже просто в само исцеление, по словам Наэля, трудно поверить, потому что срастить оторванную руку под силу далеко не любому Мастеру Целителю: говорили, что на такое способен разве что Советник Ках. Ко всему этому, похоже, что Вирд переместился к месту событий, как настоящий Мастер Перемещений, перед этим узнав каким-то невероятным образом, что там происходит.

– Знаешь, парень, – сказал Наэль, когда немного пришел в себя и перестал бурчать под нос фразу: «Не жалко мозгов – свяжись с Одаренным…» – если то, что ты говоришь, было на самом деле… то Астри Масэнэссу остается только удавиться от зависти…

Вирду и вправду стало легче, когда он рассказал.

– Кто он, этот Астри Масэнэсс? Ты уже не впервые о нем говоришь.

– Мастер Путей! Кто же еще! – Гани встал и налил себе вина из кувшина. Потягивая напиток, продолжил: – Он появился через тысячу лет после основания Города Семи Огней. Так, по крайней мере, говорят сказания о нем; правда, все Одаренные в один голос кричат, что Масэнэсс – выдумка.

Тогда еще не было ни Верховного, ни Большого Совета, а в Совете Семи были только Мастера Огней. Не было еще и Академии Силы. Люди в ту пору жили по-другому. Одаренные сами зарабатывали себе на хлеб при помощи своего Дара и не поступали на службу Тарии так, как сейчас. Услуги их очень ценились и щедро оплачивались, – Гани усмехнулся, – «пламенной монетой», как говорят у нас в Тарии. Поэтому те, кто имел преимущество над другими в виде Дара и Силы, очень быстро приобретали и другие преимущества в виде золота, земель, дворцов, положения и власти. Многие Одаренные тогда становились Лордами земель, злоупотребляя своими необычными возможностями. Потом, когда их потомки, а они далеко не все были с Даром, унаследовали титулы и имущество, в Тарии появилось даже больше обычных землевладельцев, чем Одаренных. Сейчас Одаренные не могут владеть землей или брать деньги за работу, сделанную при помощи Дара, а содержатся Тарией. Никто, правда, не жалуется, да и я бы не жаловался, будь у меня дом на улице Мудрых и полные карманы пламеней.

В общем, обычным людям тогда жилось не очень-то хорошо, особенно бедным. Каждый был сам по себе. На любую деревню могли напасть и разграбить ее, убить мужчин, обесчестить женщин. Могли забрать в рабство и продать где-то, неизвестно где… Люди умирали от болезней и от голода, и, хотя Целителей и Мастеров Полей было предостаточно, да и погодников скорее всего было не меньше, чем сейчас, никто особо не стремился помочь ближнему. Боевые Мастера нанимались телохранителями к тем, кто щедро платил, а могли и сами набрать целое войско и промышлять разбоем. Тогда шла бесконечная война, и кто с кем воевал, даже Профессора из Академии Философии, что изучают историю, тебе не скажут.

Мир был другим, и Тария была другой. Западное побережье еще не было нашим, и так близко к Сиодар мы еще тогда не подобрались. А уж что творилось по ту сторону Хребта Дракона, никто и не знает. Даже Междуморье – моя родина – была диким, почти незаселенным краем.

И люди от безысходности, так утверждают все ученые мужи сегодня, придумали сказки про Астри Масэнэсса. Они передавались из уст в уста. В этих сказаниях он появлялся то тут, то там, помогал всем и не брал за это денег. Конечно, особенным в нем было не это – готовые бесплатно помочь простым людям Одаренные и тогда встречались, хоть и не часто, главное – что не было ничего невозможного для него. Иногда он воин, иногда целитель, порой перемещается из одной деревни в другую за считаные мгновения, знает, где нужна его помощь. Есть сказки, в которых он защищает целую деревню от разбойников, а есть, где он появляется в селении только для того, чтобы спасти больного. Иной раз он действует вместе с Советом, иной раз – против него, но чаще сам по себе. Иногда о нем забывали на годы, а потом он вновь появлялся. Все знакомые нам проявления Дара приписывались Астри Масэнэссу.

Гани Наэль прилег на кровать, опершись на высокие подушки, вытянув ноги и закинув руки за голову.

– Иной раз он делал то, чего не может ни один Одаренный. Что именно, сейчас и не вспомню. У него, как и у всех направлений Пути Дара, был символ: крылатый человек с мечом в одной руке и Светом – в другой. «Нет ничего невозможного для Астри Масэнэсса» – так многие сказки начинаются или заканчиваются.

Я не могу сейчас рассказать тебе все истории о нем. Чтобы понять до конца, кто такой для тарийца Мастер Путей, тебе нужно было родиться где-нибудь под Торилагом в Междуморье. И чтобы твоя тарийская бабушка с самой колыбели пичкала тебя этими сказками вместе с испеченными собственноручно пирожками. Со мной так и было. Я даже мечтал стать Астри Масэнэссом. А кто не мечтал? Как ни странно, в провинции о Мастере Путей детям рассказывали больше историй, чем в столице. Мы даже играли так: «Я – Мастер Меча! – кричит один мальчишка. – Я тебя убил!», «А я – Мастер Перемещений. Меня уже здесь нет!», «А я – Мастер Строитель, вокруг меня – огромная стена», – но побеждал обычно тот, кто первым додумывался крикнуть: «Я – Мастер Путей!»

Гани Наэль замолчал, задумчиво глядя прямо перед собой и улыбаясь.

Вирд же думал о том, каково это – иметь семью. Он много бы отдал, чтобы тарийская бабушка пичкала его сказками об Астри Масэнэссе. Хотя Вирду повезло, рядом с ним были те, кто тоже рассказывал ему истории, – мать Ого и Рулк… капитан Калахан?

– Скажу честно, – продолжил Наэль, – лет до семнадцати я свято верил, что Астри существовал на самом деле. Но потом пришел в Город Семи Огней, где столичные умники подняли меня на смех и быстро растолковали, что и к чему. Мол, не было никогда никаких Мастеров Путей – сказки все это. Ни искры, ни пламени! – вдруг воскликнул он, рывком садясь на кровати. – Но я-то был прав! Раздери меня Древний и сожри пополам с эффом! – это ругательство, похоже, придумал он сам. – Я был прав! Если ты можешь проделывать все эти штуки, то Астри Масэнэсс вполне мог существовать!

Он взъерошил свои пепельные волосы, идеально уложенные до этого, и продолжил уже спокойнее:

– Есть одна история, которую я не люблю. Последняя, как называют ее. Когда Масэнэссу было лет пятьсот, – Вирд удивился: кто же живет так долго? – он прибыл в Город Семи Огней и встретился с Советом. «Чего ты не умеешь, Мастер Путей?» – спросили его Советники, «Я не умею летать, зато крылья у меня есть!» – ответил Масэнэсс. «Стань нашим Верховным», – сказали Советники. «Стану, – ответил Астри, – хотя мне и недолго осталось!» И думали Советники, что говорит он о старости. Четвертый Совет избирался на его веку. Все – Мастера Огней. – Гани откашлялся. – Люди говорят, что он был первым Верховным и создал Скипетр Силы, символы на котором светились, когда он брал его в руки. Но ученые мужи отрицают это и утверждают, что Верховный стал избираться тысячу лет спустя, а символы на его Скипетре не светились никогда, да и не должны светиться. Впрочем, народ много чего приписывает Мастеру Путей, даже основание Пятилистника и Академии Силы. Так вот в сказании этом Масэнэсс стал Верховным, он созвал Совет и объявил, что Одаренные должны служить народу, как было в древности, а не властвовать над ним. И стал он собирать всех Мастеров Силы в Городе Семи Огней и заставлять их делать не то, что хотели они, а то, что нужно было Тарии. Но нашлись те, кому пришлось это не по нраву. Этот момент в сказании особо правдоподобен, ты не находишь?

Вирд пожал плечами. Ему ли судить?

– Составили они заговор, наняли полсотни Мастеров Оружия из Одаренных и поразили его прямо на фундаменте начатого здания Академии Силы. И его кровь пролилась в центре Пятилистника… Убили и весь Совет – семь Мастеров Огней. С тех пор в составе Семи никогда не было достаточно Огненосцев. Другой Совет захватил власть и захотел поработить простых тарийцев. Но возмущенные смертью Мастера Путей собрались простые люди и Одаренные рядом с ними, разбили заговорщиков и свергли их власть. И собрались Мастера Силы, и избрали Большой Совет. С тех пор по завету Астри Масэнэсса все Одаренные служат народу Тарии.

– Так было на самом деле? – спросил Вирд.

– Так говорится в сказке, Вирд, – ответил Наэль и усмехнулся, – историю нам в Пятилистнике преподавали по-другому, но мы-то с тобой знаем, – он подмигнул ему, – что сказки иной раз правдивее.

Глава 21

Веление сердца

Фенэ Хай-Лид ди Курсан

Фенэ казалось, что по дороге в Город Семи Огней она теряет свою старую жизнь, словно жемчужины с разорванного ожерелья. Все изменилось. Ничего уже не было как раньше. Ее рабыни Кара и Гоа уже не так быстро и охотно выполняют ее поручения, Гани Наэль все чаще зовет ее просто Фенэ, без «к’Хаиль» или «госпожа», Ого нет все время рядом, как раньше. Она сама вложила меч в его кутийские руки… теперь он не раб, а воин, и воина не стоит заставлять выбирать между мечом и женщиной. Иногда она злилась и думала, что зря не продала его Кох-То – та упрашивала ее чуть ли ни целую ночь. Она бы дала хорошую цену.

Тарийцы не относятся к ней с должным почтением, здесь каждый второй – Мастер, гражданин Города Огней… Одаренный… И родовое имя Хай-Лид для них ничего не значит. Да что там Мастера, даже Алот – простой командир небольшого отряда – и тот спорил с ней при каждом удобном случае. Посмел бы он перечить ей в Аре?

Мастер Агаят – другой. Он похож на ее отца – сильный, уверенный, он не станет спорить с женщиной, но решение всегда за ним. Да и внешность у него как раз по вкусу Фенэ. Он красивее всех окружающих ее мужчин.

Гани Наэль слишком низок и хрупок для Фенэ. У этого Одаренного мальчика Вирда красивые черты лица, он высок, но в нем еще нет той мужественной широты в плечах и силы в руках, крепости и надежности, что нравятся ей, и, если честно, он пугает ее тем, на что способен. Ого красив, но он бывший раб и слишком молод, его шрам на щеке получен не в бою. Да и слишком уж горячий у него нрав. Одно слово – кутиец.

Правители Шеалсона ничем особым не отличаются, они, скорее всего, никогда не держали в руках меча. Что за мужчины?

А Мастер Агаят – высокий, крепко сложенный, широкоплечий, с выступающим массивным подбородком, крупным носом, широким лбом. У него лицо настоящего воина, и шрамы на нем получены в настоящем сражении. Черные глаза – спокойные и решительные. Когда он смотрит на нее, внутри поднимается волна жара, словно ей пятнадцать лет… Он тот мужчина, кому она могла бы подчиниться, не о многих она сказала бы так. Даже ее муж к’Хаэль Курсан к таковым не относился. А вот отец – да. Фенэ представила спокойные глаза отца… ему стоило сказать только слово, и Фенэ сделала бы все, что угодно.

Сегодня она достала из сундуков лучшие свои наряды, привезенные из Ары; здешняя мода – шелковые, но слишком простые прямые платья, немногочисленные украшения, неглубокие вырезы, не позволяющие показать грудь, не подходит для настоящей к’Хаиль. И хотя у нее нет более ни рабов, ни земель – она благородная, ее имя Хай-Лид; и эту жемчужину в ее ожерелье жизни она терять не собирается.

Музыкант и его бывший ученик переселились к той болтливой старухе. Но Фенэ подобало жить в Здании Правления. Да и Мастер Агаят был здесь. Она распорядилась, чтобы все ее бывшие рабы тоже были расселены поблизости и могли прислуживать ей. Только Ого намеренно отослала: пусть селится в домах жителей вместе с тарийскими воинами. Он не должен мешать, ей предстоит охота на другого зверя – покрупнее.

Кара и Гоа сейчас подавали ей платье, ее роскошные волосы уже были уложены в прическу и украшены тонкой золотой диадемой в форме кобры. Арайская кобра… Может быть, это слишком вызывающе – в то время, когда идет война? Фенэ сменила диадему на тонкий золотой обруч с рубинами.

Единственное, что приглянулось ей в одеянии шеалсонцев – это шелковые туфли, мягкие и красивые. Шелка здесь предостаточно, в окрестностях Шеалсона его производят даже больше, чем в Западной провинции Ары. Фенэ приобрела себе несколько пар таких туфель.

Но платье она надела арайское. Желтый цвет ей идет, и в желтом она выгодно отличается от неярких, не очень красивых тарийских женщин. Мастер Агаят непременно обратит внимание на нее. Хотя он уже обратил. Он выслушивал ее речи со всем вниманием, присущим заинтересованному мужчине. Фенэ уже чувствует скорую победу, она выигрывает эту битву.

Фенэ готова – она во всеоружии. Ее воинские доспехи – шитое золотом платье, ожерелья, браслеты и кольца, диадема и серьги. Ее мечи – подведенные глаза, полные алые губы, полуобнаженная грудь. Кто устоит?

Алей Агаят, склонившийся над картами в своих покоях, удивленно поднял голову, когда она вошла без стука.

Он был одет только в шелковую тунику и свободные штаны, что носят под кам. Шелк мягкими волнами подчеркивал выступающие мускулы, а в низком вырезе туники Фенэ видела многочисленные шрамы.

Мужественное лицо Агаята выглядит озадаченным и серьезным. Он пронзительно смотрит на нее, склонив голову, как бы размышляя, зачем она здесь. Затем взгляд его теплеет, скользит по ее лицу, шее, опускается ниже…

Зверь угодил в ловушку. Фенэ усмехнулась – Агаят ее усмешки не заметил, все равно он сейчас не смотрит на ее лицо.

Мастер Меча, сдвинув брови, одернул себя и поднял взгляд.

Она присела в кресло у входа.

– Я пришла, чтобы сыграть с вами, Мастер Агаят… – Голос Фенэ – настолько соблазнительный, насколько это возможно. Пауза, чтобы дать ему повод подумать о разных играх. – …партию в Хо-То.

Она показывает ему коробку с фигурками для игры и сложенной расчерченной тканью внутри, которую до этого прятала в складках накидки. На крышке – хорошо знакомый любителям этой игры символ: два льва, красный и белый, ставшие на задние лапы друг против друга. Хо – по-ливадийски «красный», То – «белый».

– Надеюсь, я не отвлекла вас? Если так, я уйду… – Фенэ делает виноватое и немного огорченное лицо и привстает; нужно заставить его уговаривать ее остаться, тогда присутствие здесь Фенэ будет его решением. Мужчина чувствует себя лучше, когда инициатива принадлежит ему. Вернее, когда он думает, что решает.

– Нет… Нет. Останьтесь, госпожа Фенэ. – Он точно попался. – Я найду время для партии в Хо-То с вами. – Мастер Агаят улыбается, просто, по-солдатски, без тонких намеков, оттенков интриги или изворотливой лжи. Он приближается к ней, накидывая кам на ходу – ему неловко, что он неподобающе одет. – У нас в Тарии женщины очень редко играют в эту игру…

– Но после того, как я перешла границу, у НАС, в Тарии, появилась по крайней мере одна женщина, которая любит и умеет играть в Хо-То. – Фенэ опускает ресницы, он, глядя на нее сверху вниз, непременно заметит, какие они густые и длинные.

Мастер Агаят подал ей руку и пригласил присесть на софу. Он легко поднял небольшой, но массивный столик и перенес его, чтобы можно было разложить на нем круглое поле для игры.

Агаят взял коробку и уверенными движениями опытного игрока расставил фигуры. Львы – красный и белый по центру друг против друга, тигры по краям поля, кони сплошным рядом по правую сторону от тигра, орлы, волки… Белого на поле пока столько же, сколько красного.

Он отдал кости Фенэ для первого броска. Она бросила, изящно изогнув белую холеную руку. Она проиграет, но эта победа для него не будет легкой. А ведь дочь рода Хай-Лид, дочь своего отца, легко может выиграть в Хо-То даже у тарийского Мастера.

Стратегия продумана, тактика просчитана до мелочей, сражение в Хо-То она сдаст, а в главной битве – выйдет победительницей, он получит ее белого льва, а она получит своего льва…

Алей Агаят увлечен игрой и не замечает мелочей, как всякий мужчина. Он радуется как мальчишка, когда ускользающий от него всю игру ее белый тигр попадает ему в руки. Закрывая белые поля, что принадлежали до этого Фенэ, красными кружками, он большую часть поля сделал «хо». «Ах! Загорелся! Глаза блестят в азарте! Нет, милый, льва ты так просто не получишь. Нужно подогреть тебя еще немного. Вот забирай моего коня – смотри, какую глупую ошибку я делаю». Он радостно ставит красный кружок на белое. Фенэ, умышленно отдавшая коня, отвоевывает назад свое белое поле и ставит кружок «то» на красный сектор. «А! Не думал, что я способна забрать своего тигра назад, да и твоего прихватить заодно? Огорчение? Играй! Рискуй! Действуй! Победа – твоя!»

Ему интересно. Это словно играть веревочкой с котом, как она делала в детстве. Сделай ее слишком легкой или слишком трудной добычей – и он утратит к ней интерес. А заинтригуй его – и он твой: сдвинь веревочку с места и тяни за угол; как только она исчезнет за поворотом – кот прибежит.

Ее ошибка. Еще ошибка. Все больше красного поля. В его руках белый волк, почти все ее кони. Пора уже дать поймать своего льва, они играют уже с час. Там, за дверью, стоит ее раб… теперь слуга, он не впустит случайного посетителя, и никто их не прервет.

Победа! Он ставит кружок «хо» на последний белый «то», и все поле становится красным, словно кровь.

Он победил, и она победила – об этом говорят его сияющие глаза.

– Я уж и не надеялся выиграть! – Мастеру Агаяту стало жарко, он распахнул свой застегнутый было на все пуговицы до горла кам. – Вы, госпожа Фенэ, один из самых достойных противников, с кем мне приходилось садиться играть.

«Ты даже не знаешь, насколько я достойный противник…»

– Вы тоже, Мастер Агаят. – Она скромно улыбается и, собирая фигуры, как бы невзначай касается его руки, поднимает глаза, смотрит на него долго и задумчиво, отдергивает руку и опускает ресницы.

Кажется, она слышит, как громко стучит его сердце.

Фенэ поднялась, и он тоже встал.

– Спасибо вам за игру, – говорит она и делает вид, что собирается уходить.

Он молчит, так как растерян и не хочет, чтобы она ушла, но не знает, чем задержать ее. Но она-то знает. Коробка с игрой умышленно забыта на столе.

На полпути она оборачивается, подходит к нему очень близко, чтобы взять коробку, но вместо этого касается его горячей руки, дает полюбоваться на грудь в низком вырезе, неожиданно поднимается на цыпочки – он высокий – и целует его в губы.

Алей вспыхивает, как факел, она даже чувствует, как ее обдает жаром. Его руки обхватывают ее талию, он впивается поцелуем в ее губы.

Фенэ спускалась по лестнице Здания Правления; до обеда она должна проверить свои повозки, своих лошадей и своих рабов… слуг. Все ли разместили правильно? Все ли устроены? Все ли накормлены?

У слуг в Шеалсоне слишком много свободы, и они могут недобросовестно относиться к своим обязанностям.

Она осталась довольна вчерашней встречей с Мастером Агаятом, и, судя по тому, что он не хотел отпускать ее до поздней ночи, а сегодня появился с раннего утра со знакомым ей увлеченным блеском в глазах, он тоже был доволен.

Вверх по ступенькам навстречу ей кто-то стремительно взбегал. Одаренный? Этот Вирд? Что он тут делает?

– Здравствуйте, госпожа Фенэ, – поклонился он, притормаживая за пару шагов на три ступени ниже, чем стоит она. Из-за разницы в росте сейчас их глаза напротив друг друга. Но он смотрит почему-то на ее живот.

Фенэ невольно прикрыла себя накидкой. Какой дерзкий. Что он увидел там? Может, пятно от вина?

– Что ты здесь делаешь? – холодно спросила Фенэ.

– Я сказал, что я Целитель, а госпожа Абра заболела; Глава просил меня исцелить ее, – пояснил он, неловко поглядывая на Фенэ, он стеснительно опустил глаза, но тут же вновь уставился на ее живот… Это раздражало.

Фенэ кивнула, и они разминулись, он уже не взбегал, а медленно поднимался по ступенькам, а она, осторожно спускаясь, на ходу откинула накидку и внимательно изучала ткань пониже талии на наличие пятен.

– К’Хаиль Фенэ! – вдруг окликнул он ее.

Фенэ обернулась. Он мгновение постоял на месте, колеблясь, а затем решительно спустился и приблизился.

– Позвольте вас исцелить, – сказал он, снова глядя на ее живот.

– Исцелить? – Фенэ не ожидала.

– Если не исцелить, он не сможет закрепиться и погибнет, – бормотал Вирд.

– Кто? – Фенэ похолодела. О чем он говорит? Да, определенно этот юный Одаренный пугает ее.

– Ребенок… – голос Вирда очень тихий. Она едва расслышала.

– Что?

– У вас будет ребенок, если вас исцелить… будет… Он очень маленький, ему меньше суток…

– ЧТО?!

Фенэ смотрела на него широко распахнутыми глазами, а он виновато опустил голову и закусил губу.

– Здесь? – спросила Фенэ. – Ты исцелишь меня здесь?

Вирд пожал плечами.

– Давай! – Голос Фенэ дрожал, а на глаза навернулись слезы.

Юноша положил ей необычно теплую руку на живот, и она почувствовала, как тепло волнами распространяется внутри, затем на мгновение ее словно пронзили ледяным мечом, Вирд скривился от боли одновременно с ней, и вновь тепло окутало это место.

Вирд отнял руку.

– Мальчик, – сказал он, улыбаясь. – Я пойду?

Фенэ молча кивнула. Она не могла прийти в себя. Ребенок? Мальчик? Меньше суток? У нее будет сын от Алея Агаята?!

Стоило! Стоило заплатить такую цену, покинув все в Аре, стоило заплатить и больше. Ради этого – стоило!..

Юноша убежал, а она села прямо на ступеньки и зарыдала, слезы катились неистовым потоком. Фенэ никогда в жизни не плакала так…

Итин Этаналь

Он шел, преодолевая крутой подъем. Ноги дрожали от усталости и напряжения. Сильный ветер на склоне пронизывал его насквозь, не помогали даже куртка из овчины и теплая шерстяная рубаха. Понимая, что так идти дальше он не сможет, Итин поднял с земли толстую сухую ветку, обломал сучки и, опираясь на нее, упрямо продолжил свой путь наверх. Еще не здесь – выше, выше. В этом месте почти не было травы, одни камни и скудные растения, отчаянно цепляющиеся за эти камни и за жизнь. Дальше начиналась снежная шапка.

Гора Волков. Почему она так называется? Может, она кишит хищниками, и его, Итина, сожрут, как только наступит ночь? Не сожрут. Он быстрее замерзнет, сорвется в пропасть или умрет от усталости. Зачем он сюда лезет?

Нет! Он должен! Он может это сделать, и к этому призывает его сердце. Не просто призывает – требует. Он слишком долго «прятал топор в сундуке», как сказал тогда Алсо.

Он должен!

Он сделает сначала это, а потом вернется в Город Семи Огней и расскажет Совету о своих догадках. Ущелье, что видел Шифто, могли проложить только Мастера Разрушители. И очень подозрительно, что как раз в том районе они и работали.

Почему Разрушители продались Аре? Они же в Золотом Корпусе, и первый их долг – защитить Тарию!

Еще несколько дней назад Итин надеялся, что война эта его не коснется. Для того чтобы заниматься войной, есть армия, Король-Наместник, боевые Мастера Силы, в конце концов. Его дело – строить, а не разрушать!

Но ведь коснулась… И он думает об этом день и ночь. Почему? Почему? Почему? А ответов нет!

Каждый раз, проходя мимо Мастеров Стихий, он бросал на них подозрительные взгляды, пытаясь понять, были ли среди них те, кто открыл дорогу арайцам. Те смотрели на него не менее подозрительно. Но игры в гляделки – пустая трата времени. Итин должен действовать.

Внутри все скручивало от страха, от недоброго предчувствия и от острой необходимости что-то предпринять.

Мало ему этих подозрений, еще и слова Алсо о долге, о зове сердца, о том, что нужно сделать… Итин слушал их и видел себя, стоящим перед Башнями Огней и не решающимся построить свою. Он – трус. Он всю свою жизнь боится. Боится, что его поднимут на смех, что его Дар окажется не таким уж великим, как ему казалось. Что кто-то посмотрит на его работу и скажет: «Ничего особенного! Зачем ты лезешь так высоко? Просто строй дома и дороги!» Его желудок скручивало от ужаса, когда он представлял, что его неказистую башню сносят Мастера Разрушители по распоряжению Совета и Короля-Наместника.

Может, так и было бы. Но, услышав слова Алсо, он вдруг понял, что ДОЛЖЕН ее построить, какой бы ни вышла она – ДОЛЖЕН! И будь что будет!

Он заберется так высоко, что Разрушителям лень будет сюда добираться. Он возведет свою башню, и ее будет видно вдоль всего участка дороги, который они строят. Может, когда он спустится, все будут смеяться над ним и его творением, но он все равно сделает это!

