Юзеф Янушевич Принцев

Скачу за радугой

I

Лагерь спал. Только в столовой лениво расхаживали девочки из дежурного отряда, расставляя стаканы с горячим еще компотом, да под окнами кухни рычала над костью лохматая дворняга, названная в честь знаменитой ищейки-кинозвезды Мухтаром. Все в лагере звали ее просто Муха, и она охотно признавала эту кличку. Этот послеобеденный час когда-то называли «мертвым», потом, борясь с мистикой, переименовали в «тихий», теперь опытные пионервожатые кричали в палатах: «Мертвая тишина!» — и старое прекрасно уживалось с новым.

Первыми всегда засыпали самые маленькие, потом ребята из третьих и вторых отрядов, а когда до горна на полдник оставалось каких-нибудь двадцать минут и кто-то из малышей, путаясь в незастегнутых ремешках сандалий, уже плелся в скромно стоящий в стороне домик, старших валил на подушки такой крепкий сон, что горнисту приходилось влезать на подоконник и трубить чуть ли не в ухо, чтобы они проснулись.

…Хрипло трубила труба, ржали кони, трещали выстрелы. Пришпорив своего верного скакуна и бросив поводья, он чертом вертелся среди гвардейцев, стреляя из двух кольтов сразу. «Пах! Пах!» Белая маска скрывала его лицо, широкополая ковбойская шляпа надвинута на лоб. «Пах! Пах!» Пять гвардейцев окружили его. Одного он свалил выстрелом в упор, второго, почти не целясь, через плечо, трем другим удалось остановить коня и сорвать с него маску.

«Сдавайся!» — кричали гвардейцы…

— Вставай-ка! — тормошила Генку дежурная по лагерю. — Начальник вызывает!

…Все тише и тише трубит труба, замолкли выстрелы, не слышен цокот копыт. Неужели плен, допросы, пытки?..

— Орешкин! — трясла Генку за плечо вожатая. — К начальнику!

Генка открыл глаза и сел на койке.

— Зачем к начальнику? — спросил он на всякий случай.

— Будто не знаешь! — съязвила вожатая и пошла между койками, привычно покрикивая: — Подъем, первый отряд! Полдник проспите!

Загорелые руки потянулись к висящим на спинках кроватей брюкам и рубашкам, замелькали в воздухе одеяла и простыни, захлопали двери, и через несколько минут в спальне остались только Генка и ребята его звена.

Второе звено первого отряда. Так их официально называли, когда за что-нибудь прорабатывали. А прорабатывали их каждый день!

На утренней и вечерней линейках, в рапортах дежурных, на летучках воспитателей и вожатых, на совете лагеря. Обращали внимание, ставили на вид, объявляли выговор, вешали на черную доску. За отсутствие инициативы и за излишнюю самостоятельность, за пассивное участие в мероприятиях и за активное нарушение дисциплины.

Особенно доставалось им в последнюю неделю, когда отряд остался без вожатого. Старого увезли в город с острым приступом аппендицита, а нового еще не прислали. В отряде наступило «смутное время», и второе звено использовало его с размахом!

На линейках они стояли с отсутствующим видом, словно все то, что происходило, не имело к ним никакого отношения. Собственно, так оно и было!

Старшая вожатая клеймила позором Генку Орешкина, Славку Тяпунова, Шурика Озерова, Игоря Мачерта, Серегу Коновалова и Ваську Пахомова, а в строю невозмутимо жевали смолу шесть «ковбоев» — Крис, Бен, Билл, Мач, Джек и Джим. Седьмой была Оля Травина.

Вообще-то «ковбои» протестовали против принятия в компанию девчонки, но Генка Орешкин и, особенно, Славка Тяпунов яростно защищали ее, и Олька стала полноправным членом «великолепной семерки». Ей долго придумывали имя, спорили, вспоминали все книги, фильмы и даже оперетты. Генка предложил скромное имя — Клер. Тяпа заявил, что Клер похоже на эклер и настаивал на Роз-Мари, как на самом ковбойском. Он даже пропел дурным голосом: «О Роз-Мари! О Мери! Цветок душистых прерий!..» Пахомчик признавал только Чаниту. Тихий Шурик Озеров, краснея, сказал, что очень хорошее имя — Бекки, а фамилия — Течер. Про запас оставили — Кэрри, Бесси и Месси. Но когда ковбои выложили весь этот великолепный набор Оле, она фыркнула и, упрямо дернув худым плечом, категорически объявила, что предпочитает называться своим настоящим именем. Не помогли ни уговоры, ни угрозы исключить из «семерки», и Оля осталась Олей. В порядке исключения, как мрачно сказал Тяпа.

…Где она сейчас? У ручья на дне каньона? Или за столом в шумной таверне? Знает ли она о том, какая опасность подстерегает его?..

Генка шумно вздохнул и принялся натягивать выгоревшие техасы.

— Что будем делать, Крис? — спросил Серега Коновалов, он же Конь, он же Джек. — Откуда они узнали про абажуры?

— Донес кто-нибудь! — буркнул Славка Тяпунов — Тяпа-Билл.

— Кто? — покосился на него Генка.

— Мало ли… Могли увидеть, когда снимали.

— Снимали после отбоя. Все спали.

— Значит, не все! — упрямился Тяпа.

Генка пристально посмотрел на него.

— Ты мне сегодня не нравишься, Билл.

— И ты мне, Крис.

— Почему, Билл?

— Потому, Крис!

— А все-таки?

— Зачем нам нужны были эти колпаки?

— Плафоны, — поправил Генка.

— Один черт! — горячился Тяпа. — Почему «семерка» ничего не знает?

Генка холодно молчал. Какая была задумана операция! Забраться ночью в клуб, отвинтить с потолка семь плафонов, а потом, когда надобность в них отпадет, так же незаметно привинтить обратно. Были плафоны, нет плафонов! Где плафоны? Вот плафоны! Завхоз Аркадий Семенович будет ахать и охать, а «семерка» ходить по лагерю с загадочным видом.

— На кой нам эти абажуры?! — наседал Тяпа.

…Незнакомцы были в белых масках, закрывающих все лицо. Их не мог узнать никто. Они видели всех! «Белые мстители» — стояло в записках, которые «семерка» оставляла после набегов на богатые ранчо…

— Это маски, — коротко сказал Генка. — Белые.

Тяпа открыл рот. «Ковбои» одобрительно зашумели. Генка заправил в техасы пеструю рубашку, туго затянул широкий ремень и направился к двери.

— К начальнику? — робко спросил Шурик Озеров.

Генка кивнул и прислонился плечом к дверному косяку.

— Билл, Джек, Мач, в засаду. Остальным быть в лагере. Если вызовут — ничего не видел, ничего не знаю.

— Сейчас в засаду? — замялся Пахомчик.

— Можете пополдничать, — великодушно разрешил Генка.

— А ты?

— Я не буду.

— Пончики сегодня. С повидлом! — заволновался Тяпа. — Может, притащить твою порцию? Срубаешь после отбоя.

— Сам управишься.

— Спасибо! — ответил Тяпа.

— Ешь на здоровье! — кивнул ему Генка и вышел.

* * *

Солнце уже перебралось за реку и висело там над краешком леса, рыжее и веселое. И все вокруг: трава, опавшие сосновые иголки, медная чешуя стволов, разлапистые ветки, оконные стекла, шиферные крыши — все стало вдруг рыжим, красным, оранжевым, как на детском рисунке. У рукомойников шумела и плескалась водой малышня, девчонки постарше стайками прогуливались у столовой, на клубном крыльце мальчишки из юннатского кружка знакомили дворнягу Муху с ежом Пифом. Еж сворачивался клубком и топорщил иглы. Муха обиженно лаяла и крутила хвостом.

Мальчишки хохотали, девчонки шушукались, малыши пищали.

…Он шел плавной походкой, покачивая плечами, свободно неся согнутые в локтях руки. Глаза его были прищурены. На скулах катались желваки. Так идет тигр, готовясь к прыжку. Вокруг хохотали, кричали, пищали, лаяли, но вся эта оглушительная разноголосица, накатываясь на него как прибой, разбивалась о его нежелание слышать. Он шел в стан врага и был готов ко всему…

— Гена!

Оля сидела на стволе старой березы, поваленной в грозу еще прошлым летом. Сучья обрубили и сожгли. Спилили на дрова и верхнюю часть ствола, ту, что потоньше. Но до могучего комля еще не добрались, и он лежал на берегу у тропинки, чернея наплывами и обрастая мхом. Тропинка вела к голубой дачке начальника лагеря, но Генка не сразу сообразил это и спросил:

— Ты чего сюда забралась?

— Так… Тихо тут.

— На полдник опоздаешь.

— Подумаешь!

Генка присел рядом. Здесь было и вправду тихо. Только гудел в высоком клевере шмель да вода плескалась о днище лодки, привязанной к мосткам. Оля сидела, подперев голову худыми руками, легкие волосы спутались от ветра, брови некрасиво сбежались к переносице.

— К начальнику? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ага… — выплюнул изжеванную травинку Генка. — Уже доложили?

— Ползикова на весь лагерь звонит!

— Ей-то откуда известно?

— Ей все известно! — недобро протянула Оля. — Что тебе будет, Ген?

— А ничего не будет! — тряхнул головой Генка, — Людмила только… — Он поморщился, как от зубной боли.

— Да уж… — сочувственно вздохнула Оля.

— Кричит… Фразы какие-то из книжек произносит… Несправедливо, главное! — Генка невесело усмехнулся. — А я сказать ничего не могу!

— Почему? — наморщила лоб Оля.

— Да стыдно мне! — почти закричал Генка. — Характер такой дурацкий! За нее стыдно, понимаешь? Стою, как идиотик, губы себе до крови прокусываю, и все слова пропадают.

Генка замолчал и уставился куда-то за реку. Оля смотрела на него, и медленно разглаживалась складка между бровями, глаза стали светлыми и прозрачными.

Генка покосился на нее и в который раз удивился тому, как быстро меняется ее лицо. Оля перехватили его взгляд и отвернулась. Генка увидел, как залились краской ее щека и ухо. Особенно ухо! Генка даже удивился и, опять гадая о причине ее появления здесь, спросил:

— Тоже к начальству потянули?

Оля покачала головой и, не поворачиваясь к Генке, сказала:

— Я сама.

— Сознательность проявляешь? — прищурился Генка.

Теперь ухо и щека у нее стали медленно белеть, брови опять набежали к переносице, лицо сразу стало чужим.

«Как в телевизоре! — подумал Генка. — Щелк, шелк — и другая программа!»

— Не бойся, — тронул он ее за плечо. — Не выдадим!

Оля рывком стряхнула его руку и уткнулась головой в колени.

«Ненормальная какая-то!» — чувствуя за собой неясную вину, мысленно выругал ее Генка и встал.

— Я пошел… — сказал он, потоптавшись за ее спиной.

Оля не шевельнулась. Генка постоял еще немного и, нарочно громко шаркая кедами, пошел по тропинке…

II

— Я тридцать лет работаю по хозяйственной части! Я видел всякую бесхозяйственность! Ну, разбили стекло футболом. Ну, устроили качели из пиломатериалов! Но зачем детям стеклянные абажуры? Зачем, я вас спрашиваю?!

«Во разошелся! Это Аркадий Семенович. Завхоз. Весь из шариков. Голова — шарик. Живот — шарик. И не ходит, а катится на коротких ножках, как на шарикоподшипниках. Какие мы ему дети? Дети — это грудные. Но вообще-то он мужик ничего! Интересно, у него свои дети есть? Хотя он, наверно, уже дедушка. Ему лет сорок, а может, и больше! Никак не определишь, сколько им лет. Людмила, когда молчит, совсем девчонка, а начнет нудить — как старая старуха. Долгожительница! До ста пятидесяти, говорят, доживают. А попугаи четыреста лет живут!..»

— Я с тобой разговариваю или со стенкой? Ты слышишь, Орешкин? Имей гражданское мужество сознаться в своем поступке!

«Понеслось! Чего она сразу красными пятнами покрывается? Пигментация, что ли? Дикари пигмеи укрылись в свою пигментацию. И где она слова эти мудреные вычитывает?»

— Что ты молчишь? Почему ты всегда молчишь, Орешкин? Ты что, язык проглотил?

«Еще чего! Очень мне надо язык глотать. Это в пантелеевском «Пакете» язык глотают. И то не язык, а пакет секретный. А язык он выплюнул. Не настоящий язык, а сургуч. А те подумали, что он язык откусил. Куда же он свой язык дел, когда сургуч выплевывал?»

— Нет, вы посмотрите! Он еще язык показывает! Как хотите, Николай Иванович, но это уже предел. Я снимаю с себя всякую ответственность!

«Как ее снимают, эту ответственность? На пуговицах она, что ли? Или на молнии? Жжик! Расстегнул, снял и повесил. На гвоздик. И сразу же безответственный! Угораздило же меня язык высунуть. Посмотреть хотел, похож он на жеваный сургуч или Пантелеев все выдумал. А она сразу ответственность с себя снимает! Чтоб начальник все на себя взял. Он меня из лагеря попрет, а она ни при чем. Я не я и все такое. Добренькая!»

— У него, наверно, во рту пересохло. Вот и облизывается. Попей-ка водички, Орешкин.

«Смотри-ка, подмигивает! Почему не попить? Попить можно. Эх, хороша водичка! Родниковая! Светка, наверно, носит. Начальникова дочка. А жену его никто не видел. Может, он неженатый? А Светка откуда? Бросила она их, что ли? Тогда выходит — он отец-одиночка!»

— Хватит дуть, лопнешь!

«Не похож он на брошенного. Веселый. Или он это нарочно? Чтоб не жалели. Сильная такая натура. Цельный характер. Имеет гражданское мужество».

— Силен! — Начальник повертел в руках пустой графин и с интересом оглядел Генку. — Так что же с плафонами, а? Кому они могли понадобиться?

«Ага! Проговорился! Ничего они не знают. Никакой точной информации. Ненаправленные лучи. Поток частиц. Всякие там нейтрино-буратино!»

Генке стало легко и весело. Закатное солнце вдруг засверкало на разноцветных стеклах веранды. Щеки и лоб у Людмилы позеленели, нос у Аркадия Семеновича стал фиолетовым, лицо начальника отливало медью, как у индейца из племени сиу-сиу.

— Молчишь? — сказал индеец, и в руках его блеснул томагавк. Это начальник раскрыл свой металлический портсигар. Вспыхнула и погасла спичка, облачко дыма растаяло под потолком.

— Долго они будут без вожатого болтаться? — медным голосом спросил начальник.

— Каждый день обещают прислать, — зеленым голоском отозвалась Людмила.

— А они пока весь лагерь растащат! — пожаловался фиолетовый Аркадий Семенович.

— Не растащат! — громыхнул начальник и зашагал по веранде.

Он ступал широко и твердо. Казалось, что крашеные половицы прогибаются под толстыми подошвами его ботинок. Генке нравилось, что начальник не признает ни резиновых тапочек, ни полукед, ни даже сандалет в дырочку. Не носил он и так полюбившуюся всем взрослым в лагере тренировочную форму. Было что-то солдатское в его рубахе с аккуратно закатанными рукавами, в отлично выутюженных брюках, в этих тяжелых ботинках. Он и курил по-солдатски, держа папиросу большим и указательным пальцами, так что вся она пряталась в ладони. Наверно, так курили на войне, ночью, чтобы не приметили с той стороны.

Генка вдруг подумал, что если бы не Людмила, он мог бы рассказать ему про ковбоев, про белые маски, про их «семерку», и начальник все бы понял и не стал говорить всякие скучные слова. И еще ему захотелось шагать с ним рядом куда-нибудь далеко-далеко, через лес, через поля и чувствовать на своем плече его теплую и тяжелую руку. Генка ждал, что начальник опять подойдет к нему, и он совсем близко увидит жесткие складки на выбритых щеках, насмешливые морщинки у глаз, редеющие на лбу волосы. Но начальник, заметив кого-то за стеклами веранды, ударом ладони распахнул раму и весело крикнул:

— Куда, Светка?

— На речку! — отозвался тоненький Светкин голос.

Генка вытянул шею и увидел таз. Большой круглый таз с бельем, важно покачиваясь, спускался по тропинке к мосткам. У таза были крепенькие загорелые ножки в пестрых трусишках и толстые ручки, крепко вцепившиеся в эмалированные края.

Как Светка удерживала на голове этот тазище с мокрым тяжелым бельем — было непонятно. Но таз, переваливаясь, как утка, двигался к берегу и при этом то ли напевал, то ли покрикивал что-то веселое.

— Видали хозяйку? — по-детски радуясь, спросил начальник, и лицо у него стало такое, что у Генки даже защекотало в горле.

«Все правильно! — уныло уговаривал себя Генка. — Она ему родная. А мы так… Довески!»

Теперь у него почему-то защипало в носу. Жалея себя и злясь на начальника, Генка принялся думать о нем все самое плохое, что только могло прийти в голову: «Живет на всем готовеньком! Зарплата, питание, солнце, воздух и вода. Светочка любимая под боком. А мы что? Принудительный ассортимент. Подарочный набор. Плевать ему на нас!»

Генка знал, что начальник по два-три раза в неделю мотается в город, утрясая всякие лагерные дела, что видит Светку урывками и чаще всего поздним вечером или даже ночью, когда та уже спит, но остановиться уже не мог и, желая только одного, чтобы прошла эта ненужная жалость к самому себе, все больше растравлял себя.

«На психологию берете. Думали, вправду все выложу? Как бы не так! Бегите к своей Светочке бельишко полоскать. Всякие там лифчики-чулочки, трусики-носочки! Бегите, бегите!»

Начальник и впрямь тревожно поглядывал в сторону мостков. Случись это в другое время, Генка и сам бы побежал туда поглядеть, чтоб толстенькая симпатичная Светка не свалилась в воду. Но сейчас он только в упор смотрел на начальника, и тот, поймав его взгляд, вдруг подобрался и, шагнув к Генке, спросил:

— Ты что?

— Ничего! — с вызовом, как равному, ответил Генка.

— Ну, парень… — недоумевающе и печально сказал начальник. — С тобой по-человечески, а ты… — Помолчал и уже жестко добавил: — Иди.

— А как же… — начала было Людмила, но начальник оборвал ее:

— Все узнаем, Людмила Петровна. Не на Марсе живем! — И, глядя поверх Генкиной головы, словно того здесь и не было, повторил: — Ступай, Орешкин.

III

…Медленно, вызывающе медленно спускался он со штабного крыльца, всей спиной ощущая устремленные на него взгляды и ожидая предательского выстрела. «Слишком легко все обошлось! Слишком легко!» — твердил он, готовый в любую секунду броситься на землю и откатиться в сторону, открыв ответный огонь. Часового у крыльца не было, и это еще больше насторожило его. Он резко свернул и притаился за стволом старой секвойи, проверяя, нет ли слежки. Его никто не преследовал.

«Слишком легко!» — повторил он, вспоминая жесткий взгляд начальника…

Нет! Ничего не получалось! Сейчас он играл в Криса, а обычно, стоило ему только захотеть, он становился им. Неужели все из-за того, что начальник на минуту показался ему печальным и растерянным, будто Генка сказал что-то жестокое и несправедливое, а потом стал до обидного равнодушным? Да какое ему дело до этого начальника? Пусть пылит по лагерю своими солдатскими ботинками, наводит дисциплину, проводит мероприятия, строчит отчеты. Плевать он на него хотел!

Генка и вправду плюнул, по-крисовски, вбок, через дырку в зубах, но такой шикарный всегда плевок почему-то не получился, и Генка, вытирая щеку, оглянулся: не видел ли кто, как он обслюнявился, словно грудной младенец. И чего, собственно, он завелся? Человек с дочкой поговорил. Смешно даже! Генка нехотя оскалился, изображая неотразимую улыбку Криса, но лицо его оставалось мрачным.

Отца Генка не помнил. Но какой-то след в его памяти он все-таки оставил, потому что всех приходящих в дом мужчин Генка называл папами. Мать краснела, злилась, смеялась, плакала, кричала, что у них нет отца, но Генка упрямо стоял на своем. Когда стал постарше, остро завидовал сверстникам во дворе, слушая их рассказы о походах с отцами в цирк или на рыбалку. Если кто-нибудь из мальчишек, невыспавшийся и мрачный после ночных скитаний по соседям, повторял материнские, сказанные в гневе и отчаянии, слова: «Сдох бы он, что ли, скорей, алкоголик проклятый!» — Генка не верил ему и думал о том, что пусть алкоголик, пусть безрукий, безногий, слепой, но отец. Потом привык. В школе он был не один такой, а мать кормила и одевала его, давала деньги на кино и мороженое.

Генке иногда даже казалось, что жизнь вдвоем с матерью имеет свои неоспоримые преимущества. Ее легко можно было уговорить не обращать снимания на кляузы учителей: «Придираются, мам!» В гневе она была отходчива и после редких вспышек, виновато пряча глаза, старалась всячески вернуть Генкино расположение. Правда, она не разделяла его непомерного увлечения футболом и кино, но не особенно ругала за это, а когда в доме появился дешевенький телевизор, сама просиживала перед ним целые вечера, переживая за симпатичного майора Вихря и заливаясь смехом над приключениями Шурика. В общем, все было нормально. Теперь же жизнь опять становилась сложной и непонятной. Он все чаще и чаще стал думать об отце.

Раньше, когда мать приходила с работы, за поздним обедом он обстоятельно, с мельчайшими подробностями рассказывал ей о прожитом длинном дне. О том, как он пробил прямо в правый верхний угол и длинный Борька Шрагге, вратарь, даже не пытался дотянуться до мяча, а только развел руками в драных перчатках: вот, мол, дает!

Мать рассеянно слушала, кивала и все допытывалась, как дела в школе, но Генка отмахивался и, давясь супом, уже пересказывал фильм, на который они ходили после футбола. Картина называлась «Великолепная семерка», и Генка тогда даже не подозревал, что отныне вся его дальнейшая жизнь будет бесконечным повторением этой захватывающей истории.

Он смотрел эту картину двенадцать раз! Когда она сошла с экранов центральных кинотеатров, Генка ловил ее на окраинах, гонялся за ней по пригородам. Он знал ее наизусть. Перед сном, лежа с закрытыми глазами, он мысленно прокручивал фильм с любого эпизода, где действовал главный герой — Крис. Он стал подражать ему в походке, завел техасы с кожаным широким поясом, хотел побрить наголо голову, но мать не разрешила. Появились другие фильмы. Все мальчишки сих улицы переболели «Фантомасом», а Генка остался верен своему герою. Но сам он переменился. Теперь на вопросы матери, как прошел день, Генка отмалчивался или односложно отвечал: «Нормально!» Не мог же он ей рассказать о том, что пробовал курить и что ему нравится Катька Шарова, а портфель ее носит после школы длинный Борька.

Он ловил себя на том, что жадно вглядывается в лица мужчин на улицах, ища в них сходство с собой. Или, уже не ища никакого сходства, шел за приглянувшимся ему чем-то человеком и думал о том, как было бы здорово, если бы человек этот вдруг оказался его отцом.

Когда мать, нагруженная кульками и авоськами, приходила с работы и хлопотала на кухне у плиты, и позже, за обеденным столом, где она, уставшая и перехотевшая есть, подкладывала ему на тарелку кусочки повкусней, Генка оценивающе, словно чужой, незаметно оглядывал ее и, стыдясь, думал: понравилась бы она тому человеку и мог бы он, когда-то давно, встретиться с ней и стать его отцом.

Потом все проходило, и жизнь становилась легкой и беззаботной. И вот теперь опять! Этот начальник. Да еще история с плафонами. Генка поморщился и загадал: если Олька сидит на прежнем месте и ждет его, все будет хорошо. Но Ольки на берегу не было, а у березы нетерпеливо топтался Серега Коновалов.

— Полный провал! — закричал он еще издали. — Вот такая дыра!

— Где дыра? — уставился на него недоумевающий Генка. — Ты что, Конь? Заболел?

— Не… — помотал головой Конь. — Я здоровый. Жарко только очень! — И, приплясывая от возбуждения, затараторил: — Сидим в землянке, да? Вдруг — раз! Кто-то на голову проваливается! Думали, медведь, да? А это какой-то очкарик!

— Какой очкарик? — встревожился Генка. — Из лагеря?

— Не… — успокоил его Конь. — Чужой.

— Плафоны видел?

— Ага! — кивнул Конь. — Он как на нас свалился, мы их сразу в другой угол перетащили. На всякий случай!

— Гениальная мысль! — разозлился Генка.

— Так он не из лагеря! — оправдывался Конь. — Не видел он абажуров, да?

— Где он?

— У землянки сидит, — ответил Конь и заржал. — Нога у него подвернулась, когда проваливался!

— И что смешного? — прищурился Генка.

— Дак он длинный, как жирафа, да? — охотно объяснил Конь. — Ему в землянке не разогнуться! Стоит на одной ноге — и голова набок. Жирафа форменная!

— Сам ты жирафа! — уже беззлобно усмехнулся Генка и выхватил деревянный кольт. — За мной!..

Теперь он опять стал Крисом! Генка почувствовал это по тому, как тяжело легла на ладонь шершавая рукоятка самодельного кольта. Это была уже не деревяшка, а вороненая сталь. И легкость левой руки, в которой он держал поводья, и прямая спина, и напружиненные ноги, сжимавшие круп верного скакуна, — все говорило о том, что он Крис!

…Саванна сама стелилась под ноги лошадей, и ковбои словно летели над землей в легком сумраке наступающего вечера. У зарослей дрока они соскользнули с седел и бесшумно пробрались сквозь цепкие кусты к заброшенной гасиенде. Незнакомец сидел у входа. «Руки!» — послышалось из темноты, и в спину его уперлось дуло кольта…

Вениамина подвело первое место в студенческих соревнованиях по ориентации. Сойдя с электрички, он не пошел на автобус, а решил двинуть напрямик через лес, определяясь по карте и компасу. Он был уже почти у цели, но черт его дернул взобраться на этот невинный с виду бугорок. Крыша землянки держалась на честном слове, и Вениамин провалился прямо на головы каких-то мальчишек. Определился, называется! Мальчишки сначала возились со стеклянной арматурой, потом одни из них исчез, а второй ни на шаг не отходил от него, будто караулил. Скоро станет совсем темно, а нога все пухнет и пухнет! Вениамин стянул через голову рубаху и принялся перетягивать щиколотку. Затрещали сухие ветки. Кто-то продирался сквозь малинник. Вениамин обернулся и увидел мальчишку с деревянным пистолетом. Дуло пистолета было направлено ему в спину.

— Руки! — сказал мальчишка.

Вениамин поднял руку, приветственно помахал мальчишке и стал затягивать узел на повязке.

— Руки вверх! — повторил мальчишка.

— Ты разведчик или ковбой? — спросил Вениамин, с силой нажимая пяткой на землю и болезненно морщась.

— Ковбой… — растерялся мальчишка. — А что?

— Да так… — усмехнулся Вениамин. — Где же твое стадо?

— Какое еще стадо? — нахмурился мальчишка и оглянулся.

Из кустов выглядывало шесть недоуменных физиономий.

— Это мы, что ли, стадо? — угрожающе спросил Тяпа и шагнул к нахальному очкарику.

— Спокойно, Билл! — предостерег Генка.

— О! Билл?! — преувеличенно изумился очкарик. — Разрешите представиться: Вениамин.

— Витамин? — ухмыльнулся Тяпа.

— Можно и так! — засмеялся очкарик. — Но лучше — Веня. Кто такие ковбои — знаете?

— Мы сами ковбои! — отмахнулся Тяпа.

— А все-таки?

— Благородные люди, — застенчиво сказал Шурик.

— Чем же они занимаются? — улыбнулся ему Вениамин.

— Мало ли… — пожал плечами Пахомчик.

— Ковбои — это пастухи, ребятки! — Вениамин попробовал встать и, охнув, опустился на землю.

— Это ты брось! — возмутился Тяпа.

— Точно! — Вениамин дотянулся до ольховника и выломал ветку потолще. — Коров пасут. Только на лошадях. А вы пистолетами в спину тычете. Какие же вы ковбои? Гангстеры! Маски еще нацепите!

— Никто вам в спину стрелять не собирался, — с холодной вежливостью дипломата заявил Генка.

— Благодарю! — согнул голову в чопорном поклоне Вениамин. — Вы, случайно, не из лагеря?

— Нет, — не моргнув глазом соврал Тяпа. — Мы — дачники.

— А чего ж в землянке обитаете? — поинтересовался Вениамин. — Неважно с жилищными условиями?

— Да нет… — замялся Тяпа. — Ничего.

— Это не землянка, — быстро сказал Генка. — Погреб. Капусту здесь держат и эти… огурцы соленые!

— Деревня вон где, а погреб здесь? — прикинул Вениамин. — Далековато!

— А это чтоб дачники овощи не сперли, — объяснил Тяпа.

— Ну-ну! — с подозрительной легкостью согласился Вениамин и, опираясь на палку, встал. — Счастливо, братья-разбойнички!

Припадая на поврежденную ногу, Вениамин двинулся к просеке. «Ковбои» молча смотрели ему вслед. Потом Тяпа обеспокоенно сказал:

— К лагерю ковыляет!

— А может, к речке? — возразил Конь. — Примочки делать?

Ему никто не ответил. Все смотрели на Генку. Он сидел хмурый и задумчивый.

— Ген! — осторожно спросил Шурик. — А это правда про пастухов?

— Свист! — решительно заявил Тяпа. — Сам он пастух!

— Про маски он вякал, — напомнил Пахомчик. — Вот что подозрительно! А, Ген?

Генка молчал. От реки потянуло сыростью. Стало так тихо, что, когда в лагере затрубили в горн, все вздрогнули: казалось, что трубят совсем рядом.

— На ужин горнят! — сообщил Тяпа, вопросительно поглядывая на Генку.

— Идите, — кивнул ему Генка.

— А ты? — забеспокоилась Оля.

— Сказал — идите! — повысил голос Генка. — Никуда я не денусь!

— Ты не кричи, пожалуйста! — Голос у Оли дрогнул. Она встала и, сначала не спеша, а потом все быстрей и быстрей пошла по просеке.

— Двинули, что ли? — не то спрашивая, не то торопя, буркнул Тяпа и, не ожидая ответа, побежал за Олей.

За ним медленно потянулись остальные.

