Валерий Гусев

Картина с кляксой

Если бы я был каким-нибудь старинным писателем, то зажег бы свечи, обмакнул гусиное перо в чернильницу и начал бы свои записки примерно так:

«Загадочные события, о которых я собираюсь поведать читателю, уже немного отступили в туманную даль прошлого. Но даже безжалостное время не может стереть их в моей памяти.

Я часто по вечерам мысленно возвращаюсь под мрачные своды того старинного дома, где чудились мне после полуночного боя часов бесшумно скользящие тени далеких его обитателей, давно ушедших, но не нашедших покоя. Я слышу легкий шелест их голосов, будто они хотят предупредить нас (детей Шерлока Холмса) о темных силах, замышляющих черные дела.

И все это заставило меня, как доктора Ватсона, взяться за перо…»

Глава I. «Гав-гав!» – сказала мама

И вот мы приехали на нашу дачу. Про которую мама грустно говорит: «Дача у нас как бы есть, но ее как будто и нет».

Это мама правильно говорит. Дача у нас есть. Но на даче у нас ничего нет. Нет ни дома с евроокнами и тарелкой с евровидением. Ни бассейна с мухами и жуками-плавунцами, ни гаража с «Мерседесами», ни теннисной площадки, ни сарая для старой мебели, которая никому не нужна, но жалко выбросить. Но зато есть высокие и красивые березы с зеленой шелестящей листвой, где чирикают всякие мелкие птахи и поют соловьи, жужжат всякие майские и июньские жуки. Есть старый скворечник, в котором почему-то никогда не жили скворцы, а поселилась шустрая рыжая мышка-полевка. Есть заросли крапивы выше моего носа, есть непроходимые лопухи, где мой младший брат Алешка может заблудиться после завтрака до обеда. (Правда, на обед он никогда не опаздывает, дорогу к столу всегда вовремя находит.) Еще у нас есть дикие шмели и пчелы и пискучие жгучие комары, летучие мыши по ночам, квакающие лягушки, грибы под березами и вредный ежик. Он всю ночь деловито шуршит и недовольно фыркает под полом нашего временного домика, над которым всякий раз после дневного солнца висит задумчивая ночная луна.

Наш домик – это уютный строительный вагончик со сдутыми колесами. Мама говорит: они для того сдулись, чтобы вагончик не увез нас ночью куда-нибудь на край света, нам и здесь хорошо. Конечно, хорошо. Мы так живем уже не первое лето. Дело в том, что для того, чтобы построить нормальный дом, нам всегда чего-нибудь не хватает. Или денег, или времени. Когда у нас появляются вдруг деньги, то у папы на строительство нет времени. А когда появляется время, то у мамы вдруг кончаются деньги.

Но нам наш вагончик здорово нравится. Он довольно милый. У него есть ступеньки. На которых по вечерам очень хорошо помещается вся наша семья. Папа курит, мама романтически вздыхает и хлопает на себе комаров, Алешка что-то сам с собой бормочет, а я сижу молча и смотрю, как над дальним краем леса всплывает луна и как рассекают еще светлое небо суетливые летучие мышки. Своими, как говорит Алешка, «зигами и зугами».

А еще у нас в вагончике есть старый диван из старой квартиры. К которому никто не подходит, все его боятся, потому что стоит на него сесть, как он тут же вопит своими пружинами, как кошка, которой прищемили дверью хвост. На этом вредном диване может спать только папа: он приезжает со своей милицейской-полицейской работы таким усталым, что всегда спит неподвижно на одном боку, и диван его терпит. А наша молодая овчарка Грета осторожно обходит диван стороной и на всякий случай рычит на него, как на нахальную ворону. Эта ворона все время караулит возле скворечника рыжую мышку. И страшно каркает во все воронье горло, когда та осторожно высовывает из домика свою мордочку.

Мы с Алешкой спим на потолке, который мама красиво называет антресолью. С торца этой чердачной антресоли есть небольшое окошко, которое нам частенько служит дверью. Снаружи мы приставили садовую лестницу (штормтрап – называет ее папа), и наши родители частенько не знают, куда мы уходим и когда приходим. Очень удобное приспособление, которое облегчает наши взаимоотношения. Никаких «где вы шлялись до полуночи?» или «куда пропали с восходом солнца?».

Еще из полезных приспособлений у нас есть надувные матрасы, запас конфет в красивой новогодней коробке и папин бинокль, который ему подарили в Германии за то, что он поймал там у них какого-то международного жулика. Это главная папина работа. Он служит полковником в Интерполе и борется с преступностью во всем мире. Папа часто ездит по разным странам. Мы с ним даже побывали на диких островах Тихого океана, где скрывался от правосудия один негодяй. А Лешка два раза ездил с папой в Англию, где получил Диплом Шерлока Холмса как лучший юный сыщик. Впрочем, об этом я уже сто раз рассказывал.

Наш чердак – классный наблюдательный пункт. Когда нам нечего делать, у нас весь поселок как жучок на ладони. Все видно – кто куда бежит и кто чем занимается. Вот дед Строганов несет на плече две доски. Доски пружинят, качаются, и дед приседает им в такт. Будто танцует на ходу. Вот тетя Клава подоила свою пеструю Майку и разбавляет молоко водой из колодца, прежде чем нести его нашим соседям-дачникам. Вот тетя Зина, наша московская соседка, развешивает стираное белье на веревках и смотрит в нашу сторону. Она все лето печет пироги и стирает белье. Она очень хочет показать нашему папе, какая она хорошая хозяйка. Не то что наша красивая мама. Тетя Зина еще в третьем классе влюбилась в нашего папу, который учился тогда в седьмом классе, и хотела выйти за него замуж после школы. Но папа женился после школы на маме. И уже много лет тетя Зина старается показать, как он ошибся. Что она печет прекрасные пироги и красиво стирает белье. В папин бинокль все это видно: и красивые пироги, и прекрасные занавески и скатерти. Тетя Зина даже сумела стать нашей соседкой в этом дачном поселке, чтобы и здесь покорять нашего папу. Она очень настойчивая, но никак не поймет, что у нее нет никаких шансов. Потому что для нашего папы никого нет лучше нашей мамы. Ну и нас с Алешкой.

И еще на нашем чердаке есть свеча в подсвечнике и коробка спичек. Потому что электричество в поселке очень неустойчивое. Его иногда отключают. Перед дождем, во время дождя и после него. Иногда утром, иногда днем, а бывает и вечером. И тогда мы сидим при свечах и старой керосиновой лампе.

И вот в один такой мирный вечер что-то началось, чего мы еще не знали. Никто из нас не знал, кроме Алешки. Да и он только чувствовал какую-то возможную пакость.

Мы сидели возле окна при лампе и свечах. В окошко стучались ночные бабочки, за окошком мягко, как осторожная кошка, подкрадывалась летняя ночь. Папа прятался за газетой, пытаясь читать ее при слабом свете. А мамино лицо в этом свете казалось старинным портретом. Не зря наша мама – самая красивая в нашем микрорайоне и в нашем дачном поселке. И не зря Алешка как-то пошутил: «Дим, а наш папа – молодец, скажи! Такую клевую маму нам выбрал». На что мама тут же ответила: «Это я вам такого клевого папу выбрала!» «Обои хороши, – буркнул Алешка. – Стопудово».

Значит, было так… Папа дремал, прячась за газетой, я любовался потеками воска на свече, Алешка листал какую-то книгу и недовольно ворчал, а наша красивая мама романтически вздыхала:

– Как хорошо! Телевизора нет, вся семья в сборе, злобные комары гибнут возле лампы… – Для мамы комары страшнее лягушек. Она говорит: «Лягушки тоже противные, но они хоть не кусаются». – Соловьи поют…

– Пап, – вдруг врезался Алешка, – ты в Германии был?

– Сто раз. – Папа с удовольствием сложил газету. – А что?

– Там соловьи водятся?

– Сколько хочешь. Сто штук.

– А они там на каком языке поют? На германском?

– Алексей! – очнулась от мечтаний мама. – Все соловьи поют одинаково, по-соловьиному. Хоть сто раз.

– Да, – сказал папа, – язык искусства интернационален, – и опять спрятался за газету.

– Переведи, – попросил Алешка, но перевода не дождался. – По-вашему выходит, что и собаки одинаково лают, да?

При этих словах наша Грета подобралась поближе. И слушать стала повнимательнее. Переводя свои умные глаза от одного к другому. Кто бы у нас о чем ни спорил, она всегда стоит на стороне Алешки. Тем более что тут он опять оказался прав.

– Мам, – спросил он, – как наши русские собаки лают?

– Гав-гав! – сердито сказала мама.

Папа тут же с интересом вынырнул из-за газеты:

– Здорово! Очень похоже. А ну-ка еще разок.

Мама еще разок гавкнула и зарычала. Грета на всякий случай отошла к двери, а папа схватил газету и немного отодвинулся.

– Браво! – сказал он. – Может, ты еще и кусаешься?

Обидеться мама не успела, потому что Алешка тут же спросил:

– А ты по-английски гавкать не умеешь?

Мама немного растерялась:

– Мы это не проходили.

– А мы проходим, – вздохнул Алешка и протянул ей книгу. – Домашка. Сама посмотри.

– Домашка? – удивился папа. – Это домашняя кошка? – И он на всякий случай осмотрелся.

– Домашка, – перевела мама, – это домашнее задание.

Сейчас я объясню. Наша школа стала теперь гимназией «с эстетическим уклоном». Мы теперь чаще ходим в музеи, чем, например, на стадион. И с самых ранних классов у нас ввели иностранные языки – кому как повезет. Алешке достался английский. И особых успехов он в нем не делал.

– Оболенский, – сказала ему перед каникулами их молоденькая учителка, – тебе должно быть стыдно. Ты столько раз был в Англии, но ничему не научился.

Это правда. По-английски наш Алешка знает лишь: «йес», «ноу» и «фейсом об тейбл». Но он не стал оправдываться. Не стал говорить, что в старой доброй Англии он не язык изучал, а изгонял из старинного замка всякие криминальные привидения.

Так или иначе, но он получил на лето «домашку» – книгу сказок на английском языке с наказом прочитать и перевести ее до сентября.

– Смотри, смотри, – сказал Лешка маме, – как собака по-английски лает. У нас «гав-гав», а у них?

– «Боу-воу», – послушно пролаяла мама. А Грета тут же завиляла хвостом. Ей понравился иностранный акцент.

– Полай еще по-английски, – попросил папа. – Что-то слышится родное…

Но тут вдруг дали свет, и мама не стала лаять по-английски, а прогнала нас спать.

– Завтра полаем, – пообещала она. – Все вместе.

– Лех, – спросил я на нашем чердаке, пригревшись под одеялом, – а зачем ты этот разговор затеял? – Я знаю, что Лешка никогда просто так «не подбрасывает дрова в печку».

– Узнаешь, – сонно пробормотал он. – Матрас ты надувал? Плохо надул, завтра поддуешь. До утреннего восхода солнца после вечернего заката, – и засопел по-детски. С английским акцентом.

А утро началось как обычно. Будто ничего еще не случилось.

За рекой, в деревне со смешным названием Пеньки, заголосили местные петухи. Зарычал трактор дяди Юры. Защелкал клювом аист на заброшенной водокачке. Весело залаял под окном сторожевой овчар Грей. Значит, они с дядей Кузей сдали свой ночной пост по охране краеведческого музея в соседнем поселке; дядя Кузя лег спать, а Грей примчался к нашей Грете, он хорошо в музее выспался.

Грей прибегает под наши окна с первым лучом солнца на небосклоне дачных участков. У него с Гретой трогательная дружба. Грей ничего для нее не жалеет. И каждое утро приносит ей все свои любимые игрушки: дырявый мячик, пластиковую бутылку из-под воды, чей-то ботинок и звонкую крышку от кастрюли.

На его веселый утренний лай наша Грета бухает в дверь тяжелыми лапами и вылетает наружу. И там начинается утренняя разминка. С берез срываются в панике мирные птицы, рыжая мышка стремительно взлетает по стволу и скрывается в скворечнике, рассыпаются во все стороны лягушки, и замирает под полом ежик.

Потом собаки сбегают на старое болото. Это классное место, они нас с Алешкой туда водили. Болото все высохло, только стоят шелестящие камыши, тростник и всякая сухая осока. Это все так шуршит, что просто прелесть там бегать. Но в самой середине болота есть очень опасное место – изумрудная такая поляночка, вся в веселой заманчивой траве. Так и хочется на ней поваляться. Но лучше не надо. Алешка туда было сунулся, но Грета схватила его сзади за штаны и оттащила на сухое место.

– Ты что? – возмутился на нее Алешка, а Грета помахала ему хвостиком.

Тогда он подобрал подходящий комок земли и зашвырнул его на эту заманчивую полянку. Комок плюхнулся, булькнул и исчез – трясина. Собаки подпрыгнули и злобно гавкнули.

…В общем, утро у нас начинается рано и весело. Поэтому мы с Алешкой сразу скатываемся со своего антресольного потолка, берем удочки и идем на пруд – все равно наши собаки спать уже не дадут.

Но маме они спать не мешают. Мама говорит:

– Мне так прекрасно и спокойно спится, когда они звонко колотят лапами по кастрюльной крышке.

Мы понимаем: хорошо спать под охраной двух дружных здоровенных овчарок. Которые – с любовью к нам и с недоверием к чужим.

В общем, собаки звонко лают, петухи задиристо поют, трактор рычит, мама крепко спит, а мы идем на пруд. День начинается прекрасно: росная трава, птичья звень, ранняя прохлада.

А на пруду, как говорит Алешка, все для нас уже готово. Из-за дальнего леса в своем розовом свете поднимается солнце в чистое синее небо. Кусочек луны торопится скрыться от его лучей. Стремительным пунктиром над гладкой водой пруда мечутся ласточки, иногда касаясь воды и оставляя на ней разбегающиеся круги. Они легонько колеблют отражение береговых берез и чуть покачивают наши поплавки. Над всей округой – хоровой лягушачий квак. Висят над травинками лупоглазые стрекозы. И начинается клев…

Мне иногда кажется, что у нашего Алешки не два, а десять глаз. Не два уха, а восемь ушей. Все видит и все слышит.

– Ди-и-им! Ка-а-кой плавунец! Больше воробья! Ди-и-им! Какая стрекоза! Чуть поплавок не потопила! Дим, ласточка кузнечика в воду уронила, а карась его сразу съел. Дим, какое облако! На белого лебедя похоже. – Я вглядываюсь: ничего общего с белым лебедем, кривуля какая-то. Алешка объясняет: – Это когда он был гадким утенком. – И снова: – Дим, у Петрухиных петух охрип – доорался. Тетя Зина стиральную машину включила – пироги стирает… То есть ковры печет.

Все видит, все слышит и тем не менее выдергивает одного за другим увесистых золотых карасей. Мне за ним не угнаться.

Кстати, Алешка ловит их только на хлеб. Никогда не насадит на крючок ни червяка, ни кузнечика.

– Мне их жалко, – говорит он.

– А карасей тебе не жалко?

– Караси-то съедобные.

Логика. Особая, Лешкина.

…Вскоре утренняя прохлада потихоньку растворяется, солнышко начинает припекать. Клев становится все ленивее и реже. И тут за прудом дед Строганов включает дисковую пилу. Она визжит на всю округу. Караси прячутся на дно, в глубокий ил, ласточки взмывают в небо, смолкают лягушки и петухи.

После пилы воет электрорубанок. Потом бухает тяжелый молоток… Вот уже которое лето дед Строганов с утра и до вечера гоняет пилу и рубанок. Пилит, пилит, пилит… Строгает, строгает и строгает. Еще и колотит. За это время из этого материала можно было бы построить еще один поселок. Но дед Строганов ничего не построил. Он даже гнилой штакетник перед своим домом не заменил. Куда исчезают напиленные и настроганные доски – для нас большая загадка.

Правда, мы заметили, что время от времени к его сараю подъезжает задним ходом крытый фургон. Вплотную к воротам. Начинается стук-перестук, негромкий говор – идет погрузка. Потом грузчики наглухо закрывают задние дверцы фургона и что-то в нем увозят.

В конце концов мы узнали, что именно. Но лучше бы не узнавали!..

…Утренняя рыбалка заканчивается обычно так: приходит рыжий флягинский кот и копилочкой садится возле ведерка с нашим уловом. Пока мы сматываем удочки, он сидит смирно и жмурится на отражение солнца в зеркале пруда – усыпляет нашу бдительность. Потом одним ударом лапы опрокидывает ведерко, выхватывает из кучки выплеснувшихся в траву карасей самого крупного и удирает с добычей.

Мы собираем рыбу, и тут прибегают собаки звать нас к завтраку. Они уже наигрались, набегались по болоту. Глаза веселые, ушки торчком, розовые языки по колено. Вся шкура в каких-то семенах и разит неизвестной пахучей болотной травой. От которой они сами без конца чихают.

А мама в это время ждет нас и разбирается с дядей Кузей, охранником музея. Вообще-то он никакой не Кузя, его фамилия Кузнецов, но все его почему-то зовут Кузей. Он раньше служил в милиции проводником служебной собаки. Потом их обоих ранили, а когда они выздоровели, то их отправили на пенсию. И сейчас дядя Кузя с Греем подрабатывают: охраняют по ночам местный музей. Они совсем оправились, только дядя Кузя слегка покашливает, а Грей слегка прихрамывает.

И вот стоит дядя Кузя возле нашей мамы босиком и спрашивает:

– Соседка, к вам мой ботинок случайно не забрел?

– С белым шнурком? Забрел, вон под окошком прячется. Грей притащил.

– Вот вредитель, – шутливо сердится дядя Кузя, – он для вашей Греты ничего не жалеет. Все свое ей перетаскал, теперь за мое принялся! Как заявится, строго скажите ему, чтоб домой шел.

– В угол поставите? – улыбнулась мама.

– Без обеда оставлю, – улыбнулся дядя Кузя.

Когда мы шли с пруда с карасями и собаками, Алешка вдруг опять завел разговор о собачьем лае.

– Дим, скажи, правда же собаки по-всякому лают? Это у них такой язык. Радостно, просительно, грозно, вопросительно, жалобно, тоскливо, да? И вот, Дим, тут один художник…

– Что, тоже лает по-всякому? – не сразу врубился я. – Или кусается?

– Нет, Дим, он картины рисует. И, скажи, ведь каждый художник рисует по-своему, да? Как собака лает.

Вот тут я даже остановился. Что-то почувствовал. И строго, как мама, спросил:

– Алексей! Что ты опять затеял?

– Еще ничего, Дим. Я еще только думаю. Я тебе потом все расскажу. Но еще не скоро. После завтрака.

Когда мы вернулись на нашу как бы дачу, нас уже ждала на столе сковорода, полная яичницы, а у порога стояла миска, полная собачьей каши. Мы с Алешкой дружно навалились прямо на сковородку, а Гретка с Греем дружно зачавкали из общей миски. Хорошая миска, вроде тазика.

– Все, – сказала мама, когда мы вхолостую заскребли вилками по пустой сковороде, а собаки загремели пустой миской, – марш на антресоли досыпать, а ты, Грей, живо домой, сейчас тебе там будет!

Грей еще раз облизнулся, благодарно помахал маме пушистым хвостом, забрал ботинок и нехотя, прихрамывая побрел домой, а мы с Алешкой забрались на свой чердак.

Алешка сразу же схватил бинокль и, не отрываясь от него, стал мне рассказывать про художника, который лает, и про собак, которые рисуют картины.

Правда, он все время прерывал свой рассказ сообщениями обо всех делах в поселке. Вроде того, что тетя Зина повесила сушиться ковры на заборе, дед Строганов потащил в сарай очередную доску, а флягинский рыжий кот все еще доедает нашего карася на крыше сарая и шипит на ворону, которая пытается тоже ухватить кусочек свежей рыбки.

Поэтому я передам Алешкин рассказ своими словами. Потому что с этого рассказа все и началось…

Глава II. Квадратный круг

Несколько дней назад, в одно прекрасное утро, когда мы вернулись с рыбалки, Алешка вдруг умылся! Вдруг постирал свои кроссовки! Вдруг сменил свою драную футболку на менее драную!

– Ты куда нарядился? – с подозрением спросила мама.

– К дяде Кузе, клещей вытаскивать, – соврал Алешка не моргнув глазом.

– И где это он клещей нахватал?

– Это не он, это Грей.

Клещи для собак – это большая беда. Если их просмотришь, собака может погибнуть. Поэтому мы очень за этим следим. Но Грей эту процедуру не любит и дяде Кузе дается с большой неохотой. А Лешке – пожалуйста, делай что хочешь. И слушается его, как примерный ребенок. «Сядь, встань, повернись другим боком, ухо отклячь». Алешка щедро поливает впившегося клеща подсолнечным маслом и немного погодя выкручивает его, как ржавый шуруп из доски. Грей все это терпит, только потом требует чего-нибудь вкусненького. Больше всего любит семечки. Но без шелухи. Ему надо, чтобы кто-нибудь, хороший человек, их погрыз. И такой человек всегда находится.

Но на этот раз хороший человек направился не к дяде Кузе, а в недалекий небольшой городок. Или большой поселок. В местный музей. Мы там уже бывали, там довольно интересно и много всяких ценных экспонатов. Поэтому по ночам этот музей охраняют Грей и дядя Кузя.

Музей находился в облупленной дворянской усадьбе какого-то давнего века, но внутри он очень красивый. Все в нем такое старинное и историческое. В одном зале даже карета стояла с мягкими сиденьями и на ременных рессорах. Алешка, конечно, ухитрился в нее залезть – покачаться. Экскурсовод тетя Липа, делая большие от восторга глаза, говорит, что этой карете пятьсот лет. И что в ней какой-то древний царь ездил. «Доисторический», – сказал мне Алешка. У него все, что было до его рождения, доисторическое.

В общем, музей нам понравился. Там было много всего. И все было какое-то настоящее, непохожее на холодные экспонаты. В подсвечниках торчали оплывшие свечи, в камине грудились обгоревшие поленья. На столике лежала раскрытая книга, и возле нее стояла кофейная чашка. Все часы – и напольные, и на каминной полке, и на стенах – мерно тикали и в положенное время хрипло отбивали положенный час. Старинное оружие, развешанное по настенным коврам, было готовым к бою. Даже громоздкая карета в углу казалась уютной детской спаленкой. Доисторической такой.

В общем, полное впечатление, что в этом древнем доме до сих пор живут люди. И нормально пользуются всеми доисторическими предметами. Читают, играют в карты, танцуют при свечах, заводят часы, дремлют в глубоких креслах. Привидения такие. Или домовые…

Алешке больше всего понравился самый просторный зал с колоннами. Экскурсовод тетя Липа, чуть не падая в обморок от восторга, рассказывала, что здесь проходили всякие балы под большой оркестр. Он располагался на каких-то антресолях у дальней стены, скрытых красивой загородкой.

– Как бы туда залезть, – помечтал Алешка.

– А никак бы, – огорчила его тетя Липа. – Лестница с той стороны, за запертой дверцей.

Алешка вздохнул, еще не зная, что… Впрочем, все по порядку.

Сейчас в этом зале никаких, конечно, балов не случается. Сейчас здесь висят по всем стенам, между колоннами, прекрасные картины старинных мастеров. Всякие сельские пейзажи, морские волны у скал и женские портреты. Он у них так и называется – Зал классической живописи.

И каждый раз, когда мы в нем оказывались, там уже сидел перед мольбертом на складном стульчике молодой юноша. Скромный такой. Худенький.

Алешка в один миг с ним познакомился.

– Дим, его зовут Истомин, он на художника учится. У него сейчас каникулы. И он срисовывает старинные картины, чтобы получше научиться самому рисовать. И мне показалось, что он голодный.

Мне тоже. На нем была всегда одна и та же старенькая ветровка и сильно поношенные кроссовки с разными шнурками. Но он этого не замечал. Он так старательно работал, с таким блеском в глазах, что ему можно было позавидовать. И рисовал он здорово. Ничуть не хуже, на мой взгляд, чем развешанные по стенам классики, у которых он учился. Во всяком случае, очень похоже, не отличишь.

Истомин упорно трудился до самого вечера, когда директор музея, маленькая такая шелестящая старушка, начинала с намеком позванивать ключами.

– Сейчас, сейчас, – бормотал он, делая последние мазки и собирая кисти.

Чуть позже в музей приходили Грей и дядя Кузя. Они обходили все здание, проверяли окна и двери, запирались и садились пить чай. Уже до самого утра.

И вот в этот раз Алешка пошел в музей не просто так. В этот день там открывалась выставка новых работ местного художника Славского. Наш Алешка и сам здорово рисует, поэтому ему было интересно посмотреть на работы коллеги – гениального (так в афишке было написано) профессионала.

Про это событие даже местная газета что-то там написала. Про какое-то «современное явление в ретроспективном изложении». Мы эту газету, конечно, не читали. Просто мама, когда у нее вышла из строя разделочная доска, обрабатывала на ней селедку и потом поручила мне эту газету с рыбьими потрохами отнести на помойку. Я по дороге, чтоб не скучно было, заметку прочитал. Кстати (и это очень важно), Алешка из этой доски сделал кормушку для синичек. И аккуратно каждый день насыпал на нее семечки – не ленился бегать за ними в наш магазинчик. Но я об этом вспомнил… так, чтобы было ясно многое другое. Которое еще впереди.

Когда Алешка в своих стираных кроссовках подошел к дубовым дверям музея, на которых вместо ручек красовались бронзовые львиные морды с медными кольцами, там уже топтались местные бездомные Вася и Бася, муж и жена. Они трогали дверные ручки, словно взвешивали их, и переглядывались. Наверное, прикидывали, как здорово эти ручки выглядели бы на их двери. Потому что они не были совсем бездомными – на окраине поселка у них была скромная хижина, в которой местный участковый время от времени находил украденные у населения вещи.

Бася и Вася вежливо посторонились, и Алешка вошел в музей.

Презентация намечалась в небольшом зале, куда поставили стулья и столик с букетом цветов в вазе. Впрочем, цветов сначала не было, была только одинокая ваза, про цветы забыли.

– Ах, как неудобно получилось, – начала падать в обморок тетя Липа. Но не успела: на глаза ей попался Алешка. Она ему подмигнула, он ей кивнул – мол, все будет путем. Схватил вазу и помчался к выходу.

– Вазу не разбей! – крикнула ему вслед тетя Липа. – Она старинная!

– Ага, ее разобьешь! Она железная.

Лешка выскочил на улицу, надеясь собрать букет с клумбы возле входа в музей. Облом! На скамеечке возле клумбы грелись на солнышке, нюхали цветы и мирно потягивались Бася с Васей. Все-таки свидетели.

Но Алешка не растерялся, вернулся в музей, где в одном из залов приметил на окне цветущую в горшке герань. Хорошо, что не кактус. Он быстренько выдернул кустик из горшка, стряхнул с корней землю и «посадил» герань в старинную железную вазу. Залил в нее воду из графина. Поболтал немножко. Чтоб лучше прижилась.

– Какая прелесть! – восхитилась тетя Липа и поставила вазу с цветами на стол. – Где же ты их купил?

– Мне их подарили, – ответил Алешка и уселся в самом первом ряду. Посетителей собралось довольно много, потому что в последние годы культурные мероприятия в поселке стали большой редкостью. Правда, там был Дворец культуры, но сейчас в нем разместился торговый центр. Еще был и кинотеатр, но сейчас в нем разместился крытый вещевой рынок.

Рядом с Алешкой сел какой-то рыжеватый иностранец с голубыми глазками и в веснушках по бокам носа.

Публика в зале собралась вежливая и культурная. Все тихо переговаривались, а когда появился гениальный художник Славский, дружно захлопали ладошками.

«Славский, Дим, он почти совсем как настоящий художник» – это Лешкины слова. Он был в бархатном зеленом пиджаке с пышным бантом на шее и в шляпе, как у Боярского. Он не снял эту шляпу, даже когда уселся за столик. Совсем как Боярский. Тот, наверное, даже спит в шляпе. Но здесь Алешке это здорово не понравилось. Он с раннего детства хамства не выносит.

Алешка был не одинок. Встала какая-то женщина и намекнула художнику, что он в помещении, что здесь присутствуют дамы и неплохо бы из уважения к ним и из элементарной культуры снять шляпу.

– Не могу. – Славский, как бы извиняясь, с небольшой улыбкой широко развел руки. – Не могу, милая дама. Это мой творческий имидж. Аллочка Пугачева носит парик, а я шляпу. Людям искусства можно прощать маленькие слабости.

Ответом была тишина. Только Лешка хмыкнул (как потом оказалось, не зря), а его сосед чмокнул. Он все время в восхищении качал головой и чмокал. Будто сосал конфетку. Хотя чмокать в восхищении было еще рано: картины на задней стене, за спиной художника, были завешены синей шторочкой.

Славский встал, поправил свой бант, потрогал шляпу, будто боялся, что ее сорвет ветром, и начал говорить.

– Уважаемые дамы и господа! Сегодня вам выпала небывалая удача первыми ознакомиться с моей новой серией картин. Не скрою, их сюжеты навеяны мне гениальностью моего учителя Казимира Малевича. Все вы, конечно, знаете его шедевр мирового уровня «Черный квадрат». – Спросите кого-нибудь про Малевича, никто, кроме «Черного квадрата», ничего не назовет. – Однако, – он снова, на всякий случай потрогал шляпу, – что есть «Черный квадрат»? Вся его сила в том, что каждый человек видит в нем что-то свое, глубинное. Или это окно, за которым безбрежная зимняя ночь. Или этот распахнутый во Вселенную путь. Или безысходная тоска. Или…

– Двойка в четверти, – подсказал Алешка. В зале хихикнули.

– Вы неглупый молодой человек, – снисходительно похвалил его Славский. – Впрочем, продолжим. Однако я пошел дальше, шире и глубже. В моих композициях представлено все многообразие человеческих эмоций, радостей и разочарований, надежд и мечтаний… Впрочем, все это вы сейчас увидите. Торопитесь, уважаемые дамы и господа, потому что вся эта серия на днях покидает пределы России. Все картины закуплены западной Галереей современной живописи. Здесь мне за них не дадут и ломаной копейки. Прошу! – И он широким жестом отдернул занавеску.

В зале было и так тихо, только мерно постукивали в углу старинные часы. А сейчас здесь воцарилась поистине мертвая тишина. И буквально через секунду заскрипели стулья, некоторые люди встали и без всяких слов покинули зал.

Картин было много. Штук десять. Но они были странные. Квадраты, треугольники, овалы, круги, «зиги с зугами». Отдельно висела какая-то злобная колючка.

Художник был польщен тишиной.

– Как видите, – сказал он, – я конкретизировал все, что заложено в «Черном квадрате». Вот, пожалуйста, «Синий квадрат». Что это? – Он помолчал, ожидая ответов. Не дождался. – Это символ нашей России. Синее небо, васильки во ржи, синеглазая девушка, синяя вода бескрайних рек, синева дальних просторов…

Тут поднялся сердитый дядька и спросил густым голосом:

– А не лучше ли было изобразить это все, как есть на самом деле? Синее небо, синие васильки, синеглазые русские девушки? Или слабо?..