Тропа стала столь узкой и опасной, что захватывало дух. Итин остановился в нерешительности, сердце неистово колотилось: его отчаянный стук перекрывал даже шум ветра. Там, за узкой тропой, начинался широкий уступ, нависающий над пропастью. Площадка как раз для его башни. Он либо пройдет по тропе и построит башню, либо… Что либо? Остановится? Повернет назад? Как он делал все двадцать восемь лет своей жизни?

Сейчас! Он должен!

Итин ступил на тропу и, дрожа всем телом, пошел вперед. Туда, к уступу. Этот путь занял не больше десяти минут, но Итину казалось, что он шел по нему в страхе всю свою жизнь. С него градом катил пот, несмотря на ледяной ветер. Ноги, казалось, вот-вот откажут – так напряжены его мышцы. Палка в руках скользила во взмокших ладонях. Если он оступится… то умрет, а если повернет назад, то потеряет себя навсегда, и это хуже, чем смерть. Страх пил его кровь и глодал его плоть. Страх, против которого он выступил… Впервые осмелился перечить ему, впервые посмотрел в глаза, впервые не опустил покорно голову. Он не боевой Мастер, но это было сражение! Настоящая, жестокая битва. Или он, или его… Итин до боли в челюстях стиснул зубы, чтобы не стучать ими, и шел.

Последний шаг по самому узкому месту – и он на площадке! Мокрый от пота, тяжело дышащий, но живой. По-настоящему живой! Он поднял руки и закричал так громко, как только мог. Эхо подхватило его крик и разнесло по горам. Итину казалось, что он только что родился заново.

Вместе с криком развернулся Дар, Сила привычными плотными серыми нитями, похожими на проволоку, потянулась из его рук. Сегодня эти серые струны отливали серебром и искрились. Итин набрал полную грудь горного ветра, он наполнился музыкой гор, горьким ароматом трав, холодом снега с вершин, жаром сияющего солнца, крепостью каменной глыбы, красками заката. Он выплеснул все, что копил его Дар столько лет. Нити переплетались с немыслимой скоростью, танцевали в танце света и тени, выемок и выступов. Дар сплетал каркас, творил основание, подыскивал материал – которого здесь, в горах, было предостаточно. Итин задышал свободно: так, будто он долгое время находился в закрытой комнате, и вот – вышел на свежий воздух.

Сила использовала белый и черный камень, сплавляла и заполняла каркас. Для балконов и навершия Дар сплел настоящее кружево, не такое, как на мосту Тотиля: более строгое, похожее на морозный рисунок на окнах. По всей черной башне легли белые морозные цветы: у основания их было немного, а у вершины они взрывались ледяной феерией. Выросли витые лестницы внутри, комнаты со сводчатыми потолками, фигурные колонны, поддерживающие карнизы, устремился вверх сияющей иглой шпиль.

Дар занялся деталями. Итин застыл, весь поглощенный работой, лишь руки его метались в неистовом танце, следуя велениям Силы, и по вискам стекали капли пота. Он сотворил изо льда, сделав его неподвластным таянию, прозрачные витражи и разрисовал их по краям белыми цветами. Он выплавил двери из горной руды и украсил их резьбой, изображающей картины: куплеты песни гор – дерево на фоне горы; маки, растущие на склоне; олень на утесе. Прямо на стенах изнутри вдоль коридоров и лестниц он вырезал контуры бегущих к вершине волков, гибких и красивых животных. А на куполе башни он изобразил тарийское пламя из красного камня.

Под конец работы он обернулся к узкой тропе, по которой пришел, и создал на ее месте широкий мост с высокими и надежными перилами. Он тоже был кружевным, хотя строгая форма узора и отличалась от работы Тотиля.

Казалось, что прошло несколько минут, но он работал много-много часов. Может, даже целые сутки. Когда последняя деталь была завершена, Дар стал устало сворачиваться: не как обычно, судорожно сжимаясь и пульсируя, а будто бы собирающийся отдохнуть после тяжелого дня человек. Итин был слаб, но не чувствовал ни тошноты, ни дрожи, как обычно при оттоках, он вновь замерз – ветер продувал его взмокшую от пота одежду, он медленно, на плохо слушающихся ногах, вошел внутрь башни. Мебели здесь еще не было, но ветер сюда не задувал, и было тепло – стены еще хранили жар творения. Он опустился прямо на теплый пол, прижался щекой к сплавленным его Даром камням, закрыл глаза и уснул.

Глава 22

Суд

Хатин Кодонак

Во Дворце Огней сегодня людно. В Зале всеобщего созыва, вмещающего более двух тысяч человек, тесно от Одаренных. Здесь собрались все, кто находился в это время в Городе Семи Огней, а некоторые даже прибыли из провинции ради такого дела. Еще бы, против Мастера Силы не выдвигались столь серьезные обвинения вот уже более шестидесяти лет, с тех пор, как Мастер Ибисан Дарил, обученный в Академии Силы и получивший д’каж из рук Советника, объявил себя Царем Жады, что было запрещено Законом Тарии.

И вот теперь не кто иной, как он – Хатин Кодонак – обвиняется в предательстве, сговоре с враждебной Арой и смерти Одаренных.

Его подхватил серьезный смерч, закрутил и туго зажал, а теперь вот собирается бросить оземь с высоты птичьего полета. И ничего, кроме как скрежетать зубами, сделать он не может. Такой игры даже он, Мастер Стратег, не то что просчитать – предположить не смог бы.

Что произошло там, на поле в Межигорье, он до сих пор не понимает. Когда эффу осталось только сомкнуть зубы на его горле, зверь вдруг подпрыгнул и завизжал; визжал не он один – и те твари, что нападали на Кодонака, и прочие, по всему полю боя, верещали так, что не передать словами. Звук этот до сих пор преследует его в кошмарах.

Но несмотря на то, что эфф его не добил, Хатин тогда не надеялся остаться в живых. Он знал, что такие раны, как у него, далеко не каждому Целителю под силу, а уж тем, кто был среди выделенных для армии Мастеров Целителей, подобного точно не нашлось бы. Да и не в исцелении дело, еще раньше его должен был убить его отпущенный на свободу Дар, он уже ощущал, как огненной лавиной движется на него отток. А такие оттоки никто, даже Целитель большой Силы не остановит. Единственное, что хотел Кодонак узнать перед смертью – сколько его Мастеров выжило, скольким удалось спастись?!

Когда он увидел того странного парня, то первое, что бросилось в глаза – это его одежда, неуместная здесь. Он был в рубашке, слишком тесной, словно не с его плеча, в укороченных штанах, плаще поверх всего. Ни кама, в которых расхаживали Мастера Целители или его Стратеги, ни доспехов…

Юноша был высок, с черными волосами, что едва доходили до плеч. Он подошел к Кодонаку и исцелил… не просто исцелил – остановил отток. А то, что было потом, и вовсе не укладывается в голове. Словно все, чему учили его в Академии Силы, все, что он узнал об Одаренных из полуторавекового своего опыта – все это ничто… Парень встал и приказал эффам, которые собрались вокруг него, никого не убивать. Приказал и исчез в искрящемся тумане, как делают это Мастера Перемещений.

Если бы Би Досах не стоял рядом с ним и не видел всего происходящего, то Хатин поверил бы скорее в то, что он бредил.

Эффы, сбежавшиеся к парню, как псы к хозяину, так и сидели на том холме вокруг Кодонака и Би Досаха. Они никого не трогали: ни обычных людей, ни Одаренных. Резервный отряд Мечников почти не пострадал, и твари больше не смотрели в его сторону.

Арайцы, как только эффы стали верещать, поспешно отступили, похоже, такого поведения от своих животных они не ожидали. Отступили и тарийцы. А эффы остались на холме, ждать хозяина.

Две армии отошли от высоты с тварями на приличное расстояние – арайцы на юг, тарийцы – на север, и так и стояли, не предпринимая никаких действий. Насколько известно Кодонаку – и до сих пор стоят.

Конечно же обо всем было доложено Совету в тот же день через Мастера Перемещений.

Неделю Совет молчал, а после прислал за Кодонаком.

Как оказалось, против него уже выдвигались обвинения. Из Сиодарских гор Мастера Перемещений эвакуировали работающих там Мастеров Силы. И какой-то мальчишка Строитель Итин Этаналь, что работал в горах Сиодар с его Мастерами Стихий, узнал, якобы со слов горцев, что между перевалами Майет и Лосо появилось внезапно на месте сплошной скалы новое ущелье, через которое свободно ходят арайские отряды. Именно они устроили засаду в Тарийском лесу и остановили резерв, двигающийся к границе.

Этаналь этот утверждал, что как раз во время возникновения ущелья там работали Разрушители, и что только им под силу сделать подобное. С чем нельзя не согласиться. Но самое скверное во всей этой истории другое – когда Мастеров Стихий стали допрашивать, пятнадцать из них признались, и более того, сказали, что сделали это по приказу Кодонака – по личному приказу, не зная тогда истинных причин, зачем это было нужно.

Хатин же никаких приказов, кроме как помогать Строителям, не отдавал, и с Разрушителями всегда общался Эбан.

Если всю эту кашу заварил Митан Эбан, то зачем? Он ведь и так уже обошел Кодонака и избран в Малый Совет. Чего он хочет? Получить Золотой Корпус? Но зачем тогда было нужно уничтожать его пятую часть – девяносто четыре Мастера погибли тогда на границе от зубов эффов. Девяносто четыре… Невосполнимая утрата! Это было больнее всего. Даже не нелепые обвинения… даже не предательство… боль из-за потери дорогих ему ребят… его сыновей и дочерей заглушала все…

Позже Кодонака отстранили от командования, и пламенный кинжал вновь получил Король-Наместник, который и руководит сейчас войсками на границе.

Хатину предъявили и другие обвинения: эффы сбежались тогда к вершине холма, и взяли его и Би Досаха в плотное кольцо, через которое они потом пробирались, едва не отталкивая зверей, но те были безобидны. Трактовали это так: Кодонак руководил атакой эффов. Каким образом?

Когда Би Досах слово в слово повторил свидетельство Кодонака о появившемся на поле боя парне, его тоже обвинили в сговоре, он лишился звания Командующего и его также судили, но не здесь – он не был Одаренным, – а в суде короля.

Эбан. Эбан, зачем?

Сегодня последнее, решающее заседание. Обвинителем выступает Советник Ках, а защиту взял Советник Торетт, не Эбан, хотя кто знает Кодонака лучше, чем он.

Уже собрались все: Мастера Силы, Большой Совет, Совет Семи, которые и выступят судьями во главе с Верховным, – он тоже здесь. Даже студенты Академии Силы видят все это, чего Кодонаку хотелось бы меньше всего.

И Элинаэль… Конечно же она пришла. Кому она верит?

Круглый зал шумит и колыхается, как море. И он, Кодонак – на острове… Поглотит ли его это море сегодня? Он то и дело встречался глазами со знакомыми ему Мастерами и студентами. Большинство взглядов – озабоченные и сочувствующие, кто-то отводит глаза, кто-то смотрит с ненавистью. Чей-то взгляд говорит: «Мы всегда знали, что ты – чудовище, Кодонак».

Если Элинаэль здесь, а он чувствует, что она здесь, то где-то высоко в дальних рядах, ему ее глаз не увидеть.

Позади него сидели Советники из Семи и Верховный, в правом секторе – Большой Совет, слева – оставшиеся в живых Мастера Золотого Корпуса; все отсаживаются от Разрушителей, и те занимают дальние места с краю.

Почему соврали Мастера Стихий?

Верховный поднял Скипетр Силы. В Зале всеобщего созыва воцарилась тишина, такая тишина, словно он не среди двухтысячной толпы, а в могиле…

– Властью, данной мне Советом Семи, я, хранитель Мудрости Города Семи Огней, представитель пламени Дара и потоков Силы, опора Тарии, Верховный Председатель Малого Совета, Мастер Пророк Эбонадо Атосааль, объявляю заседание суда над Мастером Стратегом, Советником Большого Совета, Командующим Золотым Корпусом Хатином Кодонаком по обвинению его в предательстве, сговоре с враждебной Арой и смерти Одаренных – граждан Города Семи Огней, открытым.

– Да горит пламя Верховного! – хором ответил зал.

– Обвинителем выступит Советник Малого Совета Мастер Целитель Годже Ках. В защиту выступит Советник Малого Совета Мастер Музыкант Нихо Торетт, – продолжал Верховный. – Решение будет приниматься Советом Семи и мною. Смертельный приговор Мастеру Силы может быть вынесен лишь при единогласном решении. Да горит пламя каждого из вас – начнем!

Верховный сел, подобрав свою синюю мантию и перекинув чрезмерно длинные волосы через плечо. Не скажешь, что ему больше трехсот. Неужто у него нет никаких признаков старости, или он так хорошо владеет собой?

Вперед выступил Ках. Белая коса как всегда обвита шарфом вокруг шеи, а вот ведет он себя гораздо спокойнее, чем обычно.

– Мастера, Советники, учащиеся! – начал он, обращаясь к залу. – На Мастера Хатина Кодонака были возложены лучшие наши надежды. Защита всей Тарии и Города Семи Огней лежала на его плечах. И в минуту опасности, когда пришлось сойтись в битве с Арой, Совет решил в его руки отдать судьбу Тарии. Он получил пламенный кинжал от самого Короля-Наместника и благословение Совета Семи, чему многие из вас были свидетелями. Но что же случилось? Вместо победы мы видим девяноста четырех погибших Мастеров Силы, около пяти тысяч погибших неодаренных, в том числе больше четырех тысяч – в Тарийском лесу. И Хатина Кодонака, оставшегося невредимым среди всех этих событий. Не просто невредимым, а в центре убийственной силы враждебной армии – эффов, которым не могли противостоять даже Мастера Оружия.

По залу прошла волна шепота, но Ках поднял руку, и она утихла. Он продолжил:

– Все это время Кодонак работал не во благо Тарии. Я сам бы ни за что не поверил в это, если бы собственными ушами не слышал свидетельства, которые и вы сегодня услышите. Мастер Кодонак использовал своих Мастеров Стихий в горах Сиодар для того, чтобы сделать «лаз» для арайских бандитов, которые и погубили столько граждан Тарии, наших воинов, защитников. – На этих словах не выдержали Мастера из Золотого Корпуса, хорошо знавшие Кодонака.

– Ложь! Ложь! – слышатся крики из левого сектора.

– Ложь! – подхватывает кто-то из правого – из Большого Совета.

– Ложь! – волной несется по залу.

Верховный поднял Скипетр. И снова тишина.

– Не будем детьми, которых легко обмануть, – продолжает Ках: он почти спокоен, только теребит пряжку на золотом поясе, – мы – мудрые своего народа. Не делайте поспешных выводов, не выслушав всего.

Ках конечно же не сделал «поспешных выводов»…

– Хатин Кодонак, – «вот… я уже даже не Мастер», – принял командование, но не с целью принести победу Тарии, а с целью помочь Аре.

«Так вот какая цель у меня была! Как же тебе стало известно об этом, Ках?» – Кодонак горько усмехнулся.

– Уже прибыв на границу, он знал, что готовит враг. Он рассеял Мастеров Золотого Корпуса, чтобы они не могли ударить как единая сила и вынуждены были гибнуть поодиночке.

Вновь волна возмущения в левом секторе. Вновь она перекидывается на правый и катится к концу зала. Вновь Скипетр – только в этот раз он не помогает. Некоторые Мастера Оружия даже вскочили с мест.

– Тот, кто не может держать себя в руках, – недостоин быть Мастером Силы, его место – в Академии, среди студентов! – строго говорит Верховный, и только после этого воцаряется тишина.

Ках продолжает, он уже не так спокоен, в ход пошла постукивающая нога, глаза бегают по залу, он постоянно облизывает пересыхающие губы:

– Кодонака выдают сбежавшиеся к нему звери, которые не тронули его! Увидев, что разоблачен, он вынужден был их остановить!

– Видел бы ты, что сделал со мной «не тронувший меня» зверь! – Кодонак не выдержал и сказал это вслух. Слышат только Ках и первые ряды, и волна возмущения утихает под взглядом Верховного, не успев подняться.

– Я вызову свидетелей, – переходит Ках к следующему этапу, – раз вы не верите словам Советника из Семи, то, может, поверите словам Мастеров Силы. Первый свидетель – Мастер Строитель Итин Этаналь.

Вперед вышел совсем еще молодой Мастер, как только-только оперившийся птенец. Невысокий, среднего телосложения, светловолосый и сероглазый. Он озабоченно озирается по сторонам: видно, не думал, что слова его вызовут такую бучу.

– Я Мастер Строитель Итин Этаналь. Слова мои истинны перед Мастером Судеб и выдержат испытание пламенем, – негромко произносит молодой Мастер традиционную клятву.

– Скажи нам, Мастер Этаналь! В чем ты обвиняешь этого человека? – Ках широким жестом указывает на Кодонака.

– Я не обвиняю его! – неожиданно смело говорит юноша. – Я лишь передал те сведения о новом ущелье, которые слышал от горцев.

– Но разве ты не утверждал, что создать подобное ущелье могут лишь Мастера Стихий? – Ках прищурил глаза.

– Я сказал, что это похоже на работу Разрушителей. – Юноша хмурится и отводит взгляд, но затем вновь, набравшись смелости, поднимает его. – Я предоставил более опытным Мастерам делать выводы. А свой долг я выполнил. Я не обвинитель и не судья. А Мастера Кодонака я знаю с Академии! И уверен, что он бы не сделал этого!

Одобрительный гул. Смелый парень – Ках его возненавидит.

– Тогда ступай и оставь делать выводы более опытным, как ты и сказал, – говорит Ках разочарованно: пока он в Совете, Этаналь не скоро получит работу получше, чем строительство дорог в провинциях. – Выслушаем свидетельства Мастеров Стихий, которые работали в горах. Те самые, кто признал, что они сделали ущелье.

Его Мастера… Бише, Асили, Тайлиш, Маласан, Карат, Бичен, Анизай, Итар… даже Итар… Халисайял, Джерил, Майчен, Мафалис, Фиано, Танос, Бариет… Кодонак повторял их имена, словно имена собственных детей. Он знал, как у каждого из них открывался Дар, как они боролись с оттоками, он учил их контролировать Силу… «Почему вы? Ладно Эбан – он всегда был гнилым, но почему вы?»

Они по очереди выходили вперед и, опуская глаза, повторяли одну и ту же ложь. Лишь Итар сказал все эти слова, не дрогнув, глядя прямо в глаза Хатину. Итар искренне обвиняет его – чувствовал Кодонак, – но слова, что он произносит устами, не соответствуют тому обвинению, что диктует сейчас гнев в сердце Элия Итара.

– Около года назад, при строительстве дороги от перевала Лосо до перевала Майет, Мастер Кодонак лично приказал нам вдали от дороги сделать незаметное на первый взгляд ущелье до самых Диких земель. Мы не знали причин приказа и выполнили его.

Как ребята из Золотого Корпуса еще не разорвали их на части? Они просто испепеляют их глазами сейчас, а Мастера Стихий, которые были с ним на границе – из восемнадцати выжили двенадцать, во главе с Бэлом – открыто плюют в их сторону. Даже те из сотни, что работали в горах, от которых сейчас отсели все остальные Мастера Корпуса, возмущены и кричат: «Ложь!»

– Разве вам не достаточно свидетельств пятнадцати Мастеров Силы? – спрашивает Ках. – Что перевесит – пятнадцать голосов, говорящих, как один, или единственный голос, пусть и уважаемого человека? Может быть, мы ошибаемся в мотивах Хатина Кодонака? Может, у него были причины отдать такой приказ? – Ках смотрит на него.

– Подобного приказа я никогда не отдавал! – громко и уверенно говорит Хатин, глядя Каху прямо в глаза.

– Что ж! – Советник отводит взгляд. – Тогда выслушаем других свидетелей: тех, кто был на поле боя в Межигорье. Мастер Целитель Алиис Кинти!

Вышел долговязый надменный мужчина.

– Скажи нам, Мастер Кинти, – спрашивает Ках, – что ты видел на поле боя?

– Я был в тылу, где и полагается быть Мастеру Целителю, – неспешно начал он. – Мастер Кодонак стоял на холме в полном одиночестве.

– А где же был Би Досах? – выкрикивает уже готовый сорваться с уст Кодонока вопрос, сестра Маштиме – Мирая.

Целитель подавился словами.

– Стоял на холме, и с ним никого не было, кроме Командующего Би Досаха, – исправляется Кинти. – Когда напали эффы, они убивали только Одаренных по всему полю боя, а затем взбежали на холм к Мастеру Кодонаку и окружили его плотным кольцом, они завизжали после того, как он что-то приказал им, и перестали убивать.

– Все было не так! – кричит уже сам Маштиме. – Почему Целитель свидетельствует? Он был в тылу! Вызовите кого-нибудь из боевых Мастеров.

– Что ж, – Ках оборачивается к нему, – выходи, Мастер Маштиме, и расскажи, как видел это ты!

– Эффы убивали всех подряд, затем стали визжать и прекратили убийства. А только потом стали сбегаться к холму! – сказал он. Маштиме не мог видеть, что происходило на холме, в это время его лучники отчаянно отстреливались от тварей, что врезались в их ряды – они потеряли шестнадцать человек.

– В чем же разница? – Ках доволен. – В том, что они вначале завизжали, а потом стали сбегаться, а не стали сбегаться, а потом завизжали? Разве это меняет суть дела? Кодонак имел над эффами какую-то власть, раз заставил их собраться вокруг себя. И звери его не тронули!

– МЫ видели, как эффы напали на Командующего Кодонака! – кричит Мастер Мечник Арадас, он был в резервном отряде, располагавшемся неподалеку.

Все оборачиваются к нему. А он спешит выйти в центр.

– Я и еще сорок девять Мастеров видели, как эффы повалили Кодонака!

– Повалили? – делано удивляется Ках. – И что же дальше? Я слышал, что эффы убивали мгновенно, как же получилось так, что у Кодонака ни одной царапины? Я спрашивал всех Мастеров Целителей, и ни один не засвидетельствовал, что исцелял Хатина Кодонака.

– Дальше мы не видели… Эффы бежали и к нам. Мы защищались и думали, что Мастер Кодонак уже мертв… – Арадас смущенно опускает глаза. Ему жаль, что он не может сказать большего.

– Выходит, что добавить нечего! – разводит руками Ках. – И на одной чаше весов – всенародная любовь к Хатину Кодонаку, его доброе имя, уважение к нему, а на другой – лишь факты, которые не нравятся никому из нас. Признаю, и мне они не по душе.

«Тебе как раз эти факты – что медведю сладкий мед…»

– Мастера Силы! Задумайтесь. – Он поднимает вверх руку и загибает пальцы. – Приказ, отданный о строительстве ущелья, – «Дурак, о работе Разрушителей никогда не говорят «строительство», – что подтверждено пятнадцатью свидетелями. Приказ о раздроблении сил Золотого Корпуса. Отсутствие каких-либо повреждений на теле Кодонака, притом что он столкнулся с эффами, как видели стоящие рядом. Необычайное внимание к нему зверей, сбежавшихся и окруживших его. Послушание зверей ему. – «Но этого точно не было!» – Слишком много фактов. А факты имеют вес, не правда ли?

Гробовое молчание.

К месту спешит огромными размашистыми шагами, едва не сшибая мебель по пути, Торетт. Его глаза яростно сверкают. Волосы всклокочены.

Подойдя, он возвышается над Кахом, как гора: кажется, что он просто вобьет сейчас того в землю огромным своим кулаком.

– Тогда давайте выслушаем действительно ВСЕ свидетельства! – говорит он так громко, что его слышат четко даже в самом последнем ряду. – Мы слушали разных людей, но того, кто был рядом с Командующим Кодонаком на холме во время событий, не пригласили.

– Он неодаренный, – возражает Ках, – к тому же он обвиняется в сговоре с Кодонаком!

– Обвиняется, потому что слова его похожи на слова Мастера Кодонака? И когда это ты, Советник Ках, стал лучше простых людей? Да, он неодаренный, но, как и у нас, у него есть глаза и уши! Или ты забыл об этом?

– Мы с вами знаем, что есть Дары, позволяющие исказить то, что видишь или слышишь! – огрызается Ках.

– И что? – Торрет нагибается к обвинителю; если бы он упал на Каха, от Советника мало что осталось бы. – Разве эти Дары не действуют на тебя так же, как и на неодаренного? К тому же где тот Мастер, который применил эти Дары? Значит, на холме был кто-то еще? Или, по-твоему, эти Дары сопутствуют боевому Дару Кодонака?

– Я лишь хочу сказать, – на самом-то деле Каху нечего сказать, – подозрительно, что только один человек может подтвердить слова Хатина Кодонака.

– Так что – не будем его слушать, раз он только один? Прошу вас, Мастер Сиан-Сит Би Досах!

«Молодец Торетт, ему таки удалось выдернуть из рук королевского правосудия Би Досаха для свидетельства!» Спокойный неодаренный Мастер протискивается сквозь ряды, оценивая как всегда хваткими глазами обстановку.

– Слова мои истинны перед Мастером Судеб и выдержат испытание пламенем! – начал Би Досах. – Я расскажу лишь то, что видел.

– Этого от тебя и ждут, достойный Мастер, – подбадривает его Торетт.