Зашумел и стих ветер. Тяжело хлопая крыльями, с рвалась с ветки какая-то ночная птица и пролетела прямо над Генкиной головой. Он сидел и смотрел, как исчезают за деревьями фигуры мальчишек.

IV

Новый вожатый появился в лагере перед самым отбоем. Прошла вечерняя линейка, спустили флаг, погасили свет в спальнях у малышей. Ребята из старших отрядов толпились у умывальников и, пересмеиваясь, тянули время: прийти в спальню после горна на сои считалось особым шиком. Людмила нервничала и отчитывала отрядных вожатых, те покрикивали на ребят, я возня у умывальников постепенно стихала. Не расходились только самые отчаянные. Делая вид, что старательно моют шею, они направляли струю воды на соседей, те визжали и окатывали зачинщиков, а заодно прибежавшую на шум вожатую.

Никто не заметил юношу в очках, присевшего на клубное крыльцо. Только когда протяжно и хрипло отзвучал горн и вожатые, мокрые и веселые, разогнали ребят по спальням, Людмила увидела незнакомого парня.

— Почему в лагере посторонние? — крикнула она дежурной вожатой.

— Я не посторонний, — парень вынул какую-то бумажку и протянул ее Людмиле. — Здравствуйте.

Людмила посветила фонариком и пробежала глазами бумажку.

— Имя-то какое длинное! — уже мягче сказала она. — Вениамин, да?

— Можно Веня, — привычно ответил парень и встал, тяжело опираясь на палку.

— Людмила Петровна, — представилась старшая вожатая и засмеялась. — Можно — Люся! Что с ногой?

— Оступился.

— Надо врачу показать.

— Обойдется, — махнул рукой Вениамин.

— Идите в столовую, — сошла с крыльца Людмила. — С отрядом я вас завтра познакомлю. На линейке.

Она вдруг замерла в охотничьей стойке, бросилась в кусты и выволокла оттуда растерянного Тяпу.

— Вот! — победоносно взглянула она на нового вожатого. — Полюбуйтесь! Вячеслав Тяпунов — ваш подопечный. Почему разгуливаешь после отбоя, Тяпунов?

— Я ноги мыл, — посмотрел на свои давно не мытые ноги Тяпа.

— А распорядок дня для тебя не существует? — голосом диктора вещала Людмила. — Ты выше этого?

— Почему выше? — уныло тянул Тяпа. — Ничего не выше!..

— Очень остроумно! — смерила его уничтожающим взглядом Людмила и, потеряв всякий интерес к Тяпе, опять коршуном бросилась в кусты. На этот раз ее жертвой оказался Шурик.

— Ты тоже ноги мыл, Озеров? — демонстрировала вон педагогический опыт Людмила. — Или шею?

— Ноги, — пролепетал Шурик, тараща глаза на Вениамина. — И шею тоже.

— Поразительная чистоплотность! — отвернулась от него Людмила и скомандовала: — Орешкин, Пахомов, Коновалов, Мачерет, Травина — ко мне! Выходите, выходите… Я вас все равно видела!

Первым из кустов появился Генка. За ним — остальные.

Людмила стояла в позе укротителя хищных животных, который только что проделал опаснейший трюк и ждет аплодисментов.

— Второе звено первого отряда! — объявила она. — Наше несчастье!

«Наше несчастье» помалкивало.

— А это ваш новый вожатый! — эффектно провела концовку номера Людмила и сделала шаг в сторону.

Аплодисментов не было. Второе звено враждебно молчало.

— Здравствуйте, — шагнул к ним новый вожатый. — Меня зовут Вениамин.

— Можно — Веня, — угрюмо сказал Генка.

В горле у Людмилы что-то пискнуло. Она откашлялась и растерянно спросила:

— Вы что?.. Вы его знаете?

— В первый раз вижу, — серьезно ответил Вениамин.

Людмила подозрительно посмотрела на него, не зная, как расценить происшедшее, привычно начала:

— А ты, Орешкин… — потом махнула рукой и устало сказала: — Марш спать!

* * *

Генкина койка стояла у стены, прямо против окна, и, засыпая, он всегда видел темный прямоугольник неба и лохматую ветку ели. Ветка была похожа ни лапу какого-то огромного зверя. В ветреную погоду она тихонько раскачивалась и царапала стекло, будто просилась в дом. Генка смотрел на нее и думал о том, что теперь-то наверняка вылетит из лагеря. Людмила, конечно, расскажет этому очкарику о пропаже плафонов, а тот немедленно выложит, что видел их в землянке. Расставаться с лагерем Генке было не очень жалко. Он доживал здесь вторую смену, и лагерная жизнь ему порядком надоела. В городе можно прошвырнуться в киношку, поесть вдоволь мороженого, сгонять в футбол, смотаться с ребятами на Петропавловку и в ЦПКиО. Вот только мать!

Генка представил себе, как она сначала испугается, увидев его дома, потом запричитает и будет ходить по квартире с заплаканными глазами, а он не сможет ни объяснить случившегося, ни сказать ей что-нибудь в утешение и будет только бубнить: «Да брось ты, мам!» Генка перевернулся на живот и уткнулся головой в подушку.

— Не спишь? — услышал он голос Тяпы.

— Жарко, — буркнул Генка.

— Хочешь сухарика?

— Отстань!

— Соленые! — захрустел в темноте Тяпа.

— Днем мнешь, ночью мнешь, — подал голос Пахомчик. — Лопнешь!

— Не лопну! — успокоил его Тяпа. — Кинуть один?

— После них пить охота.

— Бак-то в коридоре!

— Ну давай! — согласился Пахомчик.

Теперь они захрустели вдвоем.

— Дадите вы спать или нет?! — закричал Генка. — Хрумкают, как лошади!

— Нервы у тебя! — заметил Тяпа и опять захрустел сухарем.

Генка присел на койке, собираясь встать и выдать Тяпе по шее, но раздумал и снова улегся на спину.

— А может, не скажет? — спросил Генка. — А, Тяпа?

— Витамин-то? — подхватил Тяпа. — Скажет! Ему выгоды нет скрывать!

— Выгоды? — растерялся Генка.

— Ну?! — подтвердил Тяпа. — Людмила ему кто? Начальство! А мы ему кто? Никто! Доложит и сразу в авторитете. Это и ежику пьяному понятно!

В уверенном голосе Тяпы звучало такое неприкрытое злорадство, что Генке стало не по себе.

— А ты вроде и ни при чем? — спросил он.

— А что я? — спокойно ответил Тяпа. — Мне сказали, я пошел. — И, нисколько не сомневаясь в своей правоте, деловито добавил: — Всех из лагеря не попрут: че-пе. А одного разрешается. Для профилактики!

— И все-то ты знаешь, Тяпа! — не то с сожалением, не то с угрозой сказал Генка и отвернулся к стене.

Обшитая еще не крашенной вагонкой, она пахла смолой и лесом. Прямо перед Генкиным лицом чернели два сучка. Генка прищурился, и сучки превратились в два черных глаза, сверкающих в прорезях белой маски. И сразу почему-то вспомнилось, как презрительно и брезгливо сказал про маски этот длинный парень, новый вожатый. Много он знает! Генка откинулся на подушку и, закрыв глаза, мысленно прокрутил самые захватывающие кадры любимого фильма. Скачут… Отстреливаются… Спасают… Мстят… Масок не было! Нигде! Ни одной! Генка в растерянности сел на койке. Неужели у него смешалось в голове все, что он видел в фильме и что придумывал сам? Выходит, прав был новый вожатый: ковбои не носят масок. А значит, и вся затея с плафонами была ни к чему?! Генка замычал и саданул кулаком подушку.

— Зуб, что ли? — сонно спросил из темноты Пахомчик.

Генка не ответил. Он смотрел на белеющий под потолком плафон. Точно такие же еще недавно висели в клубе. Теперь их надо срочно вешать обратно. Завтра же ночью! А если на утренней линейке его шуганут из лагеря? И что он скажет ребятам? Зачем снимали? Да и не похожи они вовсе на маски, эти плафоны! Чтобы не видеть ненавистный плафон, Генка натянул на голову одеяло и опять с надеждой подумал: «Вдруг случится чудо и никто ничего не узнает?» Но тут же вспомнил уверенные слова начальника: «Все узнаем. Не на Марсе живем!»

«А хорошо бы! — размечтался Генка. — Вызывают на линейке, а я уже — тю-тю! Где Орешкин? На Марсе!»

Генка блаженно улыбнулся и свернулся калачиком под одеялом, оставив маленькую щелочку у глаз. В телочку уютно светила луна, и еловая ветка за окном, покачиваясь от поднявшегося ветра, то открывала, то опять закрывала незнакомую Генке яркую звезду.

«Марс!» — почему-то решил Генка и чуточку приоткрыл одеяло. Звезда светилась то слабее, то сильнее, и от этого была то дальше, то ближе. Если Генка закрывал левый глаз, звезда перемещалась вправо, если правый — влево, и Генке казалось, что это он сам шагает с одной звезды на другую в черной невесомости космоса. Тело его и вправду стало легким-прелегким, и, засыпая, он вдруг увидел Олино лицо в скафандре, похожем на плафон. Она протягивала к нему худенькие руки и говорила:

— О Сын Неба! Возьми меня на Землю! Я хочу видеть зеленые горы, белые облака, синее небо! Ты добрый великан из моих детских снов!

И Генка поднимал ее на своих сильных руках и бережно нес к сверкающему кораблю, а за ними бежал, путаясь в длинном черном халате, Тяпа и что-то угрожающе кричал и размахивал палкой с блестящим шариком на конце. Из шарика летели голубые молнии, но уже захлопывался люк, и корабль взмывал в небо, стремительно уносясь к далекой маленькой звездочке, ближе которой нет во всей Вселенной.

Чудо, о котором мечтал Генка, свершилось!

На утренней линейке о них не было сказано ни слова. Людмила представила нового вожатого, объявила распорядок дня, назначила дежурных и распустила линейку. «Семерка» недоумевала. За завтраком они сидели молчаливые и растерянные. Только Пахомчик восхищенно повторял:

— Витамин-то? Ну Витаминчик! Молоток!

— Начальника ждет, — умерил его восторг Тяпа. — Приедет из города, он и доложит.

— А Людмиле почему не сказал? — не сдавался Пахомчик. — Не все равно ему?

— Сравнил! — Тяпа допил лишнюю кружку какао и пошарил глазами по столу: нет ли где еще бесхозной. — Людмила твоя что? «Пионер — всем ребятам пример!» А у начальника зарплата в руках, питание, премии там всякие. Понимать должен, не маленький!

— Врешь ты все, Тяпа! — вдруг закричал Шурик. — Врешь!

Он бросил ложку, она со звоном полетела куда-то в сторону, но Шурик даже не взглянул на нее. Он стоял против Тяпы, сжав кулаки, маленький и тонкий, и губы его странно подергивались.

— Во псих! — спокойно сказал Тяпа и оглянулся на бежавшую к ним дежурную по столовой. — Тебя трогали? Ты чего в пузырь лезешь?

— Что случилось, Озеров? — остановилась перед их столом дежурная.

— Какаом обжегся, — ответил за Шурика Тяпа. — Я ему говорю: дуй — а он не слушается.

— Осторожней надо, Озеров, — успокоилась дежурная. — Ложку отнеси в мойку и скажи, чтоб тебе дали чистую. Ты слышишь меня, Озеров?

Шурик выдохнул воздух, кивнул и, поискав глазами упавшую ложку, поплелся между столиками к раздаточному окну.

— Ну, Тяпа! — процедил сквозь зубы Генка. — Ты допросишься!

— А чего? — захлопал ресницами Тяпа. — Сказать нельзя?

— Ты говори, да не заговаривайся! — Генка поднялся и направился к выходу из столовой.

— Да брось ты, Ген! — побежал за ним Тяпа и, заглядывая в глаза, быстро-быстро заговорил: — Он, может, и не скажет! Витамин-то! Чего ему с нами отношения портить? А, Ген? Подработает к стипешке, и ладно! Студент небось? Как думаешь, Ген?

— Да не трещи ты! — отмахнулся от него Генка.

— Я не трещу! — хитро заблестел маленькими глазками Тяпа. — Я разговариваю! А что ты сегодня такой сердитый? Спросить тебя можно или нет?

— Ну? — остановился Генка.

— Что с масками делать будем? — прищурился Тяпа. — Так обратно и повесим?

Генка взглянул в щелочки Тяпиных глаз и насмешливо сказал:

— А это не маски. Скафандры.

— Какие еще скафандры? — опешил Тяпа.

— Космические! — уже на ходу ответил Генка и небрежно добавил: — Сегодня летим на Марс!

Генка скрылся за углом столовой, а Тяпа все еще стоял на прежнем месте.

Два пробегавших мимо малыша остановились и, подражая Тяпе, постояли с открытым ртом. Потом засмеялись и побежали дальше.

V

Первый отряд сидел на полянке вокруг нового вожатого и, скучая, смотрел, как Вениамин с озабоченным лицом листает какую-то толстую книгу.

— «О-пре-де-ли-тель!» — прочел Тяпа название на обложке и громогласно объявил: — Определять будем, пацаны!

— Кого? — спросил Пахомчик и лег на спину, подставляя лицо солнцу.

— Тебя, например! Или Шурика.

— А куда? — заинтересовался Пахомчик.

— Тебя — в колонию, Шурика — в детский сад! — захохотал Тяпа, но на всякий случай отодвинулся от Пахомчика и оглянулся на Шурика. Тот их не слышал. Лежа на животе, он увлеченно рассматривал в лупу муравьев.

— А Озеров по сырости ползает! — доложила вожатому Ползикова, аккуратная девочка с тонкими бровками и по-старушечьи поджатыми губами.

— Ну и пускай ползает, — рассеянно отозвался Вениамин.

— А нам не велели! — настаивала Ползикова.

Вениамин отложил книгу и поискал глазами Шурика.

— Озеров, ты что потерял?

— Ничего я не потерял, — с достоинством ответил Шурик. — За муравьями наблюдаю.

— Интересно? — спросил Вениамин.

— Ага! — кивнул Шурик и уткнулся в лупу.

Вениамин не без зависти посмотрел на него и снова углубился в книгу.

— Жарко… — зевнул Тяпа. — Купнемся, Конь?

— Не… — помотал головой Конь. — Мешок у меня. — И показал на кусты орешника.

— Да кому он нужен! — фыркнул Тяпа и вдруг перешел на шепот: — Атас!

К ним шла Людмила. На ней был джерсовый костюм с блестящим комсомольским значком на лацкане, белые туфли на высоком каблуке, в руках — кожаная папка на молнии. Ползикова вскочила и вскинула руку в салюте. За ней нехотя поднялись остальные.

— Здравствуй, Нина! — улыбнулась Ползиковой старшая вожатая. — Садитесь, ребята. Чем занимаемся?

— Да вот… — Вениамин повертел в руках книгу. — В город?

— На методичку вызывают, — кивнула Людмила. — Что у вас по плану?

— Сбор лекарственных трав.

— Ну и как?

— Пока никак! — вздохнул Вениамин. — Ничего в этой науке не смыслю.

— А чего тут смыслить? — засмеялась Людмила. — Ромашка, ландыш, зверобой. Вот и вся наука!

— Не скажите! — покачал головой Вениамин. — Я всегда думал, что картошка, а она, оказывается, «солянум туберозум»!

— Красиво! — мечтательно запрокинула голову Людмила. — Но лучше просто: «Здравствуй, милая картошка!..»

— «Тошка-тошка-тошка!» — старательно подхватила Ползикова, но, услышав, что поет одна, осеклась.

— Солистка! — сказал за ее спиной Шурик.

Ползикова заморгала реденькими ресницами и, еще тоньше сжав губы, подошла ближе к Людмиле. Та, осторожно ступая по траве, вышла на тропинку и, взглянув, не запачкались ли туфли, помахала рукой Вениамину:

— Счастливо! — Потом обернулась к Ползиковой: — Тебе что, Нина?

— А Озеров на животе ползает. С лупой! — сообщила Ползикова и мстительно оглянулась на Шурика.

— Зачем тебе лупа, Озеров? — спросила Людмила. — Видишь плохо?

— Хорошо я вижу, — буркнул Шурик.

— Не груби, Озеров, — нахмурилась Людмила.

— Я не грублю, — с ненавистью глядя на Ползикову, отчеканил Шурик.

— Нет, грубишь! — Лицо Людмилы стало покрываться красными пятнами. — Дай-ка сюда лупу!

— Людмила Петровна… — попытался вмешаться Вениамин, но остановить Людмилу было невозможно.

— В конце смены получишь. Будете костры от солнца разжигать, пожар устроите. Давай сюда!

Шурик коротко вздохнул, положил лупу в протянутую руку Людмилы и, ни на кого не глядя, отошел в сторону.

— Он костры не разжигал никогда, — мрачно сказал Генка.

— Давай без адвокатов, Орешкин, — Людмила сунула лупу на дно папки, застегнула молнию. — О себе думай, на волоске висишь!

И, чувствуя себя особенно ловко в городском костюме, легко пошла по тропинке.

— Красивая Людмила Петровна, правда? — заглядывая в глаза вожатому, спросила Ползикова.

Будто не расслышав, Вениамин хмуро сказал:

— Пошли в овраг, что ли? Там, наверно, этих ландышей навалом!

И, чуть прихрамывая, зашагал к лесу. Отряд лениво потянулся за ним. Оставшиеся на поляне «ковбои» выжидающе смотрели на Генку. Он сидел, обхватив руками коленки, и молчал.

— Летим мы на Марс, или я купаться пойду? — не выдержал Пахомчик.

— Лагерь надоел? — усмехнулся Генка.

— Так и так выгонят! — махнул рукой Пахомчик.

— Витамин-то молчит! — успокоил его Тяпа. — Труханул, видать!

— Ничего он не труханул! — возразил Шурик. — Понимаешь ты много…

— Профессор! — прищурился Тяпа. — Лупа-то отцовская небось? Дадут тебе дома звону!

— Хватит! — оборвал его Генка. — Дуйте в овраг, помаячьте там немного и обратно. Давай за мешком, Конь!

Генка остался один. Две большие стрекозы гонялись друг за другом кругами, как самолеты в воздушном бою. Одна из них опустилась рядом с Генкой. Он осторожно протянул руку, но, спугнутая тенью, стрекоза метнулась вверх, сразу же откуда-то появилась вторая, и, блестя слюдяными крыльями, они понеслись к лесу. Генка улегся навзничь в высокую траву. И зачем он брякнул про этот Марс? Их «семерке» хватит дел на Земле. Надо только придумать такое, чтобы все ахнули! Генка устроился поудобней и закрыл глаза.

…Трещали выстрелы, скакали и падали лошади, он бежал по крышам вагонов мчащегося поезда, отцеплял паровоз, прыгал с моста в бурлящий водопад. Но в окнах вагонов, в паровозном дыму, в брызгах ревущего водопада видел он печальное девичье лицо за прозрачной оболочкой скафандра…

Генка потряс головой и стукнул кулаком по траве.

— Комар в ухо залетел? — спросил Конь и присел рядом, осторожно опустив мешок. — Вот, принес!

— Что принес? — думая о своем, переспросил Генка.

— Да ты чего, Ген? — уставился на него Конь. — Эти… Скафандры!

— А-а!

Генка уныло кивнул. На Марс, видно, придется слегать. Не отвяжутся. Но зато потом!.. Что будет потом, Генка не знал. Он понимал только, что неотразимый, бесстрашный, блистательный Крис уходит от него все дальше и дальше. И не в масках вовсе было дело. Жили ведь они раньше без масок. Как еще жили! А теперь все стало другим.

Генка вздохнул и поднялся с травы.

— Свистни, Конь!

Конь вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. Вороны с карканьем закружились над старой березой, перелетели на сосну у опушки и, нахохлившись, расселись на ветках. Послышался ответный свист, зашевелились кусты орешника, на поляну выскочили Тяпа, Пахомчик, Игорь и Шурик. Последней подошла Оля. Стараясь не смотреть на нее, Генка спросил:

— Книжку прочитали?

— За день-то? — присвистнул Тяпа. — Мы что, больные?

— Шурик рассказал, — разулыбался Пахомчик. — Законная книжка!

— Ладно, — кивнул Генка. — Значит, так… Я — инженер Лось, Пахомчик — Гусев, Оля — Аэлита…

— Вот, вот! — засопел Тяпа.

— Что «вот, вот»? — нахмурился Генка.

— Ты — Лось, она — Аэлита.

— Ну и что?

— Ничего!

Генка увидел, как залилось краской Олино лицо. Она подошла к Тяпе и очень тихо сказала:

— Не смей! Слышишь? Не смей!

— А чего? — попятился от нее Тяпа. — Подумаешь!

— Это подло! — все так же быстро и тихо говорила Оля. — Подло! Подло! Как ты можешь?

Генка тяжело шагнул к Тяпе, но на его руке повис Шурик.

— Плюнь, Ген! Не связывайся!

— Брось! — угрюмо басил Пахомчик, оттирая плечом Тяпу. — Чего дурака слушать!

— Умные какие! — огрызался из-за спины Пахомчика Тяпа. — Все на одного, да?

— Нужен ты нам! — опустил руки Генка и, помолчав, повторил: — Я — Лось, Оля — Аэлита, Пахомчик — Гусев, Тяпа — Тускуб…

— Вот! — вскинулся Тяпа. — Слыхали?

— Опять? — повернулся к нему Генка.

— А по какому такому праву?! — завопил Тяпа. — Ты — Лось, а я этот… Куб какой-то!

— Тускуб! — засмеялся довольный Шурик.

— Один черт! — отмахнулся Тяпа. — Почему?

— Потому! — коротко ответил Генка. — Не хочешь, будешь простой марсианин. Считаю до трех. Раз… Два…

— Ладно, — буркнул Тяпа.

— Простыни притащили? — спросил Генка у Коня.

— Ага! — кивнул Конь. — В мешке.

— Одевайтесь! — приказал Генка. — Все марсиане в белом, на голове стеклянный шар. Мы с Пахомчиком в своем.

— Вот, вот! — заворчал Тяпа. — У нас стеклянные головы, у них свои!

— Так они же земляне! — вмешался Шурик. — Неужели не понятно?

— Мне-то все понятно! — мрачно сказал Тяпа. — Давай сюда мешок!

Когда переодетые «марсиане» вышли из кустов, Пахомчик ахнул, а Генка довольно улыбнулся. Закутанные в простыни, со стеклянными шарами на головах они и впрямь казались существами иной планеты. Да еще где-то в лесу запели ребята, и ветер то относил, то пять приближал мелодию, делая ее таинственной. А кода Оля, прижав худенькие руки к груди, пошла навстречу Генке, он опять вспомнил печальное девичье лицо под прозрачной оболочкой скафандра и, вглядываясь в это приближающееся к нему лицо, вдруг почувствовал себя очень большим и сильным. А она неуверенно, будто вслушиваясь в странные эти слова, говорила:

— Сын Неба! Ты добрый и сильный. Ты пришел из моих снов, но я боюсь за тебя!

Генка повел плечами и широко шагнул ей навстречу.

…Черные мхи пружинили под ногами, красные длинные травы цеплялись за него, но он шел вперед, туда, где в голубоватом тумане виднелась маленькая фигурка с беспомощно протянутыми руками. Словно большая хищная птица рассекла воздух над его головой, заколебался туман, перед ним возник кто-то в длинном хитоне, с хрустальным шаром на голове.

— Уходи! — кричал Тяпа, встав между ним и Олей. — Отваливай на Землю!

— Рано влезаешь, — поморщился Генка.

— Ничего не рано! — поддергивая сползающую простыню, заявил Тяпа. — Она сказала, что боится? Сказала!

Генка пожал плечами и нехотя направился за кусты. Тяпа задрал простыню, пошарил в карманах и вытащил пузырек из-под валерьянки.

— Вот! Дашь ему выпить. Не сделаешь, худо будет!

— За что? — заломила руки Оля.

— Двигай! — распорядился Тяпа.

Оля закрыла лицо ладонями и, спотыкаясь, пошла к орешнику. Довольный Тяпа зашагал за ней.

— Гусев, давай! — скомандовал из-за кустов Генка.

— Сейчас! — отозвался Пахомчик. — Маузер куда-то делся!

И в эту минуту на опушке показалась Ползикова. Она подозрительно оглядела пустую поляну и уже собралась было подойти к кустам, как оттуда выскочил Пахомчик, а за ним кто-то в белом, с блестящей на солнце стеклянной головой. Ползикова ойкнула и присела за ствол березы.

— Что у вас делается, товарищи марсиане? — кричал Пахомчик, размахивая деревянным маузером. — Кто взрывает город?

— Это Тускуб! — сдавленным не то от смеха, не то от ужаса голосом отвечало существо в белом. — А у нас нет оружия!

— А это что? — потряс маузером Пахомчик и прицелился в березу.

— Мама! — закричала Ползикова, закрывая голову руками.

— Ты чего? — попятился Пахомчик.

— Кто это?

— Где?

Ползикова опустила руки и открыла зажмуренные глаза. Странного существа не было.

— Вот здесь стоял! — оглядела она поляну. — Весь белый и голова стеклянная!

— У самой стеклянная! — ухмыльнулся Пахомчик. — Никого тут не было.

— Было!

— Померещилось со страху!

— Все равно вожатому скажу, — поджала губы Ползикова.

— Так он тебе и поверил! — отвернулся от нее Пахомчик. — Жми отсюда!

— Ну, Пахомов! — неопределенно пригрозила Ползикова и, оглядываясь, пошла к лесу. Когда она скрылась за деревьями, из-за кустов вышел Генка.

— Обошлось?

— Вроде… — кивнул Пахомчик. — Только она все равно капнет.

— Кто ее слушать будет! — махнул рукой Генка и вдруг заторопил: — Иди!

Пахомчик оглянулся и увидел Олю. Легко касаясь ногами травы, она медленно шла навстречу Генке, и лицо ее под стеклянным сверкающим шаром было совсем незнакомым, печальным и счастливым одновременно. Пахомчик попятился, но Оля прошла мимо него, даже не взглянув, не дрогнув ресницами, будто это был не он, а пень или дерево. Руки ее беспомощно повисли вдоль тела, она шла, как плыла, и певучим низким голосом, чуть задыхаясь, выговаривала, как заклинание:

— Здесь всюду смерть. Солнце не греет, льды не тают, высыхают моря, пески засыпают Туму. Я хочу видеть зеленые горы, белые облака, синее море. О Сын Неба! Возьми меня на Землю!

Генка бросился к ней и протянул руки.

…Он смотрел в ее запрокинутое бледное лицо, и сердце его сжималось от жалости, нежности и печали. Бережно и осторожно положил он свои ладони на ее худенькие плечи…

— Обнимаетесь?! — яростно закричал Тяпа, бросаясь на Генку. — Обнимаетесь, да?!

Генка успел повернуться и встретить Тяпу точным коротким ударом. Тяпа схватился за живот и сел на землю. Отдышавшись, жалобно спросил:

— Ты чего дерешься?

— Смотреть мне на тебя?

— Не по правилам! В книжке как? Ты должен упасть, а не я. Падай, давай!

— Фиг! — показал ему кукиш Генка. — Ты чего полез? Твое дело приказать и стоять, сложив руки на груди.

— А я не хочу «на груди»!

— Еще раз схлопочешь, — спокойно предупредил Генка.

— Я же уводить ее должен! — все еще сидя на земле, ныл Тяпа. — Мне Шурик сказал: «Будешь разлучать!»

— Уводи, — согласился Генка.

Тяпа поднялся с земли, подошел к Оле и по-хозяйски положил ей руку на плечо.

— Ты что? Вообще уже?! — скинула она его руку.

— А что? — отступил Тяпа. — Я тебя разлучаю? Разлучаю!

— Ну и разлучай! — вскинула голову Оля. — Только без рук!

И пошла за кусты орешника. Обескураженный Тяпа поплелся за ней. Генка засмеялся и навзничь упал в траву.

— Ты мертвый, что ли? — спросил подошедший Пахомчик.

— Без сознания! — болтал в воздухе ногами Генка.

— На себе, выходит, переть? — вздохнул Пахомчик.

— Давай, давай! — веселился Генка. — Марсиане тебя не забудут!

Пахомчик с трудом взвалил Генку на спину и, пошатываясь, направился к зарослям орешника, не видя вышедших на опушку Вениамина и Ползикову.

— Ранил! — в ужасе прошептала Ползикова. — Я говорила, говорила… А вы не верили! Он еще пистолетом грозился!

Ползикова вдруг пискнула и спряталась за спину Вениамина. К ним направлялась Оля. Белая простыня ниспадала с ее плеч, стеклянный шар сверкал на голове. Запрокинув лицо, протянув руки к небу, она шла, не видя никого вокруг, и голос ее звенел, разносясь по поляне:

— Где ты, Сын Неба! Вернись! Рожденная из света звезд ждет тебя!

Наткнувшись на ошеломленного Вениамина, она замолкла и смотрела на него, не узнавая.

— Травина… — осторожно дотронулся до нее Вениамин.

— Что? — не сразу ответила Оля.

— Ты… Ты как себя чувствуешь?

— Хорошо, — недоумевающе взглянула на него Оля.

— А почему так одета?

— Как? — Оля поправила простыню, коснулась рукой стеклянного шара на голове. — А-а!.. К лагерному карнавалу готовлюсь.

— Понятно! — облегченно вздохнул Вениамин.

— Врет! — закричала Ползикова. — Наш отряд еще костюмы не делал. Мы — корнеплоды, а она кто? Привидение!

— Сама ты привидение! — хмуро отозвалась Оля.

— А на голове что?! — ахнула Ползикова. — И не стыдно, Травина? А еще девочка!

— Подожди, Ползикова, — попытался остановить ее Вениамин.

— Да вы посмотрите! — захлебывалась от возбуждения Ползикова. — Это же колпаки из клуба!

— Замолчи! — сжала кулаки Оля.

— Не замолчу! — расхрабрилась Ползикова. — Думали, хулиганы какие-нибудь посторонние! А это вот кто! Ну, Травина!

— Это правда? — спросил Вениамин.

— Пусть она уйдет, — сквозь зубы сказала Оля.

Вениамин внимательно посмотрел на нее и обернулся к Ползиковой:

— Иди погуляй.

— Я уйду, а она вам такого наговорит! — упиралась Ползикова. — Вы ей не верьте!

— Иди! — жестко повторил Вениамин. Ползикова съежилась, будто сразу стала меньше ростом, и пошла к лесу.