Славский не дал ему договорить:

– Это примитивизм! Вы только подумайте…

– Спасибо, не буду, – отрезал дядька и стал пробираться к выходу.

ут опять проявила интерес та самая милая дама, что возмущалась его шляпой:

– А скажите, как вы написали бы автопортрет? В каком виде?

– В виде коровьей лепешки, – буркнул сердитый дядька и хлопнул дверью.

Все вежливо улыбнулись, а Славский насмешливо помахал ему вслед и опять поправил шляпу.

– Ну вот. Когда здесь остались люди, близкие к искусству, я продолжу свои идеи. Лучше всего донести их вам на примерах. Вот эта композиция, – он указал на картину: черный круг, в нем круг белый, в белом – ярко-желтый. – Какие ассоциации она у вас вызывает?

Да никакие, наверное, все подумали.

– Вот вы, молодой человек. – Он обратился к Алешке, который сидел с разинутым ртом и широко распахнутыми глазами. – Что вы видите на этой картине? Что она вам подсказывает? Что напоминает?

– Мою маму, – честно сказал Алешка.

Славский сначала растерялся, а потом пробормотал:

– Бедный мальчик… У него такая мама… Трехцветная… Но почему? Зачем?

– Моя мама очень вкусно жарит глазунью, – честно сказал Алешка. – У вас здорово получилось – черная сковородка, белок, а в середке желток. Так не каждый сможет.

В зале прокатился по рядам смешок. Славский на этот раз не растерялся.

– Вот видите? Настоящее искусство стучится в каждое сердце. И каждый в моем шедевре видит свое. В зависимости от уровня интеллекта. Я же здесь изобразил нашу Вселенную. Черная бездна космоса, светлый ореол надежд и яркий диск вечного солнца. А мальчик увидел в этом то, что ему ближе… – Еще бы не ближе, если Алешка в этот день как раз и завтракал яичницей-глазуньей.

– Мальчик прав, – сказал кто-то в зале. – Но я бы предпочел три солнца на сковороде. Сытнее.

Славский посмеялся, оценив шутку, и поправил шляпу.

– Портрет, – сказал он, – должен не копировать внешность человека, а отражать его внутреннюю суть. Это не фотография, это искусство. Кстати, об яичнице… то есть о маме. Вот портрет моей любимой матушки. – Он указал на картину, где был изображен ржавый стальной стержень, унизанный гвоздями, булавками и бритвенными лезвиями. – Вот ее внутренняя суть: твердость характера, острота ума, реакция на плохих людей…

«Да, – подумал Алешка, – вот уж какого сыночка можно пожалеть».

Он давно бы ушел, ему было скучно, но что-то удерживало его на месте. Наверное, рыжий иностранец в конфеткой во рту.

До него тоже дошла очередь.

Когда Славский представил его сотрудником Галереи западного искусства, тот проглотил конфетку и стал говорить с совершенно жутким акцентом, коверкая не только слова, но и их смысл. Если, конечно, он был.

– Который здесь картин, мы его есть покупайт миллион или две миллион евро.

– Лучше три, – поспешно вставил Славский.

– Который три, – засмеялся рыжеватый агент, – это будет очень толсто.

– Жирно, – поправил Алешка.

– О! – Иностранец опять почмокал конфету. – Малшик молодец. С Аленой огурец! – Он подождал, когда все отсмеялись, и продолжил: – Который ваша страна современный живопись плохо любить. Мы у вас все покупайт.

Дальше его никто слушать не стал. Застучали стулья, зашаркали ноги – зал опустел. Остались только «все покупайт», Славский и… Алешка. Он что-то интересное почуял и не ушел, а стал с большим вниманием переходить от картины к картине. Они ему так понравились, что он даже некоторые из них, оглянувшись, осторожно потрогал пальцами. Посмотрел на них (на пальцы) с удивлением и даже понюхал. А за его спиной иностранец и Славский вполголоса что-то обсуждали. Алешка слушал их во все свои многие уши. Но ничего толкового не подслушал – далековато было даже для его натренированных локаторов. Тогда он сгреб цветы из вазы и в виде букета преподнес художнику Славскому в честь его вернисажа. Букет был классный – с него сыпались лепестки и листочки и стекала грязная вода.

Славский так растрогался, что шарахнулся в сторону, оберегая свою спецодежду, а рыжеватый иностранец вдруг сказал на чистом русском языке:

– Слышь, пацан, иди-ка ты отсюда со своим веником.

– Вау! – восхитился Алешка. – Здорово! Вы так быстро вспомнили русский язык!

– А я его и не забывал. Я только по паспорту иностранец, а в глубине души я русский.

Алешке стало совсем интересно:

– А зачем этот цирк? – Он чувствовал себя почему-то очень свободно с этим рыжеватым; этот балбес Алешке почему-то понравился. Видно, и Алешка ему глянулся. И рыжий объяснил:

– В России к иностранцам лучше относятся, чем к своим. Всегда помогут. И дорожку укажут, и денежку на дорожку дадут.

– Точно! – подхватил Алешка. – Здесь вам не тут!

– Вот именно. А я делаю великое дело. Я хочу вот этого Славского внести в амоналы европейской культуры…

…Тут Алешка прервал свой рассказ:

– Дим, а кто такие эти амоналы?

– Вообще-то аммонал – это взрывчатка такая.

– Класс! Он, значит, хочет взорвать эту… европейскую культуру! Через этого Славского! Да я теперь с них глаз не спущу.

Вообще-то Алешка не больно-то страдал за европейскую культуру. Ему просто не нравилось, когда кто-нибудь затевал какую-нибудь гадость. Пусть хоть в Европе, пусть хоть в Париже.

– Лех, – успокоил его я. – Он просто слова перепутал. Он хотел сказать не аммонал, а анналы.

– А это кто?

– Точно я не знаю, вернее, забыл. Кажется, это такие списки, куда заносятся всякие великие достижения в мире. Исторические такие.

Алешка чуть бинокль в окошко не уронил. Вытаращил глаза:

– Эти фиговины треугольные – это великая культура? Умереть, Дим! Да я таких амоналов за пять минут сто штук накарябаю!

– Лучше не надо. Их и без тебя хватает. Что там дальше-то было?

– А… Ерунда всякая.

…Как позже выяснилось, это была далеко не ерунда. Но мы этого еще не знали.

Дальше они стали обсуждать свои дела, а Лешка деловито расставлял по местам стулья, снова «посадил» герань на ее место, не забывая «шевелить ушами».

– У меня все готово, – говорил рыжеватый иностранец, – билеты заказаны, приглашение тебе в Германию оформил, разрешение на вывоз твоих картин за рубеж получил…

– Меня таможня беспокоит. Вдруг все-таки признают мои шедевры культурными ценностями. И запретят вывоз.

– Не надейся!

Славский надулся.

– Ой, какие мы гордые! Не дергайся, у меня все схвачено. У нас везде свои люди. На таможне пойдешь через тот пост, где проверяет багаж мой дружок Воробьев. Понял? Таможня даст добро. Но и таможне надо дать.

– Я понимаю… – Это Славский как-то вяло сказал. – У меня сейчас…

– У тебя всегда «сейчас». Гробы продай.

Тут Алешка вздрогнул и насторожился.

– А я что делаю? – оправдывался Славский. – Да спрос на них небольшой.

Рыжеватый рассмеялся.

Славский опять надулся. Даже отвернулся.

– Слышь, гордый. Наш договор надо скорректировать.

– Сколько ты хочешь?

– Половину.

– Во!

Алешка не утерпел и оглянулся: под носом русского иностранца красовалась фига художника.

– Не хами, живописец. Мне одно только разрешение на вывоз твоего хлама за рубеж больших денег стоило. Оформлены как не представляющие художественной и культурной ценности. По факту!

Славский поморщился от обиды. И спросил:

– А зачем ты про какую-то Алену с огурцом ляпнул?

«Иностранец» рассмеялся.

– А как же! Тонкая деталь. Я слышал ваше русское выражение: «Молодец – как соленый огурец!» – и передал в иностранной форме. «С Аленой огурец». Здорово?

– Ты глуп! – Художник был недоволен. – Зря я с тобой связался.

– Ну и сиди на своих копеечных гробах. А я на твой имидж работаю. Выставки, пресса…

– Ладно, договоримся.

– Ты теперь особо не светись. До отъезда где-нибудь отсидись.

– Уже присмотрел.

«Пора исчезнуть», – подумал Алешка. Он еще раз взглянул на портрет мамы художника, прикинул, что мама-глазунья все-таки много лучше мамы-железяки, и через зал классической живописи пошел к выходу. В зале, как обычно, сидел на своем стульчике перед мольбертом студент Истомин. Копировал очередной шедевр. Мимоходом Алешка глянул на его акварель и опять поразился ее сходству с оригиналом.

– Молодец! – похвалил он Истомина. – Даже я так не смогу.

– Не скромничай, Леша, – устало улыбнулся Истомин и потер правый глаз. До этого он, видимо, тер левый. Теперь они оба были одинаковы – будто под каждым по акварельному фингалу. Поставил кисть в стаканчик. – Все, кончен бал. Перехожу на натуру.

– Давно пора, – одобрил Алешка, хотя и не понял, в чем дело.

Свой рассказ Алешка, опустив бинокль, завершил будничной фразой:

– Тетя Зина наступила на грабли.

Похоже, тетя Зина по жизни ходит по граблям. Недавно она пригласила нас на обед. Как она важно заметила – по-европейски.

На первое она поставила чайные чашки с бульоном из кубиков, а на второе – кофейные чашки с каким-то вязким варевом. Кажется, из грибов.

– Суп «жульен»! – гордо объявила она. – По рецепту великого Дюма.

Великий суп мы вежливо съели, но великого Дюма пожалели.

Десерт у тети Зины был в виде концентратного киселя. Правда, она сама грустно признала, что он «нынче не удался». И объяснила:

– Полнолуние. В этой фазе Луны у меня никогда кисель не удается.

Почему-то нашей маме все кисели и компоты в любой фазе удаются…

После этого европейского обеда мы дома навернули полную сковороду настоящей грибной жаренки без всяких великих «жюльвернов» (так Алешка сказал).

Мои размышления прервал Алешка. Он засунул бинокль в футляр и повесил на гвоздик. И сказал:

– Что-то не получается, Дим.

– Что не получается? Кисель?

– Ты какой-то всегда голодный! – рассердился он. – С этим художником не получается.

– Тебе это надо?

– Я еще не знаю, – честно сказал он. – Но смотри, Дим. Иностранец оказался не иностранец – раз! – Алешка загнул один грязный палец. – Великий художник Славский зачем-то раскрашивает кому-то гробы – два! Какая-то галдарея покупает его картины, а он их только что нарисовал – четыре!..

– А где три? – перебил его я. До трех-то считать умею.

– Три потом будет.

Я не стал настаивать – бесполезно. А про «только что нарисовал» все-таки спросил.

– А это ты видел? – И Алешка сунул мне под нос свои ладошки в разноцветных красках. – До сих пор не отмываются.

– А ты пробовал? – усомнился я. Зная, как он «любит» умываться и мыть руки.

– А то! Дим, ты попробуй подумать…

– Вот еще! Тебе надо – ты и думай.

– Так нельзя, Дим, – горячо зашептал Алешка. – Что-то может случиться, а мы с тобой останемся в стороне?

– Хочешь поучаствовать? Или кому-нибудь помочь?

Алешка не обиделся, он умеет быть снисходительным. Он просто сказал:

– Хочу, Дим! Папе.

Ну вот, опять… Тайны, загадки, путешествия и приключения. Погони и засады. Схватки и задержания… Обычно Алешка начинает все это в гордом одиночестве, а потом втягивает много действующих лиц, начиная от членов семьи Оболенских и вплоть до сотрудников папиного Министерства внутренних дел.

Что-то может случиться… Оно и случилось на следующий день. Правда, случилось такое, что даже Алешка не мог представить. Хорошо еще, что в этот день приехал папа. Он редко приезжает на дачу, потому что заканчивает свой рабочий день очень поздно и с большой неохотой использует служебную машину. Но в этот день он вырвался пораньше, и мы все с удовольствием допивали вечерний чай под стрекот кузнечиков, и тявканье, как сказал Алешка, лягушек, и под зуденье комаров.

– Пап! – вдруг похвалился Алешка. – А я тут на выставке был. Про всякие квадратные треугольники. Такая классная хрень!

Папа так хлопнул ладонью по столу, что в чашках подпрыгнули ложки.

– Алексей! Выбирай выражения. Ты не на улице!

– А на улице можно? – робко спросила мама. – Мне иногда так хочется, особенно в магазине. Там тоже такая хрень на ценниках.

– Тебе можно, – сурово сказал папа. – Ты в другое время росла. А наш младший…

Что наш младший, мы в этот раз не узнали: зазвонил папин мобильник.

– Да, – сказал он. – Полковник Оболенский. Так… Что, где, когда? Хорошо, я сейчас приду.

Папа посмотрел на нас как-то задумчиво и даже немного виновато.

– Я скоро вернусь. Ваш музей ограбили.

– Что я говорил! – радостно завопил Алешка. – Картины сперли!

– А ты откуда знаешь? – спросил папа.

– Оттуда! – убедительно ответил Алешка.

Папа, конечно, нас с собой не взял. Но кое-что мы все-таки узнали. Что-то подслушали (это основной источник информации у Алешки), о чем-то догадались. А что-то и придумали. И не ошиблись.

Папа приехал поздно – мы уже делали вид, что давно спим на своих антресолях в виде чердака.

Мама сварила папе кофе, а он устало пожаловался:

– Хрень какая-то в этом музее.

– Сережа, – вспылила мама, – ты только что Алешку отругал за эту «хрень». А сам…

– Да он давно уже спит.

– Щаз-з! – возразила мама любимым Алешкиным словом, и мы ссыпались с чердака.

Папа глянул на нас:

– Хорошо еще хоть в трусах. – И повернулся к маме: – Это твои дети?

– Фифти-фифти, – сказала мама.

– Моя фифти, – сказал папа, – это дисциплина и порядок.

– А моя, – призналась мама, – это любопытство. Рассказывай.

– Я не могу выступать перед голой аудиторией. – Папа отставил чашку.

– Нам не холодно, – поспешил Алешка.

– Неприлично, – уточнила мама.

– А пузатым дядькам ходить по поселку в разноцветных трусах прилично?

Папа широко развел руки и сгреб нас всех троих в свою охапку.

Глава III. «Что, где, когда?»

У входа в музей папу ждали местные сыщики: следователь, начальник уголовного розыска и помощник прокурора.

– «Что, где, когда?», – улыбнулся папа, здороваясь. – «Что» – это ясно, «где» – тем более, а вот «когда» – очень важно выяснить.

– Не все однозначно, Сергей Александрович, – сказал молодой начальник уголовного розыска. – Кража странная.

– Что так?

– Какая-то… разностильная лексика. – Он часто писал в местную газету статьи о себе и о своих бравых операх и любил выражаться литературно.

– А конкретно?

– Похищены очень ценные полотна. Айвазовский, Левитан, Перов, Крамской… И вместе с ними – дверные ручки, шпингалеты, засовы, печные вьюшки.

– Может, под заказ взяли? Какому-нибудь дачнику в родовой коттедж.

– Тогда бы уж и подсвечники хотя бы прихватили. А как показывают сотрудники музея, все экспонаты на месте. Кроме картин, естественно.

– Сотрудников всех вызвали?

– Да, в Малом зале ждут.

– Ну, пойдемте, поговорим.

Тут на крыльцо вышел эксперт.

– Что у вас? – спросил папа.

– Пальчиков нет. Чужих, я имею в виду. Полотна заменили хорошими копиями. И когда это сделано – бог весть. Кражу-то ведь случайно обнаружили.

– А кто именно?

– Экскурсовод Лапина, – поспешил ответить начальник Злобин. – Вела группу, рассказывала об этюде Левитана «Лесное озеро», посетители стали выражать удивление, перешептываться, пересмеиваться. Она оглянулась: оказалось, что на месте озера колосится рожь.

– А озеро?

– Рядом висит, на месте ржи.

– В спешке перепутали, поменяли местами, – кивнул папа. – Ну, пойдемте.

Директор музея, милая старушка Анна Павловна, бросилась к ним, как к родственникам, сжимая у груди свои ладошки.

– Господа офицеры, я вас умоляю! Помогите! Этот музей мне как дитя родное! Пятьдесят лет я ему отдала. Все эти годы берегла, отбиваясь от всяких чиновников, от бизнесменов – продай ему то, продай это, весь дом продай. А теперь вот – такое несчастье. Я вас умоляю, господа офицеры! Найдите этих негодяев, я сама отрублю им руки. Кстати, у нас в запаснике есть настоящая плаха и палаческий топор.

Крутая бабушка! Все бы были такие.

– Успокойтесь, Анна Павловна, – мягко сказал папа. – Мы их найдем – обещаю. А вы нам поможете, да? Давайте вместе разбираться. Насколько мне известно, кражу обнаружила ваша сотрудница Лапина, так?

– Так! Я обнаружила. – Экскурсовод тетя Липа шагнула вперед и сдернула с носа очки дрожащей рукой. Представилась: – Олимпиада Петровна, год рождения…

– Тысяча девятьсот восьмидесятый, – вежливо перебил ее папа.

– Да… Вы уже знаете?

– Очень просто, – объяснил папа. – Олимпийские игры в Москве. Многих девочек, родившихся в этом году, назвали Олимпиадами. Ваш папа был болельщик?

– Еще какой! Знаете, он… – Ее глаза аж засияли.

– Про вашего папу несколько позже. – Наш папа уже понял, что она успокоилась, и начал ее расспрашивать.

– Все как обычно. Вы знаете, когда я веду по залам группу, я ведь на экспонаты не смотрю – я их наизусть знаю. Я смотрю на людей: как они слушают, как реагируют, все ли им понятно, интересно ли? Вы понимаете?

Папа кивнул.

– И тут вдруг такая ошибка! Я сначала даже не испугалась. Я подумала, что тетя Клава, это наша уборщица, когда смахивала с картин пыль, просто по невниманию их перевесила. Закончила экскурсию, позвала Клаву, спросила. Вот тут я испугалась. Стала с вниманием рассматривать полотна и… упала в обморок.

Папа тут же начал ее расспрашивать про ее папу: за какую команду он болел и каким видом спорта сам занимался? Тетя Липа снова успокоилась и в обморок не упала.

– Припомните, кто-нибудь из посетителей проявлял к этим картинам особый интерес?

– Определенно – нет. Живопись никого сейчас не интересует. Настоящее искусство… оно многим просто недоступно. Но я думаю, что еще не все потеряно. Мы ведь тоже стараемся…

– Я знаю, – сказал папа. – Где ваша тетя Клава?

– Тута я. – Тетя Клава, толстая и краснощекая, вопросов ждать не стала, сама все рассказала. – Никаких картинок я не перевешивала. Я их не трогаю уже год или два. Пыль смахнуть – это надо на стремянку влазить, а у меня радикулит. Залезешь так-то и на помощь зови. Стало быть, как они висели, так и висят.

В том-то и дело, что уже не так и не те висят…

Папа опять обратился к директору:

– Как охраняется музей?

– Сигнализации у нас нет – это для нас очень дорого. Днем мы охраняемся своими силами, а в ночное время у нас дежурят два профессионала – дядя Кузя и дядя Грей. – Она слабо улыбнулась.

Вот это все папе не понравилось: судя по всему, кража произошла в ночное время. При дяде Кузе и дяде Грее.

В это время распахнулась дверь и вошел местный участковый Стяпанов (именно Стяпанов). На одной руке у него висел Вася, на другой висела Бася, а на плече висела большая и тяжелая спортивная сумка.

– Доставил! – тяжко выдохнул Стяпанов, усадил на диванчик Басю, подпер ее Васей и с усилием поставил на стол брякнувшую железом сумку: – Вещдоки, господа офицеры. Тепленькими взял.

Он вжикнул молнию на сумке и попросил протокол:

– Сопоставим. – Стал читать по пунктам и выкладывать на стол поочередно содержимое сумки. – Так, шпингалеты медные фигурные шесть штук – есть. Засовы односторонние с шишечками восемь штук – есть. Шпингалеты бронзового литья двенадцать – на месте. Ручки дверные – львиная голова с кольцами – нет! Уже успели. – Он повернулся к задержанным. – Эй, коммерсанты, хорош спать! В камере отоспитесь.

Бася и Вася, притулившись друг к другу, сладко посапывали. Стяпанов дернул Васю за воротник:

– Василий! На выход, вопросы к тебе.

Вася разлепил глаза, сладко зевнул. Он говорить мог. Бася не могла. Она упорно молчала и настойчиво заваливалась на бок. И если бы не надежное Васино плечо, давно бы уже отправилась досыпать на полу.

– Василий! Где львиные морды? Кому продали?

– Дачнику. Лесная, двенадцать. Постоянный клиент.

– Быстро ты их вычислил, – похвалил папа участкового.

– Не проблема, товарищ полковник. У нас много старых домов, их сносят, а вот эти красавцы снимают всю фурнитуру и сплавляют дачникам. А те охотно берут. Ставят в своих коттеджах и врут гостям: это мы, мол, чудом сохранили из наших дворянских гнезд. Теперь ведь, товарищ полковник, все из дворянских гнезд вылупились.

Стяпанов вновь потеребил задремавшего Васю:

– Где картины, Василий? Кому живопись продал?

Вася вдруг гордо вскинул голову, как принц, которого попросили помыть за собой посуду.

– Мы не живописцы! Мы художники по металлу!

– Воруют цветной металл и черный, – объяснил участковый.

– Внятно изложил, – кивнул Вася хмельной головой. – По существу.

– Не брали они картин, товарищ полковник. Не их профиль.

– Хорошо, Стяпанов. Доставьте их в отделение, а утром допросите.

– На предмет?

– Когда и как они проникли в музей?

– «Как» еще попробую, а «когда» – не уверен. Они, товарищ полковник, не то что в днях путаются, вы их спросите: какой год на дворе?

– И что? – папа улыбнулся.

– Упадут от изумления и не встанут.

Васю с Басей увели, а папа нахмурился:

– Ну, Кузнецов, иди сюда. И Грея тащи.

Дядя Кузя подошел, понурив голову. Грей – поджав хвост.

– С этого, – папа указал на Грея, – спрос небольшой. Где он спит?

– В Малом зале, там диван хороший.

– А ты где спишь?

– А я не сплю вовсе. Сижу в будочке, у входа, где касса. Читаю, чай пью.

– Грей сможет след взять?

– А как его брать? Они ничего не оставили, народу тут перебывало с того дня…

– С какого дня? – Папа насторожился.

– А с того самого, с третьего, если назад считать. Смекаю, что в эту ночь и совершилась кража.

– Почему так думаешь?

– Ну, как сказать… Дежурства у нас спокойные. Раза три за ночь мы все залы обходим, проверяем. А вот в ту ночь немного случилось. Только я себе чаек заварил, только Грей задремал, как в парадную дверь барабанят. Подхожу. Топчется на крыльце нетрезвый гражданин. Вам чего, говорю. Отворяй, говорит, хочу искусство посмотреть, искусство, мол, для народа. Культурно объясняю: музей закрыт, приходите утром. Нет, не слушает, колотит в дверь.

– Почему наряд не вызвал?

– Да неловко, Сергей Алексаныч, простой хулиганец, а я, старый боец, буду ребят тревожить. Дело другое – по инструкции дверь я не могу открыть, чтобы ему немножко навалять, а он бушует. Тут Грей подошел, рявкнул. А этот еще пуще: я, говорит, гражданин России, а ты меня собаками травить? Объясняю: прекратите свои противоправные действия, иначе я приму ответные меры. Он еще побуянил и уехал.

– На чем?

– Темно было, Сергей Алексаныч, не разглядел. По всему выходит, отвлекали меня. Моя ошибка, признаю. Только никак в ум не возьму: откуда они в здание проникли? Ведь все на запорах.

– Как он выглядел?

– Плотный такой, высокий, короткая стрижка. Одежда спортивная. Лицо круглое. Плечистый.

– Особые приметы?

– Тупой и глупый.

– Это не приметы, – вздохнул папа. – Ладно, заступай на пост.

– Отстранять меня надо, Сергей Алексаныч. Не справился.

– Не говори глупости.

Потом папа с начальником уголовного розыска майором Злобиным закрылись в кабинете директора.

– Вот, товарищ полковник, список подозреваемых. – И начальник положил на стол листок с фамилиями.

Папа прочел и удивленно посмотрел на него. Потом сказал:

– Быстро вы разобрались.

И непонятно было: похвалил или осудил.

– А что? Все ясно. Напрасно вы с ними так мягко разговаривали. У директрисы внучка поступила в университет. На платное отделение. Очень большие требуются деньги. Мотив? – И сам себе ответил: – Мотив. Лапина, экскурсовод. Я уже навел справки: взяла в банке ссуду на покупку жилья. Своего у нее нет, а зарплаты у всех сотрудников музея крохотные. Мотив? Мотив. Кузнецов, охранник. Ему предстоит еще одна операция. Платная. Мотив? Мотив. Согласны? Уборщица Тряпкина, в прошлом судимая…

– Добавь еще Злобина.

– Это которого?

– Начальника уголовного розыска.

– Ну, вы и шутите, товарищ полковник. – Злобин всерьез обиделся.

– Почему же? Я уже навел справки: вы намереваетесь поменять личную машину на внедорожник. Более того, в свое время отказали музею в установке сигнализации по льготному тарифу. Что скажете? И кстати, дополните свой список и моей фамилией. Я вот никак дом на участке построить не могу – все время денег не хватает.

– Товарищ полковник, работа у нас такая. Подозревать, проверять, разоблачать.

– Да, конечно… Только делать это надо с умом и сердцем. Вы что же, не знаете, как эти люди преданы своему делу? Они же влюблены в свой музей. А вам известно, что, когда им не хватило средств, выделенных на ремонт здания, они внесли свои деньги? Из своих нищих зарплат. И подозревать их в краже у самих себя как-то нелогично и нетактично.

– Ну, не знаю… Вы как-то неожиданно повернули…

– А что касается Кузнецова, я за него ручаюсь. Мы одно время служили вместе. Уволен по ранению. И он, и его пес пострадали при задержании опасных преступников. Вы, конечно, согласитесь, что такой человек сам на преступление никогда не пойдет.

– Так что же? Не проверять их?

Папа помолчал.

– Да нет, проверить, конечно, придется. Но очень бережно и тактично. Это понятно?

Злобин кивнул.

– И постарайтесь через сотрудников расширить круг лиц, которые так или иначе причастны к работе музея.

– Таких много.

– Вот видите. Музей ведет большую культурную работу. У них все время – выставки, лекции, встречи с интересными людьми, фестивали, Дни поэзии и прочее. О чем это говорит? О том, что этот музей – главное в жизни его сотрудников. И подозревать их – пустое и обидное дело. Ищите, Злобин, вокруг. Я по своим каналам постараюсь определить заказчика кражи. Скажу вам для ориентации: мы получили от таможенников оперативную информацию. За рубежом готовится некая операция по хищению в России предметов искусства и переправке их в частные коллекции. Руководит этой операцией пока неизвестный нам бизнесмен, получивший гражданство в Германии.

– Я понял, товарищ полковник. Вы – там, мы – здесь.

– Правильно поняли. У ниточки два конца. А сойдемся мы с вами у узелка. Действуйте. И вот еще что. Постарайтесь, чтобы информация о краже картин как можно дольше не предавалась огласке.

Мы с интересом слушали папу, а Алешка еще и со вниманием. Он умеет внимательно слушать. И делать из услышанного свои выводы. Как говорит мама: дикие, но симпатичные.

Вот и сейчас он хмыкнул пренебрежительно и сказал:

– Пап, твой майор Злобин самого главного подозреваемого не назвал.

– Да, – согласился папа, – он почему-то не догадался. Но я ему подсказал.

– Арестовали?

– Не успели. Студент Истомин еще до того, как была обнаружена кража, скрылся.

Тут и до меня дошло. Ведь это Истомин скопировал все украденные картины. Значит, он своими копиями заменил подлинники! Что-то не очень в это верится.

И папа сказал:

– Я не думаю, что Истомин так или иначе причастен к краже. Но поработать с ним надо. Через него можно установить настоящих воров.

– Ты думаешь, их много? – спросил Алешка.

– Конечно. Дело сложное, одному человеку с ним не справиться.

– Целая банда. – Он вздохнул. – Надо тебе помочь.

– Только попробуй, – сказал папа.

А мама одной рукой приняла от него допитый стакан, а другой показала Алешке убедительную фигу.

– Ты у своих детей многому научилась, – усмехнулся папа.

– У твоих. У своих я учусь только хорошему.

– Например?

– Я подумаю. До утра.

А когда мы забрались на свой любимый чердак, Алешка вполголоса передразнил папу: «Я не думаю на Истомина». А я – думаю!»

Если Алешке что-то взбредет в голову, то это надолго. Пока он во всем не разберется. Сейчас вот запал на эти музейные дела. А чтобы в них разобраться (даже я это понял), нужно очень многое знать. Информацию он обычно «снимает» тремя проверенными и надежными способами. Первый – подслушивание, второй – подглядывание, третий – расспросы. Этим третьим способом он папу замучил. Тем более что папа решил задержаться на даче на день-два.

– Пап, а как вообще краденые картины увозят за границу? Таможня дает добро?

Папе вопрос не понравился. Не думаю, что он решил, будто Алешка хочет заняться этим бизнесом. Тут много других причин для нахмуренности. Папа, правда, мог оставить вопрос без ответа или как-нибудь легонько соврать, но он никогда так не делает. Он всегда нам говорит правду. Даже если она ему очень неприятна.

– Дело в том, Лех, – невесело начал папа, – что нам не хватает честных людей. И бескорыстных.

– И в полиции тоже?

– К сожалению. И вот когда от нечестных людей зависит соблюдение закона, тогда и открывается путь к преступлению. Внятно изложил?

– Не очень, – признался Алешка. – Вот я украл картину и захотел ее продать в Париже или Европе. Что мне делать?

– Ну, для начала попробуй дать взятку нужным людям в Министерстве культуры. И они выдадут тебе документ: «Данные произведения не представляют собой культурной ценности». Или найди выход на нечестного таможенника, и он тебя пропустит с этой картиной хоть в Париж, хоть во Францию.

У Алешки мелькнула какая-то мысль – по глазам было видно, но он ее упустил.

– А если у меня денег нет, но очень хочется?

– Тогда найти нечестного художника, и он «запишет» твою картину.

– Куда запишет? – спросила мама.

– «Записать» – это значит поверх истинного шедевра сделать какую-нибудь нестоящую мазню. Которую на границе пропустят без всяких вопросов – нашей стране такие «шедевры» не нужны.