– На вершине холма мы стояли вдвоем с Командующим Кодонаком, когда началась атака эффов. Они двигались очень стремительно, и ничего предпринять было нельзя. Мы видели, что их практически невозможно убить, они чрезвычайно живучи. Пять эффов взобрались на холм и бежали в нашу сторону, и мы вдвоем приготовились встретить их. Мастеру Кодонаку удалось остановить первого эффа, обезглавив его. Остальные четверо окружили его, не обращая внимания на раны, которые я им наносил. Мастер Кодонак вступил в бой с одним из них, и тот повалил его, разорвал его плечо, оторвал руку и собирался убить. Но в это мгновение на холме появился человек.

– Появился? – с сарказмом переспросил Ках.

– Да, он возник в искрящемся тумане, подобно Мастеру Перемещений.

– Он был один? – уточнил Советник Абвэн.

– Да, совершенно один. Он вытянул вперед руку резким движением, вот так, – Би Досак показал, – и эффы, все эффы на поле тут же издали жуткий звук, который сложно описать. Зверь, собирающийся прикончить Мастера Кодонака, отпрыгнул от него. Но Мастер Кодонак был настолько изувечен, что я был уверен – уже поздно что-либо сделать. После таких ран не выживают. Этот неизвестный человек подошел к Командующему и исцелил его. У него срослись все кости и связки, и нет даже шрама, но его одежда была изодрана и вся в крови.

– Странно, – встревает Ках, – кам Мастера Кодонака был совершенно цел, когда он вернулся. Как свидетельствовали Мастера Целители.

– Он снял его, готовясь к бою. – Би Досах оценивающе смотрит на Каха, словно взвешивает его.

– Удивительно, что вы вспоминаете об этом лишь после моего вопроса. – Ках говорит это как бы невзначай.

– Вой длился несколько минут, после этого эффы начали сбегаться к вершине холма, – продолжил Би Досах, – к этому неизвестному человеку, а вовсе не к Мастеру Кодонаку.

– Как выглядел этот человек? – спрашивает Ках.

– Он высок, молод, черноволос, цвет глаз я не разглядел. Волосы до плеч. Одет был в белую кружевную рубаху и укороченные штаны, поверху – темный плащ.

– Заметь, Ках, – сказал Торетт с несвойственным ему ехидством, – точно такое же описание дает и сам Хатин. Продолжай, Мастер Би Досах.

– Молодой человек сказал эффам: «Я ваш хозяин! Вы не убьете больше никого!» Мастер Кодонак спросил его, кто он, но человек не ответил и снова исчез так же, как и появился.

На какое-то время воцарилось молчание.

– Что ж, завидую вам! – звучит в затихшем зале звонкий голос Советника Абвэна. – Вы повстречались с самим Астри Масэнэссом!

Все, включая Каха, удивленно смотрят на Абвэна.

– Я вижу в этом рассказе, – поясняет Советник Абвэн, – как минимум три проявления Дара, совершенно не совместимых для того, чтобы быть основными и вспомогательными Дарами: этот молодой человек появляется и исчезает как Мастер Перемещений – мне ли не знать! Затем он действует как Укротитель, в Аре есть Одаренные с подобным Даром и в наше время, они как раз и работают с эффами. И наконец, он исцеляет. Скажи, Советник Ках, как лучший Целитель, известный Тарии… до сих пор, конечно. Сложно ли исцелить такую рану, какую описывает достойный Би Досах, да и сам Мастер Кодонак?

– Практически невозможно, – заявляет Ках. – От такой раны человек умрет раньше, чем начнет действовать Дар. Возможно, я смог бы, но только действуя вдвоем с Мастером Отсекателем, имеющим такой же сильный Дар, чтобы он уничтожил сгустки крови и обломки раздробленных костей, а я бы потом нарастил их.

– Значит, этот незнакомец еще и величайший Мастер Целитель. – Абвэн разводит руками. – Мне известен только один Мастер Путей – Астри Масэнэсс.

Со стороны правого сектора слышится хохоток, совсем не одинокий – далеко не все поддерживают Кодонака в Большом Совете.

– Рассуждая согласно твоей же логике, Советник Абвэн, – поднимает голову Торетт; Абвэн едва заметно улыбается, глядя ему в глаза, – из обвинений следует, что Кодонак – новый Мастер Путей. Не имея подобных способностей, он бы такое дело не провернул.

– Значит, у него были союзники! – вставляет Ках. – Никто не видел подробностей того, что происходило на холме!

– Союзники?! – Крик Торетта – как удар гонга: он обернулся к Каху так резко, что тот отшатнулся. – Где? Ты хочешь сказать, что Одаренный Укротитель из Ары – чатанский Мудрец взбежал на холм под личиной эффа? Или он прятался в пасти зверя? Мастер Би Досах, ты, случаем, не заметил, не торчала ли у какого эффа длинная борода из пасти?

Кодонак криво улыбнулся.

– Этот разговор ни к чему не приведет, – спокойно заявляет Абвэн. – Есть еще свидетели?

– Нет! – отвечает Торетт, тряхнув всклокоченной головой.

И воцаряется молчание. Людское море застыло в ожидании.

– Мы услышали всех! – объявляет Верховный. – Я даю слово тебе, Мастер Хатин Кодонак. Выскажись в свою защиту, либо признай обвинения.

Кодонак встал, одернул кам.

Мастера Силы Золотого Корпуса, кроме тех пятнадцати, смотрят на него. Большинство из них его не предали, они на его стороне. Если бы он мог отдать свою жизнь взамен тех погибших, он сделал бы это прямо сейчас и без размышлений.

– Слова мои истинны перед Мастером Судеб и выдержат испытание пламенем! – начал он. Голос его не дрожит. Да и внутри он спокоен. Горькое спокойствие. – Все было так, как описал Мастер Би Досах. Он не упустил ни одной подробности. Приказ об ущелье никогда не звучал из моих уст. Я не знаю, зачем мои Мастера Стихий предают меня, но это так. Я также не знаю объяснения тому, что произошло на поле битвы в Межигорье. Не знаю и имени моего спасителя. Но наверняка знаю, что эффами повелевать не умею, это совсем другой Дар, как ты заметил, Советник Абвэн, а я уж точно не Астри Масэнэсс. Вы все знаете меня. Я командовал Золотым Корпусом почти шестьдесят лет. Столько же я был в Большом Совете. Кто-то из вас уважает меня, кто-то боится, кто-то любит, а кто-то ненавидит. Но я хочу знать только одно: верят ли мне те, кого я вел в бой? Если да, то, даже признав меня виновным, вы не лишите меня надежды. Встаньте те, кто мне верит. Золотой Корпус!

Встали все до единого, кроме пятнадцати, тех самых. Кодонак улыбнулся. За ними стали подниматься люди по всему залу. Не меньше половины Большого Совета, студенты, Мастера… И вот уже почти тысяча стоит.

Верховный поднимает Скипетр, и все садятся на места.

– Я не виновен! – заявляет Кодонак, и по залу прокатывается волна одобрения.

– Теперь мы можем вынести тебе приговор, Мастер Хатин Кодонак! – говорит Верховный. – Пусть каждый из Советников Малого Совета выйдет сюда и провозгласит свое решение. И да пройдут ваши слова испытание пламенем!

– Пусть горит пламя Верховного! – вновь пронеслось по залу.

Первым выходит Торетт.

– Я верю словам Мастера Кодонака и полностью поддерживаю его. Обвинения ложны. Он – не виновен!

Следом Ках:

– Оправдания и слова Хатина Кодонака неправдоподобны. Факты против него, а я привык быть беспристрастным. Он виновен! И заслуживает смертного приговора по столь серьезному обвинению. – Неодобрительный гул.

Килей Холд выскальзывает у кого-то из-за спины:

– Я рассмотрел все детали дела. Оно очень неоднозначно. Трудно не доверять такому человеку, как Мастер Хатин Кодонак. – Куда клонит? – Но… слишком много свидетельств против него. Я поддерживаю смертельный приговор, он виновен.

Годе Майстан с высоко поднятой головой:

– Я не могу поддаться порыву стать на сторону Кодонака, хотя, признаюсь, я всегда уважал его. Но если из уст пятнадцати Мастеров звучит одно и то же… Увы, Кодонак виновен, смертный приговор.

Карей Абвэн. Он не улыбается?

– Сказки я люблю, но в них не верю. Кодонак виновен! Смертельный приговор.

Зато Хатин улыбается… правда, безрадостно…

Митан Эбан – друг. Правая рука. Его же правая рука удушила Кодонака – как иронично.

– Я сам Мастер Стихий, и их свидетельства глубоко взволновали меня. Мастер Кодонак был мне другом, советчиком, поддерживал меня. Но когда речь идет о Тарии, я не могу позволить личным симпатиям затуманить мой разум. Из всего здесь сказанного следует, что Командующий Золотым Корпусом – предал… Мастер Кодонак, как предатель, заслуживает смерти. Виновен!

Это он-то предатель?

И Ото Эниль. «А он ведь меня предупреждал: береги себя и Золотой Корпус».

– Во всем этом много непонятного. Но ни одного подтверждения, что Мастер Кодонак виновен, я не увидел. Дело требует дополнительного расследования. Мы с легкостью верим в очевидные вещи и отвергаем то, чего не способны понять, при этом даже не пытаясь разобраться в фактах. Это не просто недопустимо, но и унизительно для Советника, который в глазах любого тарийца должен служить воплощением мудрости. Я требую снять все обвинения! Он не виновен! – Мастера Силы поддерживают Эниля аплодисментами.

Теперь дело за Верховным. Седовласый человек встает и говорит торжественным сильным голосом, совсем не голосом старика:

– Я выношу тебе, Мастер Силы Хатин Кодонак, окончательный приговор! Этот приговор ты должен будешь исполнять неукоснительно. Решение о твоей смерти, согласно закону, не может быть принято сегодня по отношению к тебе, так как два Советника высказались против. Но если ты нарушишь мой приговор, то будешь виновен без суда, и любому Мастеру Силы позволительно будет лишить тебя жизни. Единогласным решением Совет Семи с поддержкой Верховного может отменить этот вердикт, но никто более. Так слушай…

Кодонак слушал.

– Ты признаешься виновным в совершении преступлений против Тарии, – зал ахнул, – предательство, сговор с чужеземцами, содействие в убийстве Одаренных и неодаренных граждан Тарии. Ты лишаешься звания Советника Большого Совета, звания Командующего Золотым Корпусом, и Золотой Корпус распускается. – «Что?!» – Зал взорвался криками, а Верховный невозмутимо продолжал: – Ты лишаешься звания Мастера Силы и права носить д’каж, вместо этого ты обязуешься носить повязку изгнанного. Ты лишаешься права быть гражданином Города Семи Огней и права жить в нем и посещать его. Лишаешься содержания. Тебе запрещается брать в руки меч или другое оружие, а также использовать свой Дар для заработка на пропитание.

Не смертельный приговор? Запретить брать в руки меч боевому Мастеру? Сколько ему до последнего оттока?

– Мой приговор произнесен. Да выдержит он испытание пламенем! Я все сказал!

Шум зала нарастал и уже превратился в шквал выкриков:

– Ложное обвинение!

– Он не виновен!

– Кодонак не виновен!

– Отменить приговор!

Хатин встал, спокойно снял с себя д’каж и отстегнул меч, он на треть обнажил клинок и в последний раз послушал песню своего древнего оружия. «Прощай, Разрывающий круг», – прошептал он клинку. Хотел было взмахом меча отнять свою косу, но передумал – все-таки Одаренным он быть не перестал, и даже Верховный не в силах забрать Огонь Создателя.

Он подошел к Атосаалю и, глядя прямо в его серые холодные глаза, отдал ему свой меч и свой д’каж. Хатин принял у Каха коричневую повязку изгнанника с кривой звездой на лбу (далек, как звезды) и повязал ее вместо д’кажа, который имел право носить вот уже сто тридцать семь лет. «Теперь точно отпущу щетину, а может – и бороду», – подумал Кодонак, спрыгивая с помоста и проходя мимо Мастеров Силы, стараясь на них не смотреть. И все же он заметил слезы в глазах почти всех его… его Мастеров. Сам он улыбался. Он – Хатин Кодонак, и главная его сила – это самообладание.

Когда он подошел к задним секторам, где были студенты, не наученные еще держать себя в руках, спокойная улыбка далась ему с трудом.

– Мастер Кодонак! Мы верим, что вы не виновны!

– Учитель, это все ложь!

– Верните Кодонаку д’каж!

– Мастер – мы с тобой!

– Кодонак – первый рыцарь Тарии!

– Кодонак!!!

– Кодонак!

Слышались крики отовсюду, Хатин пропускал их мимо ушей, но до сердца они все же добрались, и его защемило.

Он заметил Элинаэль, зажатую далеко от прохода бурлящей толпой. Он ясно увидел слезы в ее глазах, и на его собственные глаза тоже навернулись слезы. Девушка протянула руку – и что-то маленькое, сияющее как полуденное солнце, полетело поверх голов к нему: огонек.

Огонек был теплым и ярким, он сел на руку Кодонака, словно живое существо. Не холодный свет обычного светильника и не обжигающее тарийское пламя. Теперь Хатин улыбался искренне. «Этот огонек согреет меня в изгнании». И он нежно зажал его в руке, а руку спрятал за пазуху – поближе к сердцу.

Выходя из Дворца Огней, Хатин чувствовал, как за ним движутся живые людские потоки, словно наводнение, настигающее его. Когда же одни из семи дверей Дворца распахнулись перед ним, то он увидел на площади оттесняемую стражей огромную толпу обычных людей. Похоже, здесь был весь Пятилистник и не меньше четверти жителей города.

– Ко-до-нак! Ко-до-нак! – скандировала толпа.

Кто-то сзади догнал его и пошел рядом, отставая только на шаг, краем глаза Хатин окинул спутника, узнавая Мастера Лучника Миче. Остальных Мастеров Золотого Корпуса удерживало от такого же поступка только понимание, что Кодонак не одобрит, иначе они все, как один, сейчас вышагивали бы с ним плечом к плечу. Но Алисандес Миче всегда делал по-своему, несмотря на одобрение или неодобрение.

Миче он спасал от смерти пять раз. Три раза – когда еще совсем юного Алисандеса терзали жестокие оттоки, а все, что было нужно, чтобы умерить их, – это стрелять. Хатин научил его отпускать и удерживать Дар. Еще два раза – в настоящих боях, на Западном побережье.

Кодонак шел, не обращая внимания на возникшую рядом тень. Впереди на пути Хатина, посредине освобожденной городской стражей от толпы площадки появился Советник Абвэн.

– Выбирай, куда, Кодонак! – сказал он, глядя на него чуть насмешливо синими, что озера, глазами. Карей Абвэн был красив, толпа его тоже любит. Поэтому он и не боится, в отличие от Каха, Холда или Майстана, появиться здесь. Предлагает переместить его.

– Смотри, что происходит, – продолжил Абвэн. Ладно, пускай поуговаривает… – Ты начнешь революцию, если не уйдешь! Прольется кровь. Если в тебе осталась хоть капля чести, – Миче хватается за меч – с ним он не так хорош, как с луком, – то ты выберешь сейчас место, куда тебя переместить из Города Огней, и забудешь сюда дорогу. – Абвэн как бы мимоходом развернул пергамент с приговором Кодонаку, который держал в руке; как быстро они успели все оформить… печати Верховного и пяти Советников – все на месте.

Кодонак дотронулся правой рукой до серой косой звезды на своей повязке изгнанника тем же жестом, каким дотрагивался до меча на д’каже, и склонил голову, затем поднял глаза, глядя прямо в синие «насмешники» Абвэна.

Не оборачиваясь, он протянул руку назад, удерживая Миче, уже вынимавшего меч.

– Я уйду, – твердо говорит Хатин. – Не бойся, Абвэн.

– Так куда? – Абвэну не терпится. – Решай, и ты вмиг окажешься там.

Алисандес Миче выдвигается вперед, но уже, слава Мастеру Судеб, не для того, чтобы сражаться. Он берет Кодонака за плечи и заглядывает в глаза:

– Мастер Кодонак, – «Уже не Мастер…» – у меня в Шеалсоне старенькая мать. Она примет вас с радостью, она знает, что вы сделали для меня. У нее даже портрет ваш есть на стене. Я напишу письмо… Поживите там пока… Пока… пока не…

– Пока это не кончится чем-то, – завершает фразу Кодонак. – Пиши письмо.

Миче достает письменные принадлежности, которые носит с собой всякий Мастер, и, присаживаясь на корточки, начинает быстро писать на коленях.

Абвэн недоволен тем, что Мастера Золотого Корпуса будут знать, куда отправился Хатин.

– Обещай, Мастер Миче, – говорит Советник, – что ни одной живой душе ты не расскажешь о том, где Кодонак. Это приказ Совета.

Миче поднимает голову от письма и долго пристально смотрит на Абвэна, затем мельком на Кодонака и наконец кивает.

Письмо написано. В правой руке Хатина его приговор, переданный Абвэном. Приговор будет оглашен по всей Тарии, но свой экземпляр Кодонак должен всегда носить при себе. В левой – письмо Алисандеса Миче старой матери. Главная рука у Хатина левая – он левша… За пазухой прижался к груди, словно маленький звереныш, огонек Элинаэль, греет его…

– Я знаю только Здание Правления в Шеалсоне, туда тебя и доставлю, – говорит Абвэн и кладет руки Кодонаку на плечи. Все вокруг окутывает искрящийся туман.

Глава 23

Юг и север

Куголь Аб

Арайский отряд шел по следам императорской армии через Доржену. В этом отряде не было тех, кто считался воинами: триста служителей Обители с Указующим во главе, и он – Куголь Аб.

Мудрец Ташив едет верхом, легко и привычно, словно годжийский всадник, его длинная борода прихвачена золотыми цилиндрами по всей длине и перекинута через плечо, головной убор – не Корона Мудрости, а обычный покров, какой носили большинство путешествующих благородных: ткань, стянутая шнуром вокруг головы.

Неделю назад Хатар Ташив призвал к себе Аба и сказал ему:

– Ты, смотритель Куголь Аб, отныне будешь служить Обители Мудрости и Хранителям Кобры, ты будешь слушать все мои повеления и неукоснительно их выполнять. Я беру тебя с собой в путешествие к границе с Тарией.

Куголь Аб был удивлен и польщен. Быть служителем Обители и Мудрецов почетно, но он, как и его отец, как отец его отца, всегда служил роду Холо, которому принес клятву верности. Когда он сказал об этом Мудрецу, тот ответил так:

– Ты честный и верный человек, Куголь Аб, за это я беру тебя с собой. И благодаря этому ты жив до сих пор, несмотря на то, что молчанием своим дал столько времени врагу. Скажи ты раньше о том, что знал, и многих бед, возможно, нам удалось бы избежать. Но Создатель прокладывает наши пути, а не мы сами… Я знаю, что ты клялся в верности роду Холо, но теперь тебе некому больше служить. К’Хаэль Оргон и его сын Оргон погибли при взятии столицы Доржены. Род Холо прервался. Его эффы отошли императору, как и его земли и рабы.

Древний род Холо, с которым тесно связан род смотрителей эффов, трагически завершил свой долгий путь. Погиб молодой наследник, и, хотя у к’Хаэля Оргона было немало сыновей от рабынь, ни одного он не назвал своим. И вот кровь рода Холо ушла в землю, как иссякший родник. Кто мог такое предсказать? Куголь Аб надел серые одежды в знак траура, не ел и не пил три дня. А затем пришел и поклонился Хранителям Кобры, чтобы принять новую службу.

Он не тот человек, что любит перемены. Все должно идти своим чередом, как это было всегда… но мир рушился. Странные вещи происходят. Словно сами основания земли сдвинулись с места. Словно реки вышли из берегов, и его, Куголя, на шестом десятке лет вырвало с корнем бурным потоком, подхватило и понесло, как сухой ствол дерева. А что мог сделать он? Судьба его – в руке Создателя.

Хатар Ташив – тот человек, за которым он будет отныне следовать.

То, за чем шли они к границе с Тарией, беспокоило его. Мудрец счел Куголя достойным, чтобы рассказать о подробностях дела. Император с помощью неизвестного Долгожителя смог вывести эффов, которые были способны к войне и не нуждались в ошейниках. И новость эта должна была стать радостным известием для Ары, если бы не опасения, что эффы могут повернуть против императора.

В том, что тарийские колдуны готовили ловушку для императора, Хатар Ташив был уверен, а Куголь Аб согласен с ним.

И вот они идут землями Доржены, спешат к императору, чтобы предостеречь его, чтобы спасти, если возможно, а может, и для того, чтобы умереть вместе с ним.

Дорженцы, не признавшие власти Ары, несмотря на стоящие в каждом городе гарнизоны завоевателей, ненавидящими взглядами провожали служителей Обители, но ничего более не предпринимали. Жители Доржены – не воины. Из них выйдут хорошие рабы. И эти люди видели, как четыре тысячи эффов, – тех эффов, что будут охотиться на них, если они сбегут, ставши рабами, – проходили по их городам и деревням. Это хорошо. Страх – честь раба.

Эффы были без ошейников и, как утверждали очевидцы, внимали голосу императора. Хокой-То добавил к своим титулам еще один – Повелитель эффов. И Куголь Аб возносил молитвы, чтобы титул этот оправдал себя в полной мере, а не стал смертельной ловушкой для императора.

Роду императора не грозила гибель, как роду Холо. С ним на границе были старшие сыновья, но есть еще и множество младших, наследующих корону Кобры, если случится беда. Но как бы там ни было, смерть императора – большое горе.

В Доржене был мягкий климат и очень ветрено. Воздух гор спорил и враждовал с воздухом моря. Поля Доржены пожелтели от созревших колосьев, а на лугах трава зелена и свежа, несмотря на осень. Бесчисленные стада видели путники пасущимися на холмах Доржены, драгоценные деревья Сот росли прямо у дороги, как безродные тополя. И жители здесь благополучны и раскормлены, даже не самые богатые из них живут в домах, которые могли поспорить с поместьями к’Хаэля Оргона, да хранит память о его пламени оставшийся пепел.

Доржена – богатая добыча. Но слишком просто далась она. И битва за нее еще предстоит с хищником более сильным – Тарией.

Иной раз они встречали спешивших с поля боя гонцов. Сообщения говорили, что битва еще не началась, войска Тарии и Ары стояли друг против друга, и каждый ждал подкрепления. Тарийцы – своих Одаренных, арайцы – эффов. Зверей император прятал в Дорженском лесу, расположенном в восточной ее части.

Уже приближаясь на расстояние недельного пути к границе, служители Обители и Хатар Ташив услышали весть о начале битвы. Золотой Корпус прибыл в Межигорье, и его Командующий возглавил войско.

Более никого из гонцов они не встречали, и все дни пути пребывали в тревоге и неведении. На утро восьмого дня первые воины арайской армии показались на горизонте. Желтые шатры были раскинуты на поле в тылу, и над ними полоскал знамена с Коброй неистовый дорженский ветер.

Шума сражения не слышно. Шатер императора плотным кольцом в четыре ряда окружили его телохранители, облаченные в доспехи с красной Коброй. Остальные войска стоят в боевом порядке, но врага не видно. Не видно также и эффов, и сердце Куголя сжалось от недоброго предчувствия.

Но что бы ни принесли дни последующие, этот день стал великим в жизни ничтожного смотрителя эффов: сегодня он увидел самого императора Ары, величайшего владетеля земель от пустыни Листан до гор Сиодар, от Горного моря до самого Хвоста Дракона.

Император облачен был в золотые доспехи, сверкающие на солнце, Арайская Кобра на них выложена изумрудами, рубинами и черным жемчугом, его венчал шлем в форме тигриной головы, и плащ из шкуры белого льва тончайшей выделки струился до земли. Его глаза сияли как драгоценные камни, а голос звучал так, словно гремел гром.

Куголь Аб пал ниц перед своим повелителем, и его недостойные уши помимо воли стали свидетелями разговора великого императора Ары Хокой-То и Главы Мудрецов Указующего Хатара Ташива.

– Ты ли это, Мудрец Ташив?

– Я, мой император!

– Ты пришел, чтобы указать на мои грехи?

– Нет, мой император, но я пришел, чтобы предостеречь тебя, если возможно.

– От чего, Ташив? Разве ты видишь здесь врагов?

– Нет, император, но скажи, где твои эффы?

– Ты узнал. Но я и не думал, что не узнаешь. Зачем ты пришел?

– Мне есть что сказать тебе, и есть в чем сомневаться. Где твои эффы, император?

– Ты пришел указывать на мои ошибки! – Император разгневан. – На то, что эффы больше не слушают меня!

– Я не знал этого, мой император, – гнева владетеля Мудрец Ташив не боится, – но я один из Хранителей Кобры, я Указующий Перст Света, я живу на этой земле уже двести пятьдесят лет, и я тот, кто должен вложить в твои уши слова мудрости.

– В чем же твои слова мудрости, Указующий?

– Эффы никогда и не были подвластны тебе. Тарийские колдуны составили заговор и обманули тебя, действуя через неизвестного. Они убедили тебя в том, что ты имеешь власть, но на самом деле эффами повелевают они!

Император не отвечал. Он взвешивал слова Мудреца.

– Так где твои эффы, император?

– Эффы – на холме Поражения. Так я назвал его, потому что там нашел я свое поражение, там проиграл битву… – Слова императора горьки.

– Позволь я взгляну на них!

– Ступай, Мудрец, смотри. Но если даже я, Повелитель эффов, находясь за три мили от холма, не могу ни спать, ни есть, не окружив себя бойцами Кобры, то как ты, в одиночку, подберешься к смерти?

– Не забывай, император: предки мои создали эффов, и во мне огонь Создателя, что дает мне власть над ними.

– Я тоже имел над ними власть! Но кто-то на холме позвал их, и они пошли к нему, перестав внимать мне.