— Ну? — посмотрел на молчавшую Олю Вениамин. — Откуда плафоны?

— Из клуба, — прошептала Оля. — Только вы начальнику не говорите.

— Боишься?

— Я?! — вскинула голову Оля. — Нет! Мы хотели сами…

— Что?

— Ничего. — Она упрямо сжала губы и отвернулась.

— Так… — сказал Вениамин и опять повторил: — Так…

Повернулся и не спеша направился к лесу.

Оля опустилась на траву и расплакалась. Вышедшие из-за кустов орешника мальчишки уселись вокруг и деликатно смотрели в сторону, пока она, всхлипывая и размазывая слезы, вытирала лицо краем простыни.

— И чего тебя на поляну понесло? — мрачно сказал Пахомчик. — Не видела их, что ли?

— Ничего я не видела! — шмыгнула носом Оля. — Я Аэлитой была. По-настоящему! Я, если хочешь знать, шла и плакала.

— Зачем? — удивился Тяпа.

— Низачем! — отвернулась от него Оля и опять всхлипнула.

— Дурак ты все-таки, Тяпа, — вздохнул Шурик и подсел к Генке. — Что будем делать, Ген?

— Обратно надо вешать, — угрюмо ответил Генка. — Людмилы до утра не будет, а к начальнику Ползикова не сунется!

— Почему? — поинтересовался Пахомчик.

— Не любит он таких, — неохотно объяснил Генка и, помолчав, добавил: — По-моему.

— А Витамин? — вмешался Тяпа. — Теперь-то наверняка доложит!

— Все равно надо вешать, — нахмурился Генка. — Сегодня ночью.

— Ночью? — протянул Тяпа.

— Страшно? — усмехнулся Генка.

— Спросить нельзя? — надулся Тяпа и покосился на Олю. — Думаешь, ты один такой храбрый?

В лесу опять послышалась песня. Отряд возвращался в лагерь.

— Сейчас на обед горнить будут, — сообщил Тяпа.

— По солнцу определяешь? — усмехнулся Пахомчик.

— По животу! — не понял шутки Тяпа и заспешил: — Пошли, пацаны!

Генка нарочно отстал от ребят. Постоял над большим муравейником, похлопал ладонью по верхушке и поднес ее к носу, вдохнув щекочущий запах муравьиного спирта. На знакомом повороте тропинки прыгнул с одного набухшего землей корневища на другое, в который раз удивляясь могучей силе деревьев, протягивающих друг другу эти руки-корни, чтобы вместе устоять перед любой бедой. Долго, будто прощаясь, слушал, как долбит сосновую кору дятел, и, разглядев его на вершине старой порыжевшей сосны, пошел дальше.

Он шел и думал о том, что надо самому пойти к начальнику и рассказать обо всем. Пусть гонит из лагеря его одного, «семерка» здесь ни при чем. Потом подумал, что не та уж «семерка»! То «ковбои», то «марсиане», и запутал он все сам, а распутывать почему-то не хочется. И сразу вспомнил Олино мокрое от слез лицо и протянутые к нему руки. «Артистка! — убеждал он себя. — Артистка! И больше ничего!» Но тогда выходило, что и сам он артист из погорелого театра, потому что верил ей, а главное — себе. Он тоже стал тогда седым и грустным инженером Лосем и, став им, предал верного и отважного Криса.

«Поиграли — и хватит!» — решил Генка, подходя к большому, заросшему мхом валуну. Валун был похож на какое-то огромное доисторическое животное, и каждый раз, проходя мимо, Генка останавливался перед ним и гадал, кем он прикинется сегодня: гигантским динозавром или мамонтом. Но сегодня валун был просто валуном, а у подножия его, натянув на колени короткую юбку, сидела Оля. Генка споткнулся и хотел повернуть обратно, но Оля уже увидела его и шагнула навстречу.

— Я тебя жду, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.

Теперь она была совсем не похожа на Аэлиту. Лицо ее было спокойным, брови нахмурены, спутанные волосы закрывали лоб.

— Ну? — спросил Генка, смотря в сторону.

— Слушай, Ген, — сказала она негромко. — Раз все из-за меня, я и отвечу.

— Из-за тебя? — по-своему понял ее Генка и почувствовал, что краснеет. — Что из-за тебя?

— Если бы меня не увидели, ничего бы не было, — нахмурилась Оля. — А я как дурочка!..

Она безнадежно махнула рукой и замолчала. Генка облегченно вздохнул, но тут же помрачнел и, боясь выдать себя, небрежно сказал:

— Брось, не переживай! И так плохо, и так плохо!

— Что плохо? — подняла брови Оля.

— Все! — крутанул в воздухе рукой Генка и с отчаянием повторил: — Ну, все! Понимаешь?

Она растерянно покачала головой и вздохнула:

— Пойду к начальнику.

— Да ты-то при чем?! — закричал Генка. — При чем тут ты? Я все затеял, мне и отвечать!

— Тебя выгонят, — сказала Оля и чуть слышно добавила: — А я не хочу…

Генка засмеялся, с разбегу прыгнул на валун, с трудом удержался на нем, и, балансируя руками, прошелся по гладкой круглой верхушке.

— Не выгонят! — крикнул он сверху. — А выгонят — пусть! До конца смены — всего ничего! Ты в город приедешь! — Потом спрыгнул вниз и, разглядывая верхушки деревьев, небрежно проговорил: — В общем, плюнь! Без тебя разберемся!

Сунул руки в карманы и, посвистывая, пошел по тропинке.

VI

Дождь собирался давно. С утра парило, а после обеда по небу поползли тучки. Ветер разгонял их, но тучки подкрадывались с другой стороны, брызгали мелким дождем и убегали. Ближе к вечеру улегся ветер — и уже не тучки, а тучищи поползли к лагерю. Горнист протрубил отбой, и, будто по его сигналу, упали на землю первые тяжелые капли. Дождь быстро набирал силу, барабанил по крышам, бурлил в желобах, водопадиками скатывался с труб, разбрызгивая пенные лужи.

Накинув на голову плащ и светя под ноги фонариком, Вениамин обходил спальни своего отряда. В окнах давно погас свет, песок на дорожках разбух и прилипал к подошвам, пахло мокрой травой и грибной прелью.

В комнате мальчишек было тепло и тихо. Вениамин постоял на пороге, вслушиваясь в ровное их дыхание. Кто-то тоненько, с присвистом, захрапел и сразу же замолк, будто захлебнулся. «С головой укрылся», — подумал Вениамин и, посветив фонариком, снял одеяло с головы спящего. Мальчишка почмокал во сне губами и повернулся на бок. Пошарив лучом фонарика по соседним койкам, Вениамин увидел натянутые на головы одеяла и откинул одно из них. Под одеялом лежало свернутое жгутом пальто. На остальных пяти койках он обнаружил скомканные лыжные брюки, куртку на молнии, чемодан, рюкзак и футбольные бутсы. Вениамин нахмурился и вышел из спальни. Скользя на размокшей дорожке, он направился в сторону дачи начальника, но остановился и, потушив фонарик, шлепая прямо по лужам, зашагал к клубному корпусу…

Как Тяпа умудрился уронить плафоны, Генка не видел. Он стоял у открытого окна клубной веранды и думал о том, что через несколько минут все плафоны будут висеть на месте и завтра лагерь загудит, как потревоженный улей. Генка даже притопнул ногой от удовольствия, и в ту же минуту послышался звон разбитого стекла. Он показался таким оглушительным, что мальчишки пригнулись, а Оля села на пол, зажав уши ладонями. Генка смотрел на осколки двух разбитых плафонов, на съежившегося на стремянке Тяпу, на испуганных, растерянных ребят.

«Все! — с отчаянием думал он. — Теперь все!»

В глазах у него защипало. «Этого еще не хватает!» — испугался Генка. Он сунул руки в карманы, прошелся по веранде, тронул ногой осколки.

— Может, «беэфом» склеить? — безнадежно предложил Шурик.

Генка усмехнулся и, глядя в потолок, сказал:

— Слезай, Тяпа.

Тяпа сполз со стремянки и покорно встал перед Генкой.

Оглядев его с ног до головы, будто видел впервые, Генка сжал кулаки и отступил на шаг, примеряясь для удара. Тяпа не шевельнулся. Генка шумно выдохнул, повернулся к нему спиной и отошел к окну. Тяпа тоже то ли вздохнул, то ли всхлипнул. Ребята загудели, как шмели. Генка их не слышал. Он пытался разобраться в случившемся…

…Операция разворачивалась строго по плану. В 23 часа 30 минут группа скрытно покинула базу и необнаруженной подошла к объекту. Дождь облегчал задачу, смывая следы и затрудняя наблюдение. Охрана не заметила открытого с вечера окна, и группа беспрепятственно проникла внутрь объекта. Инструменты и стремянка были заранее укрыты в искусно замаскированном тайнике (за шкафами с книгами и гербариями), боевое охранение (Оля, Шурик, Игорь) заняло свои посты у окон, штурмовая группа (Пахомчик, Конь) полезла наверх; прикрывающий (Тяпа) подавал плафоны. Пять из них были укреплены в расчетное время, оставалось повесить последние два и…

Стоп! Почему наверху оказался Тяпа? С чего это друг расхрабрился? И как мог он, командир группы, позволить Тяпе нарушить план операции? Оля? Причем тут Оля?! Но Генка уже слышал Олин голос: «Тебе не страшно наверху, Пахомчик?» И сразу же без ответа Пахомчика, а он наверняка что-нибудь ответил, зазвучал голос Тяпы: «Слезай, Пахом! Я полезу! Смотри, Оль! Я без рук могу. Давай колпак, давай еще один!» И потом грохот разбившихся плафонов. Все ясно! Тяпа выламывался перед Олькой. Но он-то! Он! Промолчал! Испугался, как бы что-нибудь не подумали. Теперь расхлебывай! Непоправимость случившегося была так очевидна, что Генка, уже не скрываясь, уныло сказал:

— Все, ребята…

— Как все? — заикаясь от волнения, переспросил Шурик. — Как это все? Надо что-то придумать!

— Что тут придумаешь? — вздохнул Генка. — Осколки подберите…

И, стараясь не смотреть на ребят, шагнул к окну.

— Ты куда? — поднял голову Пахомчик.

— Вещички собирать, — невесело отшутился Генка, собираясь прыгнуть на подоконник, но, будто споткнувшись, застыл в позе бегуна, готового принять старт.

— Что? — испуганным шепотом спросил Игорь.

Генка хотел ответить, но у него перехватило горло, он глотнул слюну и показал рукой на окно.

На подоконнике лежали два плафона.

Первой к ним подошла Оля. Она сделала эти несколько шагов так, будто плафоны были живыми и могли испугаться неосторожного движения или скрипа половиц. Провела пальцем по холодному матовому стеклу, тихонько засмеялась и сказала:

— Целехонькие!

Ребята кинулись к подоконнику, но дорогу им преградил Пахомчик. Широко раскинув руки, он угрожающе закричал:

— Куда?!

Все попятились, не спуская глаз с плафонов. Боялись, что они исчезнут так же внезапно, как появились.

— Это надо же! — прошептал Шурик. — Чудеса какие-то!

— Кио! — подтвердил Конь.

Пахомчик презрительно фыркнул. Ни в какие чудеса он не верил. В Кио тем более.

— Вешать будем, Ген? — по-хозяйски оглянулся он на Генку.

Генка подошел к открытому окну, высунулся до пояса, посветил фонариком. Луч скользнул по блестящим от дождевых капель листьям, по черному намокшему песку. Генке показалось, что чья-то тень метнулась за угол веранды, но луч фонарика уперся в белую, с подтеками дождя стену. Генка обернулся к ребятам, хотел что-то сказать, но промолчал. Стоял и слушал, как переговариваются между собой Шурик и Серега Конь.

— Ты погоди… — допытывался у Шурика Конь. — Сколько их было, этих колпаков? Семь?

— Семь, — кивал Шурик.

— Два разбилось. Так?

— Ну! — соглашался Шурик.

— Значит, должно быть пять?

— Пять.

— А их сколько? — с отчаянием спрашивал Конь.

— Семь, — удивлялся вместе с ним Шурик.

— Но два-то разбилось? — начинал опять Конь.

Генка засмеялся. Оля подошла к нему и негромко спросила:

— Ген?..

— А?

— Ты чего такой?

— Какой?

— Ну, такой… — не сразу нашлась Оля. — Как будто что-то хорошее увидел.

— Ничего я не увидел, — улыбнулся ей Генка и скомандовал: — Лезь наверх, Пахомчик!

Пахомчик забрался на стремянку, вытер руки о штаны, приказал Коню:

— Давай!

Конь боязливо взял с подоконника плафон, пронес его на вытянутых руках через веранду, осторожно подал Пахомчику. Тот набрал полный рот шурупов и, придерживая одной рукой плафон, другую протянул вниз:

— Тоток!

Конь понял, что это означает «молоток», и подал его Пахомчику.

— Ртку! — промычал Пахомчик.

Конь услужливо протянул ему отвертку и, запрокинув голову, смотрел, как быстро и точно ввинчивает тот шурупы. Пахомчик сунул отвертку и молоток за пояс, щелкнул по плафону, подмигнул Коню:

— Второй! — Он был краток и точен, как хирург во время операции.

Конь, не дыша, с надутыми щеками, поднес к лестнице оставшийся плафон, передал его Пахомчику и облегченно вытер ладонью мокрый лоб.

Пахомчик завинтил последний шуруп, кинул вниз отвертку и молоток, спрыгнул сам и встал перед Генкой, довольно ухмыляясь.

— Все!

Генка ткнул его кулаком в плечо. Пахомчик ответил тем же. Генка покачнулся, но устоял.

— Силен! — засмеялся Генка и махнул рукой ребятам. — По домам!..

Он стоял у окна и, похлопывая по плечу каждого из мальчишек, следил, как один за другим прыгают они вниз, исчезая в темноте. Ему казалось, что это не окно веранды, а раскрытая дверца самолета и он, командир парашютного десанта, ждет, когда прыгнет последний из его группы, чтобы самому шагнуть в холодную пустоту, ожидая привычного толчка раскрывшегося парашюта.

— Пошел! — негромко командовал он очередному и, отсчитав положенные секунды, легонько подталкивал в спину следующего: — Пошел!..

Оставался один, последний перед ним в группе, но он почему-то не подходил и стоял в стороне с опущенными вдоль тела руками.

— Давай! — кивнул ему Генка.

Парашютист подошел, и Генка узнал Тяпу. Генка и его собрался хлопнуть по плечу, но Тяпа увернулся, неуклюже перевалился через подоконник и скрылся в темноте. И сразу не стало ни самолета, ни десанта. Генка поежился от холодного ветерка, спрыгнул вниз, аккуратно прикрыл оконную раму и, не выбирая дороги, прямо по мокрой траве, пошел к дачкам, где помещались спальни их отряда.

* * *

Генка проснулся сразу. Как будто его толкнули. Сел на койке и опустил ноги на прохладный крашеный пол.

За окном вставало солнце. Он спал всего несколько часов, но голова была легкой и самому ему было легко и весело, как в раннем детстве, когда, просыпаясь в такое же солнечное утро, он вспоминал, что сегодня воскресенье, никто не будет тормошить его чуть свет, напяливать одежду, вести, еще сонного, в детсад. Мама дома. Из кухни вкусно пахнет его любимыми оладьями. Впереди длинный-длинный день. И жизнь удивительно прекрасна!

Генка вспомнил прошедшую ночь, висящие на месте плафоны, соскочил с койки и, как был, босиком, в одних трусах, вышел на крыльцо.

Дождь кончился недавно, но песок на дорожках уже подсох, только был еще плотным, спекшимся, с затвердевшими бороздками, похожими на игрушечные горные хребты. Над травой и кустами поднимался пар, окутывал верхушки деревьев и, поднимаясь выше, превращался в дымку, сквозь которую широкой аркой пестрела радуга. Она казалась такой близкой, что Генке вдруг захотелось добежать до нее, взобраться на разноцветный ее свод, и, раскинув для равновесия руки, пройти над облаками, лесом, речкой. Он даже встал и шагнул к ней, но радуга начала медленно таять, становилась все тоньше, бледнее, пока совсем не растворилась в облачном мареве.

Генка уселся на крыльце, обхватил руками колени и, зажмурясь, запрокинул лицо к солнцу. Он не заметил, как задремал, и проснулся от шума полуторки, подъехавшей к хоздвору. Там уже гремели бидонами, лаяла на кого-то Муха, которая ночью спала как убитая, а по утрам притворялась сторожевым псом.

Солнце пригревало вовсю, небо наливалось синевой, и даже следов радуги не было видно.

Генка вернулся в спальню, натянул джинсы и, захватив полотенце, вышел в коридор. Не стоило, конечно, после ночной операции шататься по лагерю в такую рань, но Генка решил рискнуть. Окно в коридоре выходило на поляну, за которой начинался лес. Не окно, а форточка. Длинная и узкая. Прорубили ее уже после того, как был поставлен дом. Генка ящерицей пролез в эту щель, перебежал поляну и по знакомой тропинке пошел к реке.

В лесу было сумрачно и сыро, но солнце уже пятнало стволы деревьев, пересвистывались птицы, стучал где-то дятел. У самого берега тропинка сворачивала и, петляя между редкими соснами, вела к мосткам.

Генка к мосткам не пошел, а прыгнул с высокого обрыва вниз, на узкую полоску песка. Сюда в теплые дни строем приводили ребят купаться. Визжали от восторга малыши, свистел физрук, кричали вожатые. Сейчас здесь стояла непривычная тишина, слышно было как на глубине плещется рыба. Генка скинул джинсы, бросил на песок полотенце, зябко передернул плечами и кинулся в реку. Вода оказалась теплой, как всегда бывает после дождя, и Генка поплыл на тот берег, что в обычное время было строжайше запрещено. Он понырял там, пытаясь нащупать под корягами раков, но без маски ловить их было неудобно, и Генка отступился. Потом увидел в прибрежной осоке щуренка и азартно гонялся за ним с палкой вместо остроги, пока не убедился, что щуренка давно и след простыл, а он без толку мутит воду. Генка закинул палку и поплыл обратно. Он был уже недалеко от пляжа, когда увидел на песке человека в трусах, старательно делающего зарядку. Он топтался рядом с Генкиными джинсами и полотенцем. Генка окунулся с головой и поплыл под водой вдоль берега, чтобы вылезти где-нибудь в сторонке и отсидеться в кустах, но с перепугу забыл набрать воздуха и, задыхаясь, вылетел из воды как пробка, прямо перед носом начальника.

— Привет! — сказал начальник.

Генка неопределенно мотнул головой, не то здороваясь, не то вытряхивая воду из ушей.

— Как водичка? — спросил начальник.

Генка решил отмолчаться. Положение у него было не из легких. Стоять по пояс в воде неуютно, обойти начальника и лезть на берег неудобно. Генка шмыгнул носом, изображая насморк.

— Иди вытирайся, — прищурился начальник. — Да не забудь трусы отжать.

Начальник вошел по грудь в воду и, размашисто кидая руки, поплыл на середину реки.

Генка выбрался на берег, послушно выжал за кустами трусы и, прыгая на одной ноге, влез в джинсы. Что делать дальше, он не знал. Можно, конечно, сбежать. А зачем? Начальник знает его как облупленного. И потом, Генке совсем не хотелось убегать от него. Генка расчесал пятерней мокрые волосы и уселся на песок. Странное дело! Ощущение праздника не покидало его. Он блаженно щурился на солнце, поглядывая на фыркающего в воде начальника.

«Как морж!» — лениво думал Генка.

Начальник вылез из воды и крепко растер жестким полотенцем грудь, плечи, спину, руки. Тело у него было белое, а лицо, шея и кисти рук коричневые от загара.

«Некогда, видно, на песочке валяться», — уважительно определил Генка, опять ловя себя на том, что все нравится ему в этом большом, сильном, спокойном человеке. Начальник вынул из кармана лежавших на песке брюк помятую пачку папирос, закурил и присел рядом с Генкой.

Генка вдыхал горьковатый дымок, искоса посматривая на начальника. А тот курил и думал о чем-то, собрав в морщины лоб и смешно подняв брови домиком. Потом повернулся к Генке.

— И долго ты думаешь так сидеть? — спросил начальник.

— А что? — растерялся Генка.

— А то! — поднялся начальник. — Подъем скоро. Давай беги!

Генке показалось, что начальник подмигнул ему. А может, просто моргнул. От ветра. Или песчинка в глаз попала. Генка виновато улыбнулся и медленно пошел к мосткам. Ему все время хотелось оглянуться, он с трудом удерживался и только у самых мостков поглядел на начальника. Уже одетый, начальник стоял на берегу и, сунув руки в карманы брюк, смотрел куда-то поверх Генкиной головы. Генка обернулся, задрал голову к небу, но, кроме белых облаков да зеленых верхушек сосен, ничего не увидел. Он опять оглянулся на начальника. Тот махнул рукой: давай, мол, быстрей — и Генка, с удовольствием подчиняясь ему, побежал, работая локтями, вверх по тропинке.

Когда Генка вернулся в спальню, там еще стояла сонная тишина. Он хотел растолкать спящих, но раздумал и, распахнув окно, уселся на подоконник.

Лагерь оживал.

Потянулись к столовой ребята из дежурного отряда. Прошел к умывальникам заспанный Витька-горнист. Пробежал завхоз Аркадий Семенович. Неужели узнал про плафоны? Да нет! Что ему в такую рань в клубе делать? Он всегда куда-то торопится.

Сначала у дальних дач, а потом все ближе и ближе зазвучал горн.

— Подъем! — закричал Генка и забегал между койками, срывая одеяла. — Подъем, гаврики!

Мальчишки тянулись за одеялами, зарывались головами в подушки, недовольно бормотали. Генка набрал полную грудь воздуха и гаркнул басом:

— Встать!

Мальчишки чертиками повскакали с коек. Генка стоял среди вороха раскиданных одеял и смеялся…

* * *

На утренней линейке второе звено поразило всех своей загадочной важностью. Приехавшая из города Людмила недоуменно поглядывала то на них, то на Вениамина. Но вожатый стоял с таким безмятежным лицом, будто тишь да гладь в его отряде явление ничем не примечательное. Так же невозмутимо вел он отряд в столовую, и угадать что-нибудь по его лицу было невозможно.

Главные события развернулись после завтрака.

Второй отряд сортировал на клубной веранде собранные накануне лекарственные травы. Занимались этим, в основном, девочки. Мальчишки заявили, что они не кролики и рыться в траве не будут. Одни играли в «морской бой», другие катали бильярдные шары. Вениамин им не мешал. Он опять погрузился в очередную книгу. «Семерка» в играх участия не принимала. Чинно сидела у стены, посматривала на потолок и таинственно переглядывалась.

— Эту траву отдельно кладите, — поправил очки Вениамин. — Краситель.

— Кто? — не отрывая глаз от плафонов, спросил Конь.

— Краситель, — чуть заметно улыбнулся Вениамин. — Материю можно красить. Очень красивый цвет получается. Алый!

— Алый? — ухмыльнулся Пахомчик, разглядывая потолок.

— Угу! — кивнул Вениамин и закрылся книгой.

Генке показалось, что он не то хрюкнул, не то поперхнулся. Но когда открылась дверь и на веранду вошли начальник лагеря, Аркадий Семенович и Людмила, лицо у Вениамина было непроницаемо серьезным. Ребята поднялись.

— Сидите, сидите… — рассеянно кивнул им начальник и поднял голову к потолку, пересчитывая глазами плафоны.

— Ну?! — всплеснул руками Аркадий Семенович. — Что я говорил?

— Да… — промычал начальник. — Действительно… А вчера не было?

— Да нет же! — прижал обе руки к груди Аркадий Семенович. — Я вечером заходил. А теперь — пожалуйста! Висят как миленькие! Вы думаете, это все?

— Что еще? — нахмурился начальник.

— В комнатах вожатых нет двух плафонов.

Шурик коротко вскрикнул и зажал рот ладонью. Генка погрозил ему кулаком и посмотрел на Вениамина. Тот был по-прежнему спокоен.

— Безобразие! — начала медленно краснеть Людмила. — Орешкин!

Генка привычно шагнул вперед.

— У тебя совесть есть?

Генка пожал плечами.

— Спит у него сейчас совесть, — сказал начальник. Но смотрел он почему-то не на Генку, а на Вениамина. — По ночам просыпается. Так, Орешкин?

Генка молчал.

— Молчишь?! — почти простонала Людмила. — Как хотите, Николай Иванович, но я больше с ним не могу! По-хорошему — молчит! По-плохому — молчит! А потом опять все сначала!

— Что именно, Людмила Петровна? — поинтересовался начальник, посмотрев на Генку так, словно никогда раньше не видел.

— Все! — Людмила была уже совсем красной. — Буквально все! Эстафета добрых дел — Орешкин с компанией в кусты, сбор макулатуры — нет Орешкина с компанией, санитарный день — Орешкин в баню не идет!

— Вода горячая кончилась, — подал наконец голос Генка.

— Все успели помыться, Орешкин! — зашлась Людмила. — Исключительно все! Даже обслуживающий персонал. Кроме Орешкина с компанией! А теперь плафоны! Тут пропали, там висят. Тут висят, там пропали. Это же издевательство! Где плафоны из комнаты вожатых? Я тебя спрашиваю, Орешкин?

— Плафоны я разбил, — сказал вдруг Вениамин.

— Ты?.. Вы?.. — оторопела Людмила.

— Я, — спокойно подтвердил Вениамин.

— Каким же образом? — обернулся к нему начальник.

— Мячом, — невозмутимо ответил Вениамин. — Хотел на шкаф забросить.

— Мячом, значит? — прищурился начальник.

— Мячом, — кивнул Вениамин. — Стоимость плафонов прошу вычесть из зарплаты.

— Так, — почесал за ухом начальник. — Ну что ж… Считаем, что с этим выяснено.

— И все-таки с Орешкиным надо решать, Николай Иванович! — не сдавалась Людмила. — Я настаиваю. Категорически!

— Ладно. Решим, — сказал начальник и опять повернулся к Вениамину. — А осколки куда дел?

— Выбросил, — кротко поглядел на него Вениамин. — В лесу где-то.

— Зачем же так далеко?

— Для порядка.

— Ну, ну… — Начальник с интересом оглядел Вениамина и направился к выходу. Завхоз заспешил за ним. Ребята опять встали.

— Садитесь! — Людмила, сцепив руки за спиной, отчего плечи ее некрасиво поднялись, прошлась по веранде. Постояла у окна, побарабанила пальцами по стеклу и сказала дребезжащим голосом, от которого всем захотелось откашляться: — Сейчас по лагерному плану поход в соседний совхоз. Будем встречаться с партизанами, героями войны.

Отряд радостно зашумел. Людмила подняла руку, дождалась тишины и отчеканила:

— Вся дружина пойдет, а Орешкин с компанией останутся. Заменят дежурных по кухне.

— Еще чего! — пробурчал Пахомчик. Людмила сделала вид, что не расслышала.

— Отряд дежурит завтра, — осторожно напомнил Вениамин.

— Давайте не будем обсуждать мои решения, — нахмурилась Людмила.

— Хорошо, — согласился Вениамин. — Но мне кажется…

— Все! — оборвала его Людмила. — По горну стройте отряд.

Сердито стуча каблуками, она прошла через веранду и хлопнула дверью. Вениамин полол плечами и повернулся к отряду.

— Идите готовьтесь к походу, — сказал он ровным голосом. — Второе звено — на кухню.

И, по-журавлиному переставляя длинные ноги, направился за убегающими из клуба ребятами.

— Витамин-то? Молоток! — заявил Игорь, глядя ему вслед.

— Еще раз услышу, плохо будет! — предупредил Генка. — У него имя есть.

— Точно, — согласился Пахомчик.

Где-то неподалеку зазвучал горн. Звонко и переливисто. Потом еще и еще, все веселей и звонче.

— Пижон! — сказал Конь.

— Кто? — не понял Пахомчик.

— Да Витька-горнист! — сплюнул Конь. — Ишь разливается!

— Ему две порции дают. В завтрак и в обед, — подал голос молчавший с утра Тяпа.

Ему никто не ответил.

— И в ужин, — чуть слышно добавил Тяпа.

За окном, нарочно перекрикивая друг друга, протяжно выпевали вожатые: «Второй отряд, становись! Третий отряд, ко мне! Равняйсь, четвертый!»

— Строятся… — вздохнул Шурик.

— Ну и пускай! — отозвался Пахомчик. — Совхоза не видел?

— Партизаны там, — возразил Шурик.

— Они на пенсии все, — опять вставил Тяпа. И опять ему никто не ответил.

— Дружина, смирно! — послышался голос Людмилы. — Знамя вперед! Шагом марш!

Ударили барабаны, затрубил горн. На этот раз резко и отрывисто.

— Левой, левой! — командовала Людмила. — Запевай!

«Взвейтесь кострам», синие ночи…» — высоким дискантом завел Толька Кныш из третьего отряда.

«Мы — пионеры, дети рабочих!» — подхватили ребята.

Залаяла Муха, не терпевшая хорового пения. Это отряды проходили мимо хоздвора к воротам. Когда они вышли на шоссе, песня еще была слышна. Только слов нельзя было разобрать. А потом и совсем затихла: отряды свернули на лесную дорогу.

— Все! — поднялась Оля. — Пошли на кухню.

Генка посмотрел на нее и вдруг услышал свое сердце. Оно билось гулко и часто. Генка испугался. Он знал, что сердце должно быть где-то слева, но раньше его вроде никогда не было. А теперь — пожалуйста! Тукает, как барабан в духовом оркестре! Генка закрыл глаза. Ничего не помогало…

…Она стояла вся освещенная солнцем, тоненькая, с угловатыми плечами, с длинными руками подростка, как вырезанная из золотистой бумаги фигурка, которая, чуть дунет ветер, взлетит высоко в небо, за облака…

— Идем мы или нет? — спросила Оля.

— Куда? — открыл глаза Генка.

— Привет! — засмеялась Оля. — Картошку чистить!

…А он скакал к ней по узкой лесной дороге, комья земли летели из-под копыт коня, ветки деревьев хлестали его по лицу.

Нет! Он стоял на палубе корабля. Зеленоватые волны набегали на берег и откатывались обратно. А она, смеясь и плача, шла по мелководью навстречу и протягивала тонкие руки к алеющим на закатном солнце парусам…

— Где эта трава? — спросил вдруг Генка.

