Колин Декстер

Убийство на канале

Перевод – Т. Муратова

Глава первая

Мысли зачастую диктуются животом, но, несмотря на это, люди с большими животами редко становятся большими мыслителями.

Вольтер, в письме д’Аламберу

Весь день во вторник его периодически подташнивало. В среду начало тошнить чаще. В четверг его стало прихватывать регулярно, но по-настоящему доходило до рвоты только время от времени. Рано утром в пятницу – обезвоженный, вялый и бесконечно истощенный, он едва-едва нашел в себе силы, чтобы добраться до телефона, и попытался извиниться перед шефами в полицейском управлении в Кидлингтоне за то, что почти наверняка не появится на работе в этот короткий ноябрьский день.

Когда он проснулся в субботу утром, то с радостью понял, что чувствует себя значительно лучше и, сидя на кухне свой холостяцкой квартиры в северной части Оксфорда, облаченный в полосатую пижаму, яркую и пеструю, почти как шезлонги у бассейнов, даже начал рассуждать выдержит ли его желудок одно печеньице. И тогда зазвонил телефон.

– Морс, – отозвался он.

– Доброе утро, сэр! (приятный голос). – Если можно, подождите минутку – начальник управления полиции хотел бы поговорить с вами.

Морс подождал. А был ли у него выбор? Никакого выбора, в сущности, не было, поэтому он занялся просмотром заголовков «Таймс», которую почтальон только что опустил в щель почтового ящика – поздновато, естественно, как и каждую субботу.

– Соединяю вас с суперинтендантом, – послышался тот же приятный голос, – один момент, пожалуйста!

Морс ничего не сказал, но почти готов был помолиться Богу (большое событие для атеиста вроде него), чтобы Стрейндж поспешил к телефону и сообщил, что он имеет сообщить… На лбу его начали выступать капли пота и он левой рукой поискал в кармане пижамы носовой платок.

– А! Морс? Алло? Я соболезную и надеюсь, что ты ненадолго вышел из строя, старик! Но ты не единственный, знаешь ли! Мой шурин и тот – подожди, вспомню, когда это было? Одна-две недели назад, вроде бы. Нет, вру – пожалуй, три. Но это без разницы две или три, не так ли?

Пот уже тек большими каплями по лбу Морса, и он вытер его еще раз, издавая при этом в ответ некие одобрительные восклицания.

– Надеюсь, что не вытащил тебя из постели?

– Нет, нет, сэр.

– Хорошо! Хорошо! Я просто решил позвонить, чтобы обменяться парой слов. Слушай… смотри сюда, Морс! (Очевидно, Стрейндж пришел к некоему решению). – Сегодня нет нужды приходить! Вообще нет никакой необходимости! Ну, естественно, если внезапно не почувствуешь себя намного лучше. Мы тут справимся кое-как. Кладбища полны незаменимых людей… Так ведь?

– Благодарю, сэр. Очень любезно с вашей стороны, что позвонили. Я очень тронут… но я в принципе в эти субботу и воскресенье не дежурю…

– Ах, так? А! Ну, очень хорошо тогда! Это э-э… очень хорошо, не так ли? Как раз полежишь немного.

– Вероятно, сэр, – ответил Морс устало.

– Но ты говоришь, что уже на ногах, не так ли?

– Да, сэр!

– Видишь ли, ты лучше прямо сейчас ложись, Морс! Так прекрасно отдохнешь… в субботу и воскресенье, я хотел сказать… не так ли? Это для человека, который не здоров, то что нужно – отдых в постели, и ничего другого. Тот шарлатан, доктор, то же самое сказал моему шурину… подожди, когда это было?

Позже Морс помнил, что культурно закончил телефонный разговор – с выражением соответствующей озабоченности здоровьем шурина Стрейнджа; помнил также, что в третий раз провел рукой по лбу – теперь уже совсем мокрому и леденяще холодному – и после вздохнул раз-другой изо всех сил… после чего бросился в ванную…

Миссис Грин, женщина, которая приходила по вторникам и субботам убираться по утрам, была той, кто набрал номер «Скорой помощи» и вызвал неотложку. Она обнаружила своего работодателя сидящим у стены в коридоре – в сознании, видимо трезвого и в относительно приличном виде, если не считать темно-коричневых пятен на упомянутой пестрой пижаме – пятна, которые по цвету и виду напоминали осадок в кофеварке. А она очень хорошо знала, что они означают, потому что тот нетактичный, жестокий доктор дал ей понять (пять лет минуло с тех пор), что если бы его вызвали сразу, мистер Грин может быть все еще был бы…

– Да, так точно, – говорила она, удивительно властно взяв дело в свои руки, – точно с южной стороны направления по Бэнбери-Роуд. Да! Будем ждать.

В 10:15 тем же утром Морс неохотно, хотя и без сопротивления, дал согласие поместить себя в скорую. Там он, обутый в домашние шлепанцы, переодетый в чистую пижаму и завернутый в колючее синее одеяло, занял оборонительную позицию, усевшись напротив дамы среднего возраста в белом халате, которая, очевидно, восприняла его отказ лечь на носилки как персональную обиду. Эта самая дама теперь молчаливо, с кислым видом сунула ему на колени белый эмалированный тазик, когда его вырвало снова – обильно и шумно, пока скорая мчалась по Хедли-Вей, потом повернула налево к больничному комплексу «Джон Редклиф», и наконец остановилась перед отделением интенсивной терапии.

Пока Морс ждал (на этот раз на больничной каталке), он отчетливо понял, что за это время мог бы умереть пять-шесть раз, причем никто и не заметил бы его кончины. Но он по природе своей был нетерпелив (особенно в отелях, когда ждал, пока ему принесут завтрак), так что вероятно прошло не так уж много времени. Наконец, одетый в белое ассистент врача прошелся не спеша по вопросам анкеты, которая начиналась с вопроса об имени ближайших родственников (в данном случае уже не существующих) и заканчивалась религиозными предпочтениями (также, увы, уже не существующими). И все же, когда закончился ритуал приема – когда, как говорится, он подписал просьбу о членстве и влился в ряды братства – Морс оказался объектом все усиливающегося внимания. Откуда-то появилась аккуратная молодая медсестра, левой рукой она вытащила часы из сильно накрахмаленного кармашка белого халата, а правой посчитала его пульс. После этого застегнула сковывающие черные ремни над локтем с ненужной (по мнению Морса) жестокостью и записала полученные данные кровяного давления в разграфленную карточку (надписанную МОРС, Э.) так невозмутимо, будто хотела показать, что только крайне драматичные отклонения от нормы могли бы дать ей повод для тревоги. Эта же сестра под конец решила обратить внимание на его температуру, и Морс оказался в горизонтальном положении, чувствуя себя в какой-то степени слабоумным с торчащим изо рта термометром, который впоследствии был вытащен, градусы отсчитаны, а показания признаны неудовлетворительными. Градусник сильно тряхнули еще трижды с замахом теннисиста и поставили снова, все с тем же дискомфортом, точно ему под язык.

– Я выживу? – осмелился он спросить, когда сестра добавила новые результаты к его данным в карточку.

– У вас температура, – ответила неразговорчивая девица.

– Не знаю уж почему, но я думал, что у каждого человека есть температура, – проворчал Морс.

Но в этот момент сестра повернулась к нему спиной, чтобы заняться следующим пациентом.

В отделение только что доставили молодого парня с вымазанными в грязи ногами и телом, почти целиком скрытым огромным свитером для регби в красно-черную полоску; через его лоб по диагонали проходила ужасающая рана, которая делала его похожим на циклопа. Но, как показалось Морсу, парень чувствовал себя совсем как дома, пока ассистент врача (тот же самый) расспрашивал его подробнейшим образом о его жизни, о его религиозной принадлежности и о его родственниках. И когда с неизменной непосредственностью он дожидался пока сестра (та же самая) соберет данные о его ритмах с помощью фонендоскопа, часов и термометра, Морс не мог не позавидовать фамильярности, быстро возникшей между молодым кавалером и такой же молодой дамой. Внезапно – и чуть ли не болезненно – Морс осознал, что она – молодая дама, видела его – Морса, точно таким, каким он был: мужчина, с трудом добравшийся до пятидесяти, уже на пути к испытаниям с унижающими достоинство страданиями от грыжи и геморроя, воспалением мочевыделительной системы и – естественно – язвой желудка.

Эмалированный тазик ему оставили под рукой, и Морса снова затошнило сильно, хотя и безрезультатно. Какой-то молодой ординатор (вероятно вдвое моложе Морса) остановился возле него и просмотрел данные скорой помощи, администратора и медицинского персонала.

– У вас что-то не так с животом – это вам ясно, надеюсь?

Морс пожал плечами.

– В сущности, мне еще никто ничего не объяснил.

– Но человеку не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы возникло подозрение, что с его внутренностями нечто капитально не в порядке, не так ли?

Морс только собрался ответить, когда молодой доктор продолжил:

– А вы только что поступили, как я понимаю? Если мистер… Морс – не так ли? – Если немного подождете, мы попытаемся вам объяснить сейчас кое-что. Вы согласны?

– Я вообще-то в порядке, – ответил главный полицейский инспектор, лежа на спине и пытаясь справиться с узлом, крепко стянувшим его мускулы в области желудка.

– Боюсь, что вы никак не в порядке! В лучшем случае у вас язва, которая внезапно решила прорваться и вызвать у вас кровоизлияние. – Где-то у диафрагмы Морс испытал легкий, но острый укол тревоги. – А в худшем – у вас то, что называется «прободением», и если это действительно окажется…

– Если это действительно окажется?.. – повторил немощно Морс. Но молодой лекарь не пожелал ответить в тот момент и продолжил следующие несколько минут ощупывать, нажимать и мять вздувшуюся плоть в области его живота.

– Нашли что-нибудь? – спросил Морс со слабой, немного искусственной улыбкой.

– Неплохо бы вам сбросить несколько килограммов. У вас увеличена печень.

– Мне показалось, что вы сказали, что у меня проблемы с желудком!

– О, да, разумеется! У вас желудочное кровотечение.

– Это… что общего это имеет с печенью?

– Вы много пьете, мистер Морс?

– Так ведь большинство людей пьют что-то почти каждый день, или как?

– Вы пьете много! – (те же самые слова – на полтона ниже от раздражения).

Настолько небрежно, насколько ему позволяла поднимающаяся в груди паника, Морс во второй раз пожал плечами:

– Ну, не отказываюсь от нескольких бутылочек пива.

– Сколько выпиваете в неделю?

– В неделю? – пискнул он, и лицо его потемнело как у ребенка, которому только что задали сложную задачу на умножение в уме.

– Ладно, тогда в день? – подсказал услужливо доктор.

Морс разделил верную цифру на три.

– Скажем, две или три.

– Крепкий алкоголь употребляете?

– Время от времени.

– Какой?

Морс снова пожал стянутыми от напряжения плечами.

– Скоч, иногда позволяю себе глоток виски.

– Одной бутылки насколько вам хватает?

– Зависит от ее величины.

Но Морс в ту же секунду ощутил, что попытка пошутить не воспринимается и быстро умножил на три.

– На неделю или десять дней – более-менее на столько.

– Сколько сигарет выкуриваете в день?

– Восемь, может быть десять… – ответил Морс. Приобретая по ходу дела опыт, на этот раз он без труда разделил на три.

– Каким-нибудь спортом вообще занимаетесь – прогулки, бег, велосипед, теннис?..

Но прежде чем Морс успел воспользоваться своей собственной арифметикой, ему потребовалась эмалированная посудина, поставленная так, чтобы быть под рукой. И пока его рвало, врач с известным беспокойством рассматривал похожие на кофейный осадок коричневые ошметки, смешанные с предательски яркими красными пятнами крови – крови, ежедневно лишавшейся кислорода из-за обильного количества никотина, и щедро замешанной на алкоголе.

Некоторое время Морс чувствовал головокружение. Позже, однако, он вспомнил, как медсестра склонилась над ним – та же молоденькая сестра, вспомнил ее красивые пальцы и руку, которая снова стискивала часы, и почти читал ее мысли, когда, наморщив лобик, она прищурила глаза из-за сложной арифметики подсчета ударов его сердца за тридцать секунд, отмеряемых ее часами…

В этот момент он ощутил, как ангел смерти простер крылья над его головой, и его охватил внезапный леденящий ужас, потому что впервые в жизни ему пришла в голову мысль о конце. И всего на миг, но в его воображении мелькнул хвалебный некролог – те слова, о которых мечтает каждый смертный.

Глава вторая

Знаете, почему мы всегда более справедливы и более великодушны к умершим? Причина очень проста. Мы не связаны обязательствами по отношению к ним. Они не стесняют нашей свободы, мы можем не спешить восторгаться ими и воздавать им хвалу между коктейлем и свиданием с хорошенькой любовницей – словом, в свободное время.

Альбер Камю «Падение»

Когда на следующее утро Морс проснулся, слева сквозь окно маленькой больничной палаты виднелся сероватый рассвет; справа на стене над арочной дверью – часы, показывающие 4:50; а через дверь – стройная привлекательная сестра, сидевшая за столом и писавшая что-то в большой книге. Неужели, почудилось Морсу, пишет что-то о нем. Если и так, то почти нечего было сочинять, потому что после очень непродолжительного кризиса в недолгие ночные часы, он почувствовал себя намного лучше, и не было больше необходимости звать кого-то. Трубка, прикрепленная к его правой кисти, протянулась к капельнице, подвешенной над его постелью. Большую часть времени она неприятно тянула руку в сторону, потому что игла была воткнута чуть кривовато, но он решил не возникать из-за такой мелкой неприятности. Неудобное сооружение принуждало его к вынужденной неподвижности – естественно до той поры пока он не оценил ловкость молодого человека с соседней койки, который провел (как оказалось) предыдущий вечер в вольных прогулках по всей больнице, держа капельницу высоко над головой как эфиопский атлет, несущий факел с олимпийским огнем.

Морс испытал исключительное неудобство, когда обстоятельства, полностью вне его контроля, вынудили его попросить судно. До сих пор ему удавалось уберечься от унизительного ритуала ненавистного подсовывания судна, и он надеялся, что непринятие твердой пищи в последние несколько дней, будет сопровождаться соответствующим бездействием со стороны кишечника. По крайней мере, пока его надежды оправдывались.

Медсестра оживленно болтала с худощавым розоволицым молодым врачом, халат которого почти касался щиколоток, а из его правого кармана торчал фонендоскоп. Немного позже оба медленно, без суматохи прошли к палате, в которой лежал Морс, а потом исчезли за ширмой, поставленной накануне вечером у кровати по диагонали от него.

Еще вчера, когда его внесли на носилках в палату, Морс обратил внимание на мужчину, занимавшего эту постель – гордого на вид человека лет восьмидесяти, с усами офицера Индийского корпуса и тонкими белоснежными волосами. В тот момент, при появлении Морса, водянистые, бледные глаза старого воина на несколько мгновений остановились на лице новоприбывшего, как будто послали ему некий едва уловимый знак надежды и дружелюбия. И действительно умирающий старец пожелал бы всего наилучшего новому пациенту, если бы мог облечь в слова свои помыслы, но бурно распространившееся отравление крови полностью лишило его способности говорить.

Было 5:20 утра, когда врачи появились из-за ширмы; в 5:30 вызванные санитары незамедлительно вынесли старика из комнаты. И когда спустя полчаса зажгли свет в палате, ширма возле кровати покойного полковника Уилфрида Денистона, обладателя Королевской награды за отличную службу и Кавалера креста за храбрость, была сдвинута в сторону как обычно, и новые, чисто выстиранные простыни светились белизной, а замененное одеяло было профессионально подвернуто. Если бы Морс имел хоть малейшее представление о том, насколько покойный полковник не выносил Рихарда Вагнера, то вероятно меньше бы опечалился; но если бы ему стало известно, что полковник запечатлел в своей памяти все поэтическое творчество А.Э. Хаусмана[1], это наверняка доставило бы ему большую радость.

В 6:45 Морс уловил, что в непосредственной близости от его палаты развивается оживленная деятельность, первоначально без видимых признаков таковой – только голоса, постукивание вилок и ложек, поскрипывание плохо смазанных колесиков – и вот на горизонте показалась Вайолет, счастливо улыбающаяся толстая негритянка, толкающая тележку с пищей. Очевидно, это было время для чашки чая на рассвете, и как же ей обрадовался Морс! Впервые за последние дни он ощутил нескрываемое желание есть и пить; он уже оглядывал с завистью графины с водой и бутылки с соком, выстроившиеся в ряд на тумбочках соседних с ним кроватей, когда заметил, что у пациента напротив него – мужчины по имени Уолтер Гринэвей – по какой-то причине тумбочка пуста, а над кроватью висит прямоугольная табличка с нерадостной надписью: «НЕ КОРМИТЬ».

– Чай или кофе, мистер Гринэвей?

– Думаю попросить большой бокал джина с тоником, если ничего не имеете против.

– Лед и лимон?

– Безо льда, благодарю – он только портит джин.

Вайолет переместила свое массивное тело к следующей кровати, оставив мистера Гринэвея без джина, безо льда, без ничего… Но напыщенный шестидесятилетний шутник совсем не выглядел уничтоженным тем фактом, что его исключили из церемонии принятия пищи, и весело подмигнул Морсу.

– Все в порядке, шеф?

– Иду на поправку, – осторожно ответил Морс.

– Хы-ы! И старый полковник точно так же говорил – «иду на поправку!». Несчастный!

– Ясно! – ответил Морс с понятной стеснительностью. Когда затуманившийся взгляд Гринэвея (отдавая дань уважения к покинувшему их навсегда полковнику) прояснился, Морс продолжил разговор.

– Значит, чай вам не полагается?

Гринэвей покачал головой:

– Ну, им лучше знать, не так ли?

– А так ли?

– Врачи здесь что надо! Да и сестры тоже!

Морс кивнул, надеясь, что это и правда так.

– У вас те же проблемы, что и у меня? – спросил с видом заговорщика Гринэвей.

– Простите?

– Желудок, не так ли?

– Язва – так говорят.

– Моя с прободением! – Гринэвей объявил этот факт с известной мрачной гордостью и удовольствием, как будто сочетание тяжкого страдания и лучших лекарей было поводом для особых поздравлений. – В десять часов меня будут оперировать, поэтому мне и не позволяют пить, понимаешь?

– О! – На несколько мгновений Морсу почти захотелось ответить о наличии у себя целой вереницы жестоких язв, которые не просто прорвались, но даже продырявились в виде точек и тире. Но в этот момент один более важный вопрос заставил его переключить внимание, потому что Вайолет совершила поворот на 360 градусов и оказалась (наконец-то) у его постели. Она приветствовала своего нового подопечного жизнерадостной улыбкой.

– Доброе утро, мистер… э-э-э (уточняющий взгляд к написанному имени на табличке), мистер Морс!

– Доброе утро! – ответил Морс. – Для меня кофе, пожалуйста – с двумя ложечками сахара.

– О, о! Две ложечки! Сахара! – Глаза Вайолет из белесых орбит чуть не подскочили к потолку. Потом она повернула голову, призывая в соучастники ухмыляющегося Гринэвея.

– Слушайте сюда! – обратилась она снова к Морсу. – Вам не полагается ни кофе, ни чая, ни сахара, ничего. Понятно? – Она махнула своим коричневым пальцем в одну точку где-то над его головой и, повернув шею, Морс успел увидеть за штативом капельницы прямоугольную табличку с грустной надписью: «НЕ КОРМИТЬ».

Глава третья

Хорошим подарком пациенту будут цветы, книги и канцелярские принадлежности, но если вы хотите принести продукты, лучше сначала проконсультируйтесь с медсестрой.

Оксфордская служба здравоохранения, «Памятка пациентам и посетителям»

В этот воскресный вечер детектив сержант Льюис вошел в палату вскоре после семи часов, стискивая подмышкой пластиковый пакет из супермаркета «Сейнсберис» с видом слегка виноватого туриста перед таможней. При появлении своего сотрудника Морс испытал чувство радости и даже немного расчувствовался.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Я же детектив, сэр. Не забывайте об этом!

– Вам позвонили по телефону, предполагаю.

– Шеф. Сказал, что вы плохо звучали, когда он вам звонил вчера утром. Поэтому он отправил Диксона заскочить к вам, но вас только что забрала неотложка. Тогда он позвонил мне и сказал, что, может быть, я пожелаю проверить на уровне ли все еще национальная служба здравоохранения, а также не нуждаетесь ли вы в чем-либо.

– Как, например, в бутылочке виски, это хотите сказать?

Льюис пропустил шутку мимо ушей.

– Я хотел прийти вчера вечером, но мне сказали, что вас нельзя посещать – пускали только близких родственников.

– Не плохо бы вам узнать, что я не «сирота казанская», Льюис. Где-то в Алнике живет моя троюродная тетя.

– Долго же ей придется добираться, чтобы посетить вас, сэр.

– Особенно в девяносто семь лет…

– Шеф… Стрейндж – не плохой человек, правда? – намекнул Льюис после краткой, немного неловкой паузы.

– Предполагаю да, после того как хорошо его узнаешь, – признался Морс.

– Вы могли бы сказать, что хорошо его узнали?

Морс отрицательно покачал головой.

– Ну? – спросил бодро Льюис. – Как здесь идут дела? Какие проблемы, что говорят доктора?

– Проблемы? Проблем нет! Это классический случай ошибочной идентификации.

Льюис ухмыльнулся.

– Нет, скажите серьезно?

– Серьезно? Вот дают мне страшно большие круглые таблетки, стоимостью в два-три фунта каждая – так говорят медсестры. Вы понимаете, что за эту цену человек может приобрести очень приличную бутылочку кларета?

– А еда хорошая?

– Еда? Какая еда? Кроме таблеток мне не дали ни крошки.

– И ничего выпить?

– Не пытаетесь ли вы провалить успех моего лечения, Льюис?

– Вон там – что это означает? – Льюис скосил глаза наверх на судьбоносное предупреждение над кроватью.

– Это только на всякий случай, – изрек Морс с неубедительной небрежностью.

Льюис снова скосил глаза, на это раз вниз, к пластиковому пакету.

– Давайте, Льюис! Покажите, что у вас там в пакете?

Льюис пошарил в сумке и вытащил бутылку лимонного сока с ячменным отваром, и был приятно обрадован тем нескрываемым удовольствием, которое нарисовалось на лице Морса.

– Вот… тут жена послала… вы ведь понимаете, она считает, что вам едва ли разрешат пить… что-то другое.

– Очень мило с ее стороны. Передайте ей, что при данных обстоятельствах я предпочел бы эту бутылку целому ящику виски.

– Вы ведь шутите, да, сэр?

– Но это не помешает вам передать ей то, что я сказал?

– А… вот и книга, – добавил Льюис, залезая еще раз в сумку. – Ее название: «Весы несправедливости – сравнительное исследование преступлений и соответствующих наказаний согласно архивам Графства Шропшир, 1842 – 1852».

Морс принял толстый том и поглядел на странно длинный заголовок, без какого-либо заметного энтузиазма.

– Хм! У нее вид достаточно интересного произведения.

– Опять шутите, не так ли?

– Нет, – ответил Морс.

– Она что-то вроде семейного сувенира и жена думает, что может быть…

– Скажите своей прекрасной жене, что я очень доволен.

– Вы окажите мне услугу, если оставите ее в библиотеке больницы, когда вас выпишут.

Морс тихо засмеялся, а Льюис непонятно почему очень обрадовался реакции своего шефа и тоже улыбнулся.

Улыбка все еще не сошла с его лица, когда одна удивительно красивая молодая сестра с осыпанным веснушками лицом и с волосами модного махагонового оттенка подошла к постели Морса. Она покачала предупреждающе пальцем и показала свои белые правильные зубы в знак безмолвного неодобрения, указывая на бутылку лимонного сока, которую Морс поставил на тумбочку. Морс со своей стороны кивнул с полным пониманием и показал в ответ свои приличные ровные, хотя и не совсем белые зубы, проговорив одними губами «О’кей».

– Кто это? – прошептал Льюис, когда девушка отошла от них.

– Это, Льюис, Прекрасная Фиона – хороша, не так ли? Иногда удивляюсь, как умудряются доктора держать свои похотливые лапы подальше от нее.

– А может быть, они не держат их подальше?

– Я думал, что вы здесь, чтобы укреплять во мне бодрость духа.

Но в данный момент хорошие поводы для бодрости духа вроде бы отсутствовали. Старшая сестра отделения (Льюис не заметил ее, когда пришел – просто прошел напрямик, так как думал, что так все делают), очевидно, не спускала орлиного взора с развития событий, как в целом отделении, так и в палате, у постели, где лежал главный инспектор. К этой постели она теперь приближалась решительным шагом от своего наблюдательного пункта за столом, стоящим в нескольких метрах. Левой рукой она молниеносно сграбастала запрещенную бутылку с тумбочки, а ее немигающие глаза приковали к месту несчастного Льюиса.

– В этой больнице есть правила – висят снаружи перед входом в отделение. Так что буду рада, если вы будете соблюдать эти правила и заранее сообщать мне или дежурной, когда решите вновь прийти на свидание. Здесь жизненно важно сохранять определенный порядок; попытайтесь понять это! У вашего друга достаточно плохое состояние здоровья и мы делаем все возможное, чтобы его восстановить. Как мы сможем этого достичь, если вы будете приносить сюда вещи, которые, по вашему мнению, хороши для него, а на самом деле совсем ему не подходят? Я уверена, что вы меня понимаете.

Акцент у этой мрачной личности со сжатыми губами был мягким – шотландским; ее темно-синяя униформа – стянута ремнем с серебряной пряжкой. Льюис, к бледному лицу которого, наконец, прилила кровь, выглядел отчаянно пристыженным, а сестра повернулась… и исчезла. Даже Морс несколько мгновений имел необычно смущенный и притихший вид.

– Кто это? – спросил Льюис (во второй раз за этот вечер).

– Вы только что вошли в контакт со скорбной душой нашей старшей сестры по отделению, посвятившей себя лишенному юмора прилежанию, примерно как тэтчеристкие кальвинисты.

– И то, что она сказала?..

Морс кивнул.

– Она, Льюис, старшая тут, как вы уже могли догадаться.

– Но это не значит, что надо быть такой резкой, ведь так?

– О, забудьте об этом! У нее, вероятно, проблемы в любовных отношениях или вроде того. Ничего удивительного, с таким-то лицом…

– Как ее зовут?

– Здесь ее зовут «Несси».

– Потому что родилась возле озера Лох-Несс?

– В озере, Льюис.

Оба рассмеялись, но, несмотря на это, инцидент был неприятен, и Льюису было особенно не легко стряхнуть воспоминания о нем. Еще пять минут он пытался расспрашивать Морса о других пациентах и Морс рассказал ему о последнем пути на рассвете бывшего офицера Индийского корпуса. Потом еще пять минут они обменивались репликами о полицейском участке в Кидлингтоне; о семье Льюиса; о далеко не светлых перспективах перед матчами «Оксфорд Юнайтед» в текущем первенстве по футболу. Но ничто не могло зачеркнуть тот факт, что «кошмарная сестра» (как называл ее Морс) бросила мрачную тень на вечерний визит и определенно омрачила настроение Льюиса. А сам Морс внезапно почувствовал жар и потливость и (да, это надо признать) легкую усталость от разговора.

– Ну, я лучше пойду, сэр.

– Что еще у вас в пакете?

– Ничего…

– Льюис! Мой желудок может предать меня в любой момент, но ничего подобного нельзя сказать о моих ушах, черт побери!

Для Льюиса темные тучи начали понемногу рассеиваться, и когда после продолжительного колебания он решил, что старшая таможенница на данный момент исчезла, то извлек небольшую плоскую бутылку, завернутую в тонкую шуршащую темно-синюю бумагу, очень похожую по цвету на униформу Несси.

– Только когда разрешат официально, – прошептал Льюис, всовывая воровато бутылку в руку Морса под одеялом.

– Не «Бэллс[2]» ли? – спросил Морс.

Льюис кивнул. Для обоих это был счастливый миг. В этот момент внимание всех привлек звонок, раздавшийся неизвестно откуда, и посетители начали прощаться, приготовившись к отъезду; некоторые с симптомами нежелания, но большинство – с признаками плохо скрываемого облегчения. Когда Льюис поднялся уходить, он снова порылся в пакете и извлек свой последний дар – книжку в мягкой обложке, озаглавленную «Синий билет», с вызывающим рисунком символично одетой мадамы на обложке.

– Я подумал… я подумал, что, может быть, вам будет приятно почитать что-нибудь легкое, сэр. Моя жена не знает…

– Надеюсь, что она никогда не ловила вас за чтением такого мусора, Льюис!

– Я еще не читал, сэр.

– Ладно, хотя бы заголовок короче того…

Льюис кивнул и двое приятелей счастливо засмеялись.

– Боюсь, что пора уходить, – улыбнулась им Прекрасная Фиона, а потом улыбнулась персонально Льюису (как ему показалось), для которого внезапно последняя туча исчезла из прогноза синоптиков. Что касается Морса, то он с удовольствием остался один, и когда палату покинул последний посетитель, больничная система бесшумно, неумолимо настроилась снова на лечение и заботу о больных.

И сразу после очередных измерений пульса и давления, и после раздачи лекарств Морс получил возможность прочитать аннотацию второго литературного произведения (ну, литературного до известной степени), попавшего к нему в руки.

Нырнув в воду, молодой Стив Мингелла сумел вытащить девчушку на борт взятой в аренду яхты и попробовал неловко использовать свой вариант искусственного дыхания – в виде спасающего жизнь поцелуя. Чудом шестилетний ребенок ожил, и несколько дней подряд в яхт-клубах по всему побережью Флориды поднимали тосты в честь Стива. Возвратившись в Нью-Йорк, он получил письмо, а внутри конверта – билет от отца маленькой девочки – плейбоя и владельца самых изысканных, самых дорогих и самых экзотических ночных заведений Нью-Йорка, специализировавшихся на удовлетворении самых невероятных сексуальных фантазий. События начинают развиваться, когда Стив робко ступает на толстый ковер этого эротического рая и показывает блондинке топлесс на рецепции присланный ему билет – билет, окрашенный в темно-синий цвет…

Глава четвертая

Даже если мои вечерние гости не могут видеть часы, они должны прочитать время по моему лицу.

Р.У. Эмерсон

Спустя полчаса после ухода Льюиса, Фиона снова подошла к кровати Морса и попросила его опустить нижнюю часть пижамы, лечь на левую сторону и оголить правый бок. По факту исполнения этого приказа (как имел обыкновение выражаться Морс, поскольку он изучал классическую литературу и историю), она позвала мрачную Несси, которая должна была сделать ему укол бесцветной жидкости. Эта процедура (Морс ничего не видел через правое плечо) была выполнена, как ему показалось, без должной профессиональной тонкости и он прорычал «О, Господи», а тело его невольно дернулось, когда нечто наподобие железного вертела, воткнулось ему в заднюю часть, после чего он ощутил нажатие на поршень.

– Сейчас вы немного поспите, – было лаконичным комментарием страшилища из Лох-Несс и Фиона, оставшись одна, налила какую-то дезинфицирующую жидкость на кусочек марли, которым начала энергично растирать пораненное место.

– Эта женщина в Бухенвальде получила бы самый высокий пост! – отозвался Морс. Но по непонимающему выражению лица Фионы, он вдруг осознал, что нацистские концентрационные лагеря были настолько же далеко в прошлом для молодой медсестры, насколько снятие осады Мафекинга[3] для него самого. Это заставило его ощутить свои годы. Уже сорок пять лет прошло после окончания Второй мировой войны… а эта молоденькая… сестра… не может быть старше… Морс почувствовал себя крайне усталым и истощенным.

– Я хочу сказать… (он с известным трудом поддернул вверх нижнюю часть пижамы) – …она такая… резкая!

Да, как раз это слово употребил Льюис.

– Вы наверняка поняли, что это мой первый укол? Извините, если было больно – я научусь.

– Я было подумал, что…

– Да, знаю. – Она ему улыбнулась, и отяжелевшие веки Морса опустились на усталые глаза. Несси бы сказала, что он чувствовал себя немного…

Его голова упала на грудь и Фиона устроила ее снова на подушке, бросив на него милый взгляд. Она подумала, уже который раз за свою жизнь, почему все мужчины, которые ее привлекали, были или давно, давно счастливо женаты, или же бесконечно, бесконечно стары для нее.

Морс почувствовал на правой кисти чью-то руку с мягкими пальцами и открыл глаза, чтобы оказаться лицом к лицу с исключительной на вид личностью. Это была очень худенькая старушка, вероятно около восьмидесяти лет, с поседевшими прядями волос, с сильно морщинистым некрасивым лицом, со старомодным слуховым аппаратиком, пристроенным на ее левом ухе, шнур от которого тянулся к батарейке в кармане грязной, растянутой серой шерстяной жилетки. Она, похоже, блаженно не осознавала, что полагается извиниться, если уж разбудила истощенного пациента. Кто была эта женщина? Кто позволил ей войти? На часах в палате было 9:45 вечера и дежурными ночью были две медсестры. Убирайся! Убирайся отсюда, глупая старая ворона!

– Мистер Хорс[4]? Мистер Хорс, не так ли? – слезящиеся глаза близоруко сощурились в направлении пластмассовой таблички, а рот с искусственной челюстью растянулся в улыбке.

– Морс! – отозвался Морс. – «МО…»

– Знаете ли, мне кажется, что ваше имя написали с ошибкой, мистер Хорс. Мне придется постараться, чтобы не забыть сообщить…

– Морс! МОРС!

– Да, но, понимаете ли, этого надо было ожидать. Они мне уже сообщили, что Уилфриду, ему оставалось всего несколько дней. А ведь мы все путники, не так ли? Приближаемся туда с каждым днем.

Да, да, исчезай! Я умираю от усталости, не видишь что ли?

– Пятьдесят два года, и все время вместе.

Морс с опозданием осознал, кем она была, и теперь уже кивнул с большим сочувствием:

– Достаточно времени!

– Знаете ли, ему здесь нравилось… Он был так вам всем благодарен…

– Боюсь, что я… я поступил сюда только пару дней назад.

– Именно поэтому он хотел поблагодарить вас всех – всех его здешних старых друзей. – У нее был точеный, аккуратный выговор и дикция учительницы по латыни на пенсии.

– Он был утонченным человеком… – начал Морс с известным отчаянием. – Мне бы очень хотелось получше с ним познакомиться. Но, как я сказал вам, я тут всего несколько дней… проблемы с желудком – ничего серьезного…

Слуховой приборчик пронзительно запищал в ответ на какой-то невидимый внутренний контакт, и пожилая дама начала безрезультатно вертеть колесики аппарата.

– Именно поэтому – (теперь она начала чеканить слова) – я вам принесла эту небольшую книгу. Он так ею гордился. Он не говорил этого естественно – но гордился. Она отняла у него много времени и день, когда я ее отпечатала, был для него одним из очень счастливых дней.

Морс кивнул с благодарностью, когда она подала ему тонкую брошюру в обложке бутылочно зеленого цвета.

– Очень мило с вашей стороны, потому что, как я уже сказал, я здесь едва…

– Уилфрид был бы так доволен.

О, Боже мой!

– И вы пообещаете, что прочтете ее, ведь так?

– О, да, разумеется!

Старая леди еще раз повертела трещавший слуховой аппарат, улыбнулась беспомощно с видом закованного в цепи ангела, изрекла «До свидания, мистер Хорс!» и отправилась выражать неувядающую благодарность к пациенту на соседней кровати.

Морс бросил незаинтересованный взгляд на только что подаренную тонкую книжицу – она содержала не более… сколько? – может быть, двадцати страниц. Позднее непременно, как и обещал, он ее просмотрит. Завтра, может быть. В данный момент он и помыслить не мог ни о чем другом кроме, как закрыть усталые глаза. Он положил «Убийство на Оксфордском канале» Уилфрида М. Денистона в тумбочку поверх «Весов несправедливости» и «Синего билета» – три новые книги, которыми его снабдили к сегодняшнему дню. Да, завтра…

Почти немедленно он погрузился в глубокий сон. Ему снилась долгая скачка на лошади по полям его детства, куда-то туда, где у далекой линии финиша сидела блондинка топлесс с ремнем и серебряной пряжкой на талии, подмигивавшая ему и поднимавшая левой рукой кружку пива с шапкой белой пены.

Глава пятая

Поэзия Суинбёрна убаюкивает и уносит вдаль, даря летаргическое забвение и заставляя читателей забыть в чем смысл произведения, и есть ли в нем смысл вообще.

Альфред Остин, «Обуздывая Пегаса»

Эндоскопия, проведенная под легким наркозом в десять часов следующего утра (понедельник), убедила хирургов больницы «Джон Редклиф», что в случае с Морсом скальпель наверняка излишен. Кроме того их прогнозы были умеренно обнадеживающими, при условии, если пациент сумеет наладить более щадящий режим воздержания и трезвости в предстоящие месяцы (или годы). И еще, в знак их сдержанного оптимизма этим же вечером пациенту разрешалось дать пищу в виде половины чашки бульона и порции ванильного мороженого. Никакие фирменные блюда из самых изысканных à la carte menu не вызвали бы у Морса такого восхищения, с которым он встретил вышеназванные яства.