– Кто дал тебе эту власть?

Император не ответил, он отвернулся и пошел в свой шатер. А Хатар Ташив, позвав с собою лишь одного Куголя Аба, направил своего коня к холму Поражения.

Холмы на границе Доржены раскинулись на север и юг, запад и восток. Словно великан всколыхал здесь волнами море, а затем оно застыло и стало твердой землей. Они поднимались на один холм и видели другой, пока наконец перед ними не открылось то, зачем они преодолели весь этот путь от Чатана.

Вершина высокого, самого дальнего на север холма не была желтой, цвета выжженной травы, как остальные. Она была белесой от множества скопившихся там эффов. Покидая лагерь, Хатар Ташив расспросил нескольких военачальников о том, что произошло здесь, и они поведали, что эффы сидят так со дня последней битвы, когда они перестали убивать тарийских Долгожителей и внимать голосу императора. Они успокоились на холме и стали ждать. Чего ждали звери?

Хатар Ташив не боялся, как не боялся и Куголь Аб. Глядя на тысячи эффов, что смирно сидели или лежали на земле холма, положив могучие свои головы на лапы, Аб вспомнил своего Угала. Именно так вел себя зверь. Но команды Куголя он выполнял, кроме охоты на рабов.

Перед тем как отправиться к Мудрецам, Куголь выбрал Права раба, уже старого и никчемного, и отдал их эффу. Эфф поглотил кровь, но ошейника на нем не было, и волосы раба Куголь Аб просто привязал к его шее. Эфф по следу не пошел, и даже когда этого раба привели к нему, он и не взглянул в его сторону.

Эти же эффы не слушали ни окриков Куголя, бывшего смотрителем всю свою жизнь и знающего все команды, ни повелений Мудреца. Они могли ходить среди зверей, и те не трогали их, даже не обращали на них внимания.

Хатар Ташив подошел к эффам и протянул руки; он постоял так с закрытыми глазами, затем отшатнулся, точно как тогда, когда проверял Угала.

– Та же Сила, что и на Угале, Куголь Аб! Та же Сила!

– Я удостоверился, император, что на зверей воздействовали Силой Дара! – сказал Мудрец Ташив, когда они вернулись и вновь предстали перед императором. – И тот, кто приказал им ждать, может приказать им убивать!

– Только Одаренных! – Глаза императора сверкнули.

– Почему же только Одаренных? – удивляется Указывающий.

– Они не отличают одной армии от другой, и если приказать им убивать врагов, они убьют и своих! Но они отличают Долгожителей от остальных людей, поэтому я приказал убивать их!

– Эффы на холме, а тарийцев я там не видел. Что мешает тому колдуну, который повелевал ими, направить их на юг, где твоя армия, император?

Император молчал, сжимая рукою подлокотник трона, на котором восседал посреди широкого своего шатра. Пальцы его побелели от напряжения.

– Они могут прийти сюда. И скольких они убьют прежде, чем ты сможешь убить их? – продолжил Мудрец Ташив. – Выслушай мои слова Мудрости! Уходи! Рано или поздно тарийцы направят их на тебя. Ты был обманут и сам вырастил свою смерть по научению тарийского прихвостня.

– Твой тарийский прихвостень – один из Перстов! – выкрикнул Хокой-То. – Вернее, их двое!

Куголь Аб отшатнулся в ужасе от слов императора, но Указующий Ташив был невозмутим, словно скала перед рокочущим морем.

– Кто? – спросил Мудрец.

– Чаран Кай-Лах и Идай Маизан!

Хатар Ташив просто кивнул.

– Как дали они тебе эту власть, император?

– Они создали инструмент, Доа-Джот: пронзая иглой кожу эффов в определенном месте, можно связать их с собой, обрести над ними власть и повелевать ими. Десять лет я разводил эффов, свободных от ошейников, на острове Коготь. И каждого связал с собой. Но год назад Доа-Джот исчез. Поиски его не привели ни к каким результатам. Теперь я понимаю… это Маизан и Кай-Лах похитили его!

Император в отчаянии ударил кулаком по подлокотнику.

– Казнить их! Вытянуть их лживые языки щипцами и прибить к стене! Лишить их мужеского достоинства и оставить истекать кровью! Снять кожу с их спин и голов и заставить псов рвать их плоть! Отнять их головы! – выкрикивал он. – Они предали меня! Они обманывали меня десять лет! Я обращу в рабство их и весь их род! Я пошлю за ними эффов в черных ошейниках!

– Ты удовлетворишь свою ненависть, император – Персты, предавшие Свет, будут отняты от руки и отданы тебе; другие, лучше их, займут их места. Подвергни их пыткам и жестокой казни, они заслужили это! Но прежде послушай мои слова и сохрани силы Арайской Кобры. Хокой-То, забери свои армии и удались от этого места. Когда эффы придут, пусть они никого здесь не найдут, кроме дорженцев. Пусть пожирают дорженцев, что так дороги Тарии. И когда народ Доржены узнает, по чьему повелению убивают их, они сами придут к тебе и станут твоими рабами. Но сейчас – уходи!

Ата

Ата вскинулась на своем ложе из шкур и закричала. Ни одной ночи, после встречи с Ним, она не проспала, чтобы не вскакивать в крике по несколько раз. Ей снилась кровь, кровь, кровь… и его глаза изо льда, а внутри них тоже была кровь…

Ата спала сейчас в жилище Ташани Хали из племени Кадиш. Хали заворочалась под шкурами, услышав ее крик, но не проснулась. Вот уже одну луну Ата живет здесь.

Много раз с того страшного дня солнце всходило и заходило, пока не началась долгая зимняя ночь.

Она шла через тундру к южным племенам, имея лишь мешок Милки с собой, но не умерла с голоду. Она спала в снегу, не разводя костра, но не замерзла насмерть. Вокруг бродили волки и снежные кошки, но не тронули ее. Она проходила мимо стойбищ, где вместо людей были лишь обглоданные кости и замерзшие головы, и ветер пел им погребальные песни. Тот-кто-пробудился прошел здесь раньше нее и никого не оставил в живых. Он взял их кровь и их жизни, чтобы напоить свою.

Ата боялась, что так и не найдет живых людей. Он и Другие ненасытны. Ему никогда не будет достаточно крови, а им – плоти. За что же духи разгневались на людей, что пробудили Его?

Ее одежда истрепалась, а обувь истопталась, ее запасы подошли к концу, и она голодала, когда увидела стойбище. Здесь горели костры. Здесь были люди! Она пришла к племени Пейя.

Ата долго лежала в жилище Ташани Пейя – Каи, та отпаивала ее горячим молоком и отогревала, подкладывая нагретые камни под толстую дубленую шкуру, расстеленную под Атой. Прошло время, и Ташани-без-племени смогла встать и говорить, она рассказала сначала Пейя, затем Чамай, затем другим племенам о том, что видела. Ей не верили, но когда послали охотников на север и те нашли мертвые стойбища, – ее стали слушать. Ее называли не только Ташани-без-племени, но и Принесшей-злую-весть, Вестницей восставших, Ташани мертвых… И она собрала совет у скалы Рих, но духи не ответили ей… Не ответили они и другим Ташани. Ни одной из них.

Духи покинули север, отвернулись от Детей Снегов. А может, они ушли, испугавшись Его? Если даже духи ушли, то не следовало ли и людям бежать на юг, покинуть земли своих предков, оставить жизнь, какую вели их отцы и деды на протяжении веков?

Страшные злые времена.

В жилище было темно. Снаружи тоже темно. Солнца она не увидит еще много дней.

Ата встала, надела теплую верхнюю одежду с густым мехом и вышла из жилища, тщательно закрыв за собой вход шкурами, чтобы холод не проникал вовнутрь. Утро так и не наступит сегодня. Что ночь прошла, будет видно лишь по выходящим из жилищ людям, переговаривающимся между собой, идущим к оленям; по детям, что будут играть у жилищ, сидя на снегу, несмотря на мороз и тьму.

Это было огромное стойбище, два раза по десять и еще семь племен собрались здесь все вместе, многие из них участвовали в совете у скалы Рих, другие пришли позже, услышав весть Ташани-без-племени.

Все ближе на юг продвигалось зло. Скоро уже и ей стало не нужно что-либо рассказывать. Сами охотники, даже те, кто никогда не слышал Ату, видели, что происходит. Все северные земли, где жили самые крепкие и сильные Дети Снегов, опустошены. Лишь кости да головы на снегу… Даже дикие голодные звери тундры не трогали эти останки…

Почти каждый день приходила весть о новом мертвом стойбище. И племена, гонимые страхом, сходились сюда и шли на юг все вместе. Каждый день они были все ближе к Воде Торгов: туда, когда вода замерзала, охотники племен отвозили меха и товары для обмена их у людей огня на оружие, ткани, быстрый огонь и другие хорошие вещи. Они уже давно прошли много-много шагов на юг от скалы Рих. И все больше и больше их становилось.

Что будет, когда они придут к Воде Торгов? Найдут ли они там духов, или те ушли еще дальше на юг? Если так, то пустят ли их люди огня в свои земли? Их земли хорошие, жирные, но там Дети Снегов погибнут от тоски по покою и простору тундры.

Ата взглянула на звезды. Холодные огни в темном небе, они смотрят на нее, на ее племя, они могут указать дорогу на юг или на север, но никогда не подскажут, сколько еще надо идти…

Ата прошла мимо спящих хижин, сквозь стадо оленей, что фыркали и тыкались носами в ее одежду. Она вышла на свободное пространство и посмотрела в сторону юга: белое-белое поле под черным небом простиралось перед ней.

Среди снега совсем близко к стойбищу стоял человек. Высокий и одетый в красивые наряды людей с той стороны Воды Торгов. Ата удивилась. Что он тут делает? И поспешила к нему. Человек смотрел на оленей и хижины, и когда Ата приблизилась, он вздрогнул от неожиданности. Он не охотник и не воин, раз не услышал ее шагов. На нем длинная шуба из белой лисы, такая же шапка, руки он прятал в рукавицы, а лицо было укутано так, что видны лишь глаза. Цвет глаз незнакомца в тусклом свете звезд, отраженном от белого снега, Ата не разглядела.

– Кто ты? – спросила Ташани.

– Я?.. А ты кто? – Голос как у женщины, а слова она произносит по-другому, не так как Дети Снегов.

– Я Ташани Ата. Ташани-без-племени.

Женщина отступила на шаг назад, словно испугалась.

– Ты из людей огня? – спросила Ата.

– Люди огня?.. Да!

– Что ты делаешь здесь?

– Я смотрю. – Женщина не хотела рассказывать что-либо Ате.

– А как ты сюда пришла?

– Почему ты спрашиваешь меня? – Странная женщина злится. Она пришла в земли их предков, она стоит у их стойбища и злится, что Ташани спрашивает.

– Ты пришла неизвестно как. Стоишь здесь и смотришь. Кто ты? Враг? Или друг? – Ата тоже умеет злиться, но не станет показывать этого.

– Я друг! Я из Тарии. Здесь собралось так много людей… Я удивлена. Почему?

– Мы идем на юг, – ответила Ата. Правда ли то, что она друг?

– Так ты и есть та самая Ташани-без-племени?

– Да, это я.

– Тогда расскажи мне о том, что происходит на севере.

– Почему я должна говорить тебе что-то, когда ты на вопросы мои не отвечаешь?

– Хорошо, я скажу, кто я, но ты, если встретишь тарийцев, не расскажешь, что говорила со мной.

– Ладно. – Зачем Ате рассказывать тарийцам о своих делах?

– Я Мастер Перемещений. Слышала о таких?

Ата не слышала.

– Что это значит?

– Я могу перемещаться в разные места, могу и тебя взять с собой. Пойдешь со мной? А то здесь холодно. Мне даже говорить больно…

Женщина огня – слабая и нежная, красивая одежда ее не согреет.

– Не бойся, я перемещу тебя обратно, когда мы поговорим.

Может ли она, Ташани мертвых, теперь чего-то бояться? Кроме Него…

– Пойдешь? – вновь спрашивает женщина.

– Пойду!

Женщина подошла к Ате и положила руки в рукавицах на ее плечи. На темную тундру опустился туман, а когда он рассеялся… Ата увидела солнце! Чудо! Ата зажмурилась. Солнце не только светило, но грело сильнее, чем в самый длинный летний день. Они стояли среди больших деревьев… Таких высоких, что верхушки их можно было увидеть, только задрав голову. Под ногами была трава длинная, тонкая и мягкая, как оленья шерсть. Желтые листья, огромные и такие красивые, что нельзя отвести глаз, устлали ковром все вокруг. Было очень жарко.

Женщина огня, улыбаясь, сняла с себя рукавицы, шубу и шапку и, перекинув одежду через руку, направилась к большому жилищу. Хижин таких Ата тоже никогда раньше не видела. Она была сделана не из шкур, а из камней, высокая, такая высокая хижина, что если Ата станет на плечи кому-нибудь из мужчин, а тот станет на спину оленя, то все равно до верхушки не дотянуться. Охотники, ходившие зимой к Воде Торгов, рассказывали о таких жилищах, говорили, что есть и еще больше, чем это, достающие до облаков, такие высокие, что солнце может зацепиться за их верхушку, проплывая по небосводу. Но даже увидев все своими собственными глазами, Ата верила с трудом.

В хижине была дверь из дерева, она открывалась, и чтобы войти, совсем не нужно было нагибаться. А внутри было столько места, что можно было разбивать жилища Детей Снегов прямо здесь. Женщина положила свою одежду на… не знала Ата, как называются все эти приспособления… словно сиденья в больших санях…

Она была красивой. Выше Аты. Волосы у нее светлые и блестят, словно в них поселились солнечные лучи. Глаза зеленые, как та трава, что перед хижиной. Она была одета в такое красивое платье голубого, как небо, цвета, что Ата не могла оторвать глаз. И украшения женщины – серьги, браслеты и ожерелье – сияли и искрились, переливаясь разными оттенками от бликов огня в очаге.

Ата чувствовала себя так, будто добрые духи отнесли ее в страну вечного лета, что ждет всех Детей Снегов, когда огонь их жизни погаснет… Ташани было жарко. Она сняла с себя верхнюю одежду и осталась лишь в длинной меховой рубашке, которую носила в жилище. Ата знала, что не выглядела такой же красивой, как женщина. Даже если она наденет свои лучшие наряды и там-тук, подаренный Милкой, все равно не будет так красива.

– Меня зовут Алсая, – сказала женщина и опустилась на мягкое сиденье. Она сделала знак Ате, и та поняла, что женщина хочет, чтобы гостья тоже села. – Расскажи мне, что ты видела на севере. И почему твой народ идет к Северному заливу.

К Северному заливу? Они же идут на юг… Ата вспомнила, что Северным заливом у людей огня называется Вода Торгов.

Кто эта женщина? Как она переместила их сюда? Из зимней холодной ночи – в теплый день, словно согретый десятком очагов… Где они сейчас? На земле? На небе? В стране людей огня? Эта женщина очень могущественна, она, наверное, говорит с духами, и те не отворачиваются от нее, как от Ташани; а может, она сама и есть дух?

– Я видела Его! – сказала Ата. Этой женщине нужно говорить все.

Ата рассказала, как погибло ее племя. Женщина слушала, а ее белое лицо, которого, казалось, никогда не касались мороз и солнце, стало еще более белым, словно снег в тундре.

Потом Ата поведала о том, как шла на юг, как видела мертвые стойбища, как встретила людей и как духи не ответили ей. О том, что сейчас они собираются, чтобы бежать от пробудившегося зла. Дети Снегов никогда не слышали о таком зле, и их предки не слышали. Откуда оно пришло, чего хотело?

Ате показалось, что женщина дрожит и даже обхватила себя руками, чтобы эту дрожь унять. Она боится. Так, значит, не так она могущественна. Но ведь даже духи боятся Его. И Ата боится…

Глава 24

Воспоминания и встреча

Вирд

Вирд носился со всех ног по отцовскому дому, взбегал по ступенькам на одном дыхании и, представляя, что летит, съезжал по перилам, лежа на груди и широко раскинув руки-крылья. Внизу он умудрялся вывернуться и не упасть носом в пол. Вирд всегда хорошо удерживал равновесие. Он мечтал, что когда вырастет, то сможет владеть мечом – он станет боевым Мастером… Хотя отец всегда говорил, что Дар сам выберет, если он у Вирда есть, а если нет – не беда, можно отправиться в Пятилистник, в Академию Воинств.

Вирд снова взбежал наверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки, но съезжать по перилам передумал: он увидел, что отец вышел из мастерской и направляется на кухню, чтобы наскоро перекусить. Последнее время он работал почти без отдыха над каким-то странным предметом, который заказал ему Советник Ках. Он принес отцу камень ярко-алого цвета, размером с яйцо, только идеально круглый. Отцу был не известен этот камень.

Советник Ках, о чем прознал пронырливый Вирд, просил отца сделать оправу точно по чертежам и не повредить сам камень. Заказы от Совета отец должен был выполнять незамедлительно, но в этот раз работа давалась ему трудно. Вирд слышал, как отец жалуется маме, что его Дар как будто сопротивляется.

Теперь, когда заказ был почти готов, отец перестал пускать Вирда в мастерскую, хотя раньше он всегда показывал ему то, над чем работал, и рассказывал, как он это делает. Рассказывал о свойствах камней и металлов, об их назначении и заключенной в них силе. Вирду нравилось в мастерской так, как нигде. Он мог часами любоваться на драгоценные сияющие камешки, рассматривать фигурки из золота и серебра, которые нужно было вначале отливать, а затем дорабатывать специальным резцом, он согласен был сидеть тихонько рядом, не мешая, не производя шума, и следить, как отец творит чудо.

Теперь же возможности взглянуть на камни или на новую работу не было. И все из-за этого неприятного Каха.

Вирд незаметно проник в мастерскую, прикрыл неслышно за собой дверь и вскарабкался по выложенной природным камнем стене наверх – там было его потайное место – ниша почти под самым потолком, как раз такого размера, чтобы мальчик вроде него мог улечься в ней, вытянувшись по весь рост. Из своего убежища Вирд хорошо видел стол отца, его работу и вообще всю комнату. Он не раз здесь прятался, с тех пор, как обнаружил это место. Ничего не было интереснее, чем вот так наблюдать за отцом как будто из засады.

Заказ Советника Каха лежал на столе рядом с развернутыми чертежами. Тот красный камень был сейчас внутри какой-то странной конструкции из золотых тонких рам: круглый камень в треугольнике, затем следовало еще два круга, снова треугольник, только вершиной вниз и все это в большом многоугольнике. Когда отец вернулся в мастерскую и взял эту вещь в руки, то Вирд увидел, что все эти рамы еще и вращаются в разные стороны вокруг своих осей. У него просто зачесались руки, потрогать и повертеть все это…

Отец, сосредоточившись, смотрел на предмет в своих руках. Тонкая узкая ось, на которой вращались все рамы, оканчивалась острой иглой, игла засветилась, и Вирд понял, что отец сейчас оттачивает ее с помощью Силы. Когда игла заострилась достаточно, он осторожно положил предмет в заранее приготовленный специальный футляр, обитый красным бархатом. Он закончил.

Отец подошел к окну, которое выходило на ярко освещенную светом фонарей (а сейчас был вечер) улицу Мудрых, и стал смотреть на прохожих – он кого-то ждал. Наверное, Советник Ках должен был прийти за заказом. Обычно отец выглядел радостным, когда оканчивал работу: немного усталым, но довольным. Сегодня было не так. Вирду тоже стало как-то грустно и немного стыдно за то, что он подглядывает. Он даже хотел было вылезти и показаться отцу, но тут дверь распахнулась. Отец резко обернулся: он не видел в окне тех, кто пришел, наверное, они вошли с черного входа.

В мастерской появился Советник Ках, Вирд и раньше часто его видел: он был невысокого роста, худощавый, со светлой косой, такой длинной, что он носил ее как шарф, обернув несколько раз вокруг шеи. У него всегда раздраженное лицо, словно ему кто-то на ногу наступил, резкие движения и виноватый взгляд. И он всегда озирался вокруг, словно выискивая опасность. За ним следовали два незнакомых человека, завернутые в темные длинные плащи до самых подбородков.

Ках кивает одному из них и говорит:

– Проверь, все ли сделано точно.

Отец подходит к Советнику и, возвышаясь над ним, спокойным, но недовольным голосом спрашивает:

– Что это значит, Советник Ках? Почему меня нужно проверять?

Вирд во все глаза смотрит на человека, который подошел к работе отца и взял ее в руки, перед этим откинув плащ, и видит у него очень длинную, черную и блестящую бороду. Он и раньше видел в городе бородатых мужчин, но таких бород – никогда.

В комнате появляется мама, она хмурится, и ее руки грозно сложены на груди.

– Что происходит? Аса?

Советник повернулся к ней и раздраженно сказал:

– Уйди, женщина, тебе нечего здесь делать – это разговор Одаренных.

– А эти двое кто такие? – не сдается мама. – Что-то не похожи они на Одаренных!

– Есть еще кто-то в доме? – вдруг спрашивает Советник то ли у отца, то ли у мамы, то ли у того человека в плаще.

Когда никто не ответил, он уточнил:

– Это дело касается Совета Семи, и я не хочу, чтобы в него вмешивались лишние люди. Мой заказ предусматривал сохранение тайны, Мастер Фаэль. Надеюсь, никто ничего не узнал о нем?

Отец хмыкнув, отрицательно качает головой, а Ках продолжает:

– Вот и хорошо. Но, если у вас гости, скажите, а то кто-нибудь может случайно сюда войти.

– Никого, кроме нас с сыном, в доме нет, – отвечает мама, вскинув голову.

– А мальчик где? – спрашивает Ках, не переставая озираться.

– Играет. – Мама пожимает плечами.

В это время бородач положил обратно в ящик изделие отца и сказал, странно выговаривая слова, делая ударения не там, где нужно, и выделяя шипящие звуки:

– Все по чертежам! Ошибок нет!

Советник улыбается.

– Вот видишь, Фаэль, все в порядке!

Он подходит к отцу очень близко и кладет руку ему на грудь. Вирд из своего убежища очень хорошо видит: глаза отца вдруг расширяются, а лицо становится белым, как его рубашка; пошатнувшись, он падает навзничь.

– Нет!!! – одновременно закричали и мама и Вирд. Она кинулась к отцу, а Вирд дернулся, не удержал равновесие и свалился на пол головой вниз. В голове вспышка взорвалась тысячами огней, его затошнило, а комната вокруг пошла колесом.

– А вот и мальчик! – голос Каха.

У Вирда страшно болит голова, в глазах двоится, и он с трудом понимает, кто что говорит и делает.

– Сынок! – Мама оборачивается к Вирду, но его уже поднимает Ках.

– Что с ним? – Мама обнимает отца, прикладывает руки к груди. – Он не дышит! Это ты сделал?

Ках, не ответив, кивает второму человеку:

– Проверь дом и закрой все двери!

– Ты это сделал?! – повторяет мама, из глаз ее катятся слезы, а голос дрожит. – Как? Как ты мог? Ты же Советник, ты же Мастер Целитель!

– Не просто Мастер Целитель, а заметь – еще Целитель Созидатель! А ты что думала, женщина, – что созиданием нельзя никому навредить? – Он указал на отца. – Я создал лишнюю перегородку под его сердцем – и оно остановилось.

Мама закричала громко и пронзительно, как будто только сейчас осознав, что произошло, и упала отцу на грудь.

Вирд хныкает и пытается вырваться, но Советник держит его крепко, больно вцепившись в предплечье. Вирд знает, что отец умер…

– Забирайте мальчишку, – сказал Ках бородачу и тому, второму, который сразу грубо схватил Вирда и оттащил в сторону. Комната не перестает кружиться, но в глазах уже почти не двоится, вот только голова страшно болит.

– Зачем? Зачем? – повторяет мама.

Она тяжело поднимается на ноги, ее глаза красные от слез.

– Зачем ты все это делаешь? Оставь в покое мальчика! – кричит она.

– Если бы твой муж умел держать язык за зубами, то я бы не тронул ни тебя, ни сына, – отвечал Ках ворчливо. – Я так и планировал, но как я посмотрю, в эту комнату, – он окинул взглядом помещение мастерской, – беспрепятственно входили и ты и ребенок, который мог что-нибудь испортить.

– Он не входил сюда! – говорит мама.

– Тогда как он тут оказался? Да это уже не важно. Я думаю, мальчику ты объяснишь, что и к чему, чтобы он мог спокойно дожить хотя бы до лет отца. А что до тебя, то – слушай и запоминай: твой муж умер от оттока Силы! Ты сама видела, как он упал в обморок, когда работал над… – Ках обводит глазами комнату, как будто что-то выискивая, и наконец берет с полки недоделанный браслет, – вот этим! Я, как Мастер Целитель, смогу подтвердить, что Аса Фаэль умер при оттоке.

Мама неровно, тяжело дышит, ее голова опущена, а руки сжаты в кулаки. Вирду очень хочется, чтобы она ударила Советника Каха прямо в лицо.

– Потом ты объявишь на Совете, что отказываешься от всех привилегий жены Мастера Силы, что не хочешь никого видеть и ни с кем разговаривать. Ты скажешь, что отправила сына к родственникам. А после ты уедешь в Тайрен. И там встретишься со своим мальчиком.

– Ты сделаешь все правильно, – продолжает Ках, Вирд видит, что его слова причиняют маме боль, – иначе придется прислать тебе голову твоего сына. Ты хочешь увидеть голову сына отдельно от тела?