— Какая? — с недоумением смотрела на него Оля.

— Ну… эта… краситель!

— Вот! — Оля взяла со стола сухую уже траву. — Зачем она тебе?

— Нож! — потребовал Генка.

Пахомчик вытащил из кармана перочинный ножик, раскрыл, попробовал пальцем лезвие, протянул Генке.

— Порите мешки, — приказал Генка.

— Зачем? — вертел в руках ножик Пахомчик.

— Выкрасим, — нетерпеливо объяснил Генка. — Паруса будут. Алые!

— А корабль? — заволновался Шурик.

— Плот собьем, — коротко сказал Генка и, не глядя на Олю, небрежно добавил: — Они в поход, а мы что, хуже, что ли?

Пахомчик хлопнул его по плечу. Все весело зашумели. Оля молчала. Уткнулась лицом в колючую охапку травы и молчала. Только глаза блестели.

VII

— Краситель называется! — Конь пнул разбухший ком травы, валявшийся в мутной луже.

Паруса были бурые. С зелеными разводами. И ни единого алого пятнышка.

— Кипятить надо было, — вздохнул Шурик.

— Как мертвому припарки! — заявил Конь. — Бачок теперь не отмыть!

Шурик заглянул в бак для питьевой воды и поморщился. На дне и стенках расползлись похожие на ржавчину пятна. Песком придется драить.

— Сейчас мыть?

— Успеется! — отмахнулся Конь. — Пошли отсюда!

Мешки красили за сарайчиком, в котором повариха тетя Маня держала двух поросят. То ли подошло время кормежки, то ли их раздражал запах красителя, но поросята отчаянно верещали, нарушая все правила конспирации. Конь уже сходил в сарайчик и огрел одного из боровков палкой, но тот стал визжать еще громче. Приходилось срочно перебазироваться. Шурик и Конь намотали мокрую мешковину на палку и, взявшись за концы, направились к роще за гаражом. Оттуда, прячась за кустарником, растущим вдоль забора, можно было незамеченными обогнуть все лагерные постройки и выйти к реке. Скрываться, правда, сегодня не от кого. В лагере тихо и пусто. Повариха и две ее помощницы на кухне. Докторша сидит в изоляторе и вяжет кофточки. Завхоз Аркадий Семенович опять укатил на какую-то базу. Даже с дежурством в столовой им повезло: «макаронный день», картошку чистить не надо; притащили дров, повертелись для вида — и с приветом!

Шурик и Конь выбрались из кустарника и оказались за бревенчатой баней. Прямо перед ними, за редким сосняком, светлела излучина реки…

…Белоснежный трехмачтовый галеон покачивался у берега. Паруса его тяжелыми складками повисли на реях. Подул легкий бриз, паруса зашевелились и, приняв весь ветер, раздулись и затрепетали, как огромные алые цветы на стройных стеблях-мачтах…

Генка вздохнул. Приткнувшийся к мосткам кособокий плотишко с обвисшей бурой мешковиной на кривой палке ничем не напоминал прекрасный белоснежный корабль. Провозились с ним битых два часа, ободрали руки о ржавые гвозди, а еще неизвестно, выдержит ли он хотя бы трех человек.

Генка покосился на ребят. Они стояли на берегу, с опаской разглядывая это шаткое сооружение.

— Значит, так… — сказал Генка. — Я — капитан Грей, Оля — Ассоль.

— Понятно! — буркнул Тяпа.

— Что тебе понятно? — высокомерно спросил Генка.

— Ты — Грей, она — Ассоль.

— Ну и что же?

— Ничего! — с вызовом посмотрел на него Тяпа. — А я кто?

— Летика.

— Это какой еще Летика?

— Матрос, — отвернулся Генка.

— Не хочу матросом! — крикнул ему в спину Тяпа.

— А колпаки кто разбил? — напомнил ему Пахомчик.

Тяпа сник. Пахомчик по-военному вытянулся перед Генкой.

— Какие приказания, капитан?

Генка поморщил лоб, вспоминая. Потом не очень уверенно сказал:

— Корабль плывет к берегу. С музыкой.

— А где музыка? — вмешался Шурик.

— Ну, без музыки! — отмахнулся Генка. — Ассоль бежит навстречу. Толпа расступается.

— Толпы не надо! — заявил Пахомчик. — Без свидетелей обойдемся!

— Ладно. Без толпы, — согласился Генка. — Ассоль бежит навстречу, и мы встречаемся.

— Кто это «мы»? — не удержался Тяпа.

— Грей и Ассоль, — холодно ответил Генка.

— «Мы» называется!

— А может, Тяпу толпой сделать? — со спокойной угрозой предложил Пахомчик. — Пусть на бережку посидит.

— Еще чего! — взвился Тяпа.

— Тогда не вякай, — предупредил Пахомчик. — Все, капитан?

— Все, — кивнул Генка. — Свистать всех наверх!

— Есть свистать всех наверх! — козырнул Пахомчик и поскреб затылок. — Не выйдет наверх, капитан.

— Почему? — удивился Генка.

— Не вытолкать плот против течения, — объяснил Пахомчик. — Давай до поворота на веревке протянем, а оттуда приплывем.

— Соображаешь! — одобрительно улыбнулся Генка и повернулся к Оле. — Пока мы его тянуть будем, не считается. Ладно?

— Ладно! — засмеялась Оля.

Генка махнул ей рукой, скинул тапочки, закатал джинсы и, пробежав по мосткам, спрыгнул в воду.

— Давай! — крикнул он ребятам.

«Топ, топ, топ!» — побежали по мосткам босые ребячьи ноги.

«Бух, бух, бух!» — один за другим попрыгали в воду мальчишки.

«Гу-гу-гу!» — понеслись над рекой их голоса.

Оля стояла на обрывистом берегу и вслушивалась в эту гулкую разноголосицу звуков. Голоса мальчишек звучали все глуше, а когда плот скрылся за поворотом, затихли совсем.

Оля села на траву и не отрываясь смотрела на блестящую ленту реки, конец которой скрывался за зеленым мысом. Она не слышала, как подошла Ползикова и остановилась у нее за спиной. Шея у Ползиковой была обвязана теплым шарфом, из-под него торчали клочья ваты.

— На земле сидишь, Травина? — сказала Ползикова.

Оля вздрогнула и обернулась.

— Ты откуда?

— Из изолятора.

— А-а! — облегченно вздохнула Оля. — Я думала, из похода вернулись.

— Докторша не пустила. Горло у меня. Видишь?

— Вижу, — равнодушно кивнула Оля и прибавила: — Шла бы ты отсюда, Ползикова.

— Это почему?

— Сыро здесь. Вредно для организма.

— У тебя здесь свиданье назначено? — шмыгнула носом Ползикова. — С Генкой, да?

— Ну, Ползикова! — Оля вскочила и сжала кулаки. — Схлопочешь!

— Как не стыдно? — поджала губы Ползикова. — Ты и на девочку не похожа!

— Ладно! — угрюмо сказала Оля. — Проваливай!

Ползикова нехотя отошла, поднялась по заросшему травой косогору и, чувствуя себя в безопасности, крикнула:

— И чего в тебе Генка нашел?

Оля кинулась за ней. Ползикова вскрикнула и побежала вверх по тропинке. Оля остановилась и медленно пошла обратно.

Солнце садилось. От косых его лучей середина реки на стремнине посветлела, будто по ней пробежала серебряная дорожка. Оля зажмурила глаза, песчаная полоса противоположного берега слилась с водой, река стала похожей на море, а сосны шумели, как прибой. Ей показалось, что ветер донес откуда-то обрывки музыки, а шелест листьев напоминал шепот изумленных людей. Она открыла глаза и сразу же увидела окрашенный закатным солнцем парус. Он будто и вправду стал алым, этот бурый кусок мешковины на медленно плывущем плоту. И Оля, как та, выдуманная, но ставшая вдруг живой и близкой Ассоль, медленно пошла к краю обрыва, протягивая тонкие руки к сказочному кораблю. Она шла к нему, веря и сомневаясь, надеясь и страшась, плача и радуясь. Слезы застилали ей глаза, она вытирала их, убирая заодно косо падающие на лицо волосы. Но они опять падали на лицо и на глаза, мешая видеть белый корабль из прекрасной сказки.

В нетерпении рванулась она вперед, шагнула в пустоту и, неуклюже взмахнув руками, как-то боком покатилась с обрыва вниз. Она тут же вскочила, еще не понимая, что с ней случилось, и стояла в облепившем ее мокром платье, растерянно улыбаясь. Потом обернулась к спрыгнувшему с плота Генке, хотела шагнуть ему навстречу и упала в рябоватую от прибрежной гальки воду.

Метнулась к обрыву Ползикова, заглянула вниз, коротко вскрикнула и убежала. Генка и Пахомчик вынесли Олю на берег и положили на траву. Глаза у нее были полузакрыты, волосы слиплись от воды и крови, а у виска чуть заметно билась голубоватая жилочка.

— Искусственное дыхание нужно… — неуверенно сказал Пахомчик. — Слышь, Гена!

Генка судорожно вздохнул и беспомощно помотал головой.

— Давай делать чего-нибудь! — настойчиво уговаривал его Пахомчик. — Ты же не виноват!

— А кто виноват? — яростно закричал Тяпа. — Он эти дурацкие паруса выдумал! Из-за него она…

— Ты! — задохнулся Пахомчик. — Ты замолчи лучше!..

Он не смог больше ничего сказать и только махал перед лицом Тяпы своими ручищами, а перепуганный Тяпа отступал от него за спины ребят.

Никто не слышал, как гремели барабаны и заливался горн, а потом вдруг наступила тишина. Откуда-то появилась докторша, и, не удивляясь ее появлению, все молча расступились, давая ей дорогу. Докторша была бледной, руки у нее тряслись. Она никак не могла открыть свой чемоданчик и все повторяла: «Ничего страшного! Ничего страшного!»

Потом на берегу очутился Вениамин, и опять этому никто не удивился. Прибежала, расталкивая ребят, Людмила и бросилась к Оле. Пришедшая в себя Оля слабо улыбнулась ей и виновато пожала плечами. Людмила села перед ней на траву, лицо у нее некрасиво сморщилось, и, закрываясь руками, она вдруг заплакала. Громко, взахлеб, как плачут чем-то очень обиженные дети.

Олю уложили на носилки и понесли в изолятор. Она все порывалась встать, говорила, что у нее ничего не болит, но докторша удерживала ее за плечи и умоляла не делать резких движений. Потом докторша бегала звонить куда-то по телефону, с кем-то консультировалась, гоняла Аркадия Семеновича в больницу за какой-то сывороткой. Людмила ходила за ней с распухшими от слез глазами, и Ползикова уже распустила слух, что старшая вожатая пойдет под суд. Рана у Оли оказалась не опасной, да и раны никакой не было, сильный ушиб. Но докторша подозревала сотрясение мозга, озабоченно повторяла: «Покой! Исключительно только покой!» — и не разрешала Оле вставать с постели.

Это был самый черный день в Генкиной жизни. А все вокруг оставалось прежним. Садилось за рекой солнце, трубил на полдник Витька-горнист, галдящие малыши тащили куда-то перепуганного кролика, а за ними с лаем бежала Муха, на поляне гулко гикали по мячу, где-то играли на баяне, и слышался голос физрука: «Делай раз! Делай два!» — наверно, разучивали пирамиду к лагерному костру; из распахнутого окна веранды, сдуваемые со стола ветром, летели лоскуты материи, девчонки из кружка рукоделия сбегали со ступенек и, высоко подняв руки, смеясь и приплясывая, ловили разноцветные кусочки; у хоздвора урчала невыключенным мотором полуторка и гремели пустыми бидонами из-под молока.

На Генку никто не обращал внимания. Или делали вид, что не обращают. Лишь изредка ловил он быстрые взгляды, то сочувственные, то осуждающие. Генке вспомнился хранящийся у матери старинный графин со стеклянным чертиком на дне. Искусный стеклодув навечно посадил чертика в графин, и освободить его можно было, только разбив стенки. Генка подумал, что он сейчас тоже, как тот чертик в графине: всех видит, а подойти не может.

«Торичеллиева пустота! — вздохнул Генка. — Вакуум! Абсолютный нуль!»

Почему ему полез в голову этот абсолютный нуль, Генка не знал. Прочитал в книжке по физике, когда готовился к районной олимпиаде. Ему запомнилось, что нуль этот соответствует минус 273 по какой-то там шкале. А это была именно та температура, которая более всего подходила для его нынешнего состояния. Еще он вычитал, что при этой температуре прекращается всякое движение. Это Генку тоже устраивало. Не пойдут электрички, не на чем отправлять его в город, сам он идти не сможет, нести его некому, никто не в состоянии сделать ни шагу. Все остановится и замрет! Но тогда и Оля навечно останется в изоляторе, а он будет торчать где-нибудь, как столб. И вообще — какая может быть жизнь при такой температуре? Ладно! Не будет абсолютного нуля. Человечество не виновато в его неприятностях. Пусть крутятся!

Генка не замечал того, что сам он все время кружил вокруг изолятора, и, поймав себя на этом, круто повернул и пошел к дачам.

В спальне никого не было, нагретый за день воздух был душным, но открывать окно Генке не хотелось. Не снимая кед, он плюхнулся на застеленную койку. Лежать было неудобно, и Генка не сразу сообразил, что под головой нет второй подушки. Зато на Тяпиной койке лежало три. «Уже распорядился!» — усмехнулся Генка.

Он лежал, глядел в потолок и думал о том, что половина лагеря видела этот дурацкий кособокий плот с грязным мешком вместо паруса. И все они, а особенно девчонки, шушукаются, конечно, про него и про Ольку. «Ах, Ассоль! Ах, капитан Грей!» Генка сморщился и уткнулся головой в подушку.

Где ты, Крис! Отважный, дерзкий, холодный Крис! Как было здорово скакать на горячем скакуне, отстреливаться от погони, свысока смотреть на всех девчонок. Но Крис остался где-то там, в другой Генкиной жизни, такой далекой сейчас, что Генке даже не верилось, что еще совсем недавно он не мог расстаться с ним даже на час. Жалел ли он об этом? Наверно! Но вспоминал он о Крисе как о давно прочитанной книжке. И дело было вовсе не в том, что Криса затмил инженер Лось или капитан Грей. Нет! Просто другим становился он сам, Генка, и еще не знал, радоваться этой перемене или огорчаться.

Генка вздохнул и повернулся на спину. Жужжала и билась об оконное стекло муха. Потом перелетела на потолок и затихла. А может быть, Тяпа прав? Нечего высовываться. Сиди и не чирикай. А то навыдумывал всякого! Капитан!.. С разбитого корыта!

Затрубил горн на ужин.

Генка сел на койке, но опять улегся. Ужинать он не пойдет. Да и вообще! Хватит! Людмила собирает совет лагеря, и завтра на линейке его с позором выставят отсюда. А он и сам уйдет! Сегодня же! Сейчас!

Генка вскочил и принялся шарить под матрасом, кидая на пол изжеванный рюкзак, смятые рубашки, куртку на молнии, носки, полотенце. Держать вещи в спальнях не разрешалось, но за долгую смену ребята натаскали их из кладовой, а обратно не сдавали. Генка затянул ремни рюкзака, надел куртку, нащупал в кармашке сложенную в аккуратный квадратик трешку и, перекинув на Тяпину койку единственную оставшуюся подушку (пусть задавится!), вышел из спальни…

Подслушивать Генка не собирался. Все получилось случайно. Пробираясь мимо дачи вожатых, чтобы через лазейку в кустарнике незамеченным подойти к изолятору, он услышал свою фамилию. Решив, что попался, Генка подошел к открытому окну, но увидел только спину сидящей на подоконнике Людмилы.

— С Орешкиным, выходит, решили? — послышался из глубины комнаты голое начальника.

— Да, Николай Иванович! — твердо сказала Людмила. — Больше терпеть невозможно. Посудите сами…

И начала, и начала! Дезорганизует. Деморализует. Демобилизует. «Демо» еще что-то. Потом пошли «анти»! Антиобщественен. Антимобилен. Антипедагогичен. «Анти» то, «анти» сё!

Генке показалось, что у него распухли уши. Ему захотелось крикнуть, разбить окно, он кусал губы, сжимал и разжимал кулаки. Потом заговорил Вениамин, но Генка его уже не слышал. С горящим лицом продирался он через кустарник, пока не выбрался на тропинку, ведущую к изолятору.

Уже стемнело, но свет в изоляторе еще не горел. Белели на окнах марлевые занавески и пахло лекарствами. Генка сидел на пенечке в редком березняке и ждал, когда уйдет докторша. Та вынесла на крыльцо и отдала дежурной оставшуюся после ужина посуду, вернулась в комнату и зажгла свет. Генка слышал, как звякали какие-то шприцы или ампулы. Потом свет выключили — и докторша опять вышла на крыльцо. Постояла, белея в темноте халатом, будто прислушивалась, и ушла.

Генка подождал немного, подошел и постучал в окно. Занавеска отодвинулась, и чья-то забинтованная голова приникла к темному стеклу. Генка закивал, показывая руками, чтобы открыли окно. Щелкнули шпингалеты, и обе половинки окна распахнулись. Еще сильнее запахло лекарствами. Генка сморщил нос и чихнул.

— Будь здоров! — послышалось из темноты. Голос был не Олин.

Генка спросил:

— Кто это?

В комнате сдержанно захихикали.

— Ползикова, что ли?! — разозлился Генка.

— У меня имя есть.

— Какое еще имя?

— Нина, — помолчав, сказала Ползикова.

— Не знал… — буркнул Генка. — Ты зачем забинтовалась?

— С Травиной меня перепутал? — догадалась Ползикова. — Полотенце это. Голову мыла.

— А-а! — промычал Генка. — Давай позови Ольку.

— Какой ты грубый, Гена… — вздохнула Ползикова. — И невыдержанный. Зачем ты все время нарушаешь?

— Чего я нарушаю?

— И режим, и все! А мог быть знаешь каким?

— Слышал!

— Ты попроси прощенья, Ген! — воодушевилась вдруг Ползикова. — Торжественно. На линейке. Скажи, что осознал и вообще… А, Ген?

— Сейчас разбегусь! — усмехнулся Генка и неожиданно для самого себя признался: — Я только у одного человека могу прощения просить.

— У кого? — насторожилась Ползикова.

— Не твое дело, — спохватился Генка.

— Подумаешь! — Ползикова шмыгнула носом и зло сказала: — И правильно тебя выгоняют. Пусть твоя Олька поплачет! — Она отошла от окна и крикнула: — Травина!

— Чего тебе? — Олин голос звучал издалека, наверно, из другой комнаты.

— Вставай. К тебе пришли.

— Кто?

— А ты не знаешь? — засмеялась Ползикова и визгливо пропела: — «Я страдала, страданула, с моста в речку сиганула!»

— Дура! — послышался где-то рядом голос Оли.

— Сама! — огрызнулась Ползикова. — Нашла из-за кого в воду бросаться!

— Нина… — негромко сказал в темноту Генка. — А Нин!..

— Это ты мне? — растерялась Ползикова.

— Не нужно, — удивляясь себе, все так же тихо повторил Генка. — Ладно?

— Ладно… — негромко ответила Ползикова. — Пожалуйста… Не буду. — Она помолчала, потом незнакомым голосом сказала: — Спасибо.

И ушла, натыкаясь на стулья.

В темном квадрате окна показалась голова Оли в белом шлеме из бинтов.

— Ты как хоккеист! — улыбнулся Генка и осторожно коснулся рукой повязки… — Болит?

— Немного… — кивнула Оля. — Когда бинты меняют.

— А я прощаться пришел! — слишком уж весело сказал Генка.

— Как прощаться? — испугалась Оля. — Зачем?

— Уезжаю! — объяснил Генка и, помолчав, добавил: — Они меня завтра на линейке будут выгонять, а я сегодня… Сам…

— Ты же не виноват! — стукнула кулаком по подоконнику Оля. — Я сама… А что там камень — не знала… И вообще я тогда ничего не соображала! Только парус видела! Вспомнила, как все над Ассолью смеялись… А корабль пришел! И паруса алые! И небо! И солнце! Ну и… Ассоль ведь по воде шла. И руки протягивала…

Оля замолчала, потом горестно прошептала:

— Ненормальная я какая-то!

— Нет! — горячо сказал Генка. — Нет! Это я во всем виноват. Все время у меня так… Хочешь по-хорошему, а получается наоборот! Она знаешь что про меня говорила…

— Кто? — не поняла Оля.

— Людмила… — вздохнул Генка. — Что я жестокий. Черствый эгоист. Какой-то еще садист, что ли…

Он опять надолго замолчал. Оля протянула руку и дотронулась до его плеча.

— Ген…

У Генки сжалось горло.

— Прости меня… — выговорил он с трудом. — Если бы ты… Если бы с тобой… Я бы не знаю, что с собой сделал! — Генка отпрянул от окна. Шагнул к смутно белеющим березовым стволам. Постоял там, прижимаясь щекой к шершавой теплой коре, потом крикнул: — Я тебя найду! В городе! Слышишь?

И побежал в темноту, размахивая рюкзаком…

* * *

Аркадий Семенович встретил Генку неподалеку от станции. Хотел окликнуть, но решил, что ошибся. Чем ближе подходил он к лагерю, тем больше ругал себя за то, что не остановил мальчика. Правда, в тусклом свете уличных фонарей он не разглядел его лица, но тот слишком уж торопливо отвернулся от Аркадия Семеновича и, пряча рюкзак, побежал к станции.

«Показалось! — уговаривал себя Аркадий» Семенович. — Мало ли мальчишек в поселке!»

Но тревога не проходила, и, оказавшись на территории, он, не заходя к себе в комнату, направился к даче вожатых. Там никого не было, и Аркадий Семенович заметался по лагерю, разыскивая Людмилу или Вениамина.

А они, еще возбужденные после затянувшегося совета, медленно шли по дорожке, заросшей кустами сирени, направляясь к изолятору. Совет закончился не так, как того хотелось Людмиле, и, злясь на себя, что не сумела настоять на своем, она устало выговаривала Вениамину:

— К Орешкину надо было применить самые крутые меры. Для его же пользы. А ты за него поручился! Хочешь у ребят в героях ходить? Дешевый авторитет зарабатываешь?

— Цен, понимаешь, не знаю! — отшутился Вениамин.

— Брось! — раздраженно отмахнулась Людмила. — Тебе игрушки, а мне с ними всю жизнь работать!

— Каторга! — улыбнулся Вениамин.

— А ты попробуй! — не приняла шутки Людмила и вздохнула: — Идешь утром по городу — морозец, воздух антоновкой пахнет, настроение — хоть в снежки на бульваре играй! А войдешь в школу — гам, крик, по коридорам носятся, по лестницам грохочут… Через час голова чугунная, голос хриплый, злющая, как ведьма, и так себе противна, ну не живи на свете!

— Да… — покачал головой Вениамин. — Слушай, Люсь… А зачем ты в педагогический пошла?

— А ты о своей электронике с детства мечтал?

— Ну, с детства! — рассмеялся Вениамин. — Класса с восьмого.

— А я в певицы хотела… — усмехнулась Людмила. — Сколько у нас педагогов по призванию? Раз, два — и обчелся! Ну и я не хуже других.

— Хуже, — очень серьезно сказал Вениамин.

— Почему? — опешила Людмила.

— Злая.

— Попробуй сунь им палец в рот, они всю руку отхватят!

— А ты пробовала? — поинтересовался Вениамин.

— Не собираюсь, — отрезала Людмила.

Они замолчали и так, не разговаривая больше, дошли до изолятора. Людмила оглядела темные окна и прислушалась.

— Спят… — Она опустилась на ступеньку крыльца.

Вениамин присел рядом.

— Тебе скучно с ними, им с тобой, — сказал он так, будто они не прерывали разговора.

— Я не клоун, — сухо отозвалась Людмила.

— А они не дрессированные собачки, — возразил Вениамин.

— Хватит, Веня! — повысила голос Людмила и, словно извиняясь, добавила: — Устала я очень…

— Он ведь занятный парень! — помолчав, начал опять Вениамин.

— Кто? — повернулась к нему Людмила.

— Орешкин! — улыбнулся ей Вениамин. — Да и все они! Слова только для них нужны особые.

— Какие же? — опять раздражаясь, спросила Людмила.

— Не знаю… — пожал плечами Вениамин. — Простые, наверно… Тихие, умные и простые.

— Для меня ты таких слов не находишь, — чуть слышно сказала Людмила.

— Что? — растерялся Вениамин.

— Ничего! — Людмила встала. — Пойдем.

Впереди замелькал луч фонарика, и послышался голос Аркадия Семеновича:

— Людмила Петровна, это вы?

— Я… — отозвалась Людмила. — Что случилось?

Аркадий Семенович подошел к ним, снял шляпу, вытер платком круглую, как шар, голову и сказал:

— Сбежал мальчик.

— Какой мальчик? — растерялась Людмила. — Куда сбежал?

— Наш мальчик! — все еще тяжело дыша, ответил Аркадий Семенович. — Иду с электрички, а он навстречу… Сначала я его не узнал: одет совсем как в городе. Иду себе и думаю: где я видел этого мальчика? И вдруг спотыкаюсь! Это же Орешкин!

— Орешкин?! — Людмила схватила Вениамина за руку. — Не может быть! Веня, сбегай в спальню, проверь!

— Я уже бегал, — обмахиваясь платком, сообщил Аркадий Семенович. — Его нет. И вещей тоже!

— Этого еще недоставало! — охнула Людмила. — Аркадий Семенович, берите машину — и на станцию. Позвоните в милицию!

— Зачем в милицию? — встревожился Вениамин.

— Пусть сообщат по линии и снимут с поезда!

— На поезд он опоздал, — сказал Аркадий Семенович. — Последний при мне отошел.

— Что же делать? — прижала ладони к щекам Людмила. — Что делать?!

Она опустилась на ступеньку крыльца изолятора, потом вскочила, подбежала к окну и застучала кулаком по раме.

— Травина!

— Не смей, Людмила! — схватил ее за руку Вениамин, но Людмила вырвала руку и зло сказала: — Оставь, пожалуйста!

Окно распахнулось, показалась чья-то голова.

— Это ты, Травина?

— Нет… — послышался голос Ползиковой. — Она в другой комнате. Позвать?

— Зови! — приказала Людмила. — И побыстрей!

— Не нужно этого делать, Люся, — мягко попросил Вениамин.

— Не мешай! — прикрикнула на него Людмила и нетерпеливо постучала по оконному стеклу. — Травина, где ты там?

— Я здесь. — В окне показалась забинтованная голова Оли.

— Где Орешкин? — спросила Людмила.

— Не знаю, — помолчав, ответила Оля.

— Говори правду! — повысила голос Людмила. — Он приходил к тебе?

— Нет! — с явным вызовом сказала Оля.

— Неправда! — настаивала Людмила. — Он должен был прийти!

— Почему? — голос у Оли чуть заметно дрогнул.

— Потому! — насмешливо передразнила ее Людмила. — Не прикидывайся, Травина!

— Людмила Петровна, прекратите! — вмешался Вениамин.

— Помолчи! — обернулась к нему Людмила. — Я жду, Травина!

Она вся подалась вперед, лицо ее почти вплотную приблизилось к лицу Оли. Та отстранилась и негромко сказала:

— Я не хочу с вами разговаривать.

— Что?! — отшатнулась Людмила. — Ты что, Травина?!

— Мне за вас стыдно, — прошептала Оля и закрыла окно.

— Вот так! — с горькой усмешкой проговорил Вениамин.

Людмила на секунду опешила, но тут же взяла себя в руки и, ударом ладони распахнув окно, крикнула:

— Ползикова!

— Я здесь, Людмила Петровна, — тут же послышался дрожащий голос Ползиковой.

— Нина, ты умная девочка! — стараясь скрыть раздражение, заговорила Людмила. — Если мы не найдем Орешкина, будут неприятности! Позор на весь лагерь! Ты должна нам помочь. Только говори правду. Был он здесь?

— Был… — всхлипнула Ползикова.

— Когда?

— Недавно.

— Куда он отсюда пошел?

— Я не знаю… — опять всхлипнула Ползикова.

— Нина!

— Честное пионерское, не знаю! — Ползикова плакала уже громко, не в силах сдержаться, и даже в темноте было видно, как трясутся ее худенькие, в белой ночной рубашке плечи. — Людмила Петровна, миленькая! Не знаю!..

— Успокойся, Ползикова! — досадливо отвернулась от нее Людмила. — Иди выпей водички.

Людмила прикрыла окно и пробормотала:

— Нервные все какие-то!

Ей никто не ответил. Потом, прерывая неловкое молчание, Аркадий Семенович спросил:

— Так звонить в милицию?

— Не нужно никуда звонить! — мрачно сказал Вениамин. — Я знаю, где он. — И, резко повернувшись, ушел в темноту.

* * *

На последнюю электричку Генка опоздал. Сначала он хотел дождаться утреннего поезда на станции, но потом сообразил, что искать его будут в первую очередь здесь, на вокзале, и решил переночевать в землянке. Он прошел по шоссейке и, когда редкие станционные огни остались далеко позади, нашел поворот на знакомую просеку и углубился в лес.

Генка никогда раньше не бывал в лесу ночью. Шумели невидимые в темноте деревья, раздавались какие-то таинственные шорохи и потрескивания. Слабый луч фонарика выхватывал из мрака то причудливо изогнутый сук, то упирался в толстое корневище под ногами. Генка шел и протягивал вперед руки, ему казалось, что сейчас он на что-нибудь обязательно наткнется, лес наступал на него, а просека уходила куда-то в сторону. Он водил фонариком по сторонам, стараясь разглядеть такие знакомые при дневном свете три сросшиеся ели и большой валун под ними. Отсюда тропинка вела прямо к землянке. Но знакомых елей все не было, а ему казалось, что идет он очень давно и, наверно, заблудился в этом огромном чужом лесу…

Ему вдруг припомнились все страшные рассказы о рыси, которая прыгает на человека сверху, о волках, преследующих людей. Он знал, что никаких волков в здешних лесах нет, рысей тоже никто не видел, но все равно ему было страшно, он вспотел, ноги стали какими-то ватными, а присесть Генка боялся и все шел и шел вперед, спотыкаясь и задевая то плечом, то головой за стволы и ветки. Потом он вдруг услышал за своей спиной какие-то странные звуки, будто кто-то очень большой и тяжелый неторопливо шагал по хлюпающему болоту.