– Здорово! – как-то странно обрадовался Алешка. – Я щас приду. – Он выскочил из-за стола и исчез за дверью.

– Картину «записывать» побежал, – улыбнулся папа.

– Или в туалет, – сказала мама.

Вернулся он довольно скоро.

– Куда бегал? – спросил папа.

– Ворона каркнула.

– Тебе-то что?

– Наша ворона. Странно каркнула. Будто нашей мышкой подавилась.

– И кого ты спасал?

– Обеих. – И опять пристал к папе: – Ну вот, пап, я привез картину за границу. А она вся замазанная… Записанная всякой ерундой. Кому она такая нужна?

– Хороший специалист ее «расчистит» – аккуратно снимет верхний слой, и картина снова предстанет в своим истинном виде.

– Ничего себе! Это ж какая банда должна быть! Один картину украдет, другой ее «запишет», третий переправит за границу. Потом ее надо «расчистить» и еще надо ее продать!

– Да, Леш, этими черными делами занимаются не одиночки, а преступные группы. Причем международные. Вот мы с ними и боремся.

– И мы – тоже, – вполголоса сказал Алешка.

– Как интересно, – сказала мама. – Но очень поздно. Ребята хотят спать.

– Кто тебе сказал? – удивился Алешка. И зевнул до самого пупка.

– У вас завтра трудовой день.

– Будем подметать пол? Дима умеет, – поспешил Алешка.

– На нашей даче кончились грибы. Сходили бы в лес. А я бы сделала картофельные оладьи с грибной подливкой.

– Я согласен! – поспешил папа. – Я очень люблю картофельные оладьи с грибной подливкой.

– Да уж, – сказала мама, – это тебе не «жульен» в треснувшей кофейной чашке.

– Да уж, – сказал Алешка, – и не кисель в кипящей холодной воде.

– Это как? – удивился папа. – Кипящая холодная вода? Где ты ее видел?

– В магазине. Там в пакетиках продают кисель, который тетя Зина нас заставляла пить. На нем так и написано, прямо по-русски: «Растворить в небольшом количестве кипящей холодной воды».

– Может, кипяченой? – уточнила мама.

Может. Алешка очень рано научился читать. Но читает очень торопливо и из-за этого часто перевирает слова. Он и грибы так же собирает. Мы всегда ходим на свои заветные места и никогда не возвращаемся пустыми. Особенно Алешка – с его зоркими глазками. Полчаса – и корзинка полна. «Дим, тебе помочь?» Я, конечно, не отказываюсь, мне на грибы не очень везет. «Ты задумчивый, Дим, – говорит Алешка. – Ты не думай, ты собирай».

Вообще-то если по правде, то я рыбалку больше люблю. Сидишь себе на бережке, можно о чем-нибудь приятном думать, а в лесу только и думаешь, как бы не заблудиться, за корягу не зацепиться, на сучок не напороться…

– Пап, – сказал я, – а карасики жареные не хуже оладьев.

– Караси в пруду тоже кончились, – зачем-то возразил Алешка. – Одни бычки остались.

– Вот и хорошо! – обрадовалась мама. – Мы их завялим – вобла будет.

– Они еще мелкие, – почему-то упрямился Алешка. – А грибы крупные. И вставать рано не надо. – И он опять зевнул с таким азартом, что мама тоже не удержалась.

Вопрос решился. Как всегда, в Алешкину пользу.

– Тебе это надо? – спросил я Алешку, когда мы забрались на свои антресоли в виде чердака.

– Еще как! – И зевнул уже по-настоящему. – Во, Дим, луна засветилась, можно свечку не включать.

На чердаке и вправду было светло. Только свет был какой-то странный – не холодный, лунный, а багровый, прерывистый.

Алешка прилип к окну, доложил:

– Дим, на огороде деда Строганова здоровенный костер горит. Хрень какая-то.

Я согласился. Дед, конечно, с тараканами в голове, но не до такой же степени, чтобы посреди ночи печь на огороде картошку или жарить шашлык.

– Греется дед, – предположил Алешка. – Пошли посмотрим. Или тоже погреемся.

Что-то в Алешкином голосе было такое, что я послушался.

Отработанно, беззвучно мы спустились по штормтрапу в густые заросли малины, где уже успели протоптать надежную тропку. Пробрались на зады дедовой усадьбы. Ночь была очень росная, и мы промокли так, что впору было в самом деле погреться у костра.

Очень близко к нему подходить не стали – мало ли что – и заняли позицию для наблюдения за растрепанным прошлогодним стожком. Здесь было сухо, пахло прелым сеном и шуршали по своим делам мышки.

Костер был обильный, ярко светился в ночи. Возле него суетился дед, подбрасывая в огонь какие-то палки. В свете то красного, то багрового пламени маленький росточком дед казался сказочным гномом, который варит на костре свою волшебную похлебку. Дед то появлялся в свете пламени, то скрывался в темноте, откуда появлялся с охапкой дровишек.

Наверное, подумал я, отходы своей пилорамы сжигает. Но почему ночью?

А тут возникла из темноты еще одна загадка. Послышались грузные шаги, ворчание, и появилась массивная фигура со стороны дедова сарая. Фигура принесла охапку таких же палок или реек и сбросила ее у костра.

– Все? – спросил дед.

Фигура что-то сердито пробурчала и растворилась во мраке.

Прямо какие-то страшные сказки.

Дед поворошил костер, отчего тот взметнулся к небу снопом веселых искр, постоял еще немного и пошел домой.

Мы тоже немного подождали на всякий случай и осторожно подошли к затухающему костру.

Алешка выхватил из углей недогоревшую головешку. Без всякой экспертизы было ясно, что это обломок рамы. Явно от картины, покрытый золотой или бронзовой краской.

– Это что-то значит, – прошептал Алешка.

– Это значит, что дед побросал в огонь бракованные заготовки. Вот и все.

Мы знали, что Строганов нередко подрабатывал в музее как хороший столяр. Мастерил стеллажи и полки, вязал рамы для картин и даже иногда реставрировал не очень сложную мебель. Вот и все.

– Вот и не все, – сказал Алешка. – Эти обгорелки не новые, понял?

Ничего я не понял. Я продрог от холодной росы и хотел спать.

Мы вернулись к себе и, чтобы поскорее согреться, раскрыли свою новогоднюю коробку с конфетами.

– Конфеты кончаются, – заметил Алешка, снова запуская пятерню в коробку. – А загадки начинаются…

Глава IV. «Попался?»

Утром мы все-таки пошли за грибами. Алешка так настаивал, что и дураку было ясно – неспроста! Так и оказалось…

Обошли сухое болото и углубились в веселую березовую рощу. Алешка, как ни странно, смотрел больше по сторонам, чем под ноги. И без конца трещал:

– Дим, мы с тобой запросто этих жуликов поймаем. Раньше, чем майор Злобин.

– Не лезь ты в это дело. Пусть сами разбираются.

– Кто, Дим? – Алешка даже остановился.

– Кто-кто? Работники музея, местные сыщики.

– Они разберутся! – презрительно фыркнул. – В музее там все беспомощные. И в обморок падают. У них там сплошные рудиколеты!

– Радикулиты, – поправил я.

– Это еще хуже, Дим. А эти сыщики сразу папу позвали. – Он опять осмотрелся по сторонам. – А сами растерялись. А я тебе сейчас одного жулика покажу. Он, по правде говоря, не очень-то жулик. Он, Дим, соучастник. Но главный. Без него ничего бы не получилось.

Тут уж я не выдержал:

– Хватит всякую чушь болтать!

– Спокойствие, Малыш, только спокойствие. Помнишь мою считалочку: «Раз, два, четыре»? Ты еще спросил: а где «три»?

– А где «три»? – послушно повторил я.

– Вот там, на поляночке. Только не спугни. Шагай шепотом.

Мы сделали «шепотом» еще несколько шагов и вышли на край полянки, залитой ярким солнцем. Над ней стоял запах всяких цветов, а на ее краю… сидел за мольбертом бедный студент Истомин. Вернулся Карлсон! Как ни в чем не бывало.

– Ну и что? – спросил я Алешку. – Давай-ка лучше грибы собирать.

Но Алешка вцепился в свою дурацкую идею, как клещ в собачью шкуру. И яростно зашептал:

– Как украли картины? Их сняли, а вместо них повесили другие, точно такие же. А кто срисовывал копии? А кто в драных кроссовках? Копии теперь висят на месте украденных картин. А кроссовки…

– А кроссовки где висят? – перебил я.

– Ты ничего не понимаешь. Слушай дальше. Он больше в музее не рисует. Он сам мне сказал: «Все, Лёх, буду теперь писать природу. В березовой роще». А кроссовки у него теперь фирменные. И джинсы клевые. Врубился?

Я так врубился – будто лбом в дерево. Аж листья полетели. Выходит, все-таки этот бедный симпатичный студент делал копии ценных картин, чтобы ими заменили подлинники. И получил за это деньги. На кроссовки и джинсы.

– А кому он эти копии делал?

– Пусть он сам скажет. Не отвертится. Держи! – И Лешка сунул мне в руку палку вроде дубинки.

– Это еще зачем?

– Затем! Я его буду допрашивать, а когда он на меня набросится, ты его по башке!

– Вот еще! Пусть его местные сыщики допрашивают.

– Забоялся? – Алешка взглянул на меня с презрением. – Старший брат называется.

Мне оставалось только вздохнуть и согласиться. Хотя я еще ни разу никого дубинкой по башке не радовал…

Когда мы подошли к Истомину, он даже не посмотрел на нас. Уставился неподвижно вдаль и только потирал грязным пальцем под левым глазом.

– Привет, – сказал Алешка. – А у вас пейзажи еще лучше получаются. Вы их тоже жуликам продадите?

– Что? – очнулся Истомин. – Привет, Леха. Как добыча? – Он кивнул на корзинку.

– Мне все известно! – ляпнул Алешка.

– Завидую, – усмехнулся Истомин. – А что ты такой надутый?

– Кому вы продали свои картины? Которые в музее срисовывали.

– Никому, – на лице Истомина было только безмерное удивление. Он даже не рассердился.

– Не отпирайтесь! – Алешка отступил на шаг, чтобы мне было удобнее развернуться с дубинкой.

– Ничего не понимаю!

И знаете, я ему поверил. И, опередив Алешку, сказал о краже в музее.

– Да вы что? – Он даже вскочил со своего стульчика, опрокинув мольберт.

– Откуда у вас взялись новые кроссовки? – Алешка изо всех сил вытягивал свою утопающую версию.

Истомин был так ошарашен новостью, что даже не щелкнул Алешку по лбу. Он просто сказал:

– Мне мама прислала деньги.

– Это еще надо проверить, – пробормотал Алешка. – А почему вы удрали?

– Никуда я не удирал, я в училище ездил. Можешь еще и это проверить, – усмехнулся Истомин. И наконец-то пришел в себя. – А какого черта вы меня допрашиваете? Кто вы такие вообще?

– Дети Шерлока Холмса! – гордо заявил Алешка.

– Это серьезно, – усмехнулся Истомин и стал собирать свое имущество. – Вот с самим Шерлоком Холмсом я побеседую с удовольствием. Он проживает все там же, на Бейкер-стрит?

– Вон там. – Алешка махнул в сторону наших участков. – Его зовут полковник Оболенский. Прием круглосуточно.

И мы откланялись. По-английски, не прощаясь.

– Постойте! – крикнул нам вслед Истомин. – Копии картин я никому не продавал. Вы их можете увидеть у моего учителя. Его зовут профессор Вознесенский. – Этой фразой он здорово передразнил Алешку. И добавил: – Прием круглосуточно.

Алешка гордо промолчал. И ничуть не смутился. А когда мы углубились в рощу, начал задумчиво собирать грибы.

По дороге домой нам встретилась приветливая тетя Зина, заглянула в наши корзинки:

– Неслабо! И где же вы столько набрали?

– Там! – одновременно ответили мы. Но показали в разные стороны. Да какой грибник расскажет про свои заветные места? Тем более тете Зине. Уж если она пройдет по лесу, мало не покажется. Не зря как-то папа, когда мы не слышали (он так думал), назвал ее бульдозером.

– Передайте папе, – сказала она, – мое приглашение на фруктовый ужин.

– Как в лучших домах? – уточнил Алешка.

– В самых лучших!

– Молодцы! – похвалила нас мама и принялась перебирать грибы. – Славная будет у нас жаренка. Так, а это что такое? – Она немного удивилась и стала раскладывать грибы на две кучки. И почему-то начала вздыхать. И поглядывать на Алешку. А потом позвала папу. Он в это время косил под березами траву.

– Вот, отец, полюбуйся. – Она кивнула на одну кучку грибов, а потом на Алешку. – Неужели он так сильно нас не любит?

Папа посмотрел, хмыкнул:

– Бледная поганка. Укус смертелен. Что скажешь? – Это он Алешку спросил. С отцовской строгостью.

– Что? – задумчиво спросил Алешка. – Их, что ли, совсем нельзя есть?

– Ну почему же? – улыбнулся папа. – Можно. Но только один раз.

– Это он от волнения, – заступился я. – К тебе сегодня подозреваемый придет. Ты его допроси как следует.

Лучше бы я промолчал.

– Так! – Папа встал и скомандовал: – Оба сейчас же – на ваш чердак! И чтобы я вас до вечера не видел и не слышал! Все понятно?

– Внятно изложил, – проворчал Алешка. – Прямо – таблица умножения. Семью семь – сорок семь. Тебе помогают, а ты…

– Мать, где мой широкий ремень? Он, похоже, соскучился без дела.

– Между прочим, – сказала мама, – во всем поселке все говорят, какие у нас славные дети.

– Это они так говорят, потому что эти славные дети не вертятся у них под ногами и не подкладывают в тарелку родителям ядовитые грибы. Марш на чердак!

Из-за этого чердака мы прослушали весь папин разговор с художником Истоминым. Ухватили только самый конец.

– Я только что был в музее, Сергей Александрович… – Это Истомин говорил. – Копии вместо подлинников – бесспорно мои. Но как они там оказались?..

– Припомните, может, кто-нибудь просил вас сделать копии? Или подсказал?

– Тут нечего припоминать. Это мои курсовые работы. Сделать копии рекомендовал мне мой педагог, профессор Вознесенский.

– Вот так, да? – Папа помолчал. – Но вот когда вы работали над ними, кто-нибудь этим интересовался?

Тут послышался смешок Истомина:

– Сергей Александрович, люди любопытны и не всегда деликатны. Почти каждый, кто посещал музей, заглядывал через мое плечо: а что он там такое малюет?

– Да, вы правы. Что ж, продолжайте работать, у вас хорошо получается.

– Спасибо.

– А майора Злобина я предупрежу, чтобы на вас особо не наседал. Скажу, что допросил вас сам.

– Это был допрос? – удивился Истомин.

– Да. А на моих ребят не обижайтесь. И пусть они сходят к профессору, вреда большого не будет.

– Только знаете, Сергей Александрович, – сказал Истомин, – он немного странный.

– Все мы немного странные, – усмехнулся папа.

Алешка ткнул меня локтем:

– Все равно пойдем, Дим, проверить надо. Родители тоже могут ошибаться. Даже полковники.

Истомин ушел, а мама сказала:

– Зиночка нас поужинать фруктами пригласила.

– Не слишком ли для одного дня? Ядовитые грибы, Зиночкины фрукты…

– Ты к ней несправедлив, – обиделась мама.

И оказалась права в недалеком будущем. Тетя Зина… Впрочем, не буду забегать вперед.

Профессор Вознесенский жил в довольно миленьком доме – в два этажа и с садиком, полным всяких цветов и фруктов. И хотя Истомин предупредил, что его учитель имеет некоторые странности, мы немного растерялись, когда дверь нам открыл маленький старичок в пижаме, под которой рябила полосатая тельняшка, а на голове у него красовалась морская бескозырка, на черной ленточке которой золотились буквы «Профессор».

– Здрасьте, – сказал Алешка и сразу же спросил: – Это название корабля, на котором вы плавали?

– К сожалению, юноша, я не плавал на кораблях. Не сбылась моя мечта. И я стал художником.

– А чем плохо? – удивился Алешка. – Я тоже один раз хотел стать художником.

– Да почему же только раз? – улыбнулся профессор.

– А во второй раз, – объяснил я, – он захотел стать сыщиком.

– Как наш папа!

– Что ж, почетная профессия. Очень нужная. Да, собственно, что ж мы стоим на пороге? Проходите, юноши. Вы, верно, по делу?

Мы прошли. По делу. И удивились, что в комнате совсем не было картин. Никаких. Даже истоминских. Комната была как бы морская. На одной стене висел настоящий корабельный штурвал, на другой – фотографии наших знаменитых парусников – «Товарищ», «Крузенштерн», «Седов». Они под всеми парусами бороздили океанские просторы. Еще были полки с книгами и хорошенькая модель бригантины на подоконнике.

– Уютно у вас, – вежливо сделал комплимент Алешка. – Морским ветром попахивает.

Попахивало, похоже, борщом. Из кухни.

– Прошу вас. – профессор указал на кресла. – Чаю не угодно ли? Виталик заваривает отменный чай. Из трех сортов. Виталик! – позвал он.

Вошел Виталик. Довольно громоздкий. Почти под потолок. И в ширину достойный. На нас он взглянул хмуро. А мне вдруг показалось что-то знакомое в его фигуре.

– Виталик, сделай нам чайку. С чем-нибудь.

– С сахаром будет, – буркнул Виталик. И, выходя, еще буркнул: – Им хватит.

– Это ваш сын? – продолжал подлизываться Алешка. – Очень на вас похож.

Профессор смешливо хрюкнул:

– Надеюсь, все-таки похож не очень. Это мой охранник.

Я бы от такого охранника даже днем шарахался.

– Видите ли, юноши, я много лет преподавал в художественном училище. И мои студенты сдавали мне свои курсовые работы. Я их бережно храню. Их у меня скопилось великое множество. И дело, видите ли, в том, что некоторые мои ученики добились значительных успехов. Они выставляются даже в Париже. Их картины коллекционируют не только музеи, но и частные лица. Так что их ранние работы представляют собой значительный коммерческий интерес. – Он приостановился и спросил: – Я не слишком сложно изъясняюсь?

– Вполне доступно, – опять с изысканной вежливостью отозвался Алешка. Это вам не дубинкой по башке. – Внятно излагаете. И очень интересно. Продолжайте, пожалуйста.

– Благодарю вас. И вот некоторые умные люди посоветовали мне позаботиться о сохранности этих работ. И рекомендовали Виталика. Он теперь постоянно живет со мной, и, признаться, я очень им доволен. Немногословен, мастер на все руки. Прекрасно готовит съедобную пищу. Ну, вы сейчас сами убедитесь. А вот и чай!

Вошел мрачный и немногословный Виталик с подносом, поставил на столик чашки и сахарницу, сердито посмотрел на нас и вышел.

– Пусть вас не смущают его манеры. Он никому не доверяет в силу своей профессии. Он даже поставил условием, чтобы возможно меньшее число людей знало о его присутствии в моем доме. Что же вы? Отведайте чаю! Скажу вам по секрету: Виталик отчаянно глуп. Но это меня устраивает.

– Правда? – удивился Алешка.

И мы, конечно, тогда еще не знали, что эти сведения помогут Алешке выбраться из очень сложной ситуации. Иногда от глупого человека может быть большая польза маленькому человеку.

– Пейте, пейте чай. Он изумителен.

Изумительный чай отличался особым вкусом – сухой травы, соломы и еще какой-то гадости.

Но мы его пили и причмокивали от удовольствия. Ну и что? Папа нам рассказывал, как он однажды тоже пил в компании бандитов какую-то гадость. И причмокивал. Чтобы его не разгадали.

– Так что вас привело ко мне?

– Вы знаете, тут в музее была выставка художника Славского…

– Ни слова больше! – Профессор с таким треском поставил чашку на блюдце, что оно едва выдержало. – Какой художник! Это бездарь. Я не знал, как от него избавиться. Это чудовище не могло даже спичечный коробок изобразить в изометрической проекции. Но – амбиции! Он на втором курсе стал увлекаться абстрактной живописью. Вы же понимаете, что это шарлатанство. Нельзя изобразить человеческие чувства с помощью геометрических фигур. Я достаточно ясно объяснил?

– Еще бы! – сказал Алешка. – Вы все-таки профессор. Да еще и морской.

– Славский… Славский… Никакой он не Славский. В моей группе у него была какая-то неприятная фамилия… Грабов? Нет, не так. Грибовский? Нет, совсем не то… А! Вспомнил: Гробов!

Тут Алешка заерзал на попе.

– А сейчас он Славский! В шляпе ходит.

– И друзья у него! – подначил Алешка. – Какой-то рыжий с конфеткой во рту. Еще этот… Дим, как его? А! Студент Истомин.

– Ну, ну, ну! – Профессор сорвал с головы бескозырку и начал ею махать, как от комаров. – Ну, ну! Истомин – талантливый юноша. У него глаз охотника, рука мушкетера. Я дал ему на лето задание – сделать копии классических авторов. Чтобы он проникся. Не через кисть, а через сердце. Я понятно объясняю?

– Он проникся? – спросил Алешка с интересом. – Через сердце?

Он ведь у нас и сам художник. Алешка один раз (Восьмого марта) нарисовал такой классный натюрморт: пылесос, газовая плита, стиральная машина, две хозяйственные сумки и жиденький букет желтеньких мимоз.

Папа посмотрел и сразу сказал:

– Вылитая мама! – И пошел в магазин за продуктами и жиденькой мимозой. Продуктов и желтенькой мимозы он не принес, а принес большой букет красивеньких маленьких розочек. Мама сложила на груди руки и сказала:

– Сережа! Как я рада, что вышла за тебя замуж.

Это мама сказала с грустью. И мы с Алешкой знаем почему. Мы однажды подслушали. Лучше бы этого не было.

У папы погиб один молодой сотрудник. Вечером папа и мама сидели на кухне. Папа пил водку (это у него очень редко бывает), а мама положила ладонь на его руку.

– Ты понимаешь, мать, – говорил он каким-то глухим незнакомым голосом, – нас называют ментами, полицаями, а я завтра должен пойти к его маме и сказать ей, что ее сын… – Тут он как-то странно закашлялся и ушел в свой кабинет – мы едва успели отскочить.

А когда он вернулся на кухню – весь из себя строгий и собранный, – мы услышали, как сказала наша мама:

– Сережа, у вас такая работа. А мы вас будем беречь.

– Спасибо, мать, – глухо сказал папа.

Я в это время посмотрел на Алешку. Он стоял, вытянувшись в струнку, и его хохолок на макушке замер, как мушка на стволе.

– Я их ненавижу, – сказал он. – Папу люблю, а маму жалко.

И тут я в первый раз подумал о том, что наша мама, открывая вечером дверь, наверное, вздрагивает всем сердцем: вдруг это не папа, а его товарищи…

Но я немного отвлекся.

– Он проникся? – спросил Алешка профессора в тельняшке.

– Еще как! Пойдемте, я вам покажу. Виталик! – Это он куда-то за дверь прокричал, а нам объяснил: – Все мои сокровища хранятся под домом. Под тремя замками. Виталик, проведи нас!

Мы спустились в подвал, довольно приличный. Виталик включил свет, а профессор объяснил:

– Здесь у меня и влажность и температура поддерживаются в нужном режиме. И вот смотрите – какая прелесть!

Смотреть особо было нечего. Не выставка. Ничегошеньки здесь не было. Стоят всякие рамы, обернутые тряпками, да тянется во все стороны липкая паутина, сверкает в ее ниточках тусклый свет. Ну и еще на этих закутанных рамках болтаются бирочки с каракулями.

– Виталик! – орал как на палубе броненосца профессор. – Где у нас Истомин? – Профессор сдвинул бескозырку на свой морщинистый лоб, будто собирался идти на абордаж. – Вон в том, в седьмом ряду. Покажи нашим юным друзьям.

Но показывать юным друзьям было нечего. В седьмом ряду была прекрасная пустота. Только запоздавшая мышка пискнула и вильнула хвостиком. А мы и не удивились.

– А где? – обалдел морской профессор.

– А что? – разинул золотистую зубастую пасть до сих пор молчавший Виталик.

– Где этюды Истомина?

– Мне откуда знать? Стояли себе. Вровень со всеми. Вот туточки.

Вот туточки Алешка не выдержал и сказал:

– Эти ваши этюды висят сейчас в музее. Вместо всяких Фишкиных и Абазовских.

– Шишкиных и Айвазовских, – машинально поправил его морской профессор. – Как это понимать? Виталик, где ключи?

– Тута. – Виталик позвенел связкой ключей.

Профессор в свете маленькой лампы был похож на капитана тонущего корабля.

– И… как это? – Ничего умнее он из себя не выдавил.

– А так. – Виталик подбоченился и посмотрел на нас. – Шляются у вас всякие.

– Ты дурак? – взвился Алешка со своим хохолком. А я пожалел, что под рукой не было крепкой дубинки.

Но Виталик не обиделся. Видно, его с раннего детства обзывали дураком – привык. Он усмехнулся, покидал на громадной ладони связку ключей и сказал еще одну глупость:

– На воре шапка горит. – И ушел.

– Это что же? – Профессор сел на ступеньки, не доверяя своим ногам.

Мы ему все рассказали. Нам, конечно, было его жалко, но истина требует жертв.

– Вы все придумали? – слабо спросил он. – Вы юные фантазеры.

– Ага, – сказал Алешка. – Так придумали, что вся ваша милиция и полиция этим занимается. Да еще и нашего папу привлекли. Делать ему больше нечего.

Тогда Алешка, да и я тоже, не могли знать, что папе как раз было чего делать из-за этой кражи в музее.

– Вы лучше скажите, – вдруг спросил Алешка, – у вас машина есть?

– Чего? – по-детски протянул профессор. – У меня? Машина? Да у меня, кроме пенсии, ничего нет. И уже не будет.

– А разве это не машина?

Вот глазастый! Я и не обратил внимания, что в одном углу подвала пряталась невзрачная машинка.

– Какая машина? А! Это Виталика «Нива». Он на ней ездит за продуктами.

– Он за продуктами, – совершенно глупо спросил Алешка, – ездит ночью, пьяный и хулиганистый?

– Что вы, дети мои? Он пьет только пиво. И никогда не хулиганничает. Он хороший. Он искусство любит.

Алешка у нас как комар надоедливый. Одной рукой от него отмахнешься – он на другую сядет.

– А Виталик ваш когда искусство любит? Днем или ночью?

– Как это? – Наш профессор, похоже, совсем от нас одурел. И от всех этих событий. – Искусство любят всегда. И зимой, и летом. И днем, и ночью. Я вас никак не понимаю.

– А вот позапрошлой ночью, – наступал Алешка, – он не ездил любоваться всяким искусством? Там, например, луной на закате или солнцем на рассвете?

– Послушайте! – Профессор стал как бы за штурвалом во время шторма. – Вы сегодня меня бросили из штиля в ураган, вы меня закачали морской болезнью. Кто вы такие?

– Дети Шерлока Холмса, – спокойно сказал Алешка.

– И вы тоже? – повернулся ко мне совершенно обалдевший профессор.

– Да, и мы тоже. Я его старший сын.

– Ничего не понимаю. – Бескозырка с золотыми буквами беспомощно сползла на его нос.

– Мы вам потом все объясним, – пожалел его Алешка. – Вы только вспомните: уезжал ваш Виталик куда-нибудь три дня назад ночью?

– Да откуда мне знать? Я ночью сплю со всякими снами. Мне снятся широкие поля под щедрым солнцем, щебет птиц в березовых рощах… Шишкин… Левитан… Хотя, вот если вспомнить… Третьего дня, вы говорите? Да, была лунная ночь. Как на полотне Куинджи. Я вышел из дома, мне не спалось. – Он стал задумываться и вспоминать. – Да, да, я присел на ступеньки крыльца в своих думах.

– И что там, в ваших думах, вдруг появилось? – нетерпеливо спросил Алешка.

– Сначала мне послышался какой-то шум возле музея, какой-то грубый разговор. Я этого не люблю. Да… а потом грозно залаяла собака и зашумела машина, а я, расстроившись, пошел спать дальше…

– А машина полаяла и скрылась в вашем подземелье, – завершил Алешка его рассказ. И грустно спросил: – А кто вам посоветовал Виталика для охраны?

– Позвольте… – Профессора мы почти доконали. – Сейчас… Как-то сразу и не вспомню… Кто-то из художников, наверное…

– Пошли, Дим, все теперь ясно.

– А мне – нет, – жалобно сказал профессор в бескозырке.

Мне, по правде говоря, тоже не все было ясно. Алешка меня пожалел и объяснил:

– Помнишь, Дим, какой-то мужик ночью базарил у музея. Очень ему искусство для народа хотелось посмотреть. Так это был Виталик. Он отвлекал Грея и дядю Кузю, пока в музее меняли настоящие картины на всякие копии. Теперь понял?

Ну да. А вот кто их менял?

Глава V. Фруктовый ужин при свечах

– Пап, – сказал Алешка, когда родители толкались возле зеркала: мама красила глаза, папа брился – мы собирались к тете Зине на фруктовый ужин. – Пап, ты можешь арестовать Виталика.

– Твой одноклассник? – рассеянно спросил папа, намыливая щеки. – Что он натворил? Оценки в дневнике подделал? Или курил в туалете?

– Он, пап, отвлекал дядю Грея и Кузю… То есть немножко наоборот – дядю Кузю и Грея. Когда в музее подменяли картины.

– Алексей, – сказала мама, внимательно разглядывая в зеркале свои глаза, – ты бы переменил футболку. Иначе тетя Зина упадет в обморок.

– Подожди, мать, – сказал папа. – Тетя Зина никогда не упадет в обморок. – Он повернулся к Алешке. – Что ты там наплел про какого-то Виталика?

– Ничего я не плел! – рассердился Алешка. – Скажи, Дим! Этот Виталик, амбал такой, он охранник у профессора Воскресенского.

– Вознесенского, – поправил я. И мы в два голоса рассказали папе о том, что пронюхали у морского профессора.

Папа выслушал внимательно.

– Вот так, да? – призадумался.

И быстренько смыл с себя мыльную пену, взял мобильник. Мы навострили все свои ушки.

– Это Оболенский, – сказал папа. – Дайте мне майора Злобина. Здравствуйте, майор. Тут по делу о музейной краже появились новые обстоятельства. Да, подозреваемый. Некий Виталий, проживает у профессора Вознесенского. По некоторым сведениям, именно он отвлек охрану музея. Необходимо проверить эти сведения. Допросите его не откладывая. Откуда информация? От детей. Чьи дети? – Папа усмехнулся и подмигнул нам. – Дети Шерлока Холмса.

Папа отключил мобильник и опять усмехнулся:

– Майор утверждает, что, по его сведениям, у Шерлока Холмса не было детей.

– Пусть утверждает, – сказала мама. – Нам пора. – Она взглянула на папу и добавила: – Тетя Зина точно упадет в обморок.

– Из-за Алешкиной дырявой футболки? – уточнил папа.

– Из-за того, что у полковника Оболенского только одна щека побрита!

– Теперь мода такая, – поспешил Алешка выручить папу, – у полковников Оболенских. У тебя тоже только один глаз накрашен.

Мы добрились, докрасились, сменили футболки и пошли в «самый лучший дом» на званый фруктовый ужин.

Тетя Зина встретила нас у калитки своей дачи. Она была в длинном черном платье, у которого почти совсем не было спины. И на шее висело много всяких бус и ожерелий. Когда она, глянув на маму в джинсах, величаво поплыла к дому, все жестянки на ней зазвенели… даже не знаю как. Но звонко и мелодично. Алешке понравилось. Я по его распахнутым глазам угадал. Звуковая тетя.

– Ужинаем при свечах, – объявила тетя Зина. Было еще светло, и она задернула шторы. – Сережа, зажги свечи. Пусть будет романтично.

– Пусть будет, – сказал папа, достал зажигалку, зажег свечи, и стало почти светло. А на столе, кроме свечей, оказались всякие блюда со всякими фруктами.

Мы расселись за столом. Возле каждой тарелки торчала свернутая конусом белоснежная салфетка и лежали слева и справа всякие вилки и ножи.

– Это специальные фруктовые ножи, – объяснила тетя Зина. – Я привезла их из Италии.

– Я не знала, что ты была в Италии, – сказала мама, разворачивая салфетку.

– Ты многого про меня не знаешь, подруга. Я там даже чуть не вышла замуж за умного и богатого итальянского дурака.

– Ну, Зин, за умного дурака и здесь можно было выйти.

– Что ты, подруга, – сморщилась тетя Зина, – да какие у нас дураки? Так себе.

– Там лучше? – серьезно спросил папа.

– Еще бы! Они там все кабальеры!

– Кабальеры, Зин, в Испании, – сказала мама.

– Кабальеры в Европе везде! Сережа, ухаживай за дамами, налей нам вина.

Пока папа ухаживал за дамами, Алешка выхватил из вазы самую большую кисть винограда, стал с нее обкусывать ягоды и сплевывать косточки на тарелку.

– Алексей, – тетя Зина покачала головой, – так виноград не едят.

– А как его едят, теть Зин? – спросил Алешка с набитым ртом.

– Ну, сначала ты должен отрезать с грозди небольшую веточку и положить ее на тарелку. И кушать по одной ягоде. Очищая ее от косточек с помощью ножа.

– Я так не умею, – непринужденно признался Алешка.

– Учись.

Маме тетя Зина своих советов не давала. Да и что можно советовать даме, которая явилась в джинсах на вечерний фруктовый ужин при свечах? А папе… Что же ему советовать, если он все время ездит за границу. И даже один раз обедал у английской королевы, когда ему там вручали английский орден. Тетя Зина учила хорошим манерам в основном Алешку. И он внимательно наблюдал, как она долго и безуспешно гоняла по тарелке виноградину, пытаясь удержать ее вилкой и вспороть ножом, чтобы выдрать косточки.

Наконец ей это почти удалось, но тут виноградина выскользнула из-под ножа, перелетела через стол и попала папе в лоб. Папа засмеялся и сказал:

– Хорошо, что не персик или яблоко.

– Или арбуз, – подхватил Алешка.

Но тетя Зина – молодец, не растерялась и не смутилась. Она сказала:

– В Италии есть очень милый обычай. Если дама попадает кавалеру косточкой в лоб, он должен поцеловать ей руку.

– С удовольствием, – сказал папа.

А Лешка, конечно, врезался:

– Теть Зин, а в Италии семечки тоже с ножом и вилкой едят?

Вот тут тетя Зина немного растерялась.

– Не помню, – сказала она неуверенно. – Сейчас посмотрю.

Она встала, звякнув своими доспехами, сняла с полки книгу (мелькнуло название «Застольный этикет»), пролистала ее, пожала плечами:

– В Италии семечек не едят. Дурной тон.

В общем, застольный вечер прошел весело, в дружеской обстановке. Тем более что после салата из одуванчиков тетя Зина достала гитару из футляра для контрабаса. У таких «теть Зин» всегда так. Про них даже старинный анекдот есть. «Где у нас чай? В баночке из-под кофе, на которой написано «Соль».

Тетя Зина села у окна, на фоне итальянской шторы, и стала петь итальянские народные песни. Конечно, лучше бы она этого не делала. Голос у тети Зины чуть-чуть мелодичнее пантюхинской козы. Зато играла она классно. Даже наш Алешка рот раскрыл и глаза распахнул. А его хохолок на макушке вздрагивал от восхищения.

Пальцы тети Зины стремительно летали над грифом и нежно порхали по струнам. Всякие красивые мелодии заполнили комнату. И казалось, разливаются из окна по всему белому свету. И белый свет от этого становится еще прекраснее…

Да… в Италии не щелкают жареные семечки. Зато какая там музыка.

Когда тетя Зина отложила гитару, мама сердечно обняла подругу, а папа еще раз поцеловал ей руку. Мне даже показалось, что Алешка готов сделать то же самое. Но он сделал другое.

Тетя Зина набрала в пакет всякие фрукты со стола и протянула его Алешке.

– Я знаю, – сказала она, – вы завтра идете на рыбалку. Вот и заправитесь перед походом.

– Неее! – отказался он. – Мы утром схомячим по бутеру…

– Алексей! – Мама почти что взвизгнула. – Выбирай выражения! Ты не в кабаке! – Алешка в кабаке еще не бывал, но, наверное, догадывался, что там выражаются еще круче. Поэтому он просто сделал большие удивленные глаза. – Ты бы еще сказал: «Схаваем по ломтяре»!

– Класс! – Алешка восхитился. – Не забыть бы.

Тут все рассмеялись, и фруктовый вечер благополучно завершился. Мама и папа поблагодарили тетю Зину, Алешка все-таки забрал пакет с фруктами, и мы пошли домой ночевать в своем бесколесном фургоне.

Ночь уже началась. Висела белая луна над черным лесом, стрекотали бессонные кузнечики и сонно попискивали птички в своих гнездах. Пахло травой и цветами.

Мы с Алешкой шли впереди, а папа с мамой сзади. Но это ничего не значит – в эту тихую лунную ночь мы слышали все, о чем они говорили.

– Не надо над ней смеяться, – сказал папа. – Она одинокая, не очень счастливая женщина, которой хочется быть интересной. Чтобы не проходили мимо нее без внимания.

– Ты поэтому ей руку поцеловал?

– Ты что, мать, ревнуешь?

– Нет, Сережа, – просто ответила мама. – Я ведь знаю, что, кроме меня и наших разбойников, никто тебе не нужен. – Мы с Алешкой тоже это знаем. Но тут мама, помолчав, добавила с грустью: – Разве что твоя работа…

И, подтверждая эти слова, в папином кармане заверещал мобильный.

И луна уже не та, и кузнечики смолкли, и птички задремали. Звонил, конечно, майор Злобин. Наверное, после допроса Виталика. Папа отделывался только междометиями: «Да… Ага… И что?.. Ну-ну… Я завтра утром зайду. Спокойной ночи, майор». И сунул мобильный в карман.

– Ну что? – спросила мама. – Труба зовет?

– Этот майор, – сказал папа, – похоже, не очень умный человек. Не профессионал в своем деле, во всяком случае. Не будем сейчас об этом. Смотри, какая луна.

– Как в нашей молодости, – согласилась мама. Но все-таки немного с грустью. Как будто в их молодости и луна была моложе.

– Как тебе фруктовый вечер? – спросила мама.

– Он был прекрасен. – Папа сладко потянулся. – Но я все-таки съел бы перед сном что-нибудь помяснее. Чтобы одуванчики не снились. А вы, – он повернулся к нам, – разговоров не дождетесь. Умыться и – марш на верхнюю палубу.

– Умываться не буду, – довольно мирно сказал Алешка. – Смысла нет. Только умоешься, только уснешь – и опять умываться. На утреннем рассвете.

– Логично, – тоже мирно согласился папа. – По этой логике можно и не мыться целый год. И футболки не менять.

– Это здесь при чем? – спросила мама.

– А как же! Не успел он чистую футболку надеть, а она уже в стирку просится. Подождет, Леш?

– Не дождется, – сказала мама. – Ты, отец, тоже хорош. Бреешься через день. И руки перед едой не моешь.

– Я в отпуске, – поспешил папа. – Могу я отдохнуть от ежедневного бритья?

– Я, между прочим, тоже в отпуске. Однако глаза крашу каждое утро.

– Это у тебя хобби, развлечение, – сказал папа, – а бритье – обязанность. Ты отдыхаешь, когда красишь свои длинные ресницы, а я устаю, когда бреюсь.

– Дим, пойдем спать, – притворно зевнул Алешка. Это он точно сказал. Когда родители ссорятся, детям лучше держаться от них подальше. Где-нибудь на верхней палубе.

Алешка забрал пакет с фруктами, тарелку и нож с вилкой.

– Буду тренироваться.

– Сначала умыться! – строго сказала мама.

– Утром, – сказал Алешка. – Во вторник. После тренировки. На вечернем закате.

– Где-то в сентябре, – добавил папа.

Я с удовольствием улегся на свой матрас и натянул одеяло до ушей.

– Ты что! – возмутился Алешка. – А слушать кто будет?

– Потом, – пробормотал я. – Во вторник, в сентябре.

Алешка помолчал. Потом сказал:

– Правильно, Дим. Надо немного подождать. Они сначала о нас поговорят, а уж потом про майора Злобина. Можешь поспать целых пять минут. А я пока окрестности обоздрю.

– Обозришь, – сонно поправил я.

Папин бинокль не простой. Он еще и ночного видения. Так что Алешке нескучно было. И я сквозь сон слушал:

– Тетя Зина грустит у плетня. Дед Строганов… Дим, ты смотри, он сам маленький, а таскает всегда такие большие доски. – Тут он помолчал опять. – Это не доски, Дим. Он вышел из дома и пошел в свой рабочий сарай. И несет, Дим, кастрюлю. Двумя руками. Он, наверное, свиней стал разводить… В сарае свет зажегся. Хороший у папы бинокль: все видно. Но ни капельки не слышно… Обратно идет – кастрюля в одной руке. Наверное, в кормушку ее вывалил. Ты спишь, что ли?

Я спал. Без всяких «что ли». Алешка меня пожалел и разговор папы и мамы прослушал без моего участия. Почти весь. Но до самого важного места. А что было до этого места, он мне потом пересказал. Интересная штука получилась. Загадочная тайна, как сказал Алешка. Или тайная загадка, не помню точно…

Сначала папа сказал:

– Да, недалекий человек этот майор. Допросы он провел совершенно бездарно. И по его словам, «подозреваемый гражданин Пищухин имеет бесспорное алиби, так как на момент противоправных действий неизвестных лиц в музее употреблял спиртные напитки с гражданином Строгановым». Лихо?

– А что тебе не нравится?

– Тактика допроса. Тупая и примитивная. «Ты с ним пил? Пил. А ты с ним? Тоже пил». Стало быть, пили вместе – алиби безупречное.

Папа был недоволен и даже рассержен. Он не любил плохой работы. Особенно если это работа с людьми.

Мама, чтобы он успокоился, схитрила и спросила:

– Ну, а ты, отец, какую бы тактику применил?

– Элементарную.

Вот тут Алешка нещадно пнул меня в бок, прошипел по-змеиному:

– Хватит спать, слушай. И запоминай.

– Во-первых, – говорил папа, – я бы допрос подозреваемых вел по раздельности. Задавал бы самые простые и неопасные для них вопросы.

– Например? О погоде? О ценах на арбузы? – Мама изо всех сил показывала свой интерес.

И мы своего не скрывали. На своей верхней палубе.

– Вроде того. А среди этих вопросов ставил бы контрольные.

– Это как? – Мама умело делала вид, что не понимает.

– Ну, например: «Что пили? Сколько? В течение какого времени? Чем закусывали? Кто где сидел? О чем говорили»? Это понятно?

– Еще как! А потом – бац! «Куда картины дели?»

– Не торопись. – Папа – по голосу было понятно – улыбнулся. – Потом можно провести между ними очную ставку. «Вы, граждане, даете противоречивые показания. Давайте уточним. Вот вы, гражданин Пищухин, утверждаете, что вами совместно было выпито две бутылки водки и три баллона пива, так? А гражданин Строганов показал, что было при совместном распитии употреблено три бутылки водки и один баллон пива». И так далее. Уличить их во лжи и добиться правды.

– Здорово! – похвалила мама. – Давай спать.

– Здорово, – шепнул мне Алешка. – Давай спать.

Я уснул не сразу и поэтому услышал, как Алешка сонно пробормотал:

– Кого же дед Строганов откармливает в своем сарае? Наверное, Виталика. Раз уж они вместе распивали спиртные напитки, должен же он его кормить.

Логично?

Следующим утром вдруг – такого еще не бывало! – Алешка сказал:

– Мам, сходить за хлебом?

– Что с тобой? – забеспокоилась мама и даже потрогала его лоб. – Жара вроде нет. А хлеб есть, папа вчера купил.

– А чего нет?

– У мамы нет колечка с брильянтом, – сказал папа. – Папа вчера не купил.

– Я куплю! – с готовностью вскочил Алешка. – Давайте деньги.

– А денег тоже нет, – грустно сказал папа. – Все мои отпускные уже съели.

– Со сметаной? – уточнил Алешка. С ним никогда нельзя говорить буквально. – Но на чипсы хоть осталось?

На бриллианты ему мама денег не дала, но на чипсы хватило. Алешка подмигнул мне, и я вслед за ним помчался в магазин.

Магазин у нас маленький, но все в нем есть. И для детей, и для взрослых. Тетя Лида, продавщица, очень любит покупателей. Не потому, что это выгодно, а потому, что поболтать интересно. Но она и слушает хорошо. А все, что услышит, ни от кого не скрывает. Поэтому она в нашем поселке вроде газеты. Или новостей по телевизору. Я сразу догадался, зачем нужны Алешке эти просроченные чипсы.

В магазине было пусто. Только тетя Корзинкина из Пеньков, поставив локти на прилавок, взахлеб слушала тетю Лиду, которая, поставив локти на прилавок со своей стороны, шептала ей на всю улицу:

– А энти, которые с горки, который раз окорочка берут на шашлык. Чтой-то празднуют. То ли кого у них посадили, то ли кого выпустили. А Пантюхина соли и спичек набрала на весь год. Боится, что война будет и ей соли не хватит. А дед Строганов… – Тут Алешка пошевелил, настраивая, правое ухо. – …Видать, разбогател. То все быструю вермишель брал, а теперь за сосисками да за пивом кажный день ходит. Я уж и то ему говорю: «Разбогател, дед?» А он: «Пенсию получил». А то он первый раз ее получил. Вам чего, граждане? – Это тетя Лида нас спросила.

– Уже ничего, – честно сказал Алешка. А когда мы вышли из магазина, добавил: – Вот, Дим, мне все ясно. Дед Строганов кого-то в своем сарае кормит. Но это не поросенок. Поросенков на сосисках не выращивают. И Виталиков – тоже. Он на одних сосисках не выживет.

– А на пиве? – спросил я.

– Виталик пиво в полиции пьет, – напомнил Алешка. И хихикнул: – Его майор Злобин угощает.

(Вот тут мы, к сожалению, ошиблись: майор Злобин уже отпустил Виталика.)

Алешка вдруг остановился и уверенно сказал:

– Дед кого-то в своем сарае прячет.

– Ему, конечно, больше делать нечего.

– А вот и нечего! Он все доски перестрогал, ему скучно. И он прячет!

– Американского разведчика.

– Как хочешь, Дим, а я это дело разведаю. В сараи по ночам с сосисками просто так не ходят. И рамки от картинок не жгут.

А ведь Алешка прав, подумалось мне. Я даже вспомнил, что как-то видел в сарае свет поздно вечером. Но не слышал, чтобы там что-нибудь пилилось и строгалось. Но если подумать: кого там дед может прятать и тайно откармливать? Ну, предположим, украл он поросенка, так ведь не сосисками его кормить, правда?

– Ладно, – сказал я. – Проверим. Только пойдем вместе.

– А то! Я без старшего брата в чужие сараи не лазаю.

Так я и поверил…

Глава VI. «Ну и попали!»

Алешку зачем-то понесло в музей. Экскурсовод тетя Олимпиада Петровна грустно ему улыбнулась и спросила, не нашел ли папа воров. А потом поправилась: не воров, а картины. Мол, воры нам и даром не нужны, а вот картины… Алешка смело сказал, что папа вышел на след и уж если жуликов не поймает, то картины наверняка найдет.

– Он, тетя Липа, даже в Париже… или во Франции один раз сто картин нашел. Еле донес.

– А куда он их нес? – несколько удивилась тетя Липа. – Сто картин?

– Обратно в их музей. Во Францию. Из Парижа.

Тетя Липа улыбнулась.

– Хороший ты человек, Алешка.

– А то! Мы, Оболенские, все такие.

– Я знаю. Это хороший древний род. Князья Оболенские всегда стояли на страже интересов России.

– Ага, – кивнул Алешка. – Мы такие. Теть Лип, а можно еще картины Славского посмотреть.

– Ты меня разочаровал. – Тетя Липа – у нее даже ноги подкосились – чуть не села мимо стула. Она, наверное, хотела в обморок упасть. – Тебе интересна эта мазня?

– Ну… как сказать… Я тоже один раз случайно опрокинул банку с краской на мамину разделочную доску. Здорово получилось. Такой расплывчатый квадрат во всяких кругах и кляксах. Шедевр такой. Я бы Славскому похвалился.

Тетя Липа вся засветилась.

– Понятно. Это ирония и сарказм. Я тебя огорчу. Славский забрал всю свою пакость и исчез в неизвестном направлении.

– А сколько у него было этих пакостей?

– Кажется, девять. Да зачем тебе?

Алешка пожал плечами:

– Забрал бы мою – и было бы ровно десять.

Тетя Липа попыталась пригладить ему хохолок на макушке и сказала:

– Пойдем в подвал. Там у нас целая коллекция старинных шпаг и сабель. Можешь помахать.

– Я завтра помахаю – сейчас дел полно. Теть Лип, а этот рыжий иностранец тоже уехал?

– И слава богу! Почмокал и исчез. Извини, экскурсия. Здравствуйте, дорогие посетители! Прошу вас в этот зал.

– Теть Лип! – Алешка крикнул вслед: – А сколько картин у вас украли?

Она обернулась и показала на пальцах: девять. А еще одним пальцем ему погрозила.

Вечером, когда мы поужинали, поболтали и уже собирались расходиться по своим спальням, Алешка спросил:

– Пап, а где твой фонарик?

– А тебе зачем?

– У нас на чердаке одни огарки от свечей остались.

– Обойдетесь.

– А вот и нет! Мы с Димкой перед сном английским занимаемся. По русским сказкам.

– Вы бы лучше перед сном ноги мыли, – сказала мама. – Боу-воу? И это все?

– Щаз-з! Я еще знаю, как по-английски Баба-яга.

– Я тоже, – сказал папа.

И я бы так же похвалился. Баба-яга, она и в Англии Баба-яга.

– А царь по-ихнему «тсар», – щедро делился Алешка своими познаниями.

– А Иван-Царевич, – сказал папа, – по-английски «тсаревич Иван». А еще есть Змей Горыныч.

– Точно! – обрадованно польстил Алешка. – Горинич!

– А Василиса, – вставила свое слово и мама, – по-ихнему вообще «Василиса».

– Ну вы даете! Так я беру фонарик?

– Бери, Змей Горинич, – отмахнулся папа. – Только скажи: как по-английски поет русский петух?

– Это мы еще не проходили. Сейчас посмотрим. Пошли, Дим.

И он в самом деле, полистав на чердаке книгу сказок, просунул голову в люк и прокричал русским петухом с английским акцентом:

– Кок-э-дудль-ду!

– Он заболел? – спросил папа маму испуганным голосом. – Или я?

– Оба хороши, – сказала мама. – И я с вами. Боу-воу!

Два дня и две ночи мы вели наблюдение за домом деда Строганова. Ничего нового мы не заметили. Каждый вечер, когда гасло солнце и загорались звезды, дед что-нибудь обязательно носил в сарай. Алешка, не отрываясь от бинокля, сообщал мне:

– Он пошел, Дим. Несет кастрюлю двумя руками; сверху на кастрюле сковорода с крышкой. Под мышкой что-то торчит. Термос! Дим, ни поросенков, ни козлов термосами не кормят… Назад поплелся. Кастрюльку боком несет – пустая. Кто-то из нее что-то сожрал. Жалко, он дверь в сарай все время запирает. Подсмотреть бы.

– А как же! – Мне все это уже наскучило. – Он там коней златогривых прячет. От Конька-горбунка.

– А может, какого-нибудь козла, – серьезно предположил Алешка. – Мне этот дед все больше и больше нравится. Мне кажется, Дим, он много чего знает.

– Но мало чего скажет, – буркнул я.

– Боу-воу! Еще посмотрим. Дим! Он сарай не запер. Пошли!

– Коней златогривых красть?

– Козла посмотреть!

Ну, скажите, мне это надо? Но тем не менее я вылез из-под теплого одеяла и спустился вслед за Алешкой.

Нас охватила ночная прохлада, полная росы и свежести. Мы подбирались короткими перебежками к усадьбе деда Строганова.

Ночь была безлунная. Точнее, луна на небе где-то была, но пряталась за облаками. Вдали, наверное, в Пеньках, перелаивались от скуки или от страха бессонные собаки. Вдобавок загулял ветерок, зашелестел заморосивший дождик. Самая подходящая ночь, чтобы посмотреть в чужом сарае на какого-то козла. Которого зачем-то кормит дед Строганов термосами и кастрюльками.

Мы «шепотом» прошли мимо дачи тети Зины. Вдоль настоящего плетня. Этот плетень сплел ей дед Сороко из Пеньков, на старинный украинский манер. Тетя Зина надела на колья глиняные горшки и говорила, что она создала вокруг себя «элемент моей исторической родины – цветущей Украйны». И часто по вечерам Алешка, не отрываясь от бинокля, сообщал:

– Тетя Зина мечтает на своем заборе. Ее голова торчит среди горшков.

В окошках тети Зины теплился слабый свечной огонек одинокого ужина и отражался пригорюнившийся силуэт одинокой женщины. Скоро она выйдет из дома и, облокотясь на плетень, будет ждать, когда же проглянет луна и можно будет помечтать об Италии. Где вечно голубое небо и где семечки едят с помощью ножа и вилки. Мне непонятно: зачем она в своих мечтах променяла цветущую Украину на знойное небо Италии?..

Усадьбу деда Строганова отделял от дороги ветхий кривой штакетник. За ним поднимались высокие цветы на тонких ножках. Золотые шары, кажется. Мы раздвинули в заборе две гнилые планки, забрались в чащу цветов и затаились. Потому что дед опять вышел из дома и пошел к сараю. И опять что-то нес – на минутку луна справилась с облаками и сверкнула своим лучом, и в руках деда блеснула горлышко бутылки. Дед что-то ворчал, спотыкался и – наконец – скрылся в сарае. Мы тут же подобрались к его дверям и услышали голоса. Дед ворчливо возмущался:

– И куда теперя я их дену? И кто мне за их заплотит? Одного материала скоко пошло. На рынок ить не понесешь.

Ему кто-то насмешливо отвечал:

– А ты их по знакомым раздай. По родственникам. Пускай про запас возьмут. Такая штука каждому нужна. Раньше или позже.

– Энти штуки впрок никто не возьметь. Опять же – где их держать? Плати деньги!

– Заплачу. Картины продам – и заплачу.

– Кто ж их купит, срамье такое?

Алешка толкнул меня в бок.

– Ты, дед, темный человек. Ты, кроме гробов, ничего не умеешь.

– Да что ты понимаешь! Я был столяр высокой руки! Мебеля делал, какие стеллажи для музея изготовил! Ты меня с пути сбил! На гробы перекинул! Деньгой соблазнил! Плати за всю эту продукцию! Ить какие гроба! Строганы, лес выдержан – такой гроб кого хошь переживет. Кости в прах уйдут, а в мой гроб хоть нового клади!

Мы с Алешкой потихоньку холодели – наверное, не столько от прохладной погоды, сколько от разговора.

– Отстань, дед! Я спать хочу. У меня большие дела впереди.

Дед сказал ему в ответ нехорошее слово и хлопнул дверью – мы едва успели отскочить в тень, за угол сарая.

– Я все понял! – шепнул мне Алешка в ухо. – А ты?

Я понял, что я замерз и хочу спать. Поэтому ничего не ответил.

– Сейчас эта козлятина уснет, – горячо шептал мне в ухо Алешка, – и мы с тобой проникнем в сарай!

Я бы с большей пользой и удовольствием проник бы сейчас на наш теплый и уютный чердак, под ласковое одеяло.

– Ты промок? – спросил я Алешку.

– Сначала промок, а потом просох.

И вправду дождик кончился, небо стало чистым, засветились звезды вокруг луны. И настало тепло – все-таки лето, ночи еще теплые. Но спать все равно хотелось. Да разве с ним поспишь?

– Пошли! – сказал Алешка тихо, но решительно.

Мы приоткрыли дверь в сарай. Она не скрипнула, но где-то неподалеку зловеще каркнула бессонная ворона, а в Пеньках вдруг завыла бессонная собака. Ей ответили во всех дворах. В таких случаях нужно удирать с места события. Пока не поздно. Но было уже поздно…

Алешка скользнул в дверь, я – за ним, жаль, что не прихватил с собой дубинку. Чтобы отбиваться от кого-нибудь.

Мы вошли в сарай и замерли за порогом. Включили глаза и уши. Глаза ничего не увидели – в сарае было темнее, чем на улице, а уши ничего особенного не услышали, кроме заливистого храпа. Как папа говорит, с переборами.

Алешка включил фонарик. Мощный луч света пробежал по стенам и споткнулся. Он споткнулся… Весь сарай был уставлен… гробами. Они стояли друг на дружке до самой крыши. Молчаливые такие… Но не все. В одном открытом гробу лежал покойник и заливисто храпел. Мы оцепенели. За нами, за нашими спинами, опять взвыли собаки и закаркала ворона. Мы вылетели из сарая, как ласточки из своих норок. Только ласточки при этом весело чирикали, а мы молча икали от страха.

Опомнились мы только возле украинского плетня, над которым бледной луной между горшков вздыхало личико тети Зины.

– Вы откуда, Оболенские? – спросила она. – Или куда?

– Мы туда, – ответил Алешка. – Но с кладбища.

Тетя Зина не удивилась.

– Клад искали? – спросила она и задумчиво переложила свой голый локоть с одного горшка на другой. – Сегодня самое время – ночь на Ивана Купала.

– Это какая ночь? – отдыхиваясь, спросил Алешка. – Кто там кого купала? В пруду?

– Это особая ночь. – Тетя Зина сложила перед собой ладошки в замочек. – В эту ночь цветет папоротник. И открывает отважным парубкам заветные клады.

«В виде храпящих гробов, что ли?» – это я так подумал.

– А мы с Димой парубки? – спросил Алешка.

– Ты еще нет, ты еще хлопец. А Дима вполне парубок. Довольно симпатичный. В отца. – Она протяжно вздохнула.

Мы попрощались с тетей Зиной и пошли к нашей как бы даче. По дороге, при свете ночной луны Алешка все время на меня поглядывал. Как бы оценивал – сверху донизу. Потом он остановился и спросил:

– Дим, ты парубок? Отважный?

Я надулся в насмешку, выкинул пальцы веером:

– Я крутой!

– Я так и знал, Дим! – Алешка сделал вид, что он весь так и светится под луной от гордости за старшего брата. – Давай еще раз эти гробы посмотрим.

– Пересчитать хочешь?

– Я, Дим, хочу картины найти. Мне, Дим, обидно: древние люди старались-старались, рисовали-рисовали, а кто-то их спернул.

– Спер, – поправил я машинально. – И не ори на всю деревню. Вся деревня уже спит.

Но деревня спала не вся. Навстречу нам шел какой-то мужчина с ремнем в руке. Красиво сияющий в лунном светом.

– С кого начать? – спросил мужчина.

– С меня, пап, – покорно сказал Алешка. – Это я Димку уговорил. Мы ходили проведать тетю Зину. Она была весь вечер в грусти. Калокардин пила.

– Что она пила?

– Калокардин. Пап, она в тебя влюбилась. А я виноват?

– Валокордин, – сказал папа, сворачивая ремень. – Ваша мама тоже сейчас его пьет.

– Она тоже в тебя влюбилась? Ты у нас крутой.

Когда Алешка льстит открытым текстом, устоять невозможно. У него распахиваются до предела голубые мамины глаза и восклицательным знаком поднимается хохолок на макушке. Я помню, у нас в школе появился новый завуч – такая вся из себя Татьяна Семеновна. Она застала Алешку, когда он на фотографии нашего лысого директора старательно рисовал прическу. И начала на него орать. Алешка виновато посмотрел на нее и виновато сказал:

– Ну что вы так огорчаетесь? У вас-то такие красивые локоны.

Татьяна Семеновна обалдела. Растерялась. И сказала:

– Давай мы тебя сделаем старостой в классе.

– Мне нельзя, – сказал Алешка. – У меня поведение плохое.

– Мы его исправим!

– Лучше не надо. Папа говорит, что, если человека исправлять в одну сторону, он тогда портится в другую.

– Твой папа педагог?

– Мой папа полицейский. Такой вроде полковник. Или генерал. Я точно не помню.

– Пригласи его ко мне.

– Сейчас не могу.

– Почему?

– Он на приеме у этой… как ее? У великобританской королевы. Она там, что ли, ему медаль вручает. Лордовскую такую.

С тех пор у Алешки проблем с дисциплиной в школе не было.

Но тут наш великобританский лорд взял меня за одно ухо, а Алешку за другое и повел домой. А там еще мама. Щаз будет!

Но ничего особенного не было. Мама сидела в своем уголке с иголкой и длинной ниткой. Она посмотрела на нас и сказала:

– Отец, оставь их уши в покое. У них дисциплина входит через другое место.

– Через какое? – спросил Алешка, почесав уставшее ухо.

– В следующий раз узнаешь. Марш спать! Отец, где ты их поймал?

– Они подглядывали, как твоя Зинка разделывает сухую воблу рыбным ножом и фруктовой вилкой.

– Может достаточно над моей подругой насмешки строить? Она не такая простая.

Вот тут мама оказалась права. Но об этом – позже. В свое время и в нужном месте…

Мы сделали вид, что помыли руки и носы, и поднялись на верхнюю палубу.

Я люблю свое одеяло. Оно теплое и уютное. Под ним хорошо спать, а когда жарко, его хорошо скидывать к ногам. Но не успел я под ним угреться, как оно поползло на пол.

– Ты чего спишь? – прошипело одеяло.

– Надо! – ответил я и вернул его на место. До левого уха.

– Там человек в гробу лежит! – что-то сказало мне.

– Пусть лежит. Ему теперь все равно.

– Дурак! – был такой ответ.

Когда человека называют дураком, он либо дерется, либо отворачивается. Я отвернулся к стенке. Очень хотелось спать.

Но я не знал, что Алешке спать не хотелось. Ему приключений хотелось. Или чего-то еще, более важного.

Он натянул свои шорты, взял папин фонарик и бесшумно спустился по штормовому трапу в ночь…

Глава VII. Тревожная ночь

Ночь была в самом расцвете. Сияла луна, мигали звезды. Мелькали вокруг летучие мыши, квакали на луну лягушки. Зловеще каркала чем-то обиженная ворона, выли и лаяли собаки. Вдобавок опять выпала обильная роса. Кроссовки у Алешки вмиг промокли. «Ну и ладно, – подумал он. – Зато ноги мыть не надо».

В сарае деда Строганова не светились щели, не светилось окошко. Там, наверное, все спало. Дед, поругавшись, дверь не запер. Она тихо отворилась осторожной Алешкиной рукой. Потом я его спрашивал: «Зачем тебе это надо? Страшно было?» Он ответил: «Боу-воу!» Ему бы с собой Грету взять. Да и Грея тоже. А может, и старшего брата. Но они в это время спали. Грете снился Грей, Грею – Грета, а мне ничего не снилось.

…Алешка вошел в сарай, постоял молча и почти не дыша. Прислушался. Включил фонарик. Ну и что? Гробы как гробы. Новенькие, строганные. Они пахли свежей сосной и елью. И были пустые, хоть и накрыты крышками – Алешка на всякий случай постучал по одной костяшками пальцев и не услышал в ответ недовольное «кто там еще?», а только гулкий отзвук.

Луч света пробежался по этим фирменным изделиям деда Строганова и замер на гробе, который был открыт. Его крышка лежала рядом, и на ней распласталась широкополая шляпа. В гробу что-то находилось. Такое из себя храпящее. Оно что-то почуяло и прервало храп. Над гробом поднялся… череп. С блестящими глазами, в которых отражался свет фонарика.

– Убери свет, – сказал череп человеческим голосом.

Это был не совсем череп. Это была совсем лысая голова художника Славского.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Алешка.

– Ты кто? Чего надо? Свет убери.

– Лежите, лежите, – сказал Алешка. – Не беспокойтесь. Скоро за вами придут.

Пришли. Но совсем не те… За спиной Алешки щелкнул выключатель. Стало светло – гробы от радости засветились гладко строганными досками. И лысина Славского обрадовалась яркому свету – заиграла веселыми зайчиками.

Алешка обернулся: в дверях стоял бесподобный Виталик. За ним не то что не было видно двери – за ним полстены не угадать. Никакой щелочки, чтобы улизнуть. Но – самое интересное – на Алешку ноль внимания. Комару и то большая честь.

– Это… – Виталик ворочал челюстью с трудом. – Там… это… все готово – велели сказать. Машину я подогнал. Ехайте.

– А картины? – Славский, вылезая из гроба, нахлобучил на лысину шляпу.

– Он сказал: потом. Никуда не денутся. А за вами уже идут. По старым делам.

Славский вытащил из гроба сумку, перекинул ее через плечо и сказал:

– Я готов.

– Ну и ехайте.

– А этого шплинта, – Славский кивнул в Алешкину сторону, – придержи здесь. До утра хотя бы.

– Никуда не денется. Я его в гроб заколочу.

– А вот и нет! – сказал Алешка. – На себя посмотри.

Как ни странно, сработало. Виталик начал тупо оглядывать свой пивной живот. Однако Лешку из вида не упустил. Посторонился, пропуская Славского, и снова непробиваемо загородил дверь.

– Слышь, шплинт, садись вон тама, а я вот тута.

– Так и будем сидеть?

– Так и будем. Как сказано.

– И сколько?

– Сколько надо. – Он запер дверь. – Сиди и молчи.

Сидеть и молчать для Алешки хуже овсянки на завтрак. Но он нашел себе дело: стал думать о том, как бы удрать отсюда, из этой гробовой мастерской, с минимальными потерями. И успеть предупредить папу о том, что смылся Славский. Алешка не сомневался: кража в музее сделана его руками.

Пока Алешка думал, Виталик задремал. Он спал, закрыв глаза, но распахнув рот. И Алешка надумал…

Он поставил локти на колени, уложил подбородок в ладошки и уставился взглядом в дремлющего Виталика. Наконец тот вскинул голову и недовольно спросил:

– Чего вылупился?

– Больно надо, – сказал Алешка.

– Не ври! По глазам вижу.

Ну тут уж Виталик хватил. Когда Алешка врет, это сплошная голубоглазая безмятежность и невинное хлопанье ресниц.

– Я не вру. Так просто смотрю.

– И чего увидел? – Виталик рьяно зевнул во всю свою золотую пасть.

– Муха вам в рот залетела. Когда вы спали.

– Ну?

– И не вылетела. Там осталась.

– Ну? – Виталик, конечно, не догадывался, что его ждет.

– Она, наверное, вниз опустилась. Туда. – Алешка показал пальцем на его выпуклый живот.

– Так ей и надо, – ухмыльнулся Виталик. – Сдохнет.

Алешка пожал плечами:

– Может, сдохнет. А может, детей выведет. Жратвы им там много, тепло…

– Ты что несешь, шплинт? – Похоже, глупый Виталик встревожился.

– Нам в школе один врач рассказывал. Про такой случай. Потом они у этого дядьки из носа вылетали. Он чуть с ума не сошел. Даже на работу перестал ходить. – Алешку понесло: врать так врать. – Хотите, послушаю?

Виталик ошалело кивнул. Алешка приложил ухо к его брюху и долго молчал. Потом сказал:

– Не дышите.

– Ну, чего там?

– Жужжит. Наверное, гнездо вьет.

– А чего делать-то?

Алешка подумал.

– Ее утопить надо. Выпейте побольше воды. Она захлебнется.

– Сам воду пей. – Виталик вскочил, отпер дверь. – Сиди тихо. Я за пивом схожу.

– Побольше берите, – посоветовал Алешка. – Вдруг она водоплавающая.

– Сам знаю! Будет он мне советовать!

Виталик захлопнул и запер дверь. Хорошо иметь дело с дураками.

Когда мне Алешка об этом рассказывал, я еще вот о чем подумал. Музей закрывался в пять часов вечера, а пивные ларьки работают до десяти. Что-то тут неправильно. Конечно, я не думаю, что в музей пойдет кто-то на ночь глядя. Но, наверное, не совсем здорово, когда вечером люди ходят за пивом.

Но больше всего я думал о том, как наш отважный Алешка остался один в этом страшном сарае, полном до самой крыши свеженькими гробами.

– Страшно было? – спросил я.

– Не очень.

– Почему?

– Потому что, – ответил он просто, – я жуликов не люблю.

Наверное, это у него от папы. Ведь папе, наверное, тоже бывало страшно. Но он тоже жуликов не любит…

…Алешка обошел сарай, не поленился и не побоялся заглянуть зачем-то в каждый гроб, хмыкнул, усмехнулся, покрутил пальцем у виска и пробормотал: «Улетно!» На всякий случай подергал двери, посмотрел на окошко – узенькое, под потолком, забранное ржавой решеткой: даже худенькая кошка не пролезет. Одна надежда на муху и пиво.

Вскоре вернулся озабоченный Виталик, поставил на пол пакеты с баллонами пива. Запер дверь, уселся.

– Будешь? – спросил он Алешку, свинчивая пробку с горлышка. Видно, по дороге уже успел хлебнуть.

– Я пиво не пью, – вежливо отказался Алешка.

– А что ты пьешь? Колу?

– Шампанское.

Виталик весело заржал.

– Клево! А ты ничего пацан. – Тут он вспомнил про муху: – Послушай-ка, жужжит?

Алешка послушал:

– Жужжит. Весело.

– А ты не врешь?

– Ну сами послушайте, если не верите.

Виталик попробовал: не получилось. Да и вряд ли кому-нибудь это удалось – послушать своим ухом свое брюхо.

– Живучая, зараза. – Виталик сделал здоровенный глоток, отбросил пустой баллон, открыл следующий. – Может, ее никотином удушить? «Курение убивает», – это он прочел страшную надпись на сигаретной пачке. – Как думаешь?

– Никотин лошадь убивает, – уклончиво отозвался Алешка. – А про мух я не знаю. Она, может, еще кусаться начнет. За кишки.

– Плохо вас в школе учат. – Виталик пил пиво с удовольствием. Видно, очень хотел муху утопить. Пока она гнездо не свила. И за кишку не укусила.

Алешка мало его слушал. Он устроился на чурбачке и думал о чем-то своем. Не сводя глаз с Виталика.

Тот потряс пустые пакеты, глянул на пустые пивные баллоны.

– Пойти сходить? – задумался. – А деньги?

Он стал выкладывать из карманов все их содержимое на верстак.

Ничего особенного не было у него в карманах. Ну, пистолет; ну, наручники; ну складной нож, сигареты, зажигалка, ключи от сарая, денежная мелочь.

Виталик, тупо покачивая головой, сложил деньги: бумажки к бумажкам, монетки к монеткам. Пошевелил губами, подсчитывал. Тяжело поднялся.

– Сиди молча, шплинт. Вякнешь – я тебя в гроб положу. Выбирай себе по размеру. – Он пьяно посмеялся.

– Мы лучше с вами, – сказал Алешка, – муху похороним.

– Точно, шплинт! – Он качнулся у двери. – Мы ее вместе с потомством. Чтобы они у нас из ноздрей не вылетали.

– Как ласточки из гнезда, правда? – сказал Алешка.

– А что, у меня там и ласточки?

– Ласточки у меня, – успокоил его Алешка. – И мышка в скворечнике.

– Понял. Пошел. Сиди смирно. Без всяких ласточек. В скворечнике.

…А мы все – папа, мама, Грета и я… Даже мышка в скворечнике и верный Грей – все спали себе спокойно. А Лешка в это время сидел под замком в сарае с неведомо какими гробами. Правда, в них еще никого не было, но все равно не очень приятно. Вы бы смогли? Я – нет!

Время шло, ночь разгоралась. Ярко светила луна, звонко стрекотала всякая травяная мелочь. Чирикали во сне мелкие птахи – им, наверное, снились рогатки или голодные кошки. Лаяли в деревне собаки. Крепко спала наша Грета, не догадываясь, что ее лучший друг находится в опасности.

А этот ее лучший друг сидел напротив бандита Виталика и терпеливо ждал, когда какая-то глупая муха и много пива уложат его спать.

– Жужжит? – вскинул голову Виталик.

– Спит, – тихо сказал Алешка. – Утомилась.

Виталик откинул голову и разинул в храпе такую пасть, куда не только хилая муха, а эскадрон бродячих собак ринулся бы ночевать в пивном море.

Алешка встал. Взял с верстака наручники, осторожно пристегнул ими безвольную руку Виталика к стулу, сунул в карман шортов пистолет и отпер дверь.

Летняя ночь нахлынула на него во всем своем великолепии. Сияла луна, лежали на земле всякие тени от деревьев и от заборов, стояла спокойная тишина. Такая тишина манит под теплое одеяло, шепчет: иди домой, малыш.

Но малыш пошел в милицию. Или в полицию? В нашем поселке даже сами полицейские к своему новому названию никак не могут привыкнуть. Все время себя милиционерами называют. Ну, им виднее – полиция они или милиция.

В окнах полиции кое-где был свет, а возле двери прилепилась большая, вроде чайного блюдца, кнопка вызова. Алешка подпрыгнул и нажал на нее. Потом опять подпрыгнул и опять нажал. И так раз пять – пока там не проснулись.

Дверь наконец распахнулась, и вышел на крыльцо заспанный лейтенант.

– И что ты здесь прыгаешь? Иди спать. И штаны подтяни – потеряешь.

– Они не подтягиваются, – сказал Алешка. – У них тяжесть в кармане.

– Что за тяжесть? – Заспанный лейтенант зевнул и уже было скрылся за дверью.

– Пистолет. С патронами.

– А ну покажь, – на всякий случай спросил лейтенант, уверенный, что в кармане у Алешки просто игрушка.

Алешка спокойно протянул ему пистолет, как и положено – рукояткой вперед.

– Опа! – Полицейский наконец проснулся. – Где взял? Нашел?

– Я бандита задержал и обезоружил.

– Какого еще бандита? – недоверчиво уточнил лейтенант. – Где ты его задержал?

– Среди гробов. На стуле. – Алешка ответил спокойно и небрежно.

– Какие еще гробы на стуле? – ошалел лейтенант.

– Деревянные.

– И что за бандит? Он что, на стуле в гробу лежал?

– Нет, он музей ограбил. Соучастник.

– Ну-ка, заходи.

В дежурной комнате был еще один офицер. Он сидя дремал на деревянном диванчике. На столе дежурного засвистел чайник.

– Так, – сказал лейтенант. – Ты кто такой? Кто твои родители? Где проживаешь?

– Родители… – Алешка подумал: врать или нет? Решил не врать: – Мама спит, папа полковник полиции Оболенский.

– Это который Оболенский? – проснулся другой офицер. – Из Москвы?

– Из Интерпола.

– Ну, рассказывай. Что за бандит?

– Обыкновенный. У него в животе муха жужжит.

– О боже! – Лейтенанта можно понять. – Ты, наверное, всякой пакости по телевизору насмотрелся.

– Мы вот тут спорим, – миролюбиво сказал Алешка, – а он может проснуться и убежать. Вместе с мухой.

– Пожалей нас, – попросил второй офицер. Видимо, более опытный.

Алешка пожалел и быстренько рассказал – что, где, когда.

– Вызывай наряд! – скомандовал офицер.

– Какой наряд! Вдвоем возьмем.

– Он здоровый, – предупредил Алешка.

– Мы тоже не хилые. – Офицер вынул из кобуры пистолет, передернул затвор. – А ты, малыш, посиди здесь.

– Щаз-з! Разбежались!

Опытный офицер понял, что спорить с Алешкой бесполезно.

– Ладно. Только держись сзади. В пределах голосовой связи. Пошли!

…Когда они подбежали к сараю деда Строганова, Алешка сразу понял – опоздали! Дверь была сорвана с петель, внутри горел свет.

Вошли внутрь.

– Ничего себе! – выдохнул лейтенант при виде штабелей гробов. – Ушел!

– Вместе со стулом, – сказал Алешка.

– Значит, далеко не уйдет. Только вот где его искать?

– У профессора, – подсказал Алешка. – Он вон там живет. Этот бандит у него охранником был. И кашу ему варил.

Алешка не ошибся. Возле дома профессора Вознесенского топтался Виталик, справляясь с калиткой. Обернулся, вскинул стул над головой и завыл:

– Уйди!

Алешка ничего не успел сообразить. Все получилось мгновенно. Могучий Виталик оказался на земле. Уже без стула. Руки его за спиной схвачены наручниками. Алешка подошел поближе и участливо спросил:

– Жужжит?

– Сдохла. – Виталик отвернулся. – Утопла, зараза!

– Доставь задержанного в отделение, а я позвоню полковнику. Чтобы сына забрал.

– Вы что? – завопил Алешка.

– Попадет? – участливо спросил лейтенант.

– А то!

– Ладно. Я провожу мальца до дома.

– Лучше не надо, лучше я сам.

– Нет уж! Ты у нас ценный свидетель. Тебя надо охранять.

– Ну охраняйте, – вздохнул Алешка. – Только не забудьте передать вашему начальнику, что художник Славский прятался в гробу, а потом уехал.

– Так в гробу и поехал?

– Ему Виталик машину пригнал.

– А куда он уехал?

– Во Францию. Или в Париж. В общем, в Германию.

– Понятно, – вздохнул офицер. – Завтра подробно расскажете. Отцу.

– Лучше вы сами.

– Мы столько не знаем. Да и путаем Францию с Парижем.

– Я еще догадываюсь, – разошелся Алешка, – где картины спрятаны.

– Но не скажешь?

– Скажу. Попозже. Числа шестого. Или во вторник. – Алешка засыпал на ходу, ноги у него подкашивались, он все время сбивался с тропинки, его заносило в сторону. Офицер время от времени поддерживал его за локоть и придавал правильное направление.

Возле дома тети Зины она их окликнула, повиснув на плетне.

– Какой ужас! Я тут мечтала при луне, и вдруг мимо пробежал громадный мужчина. А за ним бежал стул. В полночь! Я так переволновалась! Я вся в шоке! Теперь до утра буду пить валокордин.

– Не беспокойтесь, – сказал офицер. – Стул уже прибежал куда надо.

Возле нашей калитки стояли родители. И Грета с ними. Ну и я пошел к ним.

– Ты где шляешься по ночам? – сердито закричала мама.

– Тетю Зину спасал. Вокруг нее за каким-то мужиком стул гонялся. Она калокордин пьет. С ножом и вилкой.

– Ну и пацан у вас! – рассмеялся офицер и поздоровался. – Нам бы такого в отделение.

– Лучше не надо, – сказал папа. – Оно вам еще пригодится. – А Лешке пригрозил: – Ты у меня всю неделю будешь стоя обедать.

– И завтракать, – добавила мама.

Она взяла Алешку за ухо и повела в дом.

– И как следует умойся, – сказала она. – Чумазый!

– Танки грязи не боятся! – гордо ответил Алешка и споткнулся на пороге.

– А где твоя бейсболка?

– Там. – Алешка куда-то махнул рукой. – В ней лягушки сидят.

– Очень мило.

А папа с офицером отошли в сторонку и о чем-то долго переговаривались.

На чердаке Алешка плюхнулся на матрас и на все мои вопросы ответил одной фразой:

– Я, Дим, всю ночь у Виталика в брюхе пивом муху топил.

– Утонула?

– Завтра в полиции узнаем. Спи хорошо.

С ним поспишь…

– Да, Дим, а где я бейсболку оставил? В сарае, что ли? Наверное, ее этот жулик Славский спер, шляпы ему мало!

Я вдруг проснулся от того, что по моему лицу мазнула холодным крылом летучая мышь. Первая мысль была – выгнать ее в окно, и я к нему повернулся… В окне, на фоне звездного ночного неба, торчала чья-то широкополая голова. И вдруг она с громким шумом исчезла. Где-то внизу что-то охнуло и зашуршали кусты, застучали, удаляясь, неведомые шаги.

Лешка тут же проснулся, сел и, зевнув, спросил:

– Ты с кем воюешь?

– Летучая голова, – сказал я. – За окном. И что-то упало. Вдребезги.

Алешка выглянул в окно.

– И ничего не вдребезги. Лестница упала. Кто-то с нее свалился. Жулик, наверное. Давай догоним. И по тыкве настучим.

Догоним… Во-первых, без штанов, а во-вторых, без лестницы.

– Ерунда, – сказал Алешка. – В темноте не видно. А спустимся на простынях, мама все равно их стирать собиралась.

Да, так мы и сделали. Мигом связали две простыни, спустились и по росному следу в траве помчались в погоню за тыквой, по которой надо настучать. Как бы только по своим тыквам не получить.

След кончился за нашим штакетником. Мы прошлись еще по дороге, поглядели по сторонам. И никого не увидели. Все жулики, наверное, спали или лазали сейчас по другим домам.

– Странно, – сказал Алешка, – что Гретка не залаяла.

– Крепко спала?

Лешка не сразу ответил, задумался.

– Дим, ты говоришь – шляпа?

– Мне так показалось.

– Это Славский приперся.

– А летучая мышь? Его собственная? Пошли домой.

Мы взобрались по простыням, зажгли свечу. Никакая собственная летучая мышь нигде не порхала. Только в ногах моей постели валялась утерянная Лешкина бейсболка.

– Это она влетела в окно, – сказал Алешка. – Вместо летучей мыши.

Оставалось только развести руками.

Глава VIII. Гробов – Сугробов – Славский

На следующий день мы, конечно, встали с утренним восходом солнца и слиняли на рыбалку, чтобы Алешка избежал расправы под горячую руку. И чтобы не вспоминать про несчастную бейсболку. На пруду он мне все рассказал. Вернее, расписал, в красках. Кое-где и кое-что приврал, конечно. Но все равно я его слушал и думал: а смог бы я проявить такое же бесстрашие и самообладание? И не находил ответа.

– А чего страшного, Дим? – удивился Алешка. – Гробы там пустые. В одном, правда, что-то валялось… – Тут он немного замялся. – Какие-то тряпки. Виталик этот такой дурак, что обойти его на раз можно. Славский, этот вообще думал только о том, чтобы поскорее удрать. Ничего страшного не было. Правда, боялся, что дома попадет…

Можно подумать, что ему когда-нибудь дома попадало. Или отвертится, или глазками невинно похлопает. С мамиными ресницами.

Было пасмурно. Заморосил легкий дождик.

– Мурашки по воде побежали, – сказал Алешка. – Не будет клева.

Да, рыбалка не состоится. Тем более что сзади нарисовалась Грета. Прибежала звать нас домой. Вид у нее был виноватый. Будто стащила со стола кусочек колбаски. За нас переживала.

Но все обошлось. Возле дома нас ждали папа и майор Злобин. Невдалеке топтался с ноги на ногу сержант. Папа был хмур, майор смущен, сержант выглядел виноватым. Будто кусок колбасы со стола стащил.

Злобин отдал Алешке честь, похвалил и поблагодарил его и сказал, чтобы он соблюдал осторожность. Оказалось, что Виталик совершил побег прямо из отделения полиции.

– Подойдите, сержант! – сказал папа.

Сержант подошел, стал навытяжку.

– Как же вы так? Доложите.

– Виноват, товарищ полковник… Задержанный гражданин Пищухин попросился в туалет. Я его сопровождал. Стоял, как положено, у кабинки. Вдруг дверь на меня рухнула. Я упал, ударился затылком в пол. Потерял сознание. – Он бы еще добавил: очнулся – гипс.

– Разгильдяй! – взорвался майор Злобин и покосился на папу. – Десятилетний мальчуган задерживает и обезоруживает опасного преступника, а ты…

– Говорю же: сознание потерял.

– Ты еще и место потерял.

– Лучше я что-нибудь приобрету, товарищ майор. Например, выговор в приказе.

– Поторгуйся! Тебе еще свезло, что он твое оружие не забрал. Свободен!

Сержант отошел и снова затоптался на месте.

– Ну что, товарищ полковник? – предложил майор Злобин. – Для ваших ребят я организую охрану. Пусть мои парни «попасут» их, пока мы Пищухина не поймаем.

«Как же! – прочитал я в Алешкиных глазах. – Вы поймаете!»

– Подумаем, – сказал папа и посмотрел на часы. – К одиннадцати соберите своих оперов. Прикинем, как нам действовать.

– Слушаюсь.

Перед завтраком папа спросил Алешку:

– Что ты еще знаешь?

Я думал, Алешка ответит: «Таблицу умножения. До семью семь – сорок семь», а он сказал:

– Это Славский своей мазней картины замаскировал. Но он их не забрал. Он их здесь спрятал.

– Вот так, да? Значит, он за ними вернется.

– Или кого-нибудь пришлет, – сказала мама, заваривая чай.

– Нужно засаду возле картин устроить, – добавил Алешка.

– А для этого их нужно сначала найти.

– Найдем! – легкомысленно пообещал Алешка.

– Все! – Папа стукнул пальцем в край стола. – С этой минуты без Греты и Грея из дома ни на шаг!

– Есть, товарищ полковник! – И Алешка так искренне взглянул на папу, что тот с сомнением покачал головой.

Тут, к счастью, ворвалась тетя Зина. Принесла салат из одуванчиков и долго рассказывала, как она всю ночь пила валокордин при лунном свете и вздрагивала от каждого шороха. И попросила валерьянки и воды. Мама накапала лекарство в рюмочку, а Лешка протянул стакан с водой.

– Вода вареная? – строго спросила тетя Зина. – Я сырую не пью.

– Даже жареная, – успокоил ее Алешка.

Мы с Алешкой поднялись наверх – переждать нашествие, а когда вернулись, тетя Зина уже ушла, а мама смахивала с тарелок в ведро салат из одуванчиков. Бедная тетя Зина.

За завтраком мы немножко «насели» на папу, и он немножко «раскололся».

Славский… Никакой он не Славский, а Гробов (ну, это мы уже знали). Потом он еще стал Сугробовым. А теперь – Славский.

Сначала он мечтал стать художником и продавать свои картины за доллары и евро: очень хотелось разбогатеть. Художник из него не получился, он был бездарен. Тогда стал заниматься мошенничеством. Создал фирму «Сугробов», которая торговала лекарствами от всех на свете болезней. Никакие это были не лекарства, а какой-нибудь толченый мел в водопроводной воде, даже не вареной. От этих «лекарств» многие люди тяжело заболели, врачи их еле спасли. Сугробова привлекли к ответу, но он как-то извернулся и стал Славским. Начал торговать картинами. Но и здесь здорово проворовался. И тогда решил удрать из страны куда-нибудь подальше.

Но чтобы удрать за границу и чтобы там хорошо жить, нужны деньги. Для начала он сговорился с какой-то похоронной фирмой и заключил договор на поставку гробов. Запряг в это дело деда Строганова. Но доход оказался невелик – деньги были нужны большие. И тут ему повезло. Где-то в Германии нашелся такой же (только поумнее) аферист, который скупал для частных коллекций картины великих мастеров. В том числе и краденые. Кто он такой, установить еще не удалось. Папин Интерпол сейчас этим занимается. Но уже было известно, что у этого афериста был целый отряд агентов. Они мотались по разным странам, разыскивая картины, которые можно было купить, а затем намного дороже продать любителям старинной живописи. И еще удалось установить, что у нас, в России, тоже находится такой агент, который известен только по кличке Рудик.

Рудик… Тут мне припомнились гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки», написанные от имени пасечника по имени Рудый Панько. Рудый – это значит рыжий. А Рудик? Тем более. И я сказал вслух:

– Рудик – это Рыжий.

– Точно! – подхватил Алешка. – Я его знаю! Он вроде как иностранец, а иногда вроде как русский. Говорит с акцентом, а ругается по-нашему.

– Может, еще скажешь как? – рассердилась мама.

– Что ты! – Опять голубоглазая наивность. – Я таких слов и не знаю!

– А что ты еще не знаешь? – спросил папа. – Про этого Рудика.

– Ну, он там, в музее, все причмокивал на картины Славского. И еще они там о чем-то шептались.

– Ты, конечно, не подслушивал?

– Что ты, пап! Конечно нет. Я случайно услышал. Одним ухом.

– Вот этим? – Папа взял его за ухо.

– Нет, левым. Он говорил Славскому, что у него все готово. Что даже готова такая бумага, что картины Славского художественной ценности не имеют и таможня даст добро. Еще он хвалился, что у него все схвачено, везде свои люди. А на таможне у него этот… забыл фамилию. Речная такая. – Алешка нахмурился, вспоминая.

– Волгин! – сразу подсказал я.

– Сам ты Волгин!

– Ленский, Онегин? – мне школа вспомнилась.

– Сам ты Онегин Ленский!

– Донской? – предположил папа.

Завтрак остывал на сковороде, а над ней клубились речные фамилии.

– Печорин? Невский…

– Островский, – сказала мама.

– Это здесь при чем? – удивился папа.

– А что? Очень речная фамилия. На реке, что ли, островов не бывает?

– Камский! Московский! Рыбаков!

– Вспомнил! – Алешка шлепнул себя ладошкой в лоб. – Воробьев!

Настала тишина.

А потом папа как-то неуверенно проговорил:

– Действительно, очень речная фамилия. А почему бы и нет? Значит, Воробьев, говоришь? Это точно, Алексей? – И папа, взяв свой мобильник, вышел на крыльцо.

Мама задумчиво уставилась на сковородку и время от времени недоуменно поднимала плечи. А я прямо Лешку спросил:

– При чем здесь Воробьев? Речная фамилия…

– А я, Дим, вспомнил, – безмятежно объяснил Алешка, – как мы в детстве с папой на речку ходили. И там по берегу воробьи прыгали.

Лешкина логика! Это покруче маминого Островского! Да, тетя Зина права, когда говорит: «С вами, Оболенские, со скуки не помрешь. Скорее всего от смеха».

– А что за картины у Славского? – спросил папа, когда вернулся.

– Классная фишка! Но фигня.

– Переведи, – попросила мама.

– Я лучше нарисую.

Папа протянул ему свою записную книжку. Алешка живо в ней что-то накарябал.

– Здорово! – сказал папа. – Это ветряная мельница. После нападения на нее Дон Кихота.

– Пап, ты иногда такой умный, – сказал Алешка, – а сейчас случайно ошибся. Этот сюжет называется «Раздумья на пороге».

– А что? – пригляделась мама. – Очень похоже. Раздумья… Идти или не идти? А если идти, то куда? А если туда, то с кем?

Нам эти раздумья ни к чему. Куда? С кем? Мы встали и пошли на свой чердак. Я с Алешкой, он со мной.

И уже наверху услышали, как папа с обидой пожаловался:

– Вот, мать, я, оказывается, только иногда умный.

– Но он же добавил, что ты просто ошибся. Случайно. И вообще, дети умнее родителей. Иначе люди до сих пор жили бы в пещерах.

– Оно бы и лучше, – вздохнул папа.

Мама стояла у порога с хозяйственной сумкой в руках и размышляла:

– Идти или не идти? А если идти, то за чем? И кому идти? Детям?

Не знаю, куда, кто и зачем ходит, а мы теперь даже в магазин ходим в почетном сопровождении Греты и Грея.

– Хлеб, молоко, сахар и «Геркулес» для утренней овсянки, – сказала мама. – И сейчас же домой.

Мы в магазин не очень любим ходить. А наши собаки очень любят. Они хорошо знают, что им там что-нибудь обязательно перепадет. Или продавщица колбаской угостит, или мы для них что-нибудь купим. Особенно они обожают крекеры. Мама называет их «Собачья радость».

– Дим, – предложил Алешка, – а давай забудем овсянку купить. Я ее ненавижу, как дождь вместо рыбалки.

– Мама огорчится.

– А мы ей кисель купим. Тетя Зина говорила, что утренний кисель полезнее утренней овсянки. На кипящей холодной воде. Давай возьмем? Тетя Зина…

– Вот пусть тетя Зина его и ест. С кипящей холодной водой. И с одуванчиковым салатом.

Мы купили собакам крекеров и пошли домой. И только отошли от магазина, Алешка мне шепнул:

– Не оборачивайся, Дим. За нами следят.

– Кто?

– Один парень с велосипедом. И одна тетка с детской коляской.

– С чего ты взял?

– У парня под мышкой пистолет мелькает, а у тетки в коляске никаких детей нет. Я еще у магазина разглядел: у нее там крекеры и бутылка воды под одеялом.

Разглядеть бутылку воды, укрытую одеялом, только мой младший брат способен. Но все-таки стало неуютно. Хотя и шагали рядом с нами две верные овчарки.

Улучив момент, я незаметно оглянулся. Парень в распахнутой ветровке вел свой велосипед по одной стороне улочки, а молодая тетка в брюках катила коляску по другой. Мне они не показались опасными. Ну и что из того, что они идут за нами следом? Может, им просто по пути. Сейчас мы свернем в свою калитку, а они покатят дальше свой велосипед и коляску с крекерами.

А вот и нет! В дверях нашего фургона я оглянулся. Парень и тетка уже стояли рядом, напротив нашего участка, жевали крекеры и запивали их водой из бутылки по очереди.

– Убедился? – спросил Алешка.

Я молча кивнул.

– А где «Геркулес»? – спросила мама.

– Он кончился, – ответил Алешка.

– Его нет в продаже, – ответил я. – Полный аут.

– Тем хуже для вас, – сказала мама. – Будете завтракать крекерами. Вместе с Гретой.

– Тем лучше для нас, – отозвался Алешка. – У Греты хороший вкус.

– Марш на чердак! – скомандовала мама. – Мне нужно обед готовить, а с вами тесно.

Нам только этого и надо было.

– Они за нами следят, – сказал Алешка, снимая с гвоздя бинокль, – а мы – за ними. Никуда не денутся.

Мне и без бинокля было видно, что эта «сладкая парочка» стала неспешно прогуливаться перед нашим участком. Причем теперь парень катил коляску, а тетка вела велосипед. Конспираторы!

– Дим, – сказал Алешка, не отрываясь от бинокля, – ты понял, что эти музейные жулики обязательно вернутся за картинами? Они ждут, когда все успокоится.

– Ну?

– Мы найдем их заначку и устроим…

– Засаду? – перебил я, чтобы показаться умным. Но не получилось.

– Не засаду, Дим, а западню.

– Это как?

– Очень просто. Выкопаем яму, они туда бухнутся, а мы их сверху накроем крышкой и вызовем полицию.

– Может, – усмехнулся я, – еще в дно ямы вобьем заостренные на огне колья?

Алешка всерьез задумался и отказался от этой идеи.

– Нет, Дим, мы с тобой не такие уж кровожадные. Прихлопнем, и все!

Размечтался… Впрочем, все его фантазии, как ни странно, воплощались в жизнь. Может, и теперь получится. Только вот маленький вопрос: где рыть эту западню и ладить к ней крышку?

– Где-где? – рассердился Алешка. – Там, где картины спрятаны.

– А где они спрятаны?

– Где-нибудь. – Хороший ответ. – Дим, они уходят! Пошли за ними. Может, они нас к своей заначке приведут.

Мы шмыгнули в окошко, спустились по садовой лестнице и перебежали на участок тети Зины. В это время на ее плетне между горшками и глечиками сушились после стирки летние женские шляпки.

– Идея суперлюкс! – обрадовался Алешка. – Они замаскировались, так? И мы тоже замаскируемся.

– Это как?

– Шляпками. Нас никто тогда не узнает. Наденем шляпки и…

– Стоп! Если мы пойдем по улице в женских шляпках, то далеко не уйдем.

– Почему?

– Нас отправят или в полицию, или в психушку.

– Не хотелось бы, – призадумался Алешка.

Впрочем, если он напялит вот эту – с громадными полями и с виноградной кистью на макушке, – его точно никто не узнает. Потому что никто его не увидит. Правда, будут удивляться – идет себе по улице шляпа в кроссовках.

Пока мы развлекались и примеряли шляпки, наши преследователи благополучно скрылись вдали. Мы нахлобучили шляпки на горшки и в открытую бросились вдогонку. И, в общем, проследили и проводили до… отделения полиции. Там парень прислонил велосипед к стене, тетка поставила коляску на тормоз, и они скрылись в здании.

– Здорово! – восхитился Алешка. – Это наша охрана!

– Ну и опера у этого майора Злобина! Детский сад!

– Пилиционеры! – с непередаваемым сарказмом. – Вот, Дим, ты понял, что на них надеяться нечего? Надо все сделать самим. Найти картины и выкопать засаду.

– Западню, – поправил я. – А где?

– Я вот думаю… Который человек приедет за картинами, он, Дим, обязательно зайдет сначала в музей…

– В музее, – перебил я Алешку, – я никаких западней копать не буду.

Алешка сморщился, как над тарелкой с овсянкой.

– Ты ничего не понял, Дим! Ты будешь дежурить в музее. Каждый день. И как только там появится подозрительный человек…

– А как я узнаю, что он подозрительный?

– Очень просто: он будет там все вынюхивать… А мы будем за ним следить. А когда он станет забирать из заначки картины, мы его прихлопнем! Все понятно?

Ничего не понятно. Кроме того, что я как дурак буду целыми днями слоняться по музею и ждать, когда кто-то что-то там начнет вынюхивать.

– А ты что будешь делать?

– Я буду делать самое главное.

Западню копать.

Глава IX. Поди туда – не знаю куда

На следующий день я пошел в музей. А Лешка пошел куда-то в неизвестном направлении. Парень с велосипедом пошел за мной, тетка с коляской отправилась за Алешкой…

…Когда прошло много времени и эта история с крадеными картинами закончилась, папа показал нам очень интересные документы. Это были отчеты, или рапорты, оперов, которые негласно охраняли нас от мести Виталика и других врагов. Почитайте, это интересно: «В десять сорок пять объекты наблюдения вышли из своего адреса по месту проживания и разделились. Объект № 1 в сопровождении хромой собаки типа овчарки направился в музей, где оставался до семнадцати часов с перерывом на обед. Ни с кем не общался, кроме сотрудников музея и экспонатов. Хромая собака ожидала объект у входных дверей музея. Объект № 2 в сопровождении собаки типа овчарки (не хромой) бесцельно перемещался по поселку, иногда заглядывая в окна домов его жителей. Потрогал за рога козу гр-ки Пантюхиной, возле домовладения Дамы с горшками (это так они законспирировали тетю Зину) снимал с забора дамские головные уборы и примерял их на свою голову. После этого надел на свою голову находящийся там же глиняный горшок и показал кому-то свой язык. Около двенадцати часов ушел от наблюдения в районе Лесной улицы».

Объект № 2 – это Алешка. Он бесцельно перемещался по окрестностям в сопровождении собаки типа Греты назло туповатым операм. Хорошо еще, что не завел их в болото, на коварную изумрудную полянку. Впрочем, кто знает, так ли уж бесцельно он шлялся по участкам и примерял на свою голову глиняный горшок?

А вот объект № 1 весь день бесцельно слонялся по залам музея в поисках подозрительных лиц. Каковых не оказалось. И всяких других лиц почти не было. Местным жителям музей уже стал неинтересен, они приходили только на всякие новые мероприятия в его стенах. А дачники и не такие музеи видывали. Даже в Париже и во Франции.

Правда, после обеда нагрянула экскурсия. Тетя Липа, экскурсовод, взяла ее в свои руки и повела по залам. Тут уж я, пристроившись к посетителям, стал выделять среди них подозрительные лица. Люди были все разные. И старые, и малые. (Про одну такую экскурсию Алешка как-то сказал: «Там было много людей и взрослых».) И все они оказались вне подозрения. Внимательно слушали тетю Липу, вздыхали и ахали, задавали вопросы, экспонаты руками не трогали, старинные пепельницы, портсигары и подсвечники по карманам не распихивали. Все были неподозрительные. Кроме одного.

Вот этот один как раз и принюхивался. Экспонаты рассматривал так, что почти касался их длинным носом. К картинам подходил вплотную и нюхал их, склонив голову к плечу, заложив руки за спину. Он все время отставал от экскурсии, задерживаясь то у походного самовара, то у царской кареты, будто хотел остаться один. Потом он, громко топая, догонял посетителей, а тетя Липа ни разу не сделала ему замечания.

Все ясно! Выбрав хороший момент, я шепнул тете Липе:

– Надо приглядывать за этим дядькой. Он подозрительный. Вынюхивает. Как бы чего не спер.

Тетя Липа сделала большие глаза и тоже шепнула:

– Что вы, Дима! Это прекрасный учитель истории! Он нам дает такие глубокие консультации! Что вы!

Мне показалось, что она сейчас по своей привычке отправится в обморок. Или огладит меня по спине своей длинной указкой.

– А что же он тогда все нюхает?

– Он не нюхает, он разглядывает. У него очень плохое зрение, а носить очки он стесняется.

Маленький облом.

Тетя Липа в обморок падать не стала, а повела группу в большой зал. И я поплелся за ними. Честно говоря, все эти экспонаты потеряли для меня свою свежесть. Надоели, грубо говоря. Кроме оружия, конечно. Оружием можно любоваться бесконечно. Тетя Липа права: совершенство формы, изящество отделки, красота украшения. И страшно подумать, что все это великолепие создано против человека. Оно просто просится в руки. Тетя Липа дала мне подержать одну саблю. И знаете, на чем я себя поймал? Взяв ее в руку, я тут же стал озираться – что бы такое рубануть казацким ударом? Да, оружие красиво, но оно не терпит бездействия. Собственно, как и все, что создано человеком…

А тетя Липа тем временем вещала:

– В этом зале в давнее время давались хозяином дома рождественские балы. Представьте себе: сотни восковых свечей в люстрах, шандалах[1], кенкетах[2]; зеркала, в которых отражались прекрасные уездные дамы в бальных платьях. Фраки с белоснежными манишками, гусарские и уланские мундиры. Звон шпор, стук каблуков. Прекрасная музыка. Вон там, наверху, видите: это так называемые хоры. Там находился оркестр. Обратите внимание на изящную форму балясин, образующих балюстраду…

Не знаю, кто там что изящное увидел, но мне вдруг показалось, что за этой загородкой мелькнула тень объекта номер два.

Когда экскурсанты переместились для обозрения картин, созданных художником Истоминым, этот объект воплотился в Алешку и стал делать мне какие-то знаки. Будто матрос на мачте с флажками.

Я во всяких азбуках Морзе не силен, но вроде бы правильно понял: выходи на улицу и стой там.

Я так и сделал. Через минуту откуда-то из-за угла вылетел Алешка и выдал:

– Я все узнал!

Когда Алешка говорит, что он все узнал или все сделал, мне хочется отбежать от него подальше. Куда-нибудь за пределы звуковой связи. Потому что за этими его радостными словами последуют решительные команды: «Дим, сходи туда-то, спроси то-то, найди кого-то и сделай еще что-нибудь».

Я оглянулся по сторонам – деваться было некуда. Алешка мои оглядки сразу просек.

– Не вздумай! У нас оперативная работа начинается. Я все узнал!

Оказывается, он вовсе не бесцельно перемещался по местности. Оторвавшись от слежки, Алешка пробрался на Лесную улицу, чтобы, как он выразился, пообщаться с дачником, который покупал у бомжей старинную фурнитуру.

Вот как это было.

Лесная улица – вся из старых избушек. Это было когда-то село Лесное, а потом оно примкнуло к поселку и стало его улицей. В этих старых домах жили старые люди. Они брали воду из колодцев и обогревались печками. Колодец был один на всю Лесную, а дрова были сложены в поленницы возле каждого дома. Сейчас, когда до зимы еще далеко, вся улица пропахла свежерасколотыми березовыми полешками. Да еще не отцвели липы, которые тоже стояли парочками возле каждого двора и источали свой свежий аромат.

Алешка напился из колодца, поболтал с какой-то бабушкой Груней и спросил ее про нужный ему дом.

– А! – сказала бабуля. – Это где Боярин живет?

– Какой боярин? Настоящий? – удивился Алешка, который про бояр только в сказках читал.

– Не очень настоящий. По улке идет – ни с кем не поздоровкается. В руку сморкается. Нестоящий боярин. Так, шелупонь. Некультурный. А тебе-то он к чему?

Алешка отхлебнул еще ледяной водицы из ведра, стоящего на срубе, культурно вытер грязной ладошкой губы.

– Посмотреть на него хотел. Ни разу некультурных бояринов не видел.

– Ну иди, милок, погляди. Евойный дом аккурат в конце улки. Забористый такой, не ошибешься.

«Милок» не ошибся. Дом был действительно забористый – за забором из строганых и заостренных поверху бревен. А за бревнами стоял терем со всякими балясинами. С балконом из изящной балюстрады. Калитка, похожая на крепостные ворота, была заперта наглухо. На ней висело большое медное кольцо, до блеска начищенное, наверное, боярскими холопами. Алешка его покрутил, подергал – без всякого результата и с досадой выпустил. Оно гулко ударило в дерево – и тут же в доме отозвалось:

– Кто там?

– Свои! – изо всех сил гаркнул Алешка. – Бояре и дворяне!

– И чего надо?

– Спросить!

На балконе меж балясин появилась фигура в халате с алыми отворотами и с длинной трубкой в руке. «Навороченный мужик», – определил его наряд Алешка.

– Я нынче не принимаю, – сказал мужик и выпустил клуб дыма.

– А тетя Зина сказала: к вам прийти.

– Какая еще тетя? Чья тетя?

– Архитектора. Она наше родовое гнездо будет вить. Дворянское такое.

– Это интересно. Ну, заходи.

– А как? – спросил Алешка. – Дерни за веревочку, да?

– Я сейчас открою, подожди. Вот трубку докурю – и открою.

Важный боярин. Хоть и ненастоящий.

– Чему обязан? – спросил Боярин, отперев через некоторое время калитку.

– Какой у вас дом красивый. – Алешке вдруг показалось, что за окном мелькнуло и тут же скрылось чье-то внимательное лицо. – И большой какой! Вы один в нем живете?

– Прислуги пока не держу.

– А можно внутри посмотреть?

Боярину это явно не понравилось, он даже поморщился:

– Там еще нечем хвалиться. Интерьер не выдерживает критики.

– Ну и пусть не выдерживает. Мы тоже хотим такой дом построить. Со всякими балясинками.

– Похвально. Давно пора возрождать дворянские традиции.

– Папа хочет обычный дом, а тетя Зина говорит, что раз уж мы князья Оболенские…

– Даже так? Приятно удивлен. Стало быть, мы с вами коллеги? Позвольте представиться: граф Мещерский, честь имею.

Ну, насчет чести он хватанул! Честный человек краденое покупать не будет. Да и насчет графа приврал. Позже мы узнали: никакой он не Мещерский, а просто Мещеряков. Сейчас очень многим хочется стать дворянами. Ни у кого сейчас в предках нет ни крестьян, ни сапожников. Все теперь сплошные князья да, как Алешка выразился, «графоманы».

– Так что вас привело ко мне, юный князь?

Юный князь по-дворянски шмыгнул носом, подтянул вечно сползающие шорты и сказал:

– Тетя Зина меня к вам послала. Она сказала, что в нашем доме все должно быть настоящим. Она сказала, что в таком доме каждая дверная ручка должна играть. И чтобы папа ни за что не покупал всякую гламурную фигнитуру.

– Фурнитуру, – улыбнувшись, поправил его граф.

– Я и говорю. Она сказала, что вы знаете, где можно достать дверные ручки, которые должны играть.

Во что должны играть дверные ручки, Алешка до сих пор так и не узнал.

Граф поднял одну бровь и опустил другую.

– Вопрос непростой. Но вы мне симпатичны, и я вам подскажу. Сейчас пойдете направо, до конца улицы. Когда улица кончится, начнется пустырь. Вы не ошибетесь – он весь зарос лебедой. В этой лебеде вы отыщете тропинку, и она приведет вас к хижине…

– И в этой хижине склад дверных ручек?

– Не совсем так. В этой хижине живут очень милые люди – Бася и Вася. Они вам помогут. Желаю удачи.

– Честь имею! – Алешка взглянул еще разок на окна, но за ними никто больше не мелькал.

Алешка нашел конец улицы, начало пустыря и тропинку среди высоченной лебеды. Тропинка привела его туда, куда он и стремился. Ради чего морочил голову боярскому графу. Ему очень был нужен Вася – «художник по металлу». Жулик по призванию.

Впереди послышались голоса. На всякий случай Алешка свернул с тропинки в густые заросли, подобрался поближе и осторожно высунул нос.

Хижина оказалась довольно симпатичной. Она была сколочена изо всего: доски, фанера, куски пластика, линолеум, развернутые картонные коробки, ржавые листы железа. Зато дверь была настоящая – от автобуса. И окошко рядом с дверью в том же стиле: ветровое стекло от какой-то иномарки. Изнутри оно было задернуто белой шторочкой в красный горошек. Над трубой хижины вился дымок: наверное, Бася готовила обед для Васи.

Перед хижиной стояли Вася и участковый Стяпанов. Участковый назидательно говорил:

– Ладно, Василий, что вы шарите в брошенных домах. Но вот кража в музее – это уже серьезно. Уголовное дело возбуждено, вас ждет суд.

– Кражу, начальник, надо доказать. Мы эти цветные железки нашли на дороге. Я думаю, начальник, что их поснимали те же бессовестные личности, которые увели картины. А по дороге бросили. Ты, начальник, над этой версией подумай.

– Я подумаю, – покладисто пообещал участковый. – Но сначала зайду на Лесную, к дачнику. Он даст показания.

– Ни в жись! На кой ему нужна статья за скупку заведомо краденого? Ты обратно подумай.

– И ты хорошо подумай, Василий. А завтра в десять – к следователю, шестой кабинет. Запомнил?

– Как есть, начальник. Будем! Послезавтра, в двенадцать, четвертый кабинет. – И пояснил: – Я так шутю. Баська, угости начальника кофием!

– Спасибо, Василий, некогда мне.

И участковый ушел.

Лешка выбрался из засады и пошел по его следу. След участкового Стяпанова, как и предполагал Алешка, привел его к терему боярского графа. Тот не только не впустил участкового во двор, а даже сам выскочил за калитку – ему, видать, очень не хотелось, чтобы Стяпанов заметил что-нибудь подозрительное. Или кого-нибудь.

Что говорил участковый, Алешке, конечно, из его «далека» не было слышно, но хорошо было видно, как графский дачник согласно кивал головой, прижимал руку к сердцу и даже усердно кланялся не как барин, а как лакей. Впрочем, о чем они говорили, догадаться было нетрудно. Тем более что в тот же день тетя Липа чуть не упала в обморок от радости, когда все недостающие «фигнитуры» были возвращены в музей «неустановленным лицом»…

Когда Алешка вернулся к хижине, бомж Вася сидел на чурбачке для колки дров и перебирал какие-то железки, беззаботно насвистывая.

Алешка выждал какое-то время и возник перед ним.

– Тебе чего, шпингалет? Заблудился?

– Мимо шел, решил заглянуть.

– А ведь ты врешь. Тебе чего-то от Василия Петровича надо. Но Василий Петрович прием посетителей закончил. У него назрел обеденный перерыв. Зайдите позже. На той неделе. Внятно изложил? – По лицу Васи побежали веселые морщинки.

– Ладно, – сказал Алешка, – я зайду на той неделе. До обеда. Или до завтрака. Вместе с художником Славским. И с его другом Рудиком.

Вася встрепенулся. Веселые морщинки стали злыми.

– А ты что, знаешь, где они?

– Скоро узнаю, – небрежно ответил Алешка.

Вася торжественно встал со своего чурбачка и указал на него:

– Веди их сюда, и я на этом чурбаке отрублю им все две головы! Каждой по одной. Внятно изложил?

– А то! Они ведь вас так подставили!

– Ну! Навели меня на фурнитуру, а под шумок свое дело сделали, картины увели. Сами слиняли, а кто виноват? Бася с Васей! Тебя, что ль, тоже накололи? Ты им кто будешь-то?

– Одному – племянник, другому – двоюродный дядя. Внятно изложил?

Вася не очень врубился, но веско отметил:

– То-то! Веди их сюда, двоюродных племянников. Пока меня не закрыли. – И он задорно взмахнул топором. – Слышь, друган, а у тебя-то какой интерес?

Алешка не стал его баловать вариантами оперативных легенд: сошло у Боярина – сойдет и здесь.

– Фурнитура. Мы с батей дом построили. Очень красивый. Вроде вашего. А всяких шпингалетов нет.

– Не торгую, братан. Лимит исчерпан.

Алешка огляделся и шепнул:

– Лимит будет. Гражданин начальник Стяпанов велел Боярину купленную фурнитуру в музей сдать. Внятно изложил?

Вася покачал головой:

– Не, братан. Я в музей больше не ходок. Мне лишние беды ни к чему.

– Да я бы сам…

– Толково, братан. Из тебя хороший вор может выйти. – Вот это уж – никогда! – Они эту фурнитуру в один день на место не поставят. Положат в сумочке на подоконнике. Чего ж не взять-то? Раз плохо лежит.

– Только я дорогу не знаю.

– Помогу – ты мне глянулся.

Алешке почему-то все хотят помогать. Наверное, потому что в нем сочетаются какая-то наивность и беспомощность с необычайной решительностью. И с нахальством.

– Баська! – крикнул Вася. – Неси-ка сюда мой струмент!

В дверях появилась улыбающаяся Бася, прижимая к груди бутылку, два стакана и тарелочку с какой-то закуской.

– Невнятно изложил, – вздохнул Вася. – Не обеденный, а рабочий струмент неси.

Бася разочарованно вздохнула, вернулась в хижину и принесла медное кольцо, на котором звенели блестящие ключики самых необычных форм.

– Понял, малец? – гордо спросил Алешку Вася. – Я ведь не простой человек. Я ведь не всегда бродягой был. У меня прекрасное боевое прошлое. Я был знаменитый домушник!

– Домушник – это кто дома строит? – наивно спросил Алешка.

Вася весело расхохотался.

– Домушник не строит дома. Он их вскрывает. Перед этими штучками, – он позвенел связкой отмычек, – ни одна дверь не устоит. – Тут он нахмурился. – Но это, малец, все в прошлом. Завязал!

«Ничего себе – завязал! – подумал Алешка. – А музей?» Но, конечно, благоразумно промолчал.

– Сейчас я тебе все внятно изложу. Меня Стяпаныч сколько пытал, а я ему честно: «Пьян был, начальник, не помню, каким путем в музей попал». А этот путь мне Славский нарисовал. Он в музее давно гужуется и все разнюхал. Стяпанычу тот ход Василий Петрович не открыл, а тебе дарю – очень ты мне глянулся. Вот слушай и запоминай. Обходишь музей, у него сзади есть дверка. Отопрешь ее вот этим золотым ключиком. Держи. – Вася снял с кольца отмычку. – Входишь, идешь вправо, видишь лесенку. По ней вниз, в подземелье. Но ты не пугайся, там хоть и холодно, но никаких шкилетов нету. Токо иногда крысы пошмыгивают. Из подземелья обратно лесенка, входишь в колидор, направо идешь – опять лесенка – эта уже на антресоль. Внятно излагаю? То-то. А уж оттеда спускаешься в зал.

– Там же высоко. И лестницы нет.

– Будет! Эта Клавдия, когда уборку кончает, то свою стремянку не в кладовку несет – у ней радикулит, – а к антресоли прислоняет. Возьмешь товар и – ходу до дому. Дверь не забудь за собой запереть, а то еще залезет в музей какой-нибудь бессовестный гад. Ключик вернешь. С бутылкой пива.

– А я пиво не пью.

– Я пью!

– А что ж вы, дядя Вася, – спросил Алешка, прощаясь, – когда в музей забрались, только шпингалеты да ручки поснимали? Там же столько всяких ценностей.

– А потому что у меня совесть есть. Не то что у этих. Так не забудь, приведи их под мой топор.

– Приведу, дядя Вася.

В общем, картина прояснилась. Вернее, Алешка ее прояснил. Эти жулики здорово схитрили. Чтобы от себя всякие подозрения отвести, они все подозрения решили свалить на Васю и Басю. Всему поселку было известно, что они промышляют тем, что собирают и воруют всякие изделия из цветных металлов. И кто-то из банды художника Славского подсказал им: мол, там, в музее, этих изделий полно на всех окнах и на всех дверях. А попасть в музей можно через заднюю дверь. Они прекрасно знали, что Басю и Васю очень быстро задержат. И будут с ними разбираться. В музее были? Были. Кражу совершили? Совершили. А где картины?.. И пока с ними будут разбираться, картины уже уедут в далекие края. Тем более что кражу картин обнаружат не сразу. А когда обнаружат, следователь вспомнит, что примерно в то время были задержаны жуликоватые бомжи Бася и Вася. А Вася к тому же в прошлом профессиональный квартирный вор. В общем, такая подлая хитрость. Недаром Вася собрался им две головы отрубить.

– Ты молодец, – сказал я Алешке. – Надо этому майору Злобину подсказать, каким путем похитители картин пролезли в музей и почему их не заметил дядя Кузя.

– Щаз-з! Пусть лучше Славского ищет.

– А папе расскажем?

– У него своих дел полно, интерполовских. А нам нужно этих жуликов разыскать. И в западню их заманить. Ты, Дим, про музей не забывай.

С ним забудешь…

Вечером Алешка пристал к папе.

– Что новенького? – деловито спросил.

– Докладывай, отец, докладывай, – попросила и мама.

– Все по-старенькому, – улыбнулся папа. – Земля вращается вокруг Солнца.

– И в Германии тоже? – спросил Алешка.

– Не знаю, я там давно не был.

Стало ясно, что папа ничего не расскажет. Значит, дело идет на лад.

– Пап, – это опять Алешка, – а вот эти коллекционеры, которые покупают для себя краденые картины, они их что, прячут в шкаф? Никому не показывают, а только сами любуются?

– Как правило. Ведь все похищенные художественные ценности заносятся в специальную картотеку. Так что хвалиться ими никто не станет. Да они и сами чаще всего не любуются своими шедеврами. Запертыми в сейфах.

– Не поняла, – призналась мама.

– Невнятно объяснил, – поддержал ее Алешка.

– Да все это просто. – Папа вздохнул. – Есть люди, которые тешат свое самолюбие тем, что ни у кого нет, а у него есть! И пусть никто об этом не знает, но эта мысль греет пустое и ограниченное сердце.

– Во дураки-то! – вырвалось у Алешки.

Он вообще у нас такой: если у него самого что-то есть, то он будет переживать за своих друзей, у которых этого нет. Поэтому у нашего Алешки все ценные для любого пацана вещички долго не задерживаются.

– А есть и другие, – добавил он презрительно. – Они хвалятся напоказ: ни у кого нет, а у меня есть! И строят себе всякие дурацкие замки. Со всякой фигнитурой.

– Позавидовал? – усмехнулся папа.

– Щаз-з! На что мне всякая гламурятина? Я только немножко завидую тем, кто в настоящем старинном замке живет. Там всякие подвалы, летучие мыши. Всякие привидения и скелеты с черепами.

– Мне тоже нравятся летучие скелеты и привидения с мышами, – с отвращением сказала мама. – А также гламурные замки наших эстрадных артистов.

А мы однажды уже столкнулись с таким замком. На одном прекрасном озере.

Мы с папой очень много путешествовали. Жили на необитаемых островах, в дремучих лесах. Рыбачили, охотились. Воевали с браконьерами. Впрочем, я об этом уже сто раз рассказывал. А не так давно мы плыли на лодке по громадному прекрасному озеру. И вот мы плыли и плыли и нигде не могли пристать к берегу, чтобы сделать привал. Все берега были захвачены. Везде виллы и коттеджи, причалы и пляжи, огороженные стальными сетками и глухими заборами. И везде – большие щиты с предупредительными надписями. «Частное владение». «Причал закрыт для посторонних лиц». «К берегу не приставать – частный пляж». А в одном месте даже еще хуже: «Не приближаться к берегу ближе ста метров. Охрана стреляет без предупреждения!»

– Ладно, – сказал папа довольно миролюбиво, – не будем высаживаться на чужой территории. Я знаю тут один миленький островок, он нас приютит.

На миленьком островке возвышался гламурненький замок со всякими флюгерами в виде драконов на башнях. Никаких предупреждений мы не видели, но когда приблизились к острову, с причала раздался выстрел и рядом с нашей лодкой всплеснулся фонтанчик.

Тут уж папино миролюбие сдуло свежим штормовым ветром. Он встал во весь рост и, сложив руки рупором, грозно крикнул:

– Прекратить огонь! Я полковник полиции! – И он смело направил лодку к причалу.

На причале нас встретил охранник в черной форме и с помповым ружьем. Папа сунул ему в нос удостоверение и спросил:

– Кто владелец участка?

– А вот он сейчас сам вам скажет, – довольно нагло ответил охранник, не опуская ружья.

– Не резвитесь, гражданин, – спокойно сказал папа. – За применение оружия против сотрудника полиции и несовершеннолетних граждан, – тут он показал на нас с Алешкой, – я вам обеспечу несколько лет спокойной жизни в колонии строгого режима.

Охранник только усмехнулся, достал из кармана мобильник:

– Вадим Петрович, охрана беспокоит. Тут какой-то типа полковник права качает. Понял. – И он сказал папе с угрозой: – Сейчас придет шеф, разберется с вами.

Один из несовершеннолетних шепнул другому в ухо:

– Дать ему веслом по башке?

– Не стоит, – шепнул я, – он свое получит.

В воротах замка распахнулась стальная калитка, и выехал на квадроцикле дородный носатый дядька. Он направил свою «турундыку» прямо на папу и остановился от него только в двух шагах.

– Кто такой? – злобно крикнул.

– Полковник полиции, начальник отдела.

– Полковник, говоришь? – Дядька усмехнулся. – Через пять минут ты будешь рядовым! – Дядька потыкал толстыми пальцами в сотовый и сладко запел: – Товарищ генерал Иван Трофимович, Корольков категорически приветствует! Как жизнь молодая? Служба идет? Да какая у нас охота – повыбили все. А вот рыбалка знатная. Подъезжайте в выходной, рыбнадзор на судачка обещал вывести. Какая проблема? Да смешная проблема. Ворвались на мой островок какие-то пираты. Полковник вашего ведомства и с ним два малолетних хулигана. Полковник-то? Размахивает удостоверением, угрожает охраннику. По-моему, пьян. Даю, даю ему трубочку, – и уже не со сладкой, а со злорадной улыбкой протянул папе сотовый.

– Добрый день, Иван Трофимович, – сказал папа тоже с улыбкой, но со спокойной: это был его начальник. – Да, инцидент имел место. Проходили вблизи острова, охранник выстрелил. Нет, не холостой – пуля в двух метрах в воду шлепнулась. Ну, и хамство, конечно. По прибытии на службу доложу официально. Да, конечно. – И папа отдал телефон Королькову: – Вас!

Корольков взял трубку, послушал и ничего не ответил. Но я ни разу не видел, чтобы человек так мгновенно менялся в лице. Только что был наглый барин, а стал заискивающий лакей.

– Извините, товарищ полковник. Прошу под мой гостеприимный кров отужинать. – Это он папе сказал.

– К сожалению, не могу, – улыбнулся папа. – Как вы заметили, я уже сильно нетрезв. – И он обратился к охраннику: – Вашу лицензию. И ждите повестку в суд.

Когда мы отчалили, я увидел, что Корольков влепил охраннику затрещину и сказал:

– Идиот!

Все это хорошо, но не у всех отцы полковники полиции, у которых начальники – нормальные генералы.

– Пап, – спросил Алешка, – а ты знаешь этого Королькова?

– Немного. Он разбогател, торгуя всяким антиквариатом.

– А это кто такой – антиквариат?

– В основном – предметы старинного искусства.

…И вот сейчас Алешка, наверное, вспомнил об этом случае. Потому что сказал мне в ухо:

– Теперь ты понял, что мы с тобой обязательно должны поймать этих… антиквариаторов? Хорошо устроились: им все, а другим ничего. Вот уж нет! Да, Дим?

Глава X. Димон – Виталькин брательник

Вечер был тихий и теплый. Мы сидели на крылечке с папой. Гретка, как обычно, лежала у наших ног, дремала, изредка гавкая во сне: ей, наверное, снился вредный флягинский кот – тот самый, который повадился таскать у нас карасей. В открытое окошко доносились запах будущего борща и мамин голос. Она что-то напевала и время от времени разговаривала сама с собой. Но в наш адрес. Ничего хорошего, в общем-то.

И тут включился папин мобильник. Мы сразу догадались, что звонит его начальник генерал. Папа поднялся с крыльца и отошел к березкам. Наверное, чтобы мы не подслушивали. Но вечер был такой теплый и тихий…

– Да, Иван Трофимыч. Практически все готово. Как мы и предполагали, организатор этой операции Корольков. Ждем его со дня на день. Да, он теперь гражданин Германии, но с его задержанием проблем не будет. Мы проработали эту деталь с немецкими коллегами, они нас поддерживают. Да, практически все участники местной группировки выявлены и взяты под контроль. Один, правда, еще гуляет без поводка. По кличке Фуфырь. Выявляем. Я доложу. На днях буду. Майор Злобин? Очень слабый работник. Практически самоустранился. Выслуживаться горазд, служить – не получается. Я тоже так думаю.

Тут залаяла Грета, распахнулась калитка: явление третье – тетя Зина.

– Я к вам на огонек. Не хотите прогуляться – вечерок на славу, теплый, тихий, летний.

Тут и мама вышла на крыльцо, вытирая полотенцем руки.

– А потом чай будем пить, – сказала она. – Из самовара. Отец, раздуешь самовар?

Тут еще Грей примчался с чужим ботинком, и мы все вместе вывалились за калитку, под лунный свет и летнее тепло. Впереди, плечо к плечу шагали собаки и теребили на ходу ботинок. Потом шли мы с Алешкой у мамы по бокам, а сзади о чем-то шептались тетя Зина и папа.

Мама рассказывала, как она была маленькой, Алешка мечтал, что он будет делать, когда станет большим, а я помалкивал – мне и в моем возрасте было хорошо.

Потом мы пили чай из папиного самовара с мамиными плюшками, отгоняли от стола наших хвостатых попрошаек и слушали тетю Зину – как она заступалась за деда Строганова.

– Он чудит от одиночества, – говорила она. И мы все подумали одинаково. Но вслух не сказали.

А когда мы с Алешкой забрались на свои чердачные антресоли, то услышали среди звяканья убираемой посуды мамин голос.

– И о чем это ты, мой дорогой, – мурлыкнула она, – шептался с Зиночкой?

– О школьном детстве, – ответил папа. И сказал громко в наш адрес: – Мы едем в Москву развлекаться, а вы поступаете в распоряжение Зинаиды Михайловны.

– Вас понял, – буркнул Алешка.

«Докладываю в порядке информации. Объект № 1 с 10 часов до 13.30 часов находился в музее, где перемещался из зала в зал, трогал экспонаты руками (Алешка потом смеялся: «Хорошо, что не носом») и никаких контактов с посторонними лицами не имел. Интереса к нему тоже не проявляли. От 13.30 до 15.00 находился в доме Дамы с горшками, где к нему присоединился объект № 2. Последний в 10.00 моск. вр. направился в прилегающий лесопарк, сопровождаемый агрессивно настроенной собакой, что исключило возможность визуального контакта. Объект № 1, выйдя из дома Дамы с горшками на заборе, обратно вернулся в музей. Наблюдение продолжаем».

Я всегда, по молодости лет, был уверен, что младшие учатся у старших. Старшие больше знают, умнее, опыта побольше. А вот сегодня пришлось поменять это мнение. Порой и старшим есть чему у младших поучиться. А кто у меня поблизости младший? Алешка, конечно. Я и сам не заметил, как вдруг перенял его нахальные методы для пользы дела. Вот что у меня получилось…

Удивительно, но все Лешкины фантазии и выдумки, даже самые неожиданные и нелепые, как правило, сбываются. Поставил он меня часовым в музее. Потому что, видите ли, сюда обязательно либо зайдет сам жуликоватый художник Славский, либо пришлет кого-нибудь на разведку. Почему так Алешка решил, я не знаю. Но, как мне велели, послушно шатался и болтался по залам; потрогал все, что можно было потрогать, даже заглянул в старинную чернильницу, которая стояла в распахнутом бюро, и в которой торчало настоящее гусиное перо, и рядом с которой лежал настоящий перочинный ножичек для очистки птичьих перьев. В запаснике я примерил тяжелый гусарский кивер и помахал тяжелой гусарской саблей. Я выучил наизусть все, что говорила посетителям экскурсовод тетя Липа, ровесница московских Олимпийских игр, и вполне мог заменить ее, если она вдруг зачем-то упадет в обморок… И что? Да ничего!

А вот и не так, очень даже чего! Не зря папа один раз непонятно сказал, что количество так или иначе переходит в качество.

– Переведи, – попросил Алешка.

– Легко, – сказал папа. – Если ты раз сто напишешь слово «радикулит», то в конце концов будешь писать его правильно.

– В старости, – добавила мама.

– Больно надо! – фыркнул Алешка. – Я в старости вообще писать не буду. В старости уроков не задают. Это ваще все ерунда. По-вашему выходит, если я все лето буду таскать из леса бледнолицые поганки, то они у мамы в маринованных банках станут белыми и рыжиками? Внятно спросил?

– Это было бы вообще неплохо, – помечтала мама, а папа сказал:

– Примитивно рассуждаешь! Если ты перетаскаешь из леса все поганки – это количество, то там останутся одни благородные грибы – это качество.

– Так бы и сказал. Если я за всю четверть нахватаю двушек, то во второй четверти…

– Будешь оставаться без обеда, – прервала его мама.

– Это не наш метод, – буркнул Алешка. – В нашей семье не применяется.

Похоже, родители его тогда не убедили. А вот я сейчас убедился. И, когда убедился, вспомнил этот разговор. Потому что мое количественное хождение по музею воплотилось в качественный образ. Но это случилось после обеда у тети Зины.

Утром она зашла к нам, вся из себя строгая и решительная.

– Еще не умывались?

– Уже умылись, – сказал Алешка. – Досрочно. Еще вчера.

– Так! Мне родители вас поручили – извольте стоять смирно и слушать внимательно. Без моего ведома – ни шага в сторону. – Она показала нам ключ. – На ночь буду вас запирать на все замки. Если что натворили – сразу честно сказать, вместе исправим. Запомните: чистосердечное признание…

– До добра не доводит, – буркнул Алешка.

Тетя Зина удивилась, но вида не показала.

– В половине второго – ко мне в хату на обед. Вопросы есть? Вопросов нет.

В половине второго она встретила нас у калитки.

– Буду вас кормить.

– Чем? – напористо спросил Алешка – нелюбитель одуванчиковых салатов.

– Сегодня у меня суп с фрикадельками.

– Здорово! – обрадовался Алешка. – Я прекрасно обожаю суп с фрикабельками! И рассольник с почками. И гороховый суп со свининой. И котлеты с макаронами!.. – Тут я его притормозил, потому что тетя Зина в ужасе взялась пальцами за щеки и спросила дрожащим голосом:

– Что, все подряд, сразу?

– Да нет, – я ее успокоил. – Не сразу, теть Зин, а за весь день.

– Бедная ваша мама. – Она вздохнула. – Мойте руки и – за стол!

Тетя Зина поставила перед нами тарелки и принялась воспитывать Алешку – как надо есть и как не надо есть.

– Алексей, воспитанный человек узнается в первую очередь по тому, как он ведет себя за столом. Он не хлюпает, не чавкает, не жадничает. Он аккуратен. Знаешь, как говорил Чехов?

– Кому говорил? Вам?

– Почему только мне? Всем. Он говорил… – Тетя Зина закатила глаза к потолку. – Он говорил, что хорошее воспитание не в том, чтобы не пролить соус на скатерть, а…

– Знаю! – воспитанно перебил ее Алешка. – А в том, чтобы это сделал кто-нибудь другой. – И он опять застучал ложкой в тарелке.

Тетя Зина сдержала смешок, но не удержалась от очередного замечания:

– И что ты там скрябаешь?

– Фрикабельки ищу, – признался Алешка.

– Не выйдет, – призналась тетя Зина. – Они разварились до неузнаваемости. Хотите добавки?

– Лучше вы нам поиграйте, – честно ответил Алешка. – Что-нибудь испанское или заграничное.

– Я сегодня не в голосе. – Тетя Зина вздохнула и покачала головой.

– А петь не обязательно, – уточнил Алешка. – Главное – по струнам побренчать.

Тетя Зина оживилась:

– А хочешь, я научу тебя на гитаре играть? Прекрасная идея! Я буду петь, ты будешь аккомпанировать! Мы будем давать концерты! – Тетя Зина сорвалась с места и сорвала со стены гитару. – Держи!

Но урок не получился. В окно кто-то постучал, и за окном мелькнули белая борода и загорелая лысина.

Тетя Зина бросила гитару на тахту, вышла и быстро вернулась с возмущенным смехом:

– Дед Строганов совсем спятил! Вы знаете, что он мне предложил?

– Руку и сердце? – спросил Алешка.

– Если бы! – Тетя Зина фыркнула, как лошадь на водопое. – Он предложил мне…

– Гроб, – ляпнул Алешка.

У тети Зины глаза превратились в блюдца.

– А ты откуда знаешь?

– У него распродажа. Со скидками. Купите, теть Зин. Может, когда-нибудь пригодится. Пусть постоит, на терраске.

– Воспитанный человек, – прошипела бедная тетя Зина, – не бывает таким бестактным! Все вашей маме скажу!

– Лучше папе, – вздохнул Алешка. – У него рука тверже. – И без всякого перехода: – А компот будет?

– А вот и не будет!

– Спасибо за обед. Все было очень вкусно. Особенно фрикабельки в компоте.

– Ты где шлялся? – маминым голосом спросил я Алешку, когда мы вышли на улицу.

– Западню проверял. – Он небрежно пожал плечами. – Чтоб созрела. Мне, Дим, эта история давно надоела. Все тут ясно и понятно. Скоро такое начнется! – Он приостановился. – Но ничего – оно быстро кончится. Западня готова, приманка есть. Зайдем в магазин? Поесть чего-нибудь купим.

А в магазине, похоже, уже что-то началось. Продавщица тетя Лида и покупательница, суматошная тетка Полинка, – локти на прилавке, голова к голове – что-то бурно обсуждали.

– Как есть рехнулся! – на всю улицу шептала Полинка. – Он и в молодости недотепа был, все палочки ножичком строгал, а тут уж вовсе сбрендил.

– Да ты что? – со жгучим интересом ужасалась продавщица.

– Покликал от калитки. Выхожу – батюшки! Стоит с тележкой, а на тележке – гроб!

– Пустой? – ахнула тетя Лида.

– А я знаю? Не заглядывала. Говорит: купи на всякий случай. Могу в кредит, по-соседски. Ну, я его и намылила, по лысине.

– Поленом? – обрадовалась тетя Лида.

– Если бы! Под рукой не оказалось, веником.

– Ишь чего удумал! Гроба раздавать!

– А я бы взял, – вставил и свое слово Алешка. – Лодку бы из него сделал. Или подарил кому-нибудь. На день рождения.

– Тьфу! – Обе азартно плюнули. – А еще городской! Ты лучше скажи, раз такой умный: он что, дурак?

– Он за границу собрался, – сказал Алешка. – На ПМЖ. Продукцию реализует. Чтоб на билет до Европы хватило.

– Вот пущай их туда и везет.

– Там своих хватает, – сказал я.

– Не скажи, – возразил Алешка. – Там таких не водится.

– Идите отсюда, – сказала продавщица тетя Лида. – И без вас неуютно. Всю ночь буду гробами торговать.

На улице Алешка захихикал. Он один так умел – хитренько и… простодушно.

– Ты чего? – спросил я с подозрением – не надо мной ли хихикает?

– Эх, Дим, если бы они кое-что знали, они бы за этими гробами в очереди бы дрались.

И все! Повернулся и пошел. Бросив через плечо:

– Иди в музей, на вахту. А то поздно будет. И количество не перейдет в качество.

Вот в этот день в музее и сработала формула «количество – качество». А заодно и «яйца курицу не учат». Еще как учат-то! Словом, мое количественное хождение по старинным залам воплотилось наконец в качественный облик. Довольно весомый такой.

Сначала на улице послышался ржавый скрип тормозов, а за ним – глухой стук. Я выглянул в окно: на газон влезла облезлая малолитражка, опрокинув информационный щит музея, который очень красиво оформил студент Истомин и заключил в резную рамочку дед Строганов. Из машины выкатился плотный колобок и вкатился в музей. Парень такой – весь круглый, как крепко сжатый кулак, и веселый, как легкомысленный воробей на помойке. Покатился по залам со всякими дурацкими хиханьками:

– А это картина? Что, в натуре, десять лет рисовал? Во тормоз! Сфоткал бы эту лужу – все красившее, чем мазня кисточкой. Карета, блин! Не, ну в натуре, не «мерс»! – Покатился дальше и наткнулся на бедную тетю Липу. – Слышь, тетка, у вас тут, в богадельне вашей, один дед левачил – для картинок рамочки строгал, живой еще? Покажь мне его.

Тетя Липа уже немного покачивалась перед обмороком, побледнев и затуманив очки непрошеной слезой. А этот Колобок, сияя круглой масленой рожей, смотрел на нее снизу вверх и нахально чирикал:

– Чего задумалась, клюшка? Влюбилась, что ли? А ты ничего. Только я очкастых не люблю – зануды, много о себе понимают.

У меня вышло из берегов жгучее желание снять со стены саблю – даже ладонь зачесалась. Но я, к счастью (или к сожалению), не успел. Тетя Липа, ровесница Олимпиады, взмахнула указкой и обрушила ее со всего размаха на круглую дурную голову. Послышался резкий хруст в мирной тишине музейных залов. Но это хрустнула не башка наглого хулигана, а переломилась об нее указка.

Колобок и глазом не моргнул:

– Ты че, тетка, ваще? Я, между прочим, за билет бабки выложил. Давай жалобную книгу! И компенсацию за физический ущерб.

Положение становилось угрожающим. Немногочисленные посетители, привлеченные скандалом, окружили Колобка и тетю Липу, подоспела и тетя Клава, нацелила на парня свою мокрую швабру.

– В чем дело, господа? – зашелестела, выйдя из своего кабинета, Анна Павловна. – Вы все-таки не на рынке.

– Во, бабуль, в точку сказала, – пожаловался Колобок, – пришел человек по делу, а его палкой по башке. А эта еще шваброй машет.

Мне показалось, что парень уже жалеет, что привлек к себе внимание. И еще он показался мне подозрительным. Такие тупые и наглые просто так в музеи не ходят. А если и ходят, то ночью, взломав дверь или выбив окно. И деда Строганова зачем-то ищет. Тут мне и пришла в голову умная мысль, я даже сам себе удивился. Этот Колобок пришел в музей на разведку, он из банды Славского. Он пришел пронюхать, какая здесь обстановка и что с дедом Строгановым. Если дед на свободе, значит, можно смело забирать из «заначки» картины и отправлять их за рубеж.

И я решил сделать проверку. Подошел поближе и шепнул парню:

– Держись, кореш. Я сейчас копов вызову. Они эту тетку закроют. Размахалась…

– Не, братан! – Он явно испугался. – Без копов! – Живо повернулся к Анне Павловне: – Мне ведь че надо? Надо деда найти, который рамочки строгает. И всего делов. Контора у нас такая – картинки в рамки впариваем.

Аннушка нахмурилась на тетю Липу и сказала ей:

– Извинитесь перед посетителем и помогите ему. – Повернулась, пошла в свой кабинет и добавила: – Указка, между прочим, тоже денег стоит.

– И моя башка небесплатная, – добавил потерпевший. – Мне первая помощь нужна.

– Дима, – сказала тетя Липа, поднимая с пола обломок указки, – помоги товарищу, проводи его к Федору Михайловичу.

Я не сразу врубился. Потому что в уголке Малого зала стоял на одинокой тумбочке бюстик великого русского писателя Достоевского. Федора Михайловича. И не сразу до меня дошло, что дед Строганов тоже Ф. М. Вот так вот мы и живем. Знаем этого Строганова уже несколько лет, а все – дед да дед, без всякого имени и даже без отчества. А они такие у него знаменитые.

Мы вышли из музея под ясное небо и яркое солнце.

– Меня Темой звать, – сказал Колобок. – А ты?

– Димон.

Да, денек сегодня выдался жаркий. И в прямом смысле тоже. Словно уходящее лето «давало последнюю гастроль». Солнце печет, ветерок почти не дышит. Даже тень от деревьев теплая.

– Далеко идти-то? – спрашивает Тёма. – Может, на моей тачке подъедем?

– Тут рядом. – Тачка его мне не больно понравилась. Старенький, давних лет, ободранный «Фольксваген». Малолитражка. Похожая на подслеповатую лягушку, припавшую к земле на слабеньких кривоватых лапках. Или на божью коровку. Жучок, в общем, такой. Тема и «Жучка», в общем. На этой «Жучке» далеко не уедешь.

– Ты местный?

– Не, к брательнику приехал, – зачем-то соврал я.

– Как его звать-то?

И вот тут я ляпнул. По Лешкиному методу. Он иногда что-нибудь скажет невпопад, а потом оказывается – в самый «попад».

– Виталька.

Колобок даже споткнулся.

– А по фамилии?

Врать – так уж до победы.

– Пищухин.

– Опа-на! Ну срослось! Это же друган мой. Мы в одной фирме пашем.

Ага, в одной банде.

– Да, Пищуха мне сейчас не поможет.

– Я знаю, – грустно согласился я. – Увидишь – привет передай.

– Лады. Прямо сегодня вечерком.

Если сегодня вечерком, значит, Виталик прячется где-то поблизости. Как бы мне и Колобка не упустить, и узнать, где Виталька затаился?

И где же эти опера с велосипедами и колясками?

– Слышь, Димон, где этот дед-то живет? Покажешь?

– А зачем он тебе? Он же чокнутый.

– Да мне он и на фиг не нужен. Шеф картин накупил для своей бунгалы, нужно их в рамки взять. А этот дед, говорят, мастер.

– А… А я думал, ты за гробами приехал.

– Ты че? – Колобок опять споткнулся.

– Не знаю, какие там рамки дед строгает, а гробов у него полный сарай. Бери оптом, скидку сделает.

– Да пошел он со своими гробами! Я это не люблю. Я пиво люблю. Как мой друган Пищуха. – Тут Колобок остановился. – Слышь, Димон, а ты не знаешь, тут один малец вертится? Борзой весь из себя.

– Тут их до крыши. И все борзые.

– Мне всех не надо. Мне одного надо отловить. По башке ему настучать и оторвать ее с ушами.

– Достал?

– Да не меня – Пищуху. Сдал его. Да еще какой-то мухой заразил.

Ага, сейчас я тебе Алешку за ручку приведу! Прямо с ушами. Только руку к моему младшему брату протяни – сам без ушей останешься. До самой старости. Тебе указки мало – дубинку попробуешь.

– Ладно, – мне даже немного смешно стало, когда злость прошла. – Поищу этого мальца.

– Слышь, Димон, а как тут у вас вообще?

– Да у кого как. – Я не знаю, что ему отвечать.

– Шухера никакого не было? В музее, например?

– Еще какой! Обокрали его.

– Да ты что? Во клево!

– Да ничего не клево. Взяли какую-то хрень. Ручки с дверей поснимали, шпингалеты с окон отвернули. Печную дверцу выворотили. Пьянь какая-то дурная забралась. – Я говорил это так, будто уж сам-то из музея кое-что поценнее бы вынес. – И Витальку ни за что забрали. Скажи, Тема, зачем ему дверца печная? – «У нас и печки-то нет», – чуть не сорвалось с моего языка. Но я вовремя его прикусил: а вдруг у Витальки есть печка? Да еще и без дверцы. Трудно быть разведчиком. Каждое слово надо взвешивать, прежде чем его на волю выпускать. Я и так уже приврал неслабо.

Тема вдруг рассмеялся.

– Печки-лавочки! Вот Виталька-то не знал! Он сейчас у одного конкретного мена осел. Тот большой любитель всякие дверцы и ручки собирать. Придурок такой. Виталька у него прошлым годом спасался. Дрова ему колол, клумбы окапывал…

Вот, значит, где скрывается от полиции Виталик! На Лесной, двенадцать. У графского боярина. Любителя краденой старины. Я прямо обомлел от такой удачи. Теперь бы еще узнать, где этот Тема живет. Но мы уже подошли к хозяйству Строганова.

– Заходи, не бойся – дед гробы в сарае держит.

Тема настороженно глянул по сторонам и шмыгнул в калитку.

Да где же эти опера майора Злобина? Полиционеры!

(Мы еще не знали, что нашу охрану майор Злобин снял, признав «дальнейшее наблюдение за объектами № 1 и № 2 нецелесообразным».)

Глава XI. Засада в западне

И вот стою я у калитки и одним глазом провожаю Тему, который исчезает в доме деда, а другим ищу бравых оперов майора Злобина с велосипедом или хотя бы с детской коляской…

Дед и Тема вышли быстро, зашагали к сараю, вошли внутрь. Дед теперь сарай не запирал. Наверное, надеялся, что раз уж не удалась распродажа его фирменных изделий, то, может, их хотя бы украдут.

Было жарко. Улица была пустынна и тиха. И в этой жаркой тишине дедов сарай вдруг взорвался отборной руганью – даже дверь распахнулась и ударилась в стену. Наружу вылетел дед – борода набок – и засеменил к дому. Тема догнал его и успел пнуть. Дед споткнулся, но на ногах устоял, резво заскочил в дом и захлопнул за собой дверь.

Тема стал в нее колотить, как Алешка говорит – и передними, и задними конечностями и орать на всю улицу:

– Проспал, зараза! Куда ты их дел? Продал? Вместе с гробами? А себе гроб оставил? Ложись в него, гад, заранее!

– Прекратите, гражданин! – послышался строгий голос участкового Стяпанова.

Тема обернулся, показав разъяренное лицо.

– В чем дело? – спросил участковый.

– Да так, товарищ полицейский. Повздорили чуть. – Тема враз сдулся и притих. – Два фуфыря гад зажилил!

Я чуть не подпрыгнул. Вот он и нашелся. Как папа говорил, фигурант этого дела. Член преступной группировки по кличке Фуфырь.

– Нарушаете общественный порядок. – Стяпанов постучал в окно. – Выдь-ка, Федор Михалыч.

– Не, – отозвался дед. – Побьет.

– При мне не побьет, выходи.

– Ну разве так… – Дверь приоткрылась, высунулась борода, и сверкнул один глаз из-под седой брови. – Чего надо-то?

– Вы, гражданин, отойдите в сторонку, подождите. А ты, Федор Михалыч, прекращай свою торговлю. И производство твое незаконное прикрываю. Всю округу ты, дед, взбаламутил. Додумался! Давай-ка, выходи полностью. Покажешь склад своей готовой продукции.

Дед вылез полностью, и они пошли к сараю. Строганов распахнул дверь. Мне было слышно, как участковый сначала ахнул, потом присвистнул, а потом сказал:

– Ну, ты, Федор Михалыч, прямо олигарх! Настрогал, однако… Труженик.

– Людям на пользу, – гордо ответил дед. – Старался.

– Завтра придешь в отделение. Оформим твою незаконную коммерческую деятельность.

Стяпанов запер и опечатал сарай. А Темин и след простыл! И я влип здорово: мало того, что Виталик здесь, рядом, так я еще его братом назвался. Да, тут уж без родной милиции, которая теперь полиция, не обойтись.

– А где этот шумный гражданин? – спросил меня участковый Стяпанов.

– Удрал! Федор Петрович, вы знаете, кто он?

– Ну?

– Фуфырь!

– Точно знаешь? – Участковый насторожился. – Отец-то когда вернется?

– Завтра. Этот Фуфырь на разведку приезжал. Его машина у музея осталась. Может, успеем?

– Вот я тебе успею! Марш домой! Под домашний арест! – Стяпанов выскочил на улицу, перебежал ее к дому напротив, постучал в дверь:

– Колька! Твой драндулет на ходу? Выкатывай!

Не знаю, как вся местная полиция, а участковый здесь в авторитете. Выскочил Колька, выкатил из сарая старинный мотоцикл с коляской, с полоборота завел.

Стяпанов бросился в седло, с треском помчался по улице, оставляя за собой синий выхлоп и серую пыль. Колька смотрел ему вслед с восторгом, а я – с завистью. Колька пошел домой, а я побежал к музею.

Мог бы и не бегать. Все равно бы успел. Темина «Жучка» так и стояла на газоне возле поверженного ею щита – не завелась, значит, а Тема Фуфырь сидел в коляске мотоцикла и задумчиво разглядывал кольцо наручников на своей левой руке. Другое кольцо Стяпанов запер на ручке коляски.

И самое интересное – откуда-то вывернулся Алешка.

– Ты чего здесь? – спросил я, переведя дыхание.

Он пожал плечами, как задумчивый Саид:

– Стреляли… А ты чего?

Я тоже небрежно пожимаю плечами и киваю в сторону мотоцикла:

– Да вот, Фуфыря задержал.

Я думал, Алешка позавидует, а он обрадовался. Даже загордился, что у него такой отважный старший брат. И я рассказал ему все в подробностях.

– Молодец!

Но это еще не все. И я так же небрежно бросаю:

– Вычислил, где скрывается рецидивист Виталик.

– Мухолов? – Алешка расплывается в улыбке. – Давно не виделись. Полчаса, наверное.

Я расстроился немного. Я не сомневался, что Алешка говорит правду. Он врет только ради истины и справедливости.

– Дим, нам нужно заманить его в ловушку. Она у меня почти готова. – Он деловито огляделся по сторонам. – А где дядя Стяпанов?

– В музее. Пошел звонить – у него мобильный сел. – Мобильники всегда садятся в самое неподходящее время. Но не в этот раз!

Алешка стал нашептывать мне в ухо. А потом сказал:

– Вот так пусть и напишет.

Напишет… Огрызок карандаша в Алешкиных карманах нашелся – там вообще можно найти все, что угодно. Кроме клочка бумаги.

Алешка, недолго думая, сорвал со столба какое-то старое объявление, перевернул листок чистой стороной.

– Вот теперь, Дим, они у меня попляшут. Как козлы на веревочке. – Ни разу не видел, как пляшут козлы на веревочке. – Иди! А я на всякий случай участкового приторможу.

Я подошел к Фуфырю и тихо сказал:

– Напиши маляву Витальке. Я передам.

– А чего писать-то? – Какие же они тупые! Хапнуть и убежать ума хватает. Но не больше. И я продиктовал:

– «Меня взяли копы. Шухер в музее остыл. Картины исчезли. Пацана, что тебя сдал, я вычислил. Завтра утром будет в сторожке на бывшей пристани. Он знает, где картины».

Я взял у него записку, прочитал. Все правильно, кроме грамматики. Ну и почерк еще тот…

– С меня фуфырь, – с благодарностью в голосе произнес… Фуфырь.

Почти тут же из музея вышли Алешка и Стяпанов.

Участковый, увидев меня, напомнил про домашний арест. И стал дожидаться полицейскую машину. Алешка вприпрыжку, беззаботно поскакал домой. А я остался решать непростую задачу: как же мне передать записку Виталику? Из рук в руки, минуя графского дворянина. Ведь Виталик-то знал меня…

На мое счастье, устало возвращался от своих березовых этюдов молодой художник Истомин. И я все ему рассказал. Ну… почти все. Он взял записку и с сомнением спросил:

– От Шерлока Холмса не попадет?

– Вам не попадет, – уверил я. – И вы же не хотите, чтобы его дети подверглись опасности.

Мы вместе дошли до Лесной, я притормозил, а Истомин направился к терему дачника. И скоро вернулся. И вот что рассказал.

– Все путем, Дим. Дачник сначала уперся, мол, никого у меня в доме, кроме меня самого, нет, а потом не устоял. Позвал вашего Виталика. Мне показалось, что он еще не научился читать. Или уже разучился. Он, Дим, долго шевелил губами, а потом сказал: «Что за хрень?», и прочитал вслух: «Продается коза. Четырехлетка. Комолая. Ведерница. Звать Лизка». Хорошо я догадался посоветовать ему перевернуть листок – я было и сам чуть не подумал, что это шифровка.

– Он еще что-нибудь сказал?

– Сказал. Скомкал записку и сказал: «Ну они у меня попляшут!»

Как козлы на веревочке.

– Я вам помог? – спросил Истомин.

– А то! Спасибо.

– Картины-то не нашлись?

– Нашлись. Только я не знаю, где они.

Истомин вытаращил свои глаза, вздохнул и, вскинув на плечо этюдник, пошел по своим делам.

А я – по своим, под домашний арест. И по дороге знаете о чем думал? Я думал о том, что стоит хоть чуть-чуть изменить своей совести, то уже с кривой дорожки не свернешь. Вот этот дворянский дачник – сначала покупал то, что другие украли, а теперь скрывает в своем доме преступника. На такого человека надеяться нельзя.

А дома – сюрприз!

– Дим, – виновато понурился Алешка. Я его никогда за все десять лет общения таким не видел, – я натворил…

Я молчал, ждал в страхе – в чем он сейчас признается? И не знаю, кому было трудней.

– Я папин бинокль потерял.

Неслабо! Я не думаю, что Алешке от папы здорово бы досталось. Я думаю о том, каково будет папе и каково сейчас Алешке.

– Где? – теплилась надежда разыскать.

– На заборе. У тети Зины.

– Пошли поищем.

– Уже искал. Сто раз.

Мало того, что сам бинокль классный, так он еще и подарок папе от благодарных немецких полицейских. Хотя мне больше было жалко Алешку, чем бинокль.

Мы все-таки пошли к его наблюдательному пункту. Это был забор тети Зины, но не с горшками и шляпами, а задний, который огораживал ее садик от заброшенного поля. Отсюда, оказывается, Алешка вел наблюдение за боярским теремом.

– Вот здесь я, Дим, подглядывал, и вдруг на улице какой-то шум и голоса. Я бинокль вот сюда повесил и на минутку слинял. Вернулся – а его уже нет.

Про минутку врет, конечно.

– И никого рядом не видел?

– Никого! Я туда сбегал, сюда промчался – нет.

– Попадет, – вздохнул я с сочувствием. И предложил: – Скажем, что я его потерял.

Алешка покачал головой.

– Мне папу жалко, – тоже вздохнул.

– А попу тебе не жалко?

– Попа никуда не денется, а вот бинокль…

– Эй, Оболенские! – Это вышла на крыльцо тетя Зина – в украинской кофте и с венком из васильков на голове. – Вы что там делаете? Идите лучше чай пить. С конфетами. Мне целую коробку из Италии один кабальеро прислал.

А что вы такие невеселые? – спросила она, когда мы сели за чайный столик. – Не журитесь, хлопцы. А то дивчины любить не станут.

– Мы не журимся, – сказал Алешка, отправляя в рот конфету, – мы папин бинокль потеряли.

– Беда. – Тетя Зина покачала головой, и один цветочек из венка упал ей в чашку. – Но я верю в чудеса. Найдется ваш бинокль.

Что-то в ее словах было такое, что Алешка вскинул голову с надеждой:

– Правда, что ль?

– Точно! Я, хлопцы, столько в жизни всего теряла и столько всего находила! – Она прижала ладони к щекам. – И не журюсь!

Да, количество тети Зины переходит явно в отличное качество.

– Вот попомните мои слова. – Тетя Зина перегнулась к нам через столик. – Как только ваши родители приедут, так сразу ваш бинокль найдется. Хотите, я вам спою?

– Лучше сыграйте, – сказал Алешка.

Мы вернулись к себе, забрались на верхнюю палубу. Без бинокля она уже не была капитанским мостиком – пустой футляр на стене однозначно это подчеркивал. Но почему-то не унывали.

– А давай конфеты доедим! – сказал Алешка. – Все равно их там две штуки всего.

Он раскрыл нашу красивую коробку и посмотрел на меня:

– Твоя работа?

– Я не брал, – сказал я торопливо.

– И не клал? – Алешка протянул мне коробку – она была полна почти доверху. – Это как?

– Домовой?

– Это Славский подбросил. Это нам с тобой взятка, чтобы мы его пожалели. Давай не будем есть, – Алешка сунул в рот конфету, – вдруг они отравлены?!

Я тоже взял конфету – погибать, так вместе. Пожевал, проглотил, прислушался к внутреннему голосу – признаков отравления не ощутил. Но вот признак того, что совсем недавно я уже такую конфету глотал, несомненно присутствовал.

– Как тебе? – спросил я Алешку.

– Нормалек. Но здорово надоело. Надо подышать немного под березами.

Когда я спустился вниз, Алешка сидел на крылечке и лениво бросал нашим собакам пустую пластиковую бутылку из-под воды. Грей и Грета лениво догоняли ее и без особого куража клали «апорт» Лешке под ноги. Все трое время от времени заразительно зевали. Я присел рядом и тоже зевнул. Но не от жары, а на нервной почве.

– Записку передал? – спросил Алешка.

– Вручил. В собственные руки. – Я почувствовал усталость. То ли от жары, то ли от напряжения. – С помощью студента Истомина. Виталик созрел. Вот-вот лопнет.

Алешка вдруг так забористо зевнул, да с таким взвизгом и лязгом зубов, что наши собаки подскочили от зависти.

– Пошли, Дим! – Алешка вскочил, поддернул молнию на шортах. – Ты думаешь, что я все это время с удочкой просидел? Или обдуванчики на салат собирал? Я, Дим, почти все уже сделал!

– И что ты сделал? Самолет построил?

– Куда нам два самолета? – удивился Алешка. Напомню, что один самолет он уже построил, в прежние годы. И даже на нем полетал. Один раз. Недолго. Полминуты. – Пошли, я тебе одну вещь покажу. В глубине рощи.

Поскольку оперов с велосипедом и коляской мы уже давно на своем горизонте не наблюдали, то без всяких проблем углубились в березовую рощу. Зачем? Сейчас узнаю – Алешка больше любит показывать, чем рассказывать.

Пока мы молча брели меж березок, я с грустью заметил, что листва на них уже не такая свежезеленая, как в начале лета, что трава под ногами не шелковистая, а уже немного шуршит, и всякие цветочки склоняют свои разноцветные головки, будто засыпают. И птицы уже не так задорно щебечут, и небо уже не такое синее, а облака на нем уже не такие белые.

Алешка, наверное, почувствовал то же самое.

– Скоро осень, Дим, – сказал он. – Опять школа начнется. Ты рад?

А то! Еще как! Прямо щас лопну от радости!

– Ты, Дим, счастливый. – Алешка вздыхает. – Тебе только один год остается в школу ходить. А мне… еще сто лет.

– По десять лет в каждом классе собираешься сидеть? До пенсии?

– А что? Зато знаешь каким умным в старости буду! Как дед Строганов.

Вот это уж совсем ни к чему.

Мы вышли на край рощи. Это место называлось Сторожкой. Никакой сторожки тут давным-давно уже не было. Просто когда-то на месте болота было озеро. А на берегу – лодочная станция. И была будочка, где лодочник держал весла и пробковые спасательные круги. Озеро постепенно заглохло, потому что за ним не ухаживали, заросло осокой и всякой трясиной, а сторожка развалилась – остались только некоторые бревна сруба. Местные ребятишки сделали на ними навес из веток и собирались здесь по вечерам. Вот и вся Сторожка.

Впереди зашуршали под ветром камыши. Они дружно клонились то в одну, то в другую сторону, кивали друг другу своими коричневыми гусарскими султанами.

Я давно здесь не бывал: не нравилось мне это место. Особенно та коварная изумрудная поляночка. Которая скрывала мрачное болото и манила побродить по свежей густой травке. Бархатистой такой.

Не знаю, утонул ли кто-нибудь из людей в этом болоте, но козу Пантюхиных пришлось спасать. Вообще-то она вредная коза. Драчливая, упрямая, с противным голосом – будто крышка кипящего чайника дребезжит. Но очень красивая – белоснежная. Соблазнилась веселой травкой и вбухалась по самую шейку. Хорошо, что дед Сороко из Пеньков, как бравый ковбой, сумел накинуть, как лассо, веревку ей на рога. Козу вытащили. Из белоснежной она стала черномазой. Попыталась отряхнуться, мекнула и поддала деду Сороко рогами в благодарность.

Пантюхины три раза мыли ее разными шампунями. Отмыть – отмыли, но от едкого болотного запаха так и не избавили. Была она Злючкой, а стала Вонючкой…

Мы подошли к самой стеночке камышей. Мне показалось, что к этой зловредной полянке проложилась среди зарослей довольно заметная тропочка.

– Тут кто-то ходил, что ли? – Мне стало неуютно. Туда дошел, а обратно не вернулся?

– Это я ходил, – безмятежно признался Алешка. – Тропку прокладывал.

– Тебе это надо? – Я так испугался за него, что даже разозлился.

– Еще как! – сказал Алешка с радостью. – Засада в западне. С приманкой.

Где тут засада, где западня, я не разглядел. Хорошо, что он в самом деле звероловную яму не выкопал у музейного порога.

– Тебе это надо? – снова и еще более строго спросил я.

– А то! – Алешка пожал плечами. – Люди приедут за картинами, Дим.

Очень внятно изложил.

– Ну и что?

– А где картины?

– А где картины? – тупо повторил я, совершенно забыв о содержании записки.

– Вон там, Дим, в зеленой травке. Лежат, дожидаются, когда их спасут.

– Откуда ты знаешь?

Алешка улыбнулся своей хитрой и снисходительной улыбкой.

– Догадался.

– Они же там погибнут!

– Ни за что! Их, наверное, кто-то в пленку замотал.

– Кто? Тетя Зина? Дед Строганов? Фуфырь?

– Не угадаешь, Дим.

– Пошли домой, – сказал я. – Скоро родители приедут.

– И собаки соскучились. Они нам будут рады, а от родителей попадет. Внятно изложил?

Тут до меня что-то начало доходить.

– Лех, но это же опасно.

– Ни капельки. Во-первых, мы пойдем с охраной. А потом я как заною, как во всем сознаюсь, как всего наобещаю. Первый раз, что ли?

Да, такой опыт у него есть. Школьный. Он сперва сделает большие удивленные глазки, потом их смущенно потупит, а потом закивает головой: правда-правда, я больше никогда так не буду. И меньше – тоже.

– Нет, Лех, так не годится. Надо папе сказать.

– У папы своих жуликов хватает.

– Тогда майору Злобину.

– Никогда! Он, Дим, ничего не умеет. Сколько времени прошло. А он только заметочки в газеточки пишет. О суровых и опасных буднях. Полиционер! – и столько в его интонации было возмущения с презрением, что я не нашелся возразить.

Мне стало неспокойно и захотелось домой. Тем более что солнце уже потухало за лесом, от болота тянуло сыростью и прелью, а за болотом зловеще каркала дурная ворона.

Я опять взглянул на изумрудную лужайку, в мрачной глубине которой скрывалась лакомая приманка для бессовестных жуликов, и плечи мои зябко передернулись. А над болотом начал скапливаться холодный туман. Колеблющийся такой. Будто в его зыбкой белизне бродили зловещие тени…

Глава XII. Внятно изложил?

Когда мы добрались до своего фургончика, уже совсем стемнело. Грета укоризненно помахала нам хвостом: время ужинать, а вы где-то шляетесь, все родителям расскажу.

А где они, наши родители? Им Большой театр дороже родных детей. Я почему-то почувствовал, что с родителями мне было бы спокойнее. Что-то внутри меня тревожно трепыхалось, как-то не по себе было. Хотелось покрепче запереть дверь и спрятаться с головой под одеяло. И Гретка вела себя беспокойно. Все время прислушивалась, повизгивала и порыкивала. А потом вдруг грозно залаяла и бухнула передними лапами в дверь. За которой был какой-то неясный шум. Мы переглянулись и затаились.

Но тут под окошком раздалось:

– Боу-воу!

Алешка радостно взвизгнул и отпер дверь. Мама подхватила его и вместе с ним вошла в сарайчик. А папа потеснил меня и добродушно сказал:

– Домой, домой, ребята.

Но я кое-что увидел и кое-что услышал. У нас на участке стояли кроме папиного служебного джипа полицейский «уазик» и камуфлированный автобус. Он слабо светился изнутри, и мне послышалось, что там нежно бренчит гитара. Или россыпь патронов у кого-то в кармане.

– Домой, домой. – Папа оттеснил меня от двери и запер ее.

Мне показалось, что он погружен в мысли, а мама была погружена в свои впечатления от сказочного балета. Или оперы. Мы так и не поняли. И вообще, мне показалось еще, что они были вовсе не в театре. Уж папа-то – точно. Хотя бы потому, что из своих редких походов в театр или в гости они приносят нам в клювиках добычу – хорошие конфеты или бутеры с икрой.

Сегодня они привезли сосиски и пакет молока.

– Спать, спать, – сказала мама. – Я так устала.

– Я тоже, – сказал папа. – А завтра у нас гости.

– Тетя Зина? – спросил Алешка.

– Дядя Вадим, – усмехнулся папа. – Надо его хорошенько принять.

– Мы его бледнолицыми поганками и салатом из обдуванчиков накормим, – предложил Алешка. – Или лягушкиными лапами. У нас их полно.

– Алексей! – Мама даже побледнела. – Ты можешь не говорить гадостей перед сном?

– А утром можно?

– Смотря какое утро будет, – сказал папа. – И кстати, верните-ка мне мой бинокль. Срочно.

Вот это фишка!

– Щаз! – сказал Алешка. И мы улизнули на свой чердак по имени антресоль. И уселись на свои матрасы, как пенсионеры на лавочки – грустные такие. Что делать?

– Дим, тихонько вылезай в окно. Может, он там еще висит, на заборе.

– Ага, висит. На самом видном месте.

– Дим, а давай отдадим папе футляр, и мы ничего не знаем.

– Папа сразу поймет. Футляр-то пустой, легкий.

– Это без вопросов. Засунем в него твои кроссовки. Папа удивится и растеряется. А мы скажем: «Ты, папа, неслабо придумал».

Алешка, больше не раздумывая, снял с гвоздя футляр и едва не уронил его.

– Ого! А ты раньше меня додумался. – Он расстегнул футляр и… тупо хихикнул. Бинокль был на месте.

Алешка плюхнулся попой на матрас и прошептал:

– Это опять домовой, Дим. Или какая-нибудь добрая ведьма.

Он вытащил бинокль, осмотрел его, будто боялся, что он сейчас же растворится в воздухе. Передал его мне дрожащей рукой.

Бинокль как бинокль. Папин.

– Скоро вы там? – донесся снизу папин голос. – Уснули?

Алешка схватил мои кроссовки и запихнул в футляр. И спустил его в люк на ремешке. Сел, увидел у меня в руках бинокль. И взвизгнул:

– Еще один? Они что, размножаются?

Ну и денек сегодня! Нужно его поскорее заспать. Тем более что у нас завтра гости. На болоте.

Когда мы утром встали, мама испекла оладьи, Гретка позавтракала и выпрашивала оладушку на закуску, а папы уже дома не было. И не было на нашем участке никаких машин, и не звучали гитарные струны. Приснится же такое.

– Мы пошли лягушек к обеду ловить, – обрадовал Алешка маму после завтрака.

Она легонько шлепнула его и затворила за нами дверь.

Все кругом было как обычно. Ворона терпеливо караулила мышку возле скворечника. Шелестела листва. Ревел в Пеньках дядя Юра. То есть ревел не сам дядя Юра, а его трактор. Дребезжала у кого-то на крыше пантюхинская коза Вонючка.

А мы пошли заманивать врагов в западню. Самим бы нам в нее не попасться. Алешка шагал бодро и весело, а я был босиком.

– Это полезно, – утешал меня Алешка. – Гретка вон всю жизнь босиком ходит. Зато у нее какие зубы. Без всяких кариесов.

По дороге мы зашли за Греем и дядей Кузей, объяснили им задачу. Дядя Кузя захватил свою резиновую дубинку, а Грей зачем-то сплющенную бутылку из-под воды.

– А что ты босиком? – спросил меня дядя Кузя. – Неужто Грей обувку своровал?

– Нет, – объяснил Алешка. – Он свои кроссовки на бинокль сменял.

– И то дело, – покладисто согласился дядя Кузя. – Ну вот, пришли. Какая будет наша диспозиция?

– Вы с собаками и с Димкой – вон за этим отдельно стоящим кустом. А я – в отдельно стоящей Сторожке. Только вы раньше времени на помощь мне не бросайтесь, а то врагов распугаете. Я буду орать, а вы не слушайте.

Объяснил. Очень внятно изложил. «Мне будут голову отрывать со всеми ушами, а вы любуйтесь».

Но мы послушно залегли за отдельно стоящим разлапистым кустом орешника. Уложили собак. И очень вовремя. Послышались решительные шаги и злобные голоса. К Сторожке поспешали двое – Виталик и Славский в шляпе.

Алешка попробовал улизнуть, но Виталик мощно и широко стал на его пути, а Славский схватил за руку. Главное сейчас – чтобы собаки не бросились на помощь.

– Попался? – злорадно спросил Виталик.

– Попался, – грустно признался Алешка. – Уж попался так попался.

– Где картины?

– А я знаю? – жалобно проблеял Алешка. – Вы же их сперли.

Виталик достал из кармана нож, выщелкнул лезвие. Я было привстал, но дядя Кузя положил мне руку на плечо.

– Я тебе сейчас ухи отрежу!

– Дяденька, я больше не буду!

– Где картины? – встряхнул его Славский.

– Вы же сами их в дедов гроб спрятали, а я виноват?

– Смотри-ка, – сказал Славский Виталику, – он прекрасно знает, где лежали картины! Проговорился, шпаненок! Куда ты их дел?

– Правда, не помню, – занудил Алешка. – Наверное, продал. И чипсов накупил.

– Придуривается? – загремел Виталик. – Оттяни ему ухо!

– Ай! Не надо! Я их спрятал.

– Где?

– Вон там. – Алешка махнул в сторону болота.

– Покажь!

Они повели Алешку к камышам, остановились.

– Вон, – показал Алешка, – видите, там лужайка такая, зелененькая? Вот в самой середке они упрятаны. Закопаны. Давайте я принесу.

– Нашел дурака! – рявкнул Виталик. – Попридержи его. – И он со всей дури ломанулся в болото.

Славский не выдержал и, выпустив Алешкину руку, бросился вслед. Но почти сразу же, сообразив, успел вернуться. Виталик по своей тяжеловесной инерции пролетел почти до середины лужка. И застрял. И начал погружаться в трясину.

Славский с трудом добрался до твердого, выполз на берег и, грязный до пояса, попер на Алешку. Но не вышло. На пути у него стал дядя Кузя, поигрывая дубинкой, а по бокам его скалили белые клыки две громадные овчарки. Вернее, скалила зубы только Грета, а Грей держал в зубах блестящую пластиковую бутылку и был похож на пирата с кортиком в зубах.

– Эй! – заорал Виталик. – А как же я? Меня спасать надо! – Он уже погрузился по все нижние конечности.

– Кто тебе сказал? – удивился дядя Кузя. И повернулся к Славскому: – Как же от тебя грязью воняет! Иди мыться.

И мы пошли домой. По дороге Алешка со смешком прикладывал ладошки к ушам. А я беспокоился за Виталика – не утонул бы.

– Не утонет, – успокоил меня дядя Кузя. – Когда Леха до меня обратился, я справки навел. Там неглубоко. Одно время на этом болоте клюква поселилась. Ну, местные там гать из хвороста настелили. Так что дно у трясины твердое. Коза, конечно, может утонуть.

– А козел не утонет, – с сожалением вздохнул Алешка.

– Куда идем, командир? – спросил его дядя Кузя.

– На место еще одного предстоящего задержания, – с важностью ответил Алешка. – К музею.

Возле музея было целое скопление: автобус с омоновцами, «уазик» с оперативниками, папина машина. И еще – немного в стороне – два навороченных джипа и длиннющий «Кадиллак» с черными стеклами. Возле него стояли папа, генерал Иван Трофимович и чем-то знакомый толстый носатый дядька. Он был в наручниках, но улыбался. Пока я к нему приглядывался, Алешка радостно завопил:

– Здрасьте, дядя Вадим! – И я тоже его узнал: тот самый владелец острова, с которого стрелял в нашу лодку олух-охранник. – Смотрите, кого я к вам привел! – И он показывает на Славского.

Художник выглядел противно: грязен до пояса, шляпу потерял – лысина сияет. И тоже в наручниках. Я даже не заметил, когда дядя Кузя его «окольцевал». А Корольков брезгливо отворачивается. Да, Славский уже не отмоется.

– А ваш Пищухин, – не унимается Алешка, – тонет в болоте. Его там лягушки кусают.

Папа – он еще в некотором остолбенении – взял себя в руки и посылает оперативника на помощь Виталику. Из толпы зрителей вылез дед Сороко:

– Начальник, это дело не простое. Я опыт имею – подмогну. Только за веревкой сбегаю.

– Вы его за шею цепляйте, – кровожадно советует Алешка.

– Все это хорошо, – весомо говорит папин начальник генерал Иван Трофимович. – Сработали ваши ребята профессионально. Однако где же похищенные картины?

– На допросе задержанные покажут, – подскакивает майор Злобин. – Никуда не денутся.

Генерал от него отворачивается, и наступает Алешкин звездный час.

– Щас принесу ваши картины, – скромно обещает он. – Я их разыскал и спрятал. С риском для жизни. Пошли, что ли?

По нашему дачному поселку словно праздничная демонстрация. Не хватает только оркестра, флагов и цветов. Картина такая: впереди шагают наши две собаки. Следом – Алешка с задранным носом, аж спотыкается время от времени. За ним – вплотную – папа и генерал. На груди у папы футляр от бинокля, из которого свисает лохматый шнурок кроссовки. Потом следуют два папиных опера и двое омоновцев в камуфляже и с автоматами. Сзади радостно идет возбужденная толпа, директор музея поддерживает под руку почти падающую в обморок тетю Липу. Со шваброй на плече шагает, печатая шаг, бравая уборщица тетя Клава. А в сторонке скромно плетемся мы с тетей Зиной. Она зачем-то тащит здоровенный футляр от контрабаса. А я застенчиво шлепаю босыми ногами.

Вся колонна демонстрантов замирает в тишине возле нашей калитки. Пробивается через толпу фотокорреспондент местной газеты. Алешка, подтянув шорты, уходит в дом. Торжественный момент. Завершение операции. Триумф!..

Триумфатор выходит на крыльцо. С большими от изумления глазами, вопросительным хохолком на макушке, со сползшей молнией шортов и… с пустыми руками.

Алешка их разводит и зачем-то показывает всем пустые грязные ладошки. И спокойно говорит:

– Кто-то их опять спернул.

И в мертвой тишине раздался тоже спокойный голос.

– Никто их не спернул, – сказала тетя Зина и расстегнула футляр. Внутри – плотный рулон холстов, обтянутый пленкой. Вот так вот! Ну и судьба у этих картин: то в музее, то в гробу, то в музыкальном футляре.

– Мне дал их на сохранение мальчик Леша, – объясняет тетя Зина. – Он так часто перепрятывал картины из одного тайника в другой, что все время забывал, где они в настоящий момент находятся. А вчера пришел такой серьезный и говорит: «Теть Зин, я ухожу на задание. Сберегите эти бесценные шедевры. А если я не вернусь, – тут голос ее дрогнул, – отдайте их какому-нибудь генералу».

Да, многому она у Алешки научилась! Красиво врать, например.

Тут тетя Зина вытащила рулон, взяла его, как знамя, и протянула генералу Трофимычу. Рулон был тяжелый, качнулся в ее руках и чуть было не свалился на генерала. А тут еще в толпе послышался смачный шлеп – тетя Липа упала в обморок от радости.

Казалось бы, все закончилось, но остались многие непонятки. Для папы, например.

– О вашей самодеятельности, – сердито сказал он, когда мы остались одни в своем фургончике, – разговор впереди. Сейчас речь о моем бинокле. Где он?

Алешка взлетел на антресоли и слетел обратно. С биноклем. Но я бы не удивился, если бы и бинокль куда-нибудь делся.

– Вы меня подставили! – Папа был грозен.

Потому что получилось так. Папин генерал скучал по оперативной работе своей молодости и пожелал лично наблюдать захват группы Славского. Они с папой скрытно устроились в доме Коляши. Генерал пожаловался:

– Далековато все-таки. Не все детали будут просматриваться.

– Возьмите бинокль, товарищ генерал. – Папа протянул ему футляр.

Генерал расстегнул его. И произнес:

– Оригинально. А бинокль вы держите на полочке для обуви?

– Вы меня подставили! – бушевал на нас папа. – Вместо бинокля – грязные кроссовки!

– Почему это грязные? – обиделся Алешка. – Я их протер.

– Чем?

– Своим носовым платком.

– Вот потому и грязные! И вообще, что за дурацкая идея?

– Сами не знаем. Это домовой! Это он, пап, вернул бинокль! Это он вернул мою бейсболку! Это он перепрятал картины!

И тут до нас с Алешкой дошло, что это не домовой, а добрая ведьма по имени тетя Зина. Она, оказывается, все время нас подстраховывала. Вот о каких счастливых школьных годах шептался с ней папа накануне своего отъезда. Он, видимо, не очень-то доверял операм бездарного майора Злобина. Это тетя Зина вернула Алешкину бейсболку, прибрала оставленный на заборе бинокль, пополнила запас конфет.

Алешка, после того как нашел картины в любимом гробу деда Строганова, в самом деле все время их перепрятывал. И тетя Зина, когда пришла к нам прибраться, обнаружила клад в нашем угловом шкафчике, где у мамы хранились грабли и половая щетка. Это место показалось тете Зине не очень надежным, и она уложила картины в контрабасовый футляр. Вообще-то могла бы и в полицию отнести. Впрочем, и мы тоже. Но уж очень не хотелось помогать майору Злобину.

Накануне отъезда мы всей нашей дружной семьей мирно сидели на крылечке. Приходили в себя после всех исторических событий. Папа что-то черкал у себя в блокноте, Гретка старательно грызла палочку, Алешка пытался эту палочку у нее отобрать, а мама, проводив глазами сорвавшийся с березы желтый лист, с задумчивой грустью сказала:

– Вот и осень на пороге – миновало еще одно лето. Скоро начнутся дожди, птички соберутся в теплые страны. Аисты улетят. Каждую осень улетают. И что им там надо, в этой Африке?

– Они туда детей носят, – со знанием дела объяснил Алешка.

– А оттуда бананы? – хмыкнул папа.

– Обдуванчики, – хмыкнул в ответ Алешка.

– А давайте напоследок, – предложила мама, – полаем все вместе по-английски.

И они так залились звонким собачьим лаем, что с ближней березы листья посыпались градом, а за рекой, в Пеньках, с завистью отозвались местные собаки.

…Пока моя семья дружно лаяла, я думал, вспоминал. Мне хотелось, чтобы вся эта история как-то улеглась в памяти. От своего начала до своего конца…

Когда Славский увидел работы Истомина, его озарила подлая идея. Созрел план – заменить подлинники копиями студента. Дед Строганов снял размеры рамок и сделал точно такие же, в них Славский вставил работы Истомина. Жулики выбрали время и заменили картины, которые Виталик вынес из подвала профессора – для этого Славский и устроил его в дом Вознесенского. Старые рамки дед с помощью Виталика сжег темной ночью у нас на глазах. Поверх украденных картин Славский намалевал свои треугольные сюжеты, а Рыжий Рудик подготовил их вывоз за границу.

Славский, которым уже интересовались наши правохранительные органы, на время спрятался, уложив картины в один из гробов мастера Строганова, где их и разыскал мой младший брат и двадцать раз перепрятывал с места на место, пока их не нашла тетя Зина – добрая ведьма.

И еще я думал о том, как неожиданно и странно переплетаются совершенно разные события. Ведь этот Вадим Петрович Корольков, с острова которого нас обстрелял охранник, был главным организатором похищения предметов искусства из нашей страны для продажи частным коллекционерам. Папа «вычислил» его в Германии, разузнал оперативным путем его планы и сорвал их.

Сначала Корольков руководил всей этой аферой из Германии, рассылал своих агентов и принимал их сообщения. А потом принял решение (к этому его профессионально подтолкнули папины сотрудники), как он сам говорил, совершить «инспекторскую проверку», в том числе посетить и наш пострадавший музей, выйти на прямой контакт с преступной группой Славского.

И кстати, его агент Рудик тоже попался со всей компанией. Правда, когда его задерживали, он попытался «качать права»:

– Который есть гражданин Германии – руки прочь!

На что омоновский боец добродушно ему ответил:

– Ты, немецкий фриц, сначала свои ручки давай, – и защелкнул наручники.

Вообще этот Корольков свое преступное дело здорово развернул. Папа нам сказал, что на том самом острове он устроил целый склад украденных исторических и художественных ценностей. Там были даже личные вещи наших великих людей. И я вдруг понял, что на том частном острове мы тогда побывали далеко не случайно…

От размышлений меня отвлек веселый смех родных, и я поспешил к ним. Смеялась даже Грета – блестящими зубами и сияющими глазами.

Оказалось, что Алешка, когда мама раздумывала, чем бы отблагодарить тетю Зину, ляпнул:

– Нужно устроить ее личную жизнь. Замуж отдать. За деда Строганова. Он богатый и хозяйственный. Тетя Зина будет ему пироги печь и учить виноград ножичком чистить.

Но это еще не все. Высказывая свои дикие, но симпатичные мысли, он тем временем аккуратно заворачивал в папину газету бывшую мамину разделочную доску.

У этой доски непростая судьба. Мама ее искромсала, Лешка заляпал краской, а потом сделал из нее кормушку для синичек. Сейчас он ее снял, потому что с нашим отъездом семечки сыпать будет некому, и зачем-то старательно упаковывал.

– И что это будет? – с интересом спросила мама.

– Это будет мой дар Галдарее абстрактной живописи. Автопортрет Славского.

Мама хмыкнула, папа захохотал. А ведь улетный дар: блямбы красок и блямбы птичек. Фу! В духе времени и стиля.

– Ты туда еще мышку заверни, – посоветовал я.

– Обойдутся. Вороне без нее скучно будет.

– А насчет подарка тете Зине, – сказал папа, – есть предложение. Один мой сотрудник решил обучаться игре на гитаре. Жена все это обучение долго терпела, а потом выбросила гитару в окно двенадцатого этажа. А футляр остался.

– Клево! – согласился Алешка.

…История эта подходит к концу. С нашей помощью Интерполу удалось раскрыть и обезвредить опасную международную преступную группировку, вернуть очень многие похищенные шедевры их законным хозяевам.

Папа получил благодарность в приказе и два билета в Большой театр на балет. Или на оперу. Жуликов во главе с Корольковым отдали под суд. Дед Строганов ушел от ответственности. Ему присудили штраф, но от штрафа освободили. Потому что он пенсионер и ветеран труда. А о картинах ничего не знал. Соврал, конечно.

Накануне нашего отъезда он договорился с дядей Юрой, и тот на тракторной тележке отвез всю дедову продукцию на берег реки и пустил в свободное плавание. Сейчас разноцветные гробы, наверное, пересекают Тихий или Атлантический океан. А в дедовом сарае опять визжит циркулярная пила и воет рубанок.

Вот, кажется, и все.

Да, тетя Зина все так же вздыхает по нашему папе, но мама на нее не сердится. А в один прекрасный день мы получили от дяди Кузи толстое письмо. В него была вложена заметка из местной газеты за подписью собкора Злобинского. (Папа все-таки добился, чтобы майора Злобина выпроводили из органов.)

В заметке хвастливо расписывается, как под руководством майора Злобина было раскрыто крупнейшее ограбление века и были возвращены человечеству величайшие шедевры мировой живописи.

Да, это вам не «боу-воу», а сплошной «гав-гав»!

Тем более что на заметке красовался отпечаток крупной собачьей лапы. Привет Грете от Грея.

Как говорится по-английски, «кок-э-дудль-ду!»

Примечания

1

Крупные напольные светильники с подсвечниками на разветвлениях от ствола.

2

Масляные лампы, у которых резервуар с горючим расположен на уровне горелки и связан с ней изогнутой трубкой.

Content

Валерий Гусев
Картина с кляксой

Глава I. «Гав-гав!» – сказала мама

Глава II. Квадратный круг

Глава III. «Что, где, когда?»

Глава IV. «Попался?»

Глава V. Фруктовый ужин при свечах

Глава VI. «Ну и попали!»

Глава VII. Тревожная ночь

Глава VIII. Гробов – Сугробов – Славский

Глава IX. Поди туда – не знаю куда

Глава X. Димон – Виталькин брательник

Глава XI. Засада в западне

Глава XII. Внятно изложил?

Примечания