Вирду вдруг становится очень страшно, он не думает о том, что умрет, а почему-то представляет, как неудобно ему будет без головы, как темно и страшно, как он не сможет есть и не увидит, куда идет…

Мама вздрогнула, ее кулаки разжались, и она спрятала лицо в ладони.

Ках обратился к двум незнакомцам:

– Вывезите мальчишку!

– Как мы его вывезем незаметно? – спросил один из них.

– Положите в сундук и вывезете!

– Не нужно! – вскричала мама и вцепилась в руку Советника. – В сундуке он же задохнется!

– Не думай, что я монстр, Лисиль! – проговорил он, отталкивая ее. – Я не стану убивать без надобности.

Разговаривая, Советник Ках подошел к Вирду и протянул к нему руку, Вирд отшатнулся, ожидая боли, но от руки этого злого человека исходило тепло. Он положил свою ладонь ему на лоб и глаза, в то время как другие двое держали его. Тепло проникало внутрь Вирда, и сильная головная боль стала утихать.

– Больше того, я исцелю его! Он хорошо приложился головой при падении – и заметь, я его туда не сажал и оттуда не сталкивал! От этого удара он и вправду мог бы умереть. Это я тебе говорю как Мастер Целитель. Не бойся, все время в сундуке он будет спокойно спать, и это только пойдет ему на пользу. Только на пользу! Особенно после такого удара.

Тело Вирда стало как будто погружаться в теплую воду. Его глаза закрываются. Первой в нем засыпает боль, кричащая о том, что отца больше нет. Потом засыпает тревога за маму, потом страх за себя самого и наконец злость и ненависть к Каху. Погружаясь в теплый приятный сон, Вирд слышит голос Советника:

– Сделай все правильно, Лисиль, и уже через две недели ты увидишься с сыном в Тайрене.

Гани Наэль

Гани сидел в гостиной госпожи Миче. Кресло под ним мягкое, в котором утопает тело, что расслабляет подуставшие за время путешествия мышцы. Его ноги лежат на приставном табурете. На коленях арфа, а в руках кубок с вином. Чего еще можно желать? Портреты смотрели на него со стен, и он, отсалютовав им кубком, пригубил терпкое молодое вино, которое делали горцы, жившие в Сиодар.

Здесь у нее уютно, словно в доме под Торилагом, где он вырос. Может быть, когда-нибудь он купит себе такой уютный дом и осядет, женится, заведет кучу детишек, будет учить их музыке и рассказывать истории. Но пока рановато.

Он мог бы остаться здесь подольше, сытно есть, сидеть вот в этом кресле, пить вина из погребов госпожи Миче; она далеко не бедна, да и сын у нее Одаренный, так что Гани ей не в тягость, наоборот, скрашивает будни старушке музыкой и пением. Но он не был бы Гани Наэлем, если б его не подначивало что-то изнутри двигаться вперед. Бабка Наэля говорила, что его прадед был пиратом и ходил в Горное море, скорее всего, эта тяга к странствиям у Гани от него. Но сейчас больше даже не к странствиям – его тянет, тянет прямо за жилы к Городу Семи Огней. Правду говорят, что, поймав человека один раз, Город Огней уже не отпустит его.

В Шеалсоне тихо и спокойно. Пока спокойно. Не известно еще, что с этими арайцами в лесу. Пора бы уже и двигаться к столице, они и так задержались здесь на две недели. Гани Наэль ждал, пока соберется Фенэ, все же путешествовать в компании приятнее и, главное, безопаснее. Он не сомневался, что Мастер Агаят из особого к Фенэ расположения выделит ей для охраны десяток-другой воинов. Но, как оказалось, расположение Агаята к к’Хаиль было настолько особым, что он даже собирался сделать ее ди Агаят, или госпожой Агаят, выражаясь по-тарийски.

Хитрая Фенэ получала сразу и защиту, о какой можно только мечтать (еще бы! три тысячи воинов!), и гражданство Города Семи Огней – Агаят был Мастером, выпускником Пятилистника, получившим гражданство вместе со своим браслетом. Гани невольно потер свой, с выгравированными птицами и арфами, ему дали его вместе со званием Мастера Музыканта. А ведь ему она отказала… Он усмехнулся. Хорошо это или плохо?

Плохо то, что теперь Фенэ останется здесь, а значит, и все ее бывшие рабы и повозки, а им с Вирдом придется путешествовать вдвоем. Еще хуже то, что ему, видно, не избегнуть затрат на покупку лошадей и припасов. В первый раз за целый год (больше чем за год) у него возникла необходимость доставать золото из его холщовой сумки. Но, опять же, не будет он Гани Наэлем, если не найдет выхода и из этой крайне неприбыльной ситуации.

Что до Вирда, то его нужно как можно быстрее передать в руки самого Верховного, ну в крайнем случае – Совета Семи, пока он не свел его, Гани, с ума своими выходками в духе Астри Масэнэсса. Да и сам парень мечется, не понимая, что с ним творится.

Хорошо, что в Шеалсоне они не стали рассказывать о всех его талантах, иначе чрезмерного внимания, а оно никогда не на пользу, не избежать. И так после того, как Вирд исцелил жену Главы Тола от какой-то застарелой болячки, так некстати напомнившей о себе, его не приглашал в дом с просьбой об исцелении разве что самый ленивый из почетных горожан. Гани предчувствовал, что скоро осмелеют и прочие, не такие почетные, и им придется пробиваться сквозь толпу просителей чуть ли не с боем. А по поводу Вирда он не мог сказать с уверенностью, чем такой бой может закончиться: всеобщим исцелением, ради которого они застрянут в Шеалсоне до конца своих дней (по крайней мере, до конца дней Наэля), или всеобщей бойней…

Гани Наэль знал на своем веку разных людей. Были такие, чья жизнь – словно озеро в безветренный день: только редкая рябь иногда проходит по гладкой недвижной поверхности. Встречались и такие, чья судьба – это горная река: стремительная, быстрая, опасная. Что до Вирда, то стезя его – это сплошные водовороты, пороги и водопады внушительной высоты. И тех, кто рядом, тоже затягивает в этот бурлящий котел.

В гостиную спустился Вирд. Только вспомни о нем… Вид у него уставший: снова, видно, донимают его сны. Он одет в шелковый кам, подаренный правителями Шеалсона; у Гани такой же, только цвет и рисунок отличаются.

«А он носит кам, будто в нем и родился, – заметил Наэль. – Никогда бы не сказал, что мальчишка был рабом». Вирд осторожно присел в кресло напротив.

– Не пора ли уходить? – спрашивает Вирд о том же, о чем размышлял Гани.

– Пора, вот только подыщем себе подходящую компанию.

– Ого идет с нами.

– Еще бы, а куда ему деваться? Фенэ он теперь не нужен.

– Я подумал, что это ребенок Ого… – почти прошептал Вирд.

«О чем это он?»

Гани потянулся в кресле. Впереди ужин, теплый шеалсонский вечер. Может, прогуляться по улицам? Развеяться? Посмотреть на здешних дам?

В прихожей раздались чьи-то голоса. Кто-то пожаловал к госпоже Миче. Слышны голос слуги и другой мужской голос – незнакомого гостя. Вот шаркающие шаги старушки Миче, она спускается с лестницы.

Слов Гани Наэль разобрать не мог, лишь интонацию. Миче вскрикивает, что-то перепуганно переспрашивает, мужской голос спокоен. Затем тишина, возможно, она читает какое-то послание. И вновь разговор. Старушка добродушно лепечет что-то, и они направляются в гостиную.

– … так рада, что вы приехали ко мне. Так рада! Я буду счастлива, если вы поселитесь у меня, – наконец разбирает Наэль при их приближении. – Я-то сначала подумала, что вы мне хотите сообщить… недобрую весть… Когда командир сына приходит к матери…

В комнату входила Арада Миче, а за ней смутно знакомый Наэлю высокий худощавый мужчина. Легендарный Мастер Кодонак?! Командующий Золотым Корпусом?! Собственной персоной!..

От удивления Гани даже подался вперед в кресле, отчего его арфа едва не упала с колен, а вино расплескалось.

Вид у Кодонака потрепанный, на лбу, вместо д’кажа, коричневая повязка с серой косой звездой по центру. Что за ерунда? Повязка изгнанника? Меча нет… Кодонак – без меча?!

Вирд вскакивает с места, и они с Кодонаком одновременно вскрикивают:

– Ты?!

Госпожа Миче смотрит на обоих, приоткрыв рот. У Гани, скорее всего, такой же ошарашенный вид.

– Мастер Кодонак!

– Кто ты такой?

Это они тоже говорят одновременно.

– Я Вирд. Вирд Фаэль, – отвечает парень. Когда это он вспомнил свое второе имя? Фаэль?

– Вирд Фаэль? – Мастер Кодонак еще больше удивлен, хотя, казалось бы, куда уж больше… По его реакции при виде Вирда, похоже, что события на том поле боя действительно произошли, а не привиделись парню. Гани представил себя на месте Кодонака – появляется кто-то, исцеляет тебя, приказывает чудовищам, исчезает, и вот он встречает этого «кого-то» в обычном доме провинциального Шеалсона! Прощай, Астри Масэнесс! До сих пор ты был не превзойден!

– Сын Мастера Ювелира Аса Фаэля? – переспрашивает Кодонак. Гани потер подбородок: чем дальше, тем запутаннее эта история… Только сегодня он думал о водоворотах и водопадах, а ведь это действительно так. Хуже: они просто внутри урагана!

– Да, Мастер!

– Я уже не Мастер… – Он касается своего лба. – Эта повязка означает, что я изгнан и лишен звания Мастера Силы. Ты разве не знаешь?

«Что же случилось?»

– Нет… – Вирд качает головой.

«Ты даже не догадываешься, Кодонак, как много он не знает, и даже не предполагаешь, как много знает не известного никому!»

– Почему тебя изгнали?

Кодонак смеется. Да у него истерика! Гани, будь он Кодонаком, наверное, и вовсе повалился бы в обморок. Что же с ним случилось? Такого не было уже шестьдесят лет, чтобы Мастера Силы лишали звания…

– Скажи мне, Вирд Фаэль, – Кодонак наконец может говорить, – это ты был на том холме у дорженской границы?

– Да, это я. – Вирд не опустил глаза, смотрит твердо. Под его пытливым взглядом иной раз и Наэлю неловко.

– Что ты сделал?

– Я остановил эффов. – На этих словах юноша, кажется, смутился.

– Еще ты исцелил меня, ведь так?

– Да. – Вирду еще больше не по себе.

– А как ты там оказался?

– Не знаю… кажется, переместился… – Парень в растерянности.

Кодонак постукивает по своему длинному носу указательным пальцем, оперев локоть одной руки о другую.

– Так кто ты такой?

Вирд выглядит сейчас как мальчишка, не выучивший урок, он едва не плачет.

– Я не знаю… – шепчет он. – Не знаю…

– Меня изгнали потому, что не поверили в твое существование. – Кодонак усмехается. – Ты точно из крови и плоти?

Этот же вопрос часто приходит на ум Гани Наэлю. Парень обхватил себя руками и сел, склонив голову. Пора вмешиваться. Он напуган, запутан, поражен. Он – Мастер Путей, это уж точно. Первый за несколько тысяч лет.

Гани встал со своего кресла и подошел к Кодонаку.

– Мастер Музыкант Гани Наэль, – представился он, подавая руку.

– Хатин Кодонак, – пожал ему руку бывший Мастер Силы.

– Этот юноша – сплошная головная боль, – говорил Наэль, уводя Кодонака вглубь комнаты и усаживая в кресло, которое только что занимал сам. Он налил гостю вина и присел напротив. – Но у него очень не простая судьба. На многие вопросы не то что Вирд, сам Верховный, – при этих словах Кодонак едва заметно морщится, – не ответит. Позволь, я расскажу тебе все с начала. А ты, как Мастер Силы… как Одаренный, сможешь рассудить.

Рассказ вышел долгим. Вирд не возражал, он смирно сидел в сторонке, словно речь и не о нем. Госпожа Миче тоже слушала, незаметно присев на софу прямо под портретом Кодонака. Ее всегда доброжелательное, открытое и улыбающееся лицо сейчас было серьезным и задумчивым.

Гани Наэль считал, что вправе рассказать о Вирде легендарному Кодонаку, которого знали все в Городе Семи Огней и за его пределами. Хатин слыл человеком чести, первым рыцарем Тарии. И Гани, несмотря на то, что не был знаком с ним лично, ему доверял. Даже эта позорная повязка на лбу героя любого тарийского мальчишки ничего не значила для Наэля. Скорее он поверит в то, что император Ары лично привез щенков эффа Королю-Наместнику, или в то, что солнце взойдет посреди ночи, чем в предательство Кодонака.

Почему Совет и Верховный лишили его всех званий и отправили в изгнание? Кто поймет этих Одаренных… Гани Наэль не думал, что из-за этой повязки от Хатина Кодонака отвернется хотя бы один из его сторонников. А Золотой Корпус ни за что не примет другого Командующего. Водовороты и водопады или бушующее море… Но его прадед, пират, говорят, ходил в бурю от острова Парта до острова Коготь, а там дюжины мелких островов, мели и рифы на каждой миле. Может, и умение деда лавировать тоже унаследовал Гани Наэль.

Хатин Кодонак хмурился, поглядывал на Вирда и озадаченно постукивал по носу на протяжении всего рассказа. Когда Гани повествовал о том, как Вирд дрался с Хартом, а потом отбил атаку арайцев, Кодонак недоверчиво склонил голову и еще больше нахмурился.

– Расскажи мне, что ты почувствовал, когда взял в руки меч? – спросил Кодонак, оборачиваясь к Вирду, когда Гани Наэль поведал ему все, что знал сам.

– Вначале ничего, – ответил юноша, – а потом я услышал… его голос.

Кодонак одобрительно кивнул.

– Меч стал требовать крови. В первый раз я воткнул его в землю и отпустил и только тогда перестал его слышать. А меч Дилоса я заставил замолчать.

Кодонак недоверчиво хмыкнул:

– Заставил замолчать меч? Кому ж это под силу? Музыкант, Мастер Оружия, Целитель, Мастер Перемещений, Укротитель эффов. – Кодонак загибал пальцы. – Видишь сны? Пророк? Чего ты не умеешь? Летать?

Гани и Хатин оба усмехнулись, а Вирд, похоже, скрежетал зубами.

– Что еще ты можешь? Как ты определил, что эффы убивают только Одаренных? – уже серьезно спросил Кодонак.

– Я видел потоки Силы внутри. Вот у вас алый огонь… бушует и течет по жилам, когда вы призываете его… Я думал, что все Одаренные видят Дар внутри других.

Лицо Кодонака при этом описать можно было лишь одним словом – удивление. Хотя нет – тремя словами: очень сильное удивление.

– Мастера Видящие могут это, больше никто, – ответил он. – Мастер Ректор Академии Силы относится к ним, он узнаёт, какой Дар у студента.

Кодонак вытянул из-за пазухи маленький огонек, он держал его нежно и осторожно, словно цветок. Огонек сиял в ладони, и от него исходило тепло, но не жар. Подобные умели делать Мастера Огней, но, насколько знал Гани, последний из них умер полвека назад, хотя многие негаснущие светильники, созданные ими, сохранились и были почти в каждом Здании Правления городов Тарии. Такие штуки полностью освещали Здание Совета, Дворец Огней и Академию Силы, были они также в Пятилистнике да и почти у каждого Мастера Силы в доме. Тарийского пламени, что использовался для отопления и давал жар, а не свет, осталось намного меньше, такое пламя горело в камине Верховного и наверняка – в Здании Совета, но даже на Академию Силы его не хватило. Говорят, что создать его мог не каждый Мастер Огня, и это отнимало почти все силы создающего.

Этот огонек был теплым и ярко сиял, что отличало его и от светильников, не дававших никакого тепла, и от тарийского огня.

– Такой можешь сделать?.. – Кодонак еще не договорил, а Вирд уже держал на ладони точную копию огонька.

Госпожа Миче ахнула, и Кодонак посмотрел на нее так, как будто только сейчас вспомнил о ней.

– Мастер Путей! – Широкая улыбка впервые за весь вечер, не считая того истеричного смеха, появилась на длинноносом лице Кодонака.

Гани облегченно вздохнул. Его предположение о том, что Вирд – Мастер Путей, это не безумная идея, а правда, какой бы невероятной она ни казалась.

– Я уже почти перестал сожалеть об изгнании, – смеялся Кодонак, – что-то в последнее время мне везет на открытие редких талантов!

– Как оказался в рабстве? – вновь расспрашивает он Вирда.

– Я не помню. Меня, наверное, увезли в Ару спящим, после того как Советник Ках убил моего отца.

– ЧТО?! – вскричали в один голос Гани и Кодонак.

Глава 25

Песнь горного ветра

Ото Эниль

– Нехорошо как-то получилось с Мастером Кодонаком, – ворчливо заметил Кими; его руки как обычно заняты, да и сидит он только потому, что заштопывает какой-то очередной кам Ото. Но в общем разговоре участвует.

Кими сидит на невысоком табурете у окна в гостиной Ото, там света больше, а он, как ни хорохорится, видеть стал уже совсем плохо. Неужели нельзя отдать этот злосчастный кам кому-нибудь из более молодых и зорких слуг? А лучше и вовсе его выбросить… Ото давно потерял счет своим нарядам.

Справа от него возле стола, на котором кучей свалены свитки и книги, сидит Абиль Сет, такой же взъерошенный и напоминающий чем-то разбуженную среди дня сову, как обычно. Он впал в глубокую задумчивость. Чай у него в руках уже давно остыл. Абиль вдруг, вспомнив о чем-то, потянулся было к свитку на столе и с удивлением обнаружил, что руки его заняты, залпом выпил холодный чай и, поставив пустую чашку на край стола, жадно схватил вожделенный предмет.

Напротив Ото в кресле полусидит-полулежит старый Профессор Академии Философии, Мастер Историк Атараде Киратан. Он выглядит еще более дряхлым, чем Кими. Волосы почти все выпали, только несколько сухих белых пучков торчат над висками. А ведь когда-то, лет так шестьдесят назад, Атараде мог поспорить роскошной шевелюрой и с Абвэном, хотя слишком длинных волос и не отпускал – он не Одаренный. Морщинистая кожа – в коричневых пятнах. Руки с выкрученными суставами (почему он не обращается к Целителям?) трясутся. Ему девяносто семь. Много лет Ото общался с ним, как с человеком большого ума, изучающим историю беспристрастно, который раскапывал порой такое, что и Одаренным Мастерам не под силу, но никогда ничего не додумывал и не приукрашивал. Мастер Киратан оставил после себя богатое наследие: труды по истории Тарии и окружающих ее государств. Но сейчас он порой теряет нить беседы, да и засыпает частенько на полуслове.

Может, поэтому Одаренные предпочитают общаться с себе подобными, чтобы не видеть, как затухает огонь в близком человеке; а он, Ото Эниль, уже почти триста лет наступает на одни и те же грабли: его друзья старятся и умирают у него на глазах. А о семье и говорить нечего. У него было четыре жены, всех он пережил, все были неодаренными, все подарили ему детей… Его многочисленные правнуки и праправнуки разбросаны по всей Тарии, а о нем знают разве только то, что он Советник из Семи. Последние сто лет Ото не женился…

Мастер Кодонак? Да, прав Кими, нехорошо… Более того – это какое-то безумие. Ни Совет, ни Верховный не захотели даже разбираться в сути дела. Никто из них не задумался о последствиях такого вот судилища над всеобщим любимцем. Едва удалось избежать гражданской войны. Если бы Кодонак не отбыл из Города в тот же день, то толпа на руках внесла бы его в Здание Совета и, независимо от его желания, несмотря ни на какие законы, провозгласила бы новым Верховным…

Только не найдя Кодонака и услышав, что он ушел добровольно и с Абвэном, толпа немного приутихла. Будь на месте Карея Ках или Майстан, не говоря уж о Холде, все не закончилась бы так просто. И сейчас в Городе неспокойно. Студенты во главе с Ректором Исмой пишут письма в Совет и Верховному с просьбой пересмотреть дело о Кодонаке, боевые Мастера из распущенного Золотого Корпуса и вовсе не хотят никого видеть из Советников и открыто отказываются подчиняться их приказам, пока Кодонак не будет оправдан. Даже среди обычных горожан – волнения.

Ото Эниль и сам уже несколько раз обращался к Верховному, чтобы он пересмотрел дело, а сколько раз просил его об этом Торетт – и не счесть, но Верховный непреклонен, несмотря ни на что. Он будто и не замечает, что творится в Тарии.

Сколько Ото ни думал над этим, достойного объяснения не находил. Безумие, безумие… как и говорил пророк Кахиль.

Не было объяснения и поведению Кодонака. Как появилось то ущелье? Как пятнадцать Мастеров Силы могли в один голос утверждать, что он отдал им приказ? Этих Мастеров пришлось переправить в Тайрен, подальше отсюда, чтобы их не «расспросили» о подробностях дела товарищи по Корпусу; после таких «расспросов» на пятнадцать человек может стать меньше в Тарии Одаренных…

Что до произошедшего на холме, тут и вовсе сложно было сказать что-либо определенное… Опыта и познаний Ото Эниля не хватало. Лучше и не думать об этом…

На границе с Дорженой пока затишье. Арайцы отступили от холма вглубь Доржены, и тарийцы тоже далеко от того места. По последним сведениям, император Хокой-То повернул свои войска назад в Ару, что не могло не радовать. Но Мило Второй рвется пойти за ним следом и вытеснить из Доржены всех арайцев до последнего воина. Верховный и Совет, кажется, склоняются к тому же решению… А эффы так и сидят на холме, уже три недели без пищи. Может, они передохнут сами по себе? Можно ли на это надеяться? Или стоит опасаться, что они накинутся на тарийскую армию и, пока зверей перебьют, значительно проредят ее ряды?

Лучше бы, конечно, не оставлять опасных тварей у себя за спиной. Собрать бы с сотню Мастеров Стихий и всем разом сровнять с землей этот холм, похоронив под ним эффов. Да вот только кому это сделать? Эбану оставшиеся Разрушители, исключая тех пятнадцать, открыто плюют в лицо и называют его… по-разному называют (Ото за все свои двести семьдесят три года таких слов и не слышал), только не Мастером или Советником.

Приказам Совета Семи все поголовно боевые Мастера подчиняться отказываются. И Совет пока не трогает их, чтобы не вызвать бунт. Безумие. Безумие. Безумие.

Решение осудить Кодонака было самым неразумным из всех решений этого Совета.

Будь жив Дорр, их было бы на том суде трое против четырех, а не двое против пяти. И, может быть, Верховного удалось бы убедить в невиновности Хатина… Но Дорр, увы, мертв. А Кодонак – осужден.

Боевые Мастера из распущенного Корпуса теперь представляют собою опасное и не контролируемое никем оружие. Смогут ли в случае чего справиться с ними бойцы из Тайной гвардии? Эти Мастера Силы никогда не получали д’кажа и не учились в Академии, они – единственные из Одаренных – стригли коротко волосы, и о их существовании знали только Совет Семи и Верховный.

Ото вздохнул. От таких размышлений у него болела голова.

И разгадка о «жаждущем» еще не была найдена. Но Абиль Сет не отчаивался ее найти. Он попросил Ото предоставить ему доступ к библиотеке Совета Семи, где хранились самые древние записи, многие написаны рукою первых Советников, еще тогда, когда они все были Мастерами Огней.

Когда-то давно Ото перечитал все эти записи, но он был Толкователем и по-настоящему «погружаться» мог только в те тексты, что написаны рукою Пророка Силы. Эти пророчества он мог видеть, он мог быть там, толковать их, остальные же тексты, пусть даже труды и заметки первых Огненосцев, сделанные при свете созданных ими же огоньков, были для Эниля просто словами, и для их толкования в его распоряжении лишь собственный разум, ну и совет Кими конечно же.

Абиль Сет, тоже Толкователь, имел вспомогательный Дар Пророка, поэтому в любой текст он мог погрузиться, оказаться на месте событий, увидеть все своими глазами. Собственных пророчеств делать, правда, не мог. Поэтому он и рассеян настолько, он больше там, в событиях прошлого, или настоящего, или будущего, а не здесь и сейчас. Ото знал, как ярко и правдоподобно такое «погружение», как ясно чувствуется все – запахи, прикосновение ветра или травы, холод или жара, не говоря уже об эмоциях.

Абиль пришел к выводу, что предсказанные неизвестным пророком события тесно связаны с прошлым их континента – Астамисаса, их корни уходят глубоко – во времена еще до основания Тарии.

Если так, то ему было бы весьма полезным просмотреть записи Мастеров древности. Но, как оказалось, большинство самых древних книг и свитков изучает сейчас Верховный, и все они у него. Эбонадо – настоящий Мастер Пророк, дар Толкователя у него сопутствующий, нет ничего необычного в том, что он работает с этими трудами.

Сет, узнав об этом, был разочарован, огорчен, словно ребенок. Он жадно прочел каждую закорючку в оставшихся в библиотеке текстах, но самое интересное ускользнуло от него. Ото собирался на днях поговорить с Верховным и попросить у него на время те записи. Да и много о чем следовало бы с ним поговорить наедине.

То, что помнил Ото из прочитанного когда-то, было созвучно с известными простым смертным легендами, эти легенды, в отличие от сказок про Астри Масэнэсса, похоже, были правдой: искаженной, перевранной, но правдой.