Генка вскрикнул и побежал по неровной просеке, и страшные шаги за спиной тоже убыстрились: «шлеп-шлеп-шлеп!..» Генка задохнулся и остановился, не в силах бежать дальше. Шаги за спиной замолкли. «Сейчас прыгнет!» — с ужасом подумал Генка и, сбросив с плеч лямки рюкзака, швырнул его в темноту. Рюкзак упал на землю. «Шлеп!» — раздалось одновременно с его падением. Генка отпрыгнул в сторону и замер. Тихо! Он осторожно выбрался на просеку и сделал несколько шагов. Никто не шлепал. «Это же рюкзак! — сообразил вдруг Генка. — О мою спину!» Он вытер рукавом мокрый лоб, нашел рюкзак, вскинул его за плечи и, посветив вокруг фонариком, увидел знакомый валун, три сросшиеся ели и тропинку, ведущую к землянке.

В землянке было тепло и сухо. У одной стены сохранились полусгнившие нары. Генка примостился на них, подложил под голову рюкзак и выключил фонарик. В темноте ночные звуки и шорохи стали явственней. Попискивали мыши-полевки, скрипела висящая на одной петле дверь, ветер врывался в пролом на крыше и гнал по полу шуршащие прошлогодние листья. Генка вытащил рюкзак из-под головы и закрыл им ухо. Но в другое ухо, прижатое к настилу нар, назойливо лезла мышиная возня, скрип двери, глухие удары ветра. Генка зажег фонарик, и сразу стало тише. Опять погасил и услышал чьи-то шаги. Генка приподнялся на локте, напряженно вглядываясь в чернеющий прямоугольник двери.

Кто-то большой и тяжелый шел лесом. Потрескивал сухой валежник, тревожно вскрикнула вспугнутая птица. Генка вскочил и вжался в угол землянки. Шаги стихли у самого входа. Темнота в дверном проеме стала плотней: его заслонила чья-то спина. Потом краешек проема посветлел. Человек присел на земляной порожек. И будто забила крыльями большая птица. Это человек хлопал себя по карманам, ища спички. Засветился и погас слабенький огонек, потянуло горьковатым папиросным дымом. Человек закашлялся, шумно вздохнул, повозился, устраиваясь поудобней, и вдруг запел. Он пел хрипловато и негромко, даже не пел, а мычал. Иногда пропуская слова, но не потому, что забывал, а словно что-то мешало ему выпевать их, и тогда он легонько постанывал, не нарушая мелодии. Песню эту иногда передавали по радио, но очень редко. Про землянку, про огонь в печурке, про смерть, до которой четыре шага.

Потом человек вдруг замолк, будто к чему-то прислушивался. Генка вытянул шею и тоже услышал, как кто-то ломится без дороги через кусты, не находя тропинки.

— Кого бог дает? — спокойно спросил человек.

— Вожатый. Из лагеря.

— Погаси фонарик. Глаза слепит, — попросил человек.

Наискось скользнув по дверному косяку и чуть не задев Генку, луч погас.

— Поздно гуляешь, — сказал человек.

— Не спится, — ответил Вениамин. В голосе его была настороженность.

— Молод еще бессонницей маяться, — усмехнулся человек. — Садись, не бойся.

— Я не боюсь. — Слышно было, как Вениамин усаживается рядом с человеком.

— Студент? — помолчав, спросил человек.

— Да.

— На физика небось учишься?

— Откуда вы знаете? — удивился Вениамин.

— Мода, — коротко засмеялся человек. — Учился бы на врача, на косточки свои пожаловался, а про физику разговора у нас не получится. Не подкован.

Он опять не то замычал, не то застонал. Почиркал спичкой, раскуривая новую папиросу. Потом доверительно, как старому знакомому, признался:

— Кости у меня от ран старых ноют. К ночи ближе… И скажи ты на милость, рефлекс, что ли, какой, сразу сюда тянет. Воевал я в этих местах.

— А я вас узнал, — сказал Вениамин. — Мы к вам в совхоз ходили. Вы — Поливанов.

— Штаб у нас тут был, — подтвердил Поливанов. — Посидишь вот на порожке, полпачки папирос высмолишь, смотришь — и полегчает. — Он снова замолчал. Потом, будто извиняясь за что-то, добавил: — Вам война вроде сказки, а для нас как вчера все было. Рассказывал пионерам вашим и, веришь, разволновался. Непонятно это тебе?

— Почему? — не сразу ответил Вениамин. — Понятно.

— Да?! — обрадовался Поливанов. — А я думал, надоели мы вам с этой войной. — Он глухо покашлял в кулак. Погремел спичками. — Разведчик наш здесь погиб. Васек. До последнего патрона отстреливался, потом гранату под ноги кинул. Совсем мальчонка был. Как пионеры твои… — Поливанов опять надолго замолчал. Видно, перемогал боль. Шумно вздохнул и сказал: — Рассказывали мне про старика одного, плотника. Два сына у него в войну погибли. В братской могиле захоронены, а где — точно не знает. Взял он инструмент плотницкий, харчишки в мешок сложил и пошел по России… Могилу заброшенную встретит — пирамидку со звездой ладит, надпись химическим карандашом: здесь, мол, лежат герои, жизнь за нас отдавшие, и дальше шагает, к другой могиле. Так и ходит… Вот человек, а?

— Да… — задумчиво отозвался Вениамин.

Поливанов аккуратно погасил папиросу и поднялся.

— Пошел я. Вставать чуть свет. Остаешься, студент?

— Посижу еще.

— До свиданья.

— Спокойной ночи.

Генка услышал, как удаляются шаги Поливанова. Луч фонарика заскользил по стенам землянки. Генка закрыл глаза ладонью, но фонарик тут же погас.

— Выходи, Гена, — послышался спокойный голос Вениамина.

Генка помедлил и, нащупав на нарах рюкзак, пошел к выходу. Он выбрался наружу и, боясь, что Вениамин опять включит фонарик и будет разглядывать его, отвернулся.

— Вы как узнали, что я здесь? — чувствуя, что молчать дальше неловко, спросил Генка.

— Ищеек из города вызвал, — усмехнулся Вениамин и жестко добавил: — Трус ты!

— Кто трус? — вскинулся Генка. — Я не убегал!

— А что же ты сделал?

— Уехал, и все! — повернулся к нему Генка. — Ждать мне, когда она на линейке слова эти будет говорить? Я не Чернышевский!

— При чем тут Чернышевский?

— Ему тоже публичную казнь устроили. И в барабаны били.

Вениамин хмыкнул, потом сказал:

— Никто тебя из лагеря не выгонял.

— Как это не выгонял? — оторопел Генка. — Я же сам слышал, что Людмила на совете говорила.

— Подслушивал?

— Окно открыто было.

— Потому так и говорила, что тебя видела, — объяснил Вениамин. — С педагогической целью.

— Воспитывала, что ли? — недоверчиво переспросил Генка.

— Ну да! — Голос Вениамина звучал подозрительно ровно. — А ты и поверил?

— В то, что про меня говорила, не поверил, — буркнул Генка и, подумав, добавил: — А что выгонят, поверил.

— Значит, было за что? — с ехидцей спросил Вениамин.

Генка промолчал. На провокационные вопросы он привык отвечать презрительным молчанием. Вениамин почувствовал его враждебность и мягко сказал:

— Ладно. Не надувайся. Сильно обиделся на Людмилу Петровну?

— Да нет… — не сразу ответил Генка. — Мне ее жалко.

— Жалко? — растерялся Вениамин.

— Она ведь как лучше хочет, а ничего не получается, — вслух подумал Генка. — И еще я заметил…

— Ну, ну? — подался вперед Вениамин.

— Она с нами только злая, а так ничего, — Генка помолчал и спросил: — На физика, значит, учишься? Я думал, на педагога.

— На физика… — почему-то вздохнул Вениамин и зажег фонарик. — Пошли!

— Куда? — испугался Генка.

— В лагерь. Куда еще? Спать надо.

— Не пойду, — отступил в темноту Генка. — Уеду я с первым поездом.

— Да зачем, чудак? — осветил его лучом Вениамин. — Все обошлось. Живи на здоровье!

— Ничего не обошлось! — отвернулся от света Генка. — Не смогу я теперь как раньше.

— Чего ты не сможешь?

— Не знаю я, как объяснить… Я раньше каждый день солнца ждал. Проснусь и жду: ну, давай! Выходи скорей! Начинайся, новый день! А теперь… — Генка махнул рукой и тоскливо признался: — И потом, я одному человеку такое сказал!

— Плохое? — осторожно спросил Вениамин.

— Хорошее, — улыбнулся в темноте Генка. — Только все равно надо уезжать.

— Так… — вздохнул Вениамин. — А я думал…

— Что?

— Да нет! — отмахнулся Вениамин. — Не потянете вы.

— Почему это мы не потянем? — обиделся Генка.

— Потому! — передразнил его Вениамин и, помолчав, сказал: — Слышал, что Поливанов рассказывал?

— Про разведчика? — встрепенулся Генка. — Васек его звали!

— Про старика, — улыбнулся его горячности Вениамин. — Про плотника этого.

— Ну?

— Восстановим землянку. Чтобы все как в войну было! Музей сделаем, понимаешь? Поднимут такое твои ребятки?

— Нет, — не раздумывая, ответил Генка.

— Почему?

— Принудиловка потому что. Мероприятие. Будете на линейке объявлять, кому какую работу делать, и строем — шагом марш. Скука!

— А если тайно? — предложил Вениамин.

— Другое дело, — согласился Генка. — Только не выйдет тайно!

— У вас же выходило? — заметил Вениамин.

— Вообще-то, конечно… — ушел от прямого ответа Генка. — А поклянись, что тайно!

— Честное студенческое.

— Тоже мне — клятва! — фыркнул Генка. — Подними руку. Да не эту… Повторяй за мной…

Вениамин поднял руку с зажженным фонариком, и тонкий луч, как маленький прожектор, уперся в черное низкое небо, выхватив из темноты уходящие ввысь стволы сосен. От неяркого этого луча все вокруг стало тревожным и зыбким, а знакомые слова давно придуманной клятвы зазвучали несокрушимо и твердо, как гранит.

— Я дыханием своим, кровью своей, жизнью своей клянусь! — торжественно произносил слова клятвы Генка, и так же торжественно и серьезно повторял их Вениамин.

— Нигде, никогда, никому не открою этой тайны! — чеканил Генка.

— Этой тайны!.. — эхом отзывался голос Вениамина.

— А если предам своих товарищей… — угрожал Генка.

— Предам своих товарищей… — повторил за ним Вениамин.

— Гад я буду на вечные времена! — поставил точку Генка.

Вениамин поперхнулся, но прокашлялся и мрачно подтвердил:

— Гад я буду на вечные времена.

Ветер зашумел в соснах, и стволы их показались Генке могучими лесными великанами, а верхушки стали похожи на огромные мохнатые папахи. Великаны молча стояли вокруг них, принимая клятву.

— Ты в войну был? — почему-то шепотом спросил Генка.

— Да что ты! — так же шепотом ответил Вениамин. — Я в пятьдесят втором родился. Девятого мая. В День Победы.

— Здорово подгадал! — изумился Генка. — Вот отец радовался, да? Сразу два праздника отмечает!

— Нет у меня отца, — помолчав, сказал Вениамин. — Умер.

Генка осекся. Он хотел сказать: «Ты извини» или: «Ну ладно… Не переживай», даже пошевелил губами, но сказать ничего не смог и молча смотрел, как медленно меркнет свет фонаря.

— Батарейка села, — встревожился Вениамин. — Пошли скорей, а то не выберемся отсюда.

— Выберемся! — успокоил его Генка. — Все подходы изучены!

И уверенно свернул на тропинку.

Они шли рядом, касаясь друг друга плечами. Пружинила под ногами спрессованная хвоя. Тихо шумели сосны. И Генке опять показалось, что это не стволы деревьев, а стоящие вдоль тропинки шеренги партизан. Сейчас они шагнут на дорогу и пойдут вместе с ними, запев ту самую песню про землянку, про огонь, про снега.

И, будто угадав его мысли, песню эту запел Вениамин. В такт шагам, как марш. И странно звучали в этом непривычном ритме знакомые Генке слова:

…Ты теперь далеко, далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага.

Песню подхватил ветер, разнес ее далеко по ночному лесу, и казалось, что поют ее сотни сильных, уверенных мужских голосов.

VIII

Генка проснулся оттого, что кто-то подсовывал ему под голову подушку. Придя ночью в спальню, он не стал будить Тяпу и отбирать у него свои две, а устроился по-походному, на рюкзаке. Теперь же кто-то осторожно вытянул рюкзак из-под ею головы и, пыхтя, подсовывал теплую еще подушку. Генка открыл один глаз и увидел сосредоточенное лицо Шурика.

— Ты чего? — шепотом спросил Генка.

— Шея заболит… — отвернулся Шурик, и лицо его залилось краской.

— Не заболит, — улыбнулся Генка и покосился на койку Тяпы.

Возвышаясь над всеми в спальне, Тяпа возлежал на четырех подушках и важно похрапывал.

— Свою суешь? — нахмурился Генка и выдернул подушку из-под головы. — Иди досыпай!

— А ты как же?

— Перебьюсь, — буркнул Генка и повернулся к стене.

Шурик вздохнул и пошлепал босыми ногами к своей койке.

Генка лежал и размышлял о том, что, случись такое раньше, он давно бы отобрал у Тяпы свои подушки и выдал по шее за нахальство. Сейчас же ему даже не хотелось думать, что настанет утро и ему придется отвечать на недоумевающие расспросы ребят и видеть ехидную ухмылку Тяпы. А ведь всего несколько часов назад он шагал по ночному лесу рядом с Вениамином и чувствовал себя сильным и бесстрашным, почти таким, как партизанский разведчик Васёк, и думал о том, как расскажет ребятам о нем, о старике плотнике, о клятве, которую дал Вениамин. Но, придя в спальню, он не разбудил ребят, как задумал по дороге, а словно чужой прокрался к своей койке и прикорнул на краю, не раздеваясь, будто боясь, что его в любую минуту разбудят и прогонят прочь.

И теперь, проснувшись, он подумывал о том, не улизнуть ли ему отсюда до подъема.

«Интересное кино! — горько усмехнулся Генка. — Ну, не уехал. Вернулся. Подумаешь».

Но, утешая себя, он представлял себе уклончивые взгляды ребят, сочувственные глаза Шурика, нахальную рожу Тяпы, а главное — встречу с Олей. Трепач и трус! Отсиделся в землянке и вернулся как миленький обратно. А какие слова говорил! Кричал: «Я тебя найду!»

Генка ожесточенно заскреб руками голову и уткнулся лицом в пыльный рюкзак. От рюкзака остро пахло лесом. Генка нащупал кусочки прилипшей смолы, размял в пальцах и сунул в рот. Смола была горькой и липла к зубам. Генка пожевал ее и выплюнул. Устраиваясь поудобней, потерся щекой о шершавый бок рюкзака, вдохнул терпкий аромат сосновой хвои и закрыл глаза…

…Ветка лезла в глаза, но ни сломать ее, ни отодвинуться в сторону самому было нельзя. Слишком близко были враги. Они еще не видели его, но уже обнаружили землянку и медленно шли к ней, прячась за деревьями. Их серо-зеленые мундиры были почти неразличимы в лесной чаще, и только по хрусту валежника под тяжелыми сапогами можно было угадать, что карателей много и окружают они землянку со всех сторон.

Он прижался лицом к рыжей хвое, вдохнул смолистый ее запах, поймал губами крупную брусничину и размял языком. Горьковатая мякоть приятно холодила пересохший рот.

Он осторожно сдвинул занемевший локоть и увидел расползающееся красное пятно.

«Кровь?» — удивился он и тотчас же понял, что это раздавленная локтем брусника. И то ли от вида этой буро-красной кашицы, то ли просто оттого, что медлить больше было нельзя, он полоснул автоматной очередью по набегающим серо-зеленым фигурам. Кто-то закричал, удивленно и жалобно, но крик этот заглушили лающие слова команды, и, срезая ветки, пули защелкали по стволам над его головой. Он переполз в ложбинку рядом и опять полоснул очередью по встающим фигурам. Когда же услышал, что подбегают сзади, развернулся, послал очередь веером и, отшвырнув автомат, взялся за гранату. Граната была одна. Он подождал немного. Увидел бегущих на него карателей. Выдернул чеку и кинул гранату себе под ноги.

Он падал медленно, успевая увидеть высокие верхушки сосен, небо, птиц в вышине, и ему казалось, что он так никогда и не упадет. А когда он все-таки ткнулся лицом в рыжий теплый хвойный ковер, ему все чудилось, как пахнет нагретая за день смола и, как будто огромные медные трубы, гудят сосны…

Трубил за окном горнист, кто-то тряс Генку за плечо, а он, вырываясь, отворачивался к стене, пряча мокрое от слез лицо. Потом сел на койке и грубо спросил стоящего над ним Пахомчика:

— Чего лезешь?

— Стонал ты… — не обижаясь, объяснил Пахомчик.

Генка вытер рукавом глаза и щеки.

— Ревел, что ли? — пренебрежительно спросил со своей койки Тяпа.

Генка не ответил. Обвел глазами окруживших его ребят и мрачно сказал:

— Есть разговор…

* * *

Генка сам потом удивлялся, откуда у него взялись слова, чтобы рассказать о землянке, старике плотнике, о геройски погибшем мальчишке-разведчике и клятве, которую он взял с Вениамина. Но слова нашлись. Это Генка понял по лицам ребят. Даже Тяпа притих и смотрел куда-то вбок, моргая выгоревшими белесыми ресницами. Потом Шурик негромко спросил:

— Он и сейчас ходит?

— Кто? — не понял Генка.

— Старик этот.

— Не знаю… — задумался Генка. — Наверно, ходит.

Тяпа пошмыгал носом и деловито сказал:

— Клятвы ваши ничего не стоят. Дело надо делать.

— И сделаем! — вскинулся Шурик. — По ночам будем работать!

— У мамули спросись! — оборвал его Тяпа. — Ты рубанок в руках держал?

— Нет… — растерялся Шурик.

— Работяга! — фыркнул Тяпа. — Инструмент нужен, гвозди, бревна, тес. А где брать?

— Найдем, — не очень уверенно сказал Генка.

— Один нашел, под суд пошел! — ухмыльнулся Тяпа.

— Веня поможет, — отвернулся от него Генка.

— Разве что! — прищурился Тяпа. — Ладно! Я по плотницкому делу мерекаю. Батя учил. Кто еще может?

— Табуретку в столярке делал, — буркнул Пахомчик. — Развалилась.

— Сильны работнички! — присвистнул Тяпа. — Тогда так. Буду учить. Но поступаете в полное мое подчинение.

— А Веня? — вскочил Шурик. — Тоже в твое подчинение?

— Нужен он мне… — замялся Тяпа, но тут же вышел из положения: — Он — прораб, я — бригадир. Идет?

Ему никто не ответил. Все смотрели на Генку. Он сидел, не поднимая головы, и чувствовал, как жаром наливаются уши. Щеки и лоб были холодными, а уши почему-то горели.

«С нервами плохо», — жалея себя, подумал Генка и усмехнулся ловкому ходу Тяпы: пусть главным будет Веня или кто другой, но только не Генка, а там уж Тяпа развернется! Генка знал, что стоит ему воспротивиться, и ребята осмеют любую попытку Тяпы стать вожаком. И, если признаться честно, ему очень хотелось, чтобы случилось именно так.

Но Генке вспомнился ночной лес, глуховатый голос Поливанова, и вновь увидел он на миг мальчишку-разведчика с гранатой в поднятой руке. Генка даже зажмурился, так явственно встало перед ним никогда раньше не виденное, чуть побледневшее мальчишеское лицо с редкими веснушками на курносом носу и скулах. Потом лицо мальчишки исчезло, будто заволоклось дымом, а вместо него появилось морщинистое, покрытое красным загаром лицо старика плотника. Он строгал что-то на самодельном верстачке под березой, и стружка кольцами вилась из-под рубанка. Лицо у него было старое и грустное, а руки молодые и веселые. Он с одного удара забивал гвозди по самую шляпку, и тяжелый топор в его руках казался игрушечным…

Генка вздохнул, завидуя его умению, и увидел перед собой вопрошающие лица ребят. Не смотрел на него только Тяпа. Он сидел со скучающим видом, но узенькие щелочки его прищуренных глаз выжидающе поблескивали.

— Давай, Тяпа, — решительно сказал Генка. — Разворачивайся!

Пахомчик стукнул кулаком по коленке и отвернулся. Шурик вскочил и вышел, хлопнув дверью. Конь повертел головой и пересел поближе к Тяпе. На круглом лице Тяпы, как блин на сковородке, расползлась самодовольная ухмылка. Он кивнул Пахомчику, приглашая присоединиться, но тот угрюмо покосился на Генку и пошел к выходу. Лицо у Тяпы вытянулось. Генка усмехнулся. Тяпа заискивающе спросил у него:

— С чего начнем, Ген?

Генка высокомерно пожал плечами и вышел из спальни.

* * *

Сунув руки в карманы мятых джинсов, в распахнутой рубахе, концы которой были завязаны на поясе небрежным узлом, он расхаживал по лагерю, не замечая косых взглядов, перешептывания девчонок, отсутствия привычного боязливого почтения со стороны малышей, сдержанного холодка взрослых.

Не удивляло его и то, что за все утро до самого обеда и потом, после тихого часа до ужина, он ни разу не встретил ни Пахомчика, ни Шурика, ни Игоря Мачерета, никого из «семерки». Он не знал, как старательно избегали они этой встречи и, увидев его, сворачивали на другую тропинку или пережидали за деревьями, пока он пройдет мимо.

Во время обеда все, кроме Генки, старательно молчали. Тяпа сидел надутый, как индюк, и даже не просил добавки. Конь осторожно посматривал то на него, то на ребят, пытаясь понять, прочно ли утвердилась Тяпина власть.

На Генку никто не смотрел и не заговаривал с ним. Но ему это было и не нужно. Он говорил сам без умолку. Вспоминал забытые утром детали своего ночного похода через лес, рассказал, как испугался шлепанья своего же рюкзака за спиной, как медведем ломился через кусты Вениамин. Рассказывая, он посмеивался, с аппетитом уплетал гречневую кашу и котлеты; его смешила надутая физиономия Тяпы, неизвестно отчего краснеющий Шурик, угрюмое молчание Пахомчика.

Потом, со стыдом вспоминая этот день, Генка сравнивал его с другим, похожим. Тогда он тоже был лихорадочно весел, суетлив и многословен, а к вечеру свалился с высокой температурой и неделю пролежал с ангиной.

В этот же злополучный день никакой ангины у него не было, он был здоров как бык и, понимая, как неловко за него всем сидящим за столом, продолжал громко хвалиться своими ночными подвигами. При этом он то и дело поглядывал на соседний стол, где все еще пустовало место Оли.

Иногда он ловил на себе взгляды Вениамина и лихо подмигивал ему, как сообщнику. А Вениамин с тревогой и грустью наблюдал за Генкой, не понимая, что происходит с мальчишкой.

Утром у Вени был долгий разговор с начальником. Он хотел прийти к нему сам, но Людмила опередила его, и получилось, будто он хотел скрыть ночное происшествие. Вениамин не оправдывался. Он молча выслушал все упреки Людмилы и попросил разрешения поговорить с начальником наедине. Людмила покрылась красными пятнами и вышла.

Вениамин не нарушил клятвы. О том, что задумано, не было сказано ни слова. Разговор шел только о Генке. Начальник ругал себя за попустительство, за повышенный интерес к занятному этому парнишке, сожалел о том, что Генка не понял хорошего к нему отношения, счел это за слабость и окончательно распустился. Вениамин защищал Генку, не выгораживая и не скрывая его проступков, а пытаясь найти им объяснение. Сошлись на том, что попробуют в последний раз поверить ему.

В конце разговора начальник вдруг признался, что всегда хотел иметь сына, а родилась дочка, Светка. Он, конечно, не жалеет, но сын — это все-таки сын! Потом посмотрел на смущенное лицо Вениамина и рассмеялся. Смеялся он хорошо, открыто, и Вене тоже вдруг стало весело и подумалось о том, что все задуманное ими исполнится. Генка больше никогда не сорвется, а когда землянка будет восстановлена, начальник будет радоваться вместе с ними.

Ничего этого Генка не знал.

Кончив обедать, он победно прошелся по столовой, залпом выпил оставшийся на раздаточном подносе стакан компота, придя в спальню, сдернул с Тяпиной койки свои подушки и завалился спать.

Вечером Генка встретил Олю. Ей уже разрешали сидеть на крылечке изолятора, но, когда врачиха отлучалась куда-нибудь, она прохаживалась в березнячке, с каждым разом уходя все дальше и дальше.

Оля стояла под старой раскидистой березой и высматривала какую-то пичужку, распевающую в густой листве. Светлое ее платье сливалось с бело-черным стволом, и, наверно, поэтому Генка увидел ее, когда подошел чуть не к самому дереву.

Оля еще не заметила его, и он мог потихоньку уйти.

Он и собирался уйти, но вместо этого шагнул вперед и встал рядом с Олей, чуть ли не касаясь ее плеча. Повязку у нее с головы уже сняли, короткие волосы выгорели полосами, на месте раны виднелся выстриженный пятачок. Генке захотелось дунуть на этот смешной кружочек. Он уже набрал в рот воздуха, но Оля вдруг повернулась.

Генка с шумом выдохнул воздух и сказал:

— Здравствуй.

Он увидел, что Оля сначала обрадовалась ему, но тут же лицо ее стало чужим. Брови сдвинулись, лоб наморщился, глаза стали узкими и некрасивыми. Генка не любил, когда у нее делалось такое лицо. Оля в упор разглядывала его, как неживого, и Генка отвернулся.

— Хвастун ты, оказывается… — звонко сказала вдруг Оля. — И трус!

— Я трус? — задохнулся Генка.

— Не я же? — вздохнула Оля. — Рассказали мне ребята… Тяпу испугался… А еще клятву давал! «Дыханием своим, кровью своей, жизнью своей!»

Она очень похоже передразнила ломающийся голос Генки, отвернулась и пошла к изолятору.

Генка хотел крикнуть ей, но в горле у него пересохло. Он сглотнул слюну, шагнул за Олей, но остановился и, обескураженный, стоял, глядя, как исчезает за рябью березняка ее белое платье. Он слышал, как хлопнула дверь изолятора. Подождал, не зажжется ли свет в окнах. Света не было. Генка постоял еще немного и поплелся к своей даче.

«Ладно… — думал он. — Пускай… Не больно-то нужно…»

В спальне было темно и душно. Ветка за окном царапала стекло. Но она уже не казалась Генке лапой какого-то большого доброго зверя, который просится в дом. Ветка как ветка. Срубить бы ее, чтобы не царапалась.

IX

Удивительные, непонятные вещи происходили в поселке совхоза «Заречье». В нескольких домах сразу исчезли со стен старые семейные фотографии. Хозяйки решили, что смахнули их нечаянно во время уборки, и целый день двигали шкафы и кровати, обыскивали все уголки. Когда же одна из них обмолвилась о пропаже соседке и выяснилось, что не с ней одной приключилась такая история, все женщины поселка переполошились. Ахали, охали, всплескивали руками, стайками бегали из одного дома в другой.

Бабушка Тетерникова, сутками не выключавшая свой телевизор, заявила, что это действуют инопланетные пришельцы, наши братья по разуму.

— Больше некому! — авторитетно разъясняла она. — Шуруют. Контактов ищут!

От нее отмахивались, но объяснения случившемуся найти не могли.

Было решено дождаться возвращения мужчин, а если и они не помогут, заявить в милицию. Пусть присылают собаку!

Но к вечеру все фотографии висели на своих местах. Будто и не пропадали вовсе!

Вконец перепуганные женщины шушукались у калиток, подумывая о том, не права ли старая бабушка Тетерникова. Может, и впрямь какие-нибудь пришельцы?

Никому не пришло в голову связать это таинственное происшествие с работающими на прополке пионерами из соседнего лагеря.

Правда, тетя Шура Агафонова вспомнила, что заходили к ней попить водички тихий застенчивый мальчик и девочка с косо падающей на лоб челкой. Но, напившись, сразу же ушли, да и зачем им фотография ее погибшего в партизанах брата?

Заходили они в другие дома, говорили, что у них сбор на тему «Знаешь ли ты свой край?», расспрашивали про войну и записывали что-то в тетрадку. Но фотографиями вроде не интересовались, а просили узнать, нельзя ли где достать старые ватники и хорошо бы шинельку военную. Спектакль, наверно, готовят!

— Ватник я им отдала, — рассказывала соседкам мать тракториста Авдеева. — А насчет шинельки присоветовала обратиться к Зелениной Капе. У ней от мужа покойного осталась. Они поблагодарили вежливо так и ушли!

Нет, грешить на пионеров было нельзя, и женщины поселка оставались в полнейшем недоумении. Переснять фотографии предложил Шурик.

— В землянке повесим, — сказал он ребятам. — В траурных рамках.

Тяпа поморщился, но согласился.

Оля сама вызвалась сопровождать Шурика, и операция с фотографиями прошла удачно. Шурик переснял их своим «Фотокором», и теперь оставалось только напечатать.

— Молодцы! — небрежно похвалил их Тяпа. — Но это все семечки! Доски надо доставать!

Тяпа стал неузнаваем. Ходил важный, как индюк. Покрикивал, распоряжался. С Генкой он советоваться перестал, да тот ни во что и не вмешивался, хотя от поручений не отказывался.

Вот и сейчас Тяпа, важничая, распекал Игоря Мачерета:

— Ты не мочало жуй, а докладывай. Достал план?

— Ну да! — отмахнулся от него Игорь и опять обернулся к окружавшим его ребятам. — Я говорю: нарисуйте, пожалуйста, план землянки.

— А Поливанов что? — допытывался Шурик.

— «Сам, — говорит, — рисуй».

— А ты что?

— Я говорю: вы расскажите, я зарисую.

— А он что?

— «Зачем, — говорит, — тебе?»

— А ты что?

— Короче! — перебил их Тяпа. — Где план?

— Вот… — Игорь протянул ему листок бумаги.

Тяпа покашлял в кулак, нахмурил белесые брови.

— Так… — цедил он сквозь зубы, разглядывая план. — Это нары… Это стол… А это что за дырка от бублика?