Льюис представился Несси – сестре Маклейн – в 19:30, и был пропущен кивком через ее таможню, без улыбки, но и без необходимости декларировать открытку с благопожеланиями (от секретарши Морса), тюбик ментоловой зубной пасты (от миссис Льюис) и чистое полотенце (от того же источника). Довольные оба, они поболтали о том-о-сем минут десять, после чего у Льюиса возникло впечатление, что его шеф быстро идет на поправку.

Прекрасная Фиона появилась за минуту до окончания визита, поправила подушку у Морса и поставила графин с холодной водой на его тумбочку.

– Красавица, – прокомментировал Льюис.

– Вы женатый мужчина, забыли что ли?

– Прочли что-нибудь? – Льюис кивнул в направлении тумбочки.

– А почему спрашиваете?

Льюис ухмыльнулся:

– Так ведь моя жена… она удивляется, правда ли вы…

– Я ее уполовинил, так и передайте ей. Читается на одном дыхании.

– Вы же не серьезно…

Морс рассмеялся – по-настоящему, беззаботно, без боли. Здорово, что рядом был Льюис. Озадаченный до некоторой степени Льюис обрадовался, что нашел страдальца в таком хорошем настроении.

Внезапно возле кровати, у правого края возникла сестра Маклейн.

– Кто принес графин с водой? – спросила она мягким и одновременно угрожающим голосом.

– Все в порядке, сестра, – начал Морс – доктор сказал, что…

– Сестра Велч! – Зловеще тихие слова ясно слышались во всей палате, и Льюис уставился в пол, краснея от стыда, пока стажерка сестра Фиона Велч осторожно приближалась к кровати Морса, где и получила строгое замечание от вышестоящей инстанции. Неограниченное количество жидкости пациент сможет получить только на следующее утро – но не раньше. Стажерка, что – не прочла предписание? Неужели ей не ясно, что ни одна больница не может функционировать нормально при такой распущенности? И если в данном случае это было не так уж важно, то в следующем может стать вопросом жизни и смерти?

Еще одно неприятное происшествие. Льюис продолжал испытывать горькое чувство, когда спустя несколько минут попрощался со своим шефом. Сам Морс оставался молчалив во время инцидента, ничего не сказал он и сейчас. Никогда, думал он, никогда я не стал бы так грубо ругать своего сотрудника при посторонних; но сразу же с раскаянием припомнил, что достаточно часто делал именно это… О, Боже мой! Все равно, он с удовольствием перемолвился бы несколькими словами с получившей головомойку Фионой, прежде чем закончится ее смена.

Сейчас в палате практически никого не было. Эфиопский атлет снова гулял по больнице. Двое других пациентов успели перебраться в туалеты. Только одна женщина около тридцати лет – стройная, привлекательная белокурая женщина (Морс предположил, что она может быть дочерью Уолтера Гринэвея, и оказался прав), все еще сидела возле отца. Входя в палату, она бросила беглый взгляд на Морса, но сейчас, когда направилась к выходу и нажала кнопку «Вниз» на лифте с последнего этажа, она и вида не показала, что заметила его. Единственно отец занимал ее мысли, она промелькнула мимо мужчины, имя которого, похоже, было «Морс», и взгляд которого, как она отметила, с живым интересом проследил за ее фигурой при выходе.

Время было 8:40 вечера.

С едва уловимым чувством вины, возникшим от того, что он даже не открывал обложку бесценной книги, переданной миссис Льюис в его руки, Морс наклонился к тумбочке и бросил быстрый взгляд на первую главу:

Констатирую, что скорее разнообразие, а не одинаковость является неизменным признаком моделей преступного поведения во всяком развитом в техническом отношении обществе. Поэтому абсолютно необходимо провести попытку решить все несоответствия и противоречия, которые могли бы возникнуть в процессе анализа и толкования подобных моделей (см. Приложение 3, стр. 492 и далее). Неизбежная интерпретация этих постоянно изменяющихся данных предоставила суровый материал нескольким современным исследованиям относительно причин, порождающих преступное поведение. И все же, возможность конфликтного выбора стратегии в гетерогенных зонах, бесконечно различающаяся мораль, углубленные знания различных экономических условий, как и физических, физиологических и физиогномических особенностей – все эти факторы (как будет показано ниже) могут предложить некие возможные линии исследований, не затрагиваемых ни одним из исследователей криминальных хроник Великобритании в девятнадцатом веке.

– О, Боже мой! – пробормотал Морс (второй раз за этот вечер). Пару лет назад он, вероятно, задумался бы, а не проявить ли настойчивость и не одолеть ли эти неразборчивые глупости. Но сейчас уже нет. Задержавшись всего на секунду, чтобы подивиться безумию издателя, позволившему, чтобы подобные помпезные многословия вообще попали в печать, он закрыл объемистый труд, с твердым решением никогда больше его не открывать.

Так уж получится, что ему придется нарушить это минутное решение совсем скоро, но в данный момент тумбочка обещала ему кое-что гораздо более привлекательное – эротическую книжку в мягкой обложке, которую Льюис (Бог, да благословит его!) протащил тайком в палату.

Желтая молния поперек глянцевой обложки обещала читателю «испепеляющую страсть и первобытную чувственность» и это утверждение было подкреплено снимком великолепной пышногрудой красавицы, принимавшей солнечные ванны на золотом пляже одного из островов южных морей, полностью голой, не считая туземного мониста вокруг шеи. Морс открыл книгу и просмотрел (в этот раз медленнее, чем в предыдущий) еще одну главу за этот вечер. И немедленно его вниманием завладел решительный, кристально чистый английский стиль, который получил бы пальму первенства при любом сопоставлении с туманными, тягомотными социологическими глупостями, на которые он перед этим наткнулся.

Она вышла из бассейна и начала расстегивать облепившую ее тело мокрую блузку. И пока она делала это, все до единого молодого человека затаили дыхание и безмолвным, но оглушительным хором настаивали – умоляли ее раздеться быстро и до конца. Глаза их были прикованы к обагренным кармином кончикам ее тонких чувственных пальцев, которые снова скользнули под блузку и так медленно, так возбуждающе расстегнули еще одну пуговку…

О, Боже мой! Морс употребил это восклицание в третий раз за этот вечер, и на этот раз оно выигрывало по силе чувства. Он облокотился на подушку с улыбкой удовольствия, решив сохранить для себя перспективу провести на следующий день с этой книжкой пару прекрасных волнующих часов. Обложку ее можно было легко перегнуть назад, а для него не представляло никакой трудности временно придать своему лицу выражение студента-богослова, изучающего писания некоего малоизвестного пророка. Но чтобы не случилось, шанс, что главный инспектор Морс вообще получит подробную информацию относительно преступления и, соответственно, наказания в XIX веке в графстве Шропшир упал до нуля.

На данный момент, во всяком случае.

Он положил «Синий билет» обратно в тумбочку, на «Весы несправедливости» – обе книги теперь лежали на пренебрегаемой им до сих пор тоненькой брошюре – «Убийство на Оксфордском канале», опубликованной с благословения Исторического общества Оксфорда и графства.

И когда Морс уже начинал дремать, мозг его занимала мысль, была ли в главе, которую он только что прочел, хотя бы одна ошибка в правописании. Надо будет посмотреть в «Чемберсе»[5], когда вернется домой.

Глава шестая

Люблю выздоравливать. Выздоровление – настолько приятная стадия, что ради нее стоит поболеть.

Дж.Б. Шоу, «Назад к Мафусаилу»

В два часа ночи неизбежное случилось, но к счастью Морс успел привлечь внимание сестры, когда она пролетала по темным отделениям, подобно ангелу милосердия. Шум при отдергивании ширмы был достаточен, чтобы и мертвого разбудить, но никто из пациентов даже не дернулся, а сестра – прекрасная девушка! – справилась идеально. Эйлин (так звали девушку) без всякого стеснения подробно объяснила ему, как должен справляться с подобным кризисом опытный пациент. После, оставив его с рулоном туалетной бумаги и твердо пообещав вернуться через десять минут, она исчезла. Все закончилось с помощью теплой воды и ароматного освежителя воздуха. Уф! Благодаря этому эфирному созданию было и вполовину не так неприятно, как он опасался, и когда Морс улыбнулся ей в знак благодарности, ему показалось, что глаза ее выражают нечто, что выходит за рамки служебных обязанностей. Но Морс знал, что видит подобное выражение, даже тогда, когда его нет. Просто он был из мужчин того типа, для которых небольшое фантазирование абсолютно необходимо, так что его воображение последовало за стройной Эйлин – рост метр семьдесят, около двадцати пяти лет, зеленые миндалевидные глаза, деликатные черты, высокие скулы, ни следа колец на руках. Она выглядела такой хорошей, такой здоровой в своей белой униформе с синей отделкой!

Давай, засыпай, Морс!

В 7:30 утра, закусив одним единственным сухариком и чересчур маленькой порцией обезжиренного молока без сахара, чтобы его размягчить, Морс с удовольствием отметил, что эмбарго «НЕ КОРМИТЬ» уже снято и налил себе стакан воды с радостью получившего свободу заложника. В это же утро его ожидали рутинные измерения давления и пульса, утренний туалет при помощи переносного тазика, смена постельного белья, доставка графина со свежей(!) водой, небольшой флирт с Фионой, покупка газеты «Таймс», чашка бульона от жизнерадостной Вайолет и (слава Богу!), никаких провинностей перед больничным eminence grise.[6]

В 10:50 утра целая когорта генералов и рядовых в белых халатах окружила его кровать и принялась исследовать, как поправляется ее обитатель. Самый главный генерал, бросив быстрый взгляд на его карточку, посмотрел на пациента слегка косо.

– Как вы себя чувствуете сегодня утром?

– Мне кажется, что еще несколько дней поживу благодаря вам, – ответил Морс с отталкивающим раболепием.

– Вы упоминаете здесь некоторые подробности своих навыков в употреблении алкоголя, – продолжил консультант, очевидно не впечатленный щедрой признательностью.

– Да?

– Много пьете. – Мнение было поднесено как констатация.

– Считаете, что это много?

Консультант закрыл карточку со вздохом и вернул ее Несси.

– Мой долгий стаж в медицинской профессии, мистер Морс, научил меня различать два вида статистики, которыми можно пренебречь в любое время – статистика сексуальных подвигов у больных диабетом и уровень потребления алкоголя у чиновников среднего звена в стране.

– Я не диабетик.

– Станете, если продолжите выпивать по бутылке виски в неделю.

– Ну, все же не каждую неделю.

– Хотите сказать, что в некоторые недели выпиваете по две.

Во взгляде генерала мелькнула слабая искра, он махнул рукой своей свите, чтобы отправлялись к постели немощного Гринэвея, а сам присел на кровать Морса.

– Вы его уже продегустировали?

– Его?

– Эта шуршащая бумага предательски выдает вас, чтоб вы знали – эта, тонкая.

– О!

– Сегодня вечером и не пытайтесь – вы меня поняли?

Морс кивнул.

– И еще один совет от меня. Дождитесь, когда старшей сестры не будет на дежурстве!

– Она с меня шкуру спустит! – проворчал Морс. Консультант посмотрел на него как-то особенно.

– Ну, раз вы сами так говорите, пусть так. Но я совсем не это имел в виду, нет.

– Неужели что-то еще хуже?

– Она, можно сказать, самый опытный специалист в своем деле, но не надо забывать, что она родом с севера.

– Я не уверен, что…

– Вероятнее всего (консультант наклонился и зашептал) – вероятнее всего она задернет ширму и будет настаивать, чтобы вы поделились с ней – поровну!

Морс вдруг почувствовал себя счастливым и спустя двадцать минут, которые он уделил газете «Таймс» (прочитана до писем включительно, а кроссворд – разгадан), он отогнул обложку «Синего билета», и, устроившись по удобнее на подушках, начал с «Первой главы».

– Хорошая книга?

– Более-менее! – Морс не заметил приближения Фионы и небрежно пожал плечами, сильно стиснув обложку левой рукой.

– Как называется?

– А… вроде… «Синий… Синий город».

– Криминальный роман, не так ли? Я думаю, моя мама его читала.

Морс смущенно кивнул.

– А вы любите читать?

– Читала, когда была молода и красива.

– Значит сегодня утром, так?

– Сядьте!

Морс наклонился вперед, она поправила ему подушки и ушла.

– Красивая девушка, правда? – На этот раз очевидный факт сообщил не Льюис, а Гринэвей, он уже достаточно пришел в себя после операции и лежал, уткнувшись в книгу, заголовок которой не был скрыт от взглядов окружающих – «Век денег».

Морс убрал свое чтиво по возможности незаметно в тумбочку – оно и без того не оправдывало его надежд.

– «Синий билет» – заголовок «Синий билет», – подал голос Гринэвей.

– Простите?

– Вы перепутали название – «Синий билет», а не «город».

– Вот как? О, да! Это… вообще, почему я стараюсь прочесть ее…

– По той же причине, что и я, вероятно. С надеждой обнаружить секс там-сям по страницам.

Морс рассмеялся побежденный.

– Но она не оправдала больших ожиданий, – продолжил Гринэвей с отчетливым смущением в голосе. – Моя дочь мне приносит иногда такие книжки.

– Это была та женщина… вчера вечером?

Его собеседник кивнул.

– Библиотекарша с восемнадцати лет – со стажем уже больше двенадцати. Последние шесть в библиотеке «Бодли».

Морс терпеливо выслушал хорошо отрепетированные статистические данные относительно длины книжных полок в подвалах библиотеки и уже начал запоминать часть биографической справки о его дочери, когда этот монолог был прерван уборщицами, которые достаточно бесцеремонно отодвинули кровати и начали размахивать тряпками и ведрами с мутной водой.

В 13:30, после несчастно мизерного для него обеда, Морса проинформировали, что после обеда по графику его ожидают посещения различных отделений для обследования и с этой целью капельницу временно сняли. А когда санитар позже удобно устроил его в больничном кресле-каталке, Морс понял, что, очевидно, преодолел еще пару ступеней на пути к выздоровлению.

В отделение он вернулся лишь после 15:30, уставший, раздраженный и мечтающий о выпивке – в обратной градации. Прежде чем уйти, безмолвная Несси грубо, но на редкость безболезненно воткнула ему в правую кисть иглу с трубочкой, протянувшейся к только что подвешенной капельнице, и так как взгляд бдящего Гринэвея не отрывался от него, Морс решил, что, вероятно сексуальным фантазиям Стива Мингеллы придется немного подождать. И когда худая женщина с простоватым лицом, вероятно дублерша Вайолет, вылила из половника густую жидкость, едва прикрыв дно суповой тарелки, наполнившая его было эйфория, почти испарилась. Сегодня даже Льюис не придет; как он пояснил Морсу, ему придется отвести жену на праздник (какой именно не уточнил).

В 19:05 он сумел настроиться на передачу «Семья Арчеров» по радио и надел свои наушники. В 19:20 решил уделить немного внимания magnum opus[7] покойного полковника. До 19:35 он был так поглощен книгой, что, только закончив «Часть первую», заметил присутствие Кристины Гринэвей, светловолосой красавицы из «Бодли».

Глава седьмая

Убийство на Оксфордском канале

Copyright ©1978

Уилфрид М. Денистон, обладатель Королевской награды за отличную службу, Кавалер креста за храбрость. Ни один отрывок из этой книги не может быть воспроизведен, в какой бы то ни было форме, без письменного согласия обладателя авторского права.

Автор желает поблагодарить за помощь, которую получал безвозмездно из нескольких мест, но более всего от библиотеки «Бодли» в Оксфорде, от редакции «Публикации Общества истории Северного Оксфорда» и от отдела «Судебные регистры» заседаний суда в городе Оксфорде – 1859 и 1860 годы.

Более подробно относительно судебных процессов, упоминаемых ниже, можно прочесть в журнале Джексона «Оксфордский дневник» от 20 и 27 августа 1859 года, и в том же издании от 15 и 22 апреля 1860 года.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Разнузданный экипаж

Тот, кто предпримет обследование боковых улочек и темных подворотен наших больших городов, а также и малых городков, столкнется (почти буквально, может быть) с печальными памятниками, укрытыми в запущенных церковных дворах – дворах, которые выглядят полностью отделенными от официальных религиозных храмов. Они возникают перед нашими глазами случайно за стенами из красного кирпича, скрытые и стиснутые вокруг высокими зданиями – брошенные, притихшие и забытые.

До недавнего времени один из таких церковных дворов находился в конце небольшой красивой улочки в Северном Оксфорде, называемой ныне Мидл-Вей. Она связывает ряд магазинов Саммертауна на улице Саут-Парейд с дорогими элегантными домами на севере по улице Сквитчи-Лейн. Но в начале шестидесятых годов большинство этих надгробных памятников, стоявших неправильными рядами на муниципальном кладбище Саммертауна (это его официальное название), были перемещены с их первоначального надтелесного местоположения. И все для того, чтобы создать красивый обзорный вид для тех, кто согласился платить взносы за апартаменты, строящиеся на этих сильно желанных, но в какой-то степени печальных землях. Каждый из покойников был погребен когда-то давно в своей тесной келье, и там же и остался, но после 1963 года вряд ли кто-нибудь сможет уверенно указать их последнюю обитель.

Немногие хорошо сохранившиеся плиты, которые можно увидеть и по сей день стоящими почти вертикально в конце северной границы упоминавшегося жилого комплекса, составляют едва ли десятую часть памятников, некогда воздвигнутых здесь во второй и третьей четверти XIX века родными и друзьями; и которые искренне желали увековечить имена этих душ, прошедших свой земной путь с верой в Господа и страхом от Него, и известных ныне только Богу.

Один из этих памятников – позеленевшая от мха известняковая плита (третья с краю, со стороны сегодняшней магистрали), с надгробной надписью, которую все еще может разобрать опытный глаз терпеливого специалиста по эпитафиям.

Но поспеши, если хочешь прочитать уже исчезающие буквы!

ПАМЯТИ ДЖОАННЫ ФРАНКС

супруги Чарльза Франкса из Лондона, которая после жестокого и грубого нападения, была найдена трагически утонувшей в Оксфордском канале 22 июня 1859 года в возрасте 38 лет. Этот памятник установлен членами Муниципальной управы Саммертауна в память безвременно почившей несчастной женщины. Господь да смилуется над ее душой.

Requiescat in Pace Aeterna[8]

За этой прочувственной (хотя и необычайно многословной) эпитафией скрывается история необузданных страстей и пьяной похоти. История одной несчастной и беспомощной молодой женщины, оказавшейся оставленной на милость грубых, агрессивных лодочников без каких-либо сдерживающих устоев. Это случилось во время одной ужасной поездки, совершенной почти сто двадцать лет назад – поездки, подробности которой и будут предметом настоящего рассказа.

Джоанна Франкс родилась в Дерби. Ее отец – Дэниел Керрик, дослужился до поста представителя страховой компании «Ноттингемшир и Мидлендс» и большую часть своей семейной жизни, похоже, имел в родных краях статус относительно преуспевающей и многоуважаемой личности. Позже, однако – и определено в последние годы перед трагической смертью своей единственной дочери (в семье был еще младший брат, Дэниел) – он пережил достаточно тяжкие времена.

Первым супругом Джоанны был Ф.Т. Донаван, чья семья была родом из Каунти Мид. Современники описывали этого ирландца как «мастера на все руки», и, будучи крупным мужчиной, как мы узнали, в дружеском кругу получил (закономерно) прозвище «Медведь Донаван». По профессии (или по одной из его профессий) он был иллюзионистом и выступал на сценах многих театров и мюзик-холлов как в Лондоне, так и в провинции. Чтобы приобрести так необходимую ему известность, в какой-то (не уточненный) момент он принял величественно претенциозный титул «Короля всех иллюзионистов» и за свой собственный счет отпечатал следующую афишу, которая возвещала о его выступлении в музыкальном зале города Ноттингема в начале сентября 1856 года:

«Мистер ДОНАВАН, гражданин мира и Ирландии, уведомляет с огромнейшим смирением и почтением всех аристократов, всех землевладельцев и граждан исторической области Ноттингема, что, учитывая его высшие, неподражаемые умения в магии и иллюзии, он был удостоен в настоящем году Верховным Орденом Ассамблеи Высших Иллюзионистов пожизненного титула КОРОЛЬ всех иллюзионистов. И более всего за самый невероятный номер, когда он отрезает голову петуху, а после возвращает птицу к жизни. Этот же ДОНАВАН, самый великий человек в мире, развлекал на прошлой неделе огромную публику в Кройдоне, погрузив свое тело, крепко связанное и закованное в цепи, в резервуар с крайне разъедающей кислотой на одиннадцать минут и сорок пять секунд, что было установлено с помощью научного хронометра».

За три года до этого Донаван написал и нашел издателя на свое единственное дошедшее до нас наследие – книгу озаглавленную «Исчерпывающий справочник по искусству иллюзий». Но карьеру великого человека начинают все чаще отмечать неудачи, и до 1858 года мы не можем найти никаких следов его появления на сцене. В этом году он умирает бездетным. Это случилось, когда он отдыхал с одним другом в Ирландии, там и находится его последняя обитель на кладбище над заливом «Бертнабой». Спустя некоторое время его вдова – Джоанна, встретила и глубоко полюбила некоего Чарльза Франкса, конюха из Ливерпуля.

Похоже, что второй брак, подобно первому, был для Джоанны счастливым, несмотря на тот факт, что времена все еще были трудными, а деньги – все еще скудными. Новая миссис Франкс нашла работу швеей модной одежды у миссис Рассел из «Ранкорн Терес», №34, Ливерпуль. Но самому Франксу не сопутствовал успех в поиске постоянной работы, и он решил попытать удачу в Лондоне. Там его большие надежды быстро сбылись, его наняли кучером на перегруженный работой постоялый двор «Джордж и дракон» на Эджвер-Роуд, где мы его и обнаруживаем весной 1859 года.

В конце мая этого же года он посылает жене одну гинею (это все, что он мог ей выделить) и просит ее приехать к нему в Лондон как можно скорее.

В субботу утром 11 июня 1859 года Джоанна Франкс вышла с двумя небольшими чемоданами, попрощалась с миссис Рассел и отправилась на барже из Ливерпуля к Престон-Брук, северной конечной остановке на канале «Трент и Мерси», который был открыт за восемь лет до этого. Тут она взяла билет на одну из экспрессных («летящих»[9]) лодок компании «Пикфорд», которая отправлялась на СтоконТрент и оттуда по ковентрийскому и оксфордскому каналам, следуя основным водным путем – по Темзе – до Лондона. Цена – шестнадцать шиллингов и одиннадцать пенсов, была значительно ниже цены на железной дороге Ливерпуль – Лондон, пущенной двенадцатью годами ранее.

У Джоанны была стройная, исключительно привлекательная фигурка маленького роста, она была одета в темно-синее платье с белой косынкой у шеи и шелковое модное бонне[10] с яркой розовой лентой. Одежда ее, может быть, и не была совсем новой, но не была и дешевой, в ней Джоанна выглядела очень аккуратной. А еще и очень соблазнительной, как вскоре мы узнаем.

Капитаном баржи «Барбары Брей» был некто Джек Олдфилд из Ковентри. Согласно позднейшим показаниям его коллег, лодочников и других его знакомых, он был доброй душой, непосредственным, громогласным шутником. Он был женат, но бездетен, сорока двух лет от роду. Остальными членами его экипажа были: тридцатилетний Альфред Массен по прозвищу Альфред Брадертон – высокий, достаточно опытный мужчина, женатый, с двумя маленькими детьми; Уолтер Таунс по прозвищу Уолтер Торольд – двадцати шести лет, неграмотный, сын рабочего фермы, оставивший свой родной город Банбери в Оксфордшире за десять лет до этого; и один юноша – Томас Вутон, о котором до нас не дошло никаких достоверных данных, кроме вероятного факта, что родители его были из Илкестона в Дербишире.

«Барбара Брей» отчалила из Престон-Брука в 19:30, в субботу 11 июня. В южном конце канала «Мерси», она успешно прошла шлюзы и в 22:00, в воскресенье 19 июня она бесшумно вошла в восточную часть канала «Ковентри», где и взяла курс почти целиком в южном направлении, который должен был вывести ее к Оксфорду. До сих пор поездка была неожиданно легкой и не было никаких предвестников трагическим событиям, выпавшим на долю «Барбары Брей» и ее одинокой пассажирки – маленькой и привлекательной Джоанны Франкс, чьи дни были уже сочтены.

Глава восьмая

Стиль – это клеймо авторского характера, которое ставится на подручный материал.

Андре Моруа, «Искусство литературы»

Прочитав эти несколько страниц, Морс сообразил, что отмечает в уме некоторые вопросы по одному-двум маловажным пунктам и что испытывает смутные подозрения по одному-двум более важным из таковых. Так как ему не хотелось портить печатный текст пометками на полях, он набросал несколько заметок на обороте листка с больничным меню, оставленным (по ошибке) у его тумбочки.

Стиль полковника был в некоторой степени претенциозным – немного слишком цветистым на вкус Морса, и все же уровень повествования был гораздо выше среднего для этого рода литературы – приятный рассказ, рассчитанный породить у большинства читателей полуосознанное стремление добраться до «Части второй».

Среди самых примечательных черт его стиля чувствовалось влияние «Элегии на сельском кладбище» Грея[11] – стихотворения, несомненно засевшего в голове автора из программы некоей не очень известной школы, вызывавшего у него достаточно меланхоличный взгляд на человеческую судьбу. Но были и некоторые удачные находки, и Морс готов был дать высокую оценку такому эпитету, как «надтелесное». Ему очень захотелось иметь при себе своего самого верного спутника – словарь Chambers, потому что хотя он и встречал часто в кроссвордах слово «кучер», он не был полностью уверен в его обязанностях, кроме того «бонне» также было не совсем ясно, не так ли?

Если речь зашла о стиле, то старый Донаван (первый муж Джоанны) должен был быть весьма сведущ в написании книг. В конце концов, это он «нашел издателя» для своего великого произведения. А за исключением последних лет своей жизни этот грамотный ирландский фокусник собирал, как оказалось, толпы повсюду между Кройдоном и Бертон-апон-Трентом… Вероятно он обладал неким очарованием, этот «мастер на все руки». «Самый великий человек в мире» может быть слегка чересчур, но известная мегаломания извинительна в рекламе такого разностороннего таланта.

«Бертнабой-Бей?» – отметил Морс на меню. Его познания в географии были минимальны. В средней школе учителя ему преподали известное количество отборных фактов относительно экспорта в Аргентину, Боливию, Чили и тому подобное, а спустя восемь лет он знал – и все еще не забыл (за исключением Южной Дакоты) – столицы всех американских штатов. Но на этом его обучение данной дисциплине закончились. После получения стипендии в местной гимназии надо было выбрать из трех предметов: греческого, немецкого и географии. В сущности, ему почти не пришлось выбирать, так как его записали (без его просьбы) в класс с греческим, а там спряжения и склонения не включали знания об ирландских графствах. Кто знает, где он там – как его название? – залив «Бертнабой»?

Вероятно, был некий парадокс в том факте, что Морса так внезапно поглотила жизнь на Оксфордском канале. Он осознавал, что многих людей пленяет все, что связано с жизнью у реки, и считал, что вполне уместно, когда родители стремятся привить своим детям некоторую любовь к яхтам, прогулкам, уходу за домашними животными, наблюдению за птицами и к другим подобным занятиям. Но по его исключительно ограниченному опыту, путешествие на барже было крайне сильно переоценено. Однажды, по приглашению одной очень приятной пары он согласился проехать по Оксфордскому каналу от Хайт-Бридж-Стрит до Вулверкоута – путешествие всего в несколько миль, которое занимало (как его уверяли) менее часа. На самом деле оно оказалось насыщено такими разнообразными перипетиями, что финиша они достигли едва ли не за пять минут до закрытия пабов – и это в жаркий, вызывающий жажду воскресный день. Чтобы привести в движение ту лодку, о которой шла речь, были необходимы два человека – один, чтобы ею управлять и второй, чтобы непрерывно выскакивать на берег у каждого шлюза и у тех сооружений, которые путеводители называют «привлекательными подъемными мостиками».

На лодке Джоанны был экипаж из четырех человек, из пяти вместе с ней, так что было вероятно ужасно тесно во время этой долгой и нудной поездки на упомянутой плавающей посудине, которую, тащась по бечевнику[12], едва-едва тянула по реке без энтузиазма некая лошадь. Чересчур долгая поездка! Морс кивнул самому себе – для него картина начала проясняться… Естественно, по железной дороге было бы намного быстрее! Да и цена, которую она заплатила – 16 шиллингов и 11 пенсов – не слишком ли она велика для проезда в качестве пассажира на грузовой лодке. В 1859 году? Несомненно! А сколько стоил билет на поезд? Он не имел представления. Но был способ проверить это; есть же люди, которые знают такие вещи…

В его памяти все еще сохранялось воспоминание о картине, висевшей в каюте той лодки, на которой он путешествовал: озеро, замок, парусник, холмы вокруг – все в традиционных красных, желтых и зеленых тонах. Но каково жить на такой лодке? С экипажем – сборищем мужиков ото всюду – из «глухой» провинции, из шахтерских городков около Ковентри, Дерби и Ноттингема, из прилепленных друг к другу домишек «Апер Фишер-Роу» у крайней точки канала в Оксфорде, среди груза из угля, соли, фарфора, продукции сельского хозяйства… других товаров. Каких других товаров? И откуда, ради Бога, все эти «прозвища-псевдонимы»? Неужели членов этого экипажа посчитали бандой преступников, прежде чем дело дошло до суда?

У каждого ли на канале было по два имени – «второе» имя, так сказать, кроме того, что записано при крещении? Естественно, что любой судебный заседатель сохранит хотя бы частицу предубеждения к таким… таким… даже еще до того… Он почувствовал себя уставшим и голова его уже дважды резко подскакивала, после того как сантиметр за сантиметром склонялась на грудь.

Медсестра Эйлин Стантен заступила на дежурство в 21:00 и, когда в 21:45 она тихонько приблизилась к его кровати и легко вытащила меню из его руки и положила на тумбочку, Морс продолжил спать. Вероятно, ему снится, решила она, какое-нибудь исключительное фирменное блюдо французской кухни, жаль, что совсем скоро придется разбудить его, чтобы дать вечернюю порцию лекарств.

Глава девятая

Что за прекрасный мир открывают нам книги! Если, конечно, подходить к ним не с обреченностью студента и не с наркотической зависимостью скучающего бездельника, а с энтузиазмом искателя приключений.

Дэвид Грэйсон, «Приключения в Наполненности»

Следующее утро (среда) было очень насыщенным и прекрасным. Ранние дары от Вайолет – овсяные хлопья, наполовину сгоревший холодный тост и наполовину теплый слабый чай были чудесны и порадовали его; а когда к 10:00 Фиона пришла убрать капельницу (насовсем), Морс понял, что боги опять ему улыбаются. Когда после этого он отправился по коридору к умывальной, без чего-то мешающего и без чужой помощи, он почувствовал себя, как только что выпущенный из тюрьмы Флорестан из второго действия Fideliо[13]. А когда свободно движущимися руками он обильно намылился, и увидел, насколько плохо он справился в прошлый раз с бритьем, то испытал невероятное счастье. Морс решил, что как только его выпишут, он сделает какой-нибудь подходящий подарок персоналу в целом, а в частности, пригласит самую любимую сестру (на данный момент таковыми в одинаковой степени были Прекрасная Фиона и Эфирная Эйлин) в Mezethes Tavernas – тот ресторан в Северном Оксфорде, где он сможет продемонстрировать свои (ограниченные) познания в современном греческом, заказав то, что в меню обозначено как «эпикурейский пир от первого кусочка до последнего глоточка».

Эйлин с белоснежной кожей этой ночью не дежурила. Домашние обязанности, так она объяснила. «Домашние?» Это в некотором смысле встревожило Морса. И все же, если Несси не будет ошиваться поблизости… Потому что Морс решил, что в этот вечер в интересах поправки здоровья отвернет глянцевый колпачок плоской бутылочки.

Время в палате прошло, как говорится, удовлетворительно.

Чашку бульона в 10:30 сопровождала очередная часть монолога мистера Гринэвея об исключительных достоинствах его дочери – женщины, без которой, видимо, библиотека «Бодли» будет испытывать серьезные трудности в выполнении своих академических функций. После этого Морса посетила одна из тысячи специалисток по диетам в этой больнице – безликая, серьезная молодая дама, которая каждый день предлагала ему серию новых пунктов меню из низкокалорийных овощей, которые были хороши для «насыщения», и могли потребляться ad libitum[14] – спаржа, бамбук (пророщенный), бобовые ростки, брокколи, стручковая фасоль, белая фасоль, капуста (всякая), лук-порей, кабачки, огурцы – и так по несколько видов на каждую букву неувядающей азбуки здорового питания. Морс был так впечатлен декламацией чудодейственных возможностей, открывающихся перед ним, что даже воздержался и не прокомментировал утверждение, что как томатный сок, так и сок из редьки невероятно вкусные и питательные заменители алкогольных напитков. Поскольку он был пациентом, то старательно кивал через подходящие интервалы, осознавая в глубине души, что мог бы… что надо бы… что к дьяволу – займется и сбросит килограмм-другой в скором времени. И действительно, подкрепляя только что принятое решение, когда Вайолет принесла обед, он настоял, чтобы ему положили только одну ложечку картофеля, и никаких соусов.

Сразу после полудня, когда он слушал повтор программы «Семья Арчеров», в его сознании всплыла одна очень приятная мысль – сегодня его не ждала работа в управлении, не надо было заботиться о питании, не было тревог о завтрашнем дне, кроме может быть, порожденных заново осознанным страхом о болезнях… и о смерти. Но даже и это не тревожило его сколько-нибудь сильно, как он признался Льюису – у него не было родных, никого не требовалось содержать, ему не приходилось задумываться о будущем, разве что, ради чисто личного удовольствия. И вот Морс, точно зная, что ему хочется сейчас, выпрямился – чистый, освеженный – и сел, опираясь на подушки. Потому что, как бы странно это не выглядело, теперь он не дал бы и ломаного гроша ни за единую главу «Синего билета». В этот момент он с наибольшей силой испытывал трепет путешественника – путешественника по каналу от Ковентри до Оксфорда. Поэтому, счастливый, он потянулся к «Убийству на Оксфордском канале», Часть вторая.

Глава десятая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Доказанное преступление

Хотя в свое время имели место несколько различающихся утверждений относительно конкретных обстоятельств в последовавшей фатальной череде событий, общая картина, представленная тут, в действительности всегда была неоспорима.

Отрезок пути в тридцать восемь миль на канале «Ковентри» (в настоящее время представляющий интерес скорее для археолога в промышленной области, чем для любителя пасторальной тишины), судя по всему, был преодолен без каких-либо инцидентов. Были отмечены остановки на постоялом дворе «Три бочки» в Фазли и после у шлюзов в Аттертоне, ниже к югу. Можно утверждать почти с полной уверенностью, что «Барбара Брей» достигла развилки Хоксбери на северном конце Оксфордского канала за час до полуночи в понедельник 20 июня. Сегодня расстояние от Хоксбери до Оксфорда не более семидесяти семи миль; в 1859 году этот путь был немного длиннее. Следовательно, можно принять, что даже с двумя продолжительными остановками, двойной экипаж «летящей» «Барбары Брей» должен был успеть покрыть это расстояние примерно за тридцать шесть часов. Вероятно, так и было. То, что вы прочтете сейчас, является реконструкцией этих ключевых часов, основанной как на показаниях, полученных на последующих судебных процессах (их было два), так и на позднейших исследованиях, предпринятых автором настоящего изложения и другими авторами, и на архивных данных компании «Оксфордский канал» и архивах компании «Пикфорд». Из всех наличествующих данных вытекает печальный факт – достаточно очевидный и неоспоримый: тело Джоанны Франкс было найдено около 5:30 утра в среду, 22 июня в Оксфордском канале – а точнее в треугольнике, называемом «Каналом Герцога» – коротком отрезке на реке Темзе, выкопанном четвертым герцогом Мальборо в 1796 году; этот отрезок находится в двух с половиной милях к северу от тогдашней конечной точки «Хейфилд Ворф» в городе Оксфорде.

Однако перенесемся вперед во времени. После прибытия судебного следователя, на постоялом дворе «Бегущие кони» (ныне уже разрушенном) четверо мужчин из экипажа «Барбары Брей» были прямо обвинены в убийстве Джоанны Франкс, и затем немедленно водворены в оксфордскую темницу. На предварительном процессе, состоявшемся во время летней судебной сессии в Оксфорде в августе 1859 года, против них были выдвинуты три обвинения: в предумышленном убийстве Джоанны Франкс с последующим выбрасыванием ее тела в Оксфордский канал; в изнасиловании вышеупомянутой; и третье – кража различных вещей, собственности ее супруга. Члены экипажа, все до единого, отказались признавать себя виновными по всем трем обвинениям. (Вутон, юноша, который первоначально тоже был обвинен, не фигурировал в окончательном варианте обвинительного акта).

Мистер Вильямс – прокурор, заявил, что вначале изложит обвинения в изнасиловании. После окончания преамбулы, однако, Судья (его превосходительство мистер Траерн) решил, что отсутствуют достаточно убедительные доказательства вины подсудимых в совершении этого преступления, и в результате Судебные заседатели, посовещавшись, вынесли вердикт «Невиновны» по данному обвинению. Тогда мистер Вильямс обратился с просьбой к Суду отложить дело по обвинению в убийстве до следующей судебной сессии на основании того факта, что один важный свидетель – Джозеф Джарнел, их бывший сокамерник по Оксфордской тюрьме, осужденный за двоеженство, не может предстать перед судом, не получив разрешения государственного главы. Стало ясно, что Олдфилд, капитан лодки, сделал некие очень интересные признания Джарнелу в то время, когда они оба сидели в одной и той же камере. Несмотря на то, что защитник Олдфилда настойчиво боролся против этой просьбы, Судья Траерн, в конце концов, согласился с предложенной отсрочкой процесса.

Судьей, назначенным на второй процесс, состоявшийся в апреле 1860 года, был мистер Огюстас Бенем. Вокруг процесса к тому времени уже были сильно выражаемые настроения, и улицы, ведущие к зданию суда в Оксфорде, были заполнены враждебно настроенной толпой. Данный случай пробудил также значительный интерес у представителей адвокатской профессии. Трое обвиняемых появились на скамье подсудимых в жакетах с кожаными поясами, какие обычно носили в то время лодочники канала. Их обвинили, как полагается, в «предумышленном убийстве, то есть в том, что они схватили, ударили и выбросили Джоанну Франкс в Оксфордский канал, и по этой причине она захлебнулась, умерла и утонула».

Что точно, спрашиваем мы, случилось на этих последних, фатальных милях отрезка Оксфордского канала, известного как «Канал Герцога»? Трагическая история начала стремительно развиваться. Есть предостаточно оснований считать, что поездка от Престон-Брук вниз к югу до начала Оксфордского канала у Хоксбери была сравнительно спокойной. При этом, как выяснилось, Олдфилд находился с Джоанной в каюте, пока баржа проходила через два туннеля Нортвич и Херкасл. Однако, к моменту, когда «Барбара Брей» достигла дальних шлюзов у развилки Нептон (около тридцати миль от Хоксбери и за пятьдесят миль до Оксфорда), в ситуации произошли изменения, причем изменения драматические.

Вильям Стивенс – чиновник, отвечавший за водный транспорт в компании «Пикфорд», подтвердил, (данные факты взяты из судебных регистров 1860 г. судебных заседаний в Оксфорде, а также из стенограмм процесса, опубликованных в журнале Джексона «Оксфордский дневник» в апреле 1860 г.), что «Барбара Брей» прибыла к шлюзу в Нептоне около 11:00 утра во вторник, 21 июня, и что баржа простояла там всего-навсего полтора часа. «На борту был пассажир – одна женщина» и она немедленно пожаловалась Стивенсу на «поведение мужчин, с которыми была вынуждена контактировать». По правилам, признался он, нужно было внести жалобу в книгу (в конце концов «Барбара Брей» была судном компании «Пикфорд»), но он не посчитал это нужным и только ограничился советом пожаловаться в офис компании в Оксфорде, где ей предоставят возможность пересесть на другое судно для последней части поездки. Стивенс стал свидетелем шумного препирательства между Джоанной и одним из членов экипажа, и вспомнил, что слышал сказанные ею слова: «Оставь меня в покое – я не хочу иметь с тобой ничего общего!». Двое из мужчин (Олдфилд и Массен – по его мнению) безобразно распустили языки, впрочем, он согласился с адвокатом защиты, что в те времена язык лодочников был вообще непристоен. Фактом было и то, что стало ясно Стивенсу с первого взгляда – экипаж здорово перебрал с выпивкой, и он поделился своим наблюдением, сказав, что «они свободно пользовались алкоголем, который перевозили как товар на своей лодке». Перед отплытием женщина еще раз пожаловалась на поведение мужчин, и Стивенс повторил свой совет: подумать, не пересесть ли ей, когда баржа прибудет в Банбери (на первую пристань Оксфордского канала), где предусматривалась частичная разгрузка товаров.

Похоже, что совет Стивенса не был забыт. В Банбери, двадцатью милями ниже по каналу, Джоанна сделала решительную попытку найти другой вид транспорта на остаток пути. Мэтью Лоренсон, владелец причала «Шули Ярд», помнил совсем ясно ее настойчивые расспросы относительно расписания «скоростных почтовых карет до Лондона и таковых же от Оксфорда до Банбери». Но ни одна не оказалась удобной, и снова Джоанне посоветовали подождать, пока лодка достигнет Оксфорда, находившегося в тот момент едва ли в двадцати милях. Лоренсон определил время, когда видел Джоанну, как приблизительно 18:30 – 19:30 (ничего неожиданного, в судебных показаниях время не всегда совпадает точно, напомним, что процесс состоялся почти десять месяцев спустя после фактического убийства). Его впечатление от несчастной женщины – «она была чем-то смущена и испугана».

Как оказалось, теперь Джоанна имела спутницу – по крайней мере на небольшом отрезке пути (расстояние в пять миль), так как Агнес Лоренсон, супруга владельца пристани, отправилась в поездку на «Барбаре Брей» на юг до шлюза у Кингс-Сатена. Ее тоже вызвали для дачи показаний на процессе. Припомнив, что «была еще одна женщина на борту, которая выглядела очень взволнованной», миссис Лоренсон заявила, что Джоанна может быть и выпила, но выглядела трезвой, насколько можно судить – в отличие от Олдфилда и Массена – и что она, очевидно, была крайне озабочена собственной безопасностью.

Отсюда история набирает ход, стремясь к трагической развязке. Владелец «Краун и Касл» из Айнхо (точно под Банбери) был тем человеком, который дал одни из самых красноречивых и фатальных показаний. Когда миссис Лоренсон сошла с баржи тремя милями выше по течению у Кингс-Сатена, похоже, что у Джоанны уже не было никакого доверия к пьяным лодочникам, по мнению владельца, который встретился с ней примерно в 22:00 этой же ночью. Она пришла пешком незадолго до этого и призналась, что была так запугана похотливыми пьяницами на борту «Барбары Брей», что решила идти пешком по бечевнику, несмотря на поздний час, и рискуя столкнуться с меньшим злом, которое представляли разбойники и карманники. Надеялась (объяснила она), что будет возможность – и для нее более безопасная – вернуться на лодку позже, когда экипаж немного протрезвеет. Пока она ждала, когда появится ее лодка, хозяин предложил ей стакан пива, но Джоанна отказалась. Он тайком наблюдал за ней и заметил, что она пыталась скрытно наточить один нож (позже было установлено, что у Массена на левой щеке остался след от пореза, который мог быть нанесен этим самым ножом). Когда лодка приблизилась к причалу, кто-то из экипажа (владелец не мог указать, кто точно) «проклинал эту женщину, и желал ей жариться в адском огне, потому что не мог ее терпеть и не выдержал бы даже ее вида». Когда, в конце концов, она вновь поднялась на баржу, владелец видел, как ей предложили выпить, и он считает, что она взяла один стакан. Но последнее показание необходимо целиком отбросить, потому что мистер Бартоломью Самюэльс – оксфордский хирург, делавший посмертное вскрытие, не нашел абсолютно никаких следов алкоголя в теле несчастной Джоанны.

Джордж Блоксом, капитан, плывшей навстречу им с юга лодки «Пикфорд», свидетельствовал, что остановился непосредственно у лодки Олдфилда, точно у Айнхо и что, по обычаю, оба экипажа обменялись несколькими репликами. Олдфилд употреблял о пассажирке их лодки выражения, которые были абсолютно «отвратительны» и клялся самыми непристойными словами, что этой ночью ее придушит, и добавил, что Олдфилд был сильно пьян, а Массен и Таунс также «достаточно набрались оба».

Джеймс Робсон, смотритель шлюза у Сомертона, сообщил, что он и его жена Анна проснулись около полуночи от какого-то ужасного крика, долетевшего со стороны шлюза. Поначалу они решили, что кричит маленький ребенок, но когда посмотрели из окна башни у шлюза, то увидели нескольких мужчин возле баржи и женщину, сидевшую на крыше каюты со свесившимися вниз ногами. Три вещи успели припомнить супруги Робсон о той зловещей ночи, и их показания оказались ключевыми в судебном процессе. Джоанна кричала ужасным голосом: «Не слезу! И не пытайтесь!». Потом кто-то из экипажа воскликнул: «Берегитесь ее ног! Берегитесь ее ног!». А после этого женщина снова принялась за свои ужасные крики: «Что вы сделали с моими туфлями? О! Прошу вас, скажите мне!». Анна Робсон спросила, кто эта женщина и кто-то из экипажа ответил: «Пассажирка – не беспокойтесь!», и добавил, что она выясняет отношения с супругом, который находится у них на борту.

Какой бы неприветливой не выглядела для Джоанны в эту ночь высокая башня у шлюза, поднимавшаяся как часовой над черными водами, она предлагала ей последний шанс для сохранения жизни – если бы Джоанна попросила укрытия за ее стенами.

Но она не обратилась с подобной просьбой.

Где-то в это же время или немного позже испуганная женщина предприняла еще одну прогулку по бечевнику, чтобы избежать пьяных лодочников, но когда баржа проходила шлюз «Гибралтар», она наверняка была опять на борту. После чего, причем очень скоро, она сошла на берег (снова!), потому что Роберт Бонд, моряк с речного корабля «Эймс», дал показания, что разминулся с ней на бечевнике. Бонд отметил свое удивление тем, что такая привлекательная женщина идет одна и так поздно, и припомнил, что спросил ее все ли в порядке. Но она только кивнула и быстро ушла в ночь. Приблизившись к шлюзу «Гибралтар», Бонд встретил лодку Олдфилда, и один из членов экипажа спросил его, не встречал ли он какую-нибудь женщину на бечевнике, при этом лодочник в самых грубых выражениях объяснил, что он намерен сотворить с ней сразу, как только она попадется ему в руки.

Отсюда и далее никто кроме злодеев с «Барбары Брей» уже не увидит Джоанны Франкс живой.

Глава одиннадцатая

Превосходно, Ватсон, вы делаете успехи. Правда, вы упустили все существенные детали, зато хорошо усвоили метод.

А.К. Дойл, «Установление личности»

Читая этот грустный рассказ, Морс снова поймал себя на том, что делает кое-какие пометки (в уме на этот раз). По непонятной причине он чувствовал смутное недовольство собой. Что-то непрерывно вертелось у него в голове из «Части первой», но он никак не мог понять что. Но это должно проясниться, после того как он почитает еще немножко. Он никуда не спешил, не так ли? Вообще не спешил. Теоретическая задача, так внезапно захватившая его ум, была не более чем невинным, никого не касающимся развлечением. И все же сомнения не оставляли его в покое – возможно ли, чтобы человек, любой человек – прочитал эту историю и не усомнился в одном-двух утверждениях, так уверенно представленных автором? Или в двух-трех? А может быть, в трех-четырех?

Какими были нормальные развлечения на канале у лодочников вроде Олдфилда во время их «продолжительных стоянок»? Очевидно, смена лошадей была главным занятием в подобных случаях, но это едва ли представляло невесть какое развлечение для души. Посещение местных борделей, чтобы забыться? Вполне вероятно, для более мощных в сексуальном отношении, естественно. А выпивка? Неужели эти лодочники пропивали поденную плату в кабаках с низкими потолками, открытых повсюду на их пути? Возможно ли такое? А почему нет? Что иное они могли делать? И хотя выпивка (как говорил Привратник[15]) может быть, препятствует исполнению, кто станет отрицать, что она часто усиливает желание? Желание при случае изнасиловать красивую пассажирку.

Так много вопросов.

Но если в основе всего лежит секс, почему на первом процессе отпали обвинения в изнасиловании? Естественно, в 50-е годы XIX века не существовало обследования на следы ДНК; ничей генетический код нельзя было прочесть по одному настолько короткому соприкосновению. Но в те времена обвинения в изнасиловании часто доказывались без особых затруднений, и древняя шутка Конфуция об относительной неподвижности мужчины со спущенными штанами, вероятно, звучала также, как и сегодня. Особенно для Джоанны Франкс.

Ссылка в скобках, отсылающая к судебным регистрам, была неожиданна и любопытна, особенно для какого-нибудь социолога, почитывающего о преобладавшем в обществе отношении к изнасилованию в 1859 году. Во всех случаях оно выглядело до некоторой степени более бескомпромиссным, чем показалось бы нашему современнику, читающему заголовок в сегодняшнем номере «Таймс»: «Юридический прецедент в гражданском праве – 35000 фунтов за возмещение ущерба жертве изнасилования». Где они те регистры – если все еще существуют? Они могли бы (как предположил Морс) объяснить вводное предупреждение полковника относительно различающихся утверждений. Но каких точно? Денистон, вероятно, имел что-то в виду, что-то, что малость смущало его самого. У греков есть одно слово – parakrousis – слегка фальшивая нота в гармоничной, в общем-то, мелодии.

Не была ли «фальшивая» нота пропета миссис Лоренсон, например? Каким бы ни было положение Джоанны, эта Лоренсон (с полного согласия своего мужа, как предполагается) поднялась на борт «Барбары Брей», чтобы проплыть до Кингс-Сатена в компании – как предлагают поверить читателю – экипажа из упившихся секс-маньяков. Поверить нелегко. Если только, конечно, владелец причала – Лоренсон, не обрадовался возможности избавиться от своей супружницы на одну ночь… или вообще на все последующие ночи. Но подобная линия рассуждений выглядела почти не реальной, а ведь существовала и другая возможность – очень простая и в действительности достаточно шокирующая: мужчины из экипажа «Барбары Брей» не были такими уж воинственными алкашами все это время! Но нет! Каждое отдельно взятое свидетельское показание – это бесспорно! – указывает в обратном направлении, указывает на факт, что «риза чести» лодочников была сброшена, точно также, как и те штаны у героя Конфуция, почти до подметок их сапог. Сапоги… туфли…

Какой точно была история с этими туфлями? Почему они так часто появляются в рассказе? Наверняка были и более интимные вещи в туалете Джоанны для похищения, если бы лодочники искали чего-нибудь для сексуального возбуждения? Ну, есть вероятность, что кто-то из них был тайным фетишистом туфель…

Обругав себя за подобную глупость, Морс снова просмотрел несколько последних страниц текста. Было немного чересчур возвышено все то, что касалось старой, похожей на часового, башни у шлюза, поднимавшейся над черными водами. Но и это было не плохо, потому что хотя бы его заставило принять решение отправиться туда на машине, когда поправиться, чтобы увидеть все своими глазами. Ну, если, конечно, архитекторы и проектировщики ее не тронули.

Как тронули даже церкви.

Таковы были некоторые размышления Морса после прочтения «Части второй». Вполне естественным было его желание до конца растянуть удовольствие, которое предлагал рассказ полковника. Но надо было признать, что Морсу никак не удавалось осмыслить действительные проблемы, порожденные этой историей. Интеллект Морса обычно был на высоком уровне – причем на уровне, оставляющем позади любого соперника, так что даже теперь его мыслительные процессы были ясными и неортодоксальными. Но в данный момент он был далек от своей наилучшей формы. Слишком близко подошел он к картине. Почти вплотную к цветным полосам по сторонам бортов лодки, откуда не мог видеть окраску в целом. То, в чем он действительно нуждался, так это отойти назад, чтобы получить более компактный обзор дела. «Компактный» было одним из его любимых слов. Он снова по-быстрому пролистал «Часть вторую». Но не ухватил из общей картины больше, чем раньше, хотя пара дополнительных подробностей, которые ускользнули от него в первый раз, открылись сразу и он отправил их, не разбирая, в запасники своего мозга.

Как, например, заглавное «С», к которому полковник проявляет слабость каждый раз, когда желает подчеркнуть бесконечность человеческой мерзости и непогрешимость Суда и Судопроизводства – подобно заглавному «Б», которое христианские церкви всегда используют для имени Бога.

Потом – тот проход через два туннеля, когда Олдфилд стоял с Джоанной… или, как Морс толкует это дело – когда он обнял в зловещей темноте испуганную женщину и сказал ей, чтобы она не боялась…

И потом – те последние запутанные пассажи! Она отчаянно пыталась покинуть лодку и скрыться от пьяных преследователей – это хотя бы кажется бесспорным. Но если это было верно, то почему она с такой настойчивостью всегда возвращалась обратно?

Были-небылицы – вот чем были все его размышления. Но существовали, по крайней мере, две вещи, которые можно было проверить. «Ни одна не оказалась удобной» – так было сказано в книге, и любой историк, оперирующий документами, любой историк, кстати, легко мог бы проверить хотя бы это. Какой транспорт имелся в действительности в то время, когда Джоанна прибыла в Банбери? Также он мог бы сравнительно легко узнать, сколько стоил проезд до Лондона на других видах транспорта. Какова была, например, цена билета на поезд до Лондона в 1859 году? Или точнее, цена железнодорожного билета от Ливерпуля до Лондона, которая, похоже, оказалась непосильной для общих финансовых возможностей семьи Франксов.

Очень любопытно…

Как любопытны, если задуматься, и эти кавычки в тексте – предполагается, что это точные слова, прямо цитируемые, и, следовательно, взятые из материалов процесса над лодочниками. Морс снова просмотрел цитаты в тексте, и одна из них привлекла его внимание: «Почтовые кареты до Лондона и такие же от Оксфорда до Банбери». Так, если это точные слова, которые использовала Джоанна… если буквально это сказала… Почему она спрашивала о часах отправления почтовых карет «от Оксфорда до Банбери»? Без сомнения ее должны были интересовать почтовые кареты от Банбери до Оксфорда. Если только… если только…

Все это было крайне интересно – хотя бы для Морса. И что, в конце концов, он должен думать об этой истории с выпивкой? Пила ли Джоанна или не пила? В тексте есть одно любопытное противоречие, и, может быть, это имеет в виду полковник, когда упоминает о нескольких различающихся утверждениях. Но нет… это невозможно. Мистер Бартоломью Самюэльс не нашел следов алкоголя в теле Джоанны и это было твердым фактом!

Или скорее было бы твердым фактом для большинства людей.

Мысль о выпивке так сильно угнездилась в мозгу Морса, что он с большой осторожностью и вниманием плеснул на один палец «Бэллса» в свой стакан и такое же количество чистой воды. Прекрасно! Жалко, что никто никогда ему не верил, что виски это необходимый стимулятор для клеток его мозга! Потому что уже через несколько минут его мозг изобиловал идеями – волнующими идеями! А так же он осознал, что может начать проверку некоторых из них уже сегодня вечером.

То есть мог бы, если дочь Уолтера Гринэвея придет сегодня на свидание.

Глава двенадцатая

Вашнейшая часть библетеки – шкафы. Порой их украшают книшками, но эт не главное, главное эт сами шкафы.

Ф.П. Данн, «Высказывания мистера Дули»

Пока Кристин Гринэвей шла по Броуд-Стрит в 7:40 утра (в четверг), она размышляла (продолжала размышлять) о мужчине, заговорившем с ней накануне вечером в отделении 7С на последнем этаже больницы «Джон Редклиф». (Только в очень редких случаях она благосклонно выносила гордость отца своей горячо любимой дочкой!). Нельзя сказать, что с того момента и до сих пор тот мужчина вообще не выходил из ее головы, но ее не оставляло полуосознанное, пережившее ночь чувство, что она ощущает его присутствие. И все только потому, что он так любезно попросил ее проверить кое-что в библиотеке. Он показался ей таким серьезным, таким признательным. Это было глупо, в сущности, потому что она и так с удовольствием помогла бы ему. Ведь когда-то именно поэтому она пришла работать в библиотеку – чтобы иметь возможность выставить указатели на пути в область истории и литературы и обеспечить там, где это возможно, верные ориентиры для бесчисленных любопытных открытий.

Еще пятилетней девочкой, с русыми косичками, едва достигавшими середины худенькой спины, она завидовала женщине в библиотеке в Саммертауне, которая доставала карточки откуда-то из длинных ящиков; а еще больше завидовала библиотекарше, которая ставила печать с датой на внутренней стороне карточки и убирала листочек с именем взявшего книгу в соответствующее продолговатое отделение. Естественно, ей в настоящее время уже не приходилось заниматься подобными элементарными операциями. Она уже начала забывать те времена, когда ей задавали вопросы типа, кто автор книги «Ветер в ивах», потому что теперь она была старшим библиотекарем в Нижнем читальном зале «Бодли», и ее ежедневные обязанности предполагали сотрудничество как с низшими, так и с высшими академическими средами Университета. Она проверяла заявки, выдавала всевозможные справки, отправляла и получала запросы по телефону. И все эти годы ее наполняло чувство удовлетворения от значимости своей работы – от полноценного участия в функционировании Университета.

Естественно, в ее жизни имелись и некоторые разочарования, которые, как ей было известно, не минуют и множество других людей. Вышла замуж в двадцать два, а в двадцать три уже развелась. У него не было другой женщины, у нее также не было другого, хотя возможностей было очень много. Они расстались не поэтому! Просто ее супруг был таким инфантильным и безответственным – но более всего, таким обременительным! С того момента, когда они начали совместно вести хозяйство, когда обговорили ежемесячный бюджет, когда решили оплачивать вместе счета – она осознала, что он, в сущности, никогда не станет мужчиной ее жизни. А так уж обстояли дела, что она с трудом смогла бы смириться с перспективой делить постель с полуграмотным, агрессивным мужланом. Свободная от финансовых забот, она могла делать, что пожелает по вопросам, которые считала важными. Она стала активным членом нескольких организаций, включая «Гринпис», движение за ядерное разоружение, ассоциацию туристов и королевское общество по защите птиц. Определенно, она никогда не вступала в эти общества ради знакомств, с надеждой найти более интересный экземпляр, чем ее бывший супруг. Если когда-нибудь она решит поискать супруга, то это должен быть человек, которого она смогла бы уважать – уважать за его способность вести беседу, за его опыт, или интеллект, или начитанность, или… или вообще за что-то, но не за восторги, которые он испытывает от своих собственных сексуальных подвигов.

Так что (спросила она себя), что общего имеет все это с тем мужчиной? Он не красавец, не так ли? Полысевший, поседевший, и – не может быть двух мнений – с лишними килограммами на талии. Хотя, если быть честной перед собой, в последнее время ей вроде бы начали нравиться крупные мужчины, совсем немного располневшие, может быть потому, что сама она не могла поправиться и на килограмм, сколько бы не лакомилась тортами и рыбой с жареным картофелем. Забудь его! Забудь его, Кристин!

Именно это она твердила себе, проходя по Броуд-Стрит к родному зданию библиотеки. Шесть лет назад, начиная здесь работать, она целыми днями созерцала красивейшие здания, окружавшие ее. Однако, прошли годы и виды, которые открытки, выложенные повсюду на продажу, называли «Золотым сердцем Оксфорда», начали ей надоедать, у нее вошло в привычку пересекать вымощенный двор и заходить в библиотеку через ворота под рядами арок с западной стороны.

Но сегодня – как все отличалось сегодня! Она снова ощущала острые грани камня под дорогими кожаными туфлями на высоких каблуках. И снова радостно любовалась средневековыми надписями, украшавшими до боли знакомые ворота здания. С особым удовольствием она обратила свой взгляд на любимую надпись: SCHOLA NATURALIS PHILOSOPHIAE, чьи позолоченные заглавные буквы с красно-коричневой окантовкой выделялись на фоне насыщенного синего цвета. Когда она проходила по деревянной лестнице в Нижний читальный зал, на ее соблазнительных губах появилась застенчивая улыбка, причиной которой, лишь теперь, спустя столько времени, была заново открытая окружавшая ее красота.

Она повесила пальто в гардеробе для сотрудников и занялась обычными ежедневными обязанностями. Этот первый час (с 7:45 до 8:45 утра) всегда был самым долгим – нужно было убрать со столов оставленные вчера книги, чтобы читатели нового дня были уверены, причем с полным основанием, что книги в библиотеке «Бодли» в сотый раз заняли положенные им места на полках.

Она перебрала в уме краткие реплики, которыми обменялась с ним накануне, когда он кивнул ей (на расстоянии всего в два метра):

– Я слышал, что вы работаете в «Бодли»?

– Да!

– Может быть – то есть не может быть, а наверняка – будет слишком нахально, поскольку мы не знакомы…

– …но вы хотели бы попросить меня проверить кое-что в библиотеке.

Морс кивнул с обаятельной улыбкой.

Она уже знала, что он работает в полиции – подобные вещи сразу и быстро разносятся по отделениям. Его глаза перехватили ее взгляд на миг-другой, но она не успела уловить, ни насколько они синие, ни насколько они властные; она увидела в них только меланхолию и ранимость. И все же она ощутила, что эти особенные глаза каким-то образом успели проникнуть глубоко, далеко внутрь ее души, и ей понравилось то, что она увидела.

«Какая же ты дурочка», обругала она саму себя. Держалась, как подросшая ученица, охваченная внезапным чувством к своему учителю. Но истина оставалась истиной – в тот момент она была готова пробежать марафон на шпильках ради седого пациента в кричаще яркой пижаме, лежащего на постели непосредственно напротив ее отца.

Глава тринадцатая

Ранним утром, о нежная, чарку налей,

Пей вино и на чанге играй веселей,

Ибо жизнь коротка, ибо нету возврата

Для ушедших отсюда… Поэтому – пей!

Омар Хайям

Он не сказал ничего конкретного, и ей было в некоторой степени трудно оценить, что ему требовалось: некие подробности относительно различных страховых компаний с середины XIX века – особенно, если возможно, о компаниях в Средней Англии. С некоторыми перерывами ей потребовалось час с чем-то до полудня, чтобы найти соответствующие каталоги, и еще час, чтобы найти нужную литературу. Но до обеда (вот удача) она закончила изыскания, испытывая такое же воодушевление (как она предполагала), что и ученые, ежедневно окунающиеся в богатства ее несравненной библиотеки, чтобы добыть оттуда миниатюрные крупицы золота. Она отыскала один справочник, и в нем были те сведения, которые Морс (мужчина, нарушивший ее ежедневный покой) попросил найти.

На обед в компании своей коллеги она направилась в ресторан «Кингс Армс»; в этом заведении она обычно приятно проводила почти час обеденного перерыва за бокалом белого вина и сандвичем с семгой и огурчиками. Но когда она поднялась и предложила принести еще по одному бокалу вина, ее коллега взглянула на нее с любопытством.

– Ты всегда говорила, что от двух бокалов засыпаешь.

– Ну, и?

– Значит, и я вздремну, не так ли?

Они были хорошими подругами и, по всей вероятности, Кристин поведала бы ей сокращенный вариант своего посещения в предыдущий вечер больницы «Джон Редклиф», но появилась их третья сотрудница. И вскоре все трое погрузились в оживленный разговор об изменении взносов по кредитам на жилье. Или, если быть точными, две из них погрузились.

После обеда Кристин сделала гораздо меньше работы, чем обычно. А когда она заботливо переснимала на ксерокс свои находки, то поняла, что считает минуты до конца рабочего времени, потому что горит от нетерпения побыстрее продемонстрировать плоды своих поисков, а кроме того просто… просто она снова хотела увидеть этого мужчину. Это было все.

В 18:30, сидя у себя дома в Блетчингтоне, в нескольких милях от Лондона, она медленно нанесла красный лак на красиво оформленные овальные ногти и в 19:00 отправилась к больнице.

По своим причинам и Морс ожидал второй встречи с Кристин Гринэвей с не меньшим нетерпением. В предыдущий вечер он немедленно оценил ее профессионализм по тому, как она выслушала его просьбу и как обдумывала, как бы ее лучше исполнить. В личном плане он отметил прямоту и интеллигентность в ее глазах – синих, почти как у него – и кроткую решительность маленького рта. Итак, в 19:15 он сидел только что умытый на аккуратно прибранной кровати, опираясь на подушки, его поредевшие волосы были причесаны… когда почувствовал, что его желудок будто пропустили через мясорубку. В течение пары минут боль не разжимала свои клещи. Морс закрыл глаза и стиснул кулаки с такой силой, что на лбу у него выступил пот, и все еще закрытые глаза послали молитву к кому-то, кем бы Он ни был, несмотря на свое недавнее перекрещивание из агностика в полного атеиста.

Два года назад, в клубе Оксфордской книжной ассоциации, он слушал, как скорбный Малколм Маггеридж проповедовал неприятную философию «Устрашительной стати», согласно которой долг и прибыль неумолимо и навсегда сбалансированы в книге учета, и когда человек пытается тайком украсть некое удовольствие, он совсем скоро оказывается в конце очереди, дожидаясь уплаты своего долга… И почти всегда в счете фигурирует комиссионная наценка. Очень нелепо верить (утверждал мудрец), что гедонисты счастливые люди!

О, Боже мой!

Почему вообще ему пришло в голову доставить себе удовольствие малой чаркой? Таксой за грех была смерть, да и переживания ночью редко чего-нибудь стоят утром (как говорят некоторые). Все смертные (он знал это) вечно спешат узкой тропкой по краю Геены огненной ко дню Страшного суда, но сейчас он был готов молиться, чтобы в его случае последние несколько шагов придержали еще на одну или две недели.

Потом внезапно, также как и появилась, боль исчезла, и Морс снова открыл глаза.

Часы на столе старшей сестры (согласно мрачным слухам Несси должна заступить на дежурство ночью) показывали 19:30, и посетители начали прибывать один за другим с дарами, скрытыми в пластиковых пакетах из супермаркетов «Сейнсберис» или «Сент-Майкл», а некоторые и с букетами цветов для вновь поступивших.

Жизнь, увы, изобилует разочарованиями, и в этот вечер время Морса оказалось оккупировано неожиданным посетителем. Поднеся поникший пучок белых хризантем, унылая женщина среднего возраста заняла ключевую позицию на единственном стуле, оставленном у его кровати.

– Миссис Грин! Как любезно с вашей стороны, что вы пришли!

Его сердце сжалось, а впоследствии почти отказалось биться, когда ведомая чувством долга, экономка высказала недвусмысленные сомнения относительно его способности по-настоящему справляться, без помощи извне, с такими важными проблемами, как полотенца, зубная паста и чистые пижамы (особенно последние). Было исключительно мило с ее стороны (кто бы стал отрицать?), приложить столько усилий, чтобы посетить его (три автобуса с пересадками, как отлично знал Морс), но он поймал себя на том, что вполне сознательно пытается внушить ей: «вставай и убирайся».

В 20:05, повторив пять-шесть раз, что ей пора уходить, миссис Грин, наконец, распрямила больные ноги, приготовившись двигаться и попутно поясняя, как ухаживать за ее хризантемами. И вот, после милостиво краткого рассказа о последнем посещении ортопеда, миссис Грин оставила палату, едва переступая своими многострадальными ногами.

Неожиданно, исполнявшая у постели отца свои родственные обязанности Кристин Гринэвей, обернулась и на пару мгновений их взгляды встретились: ее – с улыбкой понимания, Морса – полный беспомощной неподвижности, как у выброшенного на берег кита.

Как раз, когда миссис Грин поднялась уходить, один из одетых в белое консультантов, сопровождаемый дежурной сестрой, решил уделить десять минут времени Гринэвей-отцу, а после этого несколькими приглушенными репликами доверил прогноз его здоровья Гринэвей-дочери. А для Морса эта пауза в расписании вечера начала становится почти такой же сводящей с ума, как и ожидание завтрака в отеле из сериала «Башни Фолти»[16].

После этого пришел Льюис.

Не было до сих пор случая, чтобы Морс был так разочарован появлением своего сержанта. Но он сам поручил Льюису забрать почту из квартиры и теперь получил несколько конвертов и два сообщения. Туфли (его вторая пара) были уже готовы, и он мог их получить на Гроув-Стрит; талон на автомобиль нужно было сменить в последующие двадцать дней; невозможно дорогая книга «Распространение классических рукописей» ожидала его в книжном магазине «Оксфорд Юниверсити пресс»; счет от водопроводчика за починку сломанного крана, все еще не был оплачен; общество любителей Вагнера пожелало осведомиться, не хотел бы он поучаствовать в лотерее, а Питер Имберт приглашал его на уикэнд в следующем году на симпозиум в Хедене прочитать лекцию о преступности в малых городах. Обычная корреспонденция: она более-менее отражала как в зеркале его жизнь – половина была в порядке, а другую половину хотелось бы забыть.

В 20:23 по больничным часам, Льюис спросил, есть ли еще что-нибудь, что он мог бы сделать.

– Да, Льюис. Прошу вас, идите. Я хочу, чтобы у меня осталось пять минут на… – Морс кивнул неопределенно на кровать Гринэвея.

– Ну, если вы этого желаете, сэр, – он медленно поднялся на ноги.

– Точно этого желаю, Льюис! Я ведь только что сказал об этом!

Льюис вытащил из пакета большую гроздь белого винограда без косточек (2,5 фунта за килограмм).

– Я… мы… мы с женой решили, что может быть вам понравится, сэр.

Он вышел, и в ту же секунду Морс осознал, что никогда не простит себе эту монументальную неблагодарность. Но, nescit vox missa reverti.[17]

Двумя минутами позже прозвенел звонок, и перед уходом Кристин приблизилась к постели Морса и подала ему шесть больших листов.

– Надеюсь, что это поможет вам в работе.

– Я вам так благодарен. Как… как жаль, что мы не успели…

– Не беспокойтесь. Я вас так понимаю, – ответила она. – Ведь вы мне скажете, если моя помощь потребуется вам еще раз?

– Видите ли… может быть, если мы …

– Давайте, уходите, пожалуйста! – Голос дежурной сестры, которая прошла мимо кровати, прозвучал для него почти также неприятно, как голос Несси.

– Я вам бесконечно благодарен, – изрек Морс. – Правда! Как я сказал…

– Да, – ответила тихо Кристин.

– Вы завтра придете? – быстро спросил он.

– Нет – завтра, нет. Завтра в библиотеку прибывают какие-то гости из Калифорнии.

– Давайте, уходите, пожалуйста!

Миссис Грин, сержант Льюис, Кристин Гринэвей – все ушли; столик с лекарствами уже привезли в отделение и сестры отправились в свой очередной тур с измерениями и раздачей таблеток.

А Морс чувствовал себя ужасно расстроенным.

Только в 21:20 он, наконец, облокотился на сложенные горкой подушки и просмотрел по-быстрому ксерокопии материалов, которые нашла для него Кристин. И вскоре, счастливый, погрузился в чтение, а его меланхолия мигом испарилась.

Глава четырнадцатая

В те времена быть живым само по себе было достижением, ибо многие выжившие могли вспомнить своих братьев и сестер, не переживших рождения, младенчества или детства.

Рой и Дороти Паркер, «В болезни и в здравии»

Документы, которые развернул Морс, были как раз того вида (в этом он не сомневался), какой считался удовлетворяющим самым современным требованиям, согласно которым учебные программы в старших классах должны основываться на аутентичных материалах. Что же касается Морса, то для его «отлично» по истории не требовалось ничего более, чем половинчатые представления о первых моделях сеялок и других сельских приспособлениях в конце XVIII века. Поэтому для него было истинным удовольствием читать подобные документы. Особенно волнующим ему показалось предисловие к изданию «Справочник и руководство по страховому делу – 1860 год» (Господь, благослови девушку! – она даже нашла точный год), в котором анонимный автор декларирует свою личную решимость служить в этой «юдоли слез» настолько долго, насколько это возможно.

«Итак, оказывается, мы должны прилагать безостановочные усилия не для того, чтобы превзойти то, что может быть названо библейской «мерой» жизни – те пресловутые «три по двадцать плюс десять» лет, а для того чтобы суметь приблизиться к этой мере. Потому что только посредством неотступного и настойчивого внимания в деле самосохранения, указанная цифра может появиться на горизонте, а при хорошем шансе, с умом (и волей Божьей) – может быть достигнута.»

Интересным было открытие, что Всевышнего поставили в скобки еще в 1860 году, и Морс решил, что с удовольствием познакомился бы с автором. Но когда этот же автор высказал утверждение, что «между 1720 и 1820 годами смертность уменьшилась вдвое», Морс задумался, что, ради Бога, означает это удивительно ненаучное и, в сущности, такое глупое утверждение. Из параграфов, написанных мелким шрифтом, немедленно становилось ясно, что в это время люди начали жить значительно дольше. И к середине XIX века страховые компании начали учитывать этот социальный феномен, предлагая все более привлекательные взносы и конечные суммы страховых выплат, независимо от мрачной статистики по каждому году, вплоть до конца пятидесятых годов XIX века.

Как, например, за 1853 год – цифра, которую в этот момент рассматривал Морс.

Из полумиллиона благополучно почивших, зарегистрированных в «Справочнике», 55000 умерли от туберкулеза, 25000 от пневмонии, 24500 от судорог, 23000 от бронхита, 20000 от преждевременной смерти и физической слабости, 19000 от тифа, 16000 от скарлатины, 15000 от желудочных расстройств, 14000 от сердечной недостаточности, 12000 от коклюша, 11000 от водянки, 9000 от апоплексических ударов, 6000 от астмы и еще 5750 от рака, 4000 от зубных страданий, 3750 от черной оспы, 3450 от кори, 3000 (матери) при родах и так далее до самых малых жертв болезней мозга, легких, печени и других недолговечных частей человеческой анатомии… и в конце – от старости!

Быстро сосчитав в уме цифры, Морс обнаружил, что около половины из 500 тысяч не входят ни в одну из этих категорий. Так получалось, что если даже добавить еще несколько граф («убийства» – для начала!), в те времена имелась огромная масса народа, чья смерть по той или иной причине вообще не попадала в определенную категорию, хотя и регистрировалась национальной статистикой. Может быть, большинство из них были недостаточно значительными личностями, чтобы отмечать их конкретные страдания и вписывать в акты о смерти. Вероятно, многие доктора, акушеры, медсестры, служащие социального звена или кто там они были в то время, просто о них не знали, или не хотели знать, или их это просто не интересовало.

Лежа на горке из подушек, и задумавшись над обстоятельствами, постигшими несчастную Джоанну Франкс, которая почила не от туберкулеза, не от пневмонии… не… он внезапно провалился в такой глубокий сон, что пропустил молоко и долгожданный бисквит в 22:00 и после снова проснулся в 23:45 – не освеженный и с пересохшим горлом, но с чистым и острым умом. Светильники в палате были наполовину погашены, остальные пациенты спали спокойным сном, за исключением мужчины, которого привезли после обеда и которого окружал озабоченный персонал.

Несси нигде не было видно: ее стол был пуст.

Морсу только что приснился неприятный сон. В ранние школьные годы он играл в крикет, и когда пришла его очередь бить, он не смог найти туфли… А после… когда после нашел их, шнурки непрерывно рвались и он уже готов был расплакаться от отчаяния… когда проснулся. Приснилось ли ему такое, потому что миссис Грин рассказывала ему про ортопеда? Или может быть, потому что Льюис принес ему сообщение о туфлях из ремонта? Или ни то, ни другое? Неужели самой вероятной причиной была молодая женщина из 1859 года, кричавшая с ужасом и отчаянием: «Что вы сделали с моими туфлями?».

Он осмотрелся во второй раз: стол был все еще пуст.

Без сомнения, он не нарушит благополучия палаты, если включит маленькую лампу. Особенно, если направит свет только на собственную подушку. Конечно! Он никому не навредит, если почитает немного, а у больного, которого привезли, лампа горела все время. И нажав кнопку, он зажег свет, на это никто не отреагировал. От Несси все еще не было и следа.

«Часть третья» была у него в руках, но ему не хотелось так быстро заканчивать чтение. Он вспомнил, что когда впервые читал «Холодный дом» Чарльза Диккенса (для него она до сих пор оставалась величайшей книгой в английской литературе), и когда последние страницы начали таять под его пальцами, он сознательно замедлил чтение. Никогда больше ему не случалось с таким нежеланием отрываться от книги. Не то чтобы творчество полковника заслуживало подобных эмоций; все же ему захотелось сохранить его на потом, или ему это только казалось.

Поэтому ему только и осталась – не сказать, чтобы неприятная – перспектива, прочесть еще несколько глав «Синего билета»… поскольку мистер Гринэвей уже глубоко спал. Преступления, совершенные в графстве Шропшир в XIX веке, присоединились к армии отложенных дел.

Вскоре он был поглощен подвигами одной блондинки, на чьих черных чулках, вероятно, были стрелки, указывающие на север с надписью «За бельем – сюда», в том случае, если она носила чулки… или вообще белье, если быть точными. И погрузившись в бесконечные демонстрации голых тел, ощупывания бюстов, и похлопывания по задницам, Морс пережил достаточно приятные мгновения эротического наслаждения. Он так увлекся, что даже не заметил ее приближения.

– Как вы думаете, что вы сейчас делаете?

– Я просто…

– Свет выключают в десять. Вы всем мешаете.

– Здесь все уснули.

– Не надолго, если вы продолжите…

– Сожалею…

– Что читаете?

Прежде, чем он успел, что бы то ни было сделать, Несси выхватила книгу из его рук, и ему ничего не оставалось, как беспомощно за этим наблюдать. Она не делала никаких комментариев, не выносила морального приговора, и на краткий миг Морс спросил себя, а не блеснул ли легкий огонек веселья в ее всевидящих очах, пока она листала страницы.

– Время спать! – заметила она совсем не грубо и вернула ему книгу. Ее голос, как и униформа, были безупречны, и он спрятал злополучное произведение в свою тумбочку.

– И внимательней, не столкните фруктовый сок! – она переместила полупустую чашку на миллиметр налево, погасила лампу и удалилась. А Морс опустился в теплую и удобную постель, как лилия из стихотворения Теннисона[18], медленно погружающаяся в объятия озера.

Этой ночью ему приснился цветной сон (он мог бы поклясться в этом!), хотя знал, что подобное утверждение оспорит любой специалист по сновидениям. Перед его взглядом всплыла полуоголеная сирена с матовой кожей, одетая в черные чулки с многозначительно указывающими наверх стрелками, оставив в его памяти пахнувшее лавандой белье. Это был почти идеальный сон! Почти. Потому что в мозгу его со странной настойчивостью горело парадоксальное желание конкретизировать с помощью фактов имя, место и время, прежде чем он сможет (в своих фантазиях естественно) обладать этой сексуально раскрепощенной разбойницей. И в его затуманенном, но при этом работающем как компьютер мозгу, эта сирена приобретает имя некоей Джоанны Франкс, идущей вызывающей походкой к «Каналу Герцога» в месяце июне 1859 года.

Когда он проснулся утром, то почувствовал себя прекрасно освеженным и сказал себе – больше никаких рисков, он не вынесет третьего унижения ради «Синего билета». И как только завтрак, измерение температуры, давления, мытье и бритье, чтение газеты, прием таблеток – как только все это осталось позади, а посетителей не предвиделось, он твердо решил узнать, что точно случилось с молодой женщиной, устроившейся в его ночных фантазиях.

Глава пятнадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Затянувшийся процесс

Тело Джоанны Франкс было найдено около 5:30 утра в среду, 22 июня 1859 года. Филлип Тоумс, лодочник, заявил, что направлялся вниз по каналу к Оксфорду, когда заметил нечто в воде – нечто, что вскоре идентифицировал как часть женской одежды, но что еще там было, в тот момент он не мог различить в потонувших во мраке водах. Замеченный предмет находился на стороне противоположной бечевнику, и вскоре он обнаружил, что это тело женщины без шляпы и обуви. Его несло вдоль берега, головой на север и ногами на юг, и не было заметно каких-либо движений. Тело было повернуто лицом вверх, оно оказалось сильно посиневшим.

Тоумс остановил лодку и осторожно перетащил тело багром к другой стороне, где и вытащил его из воды. В этом ему помог Джон Вард, рыбак из Кидлингтона, которому случилось проходить мимо в столь ранний час. В сущности именно Вард проявил сообразительность и проделал все необходимое, чтобы тело, которое еще не успело окоченеть, было перенесено на постоялый двор «Плуг» в Вулверкоуте.

Из различных нитей переплетающихся показаний, некоторые из которых сделаны самими обвиняемыми, стало ясно, что Олдфилд и Массен (а по одной версии – также и Таунс), сошли с «Барбары Брей» примерно в том месте, где Джоанна нашла свою смерть, и их видели стоящими вместе на бечевнике у «Канала Герцога». Какой-то человек проходил мимо как раз в это фатальное время – 4:00 утра или немного после этого, и оба – Олдфилд и Массен – с большим самообладанием, спросили его, не видел ли он женщину, идущую вдоль канала. Мужчина ответил, как ясно вспоминали оба, совершенно категоричным «Нет!» и собрался спешно продолжить свой путь. Но, несмотря на это, сильно взволнованные двое (или может быть трое) мужчин снова и снова задавали ему один и тот же вопрос.

Очевидно, свидетельства этого человека могли бы стать решающими для подтверждения показаний лодочников. Но его так и не нашли, несмотря на широкомасштабные поиски в данном районе. Мужчина, приблизительно отвечающий описанию – некто Дональд Фавант – зарегистрировался в «Хагс Хед» в Оксфорде в ночь с 20-го на 21-е июня, но это не было выяснено до конца, а человек так и не объявился.

Следовательно, так выглядело тогда, так выглядит и сейчас, была большая вероятность, что вся эта история была умно сфабрикована прижатыми к стене мужчинами.

Джонас Бамси, владелец причала «Хейфилд», работающий в Оксфордском управлении каналами, свидетельствовал на процессе, что «Барбара Брей» осуществила по графику частичную разгрузку, но что Олдфилд не сообщил об исчезновении пассажира, а это было бесспорной обязанностью капитана согласно распоряжениям управления. Вместо этого, как указывают скудные и непоследовательные сведения, лодочники рассказывали своим знакомым на пристани, что их спутница была не в своем уме, что покончила жизнь самоубийством и что, по крайней мере, один раз им уже приходилось ее спасать, когда она попыталась утопиться, пока они плыли вниз по реке от Престон-Брук.

Позднее в этот же ужасный день, когда экипаж «Барбары Брей» должен был проходить шлюз на Темзе при Иффли, Олдфилд разговаривал со смотрителем шлюза Альбертом Ли, и сообщил ему и его жене, что пассажирка с его лодки утонула и что она была к сожалению невменяема и крайне изнервировала и его самого, и его людей с того момента как ступила на борт баржи в Престон-Брук. Олдфилд все еще очевидно был сильно пьян. Вынужденный объяснить, что точно он пытается сказать, Олдфилд заявил только: «Плохо дело, очень плохо то, что случилось». Пассажирка была «не в себе», и последний раз экипаж ее видел после шлюза «Гибралтар». Но Олдфилд яростно воспротивился предложению Ли вернуться в Оксфорд, чтобы объяснить всю эту трагедию. Это заставило Ли сильно засомневаться. Поэтому после отбытия «Барбары Брей» далее к Редингу и Лондону, Ли лично отправился в Оксфорд в компанию «Пикфорд», и те со своей стороны сообщили полицейским властям.

Когда злополучная лодка прибыла в конце концов в Рединг (с опозданием, по какой-то причине, на два часа), полицейский Гаррисон был уже на месте с соответствующим подкреплением, чтобы отправить весь экипаж под арест. Он засвидетельствовал, что когда им надели наручники и он отвел их для предварительного заключения в тюрьму Рединга, все они, за исключением юноши, все еще видимо были пьяны и крайне невоздержанны в сквернословии. Один из них, как живо помнил Гаррисон, опустился до того, что непрерывно твердил какие-то проклятия в адрес Джоанны Франкс, и как он бормотал «Чтоб тебе неладно было, подлюга!»

Ханна Макнейл, служанка из «Плуга», Вулверкоут, свидетельствовала, что когда промокшее тело было принесено с канала, она, как ей приказали, сняла одежду с Джоанны. Левый рукав был отпорот, и манжета с этой же стороны была порвана. Тоумс и Вард в свою очередь категорически утверждали, что сами они не причинили никаких повреждений одежде Джоанны, так как были осторожны, вытаскивая ее из «Канала Герцога».

Кэтрин Меддисон свидетельствовала, что она была вторым лицом, помогавшим Ханне Макнейл снять пропитанную водой одежду. Она отметила состояние панталон из хлопчатобумажной ткани с длинными штанинами, которые были разорваны точно спереди. Этот элемент одежды Джоанны был показан суду. Многие позднее были склонны согласиться, что демонстрация такой интимной детали женской одежды, стала причиной усиливающегося всеобщего негодования против бесчувственных мужчин, представших перед судом.

Мистер Самюэльс, судебный врач из Оксфорда, который проводил осмотр тела, доложил о синяках на локте левой руки и других следах подкожных ушибов у рта и на скулах; он же описал лицо умершей как находящееся в состоянии «обезображивания». Мистер Самюэльс согласился, что вероятно подобные раны лица возможны вследствие не уточненных и случайных причин из-за пребывания в воде или в процессе поднятия из нее. Но как для суда, так и для Судебных заседателей подобная возможность начинала казаться все более невероятной.

После этого свою версию трагичных событий изложил молодой Вутон, и по одному вопросу он выразился достаточно категорично, а именно, что Таунс был мертвецки пьян вечером – перед тем как была найдена Джоанна, и спал как убитый во время совершения убийства, потому что он (Вутон) слышал его оглушительный храп. Мы никогда не сможем узнать, принудил ли его Таунс дать такие показания в суде – с помощью той или иной угрозы, например. Но из развития последующих событий, однако, мы можем допустить, что свидетельство Вутона было в большой степени достоверно.

Джозеф Джарнел – сокамерник, в ожидании чьих показаний и было решено отложить судебный процесс, изложил суду фатальные признания, которыми Олдфилд поделился с ним, пока оба делили одну камеру. В сущности эти «признания» сводились к достаточно неуклюжей попытке со стороны Олдфилда свалить большую часть вины за все случившееся на Массена и Таунса. Но вопреки серьезности и последовательности изложенного, показания Джарнела произвели слабое, или скорее не произвели никакого впечатления. И все же его показания интересны, хотя и не очень убедительны. Одно из самых тяжких сфабрикованных обвинений Олдфилда состояло в том, что у Джоанны Франкс было более пятидесяти золотых гиней в одном из чемоданов, и что Таунс обнаружил это, и что Джоанна однажды застала его, когда он рылся в ее багаже. Она угрожала (гнул свою версию Олдфилд), что сообщит об этом в первое же представительство компании «Пикфорд», если он не изменит своего поведения и немедленно не извиниться и не вернет взятое. Эти глупости вообще не рассматривались как достоверные в то время, и спокойно могут быть отброшены и сегодня.

Вместе с многими другими предметами нож, который, как было замечено, пыталась наточить Джоанна, нашли позднее в одном из чемоданов, ремешок которого был срезан и который продолжал оставаться открытым. Предположительно, в какой-то момент после убийства, лодочники вскрыли багаж Джоанны и запихали нож обратно в один из чемоданов. Определенно, с большой дозой уверенности, можно принять, что мужчины собирались украсть некоторые из ее вещей, потому что, как видим, в первоначальном обвинительном акте против экипажа в августе 1859 года было сформулировано в самых сильных выражениях и обвинение в краже.

Но, выходит, прокурорский Совет на втором процессе решил, что есть достаточные основания пропустить этот пункт и сосредоточить обвинения на убийстве, так как меньшее преступление (которое так или иначе было трудно доказуемо) впоследствии было изъято из обвинительного акта. Мы были свидетелями подобной процедуры на первом процессе по отношению к обвинению в изнасиловании. Представляло странно зловещий интерес и то, что на первоначальном процессе обвинения как в изнасиловании, так и в краже (кроме убийства) были предъявлены каждому члену экипажа, включая и молодого Вутона.

Из всех показаний, выслушанных на этом памятном втором процессе в апреле 1860 года в Оксфорде, можно с уверенностью сказать, что наисильнейшие эмоции и самое большое сочувствие вызвало свидетельство самого Чарльза Франкса. Стоя на свидетельском месте, несчастный человек плакал в голос; у него не было сил, ни чтобы поднять глаза, ни чтобы посмотреть на их лица. Он, очевидно, глубоко любил свою жену, и повернувшись спиной к преступникам, представшим перед судом, объяснил, что получив уведомление, прибыл в Оксфордшир и увидел мертвое тело жены после вскрытия. И хотя оно было невыносимо обезображено (тут горемычный вообще не смог сдержать своих чувств), все же он опознал ее по маленькой родинке за левым ухом – примета, о которой могли знать только родители или любимый. Подтверждением идентичности (в подтверждении действительно была необходимость) послужили также и туфли, найденные позднее в каюте «Барбары Брей» – они точнейшим образом подходили по форме к ноге умершей.

По окончании заседания, после длинного заключительного слова мистера Огюстаса Бенема, Судебные заседатели во главе с назначенным Председателем, попросили у Его превосходительства Судьи разрешение удалиться, чтобы вынести приговор.

Глава шестнадцатая

В брайтонском отеле с видом на море он съел плотный завтрак из яичницы с беконом и тостов с мармеладом. Затем он прогулялся по городу, вернулся к станции и сел на поезд до Уэртинга.

Показания по делу Нэвилла Джорда Кливли Хита касательно убийства Марджери Гарднер

Может быть, был сон.

Как бы там ни было, Морс почувствовал, как нечто в конце концов подтолкнуло его более внимательно перечитать рассказ полковника, потому что надо было обдумать несколько основных моментов, которые все это время ждали, чтобы их заметили.

Первым основным соображением был характер самой Джоанны Франкс. Как так получилось, что независимо от того как – счастливо, невольно или преднамеренно – сложились обстоятельства, при которых Джоанна нашла свою смерть, экипаж «Барбары Брей» безостановочно твердил, что окаянная женщина представляла собой одно бесконечно невыносимое испытание для них с той минуты, как впервые ступила на борт в Престон-Бруке? Как так получилось, что они непрестанно проклинали и посылали душу несчастной Джоанны ко всем чертям долго, долго, причем уже после того, как сунули ее в канал и держали ее голову (а это никто, даже Морс не мог бы утверждать с уверенностью) в темной воде, пока она не перестала дергаться в агонии? Будет ли предоставлено удовлетворительное объяснение этим событиям? Ну, естественно, оставалась еще «Часть четвертая» книжки. Но в данный момент ответом было: «Нет!».

Существовал, однако (сейчас это пришло ему в голову) и другой вариант, о котором добрый полковник даже и не намекнул в своем рассказе – из-за чрезмерного чувства приличия, может быть, или из-за отсутствия воображения – а именно, что Джоанна Франкс была соблазнительницей: кокетка, которая во время долгих часов этого затянувшегося путешествия умело сводила с ума (в различной степени) членов экипажа обольстительными провокациями и неизбежной ревностью, возникшей между ними.

Ладно, хватит, Морс!

Да, хватит! Не было никаких доказательств, подкрепляющих такую версию. Ни одного! Но эта мысль не отпускала его, не желала исчезать. Привлекательная женщина… скука… выпивка… туннель… усиливающаяся скука… еще выпивка… другой туннель… темнота… страсти… возможности… и еще выпивка… и новые сладострастные побуждения… Да, все это, вероятно, и сам полковник смог бы понять… А что если она, сама Джоанна, была активным катализатором случившегося?

Что если она желала мужчин так же, как и они ее? Что если (скажем это простыми словами, Морс), что если она сама хотела секса так же отчаянно, как и они? Что если она была предшественницей Сью Брайдхед[19] из «Незаметного Джуда», которая свела с ума как несчастного Филотсона, так и бедного Джуда?

– Чисто мужские вопросы! – услышал он внутренний голос. – Именно такие и приходят в голову стареющим мужчинам вроде тебя, с нехорошим мнением о женщинах!

Было и еще одно общее соображение, которое, с точки зрения судебного права, казалось ему значительно осмысленнее и гораздо бесспорнее. Там, в самом судебном зале, весы действительно, как оказалось, слишком сильно отклонились в сторону от экипажа «Барбары Брей» и «презумпция невиновности» определенно отступила на задний план перед «допущением вины». Даже справедливого полковника подвели в какой-то степени его предрассудки: он заранее решил, что любое проявление озабоченности со стороны лодочников об исчезнувшей пассажирке (которую они считали утонувшей?), было высказано с «большим самообладанием», якобы чтобы подкрепить свое не совсем убедительное алиби. Он заранее решил, что они же – «все еще, видимо, сильно пьяные» (и надо понимать, продолжавшие опрокидывать стаканы с быстротой чемпионов по скоростной выпивке), успели провести злосчастную лодку по Темзе аж до Рединга, не обладая элементарной человечностью, чтобы сообщить кому бы то ни было о мелкой подробности – убийстве, совершенном ими между делом. Интересно (спросил себя Морс), напиваются ли преступники еще больше, когда вершат подобные бесчувственные дела, или трезвеют! Очень интересно…

И еще, было и третье соображение общего характера – оно ему казалось наиболее любопытным: по какой-то причине отпали обвинения против лодочников, как в краже, так и в изнасиловании. Не потому ли, что следствие было настолько уверено, что решило оставить только самое тяжкое из трех – обвинение в убийстве… ожидая (с полным основанием), что имеется достаточно доказательств, чтобы осудить Олдфилда с его экипажем за самое страшное преступление? А не наоборот ли, потому что не были уверены в своей возможности вынести приговор за меньшие преступления? Очевидно, как Морс смутно вспоминал из дней своего ученичества, ни изнасилование, ни кража не считались такими уж зловещими преступлениями в середине прошлого века, но… А возможно ли, что эти обвинения отпали, потому что вообще не было убедительных доказательств, их подкрепляющих? И если это так, не было ли обвинение в убийстве избрано прокурором только по одной единственной простой причине, а именно – оно предоставляло единственную надежду, что лодочники понесут заслуженное наказание?

Бесспорно, что касается группового изнасилования, доказательства определенно были неубедительны, как признал и судья на первом процессе. А кража? Кражу обуславливает тот факт, что жертва обладает чем-то, что стоит украсть. Так что же имела несчастная Джоанна с собой или в своих чемоданах, ради чего стоило совершить это преступление? Данные, в конце концов, указывают на то, что у нее не было и гроша ломаного. Деньги, которыми она оплатила поездку, были посланы ей мужем из Лондона. И даже поставленная перед страшным риском путешествовать с экипажем из похотливых пьяниц – по крайней мере, с момента прибытия в Банбери – она не сменила, и не могла сменить транспорт, чтобы добраться до своего супруга, который ждал ее на Эджвер-Роуд. Тогда? Что из того, чем она обладала, могло быть украдено?

И потом, опять эти туфли! Она нарочно, что ли, оставила их на борту? Неужели ей было приятно ощущать лошадиный навоз между пальцами, идя по бечевнику, подобно босоногому хиппи, вышедшему на заре погулять вокруг Стоунхенджа по грязи? Очень странен был тот судебный процесс!

Чем больше думал об этом Морс, тем больше вопросов возникало в его голове. В своей жизни ему приходилось сталкиваться со многими случаями, когда данные судебных экспертиз и патологоанатомов оказывали ключевое значение на исход судебного дела. Но сейчас его не особенно восхищали заключения, которые (предполагается) были выведены из более-менее научных фактов, предоставленных доктором Самюэльсом. По мнению Морса (который, надо признаться, вообще не имел медицинских или научных титулов) разрывы на одежде и описанные ранения, вероятнее всего, были нанесены таким способом, как если бы нападающий стоял за спиной Джоанны и стискивал левой рукой ее левую кисть, а правая рука (ее) была с силой прижата к губам. Тогда ее пальцы почти наверняка оставили бы синяки на лице, отмеченные в описании.

Ну, а этот Джарнел? Обвинение, вероятно, сильно впечатлилось при первом заслушивании его показаний. Иначе почему они готовы были отложить судебный процесс на целых шесть месяцев… ради одного заключенного? Даже полковник не сохранил комментариев! Тогда почему, когда он предстал перед судом, как и полагается, чтобы рассказать свою историю, никто не пожелал его выслушать? Существовало ли нечто, некий факт, который заставил суд отбросить, или хотя бы пренебречь откровениями, которые его сокамерник Олдфилд сделал? Потому что, какие бы обвинения не предъявлялись Олдфилду, его нельзя было упрекнуть в непоследовательности. Трижды после смерти Джоанны он утверждал, что она «невменяема», что «не в себе», что у нее «с головой не все в порядке». И так выглядело, что не было расхождений и в утверждении членов экипажа, что, по меньшей мере, один раз (что не означает ли два раза?) им приходилось спасать Джоанну при попытке утопиться. Единственный важный момент, раскрытый Джарнелом, состоял в том, что Олдфилд не только настаивал, что невиновен, но также пытался свалить всю ответственность на остальных. Бесспорно, недостойное похвалы деяние! Но если сам Олдфилд был невиновен, на кого другого он мог указать, как на виновного? Во всяком случае, в то время никто не выразил готовность обратить внимание ни на слова Джарнела, ни на слова Олдфилда. А что если они были правы? Либо один из них был прав?

Одна любопытная мысль пролезла в сознание Морса и угнездилась где-то в его мозге – о будущих действиях. И еще одна – более значимая: не стоит забывать, что он просто развлекается, просто пытается заполнить пустоту нескольких дней вынужденного безделья; играть с этой мелкой задачкой – все равно, что решать кроссворд. И только немного смущал один факт: каким образом оказалось, что гири на весах правосудия в течение всего времени были сложены на чаше против пьяниц, убивших Джоанну Франкс.

А навязчивые сомнения все не оставляли его.

А что, если они…

Глава семнадцатая

Писатели детективов склонны искать в любом убийстве сложности и загадки, отвергая очевидного подозреваемого. Они не останавливаются, пока не находят новое, удобное им объяснение.

Дороти Сэйерс, касательно убийства Джулии Уоллес

Мысль о том, что экипаж мог быть не виновен в убийстве Джоанны Франкс, оказалась одной из тех безрассудных догадок, которые испаряются с восходом солнца на чистую голову. Потому что, если не они были исполнителями, то кто это мог быть? Все равно Морс был почти уверен, что если бы процесс проходил одним веком позже, обвинение не было бы так категорично. Естественно, в те времена приговор судебных заседателей выглядел бесспорным и удовлетворительным, особенно для враждебно настроенной толпы, заполнившей улицы и жаждавшей крови.

Но надо ли было доводить до такого приговора? Разумеется, косвенные подозрения были таковы, что можно было отправить на виселицу и святого, но не было ни одной прямой улики, не так ли? Не было свидетелей убийства, не было известно, как его совершали, не было достаточно убедительного мотива – почему? Был только интервал времени, было место и Джоанна в воде, влекомая течением по «Каналу Герцога» много лет назад.

Конечно, если не считать каких-нибудь пассажей в показаниях, которые не упоминаются в книге – на первом или втором процессе. Полковник, очевидно, много больше интересовался распущенными нравами лодочников, чем необходимостью улики подкреплять доказательствами, и, может быть, просто опустил подтверждающие показания некоторых свидетелей, которые могли бы явиться в суд.

Может, будет интересно в этой безобидной игре, которая его захватила, бросить быстрый взгляд на те судебные регистры, если они все еще существуют, или на соответствующие номера журнала «Оксфордский дневник» Джексона, которые несомненно существуют, отснятые на микрофильмы в Центральной библиотеке в Оксфорде. (А вероятнее всего и в «Бодли»!). Но, так или иначе, он еще не прочел до конца книгу полковника. Может быть, ее последние волнующие эпизоды раскроют некоторые очень интересные вещи!

И он взялся их отыскать.

Вскоре после этого он почувствовал, что у его кровати стоит Фиона, от которой исходил неопределенный запах лета и другой, гораздо более отчетливый – дезинфекции. Потом она села на его постель и он ощутил ее прикосновение, когда она наклонилась и глянула через его плечо.

– Интересна ли?

Морс кивнул.

– Это та книга, которую принесла старая леди – ты ведь помнишь, жена полковника.

Фиона задержалась на некоторое время, и Морс уловил, что читает одно и то же короткое предложение в третий, четвертый, пятый раз, абсолютно ничего не понимая, ощущая только прикосновение ее тела. Неужели она сама не сознавала, что проявляет инициативу в этой недвусмысленной, хотя и ненавязчивой интимности?

И вдруг она сама все испортила.

– Мне в последнее время смертельно не хочется читать. Последняя книга, которую я просмотрела, была «Джейн Эйр»[20] для экзамена по английскому в школе.

– Тебе понравилось? (Морс испытывал теплые чувства к бедной милой Шарлотте).

– Достаточно скучновата. Это была обязаловка – для экзамена.

О, Боже!

Скрестив одетые в черные чулки ножки, она сбросила одну из туфелек на плоской подошве и вытряхнула какую-то невидимую песчинку на больничный пол.

– Когда люди снимают обувь? – спросил Морс. – В общих случаях, хочу сказать?

– Вот ведь странный вопрос!

– Когда внутрь попал камушек – как у тебя сейчас, не так ли?

Фиона кивнула:

– И когда ложатся спать.

– И?

– Ну… когда идут по воде…

– Да?

– Когда смотрят телевизор и поднимают ноги на кушетку, если у них матьчистюля, вроде моей.

– Что еще?

– Зачем вам все это?

– Если у них мозоли или нечто подобное, – продолжил Морс, – и ходят на педикюр.

– Да. Или если они сбили ноги или устали. Или если нужно снять чулки по какой-то причине.

– Какой, например?

Морс увидел чувственное пламя в ее развеселом взгляде, пока она, выпрямившись, поправляла простыни и взбивала его подушки.

– Ну, если вы в вашем возрасте не знаете…

О, Боже! Возраст.

Он чувствовал себя таким же молодым, как и много лет назад, но внезапно увидел себя таким, каким его воспринимала эта молодая девушка. Стариком!

Но его настроение быстро улучшилось из-за совершенно неожиданного появления сержанта Льюиса, который объяснил, что целью его неофициального визита (было 14:15) был допрос одной женщины, попавшейся в отделение интенсивной терапии в связи с очередной зловещей катастрофой на шоссе А4.

– Хорошо ли себя чувствуете сегодня, сэр?

– Буду чувствовать просто отлично сразу, как только получу ваше прощение, за то, что я был так отвратительно неблагодарен к вам!

– О, так ли? А когда точно, сэр? По-моему, вы всегда ко мне неблагодарны.

– Просто хочу вам сказать, что сожалею, – объяснил Морс кротко и немногословно.

Льюис, чей гнев булькал и кипел как неосмотрительно забытый на печке горшок, входил в отделение достаточно неохотно. Но когда спустя десять минут выходил, он испытывал то удовлетворение, которое неизменно его охватывало, когда он понимал, что Морс нуждается в нем – даже чтобы сделать, как в данном случае, самый обычный запрос (Морс быстро объяснил его задачу), и попробовать узнать, существуют ли все еще судебные регистры сессий Оксфордского суда за 1859-60 годы, и если так, можно ли найти некоторые стенограммы процессов.

После посещения Льюиса, Морс почувствовал, что гораздо лучше постиг взаимопонимание с мирозданием. Льюис простил его с готовностью, и он испытывал удовольствие (точно такое же, как и Льюис), которое с трудом мог бы сам определить и только отчасти осознавал. А кроме Льюиса, занявшегося судебными регистрами, у него был и еще один помощник – один квалифицированный библиотечный работник, который очень быстро мог справиться с журналом «Оксфордский дневник». Но она, увы, не придет сегодня вечером!

Имей терпение, Морс!

В три часа после обеда он вернулся к началу четвертого и последнего эпизода в книге покойного полковника Денистона.

Глава восемнадцатая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Оглашенный приговор

Спустя три четверти часа они вернулись в зал и после того как их имена были зачитаны одно за другим, каждый из подсудимых стал ожидать свой приговор в безмолвной тревоге. В ответ на обычные вопросы мистера Бенема, Председатель судебных заседателей ответил, что все они едины во мнении и единодушно заявляют, что подсудимые ВИНОВНЫ в убийстве Джоанны Франкс. Сообщалось, что на лицах мужчин из экипажа не было заметно никаких видимых изменений при вынесении приговора, только Олдфилд в этот момент немного побледнел.

Черный капюшон – символ смерти, был накинут на голову Судьи, и после того, как он спросил подсудимых, есть ли им что сказать, он зачитал приговор со следующими назидательными словами:

«Джек Олдфилд, Альфред Массен, Уолтер Таунс – после того, как обстоятельства данного случая были продолжительно и терпеливо выслушаны и соответственно обсуждены Судебными заседателями, каждый из вас по отдельности и все вы вместе признаетесь виновными в мерзком преступлении – убийстве невинной и беспомощной женщины, которая была под вашей защитой, и которая, теперь нет причин в этом сомневаться, стала объектом вашей похоти, а после, чтобы предотвратить раскрытие вашего преступления – стала также и объектом вашей жестокости. Не ищите прощения за дела свои на этом свете! Обратитесь к милостивому Богу за прощением, которое единственно Он может определить для грешников, раскаявшихся в делах своих, и сегодня приготовьтесь к позорной смерти, которая вас ожидает.

Этот процесс – одно из самых болезненных, самых отвратительных и самых шокирующих дел, которым мне когда-либо приходилось быть свидетелем, и мне сейчас только остается привести в действие ужасный и справедливый приговор от имени Закона. А именно – вас отведут к месту казни, где вы будете повешены за шею, пока не умрете, после этого ваши тела будут закопаны на тюремном дворе, поскольку им не дана привилегия лежать в святом месте. И пусть Бог смилостивится над вашими душами!»

После того, как процесс был завершен и приговор вынесен, трое мужчин упорно продолжали настаивать, что не виновны. И, действительно, жена Олдфилда, которая посетила тюрьму, была так убеждена утверждениями мужа, что «сама она упала в обморок от ярости».

Стало более-менее очевидно из различных заявлений, включая и подобные от Олдфилда и Массена, что Таунс был каким-то образом меньше замешан в событиях путешествия по каналу, чем двое других. Поэтому не было неожиданностью, когда представители адвокатской профессии решили, что есть основания для пересмотра приговора, вынесенного Таунсу. Таким образом, письмо, излагающее их общее мнение, было отправлено в Лондон с одним из адвокатов, который добился специального разговора с Государственным секретарем. В результате предпринятых шагов, Таунс был помилован (почти буквально) в предпоследнюю минуту. Хорошую новость ему сообщили в тот момент, когда лодочники получали в последний раз святое причастие от тюремного священника. Таунс моментально разрыдался и, стискивая руки каждого из своих компаньонов, начал их целовать с теплым чувством и повторять: «Господь да благословит тебя, дорогой друг!», «Господь да благословит тебя, дорогой друг!». Впоследствии его отправили на каторгу в Австралию, и он был еще жив, когда в 1884 году с ним виделся и говорил некто Самюэль Картер, житель Ковентри (подобно Олдфилду и Таунсу). Картер живо интересовался местной историей и описал свои переживания, возвратившись в Англию в следующем году в книге «Путешествия и разговоры на обратной стороне Земли».

Олдфилд и Массен были повешены немедленно и публично в Оксфорде. Согласно репортажам газет, самое малое десять тысяч человек присутствовали на этом зловещем спектакле. Сообщалось, что с самого раннего часа люди устроились на стенах повыше, залезли на деревья и даже уселись на крышах окрестных домов, все для того, чтобы наблюдать ужасное развитие событий. На дверь директором тюрьмы было вывешено объявление о том, что казнь состоится после одиннадцати часов. Это породило большие разочарования среди зрителей, но не заставило их покинуть свои места, и когда началась в указанный час казнь, вокруг негде было яблоку упасть.

Первым появился тюремный священник и торжественно провел погребальную службу официальной церкви; потом вывели двоих осужденных, за ними шли палач, директор и некоторые другие высшие служащие тюрьмы. Двое мужчин прошли твердым шагом к платформе и поднялись на нее без чужой помощи. Накинув петли, палач пожал руку каждому, в это время священник напевал меланхолично гимны, фатальные веревки дернулись и, спустя минуту, двоих преступников уже не было между живыми. Казнь, похоже, удовлетворила садистские желания толпы, потому что не было сообщений о каких-либо беспорядках, когда огромные массы народа разошлись по своим домам в тот солнечный день. Позже узнали (хотя тогда это не было видно), что последним жестом Олдфилд передал священнику записку, адресованную его молодой жене, в которой до последнего твердил, что невиновен в преступлении, за которое заплатил теперь самую высокую цену.

Опубликованные в городе внеочередные издания газет, описывающие в малейших подробностях сенсационный процесс и казнь, были пущены в продажу на улицах Оксфорда немедленно и были моментально раскуплены.

Они описывали со ссылками на Библию последнюю проповедь, прочитанную лодочникам в 6 утра в воскресенье перед казнью. Текст, очевидно подобранный с сардоническим безразличием, едва ли мог бы донести до осужденных, кто знает какое духовное или физическое утешение: «Но они не слушались Меня и не приклонили уха своего, а ожесточили выю свою, поступали хуже отцов своих» (Иеремия 7:26).

Ужас, объявший местное население из-за убийства Джоанны Франкс, не утих с наказанием виновных. Большинство, как обывателей, так и духовенства, считали, что должно быть сделано нечто большее для улучшения морали лодочников на каналах. Им естественно был известен тот факт, что большей части экипажей приходится работать и по воскресеньям и, следовательно, они едва ли смогли бы присутствовать на богослужениях.

Одно из писем преподобного Роберта Чантри, викария прихода в Саммертауне – типичный пример наставлений, обращенных к работодателям этих мужчин. В нем предлагается в воскресенье оставлять им немного времени, свободного от обязанностей, чтобы они имели возможность, кто пожелает, посещать церковную службу. Как бы странно это не звучало, экипаж «Барбары Брей» легко имел такую возможность, если одна из их стоянок была в Оксфорде, потому что в 1838 году Генри Вард, богатый торговец углем, построил «Часовню лодочников» – плавающую часовню, поставленную на якорь недалеко от Хайт-Бридж, в которой служили литургии в воскресенье после обеда и в среду вечером. Для Джоанны Франкс, как и для ее опечаленного супруга и ее родителей, было поистине человеческой трагедией, что проповедь, прочитанная убийцам в воскресенье перед казнью, была, наверное, первой, а также последней в их жизни.

Но с тех пор прошло много времени. Плавающей часовни давно уже нет, и никто сегодня не сможет уверенно указать окаянную землю в окрестностях оксфордской темницы, где были погребены известные преступники, убийцы и другие люди, чьи души обречены на гибель.

Глава девятнадцатая

Хорошую книгу не понимаешь по-настоящему, пока не пройдешь тот же путь, что и автор.

Джон Китс, в письме Джону Рейнольдсу

Морс был доволен тем, что полковник проигнорировал совет доктора Джонсона[21] ко всем авторам, который гласит, что, написав однажды нечто особенно превосходное, необходимо это безжалостно вычеркнуть. «Четвертая часть» была самым лучшим из всего написанного и, как оказалось, одним из самых ценных материалов в достаточно удовлетворительном воссоздании событий Морсом. Он перелистал назад страницы, чтобы снова насладиться несколькими чудесными фразами. Воистину великолепны были такие словосочетания, как «удовлетворение садистских желаний», а еще лучше – «сардоническое безразличие». Но они означали много больше. Они показывали, что пристрастия полковника, пожалуй, слегка сместились. Если в начале его предубежденность против лодочников была сильно выражена, похоже, чем дальше продвигался рассказ, тем сильнее нарастало у него сострадание к злосчастному экипажу. То же самое происходило и с Морсом.

А как хороша была история! Так что не было ничего неожиданного в том, что среди сотен других могил XIX века полковник раскопал именно эти голые кости. Налицо имелись все составляющие, чтобы история понравилась широкой читательской публике, если бы только сумела пробиться сквозь врата популярности. «Красавица и чудовища» – вот что она представляла собой по существу.

По крайней мере, так ее видел полковник.

Морс давно отбросил слащавые, безвредные утешения общепринятой религии, но даже для него удобство, предлагавшее блудным душам принять святое причастие, прежде чем их варварски повесят одного за другим, странно не соответствовало запрету этим же самым душам быть похороненными на так называемом «святом месте». И это напомнило ему один отрывок, который когда-то составлял часть его умственного багажа, и слова которого теперь он медленно вспоминал. В «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»[22] сама Тэсс хоронит своего незаконного ребенка там, где «растет крапива и где хоронят всех некрещеных младенцев, известных пьяниц, самоубийц и других людей…». Как заканчивалось? Не так ли было – да! – «и других людей, чьи души обречены на гибель». Смотри-ка, смотри-ка! Небольшой плагиат со стороны полковника. По правде, надо бы поставить в кавычки эту памятную фразу. Единственный мелкий обман? Не было ли и других мест, в которых он использовал обман? Невольно, может быть? Самую малость?

Заслуживало ли это того, чтобы проверить?

Плавучая часовня также заинтересовала Морса, так как недавно он прочитал кое-что о ней в одном из номеров «Оксфорд Таймс». Он смутно помнил, что компания «Оксфордский канал» регулярно давала деньги на поддержание кораблика, на котором помещалась часовня, но он все же потонул (подобно надеждам лодочников) и был поднят со дна, как было сказано в статье, во второй половине нашего века. Часовня была установлена на Хайт-Бридж-Стрит. А теперь, после метаморфоз с последним ремонтом, она превратилась в фирму по поставкам стекла.

Не перечитав начало текста, Морс не мог сходу вспомнить, кто из остальных членов экипажа был женат. Но ему стало приятно, когда он узнал, что жена Олдфилда поддерживала супруга и до конца делила с ним радость и горе. А «горе» оказалось потрясающим. Также интересно было бы узнать что-нибудь о ее судьбе. Как ему хотелось иметь возможность поговорить с ней еще тогда. Получив (как можно предположить) ту ужасную записку, адресованную ей и переданную священнику под самой виселицей, она, вероятно, посчитала абсолютно невозможным поверить, что ее супруг мог совершить такое злодеяние. Но ее роль в той драме было невелика. Всего два появления, первое из которых закончилось потерей сознания, а второе – получением мучительно короткой записки из могилы.

Морс грустно кивнул головой.

В наши дни толпы репортеров из «Таймс», «Санди Миррор» и остальных, разобрали бы жизнь бедной женщины по косточкам в попытках раскопать жизненно важную информацию, такую как например, храпел ли ее супруг, имел ли татуировки на верхних или нижних конечностях, как часто они имели сексуальные контакты, или каким было обычно приветствие любящего супруга, когда он возвращался после своих предыдущих кровожадных миссий.

Мы живем в уродливое время, решил Морс. Все же глубоко в душе он сознавал, как глупо так думать. Он и сам был не лучше некоторых из этих охотников за сенсациями для скандальной хроники. Только что он себе признался, не так ли? – как сильно ему хотелось бы взять интервью у миссис Олдфилд, чтобы поговорить о том, что она, вероятно, знала. А что если бы она (отрезвляющая мысль!) приглашала каждого из них в свой кабинет, одного за другим, по отдельности, и требовала по 20 000 фунтов?

Однако, сейчас нет никакой возможности для интервью или беседы ни с одним из них… Но внезапно Морсу пришло в голову, что может быть есть: книга «Путешествия и разговоры на обратной стороне Земли» Самюэля Картера. Она, вероятно, могла бы оказаться очень интересным документом, не правда ли? И (Морс отметил это с особенным удовольствием) он наверняка смог бы ее найти где-нибудь на полках трех или четырех самых крупных библиотек Соединенного Королевства, самой знаменитой из которых всегда оставалась библиотека «Бодли».

Льюис уже получил свое научно-исследовательское задание; а для его второго научного сотрудника в этой области увеличился объем работы (при наличии «Оксфордского дневника» Джексона) – теперь еще книга Картера… Не использовал ли полковник ее для справок? Вероятно, предположил Морс – и это его слегка разочаровало.

В этот пятничный вечер Морса посетили как сержант Льюис, так и Кристин Гринэвей, при этом последняя внезапно изменила свое решение и зашла к нему вместо коктейля на Веллингтон-Сквер. Для нее это не представляло особую трудность. Как раз наоборот.

Морс был очень счастлив.

Глава двадцатая

…эти зловредные люди, именуемые самостоятельными исследователями…

Джеймс Барри, «Аркадия, любовь моя»

Как обычно, когда она приезжала в Оксфорд по субботам, Кристин Гринэвей оставила машину на парковке и пересела на городской автобус. Она сошла у Кронмаркета, и, пройдя по оживленной пешеходной зоне, вошла в здание Центральной библиотеки «Вестгейт». Среди ошибочных предположений, сделанных накануне вечером главным инспектором Морсом, был и тот факт, что для нее будет просто детской игрой добыть микрофильмы какой бы то ни было газеты, когда бы то ни было напечатанной. А после того как она проникнет без какого бы то ни было усилия в прошлое, обладая необходимыми техническими навыками и средствами, немедленно проведет для него кое-какие изыскания.

Она не сказала ему, что в «Бодли», насколько ей было известно, вообще не переснимали на микрофильмы национальную прессу XIX века; а кроме того сама она была из тех людей, которые находятся в непрерывной войне со всеми видами электронных технологий. Она просто согласилась с ним: да, это будет легкая работа, она была рада помочь – снова. Честно говоря, это так и было.

Рано утром она позвонила своей знакомой в справочный отдел Центральной библиотеки «Вестгейт» и узнала, что сможет получить немедленный доступ к «Оксфордскому дневнику» Джексона за 1859 и 1860 годы. Сколько времени она хотела бы работать с микрофильмами? Один час? Два? Кристин посчитала, что одного часа хватит. Тогда с 10:30 до 11:30 до полудня? Может быть, Морс был прав все это время. Может быть, будет совсем не трудно.

Вскоре она сидела на зеленом стуле на втором этаже в отделе «Местная история» перед устройством для чтения микрофильмов, напоминающем до известной степени верхнюю половину телефонной будки британской компании «Телеком». Перед ней находился монитор величиной около полуметра, на котором появлялись сфотографированные страницы газеты в виде колонок шириной в пять-шесть сантиметров. Не надо было мучиться с перелистыванием трудных в использовании тяжелых сброшюрованных свитков. «Детская игра»! Один молодой услужливый сотрудник библиотеки предварительно настроил кнопки с надписями «Контрастность», «Увеличение», «Яркость» и для Кристин оставалось только вертеть один рычажок, чтобы просматривать с желаемой скоростью страницы «Оксфордского дневника».

Вопреки всему она испытала облегчение, когда поняла, что журнал был еженедельным, а не ежедневным. Очень скоро она нашла колонки, касающиеся первого процесса в августе 1859 года. Кристин решила делать выписки из того, что обнаружила и, также как это случилось с Морсом, ее интерес все больше и больше нарастал. Когда она закончила изучение второго процесса в апреле 1860 года, история уже полностью захватила ее. Ей захотелось вернуться к началу и проверить кое-что, но глаза ее уже начали уставать. Когда буквы запрыгали, как ряды солдат равняющихся направо, она решила, что отыскала два факта, которые могут понравиться Морсу. По крайней мере, она на это надеялась.

Кристин просматривала по-быстрому набросанные заметки, чтобы удостовериться, что позднее сможет привести их в более читабельный вид, когда ее внимание привлек разговор у справочного бюро.

– Да, я искал в муниципальных архивах, но без особого успеха.

– Тогда я считаю, что лучше всего попробовать в городском архиве. Их бюро находится на…

– Они послали меня сюда.

– О! – зазвонил телефон, и девушка из справочной извинилась и подняла трубку.

Кристин собрала свои записи, выключила MFR (похоже, так назывался монитор) и приблизилась к справочной.

– Мы познакомились вчера вечером, – начала она.

Сержант Льюис улыбнулся ей и поздоровался:

– Добрый день.

– Похоже, мне больше повезло, чем вам, сержант.

– Оо! Мне он всегда дает самую грязную работу – не знаю за что хвататься… а кроме того, у меня сегодня выходной день!

– И у меня!

– Очень сожалею, что мы не можем вам помочь, сэр, – отозвалась девушка (она справилась с еще одним запросом). – Но если нет следов и в архивах…

Льюис кивнул.

– Ну, все же, благодарю.

Он повел Кристин к двери, и вдруг девушке из справочной пришло в голову еще кое-что:

– Можете попытаться в полицейском управлении в Сент-Олдейтсе. Я слышала своими ушами, что полиция забрала туда достаточно вещей и документов во время войны. («Какой войны?» – пробормотал Льюис чуть слышно). – И естественно, может быть…

– Большое спасибо!

– Они там не так услужливы, конечно, по отношению к широкой публике – уверена, вы сами знаете…

– О, да!

Но телефон зазвонил снова, и на этот раз библиотекарша подняла трубку, уверенная, что отправила своего последнего клиента с миссией, которая окажется полностью безрезультатной.

Иногда Кристин чувствовала себя немного неспокойно, когда была одна на многолюдной улице; но сейчас она испытывала приятное чувство защищенности, пока шла обратно к Карфаксу рядом с широкоплечей фигурой сержанта Льюиса, возвышавшейся возле и над ней. Городские часы «Большой Том» пробили полдень.

– Не хотите ли выпить что-нибудь… – спросил Льюис.

– Нет… нет, благодарю. Я в принципе не пью много, да и немного… немного рановато, не так ли?

Льюис усмехнулся:

– Ну, это я не часто слышу от шефа! – Он почувствовал себя свободнее. Не умел он вести легкий светский разговор и, несмотря на то, что она выглядела такой приятной молодой дамой, он предпочел бы уже заняться своей работой.

– Он вам нравится, не правда ли? Я имею в виду вашего шефа?

– Он наилучший в нашем деле!

– Так ли? – спросила Кристин тихонько.

– Вы придете вечером?

– Думаю, что да. А вы?

– Если отыщу что-нибудь, а в данный момент это весьма сомнительно!

– Человек не может знать заранее!

Глава двадцать и первая

От колыбели до могилы первое дело – белье!

Бертольд Брехт, «Трехгрошовая опера»

В конце восьмидесятых годов нашего века, помещения Главного управления городской полиции на Сент-Олдейтс начали капитально ремонтировать и расширять… и работа была все еще в самом разгаре, когда в эту субботу сержант Льюис прошел через главный вход. Органы безопасности упорно старались сохранить свою иерархическую структуру, и дружеские отношения между высшими и низшими чинами всегда оставались дистанцированными. Льюис достаточно хорошо был знаком с суперинтендантом Беллом, еще со времен его работы в Кидлингтоне, и теперь обрадовался, увидев его в здании.

Да, естественно Белл поможет, чем может. Посещение Льюиса было очень своевременным, потому что все углы и закоулки были только что расчищены, и содержимое десятков шкафов и покрытых пылью ящиков недавно вылезло впервые, с тех пор как себя помнит, на белый свет. Приказ Белла в данном вопросе был предельно ясен: если в отношении неких документов возникало малейшее разночтение, стоит ли их хранить – они должны быть сохранены, если нет – они должны быть уничтожены. Но странно то, что сегодня почти все, что было обнаружено, выглядело потенциально ценным для кого-нибудь. В конце концов, была выделена целая комната, в которой сохранившиеся реликвии и документы с самых ранних времен – во всяком случае, с 1850 года и до наших дней – были без разбора сложены в кучи, ожидающие подобающей оценки университетских историков, социологов, криминалистов, местных исторических обществ и авторов. Насколько Беллу было известно, сейчас в комнате находится офицер Райт. Она проводит в самом общем виде предварительную каталогизацию, и если Льюис захочет бросить один взгляд…

Объяснив, что у нее перерыв на обед, офицер Райт, очень приятная 25-летняя брюнетка, продолжила жевать свои сандвичи и надписывать рождественские открытки. Одним взмахом руки она разрешила Льюису доступ в любой угол комнаты, где бы он ни пожелал вести поиски, после чего он вкратце рассказал ей о своей миссии.

– Я целиком ваша, сержант. Или, хотя бы, хотела быть таковой!

Льюис правильно понял, что она имела в виду. Морс дал ему один экземпляр произведения полковника (старая дама оставила в палате несколько копий), но в данный момент Льюис не видел даже малейшей возможности найти какую-либо связь между тем, что случилось в 1860 году и хаотичными кипами коробок, папок, мешков и лежащих между ними выцветших пожелтевших с обтрепавшимися краями документов. Если говорить честно, похоже было, что сортировка началась, так как пять десятков этикеток с написанными на них датами уже красовались на достаточно аккуратной подборке материалов, отделенных от остальных и расставленных в некоем подобии хронологической последовательности. Но напрасно искал Льюис среди них этикетки 1859 и 1860 годов. Стоило ли по-быстрому просмотреть оставшуюся часть?

После нескольких часов упорных и продолжительных поисков, Льюис тихонько присвистнул.

– Нашли что-нибудь?

– Что вы думаете об этом? – спросил Льюис. Он вытащил из ящика от чая побитый и потрескавшийся короб, длинной пятьдесят, шириной тридцать сантиметров и глубиной около двадцати. Небольшой короб, как на него не посмотри, можно было носить без особых усилий благодаря наличию латунной пластинки, длинной около десяти сантиметров в середине его крышки, с красиво оформленной закругленной ручкой, также из латуни. Но то, что сразу произвело впечатление на Льюиса – и наполнило его странным волнением – были выгравированные на пластинке инициалы: «Дж.Д.»! Льюис без особого внимания прочел тоненькую книжонку (точнее без особого интереса, если уж быть откровенными), однако ясно запомнил «два чемодана», которые Джоанна взяла с собой на баржу, и они же самые, как можно предположить, были найдены в каюте после ареста экипажа. До этого момента Льюис имел смутное представление о виде «чемоданов», и для него они выглядели вроде как те, с какими приезжают студенты в оксфордские колледжи. Но он уверенно запомнил, что Джоанна их носила, не так ли? А достаточно потрепанный вид ручки показывал, что этот короб носили, и при том часто. А ведь и имя первого супруга Джоанны начиналось с «Д»!

Офицер Райт подошла и встала на колени возле короба. Две маленькие застежки, по одной с каждой стороны крышки, легко сдвинулись, да и замочек спереди не был заперт, поэтому, подняв крышку, они обнаружили внутри небольшую брезентовую сумку. А на ней поверх зеленой плюшевой накладки имелись вышитые пожелтевшими шерстяными нитками те же инициалы, что и на коробе.

Льюис присвистнул еще раз. Сильнее.

– Можно ли – не можем ли мы?..

Он едва мог сдержать волнение в голосе, и полицейская дама с любопытством смотрела на него в течении несколько секунд, потом легко вытряхнула на пол содержимое сумки: небольшой проржавевший ключ, карманный гребень, металлическая ложка, пять пуговиц от платья, крючок для вязания, пакет иголок, две аккуратные на вид туфельки без каблуков и дамские хлопчатобумажные панталоны с длинными штанинами. Льюис, смущенно и не веря своим глазам, покачал головой. Как-то опасливо он вынул туфли, будто подозревал, что они могут рассыпаться, а после двумя пальцами подхватил панталоны!

– Как вы думаете, мог бы я взять туфли и эти м-м-м?.. – спросил он.

Офицер Райт, развеселившись, посмотрела на него с любопытством.

– Ничего страшного, – добавил Льюис. – Это не для меня.

– Не для вас?

– Для Морса – я работаю с Морсом.

– Полагаю, вы хотите сказать, что с возрастом у него развился фетишизм на дамские панталоны.

– Вы с ним знакомы?

– Хотела бы, чтобы это было так!

– Боюсь, он в больнице…

– Все говорят, что он чрезмерно много пьет!

– Ну, может быть, немного больше, чем нужно.

– Считаете, что хорошо его знаете?

– Никто не знает его лучше меня!

– Вы должны расписаться за них…

– Принесите журнал!

– …и вернуть их.

Льюис ухмыльнулся.

– Боитесь, я их украду? Туфли, в смысле. К сожалению, они мне немного маловаты.

Глава двадцать вторая

Не спеши полагаться на имя! Имя – штука сомнительная, ему верить нельзя!

Бертольд Брехт, «Человек есть человек»

В ту же самую субботу, когда сержант Льюис и Кристин Гринэвей жертвовали своим свободным временем ради него, сам Морс почувствовал себя снова хорошо. И он пошел исследовать новые территории, так как после обеда ему сообщили, что он уже может свободно гулять на воле по коридорам. Так в 14:30 он достиг комнаты отдыха – помещения с креслами, цветным телевизором, настольным теннисом, библиотекой и большой кучей журналов. На самом верху этой кучи, как заметил Морс, лежал номер журнала «Кантри Лайф», издания девятилетней давности (должно исполниться девять в августе). Комната была безлюдна и, старательно убедившись, что горизонт чист, Морс поставил одну из трех книг, которые достал из тумбочки, на дно корзины, предназначенной для книжного мусора: «Синий билет» не дал ему ничего кроме конфуза и унижения, и теперь он сразу почувствовал себя пилигримом, освободившимся от мешков с грехами.

Поверхность телевизора выглядела гладкой и цельной без малейших следов каких бы то ни было углублений или кнопок, которыми его можно было бы привести в действие; так что Морс разместился в одном из кресел и снова спокойно начал думать об Оксфордском канале.

Вопросом для судебных заседателей, конечно, было не «Кто совершил преступление?», а только лишь «Совершили ли преступление задержанные?»; в то время как для полицейского вроде него всегда стоял первый вопрос. Итак, пока он сидел там, он осмелился спросить себя честно: «Хорошо, если лодочники его не совершали, то кто совершил?». Если бы в наше время задали этот ключевой вопрос судье, Морс не представлял, как дело продлилось бы более одной минуты; потому что простым и честным был ответ, что нет и малейшего представления, кто это мог быть. Поэтому его голова могла бы заняться более старательным обдумыванием вопроса о вине лодочников. Или их невиновности…

Рассмотрим четверку вопросов по данному делу.

Первое: Были ли судебные заседатели убеждены без тени сомнения, что лодочники убили Джоанну Франкс? Ответ: нет. Ни капли неопровержимых доказательств не было приведено обвинением, чтобы подтвердить свидетельские показания об убийстве – а ведь именно по пункту убийства лодочники были провозглашены виновными.

Второе: Правда ли, что к подсудимым применялась изначально «презумпция невиновности» – неписанная слава британской правовой системы. Ответ: категорически нет. Предварительно созданное мнение – при этом полностью отрицательное – нарастало еще с начала первого процесса; и отношение как служителей Фемиды, так и широкой общественности все время выражалось в неприкрытом презрении и отвращении к недоделанному, почти безграмотному, неверующему в Бога экипажу «Барбары Брей».

Третье: Правда ли, что все лодочники или некоторые из них могли быть виновны в чем-то? Ответ: почти наверняка, да. И (в отличие от судебного решения) вероятнее всего виновны по тем обвинениям, по которым их оправдали – в изнасиловании и краже. По крайней мере, не исчезли доказательства, которые наводят на мысль, что мужчины испытывали сильную похотливую страсть к своей пассажирке и, несомненно, существовала реальная возможность, что и трое – или четверо? – продолжали свои попытки преследования несчастной (хотя и сексуально вызывающей) Джоанны.

Четвертое: Существовало ли широко распространенное общественное мнение (даже если доказательства были неудовлетворительны, даже если судебные заседатели были слишком предубеждены), согласно которому приговор был бы приемлем, «неоспорим», как некоторые справочники по праву предпочитают его называть? Ответ: нет, тысячу раз нет!

Морс почувствовал, что сейчас почти может определить главную причину своего беспокойства. Это все из-за тех разговоров, услышанных и надлежащим образом запротоколированных между главными героями истории: разговоры между экипажем и Джоанной, между экипажем и другими лодочниками, между экипажем и различными хранителями шлюзов, владельцами пристаней и полицейскими – в каждом было как будто нечто нереальное. Нереальное – в том случае, если они были виновны. Как будто дали сюжет с убийством какому-то неопытному драматургу и он начал исписывать страницу за страницей неподходящими, заблуждающимися и время от времени противоречивыми диалогами. Поэтому временами казалось, будто Джоанна Франкс – мстительная фурия, а экипаж – просто жертва ее фатальной власти.

Кроме того поведение Олдфилда и Массена после убийства было для Морса непрерывным источником удивления, и трудно было понять почему защита не попыталась вдолбить в головы как судьи, так и судебных заседателей крайнюю неправдоподобность того, что они делали и говорили. Естественно, известны случаи, когда какой-нибудь психопат совершал полностью неразумные и безответственные действия. Но эти мужчины не были квартетом психопатов.

И прежде всего для Морса было крайне странно, что даже после того как экипаж успел как-то и по какой-то причине убить Джоанну Франкс, его члены продолжали – около 36 часов после того – заливаться алкоголем, проклинать и посылать ее душу к дьяволу. Морс знавал многих убийц, но никогда ни один из них не вел себя так – и речи не может быть о четверых. Нет! Просто нечто не увязывалось, вообще не связалось. Не то чтобы это имело значение – совсем нет – спустя столько-то лет.

Морс открыл обложку и прочел оглавление толстого тома, содержащего злодеяния жителей Шропшира за прошлый век, и его взгляд остановился на словах «Канал Шропшир». Он медленно открыл нужную страницу и начал читать главу, причем с нарастающим интересом. (Браво, миссис Льюис!). Автор все еще был ужасно зажат своим витиеватым стилем, все еще был не в состоянии назвать лопату ничем иным кроме как «инструментом для копания с широким острием», но посыл его было достаточно ясен:

«При такой распространенности преступности на каналах едва ли можно было считать источником удивления тот факт, что встречались многочисленные попытки обойти закон со стороны многих лодочников в отношении таких вопросов как регистрация имен, как членов экипажей, так и собственников. Особенно часто, говоря о таких обманах, мы обнаруживаем, что многие работающие как на воде, так и на причалах имели двойные имена и зачастую были значительно лучше известны по своим «прозвищам», чем по именам, данным при крещении.

Из-за разнообразных социологических причин (некоторые из которых все еще подлежат анализу), можно без особых колебаний предположить, что лодочники в подавляющем своем большинстве, вероятно, были потенциально предрасположены к постоянному совершению преступлений. Также можно уверенно утверждать, что их профессия (если можно назвать ее таковой) предоставляла исключительные возможности для реализации такого потенциала. Иногда они продавали часть товаров, заменяя, например, количество угля равновесным количеством кусков скал или камнями. Часто нам попадаются зарегистрированные случаи (см. спец. «Комиссия по каналам и водным источникам», 1842, том IX; стр. 61 – 64, 72 – 75, 83 – 86 и др.), когда члены экипажей угощались дорогими винами и виски, при этом впоследствии наполняли опустошенные бутылки водой. Налоговые служащие тоже не всегда, похоже, были невинны в этом деле и время от времени могли быть подкупаемы, чтобы закрывали глаза…»

Глаза Морса тоже начали закрываться, и он отложил книгу в сторону. И так приходим к заключению: лодочники были компанией мошенников, которые часто воровали часть товаров. Следовательно, Уолтер Таунс, известный еще и как Уолтер Торольд, и остальные были мошенниками. Все настолько просто – когда знаешь ответ. Может все-таки настанет такой день в большой компьютерной библиотеке на небе, когда проблемы, занимающие бесчисленные поколения мудрецов и философов, получат ответ сразу после ввода вопросов через некую небесную клавиатуру.

Молодой человек с переносной капельницей вошел, кивнул Морсу, взял откуда-то маленький дистанционный пульт для телевизора и начал переключать канал за каналом с непостоянством, которое взбесило Морса. Пришло время возвращаться в отделение. На выходе глаза его механически пошарили по шкафу с книгами, и он остановился. Там, на самой нижней полке, рядышком стояли книги, озаглавленные «Викторианский Банбери» и «Оксфорд (Железнодорожные центры) – справочник». Вытащив обе, он вернулся обратно в палату. Может, если бы люди пошире открывали глаза, вообще не было бы нужды в специальных небесных мониторах.

Уолтер Гринэвей пытался, без особого успеха, справиться с кроссвордом в «Оксфорд таймс». Он не особенно владел этим умением, но оно его всегда привлекало, и когда накануне он наблюдал, как Морс расправился с кроссвордом в «Таймс» за 10 минут, его охватила зависть. Морс снова устроился в своей постели, когда Гринэвей (известный среди приятелей как Уогги) подал голос:

– Вы хорошо разбираетесь в кроссвордах!

– Более-менее.

– Вы знаете что-нибудь про крикет?

– Не много. Какой вопрос?

– Знаменитая утка Брэдмена[23].

– Сколько букв?

– Семь. Я видел Брэдмена на поле в 48ом. Тогда он «сделал утку[24]».

– Я бы не стал зацикливаться на крикете, – сказал Морс. – Просто вспомните Уолта Диснея.

Гринэвей облизал кончик карандаша и задумался.

– Кто составитель кроссворда на этой неделе? – спросил Морс.

– Кто-то по имени КИХОТ.

Морс улыбнулся. Надо же какое совпадение!

– Каким было имя Брэдмена при крещении?

– Ах, я понял, сэр! – сказал Уогги, счастливый вписывая буквы «ДОНАЛЬД».

Глава двадцать третья

Все, что человечество совершило, передумало, все, чего оно достигло, – все это сохранилось, как бы волшебством, на страницах книг.

Томас Карлейль

Embarras de richesses[25] – даже пробродив целый день среди полок местной библиотеки в Саммертауне, Морс не смог бы выбрать две другие книги более познавательного характера.

Первая, «Викторианский Банбери», снабдила его информацией о том, что к 1850 году долгие маршруты почтовых карет через Банбери на Лондон были почти полностью прекращены, благодаря новой железнодорожной линии от Оксфорда до столицы. Однако непосредственным результатом такого обслуживания, число карет между Банбери и Оксфордом (всего на двадцать миль южнее) в сущности, увеличилось, и в 1850-е и 1860-е годы превратилось в регулярный и эффективный вид транспорта между этими городами. Кроме того автор подробно сообщал о почтовых каретах, отправлявшихся в интересующий нас день, и о которых Джоанна Франкс должна была быть положительно осведомлена. С уверенностью можно сказать, что в первой половине следующего дня трижды можно было видеть почтовых лошадей, галопирующих на юг и везущих пассажиров, севших на постоялом дворе «Суон» в Банбери, до конечной остановки «Энджел» на главной улице Оксфорда. За сумму в два шиллинга и один пенс. Еще более интересной для Морса оказалась информация, касающаяся самого Оксфорда, откуда поезда до лондонского вокзала Паддингтон, согласно второму справочному труду, отправлялись гораздо чаще и быстрее, чем он себе представлял. И, как можно предположить, сама Джоанна могла получить точно такую же информацию в Банбери в тот судьбоносный день: не менее десятка поездов ежедневно, отправлявшихся с утра и до 20:00 часов вечера.

Embarras de choix[26]. Естественно, цены на билеты немного кусались – в первый, второй и третий класс – соответственно 16, 10, и 6 шиллингов, за расстояние не более 60 миль. Но достаточно беспристрастный историограф оксфордских железных дорог отметил тот факт, что кроме поездов курсировали три почтовых кареты в день, по крайней мере до 1870х, совершавших сравнительно медленную поездку до Лондона через Рединг: две кареты отправлением в 10:30, еще одна – часом позже, и цены на билеты были на «целый шиллинг» ниже, чем цены третьего класса в поездах. И где же была их конечная остановка в столице? Это невероятно. Эджвер-Роуд.

Итак, в течение нескольких минут Морс пытался рассмотреть это дело с точки зрения Джоанны – одинокой Джоанны, которая (у него не было причин не верить этому) оказалась в экстремальной ситуации.

Прибыв в Банбери поздно вечером, она должна была быстро сообразить, что нет никаких шансов сразу сменить транспорт; но на лицо была возможность провести ночь в Банбери, например, в одном из трактиров на пристани. Не первоклассный отель на четыре звезды, но все же – приличный ночлег плюс уверенная защита не более чем за два шиллинга или около того. Потом – почтовой каретой до Оксфорда следующим утром; в книге упоминается одна из них в 9:30, прибытием в Оксфорд около 13:00 часов. Это означало бы, что она без всяких усилий успевала на поезд в 14:45 до Паддингтона или на один из следующих трех в случае какой-либо неприятности с лошадьми. Совсем просто! Если она, в конце концов, твердо решила навсегда избавиться от своих мучителей, ее предполагаемые действия были ясны. Ночевка в Банбери – два шиллинга, еще два шиллинга и один пенс стоил проезд почтовой каретой от Банбери до Оксфорда, еще шесть шиллингов за билет третьего класса поездом от Оксфорда до Лондона; значит, за примерно десять шиллингов она имела последнюю возможность спасти свою жизнь. И могла бы сделать это без особых усилий, без особых расходов.

Но не сделала. Почему? Согласно общепринятому утверждению, у нее не было ни пени за душой, тем более не могло быть и речи о половине гинеи. Не было ли у нее чего-то, что можно было продать или заложить? Не было ли у нее при себе каких-то ценностей? Что было в двух ее чемоданах? Ничего, что имело хоть какую-то стоимость? Почему тогда, если это так и было, почему вообще могло возникнуть малейшее подозрение в краже? Морс медленно покачал головой. О, Боже! – как ему хотелось хоть одним глазком заглянуть в один из этих чемоданов!

Было уже время для чая, а Морс еще не знал, что его желание вот-вот исполнится.

Глава двадцать четвертая

Magnus Alexander corpore parvus erat.[27]

Латинская поговорка

Нормальными сменами сестринского персонала в больнице «Джон Редклиф» были: первая (7:45 – 15:45), вторая (13:00 – 21:30) и ночная (21:00 – 8:15). Скорее ночная, чем дневная птица, Эйлин Стантен не разделяла ни одного из ширившихся возражений против ночных смен. От рождения с темпераментом, слегка окрашенным меланхолией, она была, возможно, естественным дитем мрака. Но именно эта неделя была необыкновенна. И в этот день она была во вторую смену.

Она вышла замуж в 19 лет и развелась в 20; сейчас, пять лет спустя, Эйлин жила в Вонтидже с мужчиной старше нее на 15 лет, который накануне отпраздновал день рождения. Праздновали великолепно, пока, как раз после полуночи, сам именинник не оказался замешан в небольшом кулачном бою из-за нее! Согласно фильмам, повалившись без сознания от яростного удара железным прутом, герой должен отвлечься всего на минуту, чтобы потереть ушибленное место, затем снова продолжить свою миссию. Но в жизни, как было известно Эйлин, так не бывает – скорее всего, жертва окажется, в конце концов, в отделении интенсивной терапии – с сотрясением мозга при этом. Намного жестче. Как вчера (нет, этим утром!), когда мужчине, с которым она жила, врезали по лицу так, что разбили и верхнюю губу, и почти до корней верхние зубы. Все было плохо для его внешнего вида, для его гордости, для праздника, для Эйлин или для кого бы то ни было еще. Вообще все плохо! В который раз она возвращалась мысленно к этому инциденту, пока ехала к Оксфорду. Запарковав свою зеленую «Метро» на больничной стоянке, она спустилась в гардеробную в цокольном этаже, чтобы переодеться. Она знала, что возвращение на работу подействует на нее хорошо. До сих пор она достаточно легко избегала каких бы то ни было эмоциональных связей с пациентами, и все чего она хотела в данный момент – это преданно выполнять свои обязанности в течение следующих нескольких часов, чтобы забыть предыдущий вечер. Тогда, выпив чуть больше обычного, она флиртовала достаточно открыто с мужчиной, которого видела впервые… Никакого похмелья от выпитого, несмотря на это она спросила себя, не было ли это в сущности опьянением, которое она не заметила среди других душевных волнений. Как бы там ни было, пришло время забыть собственные неприятности и заняться чужими.

Она заметила Морса (и он ее), когда он шел в комнату отдыха; она следила за ним, когда он возвращался спустя полчаса, и когда читал оставшееся время после обеда. Похоже, книжный тип. Однако, приятный; может быть она сходит, поговорит с ним, когда он отложит свою книгу. Чего он так и не сделал.

Она снова следила за ним в 19:40, когда он устроился на постели и облокотился на подушки. А точнее наблюдала за женщиной, которая села возле него – в темно-синем платье, с золотистыми волосами, с правильными мелкими чертами лица. Она слегка наклонялась вперед, беседуя с ним. Эти двое казались Эйлин переполненными желанием разговаривать друг с другом – так отличен был их способ общения от сухих разговоров, витавших над большинством больничных свиданий.

Пока она наблюдала за ними, женщина дважды во время оживленного диалога коснулась кончиками пальцев, тонких и сильных как у музыканта, рукава его яркой пижамы. Для Эйлин был так ясен этот тип жестов! А что же Морс? А он льстиво прилагал усилия, чтобы произвести на нее впечатление, удачно сочетая счастливую угодливую полуулыбку и взгляд, настойчиво прикованный к ее глазам. О, да! Она понимала чувства каждого из них – противная парочка подлиз! При этом она знала, что завидует им, особенно женщине – этой всезнайке, дочке Уогги! Поговорив несколько раз с Морсом, она поняла, насколько интересен его способ общения, а может быть, подумалось ей, и жизнь его также интересна! Она знала очень немного подобных ему мужчин – мужчин, которые обладали пленительными познаниями в архитектуре, истории, литературе, музыке – познаниями во всех «тех вещах», о которых она мечтала последние несколько лет. Внезапно она почувствовала огромное облегчение, что ее сорокалетний любимый с опухшими губами не сможет поцеловать ее сегодня вечером!

В этот момент до нее дошло, что возле ее стола терпеливо стоит мужчина.

– Что вы хотите?

Сержант Льюис кивнул, посмотрев на нее.

– Специальные инструкции. Я должен докладываться здешнему шефу каждый раз, когда приношу главному инспектору пластиковые пакеты со взрывчаткой. Вы за шефа этим вечером, не так ли?

– Не судите слишком строго сестру Маклейн!

Льюис наклонился к ней и сказал тихо:

– Не я – он! Говорит, что она скандальная, кошмарная, хитрая… хитрая бестия!

Эйлин улыбнулась.

– Иногда она не очень тактична.

– Он, э-э… – похоже у него свидание в данный момент.

– Да!

– Может быть лучше им не мешать? Иногда он страшно сердится.

– Неужели?

– Особенно если…

Эйлин кивнула и перевела взгляд на добродушное лицо Льюиса. И неожиданно почувствовала, что мужчины не настолько плохи, как ей подумалось.

– Что за человек инспектор Морс? – спросила она.

Кристин Гринэвей встала, и Морс неожиданно осознал, когда она стояла вот так близко у его постели, насколько она маленькая, несмотря на туфли на высоких каблуках, которые обычно носила. Ему вспомнились слова, которые он снова перечитал не так давно: «…стройная и привлекательная фигурка маленького роста, одетая в темно-синее платье…».

– Какой у вас рост? – спросил Морс, пока она поправляла платье на бедрах.

Глаза ее игриво блеснули.

– Без обуви я метр и пятьдесят шесть. Для вас этот один сантиметр сверх пятидесяти пяти может быть без значения, но не для меня. Я всегда носила туфли на высоких каблуках, так что обычно я дотягиваю до нормального роста. Около метр шестидесяти.

– А какой номер у туфель, которые вы носите?

– Третий. Едва ли вы сможете надеть их на свои ноги.

– У меня очень красивые ноги, – сказал Морс серьезно.

– Думаю, мне нужно больше беспокоиться о моем отце, чем о ваших ногах, – прошептала она тихо, вновь коснувшись его пальцами, и Морс, в свою очередь, сжал их рукой. И для обоих это был миг, полный волшебства.

– Вы проверите, правда?

– Ни за что не забуду!

Потом она сразу ушла, и только аромат каких-то дорогих духов остался витать у его постели.

– Просто интересуюсь, – сказал Морс, почти рассеяно, пока Льюис устраивался на месте Кристин на пластмассовом стуле, – просто интересуюсь, какой размер был у обуви, которую носила Джоана Франкс. Допустим, конечно, что обувь в те времена уже имела номера. Это ведь не современное изобретение, как женские колготки? Я имею в виду номера обуви. Как считаете, Льюис?

– Хотите, я точно скажу вам какой номер она носила, сэр?

Глава двадцать пятая

Человек, неспособный на большое преступление, с трудом верит, что другие вполне на него способны.

Франсуа де Ларошфуко, «Максимы»

Коллеги Морса по работе в полиции неизменно приписывали ему высокий интеллект, который редко всплывал на поверхность в потоке повседневных дел и который почти всегда давал ему сто очков форы при начале любого уголовного расследования. Каковой бы ни была истина в данном случае, сам Морс знал, что одним даром он никогда не обладал – навыками быстрого чтения. Необходимо отметить, что в этот вечер ему потребовалось невероятно много времени (после того как Льюис и Кристин ушли, молоко было выпито, таблетки приняты и сделаны уколы), чтобы прочесть скопированные колонки журнала Джексона «Оксфордский дневник».

Кристин не стала упоминать, что после того как написанные от руки заметки показались ей неудовлетворительными, она вернулась в Центральную библиотеку сразу после обеда и убедила одного из знакомых разрешить ей без очереди переснять материалы напрямую с объемистых оригиналов. Не то чтобы Морс, даже в случае если бы знал об этом, продемонстрировал бы некую исключительную благодарность. Одной из его слабостей была склонность воспринимать как должную лояльность людей, никогда по-настоящему не понимая тех жертв, которых она зачастую требовала, не говоря уж о том, чтобы их оценить.

В детстве, когда его возили на экскурсии по разным археологическим объектам, Морс никак не мог понять порывов некоего фанатичного преклонения перед какими-то рассыпающимися римскими кирпичами. Но именно в то время не материальные археологические находки, а написанное о них возбудило его любопытство и привело в последующем к его восхищению древним миром. Поэтому следовало ожидать, что необыкновенное открытие Льюиса хоть и стало единственным и самым драматичным достижением в виртуальном расследовании (грустный вид пары засушенных туфелек и еще более угнетающий вид пары помятых дамских панталон), должно было немного охладить энтузиазм Морса. По крайней мере, ненадолго. Что же касается даров, полученных от Кристин, насколько же они были чудесно привлекательны и на какие размышления наводили!

Из данных газет того времени вскоре стало ясно, что полковник не пропустил ни одной очевидно значимой подробности. И все же, как в большинстве уголовных дел, именно на первый взгляд незначительные, случайные, почти не имеющие никакой связи между собой подробности, могут в один миг изменить толкование установленных фактов. А здесь имелось достаточно подробностей (неизвестных до сих пор Морсу), которые заставляли его все сильнее удивляться.

Первое, прочитав смазанные ряды фотокопированных материалов, он достаточно ясно понял, что обвинение в краже отпало на первом процессе из-за того факта, что свидетельские показания (имевшие место) указывали преимущественно на Вутона, следовательно было необходимо заводить отдельное дело, и при этом против малолетнего. Если кто-то из остальных членов экипажа и был замешан в этом, то, скорее всего это был Таунс (человек, депортированный в Австралию), и совершенно очевидно никаких доказательств нельзя привести против двоих повешенных впоследствии мужчин. Тогда что могло быть тем нечто, что алчный взгляд юноши искал, дабы выкрасть из багажа Джоанны Франкс? Свидетельские показания не давали ясного ответа. Но непреложным было одно нечто, до чего воры были падки, независимо в 1859 или 1989 году: деньги.

Ммм…

Второе, существовало достаточно доказательств того времени, которые наводили на мысль, что именно Джоанна содержала семью в своем втором браке. Что бы ни заставило ее сильно влюбиться в Чарльза Франкса, конюха из Ливерпуля, именно Джоанна настоятельно просила своего нового супруга не падать духом во время свалившихся на них неудач в ранние месяцы их брака. Отрывок из письма к Чарльзу Франксу был зачитан в суде, вероятно (как это виделось Морсу) в поддержку того факта, что скорее Чарльз был на грани психического расстройства, в противовес утверждениям лодочников, что Джоанна была помешана:

«С большим сожалением, милый мой супруг, прочла я твое страшно бессвязное письмо – умоляю тебя, дорогой, борись с тем, что, боюсь, тебя ожидает, если не успокоишь свой истерзанный ум. Потеря рассудка – это нечто ужасное, это разобьет наши надежды. Будь сильным и знай, что скоро мы будем вместе и хорошо обеспечены.»

Трогательное и красноречивое письмо.

Может они оба были малость не в себе?

Ммм…

Третье, разные показания под присягой на обоих процессах ясно говорили, что хотя «летящие» лодки должны были работать лучше всего при непременном приведении в действие комбинации «двое на вахте – двое отдыхают», на практике достаточно часто четверо членов такого экипажа менялись дежурствами, в угоду личным предпочтениям или требованиям. Или похотливым желаниям, может быть? Морс после этого прочел с повышенным интересом доказательства, приводившиеся в суде (где вы, полковник Денистон?), что Олдфилд, капитан «Барбары Брей», заплатил Уолтеру Таунсу шесть шиллингов, чтобы тот принял вместо него на себя трудную задачу «провести» лодку через двойной туннель при Бартоне. Морс кивнул головой: его воображение уже побывало там.

Ммм…

Четвертое, показания в целом сильно наводили на мысль, что в первой половине путешествия Джоанна чувствовала себя вполне счастливо в компании лодочников во время различных остановок: питалась вместе ними за одним столом, пила вместе с ними, смеялась вместе с ними над их шутками. Шутки закончились, однако, во второй половине путешествия. Джоанна, как неоднократно подчеркивал прокурор, вдруг проявила себя беспомощной, злосчастной душой, взывающей (моментами в буквальном смысле) к помощи, сочувствию, защите, милости. И один судьбоносный и драматичный факт: чем больше увеличивалось алкогольное опьянение экипажа, тем трезвее становилась Джоанна, а представленные суду показания судебного врача были неоспоримы: никаких следов алкоголя не было найдено в ее крови.

Ммм…

Морс продолжил подчеркивать синим карандашом разнообразные и любопытные высказывания, которые судебный репортер «Оксфордского дневника» посчитал нужным записать:

– Выпьешь что-нибудь? (Олдфилд)

– Нет желания! (Блоксом)

– Он уже закончил дело с ней в этот вечер, и я сделаю то же самое, иначе я!.. (Олдфилд)

– Окаянная девка, пусть катится ко всем чертям! Что я могу сделать, если она утопилась! (Олдфилд)

– Говорила, что сделает это и теперь вроде бы сделала взаправду, как надо. (Массен)

– Чтоб эта грязная курва жарилась в аду! (Олдфилд)

– Будь проклята эта баба! Что мы знаем о ней? Раз она захотела утопиться, почему нам нужны все эти неприятности? (Таунс)

– Если он начнет давать показания против нас, то они будут о другом, не о женщине! (Олдфилд)

Ммм…

Хотя и цитируемые произвольно, непоследовательно, не в хронологическом порядке, эти выдержки из процессов особенно усилили более раннее убеждение Морса, что это не те комментарии, которые человек ожидал бы услышать от убийц. Нормально ожидалась бы известная доза стыда, угрызения, страха – да! – даже в некоторых случаях торжества и ликования вследствие совершенного деяния. Но нет – нет! – бушующие гнев и ненависть, непрерывно испытываемые лодочниками в часы и дни, после того как Джоанна встретила свою смерть.

И в заключение имелся еще один важный пассаж в показаниях, который полковник не процитировал. Очевидным было утверждение Олдфилда: около четырех часов того судьбоносного утра лодочники отыскали Джоанну – последняя была в состоянии сильного умственного расстройства – так как он и Массен обнаружили ее местонахождение только благодаря истеричным крикам, которыми она звала по имени своего супруга: «Франкс! Франкс! Франкс!» Кроме того, утверждал Олдфилд, он в сущности сумел убедить ее вернуться на баржу, хотя и признал, что она достаточно скоро снова спрыгнула на берег (снова!), чтобы пойти пешком по утоптанному бечевнику. После, согласно Олдфилду, двое из них, он и Таунс на этот раз, опять слезли на берег, где встретили другого потенциального свидетеля (упоминавшегося в книге полковника Дональда Фаванта). Но лодочникам не поверили. Более того, эта вторая встреча на дороге послужила поводом к уничижительным нападкам со стороны обвинения: в лучшем случае это были сбивчивые воспоминания безнадежных алкашей, а в худшем – измышления закоренелых убийц!

Да! Именно этот тип комментариев в течение всего времени не давал покоя его чувству справедливости. Как полицейский Морс имел только основные познания по английскому праву, но он был пламенным приверженцем презумпции невиновности, пока не будет доказано противоположное. Это было основным принципом не только действующего правового порядка, но и естественной справедливости…

– Вам удобно? – спросила Эйлин, автоматически расправляя складки на простыне.

– Я думал, что ваша смена закончилась.

– Как раз ухожу.

– Вы меня балуете.

– Любите читать, не так ли?

Морс кивнул:

– Иногда.

– Но больше всего любите чтение?

– Ну, предполагаю, что иногда больше люблю музыку.

– Значит, если читаете книги и магнитофон включен…

– Я не могу наслаждаться обеими вещами одновременно.

– Но больше всего любите эти две вещи?

– Если исключить ужин при свечах с женщиной вроде вас.

Эйлин зарделась, щеки ее порозовели.

Прежде чем Морс заснул в этот вечер, рука его скользнула в ночной шкафчик, он налил себе немного скоча; и пока смаковал его, мир неожиданно показался ему не таким уж плохим местом…

Когда он проснулся (точнее был разбужен) на следующее утро (в воскресенье), он изумился тому, что потратил столько времени, чтобы прозреть одну очевидную истину. А обычно скорость его мыслительных процессов не отставала от световой.

Глава двадцать шестая

А в Книге Жизни, на одной из ее темных, нечитанных страниц значится такой закон: гляди и гляди себе девятьсот девяносто девятижды, но бойся тысячного раза: не дай Бог увидишь впервые.

Г.К. Честертон, «Наполеон Ноттингхильский»

То же самое имеет значение и при разгадывании кроссвордов, не так ли? Вы сидите и размышляете все больше и больше над каким-то непонятным вопросом и не можете ничего придумать. Отдвиньтесь, однако, назад! – и еще подальше! – и ответ сам возвестит о себе с насмешливым торжеством. Те туфли, разумеется… туфли, на которые он долго взирал и которые, в сущности, не видел.

Морс дрожал в ожидании окончания утренних процедур, так ему хотелось перечитать еще и еще раз историю полковника. Он хотел медленно и с наслаждением возвратиться к отдельным местам – он всегда так делал в детстве, когда методично выедал яичный белок, пока не оставался только золотой круг желтка, в который он в конце с расчетливой точностью макал жареный картофель.

Как точно это было сформулировано в деле? Да, кивнул Морс: когда Чарльз Франкс посмотрел на тело, он его опознал, как бы ужасно оно не было обезображено, по маленькой родинке за левым ухом своей супруги, метке, о которой могли знать только родители или любовник. Или мошенник. О, Боже! Неужели вообще когда-нибудь до этого в английских судах проводилась идентификация трупа на основании настолько незначительного доказательства? Это не только слишком незначительный физический недостаток в месте, где никто не подозревал о его существовании, недостаток, который существовал на голове Джоанны Франкс, только потому что существовал в голове ее нового супруга! О, эта отметина была, конечно, очень кстати! Доктор, следователь, полицейский инспектор, те женщины, которые обмывали покойницу и те, которые переодевали для подобающего христианского погребения – так много свидетелей, которые могли бы в случае необходимости подтвердить наличие этого дефекта на таком красивом некогда лице! Но кто бы подтвердил, что это лицо Джоанны? Супруг? Да, он свое слово сказал. Но единственные другие, которые могли бы об этом знать, родители – где были они? Очевидно, что они вообще не сыграли никакой роли в процессе над лодочниками в Оксфорде. Почему? Неужели ее мать была так погружена в скорбь, что не смогла дать показания? А была ли она вообще жива во время процесса? Однако отец ее был жив, не так ли? Страховой агент…

Морс мысленно вернулся к главному вопросу, который пытался втолковать своим воображаемым судебным заседателям. Ни один суд не принял бы настолько одностороннюю идентификацию без доказательства, которое подкрепляло бы ее, но было кое-что (Морс снова нашел точный пассаж): утверждение, основанное на туфлях, впоследствии найденных в каюте «Барбары Брей», которые до миллиметра совпадали с очертаниями ног мертвой женщины. И так дело ясное: во-первых, туфли в каюте принадлежали Джоанне Франкс, во-вторых, их носила утонувшая женщина, следовательно, в-третьих, утонувшей женщиной была Джоанна Франкс – ЧТД (что и требовалось доказать.) Даже Аристотель остался бы доволен таким силлогизмом. Неопровержимо! Все три утверждения – правдивы как вечные истины. В таком случае обувь должна принадлежать женщине, которая утонула. Но… но если первое утверждение неверно! Если это туфли не Джоанны? Тогда неумолимым должно быть умозаключение, что то, что было найдено плавающим лицом вниз в «Канале Герцога» в 1859 году, не было телом Джоанны Франкс.

Момент, Морс! (Голос обвинения прогремел оглушительно ему в ухо.) Хорошо! Идентификация трупа, как она была представлена, каковой и была в сущности, может быть выглядит немного неубедительно. Но есть ли у вас какая-нибудь причина, ставящая под сомнение такую идентификацию? И голос, который мысленно отвечал за Морса – его голос, – был тверд и полностью убедителен. И если позволят мои многоуважаемые коллеги, теперь я приступлю к точному описанию событий, случившихся между тремя и пятью часами утра в среду, 21 июня 1859 года.

Джентльмены! Мы, те кто занимается воспроизведением как самого процесса, так и установлением причин преступления, часто мучаемся из-за одной и той же навязанной нам мысли: нечто случилось, и при том определенным образом. Стройная гипотеза, рассматривающая вероятности, ничто в сравнении с простой физической правдой действительно случившегося в то время. Только если… только если, скажем, мы могли бы увидеть все, увидеть все так, как в действительности и случилось! Господа, я намерен рассказать вам…

Продолжайте! – сказал судья.

Глава двадцать седьмая

Воображенье, чей порыв могучий

Подчас таков, что, кто им увлечен,

Не слышит рядом сотни труб гремучей

Данте Алигьери, «Божественная комедия: Чистилище»

Стоя слева от двери в каюту в передней части баржи, она видела обоих. Любой репортер наверняка описал бы, как у них изо рта текут слюни, или как их тошнит, самое меньшее, что спят, издавая сильные звуки храпа. Но в тот момент Джоанна отметила самый простой факт, одно совсем не драматичное обстоятельство: оба заснули – Олдфилд и Массен – и только легкое движение застиранного коричневого одеяла, которым они были укрыты, выдавало их прерывистое дыхание. Пьяные? Да, очень пьяные, но сама Джоанна позаботилась об этом. Не то чтобы их нужно было долго убеждать, важно было сделать это в походящий момент… Она мрачно усмехнулась и посмотрела на маленькие серебряные часы, которые старательно берегла и носила – подарок отца на 22-ой день рождения, когда он ожидал получения нескольких гонораров от Лондонской службы выдачи патентов. И сейчас она стискивала в ладони драгоценные часы, как будто они были талисманом, от которого зависел успех предстоящего начинания.

Время от времени она тихо разговаривала с ним – очень тихо – с работящим, глупым, прыщавым подростком, который стоял рядом с ней у входа в каюту. Его левая рука лежала на румпеле, выкрашенном в красные, желтые и зеленые полосы, его правая рука (и она сама поместила ее туда) ласкала ее грудь в вырезе платья. В двадцати пяти метрах перед баржей конь (достаточно хороший) сейчас ступал тяжело и медленно; деревянные оглобли сильно стягивали его бока, когда он двигался вперед по дороге. Время от времени слышался плеск воды, бьющейся о борта «Барбары Брей», которая устремлялась в ночи все дальше на юг.

Джоанна быстро глянула назад на плетеную ограду, отделяющую корму узкой лодки от берега.

– Подведи ее еще немного поближе, Том! – прошептала она, когда лодка вошла в поворот при Трене, за деревней Хентен. – И не забывай о нашей маленькой сделке, – добавила она, поднимаясь на ограждение лодки, в то время как Вутон плавно маневрировал, чтобы подвести ее поближе к правому берегу.

Вутону должно было исполниться 15 лет в феврале 1860 года, но он уже здорово перерос свой возраст во многих отношениях. Не во всех, однако. Ни одна другая женщина не сводила его с ума так, как Джоанна. Он знал, что тоже самое случилось и с другими из их экипажа. Было нечто сексуально возбуждающее и непреодолимо влекущее в Джоанне Франкс. Нечто в блеске ее глаз, когда она говорила; нечто в том как она языком слегка облизывала кончики губ, когда съедала порцию жаркого в каком-нибудь занюханом трактире у канала; нечто порочное и расчетливое, когда пила наравне с ними. О, эти счастливые, ожидаемые, стирающие заботы застолья, которым все лодочники (включая и Вутона) регулярно предавались в поездках.

А Олдфилд ее уже поимел – Вутон был полностью убежден в этом! Это случилось, когда они проходили один из транзитных туннелей, в котором было темно хоть глаз выколи, а он – Вутон, с радостью взял шесть шиллингов у Олдфилда и затопал по дороге, «проводя» медленно «Барбару Брей» к точке света, которая становилась все больше и больше. Тогда он мрачно слушал странно возбуждающие звуки занимавшихся любовью на койке в каюте, немного ниже уровня, на котором находился он сам. Таунс тоже получил шесть шиллингов от Олдфилда за один туннель южнее. И Таунс, и Массен – долговязый с похотливым взглядом Массен! – очень хорошо знали, о том, что происходит, и уже претендовали на свою долю. Так что не было ничего удивительного в том неприятном случае, когда Таунс набросился на Массена – причем с ножом!

По договоренности Томас Вутон снабдил ее фонарем. Ночь была сухой и спокойной, хотя и темной, и пламя только слегка колебалось время от времени, когда она, взяв его, легко спрыгнула с «Барбары Брей» – шляпка и туфли, они на своем месте – на бечевник, тянущийся вдоль берега. Очень скоро Джоанна исчезла из вида, и подросток теперь смотрел только вперед, а на его широких похотливых губах трепетала улыбка.

Разумеется, было обычным делом, когда пассажирки сходили на берег с тесных лодок через достаточно равные интервалы: дамский туалет требовал приличий в большей степени, чем мужской. Но Джоанна могла задержаться дольше обычного этим вечером… – так она сказала.

Она отодвинулась за кустарник и наблюдала, как очертания лодки все больше и больше тают в ночи. После, оценив, что экипаж уже не может ее услышать, прокричала имя мужчины, но не получила ответа в первый раз; после снова; после в третий раз – пока не услышала шелест и движение в кустах возле нее, у края каменной стены большого дома – и приглушенное, напряженное «Ш-шт!»

Ночь была очень тихой, и ее голос слишком ясно пролетел вниз по каналу, и парень у румпеля, как и мужчина на лошади одновременно обернулись, всматриваясь в темноту. Но не увидели ничего, как и не услышали ничего, и больше никто из них уже не задумывался над этим вопросом.

Но один из мужчин, который как предполагалось, спит, тоже его услышал!

Между тем, Джоанна и ее соучастник, скрываясь в тени, быстро и крадучись прошли мимо ряда одинаковых маленьких каменных домов, построенных со стороны канала, незаметно проскользнули под темными, притихшими окнами постоялого двора «Боут» и уже более свободно двинулись по короткой, огражденной живой изгородью, дороге, ведущей к шоссе Банбери-Оксфорд.

На следующих трех милях Оксфордского канала «Барбаре Брей» предстояло пройти ряд шлюзов – последний севернее водоема, известного как «Канал Герцога». Преодоление этих шлюзов (так внимательно просчитанное!) должно было предоставить дополнительное время и подходящую возможность. Так что, по существу, не было никакой проблемы. Гораздо труднее оказалось встретиться им. И действительно, Олдфилд не раз бросал подозрительные взгляды на Джоанну в последние двадцать четыре часа, пока она совершала (по необходимости!) свои дневные и ночные прогулки. Однако она знала как справиться с Олдфилдом, капитаном «Барбары Брей».

– Все ли готово?

Он резко кивнул.

– Не разговаривай сейчас!

Они подошли к крытой грузовой повозке; запряженный в нее пятнистый конь был привязан к березе на полосе травы у дороги. Луна появилась ненадолго и снова скралась за медленно плывущими облаками; вокруг не было ни одной живой души.

– Нож? – спросил он.

– Я его наточила.

Он кивнул со свирепым удовольствием.

Она сбросила пелерину и подала ему, взяв у него другую – подобную, но из более дешевой ткани, более простого покроя и немного более длинную.

– Ты не забыла платочек?

Она снова быстро проверила, вынув из правого кармана своей прежней пелерины маленький белый квадратик льна, украшенный кружевом с изящно вышитыми в уголке розовым шелком инициалами Дж.Ф.

Хитро продуманная подробность!

– Она… она внутри, правда? – спросила Джоанна, полуобернувшись к задней части фургона, и впервые ее голос прозвучал нервно и неожиданно хрипло.

Он еще раз резко кивнул головой, и его маленькие глазки заблестели на покрытом густой бородой лице.

– Вообще-то, я не хочу ее видеть.

– И не нужно.

Мужчина взял фонарь и, когда оба забрались на козлы, осветил нарисованную от руки карту. Его палец указал на один мост над каналом примерно в 400 метрах севернее шлюза у Шатлуорта.

– Доедем сюда! Будем ждать их там, поняла? Поднимешься снова на борт. После того как – после того как пройдете шлюз – ты…

– Как договорились!

– Да. Прыгай в воду. Можешь оставаться там, сколько хочешь. Но будь осторожна, смотри, чтобы никто не увидел, как ты вылезешь! Почтовая карета будет у моста. Залезай в нее! Сиди тихо и не поднимай шума! Ясно, надеюсь? Я приду сразу, как только…

Джоанна вытащила нож из-под юбки.

– Хочешь, я это сделаю?

– Нет!

Он быстро взял нож.

– Нет?

– Просто, – продолжил он, – просто лицо ее, такое… ну… оно стало синим!

– Я думала, что мертвецы обычно бледнеют… – прошептала Джоанна.

Мужчина прижал ее к себе прежде, чем спуститься с козел, затем исчез ненадолго в темноте крытой повозки, где, держа фонарь подальше от лица, поднял юбки на мертвой женщине и с точностью хирурга сделал разрез, длинной около пятнадцати сантиметров, спереди на ее хлопчатобумажных панталонах с длинными штанинами.

Мужчина как раз подавал Джоанне две бутылки темного пива «Бегущие кони», когда почувствовал, что ее рука крепко стиснула его плечо и начала трясти, трясти, трясти…

– Немного супа, мистер Морс? – Это была Вайолет.

Глава двадцать восьмая

Ложь – это система жизни, в которой мы живем. Виски – один выход, смерть – другой.

Теннесси Вильямс, «Кошка на раскаленной крыше»

Отчет был рядовым событием в каждом отделении больницы «Джон Редклиф». Он проводился, когда заступала на дежурство каждая последующая смена, и представлял собой совещание больничного и медицинского персонала. В некоторых отделениях конец недели был возможностью для известных консультантов и другого высшего медперсонала сосредоточить свое внимание на таких посторонних вещах, как прогулка на яхте или поездка на БМВ. Но во многих хирургических отделениях, таких как Отделение 7С, отчеты проходили точно также, как и в остальные дни, как и во второе воскресенье пребывания Морса в больнице.

В сущности, совещание в 13:00 после обеда отличалось большой посещаемостью: старший консультант, младший врач-ординатор, старшая сестра Маклейн, дежурная сестра по отделению Стантен и две стажерки. Набившись в маленькую комнату старшей сестры, группа методично оценивала пациентов отделения, кратко обсуждая все случаи улучшения и ухудшения, прогнозы и лечение, и связанные с этим проблемы.

Очевидно, Морс уже не представлял большой проблемы.

– Морс!

Легкая улыбка появилась на лице консультанта, когда ему подали соответствующие пометки по эпикризу.

– Он поправляется очень хорошо, – подтвердила старшая сестра заступническим тоном мамаши на родительском собрании, которой сообщили, что ее ребенок учится не достаточно старательно.

– Некоторые из нас, – поделился консультант (вернув эпикриз), – хотели бы убедить этих закоренелых пьяниц, что вода это нечто чудесное. Я, конечно, не пытался бы убедить вас сестра, но…

На несколько мгновений бледные щеки старшей сестры Маклейн покрыл яркорозовый румянец, а одна из стажерок едва успела скрыть довольную улыбку, вызванную смущением драконши. Но как бы это не было странно, другая стажерка, Прекрасная Фиона, вдруг заметила, как этот румянец изменил лицо старшей сестры, сделав его почти красивым.

– Он, как мне кажется, пьет не так уж много, не так ли? – предположил молодой ординатор, скользнув взглядом по изобилию пометок, некоторые из которых были написаны им самим.

Консультант презрительно поморщился.

– Глупости!

Он слегка поддел пальцем вводящие в заблуждение листки бумаги.

– Грязный лжец, понимаете? Пьяница и диабетик! – он повернулся к молодому доктору. – Мне кажется, что я и раньше говорил вам об этом.

Вполне простительно, что на мгновение едва уловимая усмешка появилась на губах старшей сестры Маклейн, а на ее щеки вернулась обычная бледность.

– Он не диабетик, – начал молодой доктор.

– Даю ему еще два года!

– Однако он действительно поправился.

Молодой доктор (и с полным правом) твердо решил добиться, чтобы и за ним признали какую-нибудь маленькую заслугу в достаточно удовлетворительном пребывании главного инспектора Морса в системе национального здравоохранения.

– Большой везунчик! Даже я считал, что ему нужно вырезать половину внутренностей!

– Он изначально достаточно здоровый человек, – сделала допущение старшая сестра, которая уже полностью восстановила самообладание.

– Предположим, что так, – уступил консультант. – Если исключить желудок, легкие, почки, печень – особенно его печень. Может протянет до шестидесяти, если будет делать что ему говорят – в чем сильно сомневаюсь.

– Подержим его еще несколько дней?

– Нет! – решил консультант, после краткого молчания. – Нет! Отправляйте его домой. Его жена обеспечит ему заботу и уход не хуже, чем мы! Амбулаторное лечение и через две недели ко мне на осмотр. О’кей?

Эйлин Стантен собиралась поправить фактическую ошибку консультанта (про жену), когда медсестра вбежала в комнату.

– Извините, сестра Маклейн – но мне кажется, что сердце одного из пациентов остановилось.

– Он умер? – спросил Морс.

Эйлин, которая присела на стул у его кровати, грустно кивнула. Было время послеобеденного отдыха.

– Сколько лет ему было?

– Не знаю точно. На несколько лет моложе вас, мне кажется.

Лицо ее было мрачно.

– Может быть, если бы…

– Мне кажется, вы сами нуждаетесь в небольшой нежной заботе, – сказал Морс, угадывая ее мысли.

– Да!

Она посмотрела на него и улыбнулась, твердо решив, что пора кончать с унынием.

– А вы, мой добрый сэр, тоже еще долго не сможете получить нашу чудесную нежную заботу. Завтра мы вас вышвырнем – вы нас достали!

– Хотите сказать, что меня выписывают?

Морс не был уверен, хороша эта новость или плоха, но она сама помогла ему:

– Хорошая новость, не так ли?

– Мне будет вас не хватать.

– Да, будет…

Но Морс заметил, что в ее глазах заблестели слезы.

– Почему бы вам не рассказать мне, что случилось?

Он произнес эти слова тихо, и она ему рассказала. Рассказала про эту отвратительную неделю, и про то, как мило было со стороны руководства больницы позволить ей поменять ее ночные смены; и особенно про то, как хорошо к ней отнеслась старшая сестра. Но по щекам ее текли и текли крупные слезы, и она отвернулась, прижав одну руку к лицу, пока другой рукой пыталась достать платочек. Морс вложил свой собственный, не особенно чистый носовой платок в ее руку, и некоторое время оба сидели молча.

– Я скажу вам кое-что, – изрек Морс, наконец. – Вы должны чувствовать себя польщенной тем, что двое мужчин дрались из-за вас.

– Нет! Нет, не могу.

Слезы снова наполнили ее большие грустные глаза.

– Вы правы. Но послушайте! Это не сильно вам поможет, в сущности, – прошептал Морс – может, даже почувствуете себя еще хуже. Но если бы я был на вашем празднике, когда они подрались из-за вас, я бы дрался с обоими! Трое мужчин бились бы за вас – не двое.

Она улыбнулась сквозь слезы, вытерла мокрые щеки и вдруг почувствовала себя гораздо лучше.

– Они оба здоровые мужики. Один даже берет уроки по какому-то виду боевых искусств.

– Ладно – я бы проиграл! Но все равно я бы дрался за вас, понимаете? Вы помните слова поэта? «Лучше бы я бился за вас и проиграл, чем…» (Сам Морс, очевидно, подзабыл слова поэта).

Она склонилась к его лицу и посмотрела прямо в его глаза.

– Имейте для вида, что по мне вообще не имеет значения, проиграли бы вы или нет, если бы вы разрешили мне в этом случае заботиться о вас.

– Вы и так заботитесь обо мне, – сказал Морс, – и за это я вам благодарен!

Она поднялась, ничего больше не сказав. Морс проводил ее взглядом, полным известной мечтательности. Может быть, надо было сказать ей, что правильно говорить «в виду», а не «для вида»? Нет! Морс знал, что такие вещи не особенно важны для большинства мужчин и женщин. Но не для него.

Глава двадцать девятая

Думаю, многим святым на небесах претит то, как много одиноких земных существ находят дружбу и утешение в больницах.

Элизабет Б. Браунинг, «Аврора Ли»

Есть некая особая грусть, которая неизменно и таинственно сопровождает завершение каждого путешествия и конец каждого пребывания. Не есть ли эта печаль предчувствием последнего путешествия, которое всем нам предстоит и которое является не просто рядом продолжительных прощаний? Эти размышления не были здесь чем-то неуместным.

Но для Морса весть о том, что ему предстоит выписка из больницы «Джон Редклиф», была одновременно прекрасна… и печальна. Ждала ли его дома музыка? О, да! Скоро он сможет снова наслаждаться прощанием Вотона из последнего действия Die Walkure[28] и включит погромче Паваротти в конце одного из произведений Пуччини – конечно, до обеда, когда его соседи из квартир с обеих сторон всегда отправляются заниматься своими благотворительными делами. И книги тоже. Он надеялся, что группа по оказанию добровольного содействия полиции, все также делала свое дело в Северном Оксфорде, и что его первое издание «Мальчика из Шропшира» (1896) не было украдено и все еще стояло на своем месте на полке – тот тоненький белый томик, гордо выпрямившись среди своих собратьев, без дополнительного предохраняющего переплета, как наследный принц без личной охраны. Да, прекрасно снова вернуться домой: слушать, что хочется, читать, есть или пить. Ну, разумеется, в меру. И все же больницы ему будет по-настоящему не хватать! Будет не хватать сестер, пациентов, режима, посетителей – ему будет много чего не хватать из жизни больничного заведения, которое с небольшими недостатками и большими достоинствами приняло его больным и теперь отпускало со сравнительно хорошим здоровьем.

Но выписка из отделения 7С не оказалась знаменательным событием для Морса. Когда прибыло сообщение – вовсе не под звон фанфар! – что всем выписанным необходимо присоединиться к группе людей, которых должна была скорая отвезти в Северный Оксфорд, он не успел попрощаться почти ни с кем. Один больной из его палаты (Уогги) совершал свое первое послеоперационное самостоятельное очищение в умывальной; другой крепко спал; третьего только что направили в рентгеновское отделение. Эфиопский факелоносец сидел на кровати, вся его поза говорила: «Просьба не беспокоить», и читал «Синий билет» (!).

А большинство медсестер исполняли свои обязанности, сновали туда-сюда с видом деловой занятости (при этом появились несколько новых физиономий), и Морс осознал, что он всего-навсего один из пациентов, который больше не нуждается в специальном уходе, как это было еще неделю назад. Он не ожидал увидеть Эйлин, которая снова вернулась к ночным сменам, как сама ему и сказала. Даже старшей сестры нигде не было видно, когда один молодой, улыбчивый санитар, коротко подстриженный и с пирсингом на ушах, вывел его из отделения. Но он успел увидеть Прекрасную Фиону – она сидела терпеливо в соседней палате возле одного престарелого гражданина и держала тазик возле его рта. Она махнула ему свободной рукой и промолвила одними губами: «Всего хорошего!»

Но Морс не умел отгадывать слова по движению губ, и так и не разобрав сказанного, вышел в коридор, где вместе с санитаром стал ждать, пока служебный лифт остановится на седьмом этаже.

Глава тридцатая

Lente currite, noctis equi![29]

Овидий, «Песни любви»

Несмотря на то, что миссис Грин оставила отопление, которое и без того не обогревало все комнаты, отчасти включенным, квартира показалась ему холодной и неприветливой. Как бы было хорошо, если бы его кто-то встречал: конечно (и особенно), Кристин… или Эйлин, или Фиона; даже, если подумать, сама вселяющая ужас Несси. Но не было никого.

Льюис не приходил, чтобы забрать заполнившую ящик почту, и Морс вытащил две рождественские открытки в белых конвертах (одна из них от страховой компании с факсимильной подписью директора) и две воскресные газеты. Эти газеты, несмотря на то, что время от времени обе меняли заголовки, неизменно отражали конфликт в сознании Морса между интеллектуальным и примитивным: выбор между передовицей одного – «Синод дискутирует об отделении церкви от государства», и первой страницей другого – «Шесть недель испытаний сексуального раба в гробу, обитом шелком». Если бы Морс выбрал последнюю (что, в сущности, он и сделал), то у него имелось бы оправдание, что это, несомненно, более красивый заголовок. И в это воскресенье, как обычно, он перелистал страницы со снимками пышногрудых красавиц и специфическими хрониками интриг в Голливуде и мелодраматическими изменами. После заварил себе чашку нескафе (которое предпочитал больше, чем «настоящий»), прежде, чем устроиться почитать о последних колебаниях курсов на мировых фондовых биржах и о мрачных перспективах для миллионов больных и голодающих в развивающихся странах мира.

В половине шестого зазвонил телефон и Морс понял, что его единственное желание – чтобы это была Кристин.

Это была Кристин.

Не то чтобы она разыскала редкую (и исключительно ценную) книгу, которую Морс искал, но в течении часа после обеда («Никому не говорите!») она просматривала соответствующие страницы и нашла («Не разочаруйтесь!») только одну короткую статью, посвященную интервью Самюэля Картера с уже стареющим Уолтером Таунсом по поводу процесса над лодочниками.

– Чудесно! – сказал Морс. – Откуда вы звоните?

– От… э, ээ… из дома. (Почему она так заколебалась?)

– Может быть…

– Слушайте! – прервала она. – Я пересняла ее. Послать вам по почте? Или я бы могла…

– Вы не могли бы по-быстрому прочесть ее по телефону? Вы сказали, что она очень короткая.

– Я не очень хорошо читаю вслух.

– Положите трубку – я вам перезвоню! Тогда мы сможем говорить, сколько захотим.

– Знаете ли, у меня не так плохо с финансами.

– Хорошо – тогда давайте!

– Страница 187, я начинаю – вы готовы?

– Я готов, мисс!

Среди личностей, которых можно было встретить в Перфе в эти последние месяцы 1884 года, был один мужчина – его звали Уолтер Таунс. Несмотря на то, что его считали местной знаменитостью, мне трудно было найти качество, которое по всеобщему признанию, принесло такую славу дрянному субъекту, которого вскоре мне представили. Это был мужчина ростом около метра и пятидесяти пяти, худой, даже тощий на вид, с глубокими морщинами на лице; причем лицо это оставалось чересчур бледным, нетронутым лучами достаточно сильного в этом районе солнца, а ощущение пустоты усиливалось еще больше от полного отсутствия зубов в верхней челюсти.

Все же в его глазах читался потаенный (хотя и ограниченный интеллект), а также известная печаль, как память о давно свершившихся злодеяниях. В действительности история этого человека была мелодраматична, так как его помиловали и сняли с виселицы буквально за минуту до казни. Следовательно, я с огромным интересом и любопытством задавал ему вопросы.

В 1860 году одна женщина была убита на местном канале недалеко от Оксфорда, и подозрение пало на экипаж баржи, плывшей курсом на юг к Лондону. Четверо членов экипажа, включая самого Таунса и подростка пятнадцати лет, были арестованы и отданы под суд. Юноша был оправдан, остальные трое были осуждены и находились в тюрьме Оксфорда вплоть до публичной казни. Именно тут, спустя две минуты после последнего посещения узников священником, Таунс получил весть о своем помиловании. Очень мало людей пережили такие перипетии и имели настолько драматичные судьбы.

Однако мой разговор с Таунсом оказался в значительной степени разочаровывающим. Он был почти необразован (по вполне понятным причинам) и его речь было трудно разобрать. Его западный диалект до такой степени сменился австралийским акцентом, что с трудом можно было проследить некоторые его изречения. Короче, человек, которого я теперь встретил, похоже, оказался плохо подготовленным к трудностям жизни – по крайней мере, к тем, с которыми сталкиваются свободные люди. А Таунс стал свободным человеком, отработав свои пятнадцать лет на каторге в Лонгбее.

Разрушенный, отупевший человек, преждевременно постаревший (ему было 47 лет), каторжник, переживший неописуемые страдания человека, ожидающего своей казни. Таунс не мог даже вспомнить, спал ли он вообще в ту судьбоносную ночь. Но чудо случилось! Удивительным было то, что в ту ночь не сама казнь была в фокусе мыслей Таунса. Скорее они крутились вокруг известий о возникшем интересе общественности к делу – поруганное имя, позор, ужас, отвращение, зловещий спектакль, слава; слава, которая могла дать силы этим несчастным мужчинам пройти последние несколько фатальных метров с твердостью, которой восхитились бы и самые зачерствевшие зеваки.

В отношении самого преступления Таунс утверждал, что полностью невиновен – утверждение, которое не было прецедентом в криминальных архивах! Но его воспоминания о поездке по каналу и, особенно, о самой жертве – Джоанне Франкс, были яркими и мучительными. Женщина была, на взгляд Таунса, чрезвычайно привлекательна, и нет ничего удивительного, что она почти сразу стала предметом страстных желаний мужчин и причиной неприкрытой ревности. И действительно, Таунс вспомнил один случай, когда двое из экипажа (двое, которые были после повешены) дошли до драки за привлекательную и кокетливую женщину. А у одного из них был нож! Даже подросток Харольд Вутон был ею очарован, а взрослая женщина без особых колебаний пользовалась его увлечением. В то же время, по тому как и каким образом Таунс нас уверял, я склонен поверить, что сам он не имел с ней сексуальных контактов.

Есть одно интересное дополнение. В первом обвинительном акте (позже я прочел его) обвинения, как в краже, так и в изнасиловании могли быть доказаны с гораздо большим успехом, чем обвинение в убийстве. И вопреки этому второе дело было заведено именно об убийстве. При подобных обстоятельствах надо отметить, что менее значительные обвинения часто откланялись, если была вероятность доказать более тяжкое. Тогда не это ли было причиной относительной словоохотливости Таунса по поводу предположения о краже? Не знаю. Но он был уверен, как рассказывал мне, что Вутон проявлял гораздо больший интерес к краже, чем к изнасилованию. В конце концов, наличие сексуальных отношений на английских каналах в 1860 году едва ли было редкостью, как и в настоящее время.

– Ну, это все! Могу отправить вам по почте сегодня вечером, так что вы…

– Не могли бы вы зайти ко мне и принести это?

– Ну, в данный момент я страшно занята, – ответила она после короткой, неловкой паузы.

– Хорошо! – Морсу не требовалось другого извинения. Погрузив термометр в воду, он установил, что температура ниже необходимой для возможных будущих взаимоотношений.

– Видите ли, – сказала Кристин, – я… я живу не одна.

– И он считает, что вы не должны помогать мне в свое свободное время.

– А кроме того, я непрерывно говорила о вас, – закончила она тихо.

Морс не сказал ничего.

– У вас адрес такой же, как и в телефонной книге? Э. Морс?

– Да, это я!

– Как ваше короткое имя? Я не знаю, как обращаться к вам.

– Меня все называют просто «Морс».

– Вы ведь меня не забудете? – спросила она после короткой паузы.

– Предполагаю, что попытаюсь.

Морс продолжал еще долго думать о ней, уже положив трубку. Потом вспомнил про исторические сведения Самюэля Картера и удивился, как исследователь с его несомненным опытом и честностью мог допустить так много фактических ошибок: акцент Таунса, его возраст, собственное имя Вутона, отклоненное обвинение в изнасиловании. Все же достаточно интересно. По крайней мере, предположение Морса о драке на ножах было правильным! Ну, почти правильным: он не угадал точно, кем был второй человек, но…

Глава тридцать первая

Другая, западная, сторона обращена к Испании; в этом направлении лежит Иберния; как полагают, она вдвое меньше Британии.

Гай Юлий Цезарь, «Записки о галльской войне»

Десятью минутами позже телефон зазвонил снова и Морс почувствовал всем своим существом, что это Кристин Гринэвей. Это был Стрейндж.

– Значит, тебя уже выписали, Морс, а? Хорошо. Слышал, что туго тебе пришлось.

– Я уже поправляюсь, сэр. Очень мило, что вы позвонили.

– Спешить не надо, знаешь – с твоим возвращением, я хочу сказать. В данный момент нам нужны люди, но дай себе несколько дней отдыха – пока придешь в себя. Деликатная штука, желудок, знаешь ли. Почему бы тебе не попробовать уехать куда-нибудь на пару дней – новая обстановка, отель на четыре звезды? Ты можешь себе это позволить, Морс.

– Спасибо, сэр. Между прочим, мне дали отпуск по болезни на две недели – от больницы.

– Две недели? Две недели???

– Так ведь, деликатная штука желудок, сэр.

– Да, но…

– Вернусь сразу, как только приду в себя, сэр. И может быть, мне не повредит, если последую вашему совету – съезжу куда-нибудь ненадолго.

– На тебя хорошо подействует. Мой шурин (Морс застонал про себя) только что вернулся из чудесной поездки. По Ирландии – по южной Ирландии – на машине – Фишгард, Дан Лайохейре, потом западный берег, знаешь, Корк, Керри, Килларни, Кенмэр – рассказывал, что было чудесно. С телескопом невозможно найти террориста!

Очень мило, что Стрейндж позвонил. И как сидел в кресле, Морс протянул небрежно руку к полке для «больших книг» и взял Атлас мира, в котором Ирландия была зеленожелтым ромбом на странице десятой – одна из стран, которую Морс не намеривался посещать никогда до этого. Несмотря на то, что ошибки правописания неизменно вызывали у него гнев, он признался себе, что ни за что бы не справился с написанием «Дан Лайохейре» даже после десятка попыток. А где был Керри? А, да! Вон там, западнее Трали – попав в нужную часть карты – он передвинул палец выше по береговой линии до Голуэй Бея. И тогда увидел его: Бертнабой Бей! И неожиданно мысль прокатиться до Кенмэра, показалась ему непреодолимо привлекательной. Одному? Да, вероятно придется ехать одному; но он не имел ничего против этого. В какой-то степени он был самодостаточен по характеру – обычно он чувствовал себя более несчастным в присутствии людей, несмотря на то, что никогда не был полностью счастлив, когда бывал один. Было бы прекрасно, если бы можно было поехать с Кристин, но… и на несколько минут мысли Морса вернулись в отделение 7С. Он пошлет поздравительные открытки Эйлин и Фионе; а может быть и Уогги Гринэвею? Да, это был бы очень милый жест: Уогги был в умывальной, когда его выписывали, а он был старым приятелем.

Морс вдруг ощутил, как от волнения его кровь запульсировала в жилах, а потом от затылка разлилась по плечам. Его глаза расширились и заблестели, как будто какой-то внутренний ток пробежал по телу; и он, улегшись в кресло, медленно улыбнулся.

Каков был, спросил он себя, установленный порядок эксгумации в Ирландской республике?

Глава тридцать вторая

Да, видно, тот, кто начал лгать,

Не обойдется ложью малой.

Вальтер Скотт, «Мармион»

– Что, что? – спросил изумленно Льюис, который пришел к 7:30 вечера («Не раньше, чем закончится передача «Семья Арчеров» по радио» – было категоричным распоряжением.)

Он сам сделал одно небольшое интересное открытие – ну, офицер Райт из Сент-Олдейста вообще-то его сделала, он принес его в небольшом конверте и надеялся, что оно послужит развлечением для Морса в его вполне невинной игре «Найди Джоанну Франкс». Но наблюдать, как Морс мчится впереди охотничьего отряда и преследует (в чем Льюис был твердо убежден) какую-то воображаемую лисицу, было если не абсолютно необычным, то по крайней мере, немного смущающим.

– Смотрите, Льюис, – Морс немедленно включился на полную скорость – это один их самых красивых обманов из всех, с которыми мы когда-либо сталкивались. Характерные для данного случая проблемы – почти все – решаются сразу, как только мы делаем еще один шаг к воображаемой вероятности.

– А меня вы уже потеряли из вида, сэр, – запротестовал Льюис.

– Нет, не потерял! Сделайте и вы еще один шаг. Вот думаете, что вы в неведении, что вы в потемках? Не так ли? Но мы все в потемках. Я и сам бродил в темноте, прежде чем сделал еще один шаг во мраке. И в тот момент, когда его сделал, я оказался на ярком солнечном свете.

– Рад это слышать, – пробурчал Льюис.

– Вот как это случилось. Когда я прочел эту историю, то почувствовал в ней нечто неспокойное – что-то вызывало подозрения, тревожило. Больше всего меня беспокоило это дело с опознанием трупа – оно обеспокоило бы сегодня любого служителя закона, как вам известно! Но, что еще важнее, если рассматривать психологическую сторону всей этой…

– Сэр! (Беспрецедентным случаем было для Льюиса прерывать шефа с такой решительностью.) – Не могли бы вы, умоляю вас, не могли бы вы… забыть про все эти психологические объяснения? Я сыт по горло говорильней всяких социальных служб. Не могли бы вы сказать мне просто и…

– Хотите сказать, что я вас напрягаю, так что ли?

– Именно это я хочу сказать, сэр.

Морс довольно кивнул головой.

– Тогда давайте поговорим об этом по-простому, а? В больнице я прочитал одну историю. Она меня заинтриговала. Считаю – я считаю, что были арестованы не те, кто нужно, а некоторые из них еще и повешены за убийство этой маленькой дряни из Ливерпуля. Как уже было сказано, я решил, что идентификация трупа этой дамы была слегка под вопросом; а когда прочел слова, которые лодочники, по мнению следствия, говорили о ней – ну, я уже был убежден, что нечто в принципе не в порядке. Понимаете?

– Вы сказали, что перейдете к сути, сэр.

– Я подумал, что отец Джоанны… Нет! Давайте начнем с начала! Отец Джоанны работал представителем страхового агентства. Как большинство людей на такой службе, он застраховал и некоторых членов своей семьи, в таком случае они были настолько тупы, что заключили договор страхования у него. Он получает маленькие комиссионные и в конечном счете никаких фальшивок не продает, так? Я считаю, что Джоанна и ее первый супруг, наш приятель фокусник, вскоре добавились к списку обладателей страховых полисов. Потом наступают трудные времена, и, как верх всех несчастий, мистер Донаван, самый великий человек в мире, берет и умирает. И когда естественная скорбь Джоанны поутихла – или скорее испарилась – она с благодарностью обнаружила, что достаточно прилично подзаработала на страховании его жизни. Она получает сто фунтов плюс проценты за подписанный всего за два-три года до этого страховой полис. Сто фунтов плюс проценты в 1850 и каком-то там году были значительной суммой. И вероятно Джоанна именно в то время осознает потенциальные возможности для злоупотреблений в этой системе. Она начинает рассматривать страховую деятельность не только как возможный в будущем источник выгоды, но и как действительный источник наживы в настоящем. Итак, после смерти Донавана, она знакомится и выходит замуж за Франкса. Первое, на чем она настояла, было получение им страховки – не за его жизнь, а за ее. Отец Джоанны имел возможность выполнить необходимые формальности, и действительно, он сделал это без каких бы то ни было затруднений. Вероятно вскоре после этого в страховой компании «Ноттингемшир и Мидлендс» начали подозревать Керрика – Дэниела Керрика, отца Джоанны – и ему сообщили, что больше в его услугах не нуждаются.

– Сэр!

Морс поднял правую руку.

– Джоанну Франкс никогда никто не убивал, Льюис! Она была организатором – организаторшей – и стояла за мошенническим обманом, который должен был принести значительный и страшно необходимый ей доход. Другая женщина примерно того же возраста и того же роста была найдена утонувшей в Оксфордском канале; женщина, доставленная вторым супругом Джоанны, конюхом с Эджвер-Роуд, который проехал как кучер почтовой кареты – плевое дело для него – расстояние от Лондона, чтобы встретится с женой в Оксфорде. Или точнее, Льюис, немного севернее Оксфорда. Вспоминаете в книге полковника? (Морс открыл ее на странице, которую имел в виду.)

– Он… – вот здесь! – «он объяснил, что получив уведомление, прибыл в Оксфордшир». – Наглый лжец!

Льюис, заинтересовавшись вопреки своему желанию, кивнул едва заметно головой в знак согласия.

– Значит, вы хотите сказать, сэр, что Джоанна придумала это мошенничество со страховкой и, вероятно, таким образом, обеспечила небольшим состоянием себя и своего папу?

– Да! Но не только это. Слушайте! Может я и ошибаюсь, Льюис, но считаю, что не только Джоанна была ошибочно идентифицирована как законная супруга Чарльза Франкса – самим Чарльзом Франксом – но и что Чарльз Франкс был единственным супругом женщины, которая по общему мнению была убита на «Барбаре Брей». Короче, этот «Чарльз Франкс», который умывался слезами на втором процессе, был никто иной как Донаван.

– Ха!

– «Мастер на все руки»: актер, фокусник, интерпретатор, мошенник, хитрый интриган, закоренелый убийца, любящий супруг, слезливый свидетель, он был первым и единственным супругом Джоанны Франкс: Ф.Т. Донаван! Все считали – вы считали, и я тоже, что имеют дело с тремя главными действующими лицами, исполняющими свои роли в нашей маленькой драме, а теперь я говорю вам, Льюис, что по всей вероятности их было всего двое. Джоанна и ее супруг – самый великий человек в мире, человек, похороненный на западном берегу Ирландии, о который, как говорят, разбиваются большие, идущие с Атлантического океана волны…

Глава тридцать третья

Lectio difficilior potior.[30]

Основной принцип методологии критики древних текстов

Льюис молчал. А как иначе? У него в кармане было ценное доказательство, но пока сознание Морса все еще витало в верхних слоях атмосферы, до того момента не было никакого смысла прерывать его. Он положил конверт с единственным, фотокопированным листочком на кофейный столик и приготовился слушать дальше.

– Свидетельские показания о последних нескольких днях Джоанны Франкс говорят о том, что, возможно, ее сознание было малость затуманено; среди них есть и такой факт, что она в какой-то момент позвала своего супруга – «Франкс! Франкс! Франкс!». Вы согласны? Но она вообще не кричала этого – она звала своего первого мужа, Льюис! Я тут сидел и думал про Уогги Гринэвея…

– И про его дочку, – пробормотал Льюис едва слышно.

– …и вспомнил «Медведя Донавана». Ф.Т. Донаван. Готов поспорить на свою следующую зарплату, что «Ф» это первая буква имени «Франк»! Ха! Вы слышали когда-нибудь, чтобы жена обращалась к мужу по фамилии?

– Да, сэр.

– Глупости! Не в наши дни.

– Но это не происходило в наши дни. Это было…

– Она звала Франка Донавана – поверь мне!

– Но, может быть, она чокнулась, и если это так…

– Глупости!

– Ну, мы никогда не узнаем наверняка, не так ли, сэр?

– Глупости!

Морс откинулся назад с самодовольным и авторитетным видом человека, убежденного, что то, о чем он трижды сказал «глупости», по законам Вселенной непременно должно быть глупостью.

– Если бы мы только знали их рост – Джоанны и… и той другой женщины. Но есть небольшой шанс, а? Те могилы, Льюис…

– Какую новость хотите услышать первой, сэр? Хорошую или плохую?

Морс поморщился.

– Это?.. – он указал на конверт.

– Это хорошая новость!

Морс медленно вынул и подробно осмотрел фотокопированный лист.

Утро 7 часов 25 минут

Утопленное тело было в части канала, собствет. герц. М –

перенесено в «Плуг» в Уольве – личность? Неизвестна.

Предв. данные осмотра – предп. смерть через утопление –

видимые раны отсутс. – 162 см – хорошее физ. состояние –

возр. 35 лет. Синева на губах (прав. сторона) – тело тепло

одето полностью, без шляпы и обуви – лицо: бескровное, синее.

– Это конечно не рапорт коронера, сэр, но это лучшее, чем мы располагаем. Этот приятель, должно быть, осматривал ее до вскрытия. Интересно, не правда ли?

– Очень интересно.

Отчет был написан на белом листе бумаги с датой и подписал его, видимо, некий «др Виллис», потому что не только почерк был типичным для получитаемой писанины, неизменно связываемой с медицинской профессией. Типичными были и написанные обескураживающе неразличимо «п», «н» и «и» – эти буквы будто срисовали с некоего подобия закругленным рыболовным крючкам. Очевидно, это были заметки прилежного местного лекаря, приглашенного удостоверить смерть и предпринять необходимые действия – в этом случае потом, наверняка, все это было передано какой-то более высокой инстанции. Несмотря на это в записках можно было найти несколько крупиц самородного золота: добрый доктор Виллис точно измерил рост и сделал пару уместных (и очевидно, точных) наблюдений.

Однако, с точки зрения Морса недвусмысленное утверждение, сделанное доктором, о том, что тело было все еще тепло, было нелепо. Вероятно, это был документ, приложенный позднее к последующему заключению по вскрытию и впоследствии повторенный как на суде, так и в рассказе полковника. Жаль, потому что, если Морс был прав, и тело Джоанны Франкс было заменено другим, то тогда эта женщина должна была умереть в ранние утренние часы и, следовательно, никак не могла утонуть тремячетырьмя часами позднее. Достаточно рискованно для убийцы. Конечно, было странно, что лицо мертвой женщины посинело настолько быстро; но нельзя было пренебречь очевидным фактом, что первый медик, который осмотрел труп, установил, что он все еще теплый.

Однако это ли написано в отчете – «тело еще теплое»? Нет! Не это! Там просто написано «тепло». Или как?

Морс снова просмотрел внимательно отчет и почувствовал знакомый горячий прилив крови в области плеч. Возможно ли такое? Неужели все остальные прочли отчет ошибочно? В других его местах замечания были отделены одно от другого какой-либо пунктуацией – были тире (девять штук) или запятые (три), или вопросительный знак (только один). Все замечания кроме одного: исключением было «тело тепло одето полностью» и т.д. Не было ни тире, ни запятой между этими двумя явно в корне различающимися фактами – если только ксерокс скопировал неверно. Нет! Решение было проще. Не было завершенной мысли, которой требовалась бы какая-то пунктуация! Морс посмотрел снова на шестую строчку доклада: (прав. сторона) – тело тепло и отметил еще один факт. Во всем отчете знаки препинания были старательно проставлены. По этому документу было видно, что Виллис особенно почитал пунктуацию. Так что, строчку, может надо было – конечно, необходимо было! – читать вместе с другой, следующим образом: Синева на губах (прав. сторона) – тело тепло одето полностью. Тело было одето целиком в теплые вещи! Труп не был «теплым» как фактически, так и на листке у Морса. Там у него внезапно труп стал очень, очень холодным.

Льюис, несмотря на то, что полностью принимал правдоподобность этого варианта текста, похоже не разделял волнения, которое уже охватило Морса, к тому же пришло время для плохой новости.

– У нас нет шансов проверить это на старом кладбище Саммертауна, сэр.

– Почему нет? Надгробные плиты все еще там, по крайней мере, некоторые из них – так написано. Да я и сам их видел.

– Они все были выкопаны при строительстве новых зданий.

– Даже те, которые упоминает полковник?

Льюис кивнул.

Морс, конечно, очень хорошо знал, что возможность получить разрешение на эксгумацию и раскопки целого куска озелененной площадки, была исключительно мала. И несмотря на это, мысль, что он мог бы подтвердить свою теорию… Но, естественно он понимал, что это не вопрос жизни и смерти; не имело значения даже исправление печальной несправедливости. Это не было важно ни для кого – кроме него самого. Всегда, когда он сталкивался с проблемами (с ранних ученических лет и до сих пор), будь то значения слов, алгебра, криминальные романы с загадочными уликами в них – всегда его заполняло огромное желание узнать ответы, независимо от того, будут ли эти ответы удовлетворительны или нет. И теперь, каким бы ни был мотив, приведший к этому отвратительному убийству, он осознал, что крайне обеспокоен тем фактом, что женщина, которую он искал, до недавнего времени покоилась в отмеченной надгробной плитой могиле в Северном Оксфорде. В конце концов, была ли она Джоанной Франкс? Никакого шанса узнать сейчас – хотя бы не наверняка. Но если педантичный др Виллис сделал точные измерения, она никак не могла быть Джоанной, не так ли?

Когда Льюис ушел, Морс позвонил по телефону.

– Каким был средний рост женщин в XIX веке?

– В какой части XIX века, Морс?

– Ну, скажем, в середине.

– Интересный вопрос!

– Итак?

– Предполагаю, что варьировался.

– Ну, давай же!

– Скудное питание, нехватка протеинов – по этим причинам большинство из них не были очень крупными. Вероятно не крупнее жертв Потрошителя в 1880ых: метр и сорок семь, метр и пятьдесят, метр и пятьдесят два – где-то так; более-менее таковы они были, те милые дамы. Кроме одной – Страйд, вроде бы так ее звали? Да, Элизабет Страйд, убитая Потрошителем. Ее называли «Долговязая Лиз» – она была намного выше всех остальных женщин в борделях Лондона. Ты меня слушаешь, Морс?

– Какого роста была она – «Долговязая Лиз»?

– Не знаю.

– Можешь проверить?

– Что, сейчас?

– И мне позвонить?

– Иди к черту!

– Благодарю.

Морс целых три минуты слушал любовный дуэт из первого действия Die Walkure, потом зазвонил телефон.

– Морс? Метр и шестьдесят один. Морс присвистнул.

– Что-то не так?

– Благодарю, Макс! Между прочим, ты завтра весь день будешь в лаборатории? Хочу принести показать тебе кое-что.

Значит «стройная маленькая фигурка» была на целый сантиметр выше, «Долговязой Лиз» Страйд! И ее туфельки, как установил Льюис, были приблизительно № 3738! Ладно, ладно! В сущности, все заново нарытые факты (вопреки тому, что, вероятно, не были le mot juste[31]), подтверждали смелую гипотезу Морса. Но как бы это его не бесило, похоже, не было никакой возможности узнать правду. Во всяком случае, не правду о Джоанне Франкс.

Глава тридцать четвертая

Неотесанные браконьеры застрелили дикую сову

Башня стоит безмолвно под бледной луной

Но леди Портер, рыскающая в поисках добычи

Скоро продаст это место за гроши

Э.О. Пэррот, в журнале «Спектейтор»

Сообщение страховой компании было третьим и последним извещением о внесении долга за предыдущий месяц, и первое, что сделал Морс на следующее утро – отправил чек с приложением письма, в котором приносил свои извинения. Он не сильно разбирался в финансах, но около десяти лет назад решил предусмотрительно (как оказалось, и благоразумно) вносить ежемесячно по 55 фунтов, чтобы получить сумму в 12 000 фунтов с процентами по достижении шестидесяти лет – возраста, который устрашающе приближался. Он никогда не задумывался о том, что будет, если он скончается, прежде чем закончится договор страхования. У него не было причин для беспокойства: на данный момент у него не было денежных затруднений, он никого не содержал, у него была хорошая зарплата и договор ипотеки, который истекал через два года. Да, он знал, что по сравнению с огромным большинством людей, ему выпала исключительная удача. И все же, может быть, следовало подумать о завещании…

По какому-то совпадению накануне он говорил с Льюисом о страховках и (тут он признался себе) достаточно насочинял, пока объяснял ему, как обстоят дела. Но ведь предположение его не было полностью невероятным? Эти обманы со страховками? Внимательно отделив первый материал, который Кристин принесла ему в больницу «Джон Редклиф», он снова просмотрел факты и цифры страховой компании «Ноттингемшир и Мидлендс» за 1859 год.

Джоанна родилась в 1821 году, значит в 1859-ом ей было 38 лет. Если она застраховала свою жизнь двумя годами ранее, то для возраста в 36 лет ежегодный взнос (согласно плану компании) составлял 3 фунта, 8 шиллингов и 9 пенсов. Выплатив чуть менее семи фунтов за два года, скажем так, можно сорвать куш в 100 фунтов. Совсем не плохо. И если Донаван уже положил в карман подобную сумму…

Морс вышел из квартиры прогуляться до обеда (его первый выход после возвращения) и опустить свое единственное письмо. Не встретив ни одного знакомого, он свернул направо с Бэнбери-Роуд и пошел по Мидл-Вей. Было хмурое, влажное утро, и стая ворон (вероятно, перепутав часы) каркала на деревьях справа от него. Потом он миновал ряд привлекательных домиков с эркерными окнами по обеим сторонам улицы – и с левой стороны, вот он: «Дадли Корт» – здание, построенное из кирпичей цвета корицы на месте старого кладбища Саммертауна. Прямоугольный газон примерно 25 на 50 метров простирался позади низкой, около полуметра стены, которую Морс перешагнул и пошел по травяной площадке, засаженной тисовыми деревьями и кустами, усыпанными какими-то красноватыми плодами. С левой стороны площадку огораживали задние помещения светского клуба. Возле его стен, под вьющимися ветками зимнего жасмина, он смог различить покрытые влажными березовыми листьями едва виднеющиеся остатки четырех-пяти надгробных плит, сколотых у основания и напоминающих выщербленные зубы. Очевидно, любые более глубокие попытки вытащить эти плиты целиком, были невозможны из-за близости к стене. Но все остальные были выкопаны, может быть несколько лет назад – и без сомнения надлежащим образом описаны в бумагах в какой-нибудь пыльной папке, стоящей на полках местной епархиальной службы.

Ну, Морс, по крайней мере, сумел посмотреть в глаза простому факту: никаких доказательств не могло вылезти из этих прекрасных газонов. Никаких! И все же было неплохо узнать, в каком месте отмечала надгробная плита последнее убежище «тленных останков» (как выразился полковник) Джоанны Франкс. Или чьими бы они там не были.

Обойдя сам «Дадли Корт», у которого стояла рождественская елка, украшенная уже светящимися красными, зелеными и желтыми лампами, он пошел дальше знакомыми улочками, пока не достиг Саут-Парейд, точно напротив почты, в которую заходил раз в году, чтобы оплатить транспортный налог за свою «Ланчию». Но в то время, когда он вышагивал мимо старых зданий, мысли его были далеко, и он уже принял твердое решение. Если один из его подозреваемых ускользнул, он отправиться искать другого! Ему был необходим отдых. В таком случае он отправиться отдыхать.

Точно на противоположной стороне улицы находилось туристическое агентство, и девушка, сидевшая у первого стола, лучезарно ему улыбнулась.

– Что желаете, сэр?

– Я бы хотел – (Морс сел) – я бы хотел заказать поездку на машине в Ирландию – в Республику, я имею в виду.

Позднее в тот же день Морс заскочил в институт патологии «Вильям Данн» на Саут-Паркс-Роуд.

– Посмотри на них, прошу тебя!

Воздержавшись от какого бы то ни было циничного комментария, Макс с сомнением глянул поверх очков.

– Макс! Я хотел бы знать…

– …были они куплены в магазине M&S или в Литтлвудс?

– Разорваны ли, Макс – разорваны.

– Разорваны? Что разорвано? – Макс приподнял панталоны с известной долей брезгливости и осмотрел их (как показалось Морсу) не особенно внимательно.

– Не порвано, Морс. Ни малейшего следа каких бы то ни было неправильных растяжений ниток на ткани – американской, между прочим, знаешь ли?

– Думаю, что да.

– Ну-у, тут не нужен микроскоп, чтобы установить – это разрез: точный, прямой, отчетливый разрез, понимаешь?

– Ножом?

– Чем, черт побери, режут?

– Ножом для сыра? Ножницами?..

– Человеческое воображение, Морс, это нечто удивительное!

Также было удивительным то, что Морс получил такой однозначный ответ на один из своих вопросов; в сущности, первый подобный ответ за все их долгое и сравнительно дружелюбное знакомство.

Глава тридцать пятая

Не усыпайте могилу ее

Бутонами роз, так ею прежде любимыми.

Ни ароматом, ни прелестью их

Ей не дано теперь насладиться.

Эдна Сент-Винсент Миллей, «Эпитафия»

Инспектор Мельваней заметил его, когда он ставил свою машину на парковке, выделенной для посетителей. Когда десять лет назад маленький полицейский участок из самостоятельного отделения был преобразован в некое местное подобие Главного управления по предотвращению преступлений, ирландские силы безопасности «Гарда» решили, что его должен возглавить инспектор. Теперь, в ретроспективе, похоже было, что слегка перестарались.

С населением около тысячи жителей, Килкернан регулярно получал свою долю ссор и драк у того или другого из четырнадцати трактиров, но при этом маленькая община до сих пор сумела избежать любого вовлечения в международную контрабанду или промышленный шпионаж. Тут даже дорожные происшествия были редкостью, и это скорее было связано со сравнительно малым количеством машин, чем с трезвостью их водителей. Туристы, естественно, имелись – особенно летом, но даже они с их «Роверами» и «БМВ» гораздо чаще предпочитали нанимать какого-нибудь ишака, чем создавать опасность случайно проходящему алкаголику.

Мельваней понял, что человек, паркующий свою «Ланчию» на единственном (кроме его собственного) месте на стоянке, был английским полицейским, который позвонил накануне и попросил содействия в установлении местонахождения какого-то кладбища (по причинам, которые в тот момент не мог изложить). Он только сказал, что вероятно, это кладбище расположено у залива Бретнабой – единственном месте для покойников, отмеченном на местной карте. Мельваней был в состоянии заверить главного инспектора Морса (это было его звание), что действительно это кладбище находится на склоне холма к западу от городка: местных покойников обычно хоронили там, как утверждал Мельваней – из-за отсутствия возможности найти им другое последнее пристанище.

Из окна нижнего этажа Мельваней наблюдал за Морсом с известным любопытством. Не каждый день (даже не каждую неделю или месяц) устанавливался контакт между британской полицией и «Гардой», а мужчина, который подходил к главному (единственному) входу, выглядел интересным экземпляром. Около пятидесяти лет, с уже поредевшими с проседью волосами, немного располневший, на лице его можно было различить, на что Мельваней и надеялся, предательские следы, оставляемые алкоголем у людей, которые его достаточно любят. Человек, вошедший в главный (единственный) кабинет Мельванея, его не разочаровал.

– Вы не родственник киплинговского Мельванея[32]? – спросил Морс.

– Heт, сёр! Но это хороший вопрос, показывающий вашу образованность, которая тоже хорошая штука!

Морс изложил причины своей необычной, нелепой, эгоистичной миссии и сразу завоевал Мельванея. Разумеется, не было никаких шансов получить разрешение на эксгумацию, но может быть Морсу будет интересно узнать, как проводится выкапывание могил в Республике? Никто не может копать на кладбище в понедельник, и для этого есть совершенно серьезные причины, которые Мельваней подзабыл; во всяком случае, сегодня не понедельник, правда? И если все же случалось какую-нибудь могилу копать в понедельник, то это надо было делать всегда – всегда, cёp! – с утра или хотя бы в предыдущий вечер. Также было и кое-что важное в отношении вил и лопат: поставленные над могилой, они должны были образовать святой крест по причинам, которые, естественно, было излишне объяснять образованному человеку, вроде Морса. И напоследок, обычай всегда требовал, чтобы самый близкий «Скорбящий» предусмотрел немного ирландского виски для остальных членов горюющего семейства; и для гробовщиков тоже, конечно, которым придется рыть липкую, комковатую глину.

– Эта работа с землей всегда вызывает жажду, cёp!

Итак, Морс, как самый близкий «Скорбящий», вышел на главную (единственную) улицу и купил три бутылки ирландского солодового виски. Соглашение было достигнуто, и Морс понял, что какие бы не возникли проблемы, связанные с уравнением Донаван – Франкс, его левая сторона будет решена (если вообще может быть решена) благодаря отзывчивости и содействию (неофициальному) ирландской «Гарды».

В своем воображении Морс представил ряд прожекторов, освещающих ясно очерченную могилу, с установленным в непосредственной близости ограждением, с отрядом полицейских, чтобы удерживали в стороне толпу, и с фоторепортерами, нацелившими свои телескопические объективы прямо на объект. Время? Должно быть, половина шестого утра – обычное время для эксгумации. И следовало царить напряженному ожиданию.

Но знать, не судьба.

Вместе Морс и Мельваней легко определили местонахождение последнего прибежища самого великого человека в мире. Всего-навсего требовалось иметь в наличии около трехсот-четырехсот огороженных стеной могил, на склоне холма. Дюжина великолепных скульптур ангелов и мадонн бдели кое-где над захоронениями нескольких бывших сановников, и несколько больших кельтских крестов отмечали другие могилы. Но преобладающее множество покойников лежали здесь без почестей, под запущенными, сиротского вида памятными плитами. Та, что отмечала место захоронения Донавана, была последнего типа – невзрачная, покрытая мхом и лишайником, с белыми и желтоватыми пятнами, около шестидесяти сантиметров высотой, наклоненная назад. Надпись на камне была настолько повреждена временем, что только общие очертания букв можно было проследить, и то без полностью вытертой средней части.

– Вот он, – сказал Морс победоносно. – Вроде бы, его имя действительно было Франк.

– Упокой Господи его душу, – добавил Мельваней, – то есть, если он похоронен тут, естественно!

Морс ухмыльнулся и пожалел, что только теперь познакомился с Мельванеем.

– Как вы им объяснили?..

– Просто копаем могилу, cёp. Средь бела дня – и без официальностей!

Все прошло очень быстро. Мельваней приказал двоим мужчинам, на которых была возложена эта задача, выкопать правильный четырехугольник восточнее единственной плиты. Они прокопали менее метра, когда одна из лопат ударилась обо что-то, похожее по звуку на дерево, и вскоре они обнаружили деревянный гроб. Когда вся земля была вынута и свалена с двух сторон продолговатого рва, Морс и Мельваней увидели обычную крышку гроба без привинченной к ней таблички с именем. Дерево – доски из вяза толщиной около двух сантиметров, с желобками по верхнему краю, выглядело достаточно корявым, но в приличном состоянии. Не было смысла поднимать весь гроб целиком и Морс, проявив снова свой врожденный ужас перед трупами, молчаливо отклонил честь отодвинуть крышку.

Мельваней, вставший неуклюже по обе стороны ямы, так что обувь его полностью облепило грязью, наклонился и дернул за край крышки, которая легко подалась. Очевидно, железные гвозди давно выпали. В то время, как доски медленно отодвигались, Мельваней увидел, как впрочем и Морс, что с внутренней стороны крышки висит белесый мох, да и в самом гробу покрывало, или то, что когда-то служило покрывалом, было обвито таким же стелящимся белым мхом.

По краям дна ясно был виден слой коричневатой влажной деревянной стружки, которая выглядела настолько свежей, будто лежавшее на ней тело было похоронено день назад. Но чье тело?

– Чудесно сохранилась, правда, сёр? Это благодаря торфу.

Это были слова первого гробовщика, как видно, более сильно впечатленного удивительно сохранившейся стружкой, чем отсутствием какого бы то ни было тела. Потому что в гробу не имелось никакого тела. В нем имелся скатанный ковер зеленоватого цвета, длиной около полутора метров. Он был подогнут вокруг, как оказалось, полудюжины нарезанных лопатой квадратов торфа.

Не было ни единого следа Донавана – не было даже клочка последней рекламной листовки самого великого человека в мире.

Глава тридцать шестая

Познания человека умирают вместе с ним, и даже достоинства его со временем забываются, но вот дивиденды по его ценным бумагам помогут сохранить память о нем.

Оливер У. Холмc, «Профессор за чайным столом»

В дни, последовавшие за возвращением из Ирландии, Морс почувствовал себя, до известной степени, в лучшей форме и очень скоро, по его оценке, по крайней мере, сумел восстановить силы и свежий внешний вид, который его врач истолковал как здоровый. Морсу большего не требовалось.

Недавно он купил старую пластинку с записью «Кольца»[33] и в часы блаженного наслаждения, которое доставляло ему это исполнение, значение случая с Джоанной Франкс и неясные обстоятельства «Загадки бечевника» слегка побледнели. Все это доставило ему удовольствие и развлекло, но для него уже закончилось. На 95% он был уверен, что в 1860 году были повешены не те, но, очевидно, ничего большего он сделать не мог, чтобы рассеять пять процентов сомнений.

Рождество быстро приближалось, и он был доволен, что утомительное хождение по магазинам минует его – не было необходимости покупать ни чулки, ни духи. Он получил полдюжины открыток, два приглашения на вечера с напитками, и одно приглашение из больницы «Джон Редклиф»:

Рождественский праздник.

Сестрам больницы «Джон Редклиф» доставит удовольствие, если Вы удостоите своим присутствием праздничный вечер 22 декабря с 20 часов до полуночи в общежитии для медицинских сестер, Хеддингтон-Хилл, Оксфорд.

Дискотека, восхитительные напитки и закуски, невероятные развлечения! Просим, приходите! Одежда неофициальная. Пожалуйста, ответьте.

Напечатанное приглашение было подписано от руки: «Отделение 7С» – после слов «Целуем».

Была пятница, 15 декабря, за неделю до планируемого празднования, когда взгляд Морса привлекло имя в колонке некрологов в «Оксфорд таймс»:

Денистон Марджери – 10 декабря почила спокойно в своем доме в Вудстоке, на 78 году жизни. Она пожелала, чтобы тело ее было передано для научных исследований в области медицины. Соболезнования принимаются с благодарностью в память почившего полковника У. М. Денистона, в Клубе Британского Легиона, Ламбурн.

Морс вспомнил тот единственный раз, когда встретил странную старую даму, такую гордую произведением своего супруга – произведением, породившем у Морса невероятный интерес, произведение, за которое он даже не заплатил. Он подписал чек на 20 фунтов и засунул его в конверт. Он отправит его обычной почтой: в конце концов, это не было вопросом жизни и смерти. Он бы приехал на похороны, если бы таковые состоялись. Но был доволен, что их не будет; неумолимые и вселяющие страх слова отпевания, особенно в официальном издании Библии, становились со временем все ближе и затрагивали лично его спокойствие. В этот раз могут обойтись и без него. Он вначале поискал адрес Британского Легиона в Ламбурне в телефонном справочнике, потом обратился к «Денистон, У.М.» Вот он: Черч-Уолк 46, Вудсток. Были у них какие-нибудь близкие? Едва ли, если судить по некрологу в газете. Тогда? Что будет с вещами, если их некому оставить? Как, вероятно, в случае с миссис Денистон? Как со всеми бездетными или незамужними…

Было трудно припарковать «Ланчию», и Морс был вынужден показать полицейское удостоверение хмурому регулировщику, тот неохотно разрешил ему временно остановиться на двойной желтой линии в двадцати метрах от серого каменного дома на Черч-Уолк. Морс постучал во входную дверь и ему немедленно открыли.

В доме было двое: молодой мужчина двадцати пяти лет, уполномоченный описать (как он пояснил) несколько не особенно ценных книг на полках почившей семьи Денистон, и племянник старого полковника, единственный живой родственник, который (как понял Морс) должен получить приличное наследство, если сможет оплатить налог на недвижимое имущество в Вудстоке.

Морс немедленно и откровенно объяснил последнему, что его интересует: он не хотел ничего особенного, только получить возможность проверить не оставил ли покойный полковник какие-нибудь заметки или документы, связанные с «Убийством на Оксфордском канале». К счастью ответом было «да» – хотя и достаточно сдержанное «да». В кабинете лежали две кипы листов – первая из них с машинописным текстом, а вторая представляла собой рукопись. К начальной странице рукописи было приколото краткое письмо – только письмо, без даты, без адреса отправителя и без конверта:

Дорогой наш Дэниел,

Мы оба верим, что ты чувствуешь себя хорошо в последние месяцы. Мы приедем в Дерби в начале сентября, тогда надеемся и увидимся. Передай, пожалуйста, Мэри, что платье, которое она сшила, пользуется большим успехом и спроси ее, если она уже выздоровела, не могла бы она начать шить другое.

Искренне любящий тебя Мэтью

Это было все. Достаточно, однако, для полковника, чтобы решить, что стоит его сохранить! Был только один Дэниел в деле – Дэниел Керрик из Дерби. И вот он, этот материал первостепенного значения, который связывал рассказ полковника более осязаемым, физическим образом с этой жалостной историей. Морс согласился, что Дэниел Керрик вообще никогда не стоял на переднем плане в его мыслях, а выходило, что требовалось бы. Он наверняка также изобличающее был замешан в обмане, как и двое других – двойной обман, который заставил страховую компанию «Ноттингемшир и Мидлендс» залезть поглубже в свой карман, первый раз после смерти великого не погребенного Донавана, а затем после смерти загадочной Джоанны, великой не утопленной.

Морс перевернул пожелтевшее, сильно помятое письмо и увидел с обратной стороны несколько заметок, написанных карандашом, и вероятнее всего почерком полковника:

«Никаких данных о страхов. комп. – Насколько плохо чувствовала себя миссис К. в то время? Сказали ей о смерти Дж? Спринг-Стрит 12 все еще обитаема 12.4.76!»

Вот оно здесь – одна полностью осязаемая бумага с написанным на ней текстом, позволяющим прикоснуться к одному из главных действующих лиц в этой драме девятнадцатого века. Что касается двух главных актеров, единственное доказательство, которое предположительно могло бы быть найдено, это захоронение с их телами. А где была захоронена Джоанна или же где был захоронен самый великий человек в мире – кто бы знал или кто вообще мог бы знать?

Глава тридцать седьмая

В современных танцорах можно увидеть пугающие тенденции нашего времени. Они не смотрят друг на друга. Они отдельные, изолированные личности, трясущиеся в каком-то гипнотическом трансе.

Агнес де Милль, в газете «Нью-Йорк таймс»

Присутствующим на празднике было ясно, что когда управляющий говорит полночь, он имеет в виду 23:55, но не многие из них сумели прибыть до девяти в общежитие медсестер. В любом случае, данному событию не суждено было иметь значения космического масштаба, и похвалиться оно могло не более чем парой воспоминаний, несколькими плохими фотографиями и значительной уборкой на следующее утро.

Сразу, только сделав несколько шагов в шумный, кипящий, ярко освещенный зал – было уже 22:30, – Морс осознал, что допустил трагическую ошибку, приняв это приглашение. «Никогда не возвращайся!» – вот совет, которому надо всегда следовать. И вопреки этому, как же он сглупил, прельстившись воспоминаниями о белых простынях, Прекрасной Фионе и Эфирной Эйлин. Идиот! Он сел за один расшатанный стол и глотнул теплый, безвкусный пунш, который подносили в белых пластиковых стаканах всем новоприбывшим. Он был приготовлен, если судить по вкусу, из 2% джина, 2% мартини, 10% апельсинового сока и 86% лимонада и потребовалось бы достаточно времени, по расчетам Морса, чтобы этот восхитительный напиток начал на него действовать. И только он решил, что самая лучшая часть пунша – это маленькие кусочки яблок, плавающие на поверхности, как Фиона оторвала своего болезненного вида кавалера от танцплощадки и приблизилась к нему.

– Веселого Рождества! – она наклонилась, Морс все еще ощущал ее сухие губы на своей щеке, а она, представив смущенного молодого человека, повторила рождественское поздравление и в следующий миг уже исчезла – снова бросившись исполнять серию конвульсивных вихляний, будто эпилептик на веревочках.

Пластиковый стакан Морса уже опустел, и он медленно двинулся мимо длинного ряда столов, на которых успел узреть под белыми салфетками обсыпанные сахаром рождественские пирожки и колбаски на шпажках.

– Скоро их попробуем! – услышал он сзади знакомый голос. Морс обернулся и увидел Эйлин, к счастью одну и среди немногих из присутствующих в белой униформе.

– Здравствуйте! – сказал Морс.

– Здравствуйте! – сказала она тихо.

– Рад видеть вас!

Она посмотрела на него и кивнула едва уловимо. Откуда-то появился высокий мужчина, по виду недавно побывавший в драке.

– Это Гордон, – сказала Эйлин, глядя вверх на скелетообразное, тощее лицо. И после того как они пожали друг другу руки, Морс опять остался один. Он ломал голову, куда себя деть, куда податься, как уйти незаметно, чтобы безболезненно прервать свое пребывание до 23:55.

Было всего несколько метров до главного входа, когда она неожиданно преградила ему дорогу.

– Надеюсь, что вы не пытаетесь улизнуть!

Несси!

– Здравствуйте, сестра. Нет! Я – мне нельзя слишком долго находиться здесь, разумеется, но…

– Я рада, что вы пришли. Я знаю, что вы немного староваты для таких дел, – ее игривое шотландское произношение как будто добродушно подтрунивало над ним.

Морс кивнул. Было трудно оспаривать данный вопрос, он посмотрел в свой стакан и вытащил единственный оставшийся кусочек яблока.

– Ваш сержант был более щедр к вам – с напитками, я имею в виду

Морс посмотрел на нее – внезапно – будто никогда до этого не видел. В этом неоновом свете ее кожа казалась почти молочной, глаза были изумрудно-зелеными. Отброшенные назад каштановые волосы подчеркивали овал лица, а губы были слегка и деликатно подкрашены. Она была достаточно высокой для женщины, вероятно, такого же роста, как и он, и только если бы (по мнению Морса) она надела что-нибудь другое, а не это страшно старомодное, волочащееся, никак не подходящее ей платье…

– Не хотите ли потанцевать, инспектор?

– Я… нет! Боюсь, что танцы не по моей части.

– Что?..

Но Морс так и не успел понять, о чем она собиралась его спросить. Молодой врач – улыбающийся, с раскрасневшимся лицом, который чувствовал себя раскованно, как у себя дома – схватил ее за руку и потянул на танцплощадку.

– Давай, Шейла! Наш танец, помнишь?

Шейла!

– Вы не попытаетесь удрать?.. – она начала говорить через плечо. Но уже была на танцплощадке, где вскоре другие танцоры начали останавливаться и отодвигаться к периферии, пока Шейла и ее молодой партнер блестяще исполняли танцевальные па, сопровождаемые ритмичным рукоплесканием публики.

И пока его взгляд следил за ними, Морс почувствовал, что его пронзает ревность. Тело молодого человека плотно прижималось к ее телу. Он окончательно решил остаться, как она и просила, но когда музыка закончилась, и только что преображенная Несси, притворяясь, что падает от усталости, стала центром восторженного восхищения, Морс оставил пластиковый стакан на столе и ушел.

В 9:30 на следующее утро, проспав ночь как-то неспокойно, он позвонил в больницу «Джон Редклиф» и попросил соединить его с отделением 7С.

– Можно мне поговорить со старшей сестрой, пожалуйста?

– Что сообщить, кто ее спрашивает?

– Это… – это личный звонок.

– Боюсь, что вы не можете звонить сюда по личным вопросам. Если желаете, сообщите свое имя…

– Просто скажите ей, что один из старых пациентов ее отделения…

– Не сестру ли Маклейн ищете?

– Да.

– Она уволилась – уволилась официально на прошлой неделе. Она будет директором Института медсестер…

– Она покинула Оксфорд?

– Уезжает сегодня. Она оставалась до сегодняшнего дня ради одного празднования прошлым вечером…

– Понятно. Сожалею, что побеспокоил. Похоже, я чего-то не понял.

– Да, похоже.

– И куда она уезжает?

– В Дерби – Королевская больница в Дерби.

Глава тридцать восьмая

Само назначение термина «трущобы» отражает отношение среднего класса к блокированной застройке, где великие ценности применяют к скромным ситуациям.

Джеймс Стивенс Кёрл, «Эрозия Оксфорда»

Так как быстрая езда была его единственным значительным пороком (кроме яиц с жареным картофелем), Льюис пришел в восторг от приглашения сесть за руль «Ланчии», хотя бы и в один их своих выходных. Машина была мощной, и мысль о прямом отрезке от магистрали М1 до поворота на шоссе А52 была приятна для Льюиса. Морс ни в малейшей степени не пытался скрыть тот факт, что главной целью их миссии было узнать, существует ли до сих пор улица Спринг-Стрит – как это было до 1976 года – на северных окраинах Дерби.

– Окажите мне услугу, Льюис – это все, о чем я прошу!

Льюиса не было нужды долго упрашивать. Важным «плюсом» в его жизни стал момент, когда Морс дал понять шефам, что именно с сержантом Льюисом его мозг работает лучше всего. И сегодня – переведя «Ланчию» на платный отрезок по М1 до Видена, Льюис почувствовал себя полностью довольным удачно устроенной за все эти годы жизнью с того времени и до этого дня. Он, конечно, знал, что их нынешнее расследование – это гиблое дело. Но с такими делами были незнакомы до сих пор в полиции Оксфорда.

Оказалось, что найти Спринг-Стрит было делом не легким, несмотря на карту города, купленную в каком-то газетном киоске на углу северного предместья. Сам Морс все больше раздражался, так как пешеходы, к которым обращался с вопросами Льюис через окно автомобиля, видимо, были или в полном неведении, или взаимно друг другу противоречили. В конце концов «Ланчию» отправили в один район, огражденный временным забором как при строительных работах, табличка на котором гласила: «Комплекс благоустройства Дерби». Два желтых крана внушительной высоты двигали свои широкие арки взад-вперед над бригадами-разрушителями, работавшими внизу.

– Может быть уже слишком поздно, а? – осмелился высказаться Льюис.

Морс опустил стекло и заговорил с одним рабочим в белом шлеме на голове, полностью покрытом кирпичной пылью.

– Вы уже срыли Спринг-Стрит?

– Скоро дойдем до нее, приятель, – ответил человек и показал неопределенно на следующий ряд одинаковых домов.

Морс, задетый в известной степени фамильярностью обращения «приятель», поднял стекло, не поблагодарив, и показал столь же неопределенно Льюису на ряд домов. Последний вскоре остановил «Ланчию» за одним большим мусорным контейнером двумя улицами далее. Молодая темнокожая женщина, катившая детскую коляску, заверила Морса, что да, это и была Спринг-Стрит, и двое мужчин вышли из машины и осмотрелись.

Может быть, десятки лет назад квартал видел лучшие времена. Все же, если судить по его сегодняшнему виду, казалось сомнительным, чтобы какое бы то ни было из этих зданий, вообще когда-то фигурировало в «подходящей» категории жилья. Построенные, видимо, в первой половине XIX века, многие были полупусты, а некоторые – с дверьми и окнами, полностью забитыми досками. В нескольких, очевидно, еще жили, потому что кое-где из узких желтых труб каминов поднимался дым к серому небу, и белые кружевные занавески украшали все еще целые стекла окон.

С отвращением Морс уставился на смятые пивные банки и выброшенную упаковочную бумагу от рыбы с чипсами, валяющиеся на узком тротуаре. После медленно двинулся и остановился перед дверью, окрашенной в цвет, который 50 лет назад был голубым, с привинченной над ней табличкой с номером 20. Здание стояло в ряду из шести домов; продолжая идти, Морс подошел к двери еще одного брошенного дома, над которой, если судить по очертаниям, некогда стояла цифра 16. Тут Морс снова остановился и махнул Льюису приблизиться – теперь взгляды обоих были направлены на два соседних дома с окнами и дверьми, забитыми досками, которые должны были помешать незаконному заселению и вандалам. Первый из них, несомненно, когда-то был 14, а второй 12.

Последний, представляющий собой жалкого вида объект предпринятого Морсом путешествия, торчал на углу; табличка «Бертон-Роуд» все еще была прикреплена к другой его боковой стене, несмотря на то, что и следа от самой Бертон-Роуд уже не осталось. Под табличкой был створка деревянных ворот, жалко висящая на одной из своих проржавевших петель и ведущая на небольшой, покрытый мусором и коричневатым бурьяном задний двор, в котором обнаружились античный детский велосипедик на трех колесах и совсем новая тележка из супермаркета. Потемневшие красные кирпичи с внешней стороны стен были сильно раскрошены, а единственный оконный проем было полностью разбит, и внутренняя часть сиротливого маленького жилища была открыта природным стихиям. Морс сунул голову в дыру разбитого окна над почерневшим подоконником и моментально выдернул с ужасной брезгливостью: в углу бывшей кухни лежала, как оказалось, кучка испражнений, а около нее половинка белого хлеба, высохшего и позеленевшего от плесени.

– Не слишком приятный вид, не так ли? – прошептал Льюис, выглядывая из-за плеча Морса.

– Она выросла здесь, – сказал Морс тихо. – Жила тут с матерью… и с отцом.

– И со своим братом, – добавил Льюис.

Да! Морс забыл про брата, младшего брата Джоанны, мальчика, окрещенного Дэниелом по имени своего отца – полностью забыл о нем.

Морс неохотно оставил узкий задний двор и медленно вернулся к передней части, встал посреди заброшенной улицы и осмотрел маленький дом, в котором Джоанна Керрик – Донаван – Франкс, вероятно провела – сколько? – первые 20 лет своей жизни. Полковник не упоминал точно, где она родилась, но… Морс припомнил годы: родилась в 1821 и вышла замуж за «великого человека» в 1842 году. Насколько удачно было бы найти какой-нибудь дом, отмеченный годом постройки! Но Морс не видел и следа ничего подобного. Если дом был построен около 1820 года, неужели она провела эти 20 лет в и около этой тесной, жалкой кухни, боровшейся за пространство с мойкой, медной посудой, прессом для отжима постиранного белья, печкой для готовки и с родителями?.. И с младшим братом? У него, Морса, были собственные яркие воспоминания о подобной махонькой кухне в доме, который (как ему сказали) был снесен, чтобы освободить место для магазина ковров. Но он никогда туда не возвращался. Человек никогда не должен совершать ошибку и возвращаться, жизнь чудесно идет своим ходом без тебя (благодарим покорно) и другие люди великолепно живут и работают – даже если ограничиваются продажей ковров. Да, это почти всегда ошибка: так, например, возвращение в больницу было ошибкой; или его намерение приехать в Королевскую больницу в Дерби и равнодушно сообщить Несси, что просто случайно проезжал через город, что просто хочет поздравить ее с назначением Большим Белым Боссом…

Льюис говорил что-то, пока эти и подобные мысли вертелись снова и снова в голове Морса, и он не слышал и слова из сказанного.

– Простите, Льюис?

– Я только говорю, что мы так делали, это… над макушкой головы, говорю, и ставили дату возле нее.

Морс, неспособный истолковать эту явную белиберду, кивнул, как будто все понял, и пошел к машине. Огромная, написанная белым спреем надпись на стене одного из домов в следующем ряду, бросилась ему в глаза: «Руки прочь от Чили» – несмотря на то, что с трудом можно было разобрать, кого этот потонувший в невежестве квартал, призывал к такому действию – или скорее к такому бездействию. «Попробуйте Гео. Чай Ламли – один шиллинг и два пенса» – выглядело более уместно, и было нарисовано краской на заложенном кирпичами окне первого этажа следующего дома. Первоначально буквы были выписаны синей краской на желтом фоне, но теперь она побелела до того серого, каким красят военные корабли. Надпись (настолько старая), что Джоанна могла бы видеть ее каждый день, отправляясь в школу или играя на этой улице – надпись из прошлого, которую бригада разрушителей скоро вымарает из архивов местной истории одним взмахом гигантских шаров, подобных шарам в кегельбане.

Точно так же, как и вандалы из Оксфордского муниципального совета, когда…

Оставь, Морс!

– Теперь куда, сэр?

Нужно было совсем небольшое усилие, чтобы сказать это, и он сумел:

– Думаю, что прямо домой. Если нет чего-то другого, что вы хотели бы посмотреть.

Глава тридцать девятая

То, что казалось целью прихода –

Лишь скорлупа, оболочка намеренья,

Из которой проклюнется цель, когда уже поздно,

А то – не проклюнется вовсе. Либо нет тебе цели,

Либо цель вне пределов твоих,

Либо сменилась в конце.

Т.С. Элиот, «Четыре квартета: Литтл Гиддинг»

Морс редко вел разговоры в машине и молчал, как обычно; за это время Льюис преодолел расстояние в несколько миль до магистрали. И также, обычным образом, ум его плутал по своему сложному механизму, и он все яснее осознавал присутствие некоего незначительного раздражителя. Его всегда беспокоило, если он чего-то не понял, если чего-то не расслышал – даже в мелочах:

– Что точно вы объясняли мне там, у дома?

– Имеете в виду, когда вы меня не слушали?

– Просто скажите мне, Льюис!

– Я только рассказывал о временах, когда мы были детьми, только и всего. Мы измеряли, насколько подросли. Это всегда делала мама – в каждый день рождения – на стене кухни. Предполагаю, что та кухня напомнила мне об этом. Не в гостиной – там были самые красивые обои, и, как я говорил, она прикладывала линейку над моей головой, вы понимаете, и после отчеркивала и ставила дату…

Морс уже не слушал.

– Льюис! Двигайте обратно!

Льюис посмотрел на него слегка озадачено.

– Я просто сказал: вернитесь, – продолжил Морс, на этот раз тихо. – Осторожно, как вы любите – когда это возможно, Льюис, не нужно подвергать опасности пешеходов и местных домашних любимцев. Но просто, вернитесь.

Палец Морса надавил на кухонный выключатель, но тот произвел лишь пустое щелканье, несмотря на наличие, похоже наскоро вкрученной в патрон лампочки, свисавшей без абажура с досок, покрытых осыпающейся штукатуркой. Желтоватые, к тому же еще и пожелтевшие обои отклеились от стен в нескольких местах неровными полосами, а во влажном верхнем углу над мойкой висел огромный кусок.

– Где примерно вас измеряли, Льюис?

– Тут, сэр.

Льюис встал у внутренней двери на кухню спиной к стене, положил левую ладонь горизонтально на голову и оценил точку, на которой концы его пальцев отметили рост.

– Вот, метр и восемьдесят два – если, конечно, я немного не уменьшился.

В этом месте обои были заляпаны несметным количеством отпечатков пальцев, будто их не обновляли более полувека, а рядом с неработающим выключателем для лампы, штукатурка отвалилась и открыла часть кирпичной перегородки. Морс оторвал ленту желтых обоев и обнаружил под ними неожиданно хорошо сохранившиеся голубенькие цветочки. И двое мужчин стояли молчаливо и неподвижно там, где с каждой минутой становилось все темнее и чувствительно прохладнее.

– Все таки, догадка стоила того, правда?

– И еще как, сэр!

– Ну, кое-что мы знаем наверняка! Это то, что мы не будем торчать здесь до наступления темноты, и обдирать напластанные поколениями обои со стен!

– Но ведь это не займет много времени?

– Что? Все эти проклятые?..

– Мы знаем, где искать.

– Знаем?

– Я хочу сказать, что это только небольшой домик, и если мы поищем на высоте от метра до метра и тридцати шести и при этом только на первом этаже…

– Знаете, что вы гений?

– А у вас есть хороший фонарик в машине.

– Нет, – признался Морс. – Боюсь, что…

– Не имеет значения, сэр! У нас есть около получаса, пока совсем не стемнеет.

Было четыре без двадцати, когда из узкого коридорчика долетел по детски возбужденный крик Льюиса.

– Здесь что-то есть, сэр! И думаю, что я…

– Осторожнее! Осторожнее! – бормотал Морс, нервно приближаясь к нему с победоносным пламенем в серо-синих глазах.

Постепенно обои были отклеены; за это время проблески того декабрьского дня все еще просачивались сквозь грязное потолочное оконце над головами Морса и Льюиса, а они бросали на стену время от времени полные невероятного волнения взгляды. Потому что там, поверх некогда оригинальной штукатурки под тремя позднее наклеенными пластами обоев – все еще ясно различающимися – обнаружились две колонки черточек. Та что правее состояла из серии из восьми измерений, самое нижнее из которых было на высоте около метра и восьми сантиметров от пола, а самое верхнее – около метра и пятидесяти пяти, и рядом с каждой чертой были записаны дата и год, когда она была сделана. Левая колонка содержала только два измерения (но имела четыре даты), диагонально отвалившаяся штукатурка категорически исключала возможность найти другие доказательства в нижней части стены.

Несколько мгновений Морс стоял в сумрачном коридорчике, взирая на стену, как на священную реликвию.

– Льюис, найдите фонарик! И рулетку!

– Где?..

– Где угодно. У каждого есть фонарик, человече.

– Кроме вас, сэр!

– Скажите им, что вы из Горгаза, и что обнаружена утечка в № 12том.

– Дом не газифицирован.

– Двигайтесь, Льюис!

Когда Льюис вернулся, Морс все еще разглядывал надписи на стене – весь лучащийся от счастья при виде восьми линий справа.

Взяв фонарик, он радостно осветил доказательства на стене. Новый свет (скажем так), брошенный на ситуацию, быстро подтвердил, что все написанное внизу их нынешнего открытия, было безвозвратно потеряно. Опять же, благодаря новому, более яркому освещению, они смогли разобрать одну букву между двумя колонками измерений, которая была чуть ближе к правой колонке и вероятно относилась к ней.

Буква «Д»!

Дэниел!

Черточки справа, похоже, отмечали рост Дэниела Керрика, и если это так, то тогда левые принадлежали Джоанне Франкс!

– И вы думаете то же самое, Льюис?

– Предполагаю, что да, сэр.

– Джоанна вышла замуж в 1841 или 1842 году. – Морс говорил сколько для самого себя, столько же и для Льюиса, – и это точно совпадает, так как измерения заканчиваются в 1841 году и при этом у нее был такой же рост, как в 1840 году. А ее младший брат Дэниел постепенно ее догнал – они были почти одинакового роста в 1836 году, а в 1841 году он был на несколько сантиметров выше.

Льюис не мог не согласиться.

– А и естественно, что они так расположены, сэр, верно? Первая Джоанна и потом младший брат, справа от нее.

– Дааа.

Морс взял белую рулетку и опустил ее, размотав до пола.

– Эта измеряет только до метра и пятидесяти пяти.

– Не думаю, что нам потребуется длиннее, сэр.

Льюис был прав. В то время как Морс держал нулевой конец рулетки у предполагаемого верхнего конца роста Джоанны, Льюис осветил фонариком нижнюю часть и встал на колено на грязные красные плитки. Нет! Естественно, здесь не было нужды в рулетке большей длины, так как примерная высота была всего около метра и сорока пяти, но как было известно, женщина, выловленная из «Канала Герцога», была ростом метр и шестьдесят два – почти на семнадцать сантиметров выше, чем Джоанна, когда она оставила Спринг-Стрит, чтобы выйти замуж! Возможно ли – даже если допустить, что случаются чудеса – что она выросла на семнадцать сантиметров между двадцатью одним и тридцатью восьмью годами своей жизни? Он высказал вслух свои мысли:

– Я не считаю, сэр, что какая-либо женщина могла бы…

– Нет, Льюис – и я так не считаю! Если и есть такая возможность, то, по крайней мере, прецедентов до сих пор не существовало.

– Так что вы правы, сэр…

– Без тени сомнения? Да, думаю, что да.

– Без всякого сомнения? – спросил Льюис тихо.

– Полагаю, всегда присутствует пресловутый один процент сомнения для большинства вещей.

– Вы, однако, были бы более довольны, если бы…

Морс кивнул:

– Если бы смог найти еще чуть-чуть, да. Чуть-чуть вроде «Дж.» тут на стене или… Не знаю.

– Тогда здесь больше ловить нечего, сэр?

– Уверен, что нечего, – сказал Морс, но лишь после того, как совсем недолго поколебался.

Глава сороковая

Мир круглый, и то, что кажется концом, может оказаться началом.

Айви Бейкер Прист, в журнале «Парэйд»

Вопрос прозвучал как кульминация:

– Теперь куда, сэр?

Морс не знал, да и мысли его были далеко:

– Они совершили это очень давно, и при этом достаточно подло, – сказал он медленно. Что несомненно представляло собой правильное мнение, но едва ли было ответом на вопрос.

Льюис настоял на своем – в результате они вместе отыскали бригадира объекта, которому показав служебное удостоверение, Морс передал инструкции относительно недвижимого имущества, расположенного на Спринг-Стрит №12. И он постарался, чтобы его пожелания прозвучали как приказы, за которыми стоят внушающие страхопочитание руководящие органы, отвечающие как за МИ-5, так и за МИ-6, причем специально подчеркнул, что нужно немедленно сделать серию снимков стены коридора. Да, конечно, бригадир считал, что ему не составит никакого труда позаботиться обо всем. В сущности, он достаточно умело управлялся с фотоаппаратом, как сам не совсем скромно заявил. И, после того, как Льюис уже вернул фонарик и рулетку смотревшему немного озадаченно хозяину, послеобеденные события закончились.

Было без пяти шесть, когда Льюис снова повторил попытку покинуть территорию Дерби (Север) и провести машину к повороту А52 на М1 (Юг). В шесть вечера Морс наклонился вперед и включил радио, чтобы послушать новости. Как ни посмотри, уходящий год был одним из самых тяжелых, наполненный болезнями, голодом, самолетными и железнодорожными катастрофами, один взрыв на нефтяной платформе и землетрясения различной силы. Но, по крайней мере, с обеденных новостей и до сих пор не сообщалось ни об одной космической катастрофе, и Морс отключил радио, осознав неожиданно, как пролетело время.

– Льюис, вы знаете, что все уже закрыто?

– Ничего подобного, сэр.

– Вы знаете, что я хотел сказать!

– Немного рановато.

– Мы должны отпраздновать кое-что, Льюис! Остановитесь у следующего паба, я хочу угостить вас пивом.

– Угостить меня?

Не было известно случаев, чтобы Морс угощал щедро своих подчиненных, не говоря уже о начальниках, и Льюис улыбнулся, пока осматривался и искал вывеску паба. Это было для него необычным делом.

– Но я за рулем, сэр.

– Правильно, Льюис. Мы не хотим иметь никаких неприятностей с полицией.

Сидя и потягивая свой апельсиновый коктейль «Сент Клементс», Льюис слушал продолжительный разговор, который вели Морс с барменом о кознях производителей пива, и чувствовал себя полностью довольным по необъяснимым причинам. День был успешен, и Морс, после того как осушил свою третью кружку с обычной для него быстротой, очевидно, был готов к поездке.

– Туалетная? – спросил Морс. Бармен указал.

– Есть поблизости телефон?

– Точно перед туалетной.

До Льюиса долетел разговор Морса по телефону, упоминалась какая-то больница, но он был не из тех кто подслушивает личные разговора людей, поэтому вышел к машине и подождал, пока Морс не появился снова.

– Льюис, я, эээ, хотел бы заскочить ненадолго в больницу, если ничего не имеете против. Королевская больница в Дерби, как мне объяснили, нам почти по пути.

– Снова что-нибудь не в порядке с желудком, сэр?

– Нет!

– Я думаю, что вам не следовало пить столько пива, все же.

– Отвезете меня туда, Льюис, или нет?

Морс, как было известно Льюису, испытывал все большее нежелание пройти пешком даже и сто метров, если мог проехать это расстояние на машине, и сейчас заставил Льюиса припарковать «Ланчию» на стоянке с табличкой «Только для машин скорой помощи» прямо перед главным входом в больницу.

– Сколько пробудете здесь, сэр?

– Сколько пробуду? Не знаю, Льюис. Однако у меня сегодня счастливый день, не так ли? Так что можно и не торопиться.

Морс появился через полчаса и застал Льюиса, счастливо болтающим с одним из водителей «скорой помощи» о технических преимуществах марки «Ланчия».

– Все в порядке, сэр?

– Эээ… да. Эээ… Видите ли, Льюис! Я решил остаться переночевать в Дерби.

Льюис поднял брови.

– Да! Я считаю… думаю, что хотел бы присутствовать, пока делают те снимки… вы понимаете, эээ…

– Я не могу остаться, сэр! Завтра утром мне на работу.

– Знаю. Но ведь я и не заставляю вас? Я вернусь поездом – без проблем – Дерби, Бирмингем, Банбери – очень удобно!

– Вы в этом уверены, сэр?

– Полностью уверен. Или вы имеете что-то против, Льюис?

Льюис покачал отрицательно головой.

– Ну, я полагаю, что мне лучше…

– Да, отправляйтесь. И не ведите машину слишком быстро!

– Подбросить вас до какого-нибудь отеля или гостиницы?

– Не беспокойтесь, я… я найду что-нибудь.

– Похоже, что вы уже нашли что-нибудь, сэр.

– Вы так думаете?

В то время как «Ланчия» набирала скорость на шоссе, ведущем к М1 (Юг), Льюис все еще слегка улыбался, припоминая счастливое выражение лица Морса, когда тот повернулся и пошел обратно к автоматическим воротам.

Эпилог

Ибо имя человека – это ошеломляющий удар судьбы, от которого ему так и не суждено оправиться.

Маршалл Маклюэн, «Понимание Медиа»

В пятницу утром, 11 января (он снова вышел на работу в Новогоднюю ночь) Морс успел на ранний экспресс до Паддингтона. По программе он должен был докладывать о состоянии с преступностью в малых городах в 11:00 на симпозиуме в Хендене. На метро до Кингс-Кросс, после по северной линии. Удобно. Времени было достаточно. Во всяком случае, он любил поезда, и когда Радио Оксфорда сообщило, что есть опасность обледенения на М40, это окончательно решило вопрос. А также, разумеется, это означало, что, вероятно, можно будет позволить себе немного большую свободу с возможными наличными напитками.

Купив «Таймс» и «Оксфорд таймс», он нашел место в последнем вагоне и успел решить кроссворд в «Таймс» прежде, чем поезд достиг Дидкота. За исключением одного слова. Один быстрый взгляд в его любимый словарь Chambers решил бы вопрос сразу, но его с ним не было, и как всегда невозможность завершить что-то до конца его раздражала.

Он быстро вписал в пустое место две возможные буквы и после прочел письма и некрологи. Подъезжая к Редингу, он раскрыл кроссворд в «Оксфорд таймс». Составителем был «КИХОТ» и Морс улыбнулся, вспомнив как Уогги Гринэвей в конце концов разгадал заданную тем же составителем «знаменитую утку Брэдмена (7)» и вписал ДОНАЛЬД по горизонтали.

В этот раз не было ничего настолько занимательного, но все равно это был хороший кроссворд. Ему потребовалось 12 минут, чтобы его заполнить. Не плохо.

Пока поезд набирал скорость, Морс вынул стопку листов из кейса и первым делом просмотрел список делегатов конференции в алфавитном порядке. Никого из знакомых в диапазоне от А до Д не было, потом он просмотрел от Е до Ф.

Иглстоун

Элис

Эмет

Фармер

Фавант

Филдинг

Том Иглстоун, да, и Джек Фармер, да и…

Морс остановился и снова посмотрел на среднее из трех имен делегатов на Ф. Почему имя было ему смутно знакомо? И вопреки этому, он не мог вспомнить, откуда… Однако, имя было необычным. Взгляд Морса скользнул вниз по списку – и он тут же вспомнил. Да! Это было имя человека, который шел по бечевнику у края Оксфордского канала в то самое время, когда Джоанна Франкс была убита. Когда предполагалось, что Джоанна Франкс была убита. Вероятно, это был тот же человек, чей путь успешно проследили до «Негс Хед», где его зарегистрировали в книге. Один таинственный человек.

Может, это вообще было ненастоящее имя, потому что на канале было полно людей, использовавших псевдонимы. В сущности, насколько Морс помнил, члены экипажа «Барбары Брей» делали то же самое: Альфред Массен, называемый еще Альфредом Брадертоном, и Уолтер Таунс – псевдонимом Уолтер Торольд. Иногда, вероятно, нежелание преступников отказаться от своего собственного имени, было вызвано какими-то скрытыми психологическими причинами, при этом даже тогда, когда существовал огромный риск, что их могут идентифицировать в будущем. Морс часто сталкивался с этим. Будто имя человека было его неотделимой частью, будто он никак не мог стряхнуть его, как прах со своих ног. Будто, подобно коже, оно было частью целого существа. Массен сохранил свое первое имя. И Таунс тоже.

Всю оставшуюся часть поездки Морс бесцельно смотрел в окно, а его ум приводил рассеяно в порядок мысли, когда поезд подъехал к Паддингтону: Дональд Брэдмен – Дон Брэдмен, имя, под которым был известен самый великий игрок в крикет всех времен. Также и Ф. Т. Донаван, самый великий человек в мире и…

О, боги!!!

Кровь похолодела в жилах Морса, когда он вспомнил человека, который опознавал тело Джоанны Франкс, человека, который был физически не в состоянии (как это выглядело!) поднять глаза, чтобы посмотреть на обвиняемых, человека, который плакал, закрывая лицо руками, и поворачивался спиной к арестованным. Почему он все это делал, Морс? Потому что лодочники могли его опознать. Потому что они его видели, хотя и недолго, ранним утром на бечевнике, когда он «собрался спешно продолжить свой путь». Дональд Фавант! – или Дон Фавант, как вероятно он себя называл.

Морс написал буквы ДОНФАВАНТ на полях внизу страницы «Оксфорд таймс», а после под ними имя, для которого они были ошеломляющей анаграммой: имя Ф.Т. ДОНАВАН – самого великого человека в мире.

Примечания

1

Альфред Эдвард Хаусман (1859-1936) – английский поэт. (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Сорт дорогого виски.

3

Одно из самых знаменитых событий англо-бурской войны (1899-1902).

4

Лошадь – (англ.)

5

Словарь английского языка – известен забавными пояснениями и определениями, впервые издан в 1872 году в журнале Вильяма Чемберса.

6

Его серое преподобие – (фр.)

7

Великое творение – (лат.)

8

Покойся в вечном мире – (лат.)

9

«Летящие лодки» плыли круглосуточно благодаря двойному экипажу, который работал посменно; и кони, которые тянули лодку, сменялись через определенные периоды на постоялых дворах вдоль каналов.

10

Шляпка без полей – (фр.)

11

Томас Грей (1716-1771) – английский поэт-сентименталист.

12

Дорога вдоль берега реки, предназначенная для буксировки на канате различных судов бурлаками или лошадьми.

13

«Фиделио» – опера немецкого композитора Людвига ван Бетховена (1770-1827).

14

В свое удовольствие – (лат.)

15

Действующее лицо трагедии В. Шекспира «Макбет».

16

Британский комедийный сериал о жизни работников третьеразрядного отеля.

17

Сказанного не воротишь – (лат.)

18

«А лилия, красу свою собрав, в объятия озера падет стремглав» – из стихотворения «Спит алый лепесток» английского поэта Альфреда Теннисона (1809-1892) в переводе Э. Соловковой.

19

Героиня романа «Незаметный Джуд» Томаса Харди (1840-1928) – классика английской литературы.

20

Роман Шарлотты Бронте (1816-1855) – английской поэтессы и романистки.

21

Самюэль Джонсон (1709-1784) – английский литературный критик.

22

Роман Томаса Харди (1840-1928) – классика английской литературы.

23

Дональд Брэдмен (1908-2001) – более известный как Дон Брэдмен, непревзойденный до сих пор игрок в крикет из Австралии.

24

Это выражение в крикете означает «уйти при нулевом счете».

25

Затруднение из-за изобилия – (фр.)

26

Затруднение с выбором – (фр.)

27

Александр Великий был малым по росту – (лат.)

28

«Валькирия» – опера немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813-1883).

29

О, тише бегите, ночные кони! – (лат.)

30

Наиболее сложное прочтение – наиболее предпочтительное – (лат.)

31

Точным словом – (фр.)

32

Главный герой романа «Три солдата» Редьярда Киплинга (1865-1936) – английского классика.

33

«Кольцо нибелунга» – опера немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813-1883).

Content

Колин Декстер
Убийство на канале

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать и первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Эпилог

Примечания