Всем их материком Астамисасом, а может, и всем миром, когда-то правили Древние. Странные существа: не люди, но обликом похожи на них. Правили жестоко, убивая и Одаренных и неодаренных. Древних было восемь. Над той землей, где сейчас располагается часть Тарии, ограниченная рекой Утан-Чи на востоке, Ара, Кута, до самого восточного берега Горного моря, – властвовал Древний по имени Атаятан-Сионото-Лос. В Аре его до сих пор так называют и боятся пробудить, произнеся его имя слишком громко. «Купающийся в крови» – на древнеарайском. Что делало это существо и почему люди так боялись его, из записей было не ясно.

Некоторые бежали от него на север, за много миль дальше Северного залива. Этот залив в ранних записях назывался Северным разломом, и кое-где утверждалось, что его создали Мастера Стихий, погубив при этом множество Слуг Древнего. Кто это такие – и вовсе непонятно; скорее всего, люди, воевавшие на стороне Древнего.

Беглецы обосновались на севере, но они не были приспособлены к таким суровым условиям так, как Дети Снегов сегодня, поэтому голод, болезни и смерть царили среди них. Тем более что Древний теснил их все дальше и дальше в те места, где даже суровые северяне выжить не смогли бы. Возможно, все беглецы погибли бы, но к ним присоединились Одаренные. Или те изначально были среди них, никто не знает. Хотя вряд ли.

При помощи Силы был построен город в снегах, он освещался и обогревался Мастерами Огней. Там, среди вечной мерзлоты, где ночь длится более чем полгода, Огненосцы стали самыми важными из всех отмеченных Даром. Они были источником жизни.

Позже Атаятана и других семерых Древних удалось уничтожить. Как? Об этом записей не осталось, по крайней мере, Эниль никогда их не видел. Люди, жившие в том городе на севере, захватили земли Атаятана, пришли сюда, к Тасии-Тар, и основали здесь Город Семи Огней – его назвали так в честь тех Семи Огненосцев, которые руководили пришедшими с севера людьми.

И после них Городом правил Совет Семи Мастеров Огня, пока они не стали рождаться реже и в Совет начали попадать Одаренные других Путей. Когда впервые был избран Верховный и Большой Совет, точно не известно. То ли две, то ли три тысячи лет назад.

Сегодняшний Совет и вовсе лишен Мастера Огней… Радовало, что среди студентов Академии Силы нашлась девушка с этим Даром. Первое освободившееся место Советника – ее, как только она получит свой д’каж. Вполне возможно, что именно его, Ото Эниля, место она и займет – он самый старый из Семи.

В известной истории Астамисаса вопросов было больше, нежели ответов, и эти ответы всю свою жизнь искал Киратан и подобные ему. К примеру, почему в Годже, Ливаде или той же Аре так мало Одаренных? К тому же Дары их ограниченны: Целители, Укротители эффов, иногда Погодники, встречались изредка Пророки. И ни одного с Даром Перемещения, Строительства, и о боевых Одаренных не из Тарии Ото не слышал. Как выглядели Древние? Как они были уничтожены?

– Я чувствую, что разгадка где-то близко, совсем рядом, но едва я приближаюсь к ней – она ускользает от меня, словно вода просачиваясь между пальцами, – неожиданно заговорил Абиль, прервав размышления Ото. – Я просмотрел все, что мог… что было… Я знаю, где-то есть самые важные записи, и из них мне станет понятно все… все… Я вижу множество образов, они вспыхивают в моем разуме, как звезды на ночном небе, и их такое же неизмеримое множество. Едва я начинаю анализировать одно видение, как новое предстает передо мной, затем еще одно, и еще, и еще… Но как связать их между собой… как связать воедино… я не знаю. – Он говорил с надрывом, сухим и надтреснутым голосом, глядя на что-то впереди себя, не видимое другим. – Кажется, что не хватает самого важного элемента, и если я заполучу его, если прочту… то все сложится, все эти хаотичные вспышки видений станут единой картиной. Я должен его получить…

Когда-то давно Ото Эниль бывал в зверинце Короля. Там на цепь посажен был дикий леопард; зверь был голоден, и мальчишка-смотритель кинул ему кусок мяса, но то ли паренек был слишком неопытным служителем зверинца, то ли до смерти боялся зверя – мясо не долетело до леопарда и упало в нескольких футах от него. Голодный хищник кинулся к еде, но цепь не позволила ему достать ее. Он рвался и отчаянно рычал, тщетно пытаясь схватить мясо, но даже с натянутой до упора цепью, с ошейником, врезавшимся в горло, вытянутыми лапами и выпущенными когтями, он не мог сделать этого – не хватало нескольких дюймов. Зверь бесновался и рычал, царапал каменный пол зверинца, а затем упокоился и улегся с отчаянием и тоской глядя на мясо. Такой отчаянный, граничащий с безумием взгляд был сейчас у Абиля. Ему крайне необходимо просмотреть все записи. Если это Дар заставляет его с такой настойчивостью искать отсутствующие тексты, то откладывать разговор с Верховным нельзя. Сдерживать Дар для отмеченного мирным Путем – смерти подобно.

– Может быть, ты расскажешь мне что-то из видений и я смогу их понять? – спросил Ото.

Абиль встрепенулся и недоуменно посмотрел на него.

– Нет… – Он затряс головой. – Я бы мог, но… Даже не знаю, с чего начать. Если бы я попытался рассказать, то тебе пришлось бы слушать меня несколько недель подряд; и то, пока я буду рассказывать, Дар разорвет меня, требуя искать…

Да. Это Дар ведет его. Значит, скорее всего, те материалы очень важны. Сегодня же он напишет послание Верховному с просьбой о встрече, нужно будет обмолвиться, что это не снова по поводу Кодонака…

– О севере или о юге? – спросил Кими, перекусывая зубами нитку.

– Север… – Абиль понял его вопрос раньше, чем Ото; Кими спрашивал, о чем видения Мастера Сета.

– А «идущий с юга»? Кто он? – Ото подхватил нить беседы. – Как ты думаешь, есть связь между событиями в Межигорье и тем первым пророчеством?

Абиль заморгал, пытаясь сконцентрироваться. Знал ли он о произошедших событиях? Он настолько рассеян, что даже суд над Кодонаком мог пройти незаметно для него.

– Нам угрожает опасность и с севера и с юга? – уточнил Ото вопрос.

– С юга? – Абиль затряс головой. – Нет! Нет. С юга нет опасности.

– А эффы?

– С юга нет опасности, – повторил он. – Юг лишь отвлекает внимание.

Это была интересная мысль.

– Я было подумал, что «идущий с юга» – это то, что угрожает Тарии. Эффы, Хокой-То, его армия… Ты слышал, что им удалось убить почти сотню боевых Мастеров?

Как ни странно это, но Абиль слышал, – он кивнул.

– Да, все это связано, связано, но, повторю, – не знаю как. Но с юга опасность нам не угрожает. Идущий с юга – это человек… – он помолчал немного, затем добавил: – Человек с крыльями.

Кими громко хмыкнул. Он, видимо, надеялся получить более вразумительный ответ. Ото лишь пожал плечами – понять, что хочет сказать Абиль Сет, порой так же сложно, как изучать древние тексты, притом без помощи Силы.

«Человек с крыльями»… Что за ерунда?

– Север… север… Кровавый снег падает с неба, кровь подо льдом в реках, кровь окрасила снег, кровь разливается, и нет ей конца, пока чаша не будет наполнена… – шептал Абиль, и от слов его Ото становилось не по себе. Он вспомнил ту странную женщину, бредущую по тундре, из своего видения. О ком она говорила? Могло ли так статься, что один из Древних действительно пробудился, как верили в то арайцы? Но ведь все они были уничтожены… А если бы и нет – не могло это существо прожить несколько тысяч лет… Или могло? О крови говорил и Верховный, но он утверждал, что Времена Ужаса наступят не скоро…

– Кровь… – продолжал Абиль. – Но кто… кто проливает ее? Я не знаю… я не вижу… Вижу только кровь, что превратила белые земли в красные, словно в игре Хо-То, где выигрывает «хо».

– Мрачные у вас пророчества, Мастер Сет, – сказал Кими, вставая, чтобы разлить всем чай. – Может, вина?

Абиль рассеянно кивнул. Ото взглянул на Атараде, который не вставил в разговор ни единой фразы за последние полчаса. Профессор спал, уронив голову на плечо. Ото встал и заботливо, под неодобрительным взглядом Кими (тот считал, что любую физическую работу за хозяина должен делать только он) укрыл старика своим пледом.

Еще один день… а они не продвинулись ни на дюйм вперед, к разгадке.

Итин Этаналь

Резиденция Мастеров Строителей Силы в Городе Семи Огней находилась на улице Двух Бродяг. Почему улица так была названа, уже давно все позабыли, а живущие здесь горожане бродягами отнюдь не считались.

Задумывалась Резиденция как место, где Мастера будут собираться для обсуждения заказов, что поступали от Совета, и поиска совместного решения, что и как сделать. Но Мастеру Строителю для работы нужно немногое, и это точно не слова или советы – ему важно понять, какой результат желает видеть заказчик, посмотреть чертежи, если они есть, и дальше – слушать землю и камни, воду и ветер. Поэтому любая работа Мастера Строителя начиналась только на месте: там, где будет возведено строение.

А Резиденция постепенно превратилась то ли в таверну, то ли в гостиницу, где Мастера собирались, чтобы отдохнуть и поговорить за кубком хорошего фа-ноллского вина. Здесь же могли снять комнаты те, кто не жил в Городе Огней, а приезжал издалека: для Строителей Силы такое положение дел – не редкость.

У Итина дом в Городе имелся, не очень большой и не на улице Мудрых, но для молодого Мастера вполне приемлемый. Родители Итина настаивали, чтобы он как можно скорее привел туда молодую жену. И если бы отец с матерью жили не за озером Сон, в трех днях пути от Города Огней, а где-нибудь поближе, то их настойчивость дорого бы обошлась Итину, а так можно было не обращать на это особого внимания.

Хотя в последнее время он остро чувствовал одиночество: ему было не по себе от суда над Мастером Кодонаком, а уж от того, что именно с его заявления все и началось – так и вовсе скверно.

Здесь, в Резиденции, собирались такие же Мастера, как и он, и хотя близких друзей у Итина не было, но даже просто пребывание рядом с понимающими, близкими по духу людьми – большое облегчение.

Он открыл широкую железную дверь с многочисленными резными узорами и окинул взглядом Мастеров – сидящих за столиками, неторопливо потягивающих вино и рассуждающих о Путях Созидания.

Мастера-женщины не жаловали это место, зато здесь было достаточно хорошеньких неодаренных девушек – подавальщиц и горничных.

Почти по центру зала, за круглым столом с массивной столешницей из обработанного мрамора, сидели, удобно расположившись, знакомые Итину старшие Строители: Мастер Ахалис и Мастер Шантас, которые были с ним в деревне горцев, Мастер Торол, Мастер Шаней и Мастер Дрелар, что тоже строили дорогу от перевала Майет и ушли далеко на восток, даже сам Мастер Халт – главный у Строителей.

Заметив вошедшего Итина, Шантас, сидящий к нему лицом, – простой и добродушный Мастер, – помахал ему рукой и громко крикнул:

– Гляди-ка – Итин! Давай к нам, Этаналь!

– Итин? Да, иди, садись, парень! – поддержал его Мастер Ахалис.

Итин робко остановился, смущенный вниманием, а затем прибавил шагу и уже через мгновение отодвигал массивный стул. Ему сразу же налили вина, и он, потягивая из кубка чуть кисловатый, приятный и легкий напиток, прислушался к беседе.

– Похоже, к дороге вернемся не скоро. Там пока опасно, – продолжал Мастер Халт прерванный появлением Итина разговор. – Хотя арайцев в Тарийском лесу поуменьшилось, их потихоньку оттесняют наши. В Шеалсоне с тремя тысячами стоит Мастер Агаят, еще по десять тысяч у Мастеров Мая и Дофа. Доф перекрыл Южный тракт, а Май удерживает мост через Тасию-Тар и прочесывает лес.

– Я слышал, что многие арайцы вернулись назад через то же ущелье, – вставил Мастер Шаней.

Опять они говорят об этом проклятом ущелье…

– Его следовало бы запечатать, – задумчиво произнес Халт.

– Так пусть бы эти пятнадцать дуралеев, что слушали Кодонака, когда не нужно, и запечатали бы его. Обвал бы, что ли, сделали! – с досадой произнес Дрелар.

– Для них это дело не одного дня. Строить – не разрушать, – ответил ему Халт. – Там легче сделать стену и поставить гарнизон стражей границы.

– Опять нам придется прибираться за этими смарговыми сынами хаоса… – вздохнул Дрелар.

– Похоже, придется, – подытожил Шаней. – Мы тут слышали, – сменил он тему, обращаясь к Ахалису, – что ты решил покинуть Город Семи Огней и обосноваться среди горцев, так тебе там понравилось.

– Что, приглянулась местная красотка? – подмигнул ему Дрелар.

Ахалис засмеялся:

– О! Эти местные красотки! Скажу вам по секрету, – он понизил голос и наклонился над столом к собеседникам, – что любая из них могла бы поспорить длиною своего носа с Кодонаком, раздери меня Древний!

Раздался дружный хохот.

– Так зачем же ты там решил возвести целый город? – не переставая смеяться, уточнил Шаней.

– Ну построил пару домов… – Ахалис улыбался. – И скажу вам откровенно – сугубо ради своего спокойного сна. Знали бы вы, в какой тесноте меня поселили и какие неудобства пришлось мне терпеть! У этого старейшины двенадцать детей – вы только представьте! Младшему не больше пяти, а старший привел в дом невестку, и они уже успели внести свой посильный вклад в дело продолжения рода горцев: их младенец орал всю ночь напролет. Когда я после трех таких бессонных ночей вышел наутро из дома, словно после отлива Силы, каких у меня не бывало с первых лет Академии, я решил, что не успокоюсь, пока не построю дом с отдельной комнатой, стены которой не пропускают звуков.

– Да-а-а… – протянул, усмехаясь, Торол. – Мы верим тебе насчет дома. А башня? Ее ты соорудил тоже, чтобы прятаться от орущих младенцев?

– Башня? Я соорудил?..

Итин застыл и весь обратился в слух.

– Да, башня на горе Волков. Я ее, конечно, не видел, – вставил Шаней, – но те, кто видел, говорят, что она на диво хороша: так хороша, что ей бы украшать берега Тасии-Тар, а не деревню горцев.

Итину казалось, что его сердце колотится еще сильнее, чем на той узкой тропе в горах.

– Хороша!.. – Это протянул задумчиво Мастер Шантас: он и Ахалис оставались еще у горцев с неделю после того, как Мастера Перемещений забрали вместе с первыми эвакуируемыми Строителями и Итина. – Не то слово «хороша» – если б ее увидел Тотиль, то кусал бы себе локти от зависти! «Песнь горного ветра» – так назвали ее горцы.

«Песнь горного ветра…» – беззвучно повторили губы Итина, лучшего названия он бы и не придумал. «На диво хороша»?!

– Так кто же ее построил? – спросил Халт.

Мастер Ахалис лишь пожал плечами.

– Среди твоих ребят новый Тотиль, а ты не знаешь? – Шаней сделал удивленное лицо.

«Новый Тотиль»? Итин боялся, что щеки его сейчас пылают, как огонь на знамени Тарии, а стук сердца слышно громче, чем голоса говорящих.

– Кем бы он ни был, но он не признается, – засмеялся Ахалис. – Впрочем, рано или поздно мы узнаем, кто это. Моих-то ребят не так уж и много – да и скрыть свой Дар не под силу ни одному отмеченному им.

То, о чем говорили дальше, Итин не слышал… «Новый Тотиль… На диво хороша… Песнь горного ветра…» – повторял он про себя, и внутри было так сладко и так радостно…

Те же слова он шептал, когда выходил из Резиденции и шел улицами Города Семи Огней. Было уже темно. Он не сразу понял, что фигуры, возникшие впереди в свете уличных фонарей, преграждают дорогу именно ему. Но когда высокий светловолосый парень сделал шаг вбок и, оказавшись прямо перед Итином, навис над ним, он по-настоящему испугался.

Их было пятеро. Парни младше его, но именно Итин сейчас чувствовал себя сейчас более юным и слабым.

Двое высоких, на полголовы выше Итина, широкоплечих молодых людей – белокурый и черноволосый – стоят ближе всех и настроены, похоже, наиболее агрессивно. Хрупкий юноша, совсем мальчик, с раскосыми глазами, был даже ниже Итина, но смотрел так, что становилось дурно. Пухлый розовощекий крепыш с русыми по плечи волосами тоже сурово хмурился. И последний – у него волосы хоть и подобраны высоко на макушке, но все равно почти доходят до пояса, – молодой Одаренный. Хорошо хоть оружия ни у кого нет – значит, не боевые Мастера.

Белокурый больно толкнул его в грудь. Итин попятился назад, закрываясь руками.

– Эй ты! Строитель! Из-за тебя все началось!

– Из-за тебя изгнали Кодонака! – подключился черноволосый, тряхнув кудрями.

Итин уже догадался, что дело касается суда над Командующим Золотым Корпусом. Его винят в том, что произошло. Да он и сам уже не раз винил себя.

– Что, возводить глухую стену из ложных обвинений тебе так же легко, как из камней? – Вновь светловолосый: он наступает, ударяя Итина по предплечью.

– Я не… – лепечет Итин.

– Думаешь, твой Дар лучше, чем Дар Стихий? – Парень вновь больно толкает его, на этот раз – ладонью в грудь, его глаза горят, зрачки расширены, земля под Итином начинает подрагивать.

Этот парень не Мастер Силы – еще слишком молод, но он вполне может быть студентом с Даром Разрушителя. Он способен причинить вред Итину. «Новый Тотиль» запаниковал.

– Можешь строить? Что ж, попробуй построить для себя надгробие, а мы с Тико организуем тебе могилу! – Перед мысленным взором Итина возник образ надгробия с застывшим в камне человеком, возводящим башню… он тут же прогнал видение.

Парень действительно призывает Дар… Мостовая потрескивает под Итином. Разгневанный Разрушитель вполне может похоронить его под камнями Города Огней. Страшно, как никогда. Даже на той тропе было не так…

Тико – это, наверное, тот полный… В его глазах мелькает тревога, и он осторожно придерживает за предплечье светловолосого приятеля.

– Шос… мне кажется… – запинаясь, говорит он.

– Он заслужил, Тико! – выкрикивает кудрявый парень.

Тот, что с раскосыми глазами, буравит Этаналя взглядом. Итин, отступая, уперся в стену. Он готов слиться с ней… Исчезнуть бы отсюда, как Мастеру Перемещений…

Из-за поворота послышались шаги. Стража? У Итина появилась робкая надежда.

– Ты покойник, если закричишь… – зло шепчет ему черноволосый, нагибаясь к самому лицу так, что чувствуется его дыхание.

Появилась одинокая фигура с мечом на боку. Когда Итин разглядел перекинутую через плечо длинную темную косу, его сердце упало куда-то вниз: Одаренный и с мечом… боевой Мастер, а значит – один из бойцов распущенного Золотого Корпуса, где все ненавидят его, Итина.

Парни также узнали в появившемся боевого Мастера и склонили головы в приветствии.

– Что здесь происходит? – строго спрашивает он.

Не дожидаясь ответа, Мастер протискивается прямо к прижатому к стене Итину и внимательно смотрит на него. Юноша призвал всю свою смелость, обретенную там, на горе Волков, чтобы не зажмуриться и не сжаться, присев и закрыв руками голову.

– Мастер Итин Этаналь? – Узнал… А кто его теперь не узнает, после того злосчастного суда?..

– Это он обвинил Мастера Кодонака! – говорит кудрявый парень так, будто кто-то в этом Городе еще не слышал об этом. Хотя он и не обвинял…

Светловолосый тем временем согнулся пополам и тяжело дышит – справляется с оттоком; он наверняка студент Академии Силы.

– Студенты? – ухмыляется Мастер, окидывая оценивающим взглядом парней.

– Да, – кивает тот, который, наверное, Тико.

– И что, вы – студенты, решили, будто у вас есть право судить Мастера Силы? – говорит он голосом холодным как лед.

Они сникли.

– Вам кажется, что это понравилось бы Мастеру Кодонаку? – Он словно заносит над ними свой меч – так низко и виновато склоняются их головы.

– Похоже, вы плохо его знаете! Мастер, – он делает ударение на этом слове, – Итин Этаналь никого не обвинял! Он сказал то, что должен был сказать! Он исполнил свой долг! И если бы на его месте был кто-нибудь из вас, вы должны были поступить точно так же, только смелости у вас вряд ли хватило бы! Расступись! – И они расступились.

Боевой Мастер, к удивлению Итина, склонил голову в почтительном приветственном жесте и сделал шаг назад, давая ему дорогу.

Итин направился в открывшийся проход на подкашивающихся ногах, стараясь ступать как можно тверже. Нужно сохранить достоинство – не побежать, идти…

Глава 26

Крылья

Ого Ки-Ти

Утариец-лучник Эй-Га метнул кости, насмешливо глядя, пока они катились, на тарийского воина, с которым играл, – ширококостного медлительного Гаила.

– Ни искры, ни пламени! Раздери меня Древний! – ругнулся Гаил, когда кости упали шестерками и пятерками вверх.

Он вытащил из кошеля серебряный огонек (как здесь назывались монеты) и громко с досады грохнул им по столу.

– Проклятый утариец! Да ты жульничал… – вяло зарычал Гаил.

Харт, стоящий тут же, скалился во все свои родные и вставленные зубы. Он уже давно с утарийцем играть не садился.

Эй-Га накрыл ладонью и подтянул к себе монету.

– Еще разок? – спросил он, и на его черном лице засияла белозубая улыбка.

– Не-е!.. Лучше я с Одаренным сяду играть, чем с тобой! – замахал руками Гаил.

– Это с Вирдом-то? – переспросил Харт.

– Почему с Вирдом? С любым. Ты разве поговорки такой не слышал?

Харт только пожал плечами. А утариец в это время откинулся на спинку деревянного стула и подозвал подавальщицу, чтобы та принесла еще вина.

Ого уже захмелел, а этим троим – утарийцу, Харту и Гаилу – хоть бы что!

В Шеалсоне скучно. Тарийский этот город – мирный, тихий, как болото. Никогда Ого не думал, что ему так может надоесть ничегонеделание, а вернее – времяпровождение в тавернах за играми, выпивкой и болтовней о слухах с границы, о войне с Арой и прочей ерунде. Вроде бы о такой жизни он и мечтал, но…

Фенэ его отвергла. Он ревновал ее к Гани Наэлю, а она нашла себе другого тарийского Мастера – Агаята. И, кажется, дело уже точно дошло до свадьбы. Когда он видел издали Фенэ, прогуливающуюся по узким улочкам под руку с командиром трехтысячного отряда, сердце его щемило. Не думал Ого, что ему будет так больно. Почти так же больно, как из-за Михель… Хотя Фенэ и не поливала, смеясь, соленой водой его свежие раны, но казалось, что она именно так и делает, разве что раны не на спине, а на сердце.

Еще и Рохо… Хотя Рохо уже не было, этот Вирд – совсем не Рохо. Он другой. Он стал таким… благородным. К’Хаэль. Долгожитель. Одаренный. Живет у богатой госпожи, как и Наэль. Всегда чем-то важным занят. Его приглашают в Здание Правления, в дома почетных жителей. Он ходит в нарядах из блестящей ткани, какую носят здесь только богатые мужчины, стягивает свои волосы на затылке, у него меч на поясе (хотя Ого теперь тоже носит меч). И глядя на этого разодетого господина, способного за несколько минут убить дюжину арайских бойцов или исцелить человека, над которым уже носится дыхание смерти, готовой задуть его еле тлеющий огонь, – никогда не подумаешь, что это тот же простой босоногий раб Рохо, что сидел вместе с Ого вечерами под Деревом Размышлений и мечтал о свободе. Или тот же мальчик-сирота, что вместе с Ого слушал сказку его золотой мамочки…

Мамочка Инал… Сердце Ого сжалось еще сильнее. Где она? Что с ней? Он тут бездельничает, пьет, пристает к девушкам, тоскует по Фенэ, а о своей кутийской маме почти забыл… Что он за сын!

Нужно бы вернуться в Ару и выручить ее из рабства. Как бы он хотел, чтобы она увидела этот город! Ей бы здесь понравилось: сады, красивые дома, добрые и приветливые люди…

Но граница закрыта, думать о вызволении нужно было тогда, когда он проходил через врата. Но тогда он был как пьяный от неожиданно свалившейся на него свободы. Да и Фенэ… Он чувствовал такую к ней благодарность, что готов был добровольно везде следовать за ней, а уж когда она подарила ему настоящий кутийский меч!..

Все равно – это плохие оправдания для кутийца, оставившего в рабстве свою мать. Одно дело, когда он сам был рабом, а совсем другое, когда он свободен и носит оружие. И даже умеет им пользоваться: немного, и не так конечно же, как Вирд, но умеет.

Тренировки с мечом, что проводят с ним то Харт, то Гаил, то Брай – еще одни тариец из солдат Агаята, – единственная здесь отрада… ну не считая, конечно, хорошеньких девушек…

Вот одна из них – с крутыми бедрами, тонкой талией, грудь вздымается под мягкой тканью сорочки. И лицо вроде ничего: длинные ресницы, сладкие губки… Девушка несла к их столу новый кувшин с вином. Она соблазнительно покачивает бедрами, но Ого знает, что здешние девушки, в отличие от арайских, очень строгие: ущипни ее – и поднимется крик, прибежит хозяйка заведения, и Ого выкинут за дверь. Поэтому он закинул руки за голову, чтобы они сами не потянулись к манящим округлостям, и смотрел, как она грациозно разливает вино.