— Котелок, — объяснил Игорь.

— Какой еще котелок? — наморщил лоб Тяпа.

— Для каши.

— Медный?

— Откуда я знаю?! — пожал плечами Игорь.

— Надо было узнать, — опять солидно откашлялся Тяпа. — Пошли!

— Куда? — угрюмо спросил Пахомчик.

— На хоздвор, — бросил через плечо Тяпа. — Я там котел безнадзорный видел. За мной!

Тяпа не торопясь, вперевалку направился к хоздвору.

Конь побежал за ним. Игорь и Пахомчик поплелись следом.

На крылечке дачи остались сидеть Генка, Оля и Шурик.

— Так теперь и будет? Да, Ген? — вздохнул Шурик.

— Что будет? — притворился непонимающим Генка.

— Сам знаешь! — отвернулся от него Шурик. — Раскомандовался!

— Пусть командует, раз нравится.

— Несправедливо это! — закричал Шурик. — Ты нам про землянку рассказал, про старика этого, про разведчика… А он главный, да?

— Не все равно, что ли? — покосился на Олю Генка.

— А глаза у тебя почему такие? — не успокаивался Шурик. — А ходишь почему так?

— Как? — растерянно спросил Генка.

— Как будто тебя сзади палкой хотят ударить, — выпалил Шурик и сам испугался того, что сказал.

Генка ничего не ответил. Он смотрел на Шурика виновато и беспомощно. Шурик покраснел и забормотал:

— Ты по-хорошему хотел… Чтоб интересно… Чтоб красиво… А он только орет: «Туда, сюда!.. За мной! Вперед!» Что, не так? Не так, да?! Молчишь? Ну и пожалуйста! Ладно! Пускай!

Шурик махнул рукой и убежал. Генка криво усмехнулся и сказал, не глядя на Олю:

— Ну, Шурик! Дает вообще-то…

— Ой, Ген! — поморщилась Оля. — Разговаривай по-человечески, а?

— Виноват, исправлюсь! — склонился в шутовском поклоне Генка, но голос у него дрожал. — Шурик мне нотацию читает, ты в училки лезешь!

— Гена!

— Алё?! — кривлялся Генка. — Вы меня? Был да весь вышел! Теперь так… Трепач… Псих-одиночка… — Он взглянул на побледневшую Олю и, чувствуя, как от отчаяния сжимается горло, хрипло сказал: — И тогда трепался. У изолятора. Ясно? Салютик!

И, сгорбившись, ушел.

Оля стояла, запрокинув лицо к небу, и со стороны казалось, что она разглядывает наползающую на солнце черную тучу. Откуда-то появилась Ползикова. Постояла, подозрительно поглядывая то на Олю, то на небо, потом спросила:

— Ты что, Травина?

— Ничего, — Оля даже не повернула головы в ее сторону.

— Плачешь, что ли?

— Еще чего!

— А лицо мокрое?

— Умывалась.

— Без полотенца?

— На солнце сушу.

— Где оно, солнце-то? — забормотала Ползикова. — Тучи!

— Для кого тучи, а для кого нет! — все еще глядя в небо, сказала Оля. — Ясно? Салютик!

Она помахала Ползиковой рукой и ушла.

— Дура и не лечится… — растерянно прошептала Ползикова и задумалась.

Она стояла, накручивая на палец конец своей жиденькой косички, нижняя губа смешно оттопырилась, опустились всегда поднятые брови, остренький носик стал толще и добрее, в глазах стояли слезы, и не понять было, кого она жалеет больше — себя или Олю.

Неизвестно, сколько бы она так простояла, если бы не увидела мальчишек, тащивших старый котел.

Ползикова шмыгнула носом, лицо ее опять стало пронырливым и хитрым, как у лисенка. Она вытянула шею и спросила:

— Это что у вас?

— Спрос! — сердито отозвался Тяпа.

— Нет, правда?

— Не видишь — котел! — пробасил Пахомчик.

— А зачем?

— Компот варить, — разозлился Тяпа.

— Ну да! Компот… Правда, мальчики, зачем?

— Металлолом это! — брякнул Конь. — Понятно?

— А разве наш отряд собирает? — встревожилась Ползикова.

— Слушай, иди ты отсюда… — шагнул к ней Тяпа.

— Спросить нельзя?

— Вали, вали!

Ползикова отошла, поджала губы, увидев торопящегося куда-то завхоза, крикнула:

— Аркадий Семенович!

Тяпа погрозил ей кулаком и с независимым видом уселся на опрокинутый котел. Ползикова отвернулась и сказала подошедшему завхозу:

— Вот!

— Что «вот»? — близоруко щурясь, переспросил Аркадий Семенович.

— Котел.

— Я, деточка, не слепой. Куда вы тащите эту грязь?

— Лом собираем, — зевнул Тяпа. — Металлический.

— Очень нужное дело! — закивал завхоз.

— Кто больше соберет, тому премия! — ухмыльнулся Конь, подмигивая Тяпе.

— Относительно премии я не в курсе, — озабоченно почесал пальцем переносицу Аркадий Семенович. — Но раз надо — будет. У меня кровати списанные лежат. Можете взять.

— Где? — встрепенулась Ползикова.

— На хоздворе. За дровами.

— Ага! — Ползикова повернулась на пятке и убежала.

Аркадий Семенович посмотрел ей вслед и опять почесал переносицу.

— А кто будет вывозить?

— Кого? — передразнивая завхоза, почесал нос Тяпа.

— Лом.

— Не знаю, — пожал плечами Тяпа.

— Представьте, и я не знаю. Ну, ну… Тащите. Там разберемся…

Аркадий Семенович побежал, будто покатился, на своих коротких ножках в столовую, а мальчишки повалились на траву, задыхаясь от смеха. Потом Конь сел и сказал:

— Людмила идет.

— Давай в лесок! — скомандовал Тяпа. Мальчишки, как муравьи, облепили котел и скрылись за дачами.

Людмила шла не одна. Рядом с ней, широко ставя ноги в мальчиковых полуботинках, шагала докторша. Она сама была похожа на мальчика: маленькая, худенькая, с прямыми плечами, на которых белый халат висел как на вешалке. Докторша и стриглась под мальчика. И носила очки в круглой детской оправе. Только волосы были седыми, а лицо в мелких-мелких морщинках.

Сунув сжатые кулачки в карманы халата, докторша озабоченно говорила Людмиле:

— Очень странные травмы, Людмила Петровна! Я бы сказала, производственные!

— Что это значит? — не поняла Людмила.

— Повреждения кожного покрова, нанесенные в результате неумелого или небрежного обращения с режущими инструментами. Рваные и колотые раны.

— Раны?! — ужаснулась Людмила.

— Пока незначительные, — успокоила ее докторша. — Но все время у одних и тех же!

— Орешкин и компания? — мрачно спросила Людмила.

— Да… — вздохнула докторша. — Вы уж проследите за этим, пожалуйста!

— У них вожатый есть, — нахмурилась Людмила и, увидев идущего навстречу Вениамина, добавила: — Легок на помине!

Вениамин, заметив их, хотел свернуть в сторону, но остановился и спрятал руки за спину.

— Здравствуйте! — сказал он.

— Здравствуй… — буркнула Людмила. — Опять на твоих жалобы.

— А что такое? — обернулся Вениамин к докторше.

— Собственно, жалоб нет, — пожала плечами докторша. — Беспокоит количество травм во втором звене. Режутся, колются, царапаются!

— Ах, это! — беспечно махнул рукой Вениамин.

На солнце сверкнул топор, который он до этого прятал за спиной.

Докторша испуганно ахнула и отступила. Вениамин смутился и опять спрятал топор за спину.

— Так… — протяжно сказала Людмила. — Зачем тебе топор?

— Дрова решили заготовить, — ответил Вениамин. — Для костра!

— Давно заготовлены, — подозрительно смотрела на него Людмила. — На хоздворе лежат.

— Не знал… — сказал Вениамин и засмеялся. — Какие это дрова? Полешки! А мы таежный хотим запалить. В два ствола!

— Никаких таежных! — испугалась Людмила. — Я запрещаю!

— Хорошо, — покорно согласился Вениамин. — Не будем.

— Я пойду, Людмила Петровна… — сказала докторша и застучала полуботинками по мощенной кирпичом дорожке.

— Орешкина видел? — помолчав, спросила Людмила.

— А что? — насторожился Вениамин.

— Идем сейчас с Викторией Степановной, а он у изолятора в лесочке сидит. На пеньке. Сгорбленный такой… Как старичок. «Заболел?» — спрашиваю. А он как зыркнет на меня. «Спасибо, — говорит, — нет!» — Людмила вздохнула и задумчиво добавила: — Нераскрытый он для меня мальчик. И проявления у него нездоровые. Правда, они поссорились, но все-таки…

— Ты что, Люся! Опомнись! — досадливо поморщился Вениамин. — Сколько тебе лет?

— Двадцать.

— А разговариваешь, как нафталином пересыпанная!

— Спасибо! — отвернулась от него Людмила.

— Да брось ты сердиться, — тронул ее за плечо Вениамин. — Я же правду говорю.

— Ты не педагог.

— Это я уже слышал!

Они постояли молча. Потом Людмила, не оборачиваясь, спросила:

— На танцы пойдем?

— А где танцы?

— В поселке.

— Ладно, — кивнул Вениамин и прыснул.

— Ты что?! — обиженно вскинула голову Людмила.

Вениамин молча показал ей на шедшую по дорожке Ползикову. Она сгибалась под тяжестью двух ржавых спинок от кроватей.

— Здравствуйте, Людмила Петровна! — радостно крикнула Ползикова. — Куда тащить?

— Что это? — удивилась Людмила.

— Лом металлический! — Ползикова с грохотом свалила к ногам Людмилы свою ношу.

— А кто тебе велел лом собирать?

— Мальчишки сказали. Из нашего отряда. Премию, говорили, будут давать!

— Ваше мероприятие? — обернулась Людмила к Вениамину.

— Да как тебе сказать… — замялся тот. — В общем, наше.

— Согласовывать надо, — недовольно заметила Людмила.

— Куда складывать? — вытирая пот со лба, спросила Ползикова.

— Неси пока на хоздвор, — распорядился Вениамин. — Потом разберемся!

— Да я там и взяла! — заморгала ресницами Ползикова.

— Неси обратно! — нетерпеливо приказала Людмила.

— Ладно… — вздохнула Ползикова. — Я бирочку со своей фамилией повешу. Можно?

— Вешай, — разрешил Вениамин и отвернулся.

Ползикова потащилась обратно, а Людмила, заглянув Вениамину в лицо, спросила:

— Ты что смеешься?

— Кто? Я?! — удивился Вениамин.

— Легкомысленный все-таки ты человек! — пожала плечами Людмила.

— Это точно! — ответил Вениамин и ушел, помахивая топориком.

Генка сидел на пеньке и разглядывал желтое пятнышко в густой зелени веток. Встал, подошел поближе. Это был совсем уже пожелтевший березовый листок.

«Осень скоро»… — подумал Генка.

Он сорвал листок и растер его между пальцами. Листочек упруго сворачивался и не хотел рассыпаться.

«Крепкий еще!» — отчего-то обрадовался Генка.

Потом за его спиной будто застучал здоровенный дятел. Генка обернулся и увидел Вениамина, который шел к нему, постукивая обушком топора по стволам березок.

Генка хотел уйти, но передумал и с независимым видом опять уселся на пенек.

— Привет! — сказал Вениамин.

— Здорово… — ответил Генка.

Вениамин присел на траву.

— Вот… Топориком разжился.

— Вижу…

— Надо бы еще пару рубанков достать.

— Ладно, — безучастно кивнул Генка.

Вениамин вопросительно посмотрел на него.

— Слушай, Ген… Только честно. Что с тобой?

— Все нормально.

— Я ведь вижу.

— Я дело делаю?

— Делаешь.

— Ну и нечего меня рентгеном просвечивать!

Оба замолчали. Потом Генка усмехнулся и сказал:

— Не бойся. Штучек больше не будет.

— Каких штучек?

— Паруса алые, марсиане и вообще… Больных нет!

— Тяпа так говорит? — нахмурился Вениамин.

— Не все равно кто? — поднялся Генка.

— Подожди!

— Да ладно! Чего там! — оборвал его Генка и ушел.

Вениамин сидел, обхватив худые колени руками, смотрел вслед Генке и насвистывал какой-то невеселый мотив.

Генка прошелся по лагерю, постоял под окном пионерской комнаты, послушал, как Оля переругивается с Тяпой из-за каких-то гвоздей, и направился на хоздвор, к дяде Кеше. Тот был в лагере за ночного сторожа, колол дрова, разгружал мешки с продуктами, чинил крыши и заборы.

Вот и сейчас он стоял над верстачком в сарайчике и стругал длинную доску, напевая себе под нос.

В сарайчике пахло стружкой, табаком, разогретым столярным клеем.

— Пришел? — обернулся к Генке дядя Кеша. — Погоди маленько, я сейчас…

Генка присел на березовый чурбачок и засмотрелся на стружки, кудрявой лентой ползущие из-под рубанка.

Впервые Генка заглянул сюда случайно и долго стоял в дверях, завороженный легкостью, с которой дядя Кеша орудовал остро отточенным топором. Еще тогда ему показалось, что дядя Кеша и есть тот самый старик, про которого рассказывал Поливанов. Уж очень похожи у них были руки! Корявые, с распухшими суставами пальцев, которыми, казалось, и пошевелить-то было трудно, руки эти вдруг молодели, как только брались за инструмент.

Генка никогда и никому не сказал бы про свою догадку, да он и сам сомневался в этом, но каждый раз, когда под руками дяди Кеши длинно шелестела стружка или звенел о бревно топор, Генке казалось, что это он, дядя Кеша, ходил по лесам и дорогам, ставил деревянные обелиски со звездой на забытых могилах, а живет сейчас у них в лагере так, для передышки, чтобы снова пуститься в свой горький и гордый путь.

«Ходил, ходил и задержался в этих местах! — думал Генка. — Может ведь быть такое?»

Он осторожно выспрашивал у дяди Кеши про его житье-бытье и был разочарован, узнав, что живет дядя Кеша в одном с ним городе, чуть ли не на соседней улице, а на лето приезжает сюда подработать к пенсии и пожить на свежем воздухе. Сыновей у него никогда не было, а выросли две дочки, которые повыходили замуж и уехали одна на Север, а другая, наоборот, куда-то в Среднюю Азию.

Ничего у дяди Кеши с тем стариком не сходилось, но Генка для себя твердо знал, что они все равно как братья-близнецы. Двойняшки. Только у одного были сыновья, а у этого дочки.

Генка еще тогда, в первый свой приход, решил попросить у дяди Кеши, чтобы тот поучил его плотницкому делу. Пусть Тяпа не задается! Но просить ему ни о чем не пришлось, и на второй или третий день дядя Кеша сам показал ему, как надо держать рубанок. Теперь, когда Генка приходил, дядя Кеша вынимал из кучи в углу какую-нибудь бросовую доску и уступал свое место у верстака Генке.

Генка широко и плавно вел рубанок, вилась стружка, кольцами ложилась на пол, дядя Кеша покуривал, сидя на березовом чурбачке, и Генке казалось, что он тоже становится седым, неторопливым в движениях, знающим себе цену умельцем. Но рубанок вдруг застревал, рвал древесину, дядя Кеша недовольно кряхтел, а Генка думал о том, что никогда не сумеет доказать Тяпе, что способен на большее, чем играть в ковбоев или плыть на кривобоком плоту под парусами из грязной мешковины.

А Тяпа и не думал о Генке! Важно развалясь, он сидел за столом в пионерской комнате и водил грязным пальцем по листку, вырванному из тетради.

— Так… Значит, гвозди есть?

— Мало, — сказала Оля.

— Надо еще надергать! — распорядился Тяпа.

— Везде повыдергивали, — угрюмо отозвался Пахомчик и поднял забинтованный палец. — Вот!

— Не умрешь, — хмыкнул Тяпа и обернулся к маленькой двери чуланчика. — Эй, фотограф, скоро ты?

— Печатаю! — послышался из-за двери голос Шурика.

— Давай пошевеливайся! — Тяпа поскреб затылок и сказал, ни к кому не обращаясь: — Вообще-то влипли мы, конечно!

— С чем влипли? — спросила Оля.

— С землянкой этой, — ухмыльнулся Тяпа. — Одурачили нас, как маленьких!

— Почему это? — не понял Пахомчик.

— Работать потому что надо! — объяснил Тяпа. — Вкалывать! Тайну еще какую-то выдумали. Так хоть бы в газетке пропечатали. Все польза! В школе бы не придирались. А то каким-то стариком сумасшедшим голову задурили, а мы и уши развесили!

— Я тебя ударю сейчас. Стулом, — очень тихо сказала Оля.

— Ты что? — испугался Тяпа. — Ну чего ты? Вот больная!

— Ничего ты не понимаешь! — схватилась за голову Оля. — Ну ничегошеньки!

— Все я понимаю, — надулся Тяпа. — Из-за Генки психанула!

Оля смерила его взглядом и отвернулась.

— Тупой ты, Тяпа, — вздохнул Игорь. — Как бревно!

— За бревно и схлопотать можешь! — поднялся Тяпа.

— Я сейчас выйду! — закричал из чуланчика Шурик. — Слышишь, Оля? Пленку засвечу, а ему вмажу! Ты только не плачь!

— Я не плачу, — подошла к дверям чуланчика Оля. — Я не плачу, Шурик. Успокойся!

— Ты мне не верила! — продолжал кричать Шурик. — Никто мне не верил! А он хуже фашиста!

На пороге комнаты появилась Ползикова. С интересом послушала Шурика, потом сказала:

— Вы чего раскричались?

— Репетируем! — не глядя на нее, ответила Оля.

— Убить его мало! — бушевал в чулане Шурик.

— Кого убить? — вытянула шею Ползикова.

— Говорят тебе, репетируем, — буркнул Пахомчик.

— А кто там?

— Шурик.

— А-а! — разочарованно протянула Ползикова и пошла к чулану.

— Сюда нельзя, — преградила ей путь Оля.

— Это еще почему?

— Нельзя, и все.

— Ну, знаешь, Травина! — Ползикова затеребила конец своей косички. — Ты уж совсем… Мне дневники отрядные нужно взять. Людмила Петровна велела. Ясно тебе?

— Ясно, — спокойно сказала Оля. — Завтра возьмешь.

— Издеваешься, да? — Губы у Ползиковой задрожали. — Думаешь, я не понимаю? Дура, да? Ябеда? Это потому что про Орешкина сказала? А я боялась! Ты не боишься, а я боюсь. Вот боюсь, и все! Я с вами хотела, а вы меня как… как прокаженную какую-то…

Ползикова всхлипнула и выбежала из комнаты.

— Сейчас Людмилу приведет, — мрачно сказал Пахомчик.

— Вы посидите, я сейчас… — направился к выходу Тяпа и остановился, увидев вошедшего Вениамина.

— Как дела? — спросил у него Вениамин.

— Порядок, — уныло сообщил Тяпа.

— Ты куда собрался?

— Да я так… — замялся Тяпа. — Прогуляться.

— Орешкин не приходил? — оглядел комнату Вениамин.

— Нет, — мотнул головой Конь. — Он вообще… — И осекся под взглядом Оли.

— Нина! — послышался за окном голос Людмилы. — Ползикова!

На пороге пионерской появилась Людмила.

— Здравствуйте, — сказала она. — Это что за сборище?

— План работы составляем, — ответил Вениамин.

— А почему они в таком виде? — придирчиво осмотрела собравшихся Людмила. — Пахомов, что у тебя с рукой?

— Удочку строгал… — отозвался Пахомчик. — Порезал.

— Мачерет, ты тоже удочку строгал?

— Ага, — кивнул Игорь. — То есть нет… Я эту… лапту…

— Грязные все, в опилках… — поморщилась Людмила. — Коновалов, почему у тебя дыра на брюках?

— Об гвоздь я… — застеснялся Конь.

— О какой гвоздь?

— Ну… выпрямляли когда… — попытался честно объяснить Конь. — Сел я на гвоздь…

— Смотреть надо, на что садишься! — посоветовала Людмила. — Ползиковой тут не было? Послала ее за отрядными дневниками, а она как сквозь землю провалилась.

Ребята переглянулись, а Людмила направилась к чуланчику.

— Ой, не надо туда! — вырвалось у Оли.

— Ты, кажется, что-то сказала, Травина? — остановилась Людмила.

— Там Шурик карточки печатает, — сказала Оля.

— Какие карточки?

— Для фотогазеты, — вмешался Вениамин. — Дружина на прополке.

— Молодцы! — похвалила Людмила и постучала в дверь чуланчика. — Озеров, открой!

Дверь открылась, и на пороге появился Шурик, держа в обеих руках лист картона с мокрыми еще фотографиями. Он бережно пронес его на середину комнаты и положил на стол.

— Вот! — торжественно указал он на фотографии.

Все молчали, стараясь не глядеть на Людмилу.

Она подошла к столу, долго рассматривала фотографии, потом обернулась к Вениамину:

— Что это за люди? Вот этот… С бородой, например… Или этот… С усами… Что это такое, я спрашиваю?

— Ой, Людмила Петровна! — охнул Шурик. — Я не ту пленку напечатал. Это мой дядя… Это брат. Старший. А это еще один дядя. Двоюродный!

Конь от удовольствия затопал ногами. Людмила обернулась к нему:

— Выйди отсюда, Коновалов! Не умеешь себя вести! И вы тоже идите. Все!

Ребята, с трудом сдерживая смех, бросились к двери.

Людмила пожала плечами и опять принялась разглядывать фотографии. Потом спросила у Вениамина:

— Слушай… Это правда его родные?

— Родные, Люся, — очень серьезно сказал Вениамин. — Самые близкие!

X

Танцы кончились. Об этом поселок известили собаки. Из-под всех подворотен лаяли они на расходившихся из клуба людей.

Потом зачихали и затрещали моторки — выехали на ночную ловлю рыбаки. Был обычный субботний вечер. Над лесом медленно плыла луна. По дороге, держась обочины, разгуливали парочки. Звучал в темноте транзисторный» приемник. Светился одинокий фонарь на перекрестке. Асфальт под ним был серый, а деревья и кусты вокруг черные.

Вениамин и Людмила свернули с асфальта на шоссейку; сразу стало темней, и Вениамин включил фонарик.

Людмила сбросила туфли и, держа их в руках, шла сбоку дороги, по траве. Она притоптывала босыми ногами и тихо смеялась.

— Ты что? — направил на нее фонарик Вениамин.

— Трава… — зажмурилась от света Людмила. — Пальцам щекотно!

— Слушай, Люсь… — помолчав, сказал Вениамин. — Ты, оказывается, веселая. И танцуешь здорово! А в лагере совсем другая. Почему?

— Чудак! — опять засмеялась Людмила. — Там ведь не танцы. Работа!

Она, пританцовывая, запела модную песенку.

— А у тебя правда хороший голос! — заметил Вениамин.

— Был! — отмахнулась Людмила и запела еще громче. Потом замолчала и, чуть слышно вздохнув, сказала: — Ты бы слышал, как я раньше пела! Мне в консерваторию советовали поступать.

— А ты что же?

— Я-то?.. — не сразу ответила Людмила. — А я работать пошла. И на вечерний, в педагогический.

— Почему?

— Потому.

Больше она не пела, и так, молча, они дошли до лагеря.

У ворот Людмила надела туфли, сразу стала выше ростом, походка у нее изменилась. Они прошли по главной аллее мимо щитов с пионерскими девизами и остановились у тропинки, ведущей к дачам вожатых.

— Надо бы палаты обойти, — сказала Людмила.

— Да спят все! — махнул рукой Вениамин.

— Вообще-то тихо, — прислушалась Людмила. — Но мало ли…

— Я проверю.

— Честно?

— Честное пионерское!

— Ладно! — засмеялась Людмила. — До завтра!

* * *

Тяпа объелся. Как сытый удав, лежал он на койке и переваривал три порции макарон с сыром и ватрушки с творогом. Чай был не в счет. Заснуть после такого ужина было невозможно, и Тяпа объявил о своем решении сегодня же ночью унести с хоздвора доски.

— Сейчас двинем! — отдуваясь, распорядился Тяпа. Ребята согласно промолчали. Только Генка сказал:

— А как же дядя Кеша?

— Сторож, что ли? — отозвался Тяпа. — Дрыхнет без задних ног!

— А если проснется? — спросил Шурик.

— Чего ему просыпаться? — пренебрежительно скосил на него глаза Тяпа. — Ночь на дворе!

— Так ведь он ночной сторож! — заметил Шурик.

— Серый ты, Шурик… Как тундра! — лениво отозвался Тяпа. — Думаешь, почему он ночной называется? По ночам спит. На улице. А если днем, в помещении, то дневной!

— Ну, а вдруг? — заупрямился Шурик.

— Вдруг да кабы! — отмахнулся Тяпа. — Пока он в тулупе своем разберется, мы уже на коечках храпеть будем.

Никто больше возражать Тяпе не стал, и все замолчали.

Генка не выдержал:

— На него же подумают!

— Отбрешется! — зевнул Тяпа.

— А если его за это под суд? — сжал кулаки Генка.

— Под суд! — хмыкнул Тяпа. — Доказать еще надо!

Генка отвернулся к стене и замолчал.

— Ты только не вздумай шум поднимать! — пригрозил Тяпа. — Накроемся, с тебя спросим. Слышишь?

Генка ничего не ответил. Он лежал и думал о том, что если нарушит клятву, то предаст ребят и задуманное ими дело, если же промолчит, то никогда больше не сидеть ему в сарайчике у дяди Кеши, не вдыхать запах смолистой стружки и разогретого столярного клея, не видеть дяди Кешиных сильных и бережных рук, и пусть он не тот плотник, что ставил деревянные обелиски на неизвестных могилах, все равно, предавая дядю Кешу, он предаст и того, неизвестного ему старика.

Генка вскочил с койки и направился к двери.

— Куда? — встревожился Тяпа. — Держи его, пацаны!..

…Преследователи выскочили из дома сразу вслед за ним и кружили вокруг, зная, что убежать далеко он не мог. В их глазах он уже был предателем, но думал сейчас не об этом, а о том, как выбраться из ловушки и совершить задуманное.

Он сделал неосторожное движение, хрустнула под ногой сухая ветка, темные фигуры бросились к дереву, он прыгнул в сторону и упал, споткнувшись о чью-то подставленную ногу. Луч фонарика ослепил его…

— Руки ему за спину! — скомандовал Тяпа и погасил фонарик.

Конь шагнул к лежащему на земле Генке, но перед ним встал Пахомчик.

— Ну, ты… — угрожающе сказал он.

Конь попятился. Пахомчик помог Генке подняться и обернулся к Тяпе.

— За что ему руки ломать?

— Продать хотел! — запыхтел Тяпа.

— Много ты знаешь! — буркнул Пахомчик. — Он с нами пойдет.

Откуда-то из темноты вынырнул Шурик и встал рядом с Генкой. Так они и пошли: в середине — Генка, с боков — Пахомчик и Шурик. То ли сторожат, то ли оберегают — понимай как хочешь! Генка догадывался, что Пахомчик вступился за него, чтобы дать ему последнюю возможность оправдаться перед ребятами. Предательства ему не простили бы.

Но странное дело! Генка не чувствовал себя виноватым. Он думал только об одном: как предупредить дядю Кешу. Двигались они гуськом, друг за другом, прячась в тени деревьев. Шедший впереди Тяпа изредка посвечивал фонариком. Генка оказался в середине цепочки. Последним шел Конь.

…Лошади цепочкой шагали по узкой тропинке, и только шляпы ковбоев виднелись над высокими метелками маиса.

Пленника везли в середине. Руки его были привязаны к седлу, и сидел он сгорбившись, будто падал на шею лошади…

«Научил на свою голову!» — подумал Генка: так расставлял он свою «семерку», когда они вели пленника. Вспоминал он это, как что-то очень давнее, снисходительно и грустно, понимая, что никогда не вернется к нему полузабытый им великолепный Крис, и чуть жалея об этом.

«Ложись!» — услышал он громкий шепот Тяпы и вместе со всеми упал в траву.

В темноте мелькнул луч фонарика. Кто-то обходил дачи.

«Веня!» — с надеждой подумал Генка, собрался было вскочить и побежать туда, к дачам, но Пахомчик, будто догадавшись, положил ему ладонь на плечо и еще плотнее прижал к земле. Генка двинул плечом, сбрасывая его руку, но Пахомчик навалился на него и, горячо дыша в ухо, зашептал:

— Не позорься, Ген… Проходу не дадут… Слышь, Ген?.. Не позорься!

Луч фонарика исчез за корпусами дач, ребята поднялись с травы и, пригнувшись, побежали к хоздвору.

Генка бежал вместе со всеми. С двух сторон его прижимали плечами Пахомчик и Шурик. Сзади тяжело сопел Конь. Они добежали до кухонных построек и залегли в кустарнике. Доски были сложены в штабеля за сарайчиком, где столярничал дядя Кеша. Чтобы подобраться к ним, нужно было перебежать через двор, на который выходили окна кухни и дощатой пристройки, где жили повариха и две ее помощницы, а в одной из комнат завхоз Аркадий Семенович устроил себе кабинет. Там у него стоял шкаф с конторскими книгами и стол, за которым он выписывал накладные и считал что-то на больших счетах. Бывал он здесь редко и только днем, а жил в дачке начальника, на другой ее половине. Но сегодня окно его конторы было почему-то освещено.

— Может, погасить забыли — предположил Конь.

— Посмотри! — приказал Тяпа.

Конь пригнулся, добежал до пристроечки, прижимаясь спиной к стене, добрался до окна, осторожно заглянул в комнату и вернулся обратно.

— В шашки играют! — доложил он.

— Кто?

— Завхоз и этот… сторож.

— Не спится им, — проворчал Тяпа. — Ладно! Пускай играют. Мы тоже: фук, фук — и в дамки!

Тяпа как-то подленько засмеялся и скомандовал:

— Давай по одному!

Он первым перебежал двор и скрылся за сарайчиком. Оттуда послышался его тихий свист — и через двор побежал Игорь. За ним освещенное пространство двора пересек Шурик. Когда и его скрыла густая темнота, Пахомчик шепнул:

— Давай, Гена… Только не чуди.

А стоящий за Генкиной спиной Конь сипло подтвердил:

— Точно! Это самое… Без шуток!

Генка сунул руки в карманы и медленно пошел мимо пристроечки, стараясь, чтобы его тень упала на освещенное окно. Но увлеченные игрой Аркадий Семенович и дядя Кеша не обратили на него никакого внимания. Генка все так же медленно дошел до сарайчика и услышал свистящий шепот Тяпы:

— Выламываешься?..

Генка пошел прямо на него, Тяпа едва успел шагнуть в сторону, споткнулся о доски, с трудом удержался на ногах и, различив за спиной Генки подбежавшего Коня, пригрозил:

— Смотри, мало не будет!

Генка будто только этого и ждал, замахнулся, но Конь перехватил его руку, а подоспевший Пахомчик оттер Генку плечом.

— Нарочно шум поднимает! — брызгая слюной, шипел Тяпа.

— Хватит вам! — хрипловато сказал Пахомчик и еще дальше отодвинул Генку плечом. — Дело надо делать.

Тяпа, недовольно сопя, осветил фонариком штабель и распорядился:

— Вот эти берите. По два человека на доску. И чтоб ни звука!

Выбранные Тяпой доски ничем не напоминали те бросовые дощечки, которые дядя Кеша давал Генке на порчу. Те были хилые, сучковатые, тонкие. А эти толстые, длинные, тяжелые. И ровные-ровные. Одна к одной. Отличные доски! И стоили, наверно, немало.

Сцепив зубы, Генка смотрел, как несли их через двор сначала Игорь с Тяпой, потом Пахомчик и Шурик.

Хоть бы Муха залаяла! Собака, называется. Ни слуха, ни чутья. Не собака, а медведь в берлоге. Дрыхнет без задних ног! Когда Тяпа с Игорем, держась у самой стены, проходили мимо окна пристройки, Генка твердил, как заклинание: «Споткнись! Споткнись! Урони доску!»

Но две темные фигуры медленно скрылись за углом кухни, за ними еще двое, а вокруг по-прежнему было тихо.

— Пошли! — скомандовал Конь и взялся за доску.

Генка поднял свой конец и, машинально стараясь ступать в ногу с Конем, чтобы доска меньше раскачивалась, пошел через темный двор. Он смотрел на спину шедшего впереди Коня и думал о том, как будет стоять дядя Кеша перед разоренным штабелем, виновато и покорно смотреть на рассерженного начальника, давать объяснение следователю. Генка представил себе, как дядю Кешу поведут через весь лагерь в сопровождении милиционера, замычал от отчаяния, остановился и ткнул концом доски в спину Коня. Конь споткнулся и, выронив доску, упал. Генка бросил свой конец. Доска тяжело ухнула о землю.

Распахнулось окно, и в нем показалась круглая голова Аркадия Семеновича. В сенях пристроечки уже топал сапогами дядя Кеша. Конь вскочил и побежал в темноту, а Генка, выпрямившись во весь рост, остался стоять в освещенной полосе под самым окном.

Подбежал дядя Кеша, увидел лежащую на земле доску, схватил за шиворот неподвижно стоящего Генку, узнав его, вдруг сник, отвернулся, принялся шарить по карманам, ища папиросы.

Вытащив мятую пачку, он закурил и присел на крыльцо, стараясь не глядеть на Генку. Тот стоял и слушал, как с треском ломаются кусты под ногами убегающих ребят, как негромко и сердито кричит Аркадий Семенович. Потом он увидел свет приближающегося фонарика и вышедших из темноты Вениамина и завхоза. Аркадий Семенович сердито отдувался и потирал ладонью бритую круглую голову, а Веня что-то говорил ему, успокаивая и объясняя.

Аркадий Семенович увидел Генку, взмахнул короткими ручками и, захлебываясь, залопотал, как рассерженный индюк:

— Что вы мне говорите? Какое недоразумение? Вы видите, кто это? Это — Орешкин. Где Орешкин — там скандал! Вы его задержали, Иннокентий Савельевич? И правильно сделали! Будем оформлять через милицию. И не уговаривайте меня! Все!

Генка слушал его и никак не мог сообразить, кто такой Иннокентий Савельевич, который его задержал. Потом понял, что это дядя Кеша. Тот, по-прежнему не глядя на Генку, сказал:

— Не задерживал я его… Сам столбом стоял.

— Испугался! — подхватил Аркадий Семенович. — Естественно! Еще не так испугается. Ай-ай-ай! До чего ты дошел, Орешкин!

— Вот что! — решительно вмешался Вениамин. — Пусть он идет. Я вам сейчас все объясню.

— Что вы мне объясните? — махал руками Аркадий Семенович. — Я что, не вижу? Это же кража!

— Иди, Гена, — твердо сказал Вениамин и обернулся к Аркадию Семеновичу. — Найдет его милиция, если надо будет. Никуда он не денется. — И опять повторил: — Иди.

Генка медленно пошел по двору. Проходя мимо крыльца, на котором сидел дядя Кеша, остановился, хотел что-то сказать ему, но тот отвернулся, делая вид, что ищет, обо что погасить окурок, и Генка пошел дальше.

Веня потянул Аркадия Семеновича за рукав, отвел подальше, к сарайчику, и доверительно сказал:

— Аркадий Семенович, ребята не виноваты. То есть они, конечно, виноваты, но, если разобраться, то виноват я, а они не очень виноваты.

— Благодарю за объяснение! — иронически хмыкнул Аркадий Семенович. — Вы думаете, я что-нибудь понял?

— Нам нужны доски! До зарезу! Для очень хорошего дела! Для настоящего дела, понимаете?

— Это же не горбыль. Это не дранка. Это семидюймовка. Я вырвал этот лес буквально из-под земли. А вы его тащите на какие-то цацки! Зачем вам семидюймовка? Вы что, строите себе дачи?

— Я больше ничего не могу сказать. Дал слово! Но вы поверьте мне, Аркадий Семенович! Это очень доброе дело!

— И вам нужна обязательно семидюймовка? — не успокаивался завхоз.

— Не обязательно! — улыбнулся Вениамин. — Но ведь они не знали.

— Все они знают! — фыркнул Аркадий Семенович. — Рядом лежал горбыль. Так горбыль они не берут, а тянут отборный лес. Зачем вам доски?

— Я дал слово, Аркадий Семенович! — прижал руки к груди Вениамин.

— Я спрашиваю — не для чего, а зачем? — опять рассердился завхоз. — На крышу, на стену, на пол?

— Нары надо сбить.

— Нары? — удивился Аркадий Семенович. — Вы что, сами себе тюрьму строите? Кому в наше время нужны нары?

— Аркадий Семенович! — засмеялся Вениамин.

— Я же не спрашиваю. Я высказываюсь. Имею я право на собственное мнение или нет?..

— Имеете.

— Так вот, — торжественно сказал завхоз. — Горбыль вам не подойдет. Семидюймовку я вам не дам. А тес я вам дам! От разобранного сарая. Присылайте детей.

— Ничего не получится! — вздохнул Вениамин.

— Почему?

— Надо, чтоб вы не знали.

— Чего? Где лежит мой тес? Что вы мне шарады загадываете?!

— Вы не должны видеть, когда они его возьмут.

— Ну, хорошо… Я сложу доски за кухней и скажу, что это для ваших мальчиков.

— Не надо ничего говорить.

— А если они опять попадутся?

— Пусть только попробуют! — пригрозил Вениамин. — И спасибо вам большое, Аркадий Семенович!

— Вы же знаете… Для хорошего дела… — По голосу было слышно, что завхоз улыбается. — Но зачем вам нары, слушайте? Возьмите лучше два столба и поставьте качели! Это идея, а?..

— Качели в следующий раз! — уверил его Вениамин и заторопился: — Пойду к мальчишкам. Только, Аркадий Семенович… Про сегодняшнее никому. Ладно?

— Что с вами поделаешь! — вздохнул завхоз. — Но зачем вам все-таки нары?

Вениамин рассмеялся и, включив фонарик, быстро пошел через хоздвор к дачам.

Темные фигуры мальчишек маячили у крыльца. Они ждали Генку. В спальне поднимать шум не годилось, и перехватить его решили на подходе. В случае, если Генка придет с Вениамином, разговор пришлось бы перенести на завтра, но ответить ему все равно придется.

Генка пришел один. Он знал, что ему предстоит, но увиливать от прямого разговора не собирался. Еще издали увидел он стоявших у крыльца мальчишек и, не замедляя шаг, направился к ним.

— Ну? — остановился он перед Тяпой.

Какая-то отчаянная решимость переполняла Генку. Он готов был драться с ними со всеми, выслушивать самые обидные слова. Ему казалось, что ничего хуже того, что с ним уже случилось, произойти не может.

— Ты не очень… — сказал Тяпа. — Донукаешься!

— Бить будете? — усмехнулся Генка.

— Следует, — угрюмо заметил Конь.

— Давайте! — согласился Генка. — Кто первый? Ты, Конь? Или все на одного?

— С этим успеется, — вмешался Пахомчик. — Поговорить нужно.

— Поговорим, — кивнул ему Генка.

Но все молчали. Молчание было враждебным. Генка чувствовал это, но не сделал даже попытки к примирению. Он тоже стоял и молчал.

— Ты что же это?.. — заговорил Конь. — Нарочно меня толкнул. И доску уронил нарочно! Скажешь, нет?

— Нарочно, — ответил Генка.

— Слыхали? — растерялся Конь.

И опять нависло тяжелое молчание. Слышно было, как дышит Тяпа и нетерпеливо переступает с ноги на ногу Конь.

— Наговаривает он на себя… — неуклюже попытался вступиться за Генку Пахомчик. — Не мог он нарочно.

— Мог! — злобно и быстро заговорил Тяпа. — Все он мог! На какого-то сторожа нас променял! Его жалеет, а нас продает!

— Темную ему! — выкрикнул Конь и бросился на Генку.

Пахомчик успел оттолкнуть его, Конь отлетел в сторону, упал, поднялся и опять кинулся на Генку, сжав кулаки и наклонив голову к груди. Генка встретил его коротким прямым ударом. Конь мотнул головой и остановился.

— Ну!.. — выдохнул он. — Ну!.. Выходит, его правда? Так, Пахом? Так, да?

Пахомчик молча отошел в сторону. Конь подобрался и вдруг закричал, как кричат опьяненные дракой люди, подбодряя себя и других, негромко, протяжно и страшно:

— Бей его, пацаны!

Черные фигуры набежали на Генку, смяли вставшего перед ними Шурика, в темноте слышались звуки ударов, короткие вскрики, сопенье. Потом раздался предупреждающий свист Пахомчика, и когда Вениамин, светя фонариком, подбежал к даче, на крыльце сидела мирная группа ребят. Только кто-то шмыгал носом, вытираясь рукавом, и все тяжело дышали, как после быстрого бега.

— Дрались? — подозрительно спросил Вениамин.

— Да нет… — не сразу отозвался Тяпа. — Поговорили.

Вениамин недоверчиво осветил его фонариком. Тяпа отвернулся. Конь громко высморкался.

— Примочку холодную сделай, — посоветовал ему Вениамин и выключил фонарик. — Почему без меня за досками полезли?

— Работа стоит, — буркнул Пахомчик. — А до закрытия лагеря всего ничего!

— Это ты правильно… — задумался Вениамин и обернулся к Тяпе. — Почему дрались?

— Да так… — Тяпа зло покосился на Генку. — Накрылись мы из-за некоторых! Где теперь доски брать?

— Будут вам доски, — перехватил его взгляд Вениамин и нахмурился. — Что-то мне, братцы, не нравитесь!

Он вздохнул, помолчал и сказал:

— А ну — спать!

XI

Кто из ребят первым произнес это колючее слово «бойкот», Генка не знал. В ту ночь, после драки, все долго не могли уснуть. Конь шлепал босиком по полу: ходил к бачку в коридоре менять примочку на носу. Тяпа зловещим шепотом рассказывал вычитанные где-то истории о том, как во время войны партизаны и подпольщики мстили предателям.

Игорь поддакивал. Пахомчик и Шурик молчали. Генка лежал, слушал и не заметил, как заснул.

Утром с ним никто не разговаривал. Днем тоже. И вечером. И так все эти дни. Его просто не замечали. Он был как человек-невидимка. Сквозь него смотрели, переговаривались и только по счастливой случайности не натыкались на него.

Генка видел, как переживал за него Шурик, как хмурилась и порывалась подойти Оля, но так и не решилась, обманутая его независимым видом.

Генке было плохо. Хуже некуда! И если бы не затеянная ими история с землянкой, он бы сбежал. На этот раз его ничего бы не остановило!

Он слонялся вокруг хоздвора в надежде встретить дядю Кешу и объяснить случившееся, но то ли тот приболел, то ли уехал в город, только ни возле кухни, ни около сарайчика его не было видно, а заходить внутрь Генка не решался.

* * *

А лагерь готовился к закрытию.

Девчонки из кружка рукоделия с таинственным видом бегали из спален в клуб и обратно, пряча от мелкого дождя куски какой-то блестящей материи.

На веранде, уныло свесив голову над мехами баяна, разучивал «Турецкий марш» Колька Пузырьков из второго отряда. Физкультурник Юра покрикивал на ребят из акробатического кружка, а те, поблескивая голыми мокрыми плечами, старательно лезли друг другу на плечи и, покачиваясь, стояли так несколько секунд, пока пирамида не разваливалась.

Юра сердился, хлопал в ладоши, ребята опять лезли друг на друга, и опять пирамида рассыпалась, а Юра, поглаживая свои пижонские узкие бачки на круглых гладких щеках, что-то объяснял, приседая на длинных ногах и вскидывая руки, будто поддерживал кого-то.

Людмила готовила с первым отрядом отрывок из «Молодой гвардии», и Вениамин довольно легко убедил ее, что занимать второе звено — отъявленных нарушителей дисциплины — в ролях молодогвардейцев непедагогично. Людмила согласилась с этим, и «семерка» получила относительную свободу действий.

А дел у них было много. Разведка донесла, что поливановский племянник Пашка таскается по поселку с военной планшеткой, в которой носит грузила, крючки и чуть ли не червей для рыбалки.

К нему был направлен Шурик, и они быстро столковались. Пашка оказался страстным собирателем марок, Шурик отдал ему две свои занзибарские, а тот вручил ему планшет. Оба расстались довольные сделкой… Правда, Пашка считал, что затрепанный планшет не стоит того, но помалкивал.

Нужны были автоматы. Не настоящие, конечно! Где их возьмешь? Но хотя бы деревянные, с дисками, выкрашенные в черный цвет. Делать их самим было долго, и хлопотно. Пришлось Вениамину пойти на очередную хитрость. Он опять подкатился к Людмиле и заявил, что много думал о воспитательных мерах по отношению ко второму звену и решил, что самым результативным наказанием будет заставить их играть в «Молодой гвардии» фашистских автоматчиков. Людмила разулыбалась, сказала, что Вениамин «растет как педагог», и разрешила взять приготовленные для военной игры «Зарница» тяжелые, почти всамделишные автоматы.

Но все это были «семечки», как говорил Тяпа. Главным же было то, что восстановить землянку оказалось совсем нелегким делом.

Им удалось обстругать доски и сбить новые нары, долго возились с дверным косяком и кое-как справились с этим. Но оставалось самое трудное — накат. Они бились над крышей всю последнюю неделю. Обессиленные, злые, с трудом ворочали они тяжелые бревна и нее чаще и чаще ссорились, понимая и боясь признаться, что вся их затея под угрозой.

И все эти дни Генка работал бок о бок с незамечающими его ребятами. С ожесточением, стиснув зубы, из последних сил.

Собственно, более или менее сносно владели топором и рубанком двое: Тяпа и Генка. Остальные были на подхвате. Вениамин с плотницким инструментом был не в ладах и суетился иногда без толку, только мешая. Тяпа незаметно приглядывался к Генке, удивляясь его, сноровке, и старался спихнуть ему всю тяжелую работу. Генка обтесывал топором бревно, Тяпа прибивал обструганные и подогнанные доски дверного косяка; Пахомчик, Конь и Шурик с Игорем пытались втащить уже обтесанные бревна на крышу землянки. Вениамин и Оля задержались в лагере.

— Раз, два! Взяли! — командовал Пахомчик, налегай всей грудью на самодельный рычаг, сделанный из толстого березового сука. — Еще взяли!..

Сук с треском сломался, бревно покатилось вниз, Пахомчик едва увернулся от него.

— Будь оно трижды!.. — Он кинул на землю обломок сука и, вытирая пот со лба, устало сказал: — Разве этой палкой поднимешь? Лом нужен!

Все посмотрели на бревно, потом на зияющий проем на крыше.

— Не успеем до закрытия… — вздохнул Игорь.

— Так работать, где же успеешь, — буркнул Пахомчик.

— Что мы, двужильные? — вмешался Тяпа. — Я и так на кило похудел!

— На Веню посмотри… — отозвался Шурик.

— А что мне твой Веня? — Тяпа бросил молоток и уселся на бревно. — Ему выгодно, он и старается!

— Чем это ему выгодно? — растерялся Шурик.

— Мало ли! Может, он характеристику себе зарабатывает. Человек во всем выгоду пиит. Это мы лопухи!

— Сам додумался? — поморщился Пахомчик.

— От умных людей слышал, — заявил Тяпа и покосился на Генку, словно вызывая его на спор и заранее наслаждаясь молчанием, которым встретят слова Генки. Но тот продолжал орудовать топором. Только удары его стали резче.

Шурик перехватил взгляд Тяпы и, с трудом сдерживаясь, сказал:

— Умные, называется…

— А что ты про жизнь знаешь? — взвился Тяпа. — Книжки всякие наизусть выучил и туману напускаешь! Вроде некоторых!

И он опять, уже с прямым вызовом, посмотрел на Генку.

— А ты что знаешь? — вскочил Шурик. — Про выгоду? Ну иди у иностранцев резинку жевательную выклянчивай и толкай в школе по рубчику!

— Это спекуляция! — не сдавался Тяпа. — А я про расчет говорю.

— Копейки считать? — настал на него Шурик.

— Не копейки, а вообще… Свой расчет надо в жизни иметь.

— Хватит! — оборвал его Пахомчик. — Работать надо.

— Вот, вот! — сплюнул Тяпа. — Вкалывайте. Труд облагораживает!

Где-то неподалеку, на просеке, послышалось тяжелое урчание грузовой автомашины, потом мотор стих, кто-то шел к ним, с шумом раздвигая кусты.

— Кто это ломится? — насторожился Пахомчик.

Из кустов вышел рослый небритый парень в замасленной кепке, в клетчатой ковбойке с распахнутым воротом, в сапогах.

— Так… — протянул он. — Вот они где, бревнышки. А я-то обыскался. Половина на месте, половину как кошка языком слизнула! — Он сдвинул кепку на затылок, огляделся и почти добродушно сказал: — Забаву себе нашли? Избушку на курьих ножках ладите? А ну, брысь отсюда!

Ребята медленно отошли в сторону. Только Генка будто не слышал, продолжал тесать бревно.

— Подай-ка топор! — приказал ему парень.

— Зачем? — поднял голову Генка.

— Халупу вашу раскидаю и бревна вывезу, — ухмыльнулся парень.

— Куда вывезете? — спокойно спросил Генка.

— На кудыкину! — начал сердиться парень. — Мал еще с меня допросы снимать!

— Это не ваши бревна.

— Твои, может?

— Государственные.

— Ты, видать, юрист! — оскалился парень. — Обэхээшник! Я вот вашему начальству в лагере доложу, чем вы на порубке занимаетесь.

— А я вашему, — упрямо наклонил голову Генка. — Вы ведь из совхоза?

— Ну?

— Лес воруете. Вы эти бревна нарочно подальше закатили. Штабель на той неделе еще увезли.

— Ах ты, щенок! — парень сжал кулаки и пошел на Генку. — Я вам сейчас!..

Первым побежал Тяпа. За ним Конь, Игорь и Шурик. Потом не выдержал и Пахомчик.

— Беги, Генка! — крикнул он и скрылся за деревьями.

Генка поднял топор.

— Не подходи!

— Да ты что, малый! — остановился парень. — Свихнулся. А ну, брось топор!

— Не подходи лучше! — повторил Генка.

Парень взглянул на его побледневшее лицо, похлопал себя по карманам, ища спички, закурил и, щурясь от дыма, мирно заговорил:

— Слушай, пацан… Ты не петушись. Давай по-хорошему. Я тебе бревешек подкину при случае, а за эти люди уже рассчитались. Понимаешь? Неудобно получается. Вам игрушка, а человеку сруб надо ставить. Так что гуляй. Ты меня не видел, я тебя не знаю!

Генка смотрел на него и думал о том, что если он испугается сейчас и уйдет, то одним своим шагом перечеркнет то огромное, о чем не расскажешь словами, ради которого ходит по русской земле старик-плотник и лежит где-то здесь, в заросшей мхом земле, мальчишка-разведчик, его ровесник.

— Ну? — спросил парень.

— Не уйду, — хрипло сказал Генка. — Гад! Ворюга!

Лицо парня стало жестким, глаза сузились, он согнул ноги в коленях и мягко, по-кошачьи, пошел на Генку.

…Он стоял за стволом рыжей сосны, сжимая в руке гранату, а рядом с ним стоял Васёк.

Так близко, что он различал веснушки на его побледневших упрямых скулах и чувствовал своим плечом его худое плечо.

Вражеское кольцо сжималось. Они еще не видели фашистов, но угадывали их мягкую поступь, вдыхали чужой их запах, слышали, как тяжело дышат они, стараясь не выдать себя.

— Пора… — шепнул Васёк.

Они подняли гранаты и пошли вперед, все еще чувствуя плечом друг друга…

— Ты что, сдурел? — Парень пятился от наступающего на него Генки и кричал: — Ответишь! Слышишь? Ответишь!..

Генка молча шел на него, пальцы его, сжимавшие рукоять топора, побелели, мелко тряслась от страшного напряжения рука. Наверно, у него так же тряслось и лицо, потому что парень не выдержал, повернулся к нему спиной и, ломая кусты, побежал к просеке.

Генка выронил топор и, закрыв лицо руками, опустился на землю.

Он не слышал, как подошли и окружили его ребята, и только когда Вениамин осторожно тронул его за плечо, Генка поднял голову. Увидел Олины глаза — тревожные и вопрошающие, улыбнулся ей и, облизывая пересохшие губы, почувствовал соленый привкус на языке.

— Губу прокусил… — растерянно сказал Генка и поднялся. Его шатнуло в сторону, он удивился и схватился за Вениамина.

— Чего это со мной?

— Пройдет, — обнял его за плечи Вениамин и обернулся к ребятам. — А вы что же? Товарища бросили…

— Тяпа первый побежал… — смущенно сказал Шурик. — Мы за ним!

— Что, мне больше всех надо? — насупился Тяпа.

— Хорош!.. — покачал головой Вениамин.

— А вы меня не стыдите! — огрызнулся Тяпа. — Мне ваша эта принудиловка — во как! По горлышко! Не имеете права детский труд эксплуатировать!

— Что?.. — растерялся Вениамин.

— А то! — обнаглел Тяпа. — Я, если хотите знать, имею право в газету про вас написать. На нашем горбу вылезаете!

— Ах ты!.. — кинулся к нему Пахомчик, но Вениамин остановил его:

— Погоди, Пахомов.

Вениамин зачем-то снял и снова надел очки, повертел шеей, как будто ей стало тесно в незастегнутом вороте рубахи, и чужим, осевшим вдруг голосом сказал:

— Уходи, Тяпунов. И больше сюда не приходи.

— И уйду! — буркнул Тяпа. — Подумаешь!

— Иди, иди! — шагнул к нему Пахомчик. — Не отсвечивай.

Тяпа затравленно оглянулся и медленно пошел к просеке.

— Денежки не забудь за статейку получить! — крикнул ему вслед Шурик.

Тяпа не ответил.

Вениамин присел на бревно и долго сидел молча, ни на кого не глядя. Потом устало сказал:

— Может быть, действительно бросим эту затею? — Он подождал ответа и еще тише добавил: — Виноват я перед вами, ребята… Не рассчитал силенок… Не успеть ведь нам, а?

Вениамин говорил, не поднимая головы, но все смотрели не на него, а на Генку. Потом Пахомчик спросил:

— Как, Гена?

Генка посмотрел вокруг, увидел выжидающие, доверчивые, смущенные лица, что-то горячее вдруг прилило к груди, поднялось к горлу, он отвернулся, моргая ресницами, будто смахивал попавшую в глаз соринку, улыбнулся, как не улыбался давно, и просто сказал:

— Надо делать, ребята.

XII

Ползикова наткнулась на землянку случайно.

Людмила доверила ей раздать в совхозном поселке пригласительные билеты на торжественное закрытие лагеря. В наглаженном клетчатом платье, с шелковым красным галстуком на груди, Ползикова шла лесом, прижимая к груди Людмилину папку на молнии.

Вообще-то Ползикова не любила ходить одна по лесным дорогам. Мало ли что может случиться! В прошлом году две девочки из их лагеря встретили здесь дикого быка. Они долго бежали от него, заливаясь слезами и петляя между деревьями, а бык бежал за ними по просеке и жалобно мычал. Потом говорили, что это была всего-навсего чья-то заблудившаяся корова.

Но говорили это, наверно, так просто, чтоб не волновать детей.

Но сегодня был такой теплый и солнечный день, так весело щебетали птицы после прошедшего дождя, что Ползикова решила не идти проселком, а свернула в лес, на просеку.

За дальними стволами деревьев, на опушке леса, в золотых лучах солнца клубился утренний туман. Он рассеивался в чаще, и тогда словно проявлялся фотографический снимок — все яснее и яснее становились силуэты дальних деревьев и просвет между ними.

Оттуда слышался стук молотка, визг пилы, ухал топор о бревно.

Ползикова бы прошла мимо, — подумаешь, работает кто-то на лесной делянке! — но услышала ребячий гомон и различила голос Оли. Она радостно кричала: «Смотри, Ген, что я нашла!»

Ползикова замерла, как собака в охотничьей стойке. Прислушалась, склонив голову набок. Казалось, что одно ухо у нее стало торчком. Она потопталась на просеке, разыскивая тропинку, и быстро-быстро, от ствола к стволу побежала на голоса.

* * *

Карта лежала в самом дальнем углу землянки, за проржавевшей печуркой, в ворохе прошлогодней листвы, и, выметая, Оля и обнаружила этот пожелтевший, стертый на сгибах лист с красными карандашными пометками.

Это была карта области, и ребята легко нашли на ней и станцию, откуда уезжали они в город, и совхозный поселок, и речку, протекавшую мимо лагеря. Но знакомые эти названия казались чужими и далекими, будто окутанные дымом войны.

Ребята затихли, разглядывая карту, и не заметили подошедшую сзади Ползикову.

— Что это у вас здесь?

Ползикова с интересом рассматривала обшитый сверим тесом вход в землянку, раскиданные на земле среди щепок и стружки пилы и топоры, разглядела вывешенные на просушку ватники и шинель и составленные в пирамиду автоматы у дверей.

— Что, а? — повторила она.

Все растерянно молчали. Пахомчик опомнился первым и пошел на нее, заставляя отступить к опушке. Ползикова пятилась, спотыкалась и, оглядываясь, говорила:

— Чего ты?.. Ну, чего ты?..

— Так нельзя! — сказала вдруг Оля. — Иди сюда, Нина.

Ползикова нерешительно подошла к ней. Оля взяла ее за руку и повела внутрь землянки. Пробыли они там недолго, а когда вышли, глаза у Ползиковой влажно блестели, она не прятала их, как всегда, а смотрела открыто и прямо на стоявших перед ней, перепачканных опилками и землей мальчишек и улыбалась им.

И мальчишки вдруг увидели, что у нее голубые глаза, льняные волосы и смешная ямочка на одной щеке. Ползикова коротко вздохнула, не переставая улыбаться, отчего ямочка задрожала, а лицо сразу стало добрым и беспомощным, и сказала:

— Можно, я с вами? Разрешите, я с вами буду?!

Генка растерянно оглянулся на мальчишек. Те стояли, хмурясь и покусывая губы, стыдясь чего-то или радуясь, не поймешь, и только Оля часто-часто кивала головой.

Ползикова прижала руки к груди и, совсем уже по-детски, попросила:

— Пожалуйста! Ну пожалуйста!

— Ладно, — буркнул Генка и отвернулся.

Взял топор и принялся старательно тесать уже обтесанное бревно.

* * *

Клятву с Ползиковой не взяли. Вспомнили об этом уже к вечеру, перед самым ужином, но без особого волнения, почти безразлично, и Генка понял, что устали ребята до невозможности. Он повторил про себя слова клятвы и удивился тому, что, недавно еще гордые, мрачные и красивые, они показались ему вдруг нарочными, как раскрашенный картонный домик. Наверно, трудное дело, которое они делают, оказалось главнее всех красивых слов. Правда, оставалось самое главное: тайна! Она поддерживала их, не давала сдаваться, заставляла тянуться из последних сил. Но если тайну эту узнала Ползикова, может быть, раскрыть ее можно и дяде Кеше?

Генка представил себе, как подобреют его глаза, когда он увидит восстановленную землянку, как будет оглаживать своими твердыми ладонями свежевыструганный дверной косяк, выстукивать обушком топора бревна, как обернется к Генке — и дрогнут в одобрительной усмешке его губы под прокуренными усами. А если дядя Кеша нечаянно проговорится? Тайна перестанет быть тайной, и порвется единственная ниточка, которая еще связывает ребят и поддерживает их силы.

Нет! Надо молчать. Пусть дядя Кеша узнает обо всем потом, когда все будет сделано. Только успеют ли они?

Генка взглянул, на сидевших за столом мальчишек. Они устало клевали носами над тарелками. Только Тяпа жевал за троих и насмешливо помаргивал белесыми ресницами. К землянке он больше не подходил, бесцельно шатался по лагерю, стараясь держаться на виду у Людмилы, но пока помалкивал: боялся ребят.

То ли лампочки в столовой светили вполнакала, то ли мальчишки сегодня особенно устали, но лица их показались Генке осунувшимися и бледными. Он вдруг увидел их сбитые в кровь пальцы, царапины от вынутых наспех заноз, въевшуюся грязь под ногтями.

Его руки были не лучше, а Генка подумал, что если бы не праздничная кутерьма перед закрытием лагеря, все давно бы заметили, что с ними происходит неладное. Генка покосился на стоявшего у стены Вениамина и тоже увидел, или это опять виновато было электричество, как тот худ и бледен.