– Как долго мы тут пробудем? – спросил Харт, обращаясь к Эй-Га. – Фенэ нам уже не платит, а те деньги, что заплатила, скоро закончатся. Тебе-то все равно, ты выиграл больше, чем заработал, а я скоро останусь без куска хлеба.

– Да не волнуйся ты так, Харт, кусок хлеба я тебе куплю, так уж и быть, – улыбается утариец. – Может, поступим на службу к Мастеру Агаяту?

– Кто вас возьмет? – буркнул Гаил; он все еще огорчен проигрышем.

– А чем мы не такие? – возмущается Харт.

– Арайцы, – просто отвечает тарийский воин, и Харт сникает.

– Чем там закончилась битва на границе? – спрашивает утариец, потягивая вино.

– Говорят, ничем. Никто не выиграл, никто не проиграл. И с границы никто не уходит, – говорит Гаил задумчиво. – Нам приказано оставаться в Шеалсоне.

– А что за слух про эффов?

Ходили слухи, что на стороне Арайской Кобры сражались тысячи эффов. Но если это правда, то почему никто не выиграл? Ого этих тварей видел вблизи и не раз даже был свидетелем того, как эфф приносил голову раба в зубах. Против этой зверюги даже меч не поможет. Сражайся эффы на стороне арайцев – здесь бы уже была Ара, а не Тария.

– Кто-то говорит, что они перебили весь Золотой Корпус, – пожал плечами Гаил.

– Что за корпус такой? – Эй-Га заинтересованно подался вперед.

Гаил недоверчиво посмотрел на него:

– Что-то много я вам, арайцам, рассказываю…

– Да ладно, – примирительно говорит лучник, – мы же люди Фенэ – не императора. А она – почти что ди Агаят.

– Чего? – не понял Гаил.

– Ну, жена Агаята.

– А-а-а! Да и Фенэ эта ваша… Говорят, она не простая арайка – дочь и вдова каких-то высоких чинов. И Мастера Агаята она что-то слишком быстро охмурила… И глаза у нее хитрые…

Ого усмехнулся: это последнее – да!

– Так что за корпус? Золотой, ты говоришь? – Эй-Га очень хочет узнать подробности битвы. А может, его привлекает слово «золотой».

– Корпус из Одаренных. Мастера Смерти их еще называют… Не верю я, чтобы ваши эти эффы хоть одного из них убили. Вот не верю!

– А ты эффов-то видел?! – возмущается Харт.

– Не видел, ну и что?

– А то, что если бы и вправду увидел – то обделался бы! – хохочет утариец.

– Еще говорят, – Гаил перешел на шепот: похоже, вино все-таки действует на него, развязывая язык, – что Кодонак здесь, в Шеалсоне…

– А это кто? – спросил Ого.

– Командующий Золотым Корпусом, вот кто! Только что он тут делает?

– Может, приехал за Вирдом, чтобы забрать его в Золотой Корпус? – предположил Харт.

– Зачем ему Целитель? – Все здесь знали, что у Вирда Дар Исцеления, а о сражении в Тарийском лесу Гаилу не рассказывали. Он задумчиво чешет в затылке и продолжает: – Хотя… может, оно и хорошо, когда под рукой Целитель?

Золотой Корпус? Одаренные – Мастера Смерти? Ого снова вспомнил о Вирде. Друг он ему или нет? – думал он, а мысли начинали туманиться от вина. И его золотую мамочку нужно спасать. Если Вирд ему друг, то он поможет. Пойдет вместе с ним в Ару. Его-то пропустят – и туда и обратно… Он допил свой кубок и некрепко встал на ноги. Вот сейчас же пойдет к Вирду и спросит его: «Скажи, Вирд-Рохо, кто принял тебя, как своего сына, когда ты попал в рабство и скулил, как щенок под забором? Не моя ли золотая мамочка? Ты мне был как брат! А сейчас ты – чужой! Ты столько всего можешь: и сражаешься, как Мастер Смерти, и исцеляешь, а об Инал и не подумал! А ведь это она о тебе заботилась, когда ты болел, она даже свой обед – единственую лепешку, не ела сама, а делила иной раз между нами! А теперь ты все забыл?!»

Не обращая внимания на вопросительные окрики Эй-Га и Харта, Ого вышел, пошатываясь, из таверны и побрел к дому госпожи Миче. Пока он шел, хмель немного выветрился из головы, и поэтому язык почти не заплетался, когда он просил слугу госпожи Миче позвать Вирда. Старый лысый слуга упрямился и выспрашивал, кто такой Ого, и если бы сам Вирд не вышел в этот момент на порог, то, может быть, он так и не пропустил бы его вовнутрь.

– Рохо! – вскричал Ого.

Хотя Рохо ли?.. Почти такой же высокий, как сам Ого, стройный, одетый в шелковый кам (так, кажется, это называется) – красный с синим, в туфли из такой же блестящей ткани, совсем новенькие. Смотрит настороженно и пронзительно, будто заглядывает в душу.

Но тут Вирд улыбнулся, и на сердце Ого потеплело: он!

– Что ты тут делаешь, Ого?

– А что, уже не хочешь видеть друга? У тебя теперь друзья более знатные?

– Ерунда! – Вирд подошел к нему. И тут же нахмурился:

– Ты пил?

– А что мне еще делать в этом болоте? Пить… Есть… Фенэ меня не любит…

– Пойдем, прогуляемся, – предложил Вирд, и они пошли вдоль длинной вечерней улицы Шеалсона по каменной мостовой, встречая немногочисленных прохожих.

– Я вот зачем пришел!.. – решительно начал Ого, но продолжить так же бойко не получалось, все приготовленные слова почему-то забылись, осталась только главная мысль: – Пойдешь со мной в Ару?

– В Ару? – Вирд удивился. – Ты же собирался идти с нами в Город Семи Огней.

– Собирался и пойду… когда-нибудь… Но сейчас мне нужно в Ару – туда и обратно!

– Зачем?

– Как зачем! – Ого не вспомнил слов, но свой гнев на Вирда ему припомнился. – Вызволить мою золотую мамочку! Она-то осталась у Оргона! Никогда не думал об этом?!

Вирд не ответил и виновато опустил голову.

– Так пойдешь?

– Ого! Ты знаешь, что я люблю Инал почти так же, как ты, она мне заменила мать… но… как? Как мы попадем в Ару теперь, когда идет война? Попасть сюда нам помог Мастер Наэль, а я не думаю, что он согласится вернуться опять в Ару.

Ого вздохнул – все правда. Мысли прояснились окончательно. Это здешнее молодое вино быстро ударяет в голову, но так же быстро и выветривается.

– Ты прав. Но если бы ты знал, как я по ней скучаю! А как представлю, каково ей там, у Оргона, так кусок в горло не лезет!.. Да еще и Фенэ…

– Ты огорчился из-за Агаята?

– Огорчился, – признает Ого.

Они немного помолчали, каждый о своем.

– Скажи, Вирд, это правда, что тебя хочет забрать с собой этот Кодонак?

– Забрать? Куда? – удивляется Вирд.

– В Золотой Корпус. В Мастера Смерти!

– Да нет… Нет больше Золотого Корпуса… распустили. А Кодонак?.. Он меня учит.

– Чему?

– Обращаться с Даром. Ему сто шестьдесят два года, Ого! – Вирд поворачивается к другу, его глаза блестят, он почти превращается в того мальчика Рохо, которого знал Ого.

– Сколько?! Столько не живут! Представляю, какой он старючий! Он же еле ходит, наверное! Как он может командовать корпусом?!

– Никакой он не старючий и выглядит не старше Наэля. Думаешь, почему Долгожителей так называют?

Ого задумался: сто шестьдесят два года – и выглядит не старше Мастера Наэля?.. Вдруг ему в голову пришла неожиданная мысль:

– Так и ты тоже проживешь… столько лет?

Вирд опускает голову и молчит, словно ему неприятно об этом говорить.

– Не знаю. Я, похоже, какой-то не такой даже для Одаренного, – наконец отвечает он сдавленным тихим голосом. – Они говорят, что я – Мастер Путей.

– И что это значит?

– Что я разве что летать не могу! Вот что! – Вирд, кажется, злится.

– А ведь здорово было бы, если б ты умел летать! Мы слетали бы с тобой в Ару – забрали мою мамочку – и назад! – Ого смеется, а Вирд смотрит на него внимательно и пристально, будто всерьез задумался над его словами.

– А может, и умею… – тихо произносит он.

– Что?

– Летать! Крылья-то у меня есть! – И он тоже смеется, слишком громко для Вирда; громко и как-то… безумно.

Ого поежился. А не сошел ли Рохо с ума?..

Хатин Кодонак

Кодонак сидел за столом в своей новой комнате, любезно предоставленной ему пожилой матушкой Алисандеса – Арадой Миче.

Абвэн оставил Хатина у Здания Правления. Благо что на город уже спускался вечер и никто не обратил внимания на бредущего по улицам незнакомца с повязкой изгнанника на лбу. Снимать он ее не может – пусть у них не будет повода обвинить его в отсутствии чести. Хотя куда уж больше обвинений?..

Когда Кодонак появился на пороге дома госпожи Миче и старая женщина шаркающей походкой спустилась вниз, она испугалась, узнав его. Так часто бывает, что Командующий лично сообщает родным погибшего бойца о его смерти. Кодонаку тоже приходилось это делать. Иногда его встречала не старенькая мать, а поседевшая дочь погибшего Мастера Силы, который сам выглядел не старше тридцати.

Он постарался как можно быстрее развеять ее страхи и отдал ей письмо сына.

Само письмо Кодонак не читал, это было личное послание сына матери, но слова, написанные там, растрогали женщину до слез. Правда, насколько знает людей Кодонак, она плакала бы в любом случае, даже если бы это было лишь пожелание доброго вечера.

Госпожа Миче приняла его как родного. Он почувствовал теплую благодарность к этой сморщенной, согбенной, с белыми как снег волосами худенькой старушке. Он вспомнил свою семью. Когда-то у него тоже были мать, жена, дочери… Все они постарели и умерли. А он жив и молод. Где-то живут его правнуки, но он уж и не знает их… Его семьей стал Золотой Корпус, а его детьми – боевые Мастера Силы… Мастера Смерти, так их называют иногда… Нет больше и Золотого Корпуса. Распущен…

Комната, в которой он теперь будет жить, – небольшая, но уютная. Здесь есть все необходимое. Окна выходят в сад, они открыты настежь – в Шеалсоне еще очень тепло, несмотря на позднюю осень. Из сада доносится музыка Гани Наэля; ее, конечно, не сравнить с музыкой Мастеров Силы, но играет он очень хорошо. Звуки арфы успокаивают, смывают тревоги.

Кодонак писал письма, было уже довольно поздно, но он повесил над столом огонек Элинаэль и видел не хуже, чем при свете дюжины свечей.

Одно письмо для Ото Эниля, другое – для Киеля Исмы. Когда придет время, он пошлет Вирда к ним с этими письмами. Оба они – надежные люди. Киеля Исму он знает со студенческих лет, и хотя тот может быть упрямейшим ослом и вести себя как последний сноб, но все же – человек чести. А Ото Эниль – тот, кто разберется до конца, какая бы запутанная задача ни стояла перед ним. Среди Советников из Семи можно доверять еще и Торетту, но он слишком прямолинеен, может пойти в лоб и не станет искать обходных путей. А здесь нужен человек гибкий.

Что-то не то происходит в Городе Семи Огней… Когда Кодонака осудили, он винил во всем Эбана, других же Советников, вынесших приговор, считал обманутыми множеством лживых свидетелей или неверно истолкованными фактами. Но Вирд… Вирд Фаэль говорит, что Ках убил его отца. Ках? Убийца?..

Может быть, все намного хуже, чем показалось на первый взгляд, и гниль завелась в самом сердце Города Огней?

Вирд ненавидит Каха, рвется в столицу, чтобы отомстить тому.

– Я убью его так же, как он моего отца – я остановлю ему сердце, – говорил парень Кодонаку наедине.

Кодонак знал, что такое ненависть.

– Холодная голова в таком деле не менее важна, чем острый клинок в бою. Тупым мечом ты, возможно, причинишь больше боли, если успеешь что-то сделать вообще, зато острым будешь бить наверняка, – говорил ему Хатин.

К Каху Кодонак не питал теплых чувств, но если Вирда схватят за убийство Советника, то ему единогласно вынесут смертный приговор. И если Совет не верил в его существование, то тем более не поверит в его слова, что Ках убил его отца.

Вирду нужно остыть, нужно разобраться в себе. Конечно, он испуган, и все внутри у него перемешалось. Даже с одним-единственным Даром непросто управиться, а когда ты Мастер Путей, которого все считали лишь легендой, и Сила рвет тебя на части, меняя направление как ей угодно, то удивительно, что ты вообще еще цел…

Хотя уровень контроля у Вирда – на высоте. Он может контролировать Силу получше некоторых Одаренных, получивших д’каж сотню лет назад. Если бы он не рвался убивать Каха, то Кодонак и вовсе считал бы его достойным хоть сегодня стать Мастером Силы.

Хатин может многому его научить. После встречи с Вирдом изгнание уже не казалось ему злой ошибкой судьбы, это – новая миссия. Он был Мастером Стратегом, но учить у него получалось иной раз даже лучше, чем играть в войны. Сопутствующий Дар? Возможно.

Кто бы мог подумать, что он в один год встретит Мастера Огней и Мастера Путей?

Вирду нужно идти в Город Семи Огней, там его место. Но не сейчас. Если сейчас Вирд объявится в столице, то кто знает, как поведут себя некоторые… Кто сейчас враг, кто друг?

Его необходимо подготовить, рассказать о многом. Обо всем: от устройства управления Тарией до обычаев Одаренных. Парень не знал даже, что Одаренные живут по триста лет. Сам же он, если уж верить легендам, может прожить и пятьсот. Или больше? Ведь Астри Масэнэсс умер не своей смертью…

Нужно будет, чтобы он попробовал применять другие Дары: он еще не испытывал себя ни в строительстве, ни в разрушении, ни в искусстве Мастера Полей, или того же Погодника, а это ему под силу, если даже создание огней ему далось легко, как щелчок пальцами.

Кодонак сыграет с ним в Хо-То, и, может быть, впервые кто-то заберет у Хатина льва. Возможно, они сразятся на мечах. Выполнять запрет брать в руки меч Кодонак не собирался. Если он выполнит его – умрет от оттока; это чистой воды самоубийство.

Когда Вирд придет в Город Огней, нельзя будет всем и сразу рассказывать о себе. Пусть об этом узнают только Исма и Эниль. Они эту новость переварят. А другие могут ей подавиться.

Ото Эниль, насколько знал Кодонак, был дружен с Асой Фаэлем. Он будет рад увидеть сына погибшего друга. Да еще такого!

За те недели, что провел Кодонак в Шеалсоне, он успел расспросить Вирда и Наэля обо всех подробностях, связанных с Даром парня. И никогда Хатин не думал, что, прожив половину своей долгой жизни, он будет так удивляться. Это волновало и радовало. В Кодонаке есть немного Дара Разрушителя, и ему иногда нравится, когда все вверх тормашками.

Как выражается этот Мастер Музыкант (сообразительный и ловкий малый) Гани Наэль: «Если связался с Вирдом, учись лавировать в бурю между рифами».

В последнее время парень что-то задумал. Он все больше расспрашивает о Даре Перемещений. Вначале Кодонак считал, что юноша планирует переместиться к Каху, чтобы мстить, но затем спросил прямо, и Вирд уверил его, что это не так; по крайней мере, сейчас.

Успокоившись, Кодонак рассказал, что делает Мастер Перемещений, или «прыгун», как в народе называют таких; что он способен не только перемещаться сам, но и брать с собой нескольких человек или вещи, которые может унести. Мастер с достаточно ярким Даром перебросит до десяти человек, но на очень малое расстояние. А безболезненно достаточно далеко он способен перемещать двоих. На восстановление обычно требуется время. Прыгун не может появиться в том месте, которого никогда не видел, но зато один носитель этого Дара может передать другому знание о месте, что видел сам. Способен дать такую «картинку» и Пророк.

Для Мастера Путей, как думал Кодонак, когда тот овладеет всеми Дарами, и вовсе не будет ограничений. У него «есть крылья».

Вирд попробовал. Он ведь уже перемещался однажды – на поле боя в Межигорье. Теперь же он переместился в Тарийский лес, куда взял с собой Кодонака и Гани Наэля, который, кстати, сопротивлялся изо всех сил. Но «прогулка» прошла удачно. Вирд был доволен и явно что-то планировал. Завтра необходимо будет его расспросить. Как бы не наломал мальчишка дров…

Кодонак снова вспомнил о недописанных письмах, вернее – о не начатых еще. Он не любитель заходить издалека, но писать Ото Энилю: «Это Вирд Фаэль – сын твоего друга покойного Асы Фаэля, которого убил Ках. И, кстати, он Мастер Путей…» – было бы как-то слишком прямолинейно.

Вирд

Вирд закрыл глаза: он ясно представил себе твердый шершавый широкий ствол дерева, зеленые вытянутые, похожие чем-то на большие перья листья. Крону над головой, колышемую ветром. Сухую жесткую землю. Серые покосившиеся бараки… Дерево Размышлений: там, в Аре, у Оргона.

Искрящийся туман окутал его, а когда он открыл глаза, туман, рассеиваясь, обнажал ту самую картину, что представлял себе Вирд. Был поздний вечер, тьма уже побеждала свет, накрыла бараки и начала зажигать звезды. Неистово стрекочут цикады. В кроне дерева выводит трели вечерняя птица: певун, так называли ее здесь.

Инал – маму Ого, и Миху – вот кого он искал. Двоих он перенесет легко, он чувствует это.

Странно было ступать по знакомой с детства потрескавшейся песчаной земле ногами не босыми, а обутыми в шелковые туфли… Он подошел к женскому бараку и заметил выходящую оттуда рабыню, не знакомую ему девушку; наверное, новенькая.

Увидев его, рабыня низко склонилась:

– Господин?

Вирд и вправду выглядит сейчас как господин, а ведь он был здесь, в этом самом месте, всего пару месяцев назад – и никто тогда не назвал бы его господином.

– Позови Инал и Миху, – попросил он.

Девушка исчезла в бараке, и через несколько минут из темного проема вышли две светлые фигуры. Они одеты в изрядно потрепанные грубые льняные платья, которые носят здесь рабы. Первая – высокая женщина с ярко-рыжими, как огонь, волосами, ниспадающими на плечи крупными кудрями, вторая – ниже ее на целую голову, миловидная девушка с русой косой. Они.

Головы женщин низко опущены, рабыни стараются не смотреть на незнакомого господина. Они гадают сейчас, зачем понадобились? И конечно же ничего хорошего не ждут. То-то удивятся, когда узнают его! Вирд улыбнулся, он едва сдерживал дрожь охватившего его нетерпения. Он слышал шорох и шепот в бараке рабынь: женщины и дети, обитавшие здесь же, собрались у входа и наблюдали из темноты, что происходит снаружи. Говорить они не решались.

Вирд позвал двух женщин за собой, и они покорно последовали за ним. Надсмотрщиков поблизости не было, те давно уже ушли в свои дома, виднеющиеся вдали, ближе к хозяйскому поместью.

Вирд остановился возле дерева. «Вначале перемещусь, а уж потом стану все им объяснять», – думал он. Подозвал Инал и Миху ближе к себе и положил одну руку на плечо матери Ого, а вторую – на плечо девушки. Женщины напряглись при прикосновении, но не стали возражать господину.

– Кто ты такой? – услышал он окрик. Вирд невольно обернулся, отвлекшись от перемещения, и увидел бегущего к ним Марза. Того самого жителя Северных земель. Сколько раз спрашивал он себя: как занесло того в Ару? Да еще и в рабство? Высокий, светловолосый и светлокожий. Сейчас он выглядел худым, но не таким измученным, как помнилось Вирду. – Оставь ее в покое! Не забирай ее! Неужели у императора мало своих рабынь?

– Не надо! Марз! Не надо! – Миха всхлипывала, она очень напугана.

Услышав крики, из барака мужчин стали появляться темные в сумерках фигуры. Подходить они не решались и стояли у входа.

Марз тоже его не узнал. Вирд изменился, да и темно уже… Марз – его друг. Его тоже нужно забрать с собой.

– Нет, Миха! – упрямо твердил северянин. – Я тебя не отпущу!

Когда Марз приблизился и остановился перед Вирдом, тот произнес негромко:

– Марз, я – Рохо!

При этих словах Миха вскрикнула, Инал прикрыла руками рот, Марз же остановился в нерешительности, затем подошел поближе, стал вглядываться в лицо Вирда.

– Ты жив? – спросил он.

– Кто это? – послышался голос из барака мужчин.

– Это Рохо! – радостно завопил Марз. И тут же оба барака, и мужской и женский, загудели, словно ульи, и из них высыпали босоногие рабы: мужчины, старики, женщины, дети. Все спешили к Вирду.

– Рохо? Рохо вернулся? Ты стал господином, Рохо? Как тебя не убил эфф?

Их было много… слишком много… всех он не уведет… Вирд смотрел на их знакомые лица. Огромный Сибо – он помогал ему таскать камни, когда Вирд выбивался из сил на поле. Жилистый Ташка – из коры и лозы он сделал им с Ого по игрушечной лошадке, когда они были еще мальчишками. Тисая – седая как снег, она знала травы и однажды вылечила его от лихорадки. Не унывающий никогда Гаки, глуповатый Ирото, быстрая, как пчела, и острая на язык Тибина. Дети, цепляющиеся за материнские потрепанные юбки.

Лазурные потоки внутри Вирда – Дар Исцеления показали, что многие из рабов истощены или больны. Всех он не уведет… Сердце Вирда защемило. Ему нужно выбрать, кто останется здесь в рабстве, а кто сегодня же станет свободным. По тому, как Миха вцепилась в Марза, было видно, что без него она не пойдет.

Троих он, пожалуй, перенесет.

– Я смогу взять с собой только троих, – сказал Вирд. Но он ведь может вернуться завтра, и еще через день, и еще… Хотя, скорее всего, заметив пропажу рабов, хозяин поставит здесь охрану или переведет их в другое место, куда Вирду будет сложнее попасть. Нужно переместить сегодня как можно больше…

– Куда? – удивляется Инал.

– В Тарию, – отвечает Вирд. И как ни странно звучат его слова, рабы верят, что он может сейчас же забрать некоторых из них в Тарию.

– Возьми моего сына, – просит черноволосая Винса и протягивает худощавого мальчика пяти лет, которого держит на руках.

– И моего! – кричит Лиша. У нее сын семи лет, столько было Вирду, когда он попал сюда.

– Забери детей! – говорит кто-то из мужчин.

Детей здесь чуть меньше двух дюжин, он не сможет их забрать, да еще и Инал, Миху и Марза.

Вирд замечает, что среди рабов не видно Тилаты и ее дочери. Любопытная большеглазая девочка Мили всегда вертелась вокруг них с Ого, все-то ей было интересно…

– Где Мили? – спрашивает Вирд.

– Умирает, – как-то просто и равнодушно отвечает одна из женщин. Вирд не заметил кто.

– Она в бараке.

Вирд стразу же сорвался с места и широким решительным шагом направился к женскому бараку сквозь толпу расступившихся рабов.

Сюда он в последний раз заходил, когда ему было лет девять, потом они с Ого стали жить в мужском бараке. В темном углу Вирд едва разглядел сидящую женскую фигуру – Тилата, склонившаяся над дочерью… Девочка распласталась на посыпанном соломой полу, она выглядела такой маленькой, худенькой, словно неживой…

Вирд отстранил удивленную его появлением Тилату и протянул руки к девочке. Дар откликнулся раньше, чем он дотронулся до нее. Потоки исцеления теплыми волнами обволокли все тело ребенка, и она задышала размеренно, глубоко, а затем открыла глаза. Как ни странно, девочка узнала его сразу.

– Рохо! – воскликнула она и потянула ручки к его шее, чтобы обнять. Мили вцепилась в него мертвой хваткой, и он выходил из барака уже с ношей на шее, по пятам бежала Тилата.

Среди рабов пронеслись удивленные возгласы.

Четверых…

Когда Вирд вернулся под дерево, и его окружили люди, он стал думать о пятерых, шестерых… может, все-таки он заберет всех детей? По крайней мере, попробовать надо.

Он положил руку на плечо Михи.

– Марз, Инал! – сказал Вирд. – Положите руки на меня, – и добавил громко: – Пусть все дети дотронутся до меня и не отпускают, пока я не скажу.

Вокруг воцарился гвалт, матери сквозь слезы стали объяснять детям, что от них требуется, хотя сами не понимали, зачем это. Но они верили, что Рохо спасет всех их детей, уведет из рабства. Когда наконец Вирда облепили детские ручки и он посмотрел в глаза матерям – за одной матерью он пришел, а других разлучает с детьми, – он не выдержал:

– Матери детей, тоже дотроньтесь!

Вирд стоял, а вокруг него столпилось больше тридцати человек. Кому-то даже пришлось присесть и прикоснуться к его туфлям. Детишки стояли так близко, что Вирд не мог пошевелиться. Этот людской комок ему предстояло переместить далеко-далеко отсюда… И не ошибиться, не остаться в Аре, иначе за ними пошлют эффов… хотя эффов Вирд больше не боится.

Вирд закрыл глаза. Если он не сможет, то чего стоят его «крылья»?!

Шеалсон. Сад госпожи Миче. Зеленая трава, яркие клумбы с цветами. Красивый дом, утопающий в зелени…

Туман пришел. Окутал Вирда и всех, кто держался за него. Последнее, что увидел Вирд на земле Оргона, – это лица тех, кого он все-таки не взял. Душу рвало на части, в глазах стояли слезы.

Туман накрыл Вирда, но не рассеялся. Сильная боль пронзила все тело. Словно десяток стрел разом вошли в его плоть. Он не мог ничего видеть – только туман, и ничего чувствовать – только боль. Он кричал, но голоса своего не слышал… Смог ли он? Смог ли? Выдержали ли «крылья»?..

Гани Наэль

Гани Наэль, присев на деревянную лавочку в увитой розовым кустом беседке, наигрывал одну из самых любимых своих мелодий. Здесь, в саду, все его вдохновляло: теплая погода, стрекот сверчков, голоса птиц, дыхание ветра. Мир и покой. Пальцы сами знали, как играть, а мысли были совершенно свободны, вольны, будто птицы…

После появления Кодонака он был спокоен за Вирда. Паренек в надежных руках. Что огорчало, так это необходимость задержаться в Шеалсоне. С другой стороны, он мог бы и сам отправиться в путь.

Но недавно у Вирда открылась еще одна весьма полезная способность – перемещение. И глубоко в душе Гани надеялся, что его путь к Городу Семи Огней сократится до нескольких мгновений – очень выгодный с любой стороны вариант.

Нужно было только немного подождать. Кодонак, видимо, хотел поднатаскать парня. Это тоже правильно. Уже если кто и знает, как с ним управиться, так это Мастер Кодонак. Пусть уже и не Мастер…

В саду было не очень темно – из окон дома, выходящих на эту сторону, льется свет. Там, на втором этаже, окно Кодонака, и в нем свет самый яркий – опять достал свой огонек. Полезная штука, нужно будет попросить Вирда сделать ему такой же: тот, что он сотворил при встрече с Кодонаком, отдали госпоже Миче.

Внезапно внимание его привлекло нечто необычное: клубок тумана опустился на садовую дорожку и заискрился в сумерках. Наэль подскочил от неожиданности. То, что обнажал туман, имело множество рук и ног и шевелилось!.. У Гани душа ушла в пятки. «Что это за?.. Раздери меня Древний…»

Туман рассеялся, и Гани с облегчением и удивлением понял, что это многорукое чудовище – множество столпившихся вокруг чего-то людей в белых потрепанных одеждах. Большей частью – дети. Людской клубок распался и рассыпался по дорожке сада. В центре остался лежать человек, над которым склонилась рыжеволосая женщина. Остальные стояли и молча ошалело смотрели то по сторонам, то на лежащего.

Кто там, в центре, Наэль даже не сомневался – Вирд! Только ему могло взбрести в голову притащить сюда толпу каких-то босоногих оборванных людей.

– Кодонак! – заорал Наэль, задирая голову к его распахнутому окну.

Через мгновение длинный нос Кодонака высунулся наружу.

– Что там, Наэль? – спросил он.

– Наш Мастер Путей, что еще!..

Кодонак, видимо, рассмотрел, что сад заполнили люди, а юноша распластался на земле.

– Да чтоб его Древний!.. – заругался он, исчезая из окна – и спустя мгновение уже сбегал вниз.

Кодонак ворвался сюда, словно ураган. Он пронесся мимо стоящих в нерешительности людей, поглядывая на них так, словно не верил, что они настоящие, и присел перед Вирдом. Гани тоже подошел.

Хатин приподнял его голову, заглянул под веки. Глаза парня закатились. Руки и ноги дрожали. Даже при таком свете было видно, какой он бледный.

– Дурак! Ни искры, ни пламени! Идиот! Да чтоб тебя… Смарг тебя дери! – отчаянно ругался Кодонак. – Что же ты натворил?! Я ведь чувствовал… Не успел… Бестолковый мальчишка!!!

Кодонак поднял Вирда под мышки, а Гани взял за ноги – и они вдвоем отнесли его в дом. Столпившиеся люди так и остались в саду, только рыжеволосая женщина смело последовала за ними. Кого-то смутно она ему напоминала…

Эпилог

Предсказание из прошлого

Айхал Калахан сошел на берег. Корабль его, пришвартованный в гавани Галеджи у родной годжийской земли, умиротворенно покачивался на волнах Горного моря. В трюмах – богатая добыча, взятая в честном бою у ненавистных сердцу любого годжийца арайских имперцев. Сколько уж их голов, отнятых верной саблей капитана Калахана, поглотила пучина Горного моря… Скольких рыб он накормил трепетавшими от страха при виде его парусов сердцами презренных арайцев… И сколько императорских ликов, отчеканенных на их золоте, обменял он на добрую выпивку и страстную любовь… Сегодня кошель его вновь полон золотом, а душа радуется славной победе. Сегодня он и матросы его погуляют на славу.

– Хей! Айхал! – кричит его помощник Бойжо. – Пойдем-ка, прогуляемся, посмотрим, что нам приготовили красотки Галеджи… Я бы не прочь зайти в какую новую гавань, меж стройных ножек… А? – смеется он.

Но Айхал смотрит в сторону улицы Рыбачьих Сестер: там в доме с флигелем-чайкой на крыше живет Аджа. У нее глаза черные, как ночь в бурю, кудри ее волос – будто всполошенное море, стан ее – словно мачта, грудь – будто две горы на острове Парта, голос – как у русалки, что поет свои песни, охотясь за сердцами моряков. Его сердце она уже украла. Заворожила его, не зря ведь – колдунья. Пойти бы ему сейчас вместе с Бойжо, пропить добытые деньги, потратить на доступных красавиц, но нет: видно, в крепкую сеть он угодил. От нее ведь и любви не дождешься, да что там любви – доброго слова… Разве что судьбу предскажет верно. Сколько уж раз она пророчила ему славную победу и богатую добычу! А любовь не пророчила. «Повезет в любви – не повезет в бою, не везет в бою – будешь любим» – так говорит старая присказка. А ему – Айхалу Калахану, капитану лучшего судна на этом побережье, сыну годжийского князя, что потерял все, в том числе и жизнь, в войне с Арой, – везло до встречи с ней и в любви и в сражении. Может, любовь была не настоящей?

– Опять ты туда? Сожри тебя эфф! Не можешь без этих предсказаний! – неодобрительно качает головой Бойжо.

– Но ведь сбываются же ее пророчества!

– Сбываются! Да только уж больно все хорошее она тебе предсказывает. Чует мое сердце – не всегда так будет.

Бойжо машет рукой и идет направо – туда, где поют сегодня песни, играют в кости, пьют годжийский рохс (от которого глаза лезут из черепушки, зато потом сердце горит), тискают пышных красоток. А он – Калахан, бредет в другую сторону, где Аджа предскажет ему судьбу, раскинув морские камушки на столе, возьмет с него золотой, поманит глазами и вытолкает за дверь. А потом он пойдет вслед за Бойжо, напьется и забудет ее глаза на день. А он бы все добро из трюмов отдал за одну только ночь с ней.

– Спасибо тебе, – говорит он, глядя, как вздымаются, будто волны под легким ветром, белые ее груди, – что напророчила добычу. Вот – возьми, не побрезгуй.

Он дает горсть монет вместо одной, хотя и знает, что Аджа не возьмет, а если бы и взяла, то даже на поцелуй взамен не следует и надеяться.

– Не моя это заслуга – хорошее будущее, как и не моя вина – грядущие беды. А возьму только один золотой – это моя плата за предсказание. Хочешь получить пророчество на новое плавание?

– Хочу. – Хоть что-то, да получит он от нее сегодня. Она напророчит еще одну удачу в бою и еще одну неудачу в любви.

Она вкладывает цветные камушки в его руку.

– Тогда бросай, капитан. А я погляжу.

И он бросает со словами:

– Я так часто прихожу к тебе, что могу и сам растолковать рисунок твоих камней. Ждет меня кровь, золото и пляска. Кровь – моих врагов, золото – моя добыча, а пляска – с саблей и смертью. А затем ждет меня родная гавань и черные глаза красавицы, что не любит меня. И так, пока ветер не изменится, пока холодом не повеет, пока паруса не обвиснут и пока эффова буря не отправит меня в черную пасть Царя морей.

– Нет, – говорит вдруг печально Аджа, – Царь морей тебя не получит. И ты спляшешь… но спляшешь в последний раз. Золото возьмешь не ты, а другие возьмут – плату за тебя. А кровь, что прольется, – не твоих врагов, а твоих друзей.

Не зря говорят, что удача подобна ветру: сегодня наполняет твои паруса, а завтра – срывает их яростным порывом, гонит волну и бросает на рифы. Вот и сменились, словно погода, предсказания Аджи…

– Ты пойдешь в рабство, Калахан, и моря больше никогда не увидишь. Но в рабстве будешь ты делать самое важное дело своей жизни.

– Что ты говоришь, Аджа? Что может сделать важного моряк далеко от моря? Это как рыба, выброшенная на берег!

– Ты будешь рассказывать и учить. Ты умрешь в сухой земле, рано состарившись, с другим именем, но твоя смерть столкнет орленка со скалы, чтобы он научился летать.

– Твои слова жестоки.

– Я уже говорила, что не моя вина – грядущие беды. На родную землю ты ступаешь в последний раз. Но ты еще в одном ошибся, – она молчит, опустив глаза, затем открывает желанные уста, – ты любим…

И Аджа подходит к нему, целует… сегодняшняя ночь будет для него жаркой. Верна старая присказка, до последнего слова верна: «Не везет в бою – будешь любим»… если не будешь мертв…

– Аджа, – спросил Айхал, лежа в ее постели и целуя волны черных волос, – скажи хотя бы, что это за «орленок» такой?

– Каэ-Мас, Айхал… Он – Каэ-Мас.

Глоссарий

Академия Силы

Академия, в которой обучаются Одаренные. Здание находится в центре Пятилистника, имеет округлую в плане форму, каждый этаж меньше нижерасположенного по площади, последний этаж заканчивается куполом в виде полусферы. Обучение длится 10 лет. В виде исключения, по единогласному решению Малого Совета, обучение может быть закончено раньше. По окончании Одаренный получает звание Мастера Силы и д’каж.

Астамисас

Материк, на котором расположены Тария и Ара.

Браслет Мастера

Выпускники Пятилистника, становясь Мастерами, получают серебряный браслет с изображениями, символизирующими их род занятий. Носится на левой руке.

Боевой и мирный Дар (Путь)

Все направления, в которых действуют Одаренные, делятся на боевые и мирные. Мирных проявлений Дара – больше. Боевые встречаются намного реже, и они не настолько разнообразны. Есть очень редкие Пути, которые не классифицируются, как, например, Мастер Огней.

Обладающие одним основным боевым Даром обычно могут пользоваться и всеми сопутствующими (Дар Оружейника – исключение).

Боевые Пути – это Дар Оружия (владения разнообразными видами оружия без специальной подготовки), Дар создания оружия, Дар Стратегии (умение руководить битвой) и Дар Стихий (Разрушение) – умение использовать природные силы (кроме огня и молний) для разрушения. Если Дар использует эти же силы для созидания, то Одаренного называют Мастер Строитель, и это Мирный Путь. Мастер Архитектор действует в том же направлении, но в основном для создания зданий и сооружений, отличающихся особенной эстетической красотой. Архитектор всегда имеет сопутствующие Дары Скульптора и Художника.

Город Семи Огней

Столица Тарии. Известно, что город был основан 6 тысяч лет назад семью Мастерами Огней. Они и составили первый Совет Семи. Верховный (Председатель) и Большой Совет тогда еще не избирались. В Городе Семи Огней проживает наибольшее количество Одаренных. Здесь они могут получить образование и научиться контролировать Дар в Академии Силы. Обучение любого тарийского Одаренного в Академии обязательно, как и последующая его служба Тарии. Одаренные принимаются на государственную службу сразу после окончания Академии Силы и полностью содержатся государством. У них очень хорошее обеспечение. Город Семи Огней могут называть также Город Огней, Город. Гражданство Города Семи Огней может быть получено по наследству и при окончании Академии Пятилистника. Одаренные же получают гражданство автоматически, поэтому Город Семи Огней называют еще «Домом Одаренных».

Д’каж

Кожаная налобная повязка, окрашенная в традиционный для Одаренных Тарии синий цвет, с изображенными на ней символами, означающими направление Дара. Одаренный получает ее в день окончания Академии Силы, когда становится Мастером. Повязать д’каж может только Советник из Семи в присутствии остальных членов Малого Совета и при их согласии.

Жезл Повелений

Символ власти рабовладельца. Имеет определенную связь с ошейником эффа. Эфф приносит голову раба, за которым его послали, именно тому, у кого находится Жезл Повелений. Если хозяин отлучался, он мог оставить Жезл Повелений кому-нибудь из слуг.

Золотой Корпус

Воинское формирование из Одаренных, имеющих боевой Дар.

Искра

Мелкая монета, имеющая хождение в Тарии. Десять искр составляли медный жар, десять жаров – серебряный огонек. Самой крупной золотой монетой было пламя.

Кам

Дорогая мужская одежда, распространенная в Тарии среди обеспеченных людей, особенно в Городе Семи Огней. Представляет собой длиннополый до щиколоток камзол, с начинающимися от бедер четырьмя вырезами: по бокам, сзади и спереди, с рукавами, как узкими, так и расширенными, или имеющими разрезы, плотно застегивающийся, чаще всего с высоким воротником-стойкой. Шился из сукна, шерсти или плотного шелка. Украшался вышивкой. Носится поверх туники и свободных, стянутых на щиколотках штанов.

Кобра Ары

Символ Ары, изображение на гербе и на знамени.

Кобра Ары изображается обычно в красных тонах на желтом фоне в атакующей позиции.

Символически – в форме восходящей спирали.

Корона Мудрости

Головной убор Мудрецов Чатана, желтого цвета, трапециевидной формы, расширяющийся кверху, с символическим изображением Кобры Ары.

К’Хаэль

Вежливое обращение к рабовладельцу в Аре. На древнеарайском означает «хозяин». К женщинам обращаются к’Хаиль – «хозяйка».

Мастер

Звание, получаемое при окончании одной из Академий Пятилистника или Академии Силы. Отучившиеся Одаренные получают звание Мастера Силы. К слову «Мастер» добавляется слово, указывающее на род деятельности: Мастер Музыкант, Мастер Архитектор, Мастер Ювелир и т. п. Когда речь идет об Одаренных, за словом «Мастер» и названием рода деятельности обычно следует слово «Силы»: Мастер Архитектор Силы. Его не применяют, когда всем известно, что этот человек – Одаренный.

При общении между собой Одаренные тоже используют только слово «Мастер» без добавления «Силы».

Мастер Огней (Огненосец, Повелитель Огня)

Очень редкое направление Дара. Предполагает работу с огнем, светом и молниями. Относится как к боевым Путям, так и к мирным. Очень ценятся среди Одаренных-воинов, так как могут сжигать на расстоянии сооружения или живую силу противника, а также могут убивать молнией. Мастер Огней может создавать как светильники (они дают только свет), так и негаснущий огонь, излучающий тепло: и то и другое способно гореть долгие годы без топлива.

Мастер Судеб

Создатель, Творец

Мастер Путей

Одаренный, чей Дар не имеет ограниченного направления, а может проявляться в любой сфере, как в мирной, так и в военной. Проявление исключительно редкое. Единственный известный Мастер Путей – Астри Масэнэсс – жил, по неточным сведениям, в Тарии пять тысяч лет назад, и о нем известно только из сказок и легенд. До сих пор официально считалось, что Мастер Путей – это выдумка. Символ Мастера Путей – человек с крыльями, держащий меч – символ разрушения – в одной руке, и Свет – символ созидания – в другой. Владеет всеми возможными проявлениями Силы, в том числе и огнем.

Мудрецы Чатана (Персты Света, Хранители Кобры)

Организация, аналогичная Совету Города Семи Огней, но не имеющая подобной власти; держится более обособленно от императора и не руководит им. Среди Мудрецов встречаются Одаренные, но не все Мудрецы – из них. В арайцах проявление Дара более ограничено, чем в тарийцах. Пути Силы действуют лишь в нескольких направлениях, возможно, это связано с наследственностью. Считается, что предки арайцев, имеющие Силу, создали эффов. Большинство из Одаренных Мудрецов расположены именно к работе с этими существами и к Дару исцеления. Другие Дары практически не встречаются.

Мудрецы Чатана носят длинные завитые бороды и стригут коротко волосы, в отличие от тарийских Одаренных, которые, наоборот, отращивали волосы и тщательно брились.

Мудрецами становились десять человек (только мужчины), по числу пальцев на руке. Каждый носил звание определенного перста правой или левой руки. Правая рука имела преимущество над левой. Среди Мудрецов имела место строгая иерархия, Главой Мудрецов был Указующий Перст (указательный палец) правой руки, его заместителем был Указующий Перст левой руки (коротко – Левый Указующий), затем следовали правый и левый Поддерживающие Персты (большие пальцы), затем средние – Уравновешивающие Персты (Персты Порядка), Исцеляющие Персты (безымянные пальцы), Младшие братья (мизинцы).

Одаренные (в простонародье – Отмеченные, или Меченые, в Аре – Долгожители)

Люди, отмеченные Даром. Те, в ком проявлялась Сила – сверхъестественные способности.

Способности проявляются обычно в каком-то одном направлении.

Рождаются редко, в роду обязательно должен быть Одаренный. Гены передаются чаще через поколение или через несколько поколений. Дар проявляется впервые в 15–20 лет, используется понятие «развернулся Дар».

Доживают обычно почти до трехсот лет, при этом лицом и телом выглядят не старше 30. Во второй половине жизни у них начинают проявляться признаки старения: у некоторых седеют волосы, практически все после ста пятидесяти лет становятся бесплодными. На последних десятилетиях жизни признаки старения усиливаются, что проявляется в потере контроля над отливами Силы, неспособности согреться, ухудшении зрения, появлении дрожи в руках, ломкости костей и т. п.

Всю жизнь после проявления Дара Одаренные Тарии отращивают волосы – практического значения это не имеет, а связано с обычаями. Мужчины тщательно бреются.

Обладают высокими умственными способностями, хорошей памятью.

При проявлении Дара действуют инстинктивно, не нуждаются в приобретении навыков или знаний в этом направлении.

В Академии Силы получают общее образование и учатся контролировать Дар и его оттоки.

Обучение для тарийского Одаренного является обязательным, как и последующая служба Тарии. Имеют хорошее содержание, но не могут владеть собственным имуществом.

У Долгожителей Ары такого ограничения нет.

Огонь Создателя

Выражение, имеющее два значения и в Аре и в Тарии.

Первое значение – Дар Силы в человеке.

Второе – жизнь, огонь жизни.

Отливы (оттоки) Силы (сворачивание Дара)

Состояние, приходящее после использования Силы. Проявляется в потере сознания, тошноте, лихорадке, горячке, неспособности контролировать тело, через определенное время перетекает в слабость и последующее чувство голода. Чем больше степень Силы – «яркость Дара», тем сильнее проявляются оттоки, или отливы, Силы. Особенно сильными отливы бывают при первом проявлении Дара. Контролировать отливы можно научиться, но с приходом старости эта способность утрачивается. Отлив Силы может убить Одаренного.

Сильный отлив может произойти даже у умеющего контролировать его Мастера, если он сдерживает Дар мирного Пути. Боевому Мастеру нельзя как сдерживать Дар слишком долго и часто, так и отпускать его до конца.

Права

Специальная коробка, на крышке которой начертано имя раба. Внутри два углубления: для крови и для пряди волос (если раб был лыс, вместо волос использовался кусочек кожи). Коробка могла быть использована только один раз. Когда кровь раба попадала в специальное углубление, она принимала форму твердого шара и могла храниться, не портясь, всю жизнь раба. Если раб убегал (или просто был неугоден хозяину, и за ним посылали эффа), то Права передавались эффу: он поглощал кровь, а волосы помещались в специальный мешочек на ошейнике. Эфф находил именно этого раба, убивал его и приносил голову хозяину.

Путь Силы (Призвание Дара, Выбор Пути, Путь Дара, Путь)

Врожденный выбор Силой направления деятельности Одаренного, в котором он будет проявлять себя. Касается одного основного направления, часто захватывает несколько сопутствующих, связанных с основным. Например, Пророк часто имеет сопутствующий Дар Толкователя.

В направлении исцеления Одаренный может использовать Силу при сращивании тканей, диагностике болезней, блокировании распространения инфекций – Созидание, сопутствующим направлением обычно является Очищение (Отсечение) – способность Силой уничтожить что-то в теле человека (опухоли, тромбы, кисты и т. п.) – сопутствующим (их называют Мастера Отсекатели). Целители – чистые Созидатели или чистые Отсекатели встречаются очень редко.

При боевом даре Одаренный обычно всегда владеет всеми видами боевых Путей, кроме создания оружия: боевой Мастер может с помощью Силы использовать различные виды оружия, разрабатывать стратегии и тактики битвы, владеть Даром Стихий (Разрушения). При этом какой-то один Дар проявляется как основной, остальные – как сопутствующие. Часто Дар Оружия, даже сопутствующий, может проявляться так же сильно, как и основной боевой Дар, вроде Дара Стратега.

Не встречаются Одаренные, которые владеют сразу несколькими основными Дарами – такими, как Исцеление, Перемещение или Боевой Дар одновременно. Основное направление – только одно.

Исключение составляет легендарный Мастер Путей, одинаково успешно владеющий всеми проявлениями Дара – всеми Путями. Официально считается легендой, выдумкой.

Пятилистник

Наименование пяти Академий, в которых обучаются неодаренные. Располагается в южной части города на берегу реки Тасии-Тар. Пять зданий Академий – Академия Искусств, Академия Воинств, Академия Естественных наук, Академия Философии и Академия Математики – были построены в форме вытянутых треугольников, острые углы которых сходились к круглому зданию, расположенному в центре – зданию Академии Силы.

Обучение стандартно длится десять лет. После окончания выпускник получает звание Мастера и серебряный браслет.

Рохс

Крепкий алкогольный напиток годжийского производства.

Семь учителей к’Хаэля

В богатых домах Ары обычно для воспитания наследника нанимали семь учителей, каждый из которых преподавал свое искусство: войны, истории, каллиграфии, управления рабами, природы, музыки и арифметики.

Сих

Крепкий напиток северных племен.

Смарг

Редко употребляемое грязное ругательство: как оказалось впоследствии, слово произошло от наименования слуг Древнего – смаргов, что на его языке означает «порождения-орудия войны».

Смотрители эффов

Каста специально обученных людей, которые знают, как обращаться с эффами. Умеют их разводить, за ними ухаживать, знают все правила поведения и обращения с эффами. В обязанности смотрителей входят получение новых ошейников, отчетность о количестве эффов перед Мудрецами Чатана. Знания и навыки передаются по наследству от отца к сыну. Обычно служат какому-то определенному роду из поколения в поколение, но не являются рабами и могут перейти к другому хозяину.

Совет

Тарией управляет Король-Наместник (неодаренный наследный правитель) и Совет под председательством Верховного. Совет состоит из Большого (меньшего по значимости), в котором двести пятьдесят членов, и Малого, или Совета Семи (большего по значимости). В Совете состоят только Одаренные. Верховный избирается Малым Советом, Малый Совет – Большим. Большой Совет – всеми Мастерами Силы. Большинство политических, военных и экономических вопросов решает Малый Совет под председательством Верховного либо без него. Верховный может отдавать прямые приказы по некоторым вопросам, в большинстве случаев требуется поддержка не менее чем четырех членов Совета Семи. Внутри Совета все равноправны.

Там-тук

Женский головной убор, изготовленный из бисера. Распространен среди Северных племен.

Ташани

Название у Северных племен женщины-знахарки и предсказательницы.

Эфф

Существо, происхождение которого достоверно не известно. Арайцы считают, что его создали Мудрецы древности. Похожее на пса, но гораздо больше и без шерсти. Имеет характерный кожистый раздвоенный нарост, начинающийся с основания головы и покрывающий спину до лопаток, оканчивающийся шипами. При атаке нарост встает дыбом и разворачивается веером. Основные инстинкты: нахождение и убийство того, за кем его послали, дав специально преображенную кровь и поместив в мешочек на ошейнике волосы.

Эфф связан с ошейником, который надевается при его рождении. Без ошейника эфф не контролируется и убивает все живое вокруг. Убить эффа очень сложно из-за его живучести и силы.

Ошейник заставляет эффа выполнять свою функцию.

Content

Анна Виор
Легенда о свободе. Крылья

Пролог Суд эффа

Глава 1 Беглец

Глава 2 Бурон

Глава 3 Место в караване

Глава 4 Охота

Глава 5 Раздумья

Глава 6 Пробуждение

Глава 7 Элинаэль

Глава 8 Бой

Глава 9 Северная граница

Глава 10 Мастер огней

Глава 11 Совет

Глава 12 Обучение

Глава 13 Тарийский лес

Глава 14 Мыс Северный

Глава 15 Межигорье

Глава 16 Персты света

Глава 17 Кто такие Древние?

Глава 18 В Академии Силы

Глава 19 Среди горцев

Глава 20 Портрет на стене

Глава 21 Веление сердца

Глава 22 Суд

Глава 23 Юг и север

Глава 24 Воспоминания и встреча

Глава 25 Песнь горного ветра

Глава 26 Крылья

Эпилог Предсказание из прошлого

Глоссарий