«Дошли!..» — невесело покрутил головой Генка и встретил встревоженный взгляд Оли. Она кивала на Ползикову, и по ее лицу Генка понял, что случилось непоправимое.

* * *

Вениамин нашел ребят за дачами.

Они сидели в ряд на длинной деревянной скамье у волейбольной площадки и молчали.

— Что случилось? — спросил Вениамин, садясь рядом с Олей.

Та протянула ему пригласительный билет. Вениамин протер очки, повернулся к свету, повертел билет перед глазами, вернул его Оле.

— Ничего не вижу.

— Пригласительный билет. На костер по случаю закрытия лагеря, — ровным голосом сказала Оля.

— Ну и что же? — пожал плечами Вениамин.

— А внизу приписка, — пояснила Оля. — Четвертая просека, шестая делянка. Лесной партизанский музей. Открытие — двадцать восьмого.

— Послезавтра?! — ахнул Вениамин.

— Ползикова начудила! — мрачно подтвердил Пахомчик.

— Я ей про землянку рассказала, — все так же, слишком уж спокойно, продолжала Оля. — А ее Людмила Петровна послала билеты в совхоз отнести. Она и решила инициативу проявить: на всех билетах эту приписку сделала. Печатными буквами. Два часа, говорит, рисовала!

— И отнесла? — испуганным шепотом спросил Вениамин.

— Все, — кивнула Оля. — Один остался. На память.

Вениамин схватился за голову. Потом завертелся на скамье, ища глазами Ползикову.

— Нет ее здесь, — сказала Оля. — Я не позвала. Она ведь по-хорошему хотела.

— На два дня раньше! — Вениамин замычал, как от зубной боли. — Почему?! Кто ей двадцать восьмое число развал?

— Никто, — ответил Генка. — Сама решила. Говорит, чтоб не спутали. Тут открытие, там закрытие!

— Открыватель! — тоненько закричал Вениамин. — Колумб! Косы ей выдрать!

— Дает! — удивился Конь.

А Вениамин, все так же срываясь на фальцет, выкрикивал:

— Да не успеем же! И так не успеваем!

— Не надо кричать, Веня… — поежилась Оля.

— Что ты говоришь? — притих вдруг Вениамин.

— Кричать, говорю, не надо.

— А-а… — опомнился Вениамин. — Извини, пожалуйста.

Он пригладил ладонью свою копоткую челку, зачем-то снял и снова надел очки и ссутулился на низкой скамье, обхватив руками высоко поднятые колени.

— Выходит, один день остался? — нарушил молчание Игорь.

— И две ночи, — добавил Шурик и длинно зевнул.

— Какие там ночи! — угрюмо заметил Пахомчик. — На ходу спим. Как лошади.

Все опять замолчали. Потом Генка распорядился:

— Сейчас отдыхать. Часа через три разбужу. Кто сможет, пойдет.

— Все смогут! — сказал Шурик и опять зевнул, протяжно и сладко.

Генка невесело рассмеялся:

— Давайте по спальням.

Когда поднимались с низкой скамьи, Игорь охнул. Пахомчик насмешливо спросил:

— Кости ноют, дедушка?

— Иди ты… — буркнул Игорь. — Ногу отсидел.

Ребята расходились медленно и все оглядывались на оставшихся Вениамина и Генку.

— Ты молодец, — сказал Вениамин.

— Брось ты!.. — отмахнулся Генка. — Сказать — не сделать.

— А я и сказать не смог. Накричал. Растерялся.

— Я тоже растерялся, — признался Генка. — Пока тебя не было, сидел, думал: что делать? Не успеем? А, Вень?

— Похоже, что нет… — вздохнул Вениамин, опять схватился за голову и замычал: — Позор!

— Да не мычи ты! — стукнул по скамейке Генка и подул на ушибленные пальцы. — Что ты мычишь все время?

— Нервное… — смущенно объяснил Вениамин. — Меня еще мама ругала. Как задачка не получается или злюсь на что-нибудь — мычу. В институте на экзамене замычал. На всю аудиторию.

— Ну и что? — поинтересовался Генка.

— Выгнали, — пожал плечами Вениамин. — Пересдавать пришлось.

— Здесь не пересдашь! — вздохнул Генка. — И бросать нельзя… Нельзя ведь, Веня?

— Ни в коем случае! — задохнулся Вениамин. — Бревна бы накатить, а там всего ничего!

Генка поднялся со скамьи и тоскливо сказал:

— Тяжелые они…

Он медленно побрел к дачам, а Вениамин сидел, смотрел ему вслед виновато и смущенно и все снимал и опять надевал очки.

…Солнце светило прямо в глаза. Он отворачивался, утыкался лицом в бревенчатую стену, но свет все равно бил по векам, заставлял еще плотнее закрывать глаза, и от этого усилия он почти просыпался, но тут же опять засыпал, успевая удивиться тому, что ослепляющие эти лучи не несут с собой тепла. А холодный свет настойчиво пробирался под сомкнутые веки, резал глаза, гнал сон…

«Проспал!» — испуганно ахнул Генка и сел на койке.

Спальня была залита голубым светом. Качалась в окне круглая луна. Генка протер глаза. Это ветер клонил лохматую ветку, а казалось, что луна повисла на ней и раскачивается, сияя от удовольствия.

«Ночь…» — облегченно вздохнул Генка и опять засмотрелся на луну. Она была такой полной, что не помещалась в окне, а светила так, что видны были латунные дырочки для шнурков на ботинках.

Генка спал одетым. Сначала он хотел совсем не ложиться и пересидеть эти три часа на крылечке, чтобы вовремя разбудить ребят. Потом замерз и пришел в спальню. Он помнил, как прилег, не раздеваясь, чтобы отошли занемевшие от долгого сидения ноги, а когда заснул, не помнил. Наверно, сразу, как только голова коснулась подушки.

Но не проспал!

Луна разбудила. Генка вдруг встревожился: не лунатик ли он? Потом сообразил, что лунатики не просыпаются, а ходят по дому и по крышам во сне. Но никого из ребят лунища эта не разбудила. Хотя их сейчас не то что луной — пушкой не разбудишь!

Генка сидел на койке и смотрел на спавших ребят.

Шурик, подложив под щеку ладонь, уютно свернулся калачиком. Пахомчик лежал на спине, вытянув руки по швам. Конь смешно открыл рот и разметал ноги, как будто бежал. Игоря вообще не было видно: укрылся с головой одеялом и посапывал там, как сурок в норе.

На Тяпу Генка не посмотрел.

«Надо будить…» — подумал Генка.

Он подошел к Пахомчику и тихо свистнул. Пахомчик вскочил, как солдат по тревоге, и молча принялся одеваться.

Генка легонько толкнул Коня. Тот повернулся на другой бок. Генка дернул его за ногу. Конь брыкнулся и зашлепал во сне губами. Генка разозлился, выдернул у него из-под головы подушку. Конь спал.

Генка беспомощно оглянулся на Пахомчика. Тот подошел, поднял Коня за плечи, поставил босыми ногами на пол. Конь открыл глаза.

— Очухался? — спросил Пахомчик и на всякий случай шлепнул Коня по затылку. — Одевайся!

Конь сердито засопел и потянулся за рубашкой. А Генка стоял над Игорем и дул ему в ухо.

— Встаю, встаю… — чистым, ясным голосом сказал Игорь и продолжал спать.

Генка рассмеялся. Он точно так же отвечал матери, когда та будила его по утрам. Тем же голосом и теми же словами. Лишь бы выгадать еще хоть пять минуточек сна!

Генка смеялся и тряс Игоря за плечо.

— Уже встал, — объявил Игорь, не открывая глаз, и потянул на голову одеяло. Генка успел сдернуть его на пол. Без одеяла Игорь спать не мог, и Генка спокойно перешел к койке Шурика. Постоял над ним, глядя на его измученное даже во сне лицо, и не стал будить. Только переглянулся с Пахомчиком. Тот понимающе кивнул, и Генка пошел к выходу.

Круглая луна задевала верхушки деревьев. Шифер на крышах поблескивал, как чешуя какого-то диковинного зверя. Посыпанные песком дорожки стали белыми, а трава черной.

Держась у стен дач, ребята вышли к березнячку за изолятором и вдруг остановились.

На пеньке сидела Оля. Воротник лыжной курточки был поднят, руки она держала под мышками, зябко горбилась и была похожа на лесного гномика.

— Ты зачем здесь? — подошел к ней Генка.

— Вас жду, — непослушными губами ответила Оля.

— Зачем? — хотел рассердиться Генка и не смог. — Спала бы.

— Еще чего! — поднялась с пенька Оля. — Я и не ложилась. А вы проспали, да?

— Немного, — признался Генка.

Они разговаривали шепотом и стояли так близко, что от Генкиного дыхания легкие Олины волосы разлетались на лбу и у висков. Генке захотелось дунуть посильнее, чтобы они совсем спутались, он с трудом удержался и, хмурясь, сказал:

— Нечего тебе там ночью делать.

— Есть! — возразила Оля и сама дунула на легкую прядку, упавшую на глаза. — Щепки везде валяются, опилки надо собрать. Да мало ли!

Она вгляделась в стоявших поодаль мальчишек и спросила:

— А Веня где?

— Не знаю, — пожал плечами Генка. — Пошли?

— Пошли! — улыбнулась ему Оля.

* * *

В лесу было тихо.

От выпавшей с вечера росы поднимался туман и белыми полосами стелился по траве. Луна светила так ярко, что были отчетливо видны даже зубчики листьев на верхних, самых тоненьких ветках. Сверкали капельки росы на кустах, голубовато светился мох, молочно-белые березы будто выплывали из низкого тумана, медленно падал пух с осин, все серебрилось и переливалось, и не понять было: зима вокруг или лето?

Ребята шли медленно, ступали легко и мягко, на всю ступню, чтобы не треснула под ногой сухая ветка, не нарушила бы голубую эту тишину.

Генка остановился так неожиданно, что шедшая за ним Оля ткнулась носом ему в затылок.

— Что? — спросила она встревоженным шепотом.

Генка молча пятился к зарослям орешника, тесня спиной остальных.

По опушке бродил человек. Он наклонялся к низкой жесткой траве, поднимал что-то с земли и кидал в ведерко, привязанное к поясу. Иногда присаживался на корточки, раздвигал ладонью траву, посвечивал фонариком и медленно шел дальше.

Генка вгляделся в него и узнал дядю Кешу.

— Выползков ищет… — дыша Оле в затылок, зашептал Пахомчик.

— Кого? — обернулась к нему Оля.

— Червей дождевых, — объяснил Пахомчик. — Для рыбалки. — Он кивнул в сторону старой раскидистой березы. К ее стволу были прислонены длинные самодельные удилища.

— Тихо вы! — шикнул Генка и показал рукой на тропинку, уходящую в сторону от опушки. По ней тоже можно было выйти к просеке, которая вела к землянке. Дорога удлинялась почти вдвое, но другого выхода не было.

Конь, шедший последним в цепочке, оказался теперь первым и с важным видом двинулся по тропинке в глубь леса.

За ним, пригнувшись, чтоб не задеть низкие ветки орешника, потянулись остальные.

Оля оглянулась на отставшего Генку. Он махнул ей рукой: «Иди!» Оля пожала плечами и медленно пошла за ребятами.

Генка встал у самой кромки кустов, почти не скрываясь, и смотрел на дядю Кешу. Ему хотелось, чтобы тот оглянулся, увидел его, удивился, зачем он ночью в лесу, и Генке пришлось бы тогда рассказать ему обо всем. Дядя Кеша не поверил бы, что они сами тесали бревна, строгали доски для нар, навешивали двери, и Генка повел бы его к землянке. Пусть смотрит!

Генка даже шагнул вперед, на опушку, но дядя Кеша уже взял удочки и уходил через сосновый бор к реке. Генка постоял еще немного и прямо через орешник, обдираясь о кусты, пошел к просеке.

Ребята ждали его на повороте, у большого камня, от которого узенькая тропинка вела к землянке. Вид у них был растерянный.

— Заблудились? — насмешливо спросил Генка.

— Слушай! — обернулась к нему Оля.

Генка прислушался. В лесу, в той стороне, где стояла землянка, раздавались глухие удары.

— Лес валят… — сказал Конь.

— Ночью-то? — возразил Пахомчик.

— А что? — вскинулся Конь. — Может, это тот парень… Ворюга этот… Бревна наши раскидывает!

— Пошли! — бросился вперед Генка.

Пахомчик догнал его и, сжимая в кулаке подобранный где-то увесистый сук, задыхаясь, сказал:

— Ты, Ген, первый не лезь… Зуб у него на тебя… Пусти-ка!

Он попытался оттереть Генку плечом, но тот увернулся и, прижав подбородок к груди, бежал вперед.

Когда тропинка стала шире, Пахомчику удалось обогнать Генку, он первым вырвался к землянке и, увидев темную фигуру на крыше, крикнул:

— Эй ты!..

Человек присел от неожиданности и, не удержавшись на краю крыши, неуклюже прыгнул вниз.

Замахиваясь суком, к нему подбегал Пахомчик, сзади наседал Генка, за ним бежали Конь, Игорь и Оля.

— Вы что? — растерянно спросил человек. — Да вы что?! — И, отступая от набегающих на него ребят, вдруг крикнул знакомым тонким голосом: — Смирно!..

Пахомчик ахнул и остановился. Генка налетел на него, и оба упали. На них повалились остальные. И пока они разбирались в чужих и своих руках и ногах, Вениамин стоял над этой пыхтящей и хохочущей кучей-малой и сердито выговаривал:

— Вы что, совсем уже? Дубинками обзавелись? А если бы по голове? Кто отвечать будет?

— За что? — задыхалась от хохота Оля. — За голову?

— Хотя бы! — сердился Вениамин. — Думаешь, она мне не нужна? Пригодится еще!

— Мы решили, что ты чужой! — басил Пахомчик и подталкивал локтем Генку. — Какая это дубинка? Палочка!

— Хороша палочка! — Вениамин взвесил на руке сук, отбросил его в сторону и рассмеялся. — Я же говорил, гангстеры!

— Когда это ты говорил? — подсел к нему Генка.

— Здесь. У землянки, — напомнил Вениамин. — Забыл, как пистолетом размахивал?

Генка притих. Ковбои, маски, пистолеты… Ему вдруг показалось, что все это было не с ним, а с кем-то другим. И давно-давно! Много лет назад. Он смотрел на раскиданные по траве щепки, на кучи опилок, на бревна, лежащие у землянки, на новый дверной косяк. Потом обернулся к Вениамину и спросил:

— Ты что тут один делал?

Вениамин снял очки, долго протирал их рукавом клетчатой ковбойки и наконец сказал:

— Да так… Бревна ворочал… — Помолчал и добавил: — Ты прав. Тяжелые они… Очень.

Генка улыбнулся ему и встал.

— Начнем, что ли?..

* * *

Дядя Кеша отсидел зорю впустую. Клева не было. То ли уже выпадали холодные утренники и надо было дождаться, когда солнце встанет повыше, а ждать было некогда, то ли просто не везло, но попались ему лишь две мелкие плотвицы да окушок. Выкинул их обратно в реку: пусть подрастут. Потом закурил, аккуратно смотал удочки и не спеша поднялся на взгорок, откуда тропинка вела через луг к лесу.

На лугу паслось совхозное стадо, однорукий пастух сидел в сторонке и подремывал на солнышке. Он иногда приезжал в лагерь на полуторке с молоком, помогал сгружать бидоны, и хотя был намного моложе дяди Кеши, тот, как и все, звал его Митричем. Они поздоровались, дядя Кеша угостил Митрича папиросой, тот незлобно посмеялся над его неудачной рыбалкой и, щурясь от папиросного дыма, спросил:

— Что это за музей лесной у вас открывается?

— Музей? — удивился дядя Кеша. — Не слыхал.

— Как так! — полез в карман ватника Митрич и вытащил пригласительный билет. — Вот! Приглашение получил.

Дядя Кеша прочел билет, пожал плечами, вернул его Митричу. Тот повертел его в руках и разочарованно сказал:

— Не в курсе, значит? А я-то завтра собрался. Партизанил в этих местах.

— Вроде не слыхать было… — виновато объяснил дядя Кеша. — Без меня бы не обошлись: постругать там чего или витрину какую наладить. Лесной, говоришь, музей?

— Написано: лесной, — подтвердил Митрич и сунул билет в карман. — Подшутил, видно, кто-то… А я, дурак, обрадовался. Вспомнили, думаю, и про нас!

— За такие шутки!.. — покрутил головой дядя Кеша и поднял с земли удилища. — Ладно. Пора мне.

Он шел лугом и хмурился. Сразу пропало хорошее настроение, которое всегда приходило во время рыбалки, пусть и недобычливой. Так, хмурясь, дошел он до леса и свернул на узкую дорогу с твердой наезженной колеей. Дорога вела к опушке, а за ней, сразу после редкого березнячка, начинались первые домики лагеря. Лес уже светился солнцем, вовсю пели птицы, но дядя Кеша шел, не замечая ничего вокруг, и все хмурил лохматые свои седые брови. У большого камня на повороте услышал он ребячьи голоса. Шагнул за толстую старую сосну и увидел, как со стороны незаметной тропинки вышла стайка ребят. Одного из них он узнал. Это был Генка.

Ребята двинулись по просеке в сторону опушки. Шли медленно, видно, устали, а девочка стряхивала опилки со своей лыжной курточки.

Дядя Кеша дождался, когда голоса их стихнут в глубине леса, и свернул на тропинку.

Землянку он разглядел не сразу. Сначала наткнулся на обтесанные бревна, увидел свеженарезанный дерн для крыши и только потом аккуратно навешенную на новеньких петлях дверь. Дядя Кеша потянул дверь на себя, отметил ее свободный ход, подпер палочкой, чтобы было посветлей, и спустился в землянку.

Когда он вышел обратно, лицо его было каким-то смятым; он сел на бревна и долго крутил в пальцах папиросу. Так и не закурив, поднялся, вынес из землянки топор и принялся рубить крепкую березку, что стояла у тропинки.

XIII

Конь спал стоя. Шла утренняя линейка, поднимали флаг, отдавали рапорта, читали распорядок дня, а Конь стоял и спал. Даже похрапывал! Проснулся он, когда старшая вожатая объявила, что дежурит по лагерю первый отряд.

— Еще чего! — громко сказал Конь.

Генка ткнул его локтем.

— Да не можем мы сегодня дежурить! — возмутился Конь.

Кто-то засмеялся. Людмила прикрикнула с трибуны:

— Первый отряд, разговорчики!

Стоящий перед строем Вениамин обернулся и погрозил Коню кулаком. Тот пожал плечами и обидчиво забор мотал:

— Дежурство какое-то выдумала… Итак один день всего… Или дежурство, или музей…

Пахомчик пошарил в карманах, вынул яблоко и сунул Коню в рот. Конь откусил и выплюнул: яблоко было кислющее!

Когда Людмила распустила линейку, встревоженные ребята окружили Вениамина. С дежурством еще можно было выкрутиться. Подежурят и без них. Но после ужина назначена генеральная репетиция концерта: Тут» то их хватятся. Наверняка!

— Что будем делать? — спросил Генка.

Вениамин задумался.

— Знала бы, не приходила на эту линейку! — сердито сказала Оля. — Работали бы и работали!

Вениамин посмотрел на их красные от бессонницы глаза, на усталые лица и вдруг распорядился:

— Идите спать.

— Спать? — удивился и обрадовался Конь.

— Завтракать и спать, — повторил Вениамин. — Иначе свалитесь. Сразу после обеда — в землянку, и, пока не кончим, не уйдем!

— А репетиция? — засомневался Игорь.

Вениамин махнул рукой:

— Обойдутся!

* * *

Лагерь был похож на бродячий цирк.

По дорожкам ходили на руках акробаты. Висели на веревках пестрые костюмы. Бухал барабан духового оркестра. Муравей прикреплял Стрекозе крылья. Та вертелась перед большим зеркалом и капризно говорила: «Выше! Ниже!» Провели лошадь с блестящими боками. Лошадь была настоящая. Нужно было перевезти дрова для костра, а дядю Кешу нигде найти не могли. Запрячь лошадь вызвался Тяпа и, важный как индюк, вел ее через весь лагерь.

За лошадью с лаем бежала Муха. За ней толпа малышей в синих и красных пилотках. Веранда была завалена накрахмаленными пачками из марли и балетными тапочками. Девчонки размахивали утюгами. Мальчишки пришивали погоны к серым школьным курточкам. Что-то кричал в рупор физкультурник. Горнист Витька репетировал сигналы с трубачами из духового оркестра. Звуки труб были желтыми, как солнце.

По синему небу плыли белые облака. Красный лагерный флаг вился на ветру.

А второе звено видело сны.

Пахомчик висел над пропастью, ухватившись рукой за сук старого дерева. Сук подавался под его тяжестью, трещал, обламывался, и Пахомчик падал вниз, сжимая в руке обломки.

Коню сыпались в рот яблоки. Они были легкими, как воздушные шары, а когда ему удавалось откусить от одного, лопались сразу все!

Игорь летал на одеяле. Сначала он гонялся за ним по земле, а оно убегало от него. Потом ему удалось схватить его за край, но одеяло вдруг поднялось в воздух, потянув его за собой.

Генке снилась радуга.

Многоцветной аркой висела она в небе, над самой рекой, а на том берегу стояла Оля. Генка бежал к радуге, чтобы перейти по ней на ту сторону, а радуга таяла, растворяясь в небе…

Хрипло трубил за окном горн, и сны один за другим гасли и обрывались.

* * *

После обеда Генка встретил дядю Кешу. Тот окликнул его, когда Генка выходил из столовой.

— Здравствуй, — сказал дядя Кеша. — Что не заходишь?

— Да так… — растерялся Генка. — Дела…

— Дела, говоришь? — прищурился дядя Кеша, и Генке показалось, что он одобрительно подмигнул ему. — Зайдем-ка на минуту.

Они прошли в мастерскую, и дядя Кеша вынул из-за верстака фонарь «летучая мышь».

— Держи, — протянул он его Генке. — Редкая вещь.

Генка повертел в руках фонарь и недоуменно посмотрел на дядю Кешу. Тот усмехнулся в усы и сказал, будто давал понять, что думает о другом:

— Пригодится… Спектакли ставить или еще зачем.

«Неужели знает? — подумал Генка, но тут же возразил сам себе. — Да нет! Откуда?»

— Спасибо… — пробормотал он. — Я пойду, дядя Кеша?

— Иди, иди… — отозвался тот. — Время небось поджимает?

Генка быстро взглянул на него, но дядя Кеша смотрел ясно и весело, только в усах опять подрагивала добрая усмешка. Генка попятился к двери и вышел.

* * *

Когда ребята пришли к землянке, там уже сидел Шурик, обиженный и надутый.

— Шурик! — обрадовался ему Генка. — Почему нас не подождал?

— А вы меня ночью разбудили? — старался казаться сердитым Шурик. — Сами вон сколько наворочали! Механизмы какие-то поставили!

— Какие механизмы? — удивился Генка и огляделся.

От земли на крышу вели плавные сходни из березовых стволов. Рядом с ними лежали тоже березовые, с тесаными ручками рычаги-подпоры. Бревен на крыше стало заметно больше, а оставшиеся были аккуратно уложены у сходен. Бери и накатывай.

— Это что ж такое? — растерялся Генка.

— Может, Веня? — предположил Пахомчик. — Пока мы спали.

Генка покачал головой. Он сразу вспомнил усмешку дяди Кеши и то, как он разговаривал с ним. Но откуда он узнал про землянку? И не просто про землянку, а про то, для чего они ее восстанавливают? Фонарь-то он ему дал неспроста!

Еще сегодня ночью Генка хотел, чтоб дядя Кеша узнал про землянку, а сейчас, когда это случилось, ему вдруг стало грустно. Конечно, он был благодарен ему за помощь, радовался тому, что теперь дядя Кеша знает, зачем полезли они тогда за досками, верил в то, что он сохранил их тайну, но не мог рассказать об этом ребятам, что-то мешало ему, тревожило и печалило. И почему-то вспомнился недавний сон. Как бежал он к радуге, а она таяла на глазах, растворялась в воздухе, исчезала.

Генка тряхнул головой и, стараясь не замечать тревожного взгляда Оли, сказал:

— Давайте, пацаны!.. Дел тут невпроворот!

* * *

На ужине за столом второго звена сидел один Тяпа. Сам он шума по этому поводу не поднимал, а преспокойно уминал лишние порции. Кто-то из вожатых забеспокоился, увидев пустой стол, но решили, что раз первый отряд дежурит по лагерю, то второе звено, наверно, помогает на кухне и ужинать будет позже.

Потом началась репетиция концерта, о них забыли и вспомнили только к концу, перед самым отбоем, когда шел отрывок из «Молодой гвардии».

Молодогвардейцы явились на допрос без конвоя. Просто пришли и встали перед столом следователя.

— Стоп! — закричала из зала Людмила. — Где фашисты?

— Нету, — пожал плечами Костя Артюхов, играющий Сережку Тюленина. — Смылись куда-то!

— Выбирай выражения, Артюхов! — подошла к сцене Людмила. — Где вожатый первого отряда?

— Нету, — опять сказал Костя. — Никого их нету.

— Безобразие! — рассердилась Людмила и обернулась в зал. — Девочки, возьмите автоматы. Постойте за фашистов.

Девочки из балетного кружка недовольно фыркнули, но побежали на своих выворотных ножках за кулисы, посуетились там, пошушукались, одна из них выплыла на сцену и надменно сказала:

— Нет там никаких автоматов.

— Как это нет?! — вспылила Людмила. — Артюхов!

Костя ушел за кулисы, погремел ящиками, вышел и мрачно объявил:

— Нету.

Началась тихая паника.

Бегали в столовую, спальни, аукали и кричали по территории. Второе звено исчезло.

Людмила сначала злилась, а когда протрубили отбой, забеспокоилась всерьез. Но волноваться начала часа через полтора-два после обхода и решила доложить о происшествии начальнику. Тот приехал из города с последней электричкой, еще не успел переодеться и вначале не придал случившемуся значения.

— Вожатый с ними? — спросил он. — Никуда не денутся. Придут…

Людмила все-таки решила опросить ребят, и выяснилось, что никого из второго звена не видели с обеда. Девочки сказали, что в спальне нет Оли, и Людмила прибегла к испытанному способу: вызвала Ползикову. Но та вела себя вызывающе, как рассказывала потом начальнику Людмила, и на ее вопросы отвечать отказалась. Да еще накричала на Тяпунова, когда тот хотел что-то рассказать. На того это так подействовало, что он замолчал и ничего вразумительного добиться от него не удалось.

Начальник забеспокоился, велел отрядить на поиски вожатых, позвонил пограничникам, а уже под утро сел на мотоцикл и поехал в совхозный поселок, к Поливанову. Тот уже был на ногах, собирался на дальние фермы, выслушал начальника и сказал:

— Ты не волнуйся, Николай Иванович. Найдем твоих ребятишек.

— Да как не волноваться? — нервно затягивался папиросой начальник. — И надо же! Перед самым закрытием!

— Говоришь, вожатый с ними был? — спросил Поливанов. — Какой из себя? Не в очках?

— В очках! — удивился начальник. — А ты откуда знаешь?

— Встречались… — задумался Поливанов и полез в карман куртки. Вытащил оттуда пригласительный билет и протянул начальнику. — По этому адресу искать надо.

Начальник пробежал глазами написанное на билете и пожал плечами.

— Костер — это понятно… А что за музей? В первый раз слышу!

— Самостоятельно, значит, действуют! — рассмеялся Поливанов и, став вдруг серьезным, сказал: — Пойдем.

* * *

Солнце уже вставало, когда Поливанов и начальник лагеря подошли к землянке и увидели спящих вповалку, прямо на земле ребят. Они не слышали, как Поливанов и начальник вошли в землянку и вышли обратно, как осторожно, чтоб не разбудить ребят, взялись за последнее оставшееся на земле бревно, вкатили его на крышу, уложили дерн, убрали сходни и подпоры.

Потом сели в сторонке, закурили и так и сидели над спящими, молчали и улыбались чему-то.

Потом откуда-то появились заплаканная Людмила, врач, дядя Кеша и Аркадий Семенович. Сзади бежала Ползикова с каким-то свертком в руках.

— Тише! — поднялся начальник и показал на спящих.

— Тише! — повторил Поливанов и встал рядом с ним.

Так стояли они, закрывая собой ребят, а солнце поднялось выше, и луч его упал в открытую дверь землянки. И все увидели фонарь «летучая мышь» под смолистым накатом потолка, ватники и шинели на крепко сбитых нарах, котелок и ложки на столе рядом с потертой военной картой, автоматы в углу.

Как будто бы только-только вышли из землянки люди и сейчас вернутся назад. Но висят на степах фотографии в траурных рамках и холоден пустой походный котелок.

Ползикова отстранила Людмилу, подошла к двери, на цыпочках прошла к столу. Развернула одеяло. Выложила из кастрюли кашу.

И дымком вдруг потянуло от котла…

* * *

Тянется по лесной тропинке цепочка людей. Женщины, мужчины. Группами и в одиночку. Шагают, позванивая орденами и медалями, отвоевавшие свое солдаты. Выйдя на просеку, они останавливаются, поджидая остальных, здороваются, сворачивают на тропинку, идут к землянке. Молча спускаются они к двери, а когда опять выходят на свет, жмурятся от слез и солнца.

И девочка со спутанными легкими волосами несет им охапки полевых цветов.

Безрукий, рано поседевший человек отворачивает мокрое от слез лицо, показывает на пустой рукав и, с трудом обхватив здоровой рукой цветы, кладет их на порог землянки. И, не выдержав, в голос, по-бабьи, плачет женщина в нарядном джерсовом костюме и кирзовых солдатских сапогах.

* * *

А потом был костер.

Выступали акробаты, танцевали «маленькие лебеди», гремел духовой оркестр, и когда замерцали огромной багрово-синей шапкой догорающие угли, пограничники вскинули карабины — и разноцветные трассы радугой опоясали темное небо.

Генка сидел на траве, смотрел на радужное это многоцветье и думал о том, что нет ничего дороже дела, которое нужно людям.

…Мягко цокали по траве копыта, звякали стремена, улыбался с седла Крис и все махал, махал Генке узкой и жесткой своей ковбойской шляпой…

Content

Юзеф Янушевич Принцев
Скачу за радугой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII