Гера А.И

Набат-3

Это издание — дань памяти

Александра Ивановича Геры

Исповедь пса

Мой прадед собачий был псиной не робкой,

Позировал для сигаретной коробки:

На красной коробке торчат его уши.

Кем стал его правнук — послушай, послушай!

Линяют цвета и мозги,

Линяют друзья и враги,

Линяет понятие долга,

А жизнь у собаки недолга.

Сначала я волком сгрызал бюрократов,

Ночами врывался к владельцам мандатов —

Какое почтенье с врагами народа?

Менялись враги — и менялась порода.

Линяют цвета и мозги,

Линяют друзья и враги,

Меняют понятие долга,

Из дога я вырос в бульдога.

Не думать, а делать меня приучали,

Меня не учили, меня приручали:

Шаг влево — побег, и направо ни шага!

Я был дворянином, я нынче — дворняга.

Линяют друзья и враги,

Меняют на мыло мозги,

Кривое у жизни лекало,

Я помесью вышел в шакала.

Потом, не упомню, какою стезею,

Носился по кручам афганской борзою,

Прошел дрессировку и спецназовской школе

И статью догнал я вьетнамского колли.

Линяют без дела мозги,

Коль встал на четыре ноги.

Меня превратили в каштанку,

Довеском к железному танку.

От кровосмешения лишь матерея,

Рвал в клочья щенят, убивал матерей я,

Не помню родства, от какого я брака,

Я то, что в народе зовется — собака!

Сородич, скули не скули —

Шестерок скатают в нули,

Загонят и шеренги из стаи,

Нас в сучьих детей

превращать

не устали!

Вставай, подымайся, собачий народ,

Намордники тесные сдерни.

Иначе собачая жизнь не пройдет,

Иначе грядет живодерня!

Часть пятая

В средине года сатаны

Посвящается Александру Тодчуку

Униженная и оскорбленная Россия стояла на пороге третьего тысячелетия нищенкой. От былого величия императрицы остались лохмотья горностаевой мантии, скрывавшей тело и язвах; одна рука ее была прижата к впалой груди, другая — вытянулась за подаянием; чистый лоб морщили думы о бедной своей участи…

Над ней зло насмехались соседи, свои и приемные дети нагло растаскивали последнее добро…

— На кого же ты похожа? — всплеснул руками Всевышний. — Умудриться надо хозяином сатану брать! Да распрямись ты, в конце концов!

— Помоги мне, — взмолилась она. — Ты же Бог.

— Я-то Бог, да ты служишь Мамоне. Не стыдно?

Помогают сильным, беспечных презирают.

1 — 1

Когда Бог спит, дьявол куролесит.

Народная мудрость

Длань Всевышнего одинаково щедра, но живущим на земле она кажется переменчивой, а то и скупой. Бог сначала даст, а потом помаленьку забирает — еще и так говорят, — не желая видеть своих промахов в ловчем промысле. А надо ли Всевышнему доглядывать, кто поймал щедроту из его полной длани, кто две, кто ничего не поймал? Естественный отбор происходит сам по себе, а в небесной канцелярии записывается: дадена полная пригоршня, должно хватить на всех. Любимчиков у Творца мало, они состоят на довольствии по отдельному ведомству, им отсыпается из другого фонда, и уж никак не относится к породе любимчиков вороватое племя новых российских олигархов. Эти перехватывали чужое в момент Божьего вдохновения, спешили, изоврались, напрочь забыв о человеческом обличье.

Не случайно всеобщему обозрению предстали уродливые рожи, мерзкие физиономии — скоморохи возомнили себя творцами, глупцы наставниками, юродивые — пророками. Упали нравы и ценности, средь бела дня сатана правил бал, а простые смертные все еще надеялись на длань Всевышнего, что упадет из нее.

Естественный отбор — это работа сатаны над Божьими ошибками.

Судских в любимчиках себя не числил, а обязанности судного ангела воспринимал искуплением за пожалованную другую жизнь. Когда способность его проходить сквозь стены и появляться в любом месте и в любое время иссякла, он не придал этому большого значения. Изнашивается все. Он был рад тому, что выбрался из дьявольских подземелий, что случилось все лучшим образом, а у России сеть невостребованные богатства, которым суждено поднять ее благо: Они должны принадлежать другому поколению, которое обокрало нынешнее. Ему доверено Всевышним распорядиться сокровищами здраво. Нынче пока не тот самый случай, когда можно тратить неприкосновенный запас.

Чудно как-то случилось. Едва Судских попрощался с бабулькой и хотел связаться по мобильному телефону со своими, перед ним вырос милицейский лейтенант, безусый и весь из себя решительный страж порядка, который властно протянул руку к мобильнику.

— В чем дело? — отвел его руку Судских.

— Отдайте мне эту штучку.

— Зачем? — улыбался Судских, считая лейтенантика несмышленышем.

— А затем, — внушительно напирал тот. — Вдруг вы храм собираетесь взрывать? Я давно вас приметил. Дайте свой прибор.

— Юноша, — терпеливо отвечал ему усталый мужчина в робе обычного разнорабочего, — я генерал Судских.

Лейтенантик аж подпрыгнул, лихорадочная поспешность двигала им. Он прытко включил свою мобильную радиостанцию и заверещал в микрофон возбужденно:

— Шестнадцатый! Шестнадцатый! Я — Семнадцатый! Я взял объект! Доложите Десятому, я взял объект! Я!

— Кого это ты взял? — посуровел лицом Судских. Встал, давая понять, что с мелкой сошкой разговаривать не намерен. Зеленый еще якать.

Лейтенантик выхватил из кобуры табельный пистолет и наставил на Судских.

— Стоять! Шаг в сторону — стреляю!

Судских смерил презрительным взглядом ретивого мальца, решая, как поступить с ним. Усталость последних суток, нечеловеческое желание просто выспаться переродились в раздражение. «Ну, сучонок, держись!» — пробудилась злость. Он собирался потешить собравшихся зевак, взглядом приподнять лейтенантика над землей и опустить с высоты человеческого роста. Вперился в него злыми глазами, источая решимость. И ничего: лейтенантик, сжимая пистолет обеими руками, целился в него, а люди вокруг посмеивались, не соображая, чего вдруг мент взъярился на работягу. Храм уже мало интересовал. Никуда он не денется» а бытовуха мила разнообразием зрелищности.

«Это что же, — запоздало понял Судских, — я лишился Божьей защиты? Так и пульку схлопотать можно…»

Лейтенантик отметил растерянность Судских и победно ощерился. Знай наших. Боится, значит — виноват!

Судских отдал мобильник.

В подъехавший «воронок» он забирался без особых приглашений, лишь бы не вызвать насмешек зевак. Вот тебе и чудеса Господни! Он, прочитавший тайные, желанные для многих книги, нашедший несметные сокровища, попал в зависимость от российского быдлятства. Связи со своими нет, генеральской стати нет и в Божьей защите отказано. Хорош судный ангел…

Старушка, с которой он мило беседовал только что, протиснулась поближе, и Судских сначала почувствовал ее настырный взгляд, а потом услышал осуждающие слова: Нехристь! Сразу его раскусила!

Вот и благодарность за благие дела… Святой простотой грех называть такое — это обычная русская задроченность. Вели власть таскать хворост на костер — вмиг исполнят.

«Эх, российская вандеюшка!» — хмыкнул Судских. Дверца «воронка» прочно захлопнулась.

Он до конца так и не сообразил, что именно с ним приключилось. Будто бы стремительно бежал по накатанной дорожке, и вдруг его резко остановили, не дав осмыслить, кто дерзнул на это.

Удивительно, однако привезли его не в райотдел милиции, а за Каменным мостом пересадили в нарядный «форд» и в сопровождении двух милицейских полковников с надсадно ревущей сиреной помчали прямо в Кремль.

У Спасских ворот сирена смолкла, и Судских мог слышать шуршание шип по брусчатке. Не произнеся за весь путь ни слова, полковники вежливо попросили его следовать за ними, едва «форд» качнулся на тормозах у подъезда желтого здания. Судских пожал плечами, ничему не удивляясь, и здесь же, на крыльце, его передали двум молодым людям, чья выправка, вежливость и темные штатские костюмы штучного кроя были на порядок выше милицейской вежливости и прочих атрибутов власти.

Метаморфоза обозначилась ясно: президент решил первым узнать о похождениях Судских в подземельях. Милиция расстаралась вовсю, а свои прошляпили.

Только чего вдруг такая оперативность, кто, кроме него, мог знать о находках, и на кой ляд он так срочно понадобился президенту? Вопросы будоражили, наслаиваясь на усталость и обескураженность, из-за потери его особых качеств мешали ему сосредоточиться. Еще более занозила наглая насмешка сопливого ментовского лейтенантика — самого Судских арестовал!

За что?

В президентской приемной, где еще совсем недавно он чувствовал себя хозяином, Судских попросили обождать. Один из помощников доложил о задержании дежурному генералу, знакомому по прежним дежурствам, и тот, не взглянув на Судских, отправился докладывать президенту. Но раньше-то этот генерал не относился к дежурным! Раньше этим занимались только высшие офицеры из органов и УСИ. Странно… Смена караула? Президент и прежде морщился при виде людей из разведки, выражая тем недоверие, и форму воспринимал только на cyгyбo военных.

Но прием Судских он оказан на удивление особый, радушный и приятельский, совсем сбив с толку опального генерала.

— О! Наконец-то! — с разведенными в стороны руками вышел навстречу президент. — Игорь Петрович, где вы запропастились? Всех на ноги подняли!

Приобняв Судских за плечи, будто накидывая простыню пли шубу, он повлек его в кабинет. Такая заботливость озадачивала сильнее прежней нарочитости. А это почему? Раньше ему не оказывали дружеского проявления чувств.

— Все обошлось? — спросил президент уже в кабинете, будто заведомо знал, чему подвергался Судских, выйдя из подземелий.

— Как-то все несуразно, — хмуро отвечал Судских. — Пацан из милиции угрожал оружием, забрал мой мобильник, меня спешно везут сюда… Не пойму: я арестован? — с вызовом спросил он, пытаясь по лицу президента определить истину, отделить показное.

Президента он не застал врасплох:

— Игорь Петрович, вам ли не знать, как у нас обычное оперативное распоряжение превращают в пожарный приказ. За этих балбесов прошу извинить, за чрезмерное усердие накажу, чтобы служебное рвение проявляли где положено.

Президент, как всегда в беседе с ним, говорил учтиво, хотя многие выслушивали от него отборную солдатскую матерщину. Он не стеснялся распекать подчиненных в ефрейторской манере, без скидок на возраст, заслуги, и никто не возмущался. Огрехи были, конечно, всегда, но не в такой же манере высказывать возмущение. А помалкивали без протеста потому, что давным-давно знали о грубых замашках президента, когда он не был еще таковым и грубость считалась неким имиджем: вот, мол, какой хозяин нужен стране — жесткий, но правильный, такой станет держать в узде и распоясавшихся демократов, и думское плебейское отродье, и кондовых коммуняк.

С Судских президент всегда сохранял выдержку и учтивость.

— Стаканчик чайку? — заботливо предложил президент.

— Спасибо, не откажусь. Сомлел от усталости, — без улыбки отвечал Судских. — Только сначала хотелось бы со своими связаться, переживают.

Легкая пауза, секундное замешательство, отмашка.

— Звоните с моего пульта, — сказал президент, одновременно нажимая кнопку вызова дежурного.

Вошел прежний генерал, из армейских.

— С Игорем Петровичем плохо обошлись, — жестко выговаривал президент. — Мою просьбу тотчас разыскать Игоря Петровича превратили в арест. Виновных наказать вплоть до разжалования.

Связываясь с Бехтеренко, Судских ощущал стыд. Заглушая его, он наигранно-бодро говорил в микрофон:

— Святослав Павлович, привет с того света.

Мать честная! Игорь Петрович, вы где?

— У президента, — кратко ответил Судских. — Вернусь — поговорим. Привет всем.

И сразу дал о отбой. Нечего рассусоливать — жив и жив.

Президент караулил его или Судских обостренно полагал так после всех наземных событий?

Далеко не грубый руководитель, как его пытались представить некогда, он разбирался в людях и умел выявить их основное качество, стержень натуры. Уловил он и скрытую спесивость, и властолюбие, чуял начетчиков и фанфаронов, терпеть не мог лжецов. С момента их давнего знакомства они испытывали друг к другу притяжение, но постоянно держались на расстоянии дуэльного выстрела. Однажды Судских подумал: не свои ли потаенные амбиции скрывает от него президент на почтительном расстоянии? А скрывает потому, что видит в нем соперника? Приход его к власти был покрыт непроницаемой тайной. Судачили много, намекали на неких олигархов, но толком никто ни одного имени не назвал. Президент оставался темной лошадкой, норов не выказывал, а присутствие этого норова Ощущали все.

— Не томите, Игорь Петрович, рассказывайте, как там, много ли алмазов пламенных в лабазах каменных?

И опять Судских удивился столь грубой постановке вопроса. Ведь только что мир висел на волоске, многомиллионный город мог познать ужасы «грибного супчика», а минула гроза — и первый вопрос: а кепочка где?

— Что центр Москвы вот-вот провалится, все подземные коммуникации дышат на ладан — видел, а лабазов не нашел.

Кто толкнул его под локоть, кто не пожелал, чтобы он не рассказал о виденном? О книгах, об этих самых алмазах пламенных. Что именно остановило его?

— Игорь Петрович, Воливач приказал долго жить. Так вышло в ваше отсутствие, — короткими фразами говорил президент, в упор глядя на Судских. — При нем обнаружили скрупулезный список неких драгоценностей, золота, антиквариата и древностей. Сумма описи громадная. Указаны там и столь долго разыскиваемые книги. Я полагаю, они в подземельях, и вы не могли не найти их.

— Почему именно под Москвой эти ценности и почему именно я не мог не разыскать их? — О Воливаче Судских ничего не спросил, хотя новость ошарашила его.

— Почему? Сеть такая уверенность. Чутье у меня. А для России они бы сейчас очень пригодились.

— России всегда чего-то не хватает, как бы устало отвел глаза Судских. — Не видел я богатств. — Открыто посмотрел он в глаза президенту, и тот не поверил ему, прищурился, погасил доброжелательную улыбку.

— А если мне доподлинно известно, что генерал Судских видел эти богатства?

Судских словно током шарахнуло.

«А почему я не думаю, что не только я отмечен Богом?»

Президент будто ничего не заметил. Передохнул и заговорил вновь в другом ключе — нейтрально-вежливом:

— Ладно, Игорь Петрович. Нет — и ладно. Давайте поговорим в сослагательном наклонении. Скажите, если бы вы нашли сокровища, что-помешало бы вам отдать их в казну государства?

Судских понимал, что любой ответ в сослагательном наклонении все равно остается прямым ответом, но лукавить не хотел. После прочтения «Тишайшего свода» и нем перевернулось что-то, и найденные сокровища остались неразгаданной тайной, которую можно донести до людей через многие годы. Внутренний голос заговорил в нем строго и уверенно, будто стал он исповедовать религию, где лгать запрещено:

— Потому что время не приспело, иначе их разбазарят, как многое другое. Пока нет людей, готовых распорядиться ими с пользой для потомков.

— Ты что несешь? — сорвался с вежливого тона президент. — Страна задыхается от долгов, люди не получают зарплаты, дети недоедают, у матерей нет лекарств! Об этом ты знаешь?

— Знаю. — не смутился Судских. — Давая присягу на верность стране, вы на этот клад надеялись?

— Я на верных помощников надеялся! Они клялись в верности, а я на каждом шагу вижу измену, пустобрехство и стяжательство. Работать не с кем!

Вряд ли кто клялся вам. Показалось это. Россия не армия, ей не прикажешь «лечь-отжаться», — занесло и Судских, сказалось напряжение долгих часов.

— Прикажу, Судских, — огрубел голос президента. — Хватит миндальничать, последний раз спрашиваю: где сокровища?

— Нет и не будет, — холодно ответил Судских и видел, каких трудов стоило сдержаться президенту.

— Свободен, — сквозь зубы процедил он.

Судских встал и, отвесив поклон, направился к двери.

— Приказ об отстранении будет сегодня, — услышал он вслед и обернулся:

— Одумайтесь. Не рубите сплеча.

— А у меня правило: замахнулся — бой.

Лицо у президента злое, упрямое. Многие принимали это упрямство за непреклонность и желали видеть главу страны именно таким. Когда кто-либо пытался говорить о скрываемом самодурстве, предупреждал о последствиях, таким отвечали из ближайшего окружения: ничего, стерпится, Россия кнут любит. И давненько ей кнута надо, а то и топора, петуха красного, зажрались людишки, обленились и праздности. На это и замахнулся упрямый Овен. Весы рассудительного генерала спровоцировали.

Нет, пожалуй, не в подземельях, не за чтением «Тишайшего свода» началась перемена в Судских. Позже. Когда увидел он величавый собор, который восстал как символ веры, как и положено ему, прочно, устремленно ввысь, и увидел в том знак Всевышнего — так повелел распорядиться он сокровищами.

Еще не пришло время вернуть людям святая святых.

«Так почему тогда растерял я сверхъестественные способности? — будто за соломинку хватался Судских, цеплялась его слабенькая неуверенность, а твердый внутренний голос отмалчивался, не помогал, и, покидая Кремль, сам себе генерал казался капризным и заносчивым юнцом. — Я переутомился».

Не вызывая машины, он решил добраться домой на метро. Его одежда мало чем отличалась от будничных нарядов прохожих. Одетые иначе на метро не разъезжали. И так ли это важно после откровений прочитанных книг? Все человеческие особи голы пред Господом и госпожой Смертью… А он прожил минимум две жизни. Это примиряет с бытием и усмиряет амбиции.

Но внизу его вежливо усадили в «мерседес» с затемненными стеклами и повезли с гиканьем сирены прямехонько домой. На мягком сиденье Судских разморило, и он каждое мгновение проваливался в сладостный сон. Всякий раз вежливые сопровождающие подталкивали его с боков, он стряхивал забытье и таращился в лобовое стекло, забывался и снова засыпал. Может быть, охрана думала про себя: вот так Судских, человек-легенда… Такой же как все, из мяса, костей и человеческих слабостей.

«Мерседес» стал напротив его подъезда. Судских, переборов слабость в ногах, вышел, вежливо поблагодарив сопровождающих. Еле-еле он отшагал до лифта, от лифта до дверей, нажал звонок и притоптывал на месте, пока жена не открыла ему.

— Судских, да ты никак нализался? — с каким-то восторженным скептицизмом оглядела она его дилерский наряд.

— Как скажешь, так и будет, — ответил он бесцветным голосом, дотопал до дивана и рухнул, заснув в падении.

Как его раздевала жена, переворачивала, укладывала — это осталось в реальном мире, в нереальном он убегал куда-то на гудящих от напряжения ногах. Бежал долго, пока не уперся с размаху в каменную кладку, царапал ее ногтями в ожесточенном упрямстве и не обращал внимания на сорванные ногти и содранное до костей мясо. Вообще все было безразлично. лишь бы выбраться из каменной ловушки и взлететь…

Взлететь!

— Куда? — услышал он Голос. Насмешка чувствовалась в нем.

— Надоело до чертиков, — ответил он и очнулся от своего дерзкого ответа.

Тот же каменный мешок, узкий, без верхнего свода, и где-то там. вверху, в глубокой темноте, искрит и потрескивает, будто коротит электрический кабель высокого напряжения.

— И ты мне надоел. Я хотел видеть тебя сильным, дал все для этого, а вижу червя.

— Мало хорошего в силе, направленной на бессильных, — отвечал Судских. памятуя прежние разговоры, где запрещались вопросительные интонации.

— Кто тебе сказал? Бессильных не бывает в природе, а слабые могут ранить больнее сильных. Ты видел таких?

— Наш президент. Против меня он применил силу.

— Правильно сделал, сели не сохранил ты гибкость.

Судный ангел — это не рыцарь в доспехах из железа. Напролом ходят только дураки. Там внизу сплошь и рядом обленился люд, заважничали мерзкие людишки. Чем ты огорчил моего любимца?

Я не открыл ему сокровищницу. Был твой знак.

— Что ты смыслишь в знаках! Храмом отмечено место, и только, а значимость его изуродована людишками, возомнившими себя чуть ли не богами. Прежде храмы становились домами моего присутствия, теперь же называются именем посланцев моих — так что, гневаться мне? Зачем? Я могу испепелить весь род человеческий, но тогда погибнут и мои чада, пришедшие на землю по моему велению. Они неотличимы даже дня меня. Только некоторые. Ты, например.

— Я недостоин такой чести.

— Мне решать! Род твой по отцу восходит к первым ариям, пришедшим со мной. Я разыскал тебя, возлюбил и вернул знаки могущества, а ты пошел против моей воли.

Это я вложил меч в руку твоего президента, я повелел не щадить отступников. Он пришел для сражения с Ариманом, я дал ему такие полномочия!

— Не раскрылась ладонь, не решился отдать несметные богатства в руки грубого человека. Не принесут они пользы.

— А кто тебе велел решать или не решать? Много о себе возомнил. Ты солдат! А он архангел. Да, груб, а вам медузу подавай. И опять плохо: тот не гож, этот плох людишкам. А ему вменялось отсекать искореженное веками. И не ты ли помог ему стать во главе? Разонравился? Почему вдруг?

— Не вдруг. Он открывался мне постепенно, под личиной овцы оказался обычный волчара. Прозрел я, кому помог. Голодный, гонимый, с повадками зверя. Мы такое уже проходили. Ради матери, раздавленной железным сапогом, я отказался выполнить твое веление. Взгляни сам: он отвел от себя думающих, прочие стали паразитами. В меру сосущие кровь, они дразнят хозяина, отчего он вымещает зло на других, а паразиты надежно прячутся в густой шерсти волчары. Впрочем, России, о которой ты якобы печешься, чаще всего доставались волки в овечьей шкуре, но не витязи в тигровой. Странно ты оберегаешь ее.

— Смел. Забыл, как умолял меня вернуть тебе обличье?

— Я и тогда говорил, что невиновен. Я мыслю по-человечески.

И хочешь взлететь. По щучьему велению, по собственному хотению? Если такие взлетят, то это будет рой мошкары, которая ничем не отличается от мерзких тварей. Да вы еще ползать как следует не научились! Сначала готовят место для разбега, только потом крылья для полета. Торопитесь, потому и гибнете. Не в том человеческое назначение. Я в руки ваши отдач всякую тварь, а вы тварям уподобляетесь. Что ж, попробуй выжить без Божьей зашиты, много ли ты значишь без нее. А в наказание заставлю тебя заново пережить сатанинский год, чтобы мой избранник показатся тебе ангелом по сравнению с теми, кого вы сами себе на голову усаживаете. Бойся, разлюблю вас всех…

Искры обрушились на голову Судских. Защищаясь поднятыми крест-накрест руками, он жмурился от летящих искр изо всех сил, но удары становились весомыми и Судских открыл глаза.

— Да очнись ты наконец!

Жена тормошила его, волосы растрепались, разгоряченная. она тормошила Судских, сдувая волосы с потного лица.

— Ты совсем очумела? — воспрянул он.

— Судских. твою мать! Бехтеренко звонил, тебя арестовать выехали по приказу президента! Ты как — спать будешь или очнешься? Что ты натворил? — уставилась она ему в глаза, руки в боки, коммунальная фурия, и только.

Судских осознал сказанное: посыпались реальные искры. Что потом времени не оставалось. Плеснув в лицо пару пригоршней воды из-под крана, наскоро утерся, оделся попроще — джинсы, свитер, кроссовки, — схватил с вешалки куртку. Жена ждала, молча передвигаясь за ним, и застыла у двери.

— Ничего не натворил, — промолвил он наконец и нею убедительность своих слов вложил во взгляд. — Пока безумен наш султан, сдаваться не хочу. Сжал руки на ее плечах и потянулся к замку.

— На соседней улице тебя ждет «жигуленок», номер два поля шесть. Больше Бехтеренко ничего не сказал. С Богом, Судских, хоть ты и дурак, — сжалилась она, поцеловав на прощание в губы. Поцелуй был сухим, и на улице его тотчас смыли струи ливня.

Мотали кронами деревья, малые деревца гнулись под сильным ветром и потоками воды. Сумасшедший ураган ликовал, носился с крыши на крышу, громыхая железом, разражаясь молнией-змеей. Казалось, хляби небесные получили увольнительную и развлекаются всласть с малюсеньким человечишкой.

Судских изрядно вымок, пока выбрался на соседнюю улицу. В самом деле, в боковой аллее стоял синий «жигуленок» два ноля шесть. Стоял посреди огромной лужи, и Судских сразу промочил ноги по щиколотки. До того ли сейчас…

Его ждали. Водитель молча кивнул, выждал, пока мимо в потоках воды проследовали один за другим два джипа, и только потом выжал сцепление. Выруливал он из аллеи сосредоточенно, стараясь углядеть в зеркальце обзора что-либо движущееся. Судских не рискнул заговорить с ним.

Только на трассе водитель повернул лицо к Судских и сказал, будто ставя дурной диагноз пациенту:

— Игорь Петрович, мне велено отвезти вас в Балашиху. Вас должны встретить. Больше ничем помочь не могу.

Судских кивнул. Больше знать не положено ни водителю, ни ему. Так разложились земные пути.

Опять он в бегах…

Дворники едва разгребали потоки воды на лобовом стекле.

Постылая дорога…

1 — 2

Шекспировский вопрос — быть или не быть? — в России умы не занимал. Одни в театр не шли, другие шли прямо в гамлеты. Такое было среди тех, кто мало-мальски почитывал книжки. Среди основной массы живущих россиян так вопрос вообще не ставился, в лучшем случае — как быть? Кто не получал зарплаты или пенсии, не копал картошку на собственных шести сотках, тот сразу попадал в разряд «не быть». Значит, хоть на паперть. По кто примет в свою когорту конкурентов? Нищие в России сразу попали в престижный класс бизнесменов. Маскируясь под беженцев из Таджикистана и Крыма, под сирых и увечных. они зашибали хорошие деньги у сердобольной публики, которая, несмотря на все потрясения, так и не перевелась в России. Так и было: одна часть общества, живущая без царя в голове, пошла за подаянием, а другая часть, живущая надеждой на хорошего царя, безголово раздавала последние медяки хитрым приспособленцам. Просили по-всякому, многое зависело от места. Чубайсу, например, подавали хорошо, в рублях и зеленых, хуже Немцову или востроглазенькому Кириенке. Эти все еще тешили себя иллюзией, будто идут они в музыкальную школу на скрипочке пиликать и немножко задержались на перекрестке, поиграть публике и на мороженое заработать, а потом они снова вернутся в светлую жизнь. Подавали им плохо. Тут особый имидж нужен, чугунный. Брать — так миллионы, драть — так чтобы пух летел и что попадется, на королеву не уповать, завалящую имиджмейкершу Таню, например. Бог увидит — больше даст. А Бог насмотрелся на все российские чудеса-перекосы да как шарахнул ураганом по Москве, мало не показалось. В кои-то веки валило дерева по столице, рвало провода и переворачивало автомобили. Кресты на церквах погнуло! И хоть бы хны! Попы не отпевали, прихожане отмалчивались, а выжившему из ума президенту пели многая лета. Вот! И хоть бы хны! А потому что Россия жила не по законам разумности, а по принципу — нас без хрена не возьмешь. Тут не клановые установки, не тейповые уложения, а прочное российское разгильдяйство. Откуда оно взялось? Оттуда. Из древних времен. Цари не хотели замечать умного народа, народ не замечал глупых царей, а всеядный зверь тем временем пожирал саму Россию вместе с крестами на храмах, умами и портками.

«Кто имеет ум, тот сочтет число зверя…»

А кто имеет ум? Как раз умных россиян во власть никогда не допускали. И в вожди, между прочим. Умный человек крикливым не бывает, на трибуну или белого коня не полезет. Он тачает свои сапоги и помалкивает. В вожди идут удалые, безрассудные. И зачем такому рассудочные? Ни стопки выпить, ни с бабами похулиганить. Квелые они, эти умные, как Явлинский, право слово. А с глупым если казну пропьешь, есть повод похмелиться, на мозги капать не станет, а рассольцу поднесет заботливой рукой.

И какие такие жидомасоны собираются сломить Русь? Только себе хворобу наживут. Разгильдяйство — это мета-ваттная сила, а россияне привыкли, иммунитет имеют. Такой вот имидж. Не жили хорошо и начинать не стоит. Вкусили гайдаровских иллюзий и закручинились. Достал змей — искуситель…

— Приехали…

Судских отрешился от дум, едва «жигуленок» заскрипел тормозами. Приехали.

— Тут, Игорь Петрович, место встречи. Всего вам хорошего.

Судских открыл дверцу, и стена дождя разом обвалилась. Выходил он наружу, будто из аквариума наоборот, и сразу понял: Всевышний отодвинул время годом назад. Из ливневой ночи Судских попал в пекло июньского дня девяносто восьмого года. Он определил год по неприметным чуждому глазу деталям. Девяносто девятый стал голом пробуждения, прокручивания механизмом и подкручивания гаек. Не надеясь на помощь заграницы, честно сказал президент россиянам: хватит бить баклуши, что есть, с тем и жить будем, а ходить по струнке я вас обучу, не хотите — заставлю. Заставил, поскольку никто не хотел, лаже самые нищие. Попрошаек разогнал, предварительно отняв выручку. И как-то сразу улицы посвежели, помолодели хмурые лица. Теперь же Судских увидел напротив ворота воинской части, двоих солдат руки в карманы и понял: прошлый год, военные в стадии ступора. Уже голодные. но еще не волки.

Рядовые стояли с унылыми лицами и так же уныло соображали: выпросить у этого штатского закурить или не даст?

— Чего ищем, дядя? — спросил один, примериваясь к основному вопросу о куреве.

Судских отмахнулся без слов и медленно пошел вдоль кирпичного забора части.

— Закурить-то дай, — окликнул другой с уходящей надеждой.

— Не курю, извините, — бросил за плечо Судских, но остановился, делая вид, что заинтересован объявлением на столбе, хотя на самом деле намеревался послушать болтовню солдат и определиться.

«Продается ротвейлер-сука в хорошие руки. Недорого. Самим есть нечего. Хорошая сука, не пожалеете».

— Вежливый, сука, — сказал один рядовой другому, критически оценив наряд Судских. — Приблатненный. Такие не дают. Если только разговор затеется.

— Не затеется, не видишь, что ли, из боевиков дядя. Наверное, к баркашам приехал.

— А давай до баркашей дойдем? Может, у них разживемся?

Нашел, бля! Ты че, в натуре? Не курят они. Правильные…

— А меня зовут к баркашам. Я, бля, накачанный, травку не палю. Дембель — и к ним.

— И меня зовут, в натуре. Только я подумаю. Они Ельцина скинуть хотят. Заваруха, бля, на фига мне оно?

«Ельцин? — удивился, услышав, Судских. — Не может быть! Ельцин стал президентом? Господи, да какой безглазый его выбрал! И не знаю даже, кто еще так русских ненавидит…»

«…Чтобы мой избранник ангелом показался по сравнению с теми, кого вы сами себе на голову усаживаете», — вспомнил он.

Вспомнил и другое. Он в третий класс ходил, мать на стройке работала. Возвращалась домой и тихо плакала. «Мам, кто тебя обидел?» — «Никто, сынок, жизнь обидела. Прораб у нас, Ельцин, бабник и выпивоха. Наряды режет и в бытовку тащит». — «Зачем тащит?» — «Ой. не спрашивай, мал еще, и не знать бы тебе про ото…» Запомнилась фамилия. Образ вылепился: поганый кривоногий мужик с лапищами ниже колен. Повзрослел, образ стерся, но помнил: прораб Ельцин обижал мать.

Когда Воливач пригласил работать в органы и создал УСИ, фамилия обидчика всплыла: первый секретарь МГК. Сверился с архивами — да, бывший прораб-строитель, мать под его началом работала. Ну, в руководящие партийные звенья попадали самые Сволочные и бессовестные, это неудивительно, только на волне горбачевских реформ попер Ельцин в лидеры. Толпе нравился — не кривоногий, не ущербный. Говорун и партийный отщепенец. Воливач забил тревогу, и не антипатии Судских помогли: в картотеке Воливача хранились штучки похлеще антипатий, грех мерзавцу давать дорогу к власти. Операцию по устранению проводил лично Судских: экс-прораба, пьянющего в стельку, отловили в Москве-реке и сдали милиции. Пятнадцать суток и огласка и прессе. Выходит, выплыл.

«Лихую кару придумал для меня Всевышний, — осознал Судских. — И что там для меня — всей стране кара. Злее не придумаешь».

Круче материнских слез запомнились ненавидящие глаза, когда Судских передавал обидчика в руки милиции. «Сука русская, — прошипел он ему. — Всех сгною!»

Виртуальный поток вынес Ельцина. Тот же поток нес Судских в руки экс-прораба. Теперь замордует…

«Где же встречающий?» — забеспокоился Судских. Дошел до конца забора и перебрался через дорогу, в аллею, обсаженную тополями. Там и кое-какая прохлада держалась, и не было любопытных глаз. Одежда Судских к пеклу не подходила.

Сидящего на скамейке человека он узнал сразу и очень удивился: долговязый Георгий Момот собственной персоной! В пятнистой форме и армейских ботинках. Ну и дела…

«Уж не меня ли ждет? недоумевал Судских, подходя ближе. — Не хотелось бы, но чем черт не шутит, когда Бог спит…»

— Здравствуйте, Георгий Георгиевич, какими судьбами? приветствовал Судских первым.

— А-а… Старый знакомый, — не особо обрадовался встрече Момот. — Я-то ладно, а вас как сюда занесло?

— Долгий разговор, — выгадывал время Судских, чтобы словоохотливый Момот разговорился сам.

— Ясно, — понимающе ухмыльнулся Момот. — Я еще в прошлую нашу встречу догадался, откуда вы. Чекист!

— В какую прошлую? — сделал раздумчивое лицо Судских.

— А когда мой роман вышел! Зашевелились органы, бомбу распознали сразу. Это я, — заносчиво подбоченился Момот, — коммунячьи устои помог развалить. Мой роман помог Ельцину президентом стать! Это я из него национального героя сделал.

— Не ошиблись в выборе? — не удержался Судских.

Может, ошибся, — вполне согласился Момот. — Только на Руси чем хуже, тем лучше. Скорее русичи осознают, каково под жидами ходить. Эта мысль от Бога мне дадена, — самодовольно завершил он, а Судских сразу провел параллель: «Круто наказывает Всевышний, атомная бомба игрушкой покажется».

— Жара доняла, — ушел от дальнейшего разговора Судских. Кивнул на книгу в руках Момота: — Последний роман?

— Да, — опять подбоченился Момот. — Забойная штука вышла. Приехал настоящему русскому витязю дарить. Как понимаю, вы тоже к нему?

Судских постарался изобразить на челе нечто заговорщицкое, не поняв толком, о чем речь.

— Ладно-ладно, — ободрил Момот. — Нынче все дороги ведут сюда. К настоящим русичам. В такую пору, имея царя — откровенную сволочь, а лакеев того паче, самое время опереться на русских националов. Их надо поддерживать, порядок нужен. Мне клевать, пусть их трижды фашистами величают, но порядок они установят. Русский порядок, — подчеркнул он и добавил: — А там и всемирный установим. Согласны?

Судских кивнул, а внутренне недоумевал: «Я здесь при чем? Как я понял, на территории войсковой части базируются националы, но чего вдруг Бехтеренко пришла в голову мысль давать мне приют именно здесь?»

— Да, времена, — отогнал он прочь недоумение.

— Такие времена, — подхватил тему Момот, — были всегда, когда чужеродные садились на голову коренным жителям. И заметьте: как водится, страдали от ига чужеземцев только славяне. Болгары, сербы, русские, белорусы. Теперь у нас засилье жидов. Прикидываются бедненькими, гонимыми, а под звуки этой жалостливой флейты заполонили страну. Как вам добрячок Березовский?

Судских впервые слышал это имя, но Момот спешил поведать о Березовском и не заметил вопросительного взгляда Судских.

— Этот чересчур вежливый дядя жестко держит в руках половину российских богатств. И этого мало: стал секретарем Совета Безопасности. Вы что, с луны свалились? — увидел он наконец полнейшее замешательство на лице Судских.

— Я надеялся, Руцкой будет, — вышел из положения Судских, напрочь сбитый с толку Момотом.

— Кто? — скорчил гримасу отвращения Момот. — Руцкой? Этот дуболом и хвастунишка, которого в Афгане из рогатки сбили, напрочь разворовал Ростовскую область. Жидам такой полет и не снился, тут не хочешь, а скажешь: господа евреи, придите и правьте нами. Жаль. — вздохнул он, — на всех умных евреев не хватает, а суржики никому не нужны. А нашему алкашу все до лампочки. И все же гнать жидов надо в первую очередь, со своими потом разберемся. Согласны?

Ошарашенному Судских разговор был неприятен, заданный вопрос тем более, а Момот хотел выявить его позицию. И где — у самого гнездовья националов. Неспроста…

Сложный вопрос, — уклончиво ответил Судских. — Как сказал один человек: не разбрасывайте хлеб, не заведутся тараканы.

— Бросьте! — ощерился Момот. — Так рассуждают тараканы. А вы хотите свалить все на евреев.

«И в голову не приходило!» — хотел воскликнуть Судских, по Момот и тут торопился высказать точку зрения:

— Не евреи виноваты, а полукровки. Эти изгои рода человеческого ничего святою не имеют. От тех ушли, к другим не прибились. Страшная участь. Но я не жалею их. Это зараза, поедающая Россию. И я согласен с Буйновым, что возрождать Россию надо с чистых кровей. Остальные подождут. Вы будете встречаться с Буйновым?

— С Олегом, что ли? — наугад спросил Судских и попал в точку: вот куда занесло старого знакомого «стрельца».

— Вижу, знакомы. — оценив запанибратство собеседника, Момот стал уважительнее. — Вы уж и за меня словечко замолвите.

— А баркаши в его подчинении? — решился спросить Судских, припомнив, как солдаты у ворот судачили о баркашах.

— А кто ж еще? — удивился Момот. — Согласен, обивает с толку. Так повелось, еще когда Баркашов первую скрипку играл. Теперь Буйнов сплотил всех националов, главная фигура.

«Какая-то связь тут есть, — стал понимать Судских, почему Бехтеренко отправил его в Балашиху. Вопросов к Момоту набралось много, но расспрашивать словоохотливого писателя было бы глупо. — Жди, сам проговорится».

— Сложное хозяйство, — поддакнул Судских.

— Армия! И знаете, кто ее содержит? — прищурился Момот, вызывая собеседника на откровенность. Судских сделал глубокомысленную физиономию. — Не скрывайте, давно известно, — смехом догадливого человека рассмеялся Момот. — Разумеется, вата контора. А точнее — УСИ.

«Здрасьте! — подивился Судских. — Моя контора, оказывается, содержит националов. Вот так Бехтеренко!»

— А деньги поступают из президентской канцелярии, — тоном заговорщика добавил Момот. — И это знаем.

— Зачем это президенту? — искренне спросил Судских.

— Да не придуривайтесь, дорогой товарищ! столь же искрение выводил «чекиста» на чистую воду Момот. — Я бы книг не писал, не умея просчитывать раскладки. Может, вам ото неведомо, но я знаю доподлинно. Наш президент любит казаться полудурком, каковым и является, но защиту «таракан» он себе выстроил мастерски. Царский расчет: корми правых, чтобы левые не бунтовали. А ведь кому, как не истинным патриотам надо взбунтоваться? Спросите сами у Буйнова, — ехидно заметил он. — И попомните: быть ему президентом.

— Однако, — будто бы восхитился прозорливости Момота Судских, хотя на самом деле продолжал выкручиваться из сложных переплетов, в какие попал по велению Всевышнего.

— А кого бы вы хотели видеть президентом? Борька-шизик не в счет, Черномырдин ни говорить толком, ни думать не научился — пахан со шконок да и только. Явлинскому не дадут, слишком умен и говорит красиво. Зюганов? Мыслит на уровне сельской школы, разъелся на политической проституции. Может, вправду проголосовать за Березовского или Кобзона? Оба ведь сладкоголосые певцы. Но что интересно, они русских давить на жмых не будут, но кормить жмыхами до отвала, как свиней, станут и сородичей свинарями сделают. И разнесет нас на сытых харчах, и не с кем будет подыматься в последний и решительный.

— Не думаю, что такое возможно, — покачал головой Судских. — Россия велика за счет собственного мнения. Кобзон Кобзоном, а страну ему не доверят.

— Купит! Купит! дважды повторил Момот. — И все купятся. За Урал нас уже загнали, — урезонил он. — Это явь, батенька, потом отвоевывать придется. Я уповал на господина Лебедя, а он на губернаторское кресло купился.

«Вот это да!» — прикусил губу Судских.

— Националы — наше спасение, последний бастион нашей обороны, — веско произнес Момот. — Профукаем рубеж, нам уже не подняться. Растлено русское общество.

— Не понял, о каком бастионе вы говорите? — заинтересовался Судских. Что-то диссонировало с его собственными мыслями.

— Все просто, батенька. Мы находимся в средине года сатаны. Ну и годок! Судите сами: французы выиграли чемпионат мира по футболу у бразильцев. Виданное ли дело — лягушатники у прирожденных мастеров! Зато бразильский кофе повалил во Францию. Явный сатанизм! Из России в космос полетел еврей, который никаким боком космоса не касался. Сатанизм! В Штатах достали президента, попался на оральном сексе. Каково? Глава великой державы! Сатанинство! В Японии йена взлетела до Божьего числа 147. Не сатанинский ли знак?

— Постойте, возможно, ваши выкладки позволяют подразумевать сатану, только чего вдруг весь гол относить к сатанинскому?

— Про три шестерки помните? Дьявольский знак, который повторяется каждые шестьсот шестьдесят шесть лет. От Рождества Христа начался нулевой отсчет новой истории, а прежняя ушла в легендарную эпоху вместе с ее богами. Зеро — ничто. Однако мир поделили между Христом и Антихристом, чего раньше не водилось. Были хорошие боги и плохие, по они жили скопом на небесах, на Олимпе — всяк народ устраивал на жительство своих небесных сюзеренов по собственному разумению — боги едины.

— Начнем с нуля, — поторопил Судских. Момот рассуждал интересно, однако украшал ствол развесистой кроной.

— Начнем, — согласился Момот. — По часам. С ноля часов ночи, как известно, начинается час Крысы. Крысы — необычно умные, мерзкие и зловредные животные. И очень расчетливые. К неизвестному продукту они никогда не притронутся, как бы ни были голодны, пока его не вкусит камикадзе — разведчик стаи. Помер — без долгих почестей стая уйдет, не прельстившись; останется жив — собратья съедят пищу без смельчака, будто бы он свою долю получил. От крыс никакой пользы человечеству нет. Они живут своей обособленной жизнью и людей воспринимают как поставщиков еды. Их сообщество очень напоминает церковную или коммунячью иерархию. Мерзкое племя, внушающее отвращение и боязнь, но вкушающее плотскую пищу. И много. Прожорливость основной показатель выживаемости крыс.

Идеи коммунистов из бесплотных становятся осязаемыми, когда их лидеры проводят идеи в жизнь. Подхваченные массами, они превращаются в моровое поветрие, и нашествие крыс само просится для сравнения с приходом коммунистов. Вымирают они от увеличения племени. Так было с партией, так было с Церковью. Власть обеих умалилась до опереточной.

Сейчас, когда человечество надежно удалилось от нулевого года воцарения Христа, а само его пришествие обросло легендами и откровенным враньем, начисто забыто нашествие крыс на Иерусалим. Затерроризированное ими простолюдинство готово было верить любому чудаку с дудочкой, лишь бы он спас их от мерзкого племени. Крысы исчезли, а Христос остался. Нулевой год закрепился в мировой истории как пункт обновления жизни.

Изначально пришествие Сына Божьего отнесли к обновлению, к благу, стало быть, и только после утверждения христианства люди узнали из Писания, что победа Христа еще не наступила, всего лишь язычников побил он и рядом с ним всегда маячит Антихрист, который спит и видит, как бы насолить покруче верующим, а слабоверующих он сразу грабастает и отправляет в ад. В самой грозной книге Библии, «Апокалипсисе», черным по белому писано, что за поклонение Антихристу, что есть смертный гpex, Всевышний будет карать нещадно, колесовать, четвертовать и сжигать. Оттуда человечество и узнало о дьявольском и одновременно человеческом числе 666.

Пришествия годов с таким числом ожидались с тревогой.

666 год по-разному отразился на истории человечества. Возможно, в другие годы напастей случалось не меньше, но в этот свершалось пророчество. Как ни странно, сами христиане, сторонники лучезарной, так сказать, религии, свершат дьявольские поступки. В мае 666 года в Византии при императоре Константине Втором и попустительстве властей христиане с вечерней до утренней зари вырезали и замордовали до десяти тысяч ариев, сторонников ведической веры, которых церковь упорно числит в язычниках, хотя они имели высокую культуру, письменность и философию, ясный и прочный культ богов, нежели христианский переполненный пантеон, догматы и упрощенная письменность. Церковь так и не вняла голосу разума, что построенное на крови и людских страданиях прочным быть не может, как бы ни рассусоливалось о нечеловеческих муках Иисуса за человечество, как бы ни плодилось стадо пастырей, проще говоря, нахлебников рода человеческого.

Итак, вывод: в 666 году христиане вытеснили ариев окончательно. 1:0 в пользу Антихриста.

Год 1332-й, май. Моровая чума в Европе, свирепствует инквизиция, а девятнадцатилетиий Джованни Боккаччо на пороге эпохи Возрождения замышляет плутовской роман «Декамерон». Едва он пошел гулять по рукам, церковь пришла в ужас: такого поклепа она еще не читывала, подобного посрамления не видывала, хотя втайне надеялась, что человечество умом и сердцем принадлежит умным попам со всей мебелью.

2:0 в пользу Антихриста. Боккаччо вошел в историю победителем, ни один папа до его славы не поднялся. Каждый борется с дьяволом по собственному разумению.

1998-й — третий год сатаны в истории человечества, конечно, той истории, где мир поделен на чистых и нечистых, черных и белых. Из кого быстренько сделали дьявола? Правильно, из Лебедя. Заряженный дьявольской неутомимостью, грубоватый генерал пошел приступом на Красноярский край и взял кресло губернатора. Крысиное племя, оккупировавшее россиян, вздохнуло с облегчением. Для них Лебедь — кость в горле, посягатель на корыто, где еще можно выловить вкусный кусок и сожрать втуне. Россияне практически никому из политиков не верят. Лишь надежда заполучить-таки свой кусок заставляет их выбирать из политических лидеров «своего», кто обещает нахально, напористо и соблазнительно. Надежда умирает последней, а верить хочется. С уходом Лебедя за Урал надежды на «своего» поубавилось. Вы понимаете суть моих разъяснений?

— Еще бы! — убедительно ответил Судских. В самом деле откровения Момота стали для него кратким курсом сдвинутого времени. Соглашаться полностью с учителем он не собирался, зато информацию получал исчерпывающую.

— Так кому теперь возглавить Россию? Ну, за нашего царя-батюшку никто полушки не даст, кроме кормящихся у президентского корыта. Остались прихлебаи, самостоятельных он сам разогнал. Боится, сучий хвост.

Что касается обиженного якобы Черномырдина, он ни с того ни с сего посчитал себя проходной пешкой, а шансы его невелики, как бы ни блистал он объемистым лбом, как бы ни пугал нас бедами. Слишком косноязычен, был у нас один такой. И слишком свежи в памяти растерзанный Буденновск и его переговоры с Басаевым, развал экономики и хамская приватизация рыжего Чубайса. А мы не рыжие. И у Явлинского ничего не выйдет. В России идет час Крысы когда нужен не велеречивый чистюля, а дудочник, который не крыс из города уведет, а приведет с собой крысоловов. Какой же русский не желает увидеть избиение крыс — нас еще при Сталине приучили наслаждаться казнями над врагами народа.

Зюганову ставить такие спектакли не дадут. Во-первых. щука Лужков не дремлет, а Лебедь не карась. Во-вторых, как все коммуняки, Зюганов кондов и, кроме как на счетах, считать не умеет. И зря. Наивно. Имея Церковь на левом фланге и на правом националов, он арифметически добился поддержки, высокого рейтинга, но не учел интегральной зависимости голодных ртов и пустых желудков. Его поддерживают сейчас ради элементарного паскудства: дайте чего-нибудь, а то голосовать будем за коммуниста. И на КРО Зюганов надеется зря. Появится у них «свой» — уйдут всем табором.

Заглядывается на КPО и Лужков, мэр столицы, фигура слишком неординарная. Расчетлив, умен, агрессивен, хитер, силы свои располагает, сообразуясь с возможностями, и набирает очки без особого шума. Может и похулиганить. Для многих он фигура загадочная, хотя легендарной никогда не станет. Сама его манера продвижения в верх не учитывает случайностей, а господин Случай давно караулит господина Лужкова, буквально стережет каждые его шаг. Не успела Алла Борисовна похвастаться в Красноярске, какой Лужков умничка, как рьяно строит дороги, трах-тарарах — в дыру на Новодмитровской провалились джип и «тойота». А денег в казне на латание дыр нет. А Москва сплошь стоит на дырчатом фундаменте. И поползли уже слухи, что храм Христа Спасителя крепится у подобно Пизанской башне. Слышали?

Судских кивнул молча, ухмыльнулся про себя.

— Я досконально просчитал возможности всех претендентов и пришел к выводу, что будущего президента среди них нет. И выбор мой пал на движение националов. Тогда я написал книгу, перешел от фантазий к реальности — и вот я здесь. Сегодня я встречаюсь с Буйновым, закончил Момот свой долгий монолог, который Судских слушал с повышенным вниманием. Только раздражала уверенность в непогрешимости националов.

Ему-то уж были доподлинно известны теория и практика действий чернорубашечников, и столь опрометчиво он бы не становился под их знамена. И какие-такие временные смешения произошли, что Бехтеренко вверил его жизнь в руки Буйнова? Не понять. В националы идут от беспросветности, где молодняк караулят все те же коммуняки с амбициями, готовые к новому переделу. Спору нет, рядовые оловянные солдатики стойко дисциплинированны, беспрекословно подчиняются командиру, но кому подчиняется Буйнов? Не тем ли хитромудрым деятелям со Старой площади, кому ума не хватило отрешиться от догм и набить карманы? Что поделать, каждый свою сиську сосет, примериваясь к чужой…

— За вами, кажется, идут, — сказал Судских, приметив выходящих из ворот части рослых парней в черной форме с ремнями и портупеями. Они перешли трассу и направлялись прямо к ним.

Четко держа шаг, они приблизились к самой обочине.

— Кто будет Георгий Георгиевич?

— Это я, — с достоинством ответил Момот, хотя вид имел самый непрезентабельный. Форма сидела на нем мешковато, на командира он мало походил, но книга в его руках смотрелась маршальским жезлом.

Идите с нами. А это кто? — указал говоривший на Судских. О втором человеке речи не было.

Судских счел за лучшее самому объяснить свое присутствие, чтобы Момот не наплел лишнего.

— Мы знакомы, но встретились чисто случайно, — сказал он и обернулся к Момоту: — Наилучших пожеланий Георгий Георгиевич, в вашем многотрудном деле.

Последняя фраза устроила всех, и Момот отправился следом за чернорубашечниками. Судских остался в одиночестве, так и не уяснив, какого черта он здесь находится. Минут пять еще он посидел на скамейке, потом вышел на трассу и нерешительно двинулся в ту сторону, откуда прибыл. Ему никогда еще не было так тоскливо и одиноко, даже в подземельях согревала мысль о сослуживцах, и там он был под защитой Всевышнего. Теперь товарищей нет. Бог отказался от него, пусть на испытательный — в который раз! — срок по отказался, и попал он во время и место, где о нем слыхом не слыхивали. Гол как сокол, даже на автобус денег нет, в карманах ни монетки, сколько ни шарь, уходил впопыхах, остался ни с чем.

Показался автомобиль, и Судских замедлил и без того нерешительный шаг. «Девятка» приближалась явно к нему: по сбавленной скорости Судских понял это. Он приободрился.

Хоть что-то в этой пустоте, его не оставили на произвол судьбы.

— Задержитесь! — услышал он за спиной. Обернулся и увидел спешащих от ворот части двоих парней. Совсем как те. что увели Момота, по постарше, с сержантскими галочками на черных рукавах. Непредвиденный поворот.

В чем дело? — спросил он дружески, не упуская из вида «девятку». Та затормозила на противоположной стороне.

— Командир просил доставить вас в расположение части. Игорь Петрович? — спросил парень с нашивками мастер-сержанта.

Судских не ответил, но молча кивнул. Фамилии его Момот не знал, но, судя по всему, уже доложил о встрече.

— Прошу с нами.

Просили вежливо и уважительно. Судских опять рассеянно кивнул и оглянулся на «девятку». Из нее никто не вышел.

Машина развернулась на трассе и двинулась, набирая скорость, в обратном направлении.

1 — 3

По нахоженной тропке Судских провели через территорию части к двухэтажному зданию. У входа ею сопровождающие сержанты обменялись нацистским приветствием с караулом из двух человек в таких же черных формах с порчу леями; вскидывание рук от груди было синхронным, отработанным, с прищелкиванием каблуками. И сапоги, и сама форма сияли новизной и качеством пошива, от портупей исходил запах настоящей кожи.

«Шагистика в почете», — отметил Судских и не мог уверить себя, что ему не понравилась четкость выполнения приемов.

Когда они ступили в холл здания, Навстречу попался Момот. Его сопровождали те же молодые люди.

— Это я вам обязан такому приводу? — спросил Судских.

— Не вижу в том ничего дурного, — не смутился Момот. — Мне. батенька, интересно было, зачем вы тут крутитесь. Если вы человек честный и сторонник движения, вас примут с почетом, если сюда вас привели кривые дорожки… Понимаете, да? — не закончил он фразу, но суть прорезалась в самом менторском тоне: молодцы покажут Судских русский порядок.

После этой встречи у Судских остался неприятный осадок.

«Удивительное дело, — поймал мысль Судских, — ближе всех к большевикам и националам стукачи. Как революция — доносчики тут как тут. Быстро же паразиты присасываются…»

По лестнице его провели на второй этаж в приемную с хорошей офисной мебелью и техникой. Попросили обождать и через минуту ввели в сам кабинет.

— Генерал ждет вас…

«Интересно, кто давал звание моему давнему знакомому из будущего?» — разглядывал Судских сидящего за столом человека в черной форме. Знаков отличия ни на рубашке, ни на мундире, висевшем на спинке кресла, он не обнаружил. Несомненно, это был Буйнов, «стрелец». Бритый наголо, плотный, с властным взглядом, но Буйнов. В простенках за ним висели два портрета — Гитлера и Сталина, в углах кабинета стояли знамена с золотистой бахромой. В их складках неразличимы были символы, выползали только черные обрубки. «Свастики», — догадался Судских. Стилизованные на славянский манер, но свастики. Их появление о мире не говорит.

В короткий момент перед знакомством Судских неожиданно подумал, вернее, схватил мысль: «А чему я удивляюсь? Не я ли более других проповедовал возврат к забытым богам и традициям? Я это делал, базируясь на изысканиях, на необходимости возврата славянского духа, здесь это понимают грубо, по уверенно. Что посеешь…»

Человек за столом пристально вгляделся в гостя, решительно встал и подошел вплотную с протянутой для пожатия рукой.

Я узнал вас, — сказал он уверенно. — Вы генерал Судских. Не знаю, какие цели привели вас сюда, но рад встрече. Нам по пути, чтобы разрушить ненавистный режим.

«Я так опрометчиво не думаю, — все еще молчал Судских. — Разрушать — не мое занятие».

Так какими судьбами? — напомнил о себе Буйнов.

— Сказать честно, затрудняюсь ответить, — простодушно улыбнулся Судских. — К вам в гости я не собирался. Рядом с воинской частью мне назначили встречу.

— Пути Господни неисповедимы, — в точку или невпопад сказал Буйнов. — Но это закономерность. Игорь Петрович, вы разумный человек и, пожалуй, самый уважаемый генерал в системе разведки. Ваша отставка и объявленный розыск — логическая цепь действий нынешней власти. Вы Ельцину не нужны, вы думающий и противодействующий. Именно такого человека мы рады принять в свои ряды. Наши взгляды совпадают, наша популярность высока, это дает приток свежих сил в движение патриотов.

— Я и розыске, — подчеркнул, усмехнувшись, Судских.

— Это не вопрос, — скорчил гримасу пренебрежения Буйнов. — Мы не позволим обидеть вас. У нас длинные руки. — снисходительно добавил он. — Мы контролируем и отслеживаем ситуацию по всей стране. В нужный час нас не застанут врасплох.

— Так уж по всей? — постарался мягче выразить сомнение Судских. К национал-патриотам он всегда относился с предубеждением, огульным доводам не доверял.

Буйнов усмехнулся:

— Я могу в деталях описать обстановку нашего кабинета или дать трезвую статистическую выкладку по любому экономическому вопросу. С помощью консультантов, разумеется. С нами сотрудничают многие уважаемые люди. Вам самое место среди них. Сказать проще, мы готовим команду.

— Неожиданное предложение. — покрутил головой Судских. — Я не знаком с целями и задачами вашего движения.

— Бросьте, Игорь Петрович! — резко возразил Буйнов. — О нас президентские стукачи знают меньше, чем вы. О ваших исследованиях ходят легенды, а вы скромничаете. Вы же сочувствуете нам. Не хотите открываться?

— Многое неприемлемо для моих убеждений.

— А кто согласен полностью? Смущают дебилы со стрижеными затылками? Так их не в Думу брали, а бездумно выполнять приказы командиров. Думать за них нужно мне да вам. Смущает форма? Черный цвет внушает уважение. Переоденьте солдата во флотскую форму, он себя орлом почувствует, морским соколом! Не культивируем жалость? Инородцы — вши на теле России, источник заразы. Результат политики непротивления налицо. Мы готовим поход за оздоровление России.

— Бесперспективный поход, возразил Судских. — Арийская идеология Гитлера не спасла. Начинал красиво, закончил плачевно. Зачем повторять ошибки?

— Допустим, — не выразил обиды Буйнов. — Разубедите меня, дайте другой детонатор к взрывчатому веществу. В вашем УСИ занимались и этим. Нашли?

— Возрождение казачества, — прямо ответил Судских.

Какого казачества? — опять скорчил гримасу Буйнов. — Этих опереточных дядек в штанах с лампасами? Вам ли не знать кухни, где их готовят. Побойтесь Бога! Казачество извратили в корне, чтобы мороки не было. Любое движение начинается с лидера, личности, а таковых у казаков нет. Те же самые проходимцы, что везде. Главный атаман Будницин — бывший торгаш, отсидел за хищение три года, попал под амнистию, его начальник штаба Самшитов — бывший младший лейтенант милиции, выгнали за взятки. Ялда у него, извините, атаманских размеров, слов нет, пару вельможных теток трахнул и должность себе обеспечил. Еще? Донец Куматников из-под Тирасполя при первом залпе драпанул, а потом сказки рассказывал, как он обходной маневр производил. Лебедь ему натурального пинка под зад дал, а обиженный Куматников в отместку стал байки про Лебедя распространять, будто генерал жидам продался. Кстати, казачье руководство хотело бы с Лебедем поручкаться, только он их на дух не принимает. Не казачество как таковое, а ряженых проходимцев. «Мерсами» обзавелись, а на коня без посторонней помощи влезть не могут. И какой толк от этих мультипликашек? Не идее, а Мамоне служат. Я нашего президента в грош не ставлю, но подобных себе прохвостов он за версту чует. Кинул им горсть медяков и царует. И нету потому казачьей силы, одни разговоры. А у нас есть. Мы не от милостей засранцев кормимся, а сами берем у тех, у кого задница замарана. У нас дисциплина, свободомыслие запрещено. Принимаешь — милости просим, по-своему рассуждаешь — по-своему и живи. Приходят кургузые мальчишки, через полгода становятся рыцарями без страха и упрека. И никакого зомбирования. Почему, вам ясно? — спросил Буйнов неожиданно.

— Вы достаточно пояснили, — вежливо ответил Судских.

— Тогда вот вам каверзный вопрос, как знатоку исповеданий, — прищурился Буйнов. Мы проповедуем арийскую культуру, а Христа оставляем знаменосцем. Как вам сия задачка?

Судских усмехнулся. Особой сложности в вопросе он не видел, и Буйнов ему не экзамен чинил: примет Судских этот культ или нет?

— Вся к сверчок знай свой шесток.

— Правильно, Игорь Петрович. Гитлер целую епархию создал знатоков арийской культуры — «Амне верде», а солдатам на пряжках выбивали: «С нами Бог». И те верили, что истинный Бог Иисус Христос.

— И не помогло.

— С какой стороны посмотреть. В Германии после войны немецкое поголовье окрепло, а не жидовское, немец себя арийцем почувствовал, хозяином. Был, значит, толк в нацизме. А у нас жил на жиде сидит и русское стадо погоняет. Так вот своим стадом мы сами управлять станем, если оно очеловечиваться не желает. И с наркотой справимся, и голубым в задницы чопики забьем, и алкоголизм искореним. Потому что наши мальчики про Иисуса знают, про непорочное зачатие информированы и больше ничего им знать не положено. Как вам простота управления?

Не вы первый, но соблазн велик еще раз попробовать. Вам попробовать, — подчеркнул Судских. — Почему бы вам не исследовать порочность этого пути?

— Для. Этого вы есть, Игорь Петрович, — умильно, как пойманный на шкоде мальчишка, улыбнулся Буйнов. — Я практик, а для теоретических изысканий у вac все будет. И вашего Лаптева уговорим, и Бехтеренко, а главное, здесь вас ни одни собака не тронет, потому что мы вас уважаем, вы нам искренне нужны. Именно здесь вы нужны России. А российских националов боятся и уважают все. О фашизме тявкают всякие герберы, осторожно облаивают умные Шендеровичи, кобзоны вынюхивают, нельзя ли поводок надеть. Отчего, Игорь Петрович, шавки тявкают на волкодава?

— От страха, — не задумываясь сказал Судских.

Прежде чем ответить, Буйнов переварил емкость ответа:

— Умный вы мужик, Игорь Петрович. Именно от страха. Чтобы хозяин не забывал волкодава кормить. Иначе волки и сучью псарню, и овчарню порежут.

— Я это осмысливал иначе, — возразил Судских.

— Иначе Гитлеру никто бы грошика не дал на весь его нацизм. Санитарная операция, Игорь Петрович. Вы думаете, я не понимаю, что национализм — явление скоротечное? Больше других, уверяю вас. Многие всерьез рассуждают о необходимости оздоровления нации, и никто не задумывается, что речь идет именно о медицинской стороне термина и меньше всего о духовной. О санитарии тела. Русская пословица не случайна: в здоровом теле здоровый дух. Ка жегся, должно бы наоборот. Вам не кажется?

— Как-то не задумывался, — ответил Судских. Постановка вопроса сбивала с толку.

— А вот древние арии придавали этому огромное значение. По опасайтесь, вы можете устремиться по ложному пути. Вы полагаете, будто стриженым мальчикам нечего раздумывать под бытием, за них думают командиры, от них требуется здоровое тело и курячьи мозги. Критики фашизма и национализма строили свои обвинения именно на этом ошибочном мнении. Оглупляли саму идею арийского возрождения. И все верили.

— Признаться, я тоже, — согласился Судских.

А я-то думал, что для вас это прошедший этап, — смотрел на него разочарованно Буйнов, — а это ключевое решение русского вопроса.

«…и завет нашего прародителя Ория пребудет с нами первым, ибо здоровье духа покоится в здравом теле», — всплыли в памяти строчки из «Тишайшего свода». А тогда они прошли мимо сознания незаостренными.

— Почему ключевое? — стряхнул раздумья Судских.

— Отвечу, — охотно сказал Буйнов. — Как известно, евреи свой культ бога непознанного взяли от ариев. Скопировали их древние книги, взяли на вооружение заветы. Основным считается обрезание. А почему?

— Жаркий климат, я думаю. А вы как считаете?

— И да и нет. Жители экваториальных регионов этот культ не исповедуют. Тут нечто другое. Зря бы Господь Бог не подвергал возлюбленный народ мучительной операции. У древних ариев существовал обряд членения младенцев мужского пола. Столкнувшись с этим, я предположил, что это — обрезание, однако нигде не нашел этому подтверждения, вообще усечение органов тела считалось у ариев кощунством. Вот я и задумался: чем-то Всевышний снабдил ариев для здоровья, а евреям, жившим тысячелетия позже, недодал. Интересная проблемка, точно?

Судских рассмеялся. Над этим он никогда не ломал голову. Мало ли бредового в мире?

— Так как, Игорь Петрович, — напомнил о себе Буйнов, — к казакам подадитесь или у нас приживетесь?

— Дайте сначала осмотреться, — ответил Судских, будто разговор шел о привале.

Судских вполне заметил перемены в Буйнове. К прежней натуре бунтаря прибавились знания. Наметились контуры деспота. Примерно так из башибузука Кобы произошел диктатор Сталин. Чем Сталин не добрый папаша, который заботится о здоровье нации? Друг спортсменов, друг молодежи, девочка на руках, в обнимку с колхозницей, отеческая улыбка в усах, но кто знал его близко, тот познал его взрывчатый характер. Бочка пороха, шаровая молния, мина непредсказуемого взрыва. Многие хотели походить на Сталина, и никому не удавалось. Если Хрущев был прирожденный кукурузник, он и в шахте оставался кукурузником, и в свинарнике, и на Ассамблее ООН. И Брежнев Сталину не ровняли последующие маломерки. В чем секрет? Во внутренней озлобленности. Свой внутренний недуг Сталин скрывал тщательно, однако иссыхала рука, недуг выходил наружу. И крылся этот недуг совсем в другом месте, а медицинское заключение о паранойе вожди — сущая глупость, месть лисы за высоко висящий виноград. Не было паранойи, а болезнь называлась вождизм. Хрущеву, в силу его прирожденной ограниченности, болезнь не угрожала. Хотеть и быть вождем разные вещи. Глупцы, как правило, меньше подвержены заболеваниям; у калек и недужных желчь разливается обширнее. Излишек они выплескивают на окружающих, и более других им хочется подняться на самый верх, где недуг отнесут к исключительности, к царской болезни. Какой именно дефект сжирал душу Буйнова, Судских не ведал, по чутье подсказывало: генерал ущербен, стало быть, зол и мстителен, скрывает в душе рубленые гвозди и моток колючей проволоки. Не даст лихая година извергнуть такое наружу — и слава Богу, а выпадет неровный час, не дай Господь, — берегись, мечтающие о крепкой руке.

«Но с чего вдруг я окрысился на Буйнова? — доискивался причины Судских под его колючим взглядом. — Да глазки же! Еще ведь в самую нашу первую встречу прорезались…»

Вот он — скрытый дефект: усеченное строение долей мозга, откуда мания величия, подозрительность, озлобленность, выходящие наружу острым уколом глаз. Кафке или Джойсу Творец не дал развернуться во всю ширь внутренней пружины, зато Петр Первый, Гитлер, Сталин, Трумэн выпустили дьявола наружу, потешили себя. Сумасбродство подобно ртути, оно дробится на капельки и собирается в студень, безвинно до поры, но в благодатной среде перемен и нестабильности становится детонатором гремучей смеси в бездумной голове.

Не случайно сказано — горе от ума.

Пещерный человек был куда счастливее Пифагора и Грибоедова. Пещерный уклад жизни особенно приятен вождям. Захламленный раздумьями мозг омрачается сомнениями, развивает нерешительность, и мудрых вождей не случается в природе. Вообще вожди бывают только у дикарей и долбоебов.

Разгул всеобщего поглупления привел к власти бывшего прораба, пьяницу и бабника. Но это уже не болезнь, это напасть, безумство от долгою сидения в закрытом пространстве, моровое поветрие в преддверии нашествия сатаны.

— Ладно, осматривайтесь, — после долгой паузы и взаимных разглядываний сказал Буйнов и вызван дежурного. Тотчас появился запортупеенный мальчик. — Высокому гостю приготовить комнату в коттедже и приставить ординарца.

Судских поблагодарил и отправился за дежурным. В заложники, выходит, попал, — уяснил для себя он. — Видать, напрочь сломались ходильники в небесной канцелярии».

Жилище для него в коттедже оказалось просторной комнатой, по-солдатски чистой. Ничего лишнего. Стол, стул, раздвижная тахта, шкаф. В прихожей холодильник, над холодильником полка, на ней кофеварка, приличный кофе в баночке, коробка с пакетиками чая, сахар. Туалет с душем. Вполне прилично. Даже мило, если бы не зуд от положения заложника… Почему заложника? Пленника… В коридоре у тумбочки расположился другой — молодой, безмолвный и строгий. Он не заговаривал с гостем, а Судских не знал о чем. Молодой человек держался отрешенно, а дежурный по пути сказал ему, что ординарец для поручений. Вообще, кроме Буйнова, Судских не встретил собеседников. Те, кто попадался навстречу, не выражали любопытства, идущие попарно не говорили друг с другом — это буйновские, а рядовые воинской части выглядели так уныло, что хотелось сначала сводить их в баню и столовую, прежде чем заговаривать.

Оставшись один, Судских вскипятил чай и присел на тахту.

О существовании баз чернорубашечников Судских знал давно. Центры реабилитации, спортивные лагеря молодежи, места отдыха. Властям они не докучали, в правительстве делали вид, что ничего особенного не происходит, никаких боевых отрядов не существует, а разговоры о нарождающемся фашизме оставались разговорами среди перестраховщиков. Кобзону, «большое русское сердце которою» волновалось больше всех, посоветовали вести себя тихо, как подобает всеобщему любимцу и певцу выше Паваротти. Кто посоветовал? А Бог его знает. Нет проблемы — нет человека. Так, под дурика, маскируясь под ди-нозаврика, выросло Оно. Русское патриотическое движение. Уродливое общество и защищалось уродливо.

С год назад УСИ пришлось разбираться с делом подпольных партячеек. Руководил подпольным райкомом некто Бельцов, коммерческий директор крупного завода. Как коммерсант — прохвост был, каких мало: объегоривал даже комсомольцев типа Кириенки, как партийный вожак — говорил хорошие слова о Родине и Ленине подчиненным. Подчиненные плевать хотели на идеи Ленина и требовали зарплату, назревал бунт, да тут еще высветилась целая сеть подпольных райкомов. И по распоряжению Воливача Судских передал дело в прокуратуру. Там решили отдать Бельцова под суд, как наглого воришку, а райкомы и не поминать. Тогда Бельцов предоставил документы, из которых следовало: его райком перечислял крупные суммы на счета центров реабилитации и молодежных спортивных баз, а страдалец за весь русский народ Кобзон из своего белого лимузина ничего не видит, так пусть и не слышит. По команде сверху дело развалили. В общем, и райкомов никаких не было.

Прожив двухтысячный год, Судских знал, какая участь ждет мальчиков в черных рубашках. Сейчас он сам не у дел. Не Кобзон, но знает много. Перетасовав колоду, его сдал президент.

Сидеть без дела Судских не умел. Приняв душ, решил прогуляться. Кдиа вышел в коридор, охранник встал навстречу с немым вопросом, отгородив собой выход наружу.

— Прогуляюсь.

— Извините, команды не было.

— Что значит не было команды?

— Дежурный распоряжений не давал. Вам надо оставаться на месте до ужина.

— А ты знаешь, кто я? — решил пойти другим путем Судских.

— Мне знать не положено, — заученно повторял охранник, хотя по лицу его Судских видел, что парень не глуп и не прочь поговорить с ним.

— Если не секрет, как ты попал сюда? — опять сменил тактику Судских.

— А зачем вы спрашиваете? — Парень оказался умнее, чем предполагал Судских.

— Как зачем? — сохранял достоинство Судских. — Хотелось бы знать, кто меня охраняет, ради чего он отказался от многого и сменил дом на казарму. Ради чего?

— Ради отчизны, — ответил парень. — Чтобы всем не пропасть.

— А если история повторится? — усложнил вопрос Судских, но охранник по неопытности своей отвечал заученно:

— Не повторится. Вы на Германию намекаете?

Судских кивнул.

— У Гитлера не было стройной теории величия Германии. Она появилась недавно, а Россия была всегда, от самой звезды Рус, откуда прибыли арии.

Судских, как говорится, уши навострил:

— Ты исповедуешь арийскую веру? Величество?

— Нет. Я православный и верую в Иисуса нашего Христа.

«Славная мешанина, — отметил Судских. — Неглупому хлопцу забили голову глупостями».

Дальше задавать вопросы не стоило. Если истинно верующий толком не разбирается в епархии Всевышнего, задуренный попами-недоучками, то что может знать несмышленыш?

На тумбочке стоял телефон без диска, и Судских попросил связаться с дежурным. Дежурный, видимо, говорил нелестные слова — его ординарец вытянулся в струнку и вскоре протянул трубку Судских; испуг, а не любопытство, застыл в его глазах.

— Игорь Петрович, — услышал Судских голос Буйнова, нас никто не держит на положении пленника. Но территории части вы можете ходить где угодно, только обязательно с ординарцем. Скажем так: на первых порах вы даже не гость, а будущий хозяин. Мы вам доверяем и дорожим вами. Всего вам доброго и дайте трубочку ординарцу.

Судя по лицу ординарца, тот получил не втык, а четкий приказ и, положив трубку, ждал распоряжений по стойке «смирно».

— Вольно. — улыбнулся Судских. — Как звать моего Санчо Пансу?

— Павел.

— Пойдем, Паша, прогуляемся.

— Петь, — четко ответил ординарец.

— Только без этого, — мягко укорил Судских. — Не на плацу. Раскованней будь.

— Вы генерал, — с большой уважительностью произнес Павел.

— Меня зовут Игорь Петрович. И все на этом.

— Ясно. Игорь Петрович.

Юноша оттаял, и Судских вернулся к прежнему вопросу: как он попал в националы?

— Мы призваны спасать Россию от нечисти. Я за товарищем сюда пошел, его а́зики избили, пояснил он.

— А форма ни о чем не говорит?

— В такой форме я себя уверенно чувствую и параллелей не провожу. В солдатской форме я бы такого не чувствовал.

— Нас мало, но мы в тельняшках. Так?

— Так, — согласился Павел. — В армии солдат в голодную скотинку превратили. То дедки́ мордуют, то генералам дачи строят, а воинской подготовкой не занимаются, а у нас полная подготовка, не хуже десантуры. Только мы еще и идеологически сильны. Армия противника толком не знает, а мы знаем. Мои мать с отцом решили овощи с участка на базаре продать, чтобы на зимние вещи заработать, а их чурки близко к базару не подпустили. Отец стал доказывать свою правоту, так его в милицию забрали на пятнадцать суток, избили там. Милицию я просто не уважаю, они сами голодные и продались, зато азиков бить буду нещадно, всех подряд.

— Тогда и невиновных?

Невиновные в Азербайджане, а в России им хватит наживаться. Влазят ползком, плачутся о бедности, а потом мечети по стране строят. Где это видано? Русские бились с Наполеоном на Бородинском поле, костями русских вся земля застлана, а на Поклонной горе мечеть ставят и синагогу. Это справедливо? Что-то в войну еврейских дивизий не было, а нынче кино смотришь про войну, куда ни глянь, везде патриоты евреи спасают Родину. Вранье это, потому что режиссер еврей своих и сюда всунул. Они же нашу историю перевирают!

— Крутовато берешь, Наша. Досталось всем. Дивизию, конечно, из одних евреев не составишь, но честные люди становились в солдатский строй без учета национальностей, общая беда была после войны. Мало ли нерусских сидело в лагерях? Никого не минула горькая доля.

— Не спорю, — охотно согласился Павел. — Только моего дядьку, кавалера ордена Славы, увозили в Магадан из-под Твери, а жидов с Тверской увозили. А дед мой четыре года и пехоте отпахал, после войны на весь район гремел как лучший животновод, а надо мной в Москве хихикали, навозником из-за спины называли, когда я в консерваторию поступать приехал, — пояснил он. — В комиссии сказали, тебе по стопам деда идти надо. Так вот… А я, Игорь Петрович, все вальсы Шопена играю на слух и без нот. Меня отец к баяну приучил, после школы велел в Москву ехать поступать, а везде в комиссиях одни жиды сидят старые и принимают новых русских за взятки. Злой я стал. Мне учиться музыке не дали, моим детям у не дадут, зачем же такая жизнь в своей стране? Так уж лучше я пугну их как следует, чтобы остальным нашим легче жилось. Думаете, не понимают наши ребята, какая нам Доля выпала? Мы смертники, нам привили ненависть, и мы свой долг отдадим сполна.

Рассуждал Павел обстоятельно, будто мужик из-под Твери о видах на урожай, и все бы ничего, не говори он ужасные вещи обыденным языком. Долг, месть, доля… А много ли раздумывали над этими словами гренадеры перед Бородинским сражением? Думали командиры, а вчерашние мужики гадали про себя, даст Бог вернуться и даст ли не калекой, а что умирать — так уж это повелось, кому-то надо. Такого переубедить сложно, понимал Судских, и будет ли Толк? Убеждать надо командиров. А как, если сам он с трудом соображает, какой путь правильный. Делал все по совести, а оказался ненужным. Всевышнего разгневал, что не отдал Лебедю сокровищ. Видать, не тем командирам служил, не те ценности отстаивал. Не дано ему Павла переубедить, сам тростинка на ветру.

«Чего я разжалобился? — неожиданно разозлился Судских. — Как в индийском кино прямо, где слез и крови море…»

— Пойдем, Паша, назад, — предложил Судских. и ординарец кивнул. — Утро вечера мудренее.

По части уныло передвигались прыщавые солдатики с глазами голодных дворняжек. Парни в черных рубашках словно не замечали их. Прошли мимо плаца, где щелкали шаг. ладно повинуясь командам. Красиво. Армейских этому не учат… А у Судских даже вопроса не возникло, почему на территории части нацио́ны чувствуют себя хозяевами, а подлинные — вроде разнорабочих при элитном соединении. Служить обязывают, прислуживать заставляют.

— Ты, Паша, прежде чем азикам морду бить, сначала разберись, почему русские хуже других живут. Па своей, между прочим, земле, своему народу армия служит.

— Деньги жиды разворовали, солдат кормить нечем. — уверенно ответил Павел.

— Вранье, — недовольно отреагировал Судских. — Воровать начинали свои, позже спрятались за чужих. Рассуждаешь ты грамотно, только по писаному. И ты сам, по сути дела, спрятался здесь, пусть другие мусор гребут?

Зачем вы так. Игорь Петрович? — натурально обиделся юноша. — Меня сюда никто не тянул.

— А тут легче, Паша. Это не с помидорами пробиваться на базар. В командиры тебе надо — в смертники от глупости идут.

— От безысходности, — исподлобья глядел Павел.

— Вранье! — резко ответил Судских. — У меня в кабинете картинка висит: цапля почти заглотила лягушку, а она лапками ей горло сдавила. Внизу подпись: «Никогда не сдавайся». А для цапли лягушка — самый натуральный смертник. Ей тоже хочется жить, она лягушками питается. Понял? Только честно.

Павел не нашелся с ответом. Непонятный генерал.

Под барабанную дробь на плацу маршировали чернорубашечники. Красиво ходили, строй по ниточке.

— Если на стоянке крейсер обходится государству в один Чубайс, на ходу он стоит два Павла. — глядя на марширующих, задумчиво произнес Судских.

Непонятный генерал…

1 — 4

Сильный стук в дверь разбудил Судских. Включив ночник, он глянул на циферблат часов. Всего лишь без четверти двенадцать. Придя с прогулки, он обнаружил на столике полное, накрытый салфеткой, а под ней съестное — холодный ужин. Поев без особого аппетита, завалился спать по принципу: утро вечера мудренее. Не думал, что разбудят.

— Не заперто!

— Это Павел. — Просунулась голова в щель двери. — Игорь Петрович, разрешите?

— Входи. Что стряслось?

— Не успел предупредить вас. Сегодня моя десятка дежурит.

— А я при чем?

— Так нет, — засмущался Павел. — Будет другой ординарец. Чтоб, значит, не волновались.

— Ясно. И где дежурит твоя десятка? — Все едино сон пропал. Будете азиков уму-разуму учить?

— Зачем вы так? — смутился Павел. — Обычное дежурство в районе Вешняков. Гам шпана разборки устраивает, облюбовала парк, а мы препятствуем.

— Так, значит… — проявил интерес Судских. — А шпана ходит на разборки небось с оружием?

— Мы тоже. Только до оружия пока не доходило. Драки случались. Они нас крепко побаиваются, «черной чумой» называют. Когда обычные внушения не помогают, мы гнезда их громим. Тут уж серьезно.

— Как понимать — обычные внушения?

— Первый раз предупреждаем, второй — разгоняем, третий убираем главарей и зачинщиков. Так и с бомжами.

— Физическим путем? — насторожился Судских.

— Об этом знает начальство. Я знаю, что налагают штраф крупный. Деньги идут на развитие пашой базы и помощь безвинно пострадавшим русским. Пенсионерам, ветеранам.

— Складно излагаешь, — сказал Судских, не решив для себя, верить Павлу или не верить. А впрочем, что он знал о национал-патриотичсских организациях? В оперативных сводках они проходили, но хлопот не доставляли. Живут себе и живут. Оказывается, добровольно порядок наводят, нашли себе применение. Коммерческие банки, к примеру, тоже живут себе и живут, жируют и жируют… Поверить Павлу?

— А мне с вами можно?

— Не знаю, Игорь Петрович. Это дело рядовых. А вы наш генерал.

— Это кто сказал? — удивился Судских.

— Командир сотни. Вы всем нравитесь.

— Я не девочка, — бросил Судских, переключившись на другой интересный вопрос: — А что ты про бомжей говорил? Вы их тоже в три приема — раз, два, а на третий — на человека, нет проблемы?

— Человек не имеет права опускаться, — насупился Павел. — Позвольте идти?

Видишь как? — испытующе смотрел на него Судских. — Несовершенна, выходит, система. Опустился — значит, не человек. А если ему подняться не дают? Ты не подумал, что я тоже в какой-то мере бомж?

Скажете! — вспыхнул его ординарец. Ему явно не хотелось развивать щепетильную тему. — Игорь Петрович, разрешите идти? Через пять минут построение.

— Давай уж, — отпустил Судских. — Не могу вмешиваться в дела воинства архангела Михаила…

«Что ему дадут мои убеждения? — сердился он. — Разворошу муравейник, а взамен? Мальчики, драться нехорошо, обижать ущербных нельзя, старших надо слушать. А что вообще можно, если выполнять моральные предписания? Ничего. Стал батькой Махно и верши закон по принципу сильнейшего. Сам себе Господь Бог, остальные шавки…»

Он неожиданно понял, что всегда был противоречив. Сейчас вот пытался воспитывать Павла «в чужом монастыре», а самому нравится песенка для иных буратино. Что-то там: «…гуляй и веселись, драться хочешь, так дерись». «Вот и вся мораль — индивидуальное развитие без идеологическою взрыда. А главное — подчинение слабых сильными». хмыкнул он и постарался отмести в сторону еще одну мыслишку, что у Творца с человеками всегда были подобные хлопоты: он предписывал одно, а человеки желали другого…

Уж не первый ли пещерный парламент разработал учение о Всевышнем, дабы было на кого ссылаться?..

Опасная мыслишка: ему-то известен гнев Творца…

Бесцельно послонявшись по комнате, Судских надел куртку и вышел в коридор. Новенький ординарец вскочил со стула и вытянулся перед ним.

— Вольно, — разрешил Судских. — Я прогуляюсь. И без сопровождения, — добавил он. полагая, что новенький полных инструкций не получил. Так и было.

Территория части освещалась отменно галогенными лампами. Ровные, по линеечке дорожки посыпаны крупным песком, аккуратно подстриженный кустарник. Вдоль дорожек стенды с волевыми лицами воинов. В касках, в шлемах. «Воин, будь верен присяге!»

«А это что-то новенькое! Судских обратил внимание на стелу: коленопреклоненный солдат в камуфляже принимал меч от витязя в кольчуге. В идеале верно», — понравилась стела Судских. Не профан, знать, ваял, с чувством выполненная работа.

По гарнизонам всегда хватало талантов. И на дуде игроков, и монументы ваяли. Многие за срок службы создавали подлинные шедевры, чем вы козыри вались командиры частей друг перед другом, умоляли ваятелей остаться на сверхсрочную, а те рвались па свободу, где их талант мог осесть ненужной взвесью. На гражданке с талантами ой как трудно…

— Дядь, дай закурить, — услышал Судских из-за стриженых кустов. Повернул голову и нашел два настороженных глаза.

— Не курю, извините уж, — ответил он с пониманием. — А ларек где-нибудь есть? Покажи, куплю, — предложил он, начисто забыв про отсутствие наличности.

— Есть! — обрадовался незнакомец, выскочив из кустов. Им оказался тщедушный солдатик в застиранной робе. — По трассе в конце забора. Там автозаправка и рядом ларек круглосуточный. Купишь, дядь?

— А нас из ворот выпустят?

— Тю… На фиг ворота? Я вам дырку покажу. Идет? Только вы по дорожке, а я за кустами. Меня уж точно прихватят.

— Подай знак, коли так, — засмеялся Судских.

И новое открытие посетило его: с возрастом человек, подымаясь по ступенькам бытия, забывает многие обходные дороги, вернее, старается ходить указанными маршрутами, удивляется и даже злится, когда молодежь не желает ходить законными трассами. Это и есть сермяжная правда бытия. Старики всегда талдычат, как надо, а молодые, как лучше и проще. Как правило, простота заводит в тупик. Тогда избравшие путь проще заявляют: дядь, а ты ведь согласился. Кто виноват? Старый дурак, конечно, позволивший отойти от нормы. Страдают все.

«Тогда все новое вынуждено пробивать себе дорогу в муках. Где же истина? — размышлял Судских. — Человек развивается стремительно, делает массу ошибок, его не прельщают порядок и стабильность муравейника или пчелиного улья. Он улучшает свое существование, усложняя общее, и в конце концов разрушает весь мир — с муравейниками. атомными электростанциями, пароходами, самолетами, перебросом вод с севера на юг — одним словом, со всеми своими амбициями и незаконно взятым на себя правом идти избранной дорогой, не считаясь с природой». Дядь, а ты ведь согласился?

Кто сказал? Творец такого разрешения не давал. Он — за порядок, в этом простота.

Выходит, сатана подсказывает обходные пути и ссылается в случае неудачи на Всевышнего. Дядь, разберись со своими, я только посоветовал, а эти дурни за халяву схватились…

Дорожка заканчивалась под тополями вдоль забора, где солдатик присоединился к Судских. Свет галогенных ламп не достигай этого закутка, но сопровождающий ориентировался в темноте уверенно и вывел Судских прямо к цели. Отодвинул штакетину и показал Судских лаз. Для солдатика он был вполне по размерам, удобный путь на свободу. Судских пришлось покряхтеть, выбираясь на ту сторону.

Он очутился сзади ларька на плотно утоптанной земле. Видать, не одно поколение призывников натаптывало дорожку, чтобы глотнуть желанной свободы. Судских обошел ларек.

Под навесом горел яркий свет. Внутри ларька сидел разбитной малый и, помогая себе выразительными жестами, что-то рассказывал девице напротив. Та увлеченно хохотала, из накрашенного рта вырывались визгливые междометия. На подошедшего Судских они не обращали внимания, пока он молча разглядывал витрину.

Судских привычно налез в карман за деньгами и только тут вспомнил, что денег как таковых нет. А солдатик, поверив ему, ждал с той стороны забора… А оп-то хотел еще купить ему пару «сникерсов». Съел и порядок. А денег нет.

«Была не была! — решился он, снимая наручные часы. — Оставлю в залог, нельзя обманывать хлопца».

Дружок, — заговорил он, привлекая внимание продавца, — блок «Винстона» и пару «сникерсов».

— Айн момент! — сразу переключился на прозу жизни тот. — С вас семьдесят рублей.

Получай, дорогой. — Судских протянул часы в амбразуру. — Деньги забыл. Я-то некурящий, солдатику в части пообещал. Чтоб не возвращаться, возьми в залог, а утром занесу деньги. До скольких работаешь?

Продавец осекся с заготовленной по ходу дела шуткой, но часы взял. Они у Судских были фирменные, именной «Ролекс»: два года назад их подарил Воливач ко дню рождения и создания УСИ. С задней стороны надпись: «Генералами рождаются, солдатами становятся». Глаз у продавца сощурился.

— Я-то до десяти утра буду. А ты скажи лучше, с кого их снял? — не воспринял он связной речи покупателя и решил действовать от понта, а там видно будет. Девица молча наблюдала за торгом.

— Часы мои, — спокойно объяснял Судских. — Я из этой части. Берешь в залог — отвечаешь головой.

— Лады! — уразумел продавец, что часы фирменные и брать их стоит, а дальше видно будет. На бомжа покупатель не похож, однако обладатели «Ролексов» подъезжают на «мерсах» и солдатам сигарет не покупают.

Поблагодарив, Судских забрал сигареты и шоколадки.

— Держи, — протянул он ожидающему солдатику покупку. Вместо благодарности солдатик воскликнул: «Кайф!» — и умчался прочь.

Обескураженный Судских медленно полез в дыру. Выло очень неудобно, никто не придерживал штакетину.

Где он теперь возьмет деньги? Не отдавать же за блок сигарет часы…

«Вот так со мной всегда, — корил себя Судских. — С первым позывом доброжелательности откликаюсь, а потом думаю: на кой оно было надо? Даже спасибо не сказал…»

И впервые он осознал, что отсутствие денег создает массу проблем и неудобств.

«Приходится поступаться принципами».

Глаза продавца не внушали ему уверсности в порядочности, и Судских решил деньги раздобыть немедленно. Только — где? «Да что я голову ломаю! — осенило Судских. — Позволю Бехтеренко — и дело с концом».

Любопытно было одно: как Бехтеренко воспримет его звонок?

Прощались в будущем, связались в прошедшем.

«A-а, будь что будет!» — решил Судских и ускорил шаг.

Он вполне быстро нашел здание, куда его привели на встречу с Буйновым. Дежурный вскочил, едва Судских перешагнул порог.

— Здравия желаю, товарищ генерал!

Ну вот… Здесь его чтут по полной форме.

— Дружище, — обратился к нему Судских, не найдя звездочек на его форменной черной одежде, — не знаю вашего звания. Могу я позвонить от вас?

— Да, пользуйтесь сколько угодно! обеими руками указал дежурный на телефонный аппарат. — Кстати, я старший сотник, скосил он глаза на левый уголок рубашки, где Судских узрел кубик с полоской внизу.

«Как в эсэс и на славянский манер», — отметил Судских, присаживаясь к столику. Не мудрствуя лукаво он набрал домашний номер телефона Бехтеренко. Часы над дверью в дежурку показывали без десяти минут час. Вполне приемлемое время дня холостяка Бехтеренко. Простится.

От голоса Бехтеренко в трубке пахнуло нормальной жизнью.

— Святослав Павлович, а это я тебе спать не даю.

— Игорь Петрович! — очень удивился Бехтеренко. — Вы откуда звоните?

— Из Балашихи, — невозмутимо ответил Судских.

— Как вы там очутились? Водитель говорит, что высадил вас у санатория в Старой Руссе. Путешествуете?

Препираться не было смысла, много времени уйдет: Бехтеренко не подозревал о том, что знал Судских, — сдвиг во времени изменял события.

— Все в порядке, уверил он. — Отдыхаю.

— О событиях последнего дня в курсе?

— Нет.

— Тогда слушайте. УС И передают и МВД, меня отправляют в отставку, на мое место приходит Мастачный.

— Как Мастачный? — возмутился Судских, будто он оставался в прежней ипостаси. — С ума посходили наверху?

Так Мастачный. Старый знакомый министра. Нынче все дерьмо всплывает на поверхность.

Судских намеревался в запальчивости спросить, с чего вдруг переподчинения, но разумно осекся: другое время, средина года сатаны, и Бехтеренко всего лишь его зам по оперативной работе. Спросил о другом:

— Я в розыске?

— Ну. Игорь Петрович, вы заотдыхались, — хохотнул Бехтеренко, и в таких случаях следует продолжение: белены объелись? — Как помнится, вы решили отдохнуть пару дней на нашей базе в Старой Руссе. Нужны, конечно, вы, но решили до сегодняшнего дня не беспокоить. А тут выяснилось. что вас там нет. Президент Воливачу трепку дал. без вас передача невозможна. Вы надолго в Балашиху?

— Об этом потом, — не стал Судских бередить сознание Бехтеренко. Не по телефону выяснять, почему одни считают его опальным, а другие не подозревают об этом. — Слушай, Святослав Павлович, организуй машину за мной и рубликов сто передай с водителем. Я тут в ларек задолжал.

— Сей момент, Игорь Петрович! — обрадовался Бехтеренко. — Жду с нетерпением! И сразу ко мне.

Довольный разговором, Судских положил трубку и повернулся к сотнику с таким видом, будто тот его убеждал в обратном, а он не в опате и через час-другой отбывает… И не надо ломать голову: хорошо это, национальное движение, или чревато белой для страны?

Сотник стоял перед ним навытяжку, но смотрел мимо Судских. Посмотрев в ту же сторону, Судских увидел у входа Буйнова.

— Вы еще бдите? — удивился он.

Из-за вас, Игорь Петрович, — без особой радости ответил Буйнов. — В отличие от вашего зама я радости не проявляю. Поднимемся ко мне, я все вам объясню…

Недоумевающий Судских поднялся вслед за Буйновым на второй этаж. Не все, видать, складывается удачно, плетет сатана свои узелочки, развлекается…

— Присаживайтесь, — предложил Буйнов и подошел к своему столу, откуда взял лист бумаги. — Это копия приказа, и, прошу верить, подлинная:

«Приказ № 216/24.

Параграф пятый

Согласно указу президента от 22 июня 1998 года о переформировании структур армии, внутренних войск и ФСБ, приказываю:

Расформировать УСИ и передать его в подчинение МИД. Лабораторию— вычислительную технику и прочее оборудование — передать в отделы 2,3,4 Управлений МВД. На базе УСИ создать Управление подвижной вневедомственной охраны при администрации президента РФ.

Параграф шестой

Генерал-лейтенанта УСИ Судских И.П. от обязанностей директора освободить и объявить розыск, как опасного государственного преступника, в кратчайший срок. Ответственность за вышеперечисленное возлагаю на директора Управления подвижной вневедомственной охраны при администрации президента РФ. генерал-майора Мастачного.»

Министр МВД С. Барабашкин

Судских явственно представил физиономию Барабашки на со щечками суслика и чертыхнулся. Очень нужную фигуру нашел президент на этот пост. Веселенькие перемещения, прямо-таки крайне необходимые по нынешним временам! Другая отвратная физиономия вообще вызывала желание и чертыхаться, и плеваться: Мастачный! Бездарь и тупица лимитчик. Еще и в генеральском звании! Щедр на подарки сатана, осталось сделать премьер-министром какого-нибудь комсомольского трепача из окружения Гайдара — Чубайса, и можно лапти сушить.

— Что делается, твою мать! — но сдержался Судских. Этому документу он не мог не верить.

— Теперь вы видите всю глубину пропасти между вами и человеком, которому присягали в верности? У этой суки нет ничего святого, предаст и продаст всех по указке своей вонючей дочечки и прочей сволочной компании. Теперь вам понятно, что наша интеллигентная сдержанность только на руку лому вахлаку в стремлении растоптать остатки величия России? Кстати, он никогда не был русским, помесь мордвы с евреем, хуже не придумаешь. Злое присловье помните? «Москвич» — не машина, мордвин — не мужчина?

— И все же по такому варианту я не могу различать людей, — зло ответил Судских. — Из-за одного мерзавца всю Россию на помойку выбрасывать нельзя. Никто такого права никому не давал.

— Успокойтесь, Игорь Петрович, — остужал Буйнов. — Сейчас не время обобщать. Я с вами откровенен по одной и весьма важной причине: вы с нами или собираетесь нас покинуть? Я ведь не ставлю вопрос: или против нас? Каждый человек, тем более честный человек, волен выбирать свой путь без подсказок. Только я хочу уберечь вас от излишней доверчивости. Я понимаю, что вы прямо сейчас готовы сбежать отсюда и никакие доводы вас не остановят. Что последует затем? Вас арестуют и долго будут разбираться, есть за вами вина или нет. Если нет — обязательно найдут. И слух будит опережать действия ваших друзей, что вы государственный преступник. А за это время вас выжмут на жмых, от вашей спортивной стати останутся палочки Коха. Это еще в лучшем случае, а в худшем — с вами поработает ОМОН. Сейчас, как говорится, круче солнцевских только шаболовские. У этих ребят один способ дознания: мешок на голову и дубинкой по всем частям. Знаете, почему с мешком на голове?

Судских настороженно молчал.

— Чтобы не видеть, кто в мешке, вдруг родная мама. Повторяю: для них ничего святого нет, ваша жизнь для них ничего не значит. А для нас очень значит.

— При чем тут — я ваш или не ваш? — пытался уяснить ход рассуждений Судских.

— Это президенту безразлична судьба его вчерашних друзей и помощников, а за своих мы горло перегрызем. Удовлетворены, почему я так настойчив?

И все же я не имею права с бухты-барахты перейти к вам на службу. Тут антипатии и симпатии роли не играют. Поймите меня правильно, письменного приказа о моем отстранении мне никто не вручал. Здесь я педант. Приняв ваше предложение, я автоматически признаю вину, которой за мной не водилось. Давайте дождемся встречи с Бехтеренко.

— И ведь не могу вам возразить, развел руками Буйнов. — Редко встречаются в наше время кристально честные люди. Вы из таких, и скажу заранее в знак моего к вам высокого уважения: что бы с вами ни случилось, примете вы мое предложение или нет — горло перегрызу вашим обидчикам.

— Спасибо. — буркнул Судских. Он чувствовал себя неловко и всегда испытывал неловкость, когда кто-либо уверял его в дичайшей к нему нежности. Ничего особенного в нем нет.

— Только машину от Бехтеренко не ждите. По приказу Барабашкина перекрыты все дороги по плану «Сирена», — сказал Буйнов, протягивая Судских сто рублей.

— Откуда вам это известно? — спросил Судских, машинально протягивая руку за деньгами.

— Игорь Петрович, степашки-барабашки временны, а Россия постоянна. Пусть пока жидовские прихлебал тешатся, играют в свои пакостные игры, тем страшнее будет возмездие. Все виновные давно пронумерованы и никуда не денутся в урочный час.

— Дай Бог, — сквозь зубы промолвил Судских.

Буйнов про себя торжествовал: «Наш Судских!»

Судских намеревался идти прямиком и коттедж, однако ноги увлекли непроизвольно к дыре в заборе под взвихренные раздумья. Ничего удивительного он не видел в своей непреклонной позиции: в любом случае он привык сохранять руки чистыми ради чистой совести. Иначе незачем носить звание человека. Для кого-то это бред, а ему за себя краснеть не приходится.

— Я принес должок, — сказал он, нагнувшись к амбразуре ларька, протягивая туда деньги. — За блок «Винстона» и два «сникерса».

Внутри оставалась прежняя картина: сидела та же девица с накрашенным ртом, и разбитной продавец тешил ее россказнями.

— О, дядя, придется ждать до утра, — заготовленно ответил он. — Был хозяин и снял выручку. Часы забрал, еще и нахлобучку мне устроил понта для. Ясненько? А с вас причитается, — потянулся он за сторублевкой.

Судских убрал деньги.

— Вот что, паренек, — размеренно говорил он, — я твоего хозяина дожидаться не намерен. Вернусь ровно через час — и чтобы часы оказались на месте. Уяснил?

— Какой крутой! — не стушевался продавец. — Крутому надо бы рассчитываться как положено. Я тебе навстречу пошел, а ты понтуешься. Не надо так, нарваться можно.

Девица оказалась прозорливее. Что-то в Судских подсказывало ей небанальное развитие сюжета. Любая женщина примеривается к мужчине с возможности стать подругой. У ларька Судских был случайным гостем, но есть и другой мир, где составляются пары. Опять же — дорогие часы, куртка из кожи отличной выделки, не турецкая дешевка. И держится незнакомец с достоинством, пальцы веером не распускает, не лебезит.

— Кончай, Стас, отдай ему часы, — сказала она, чего не ожидал даже Судских.

— А ты чего возникаешь? — выпучил на нее глаза приятель. — Срань болотная, учит она меня! А ты, дядя, топай, а то совсем ног не унесешь.

Он раньше Судских заприметил «опель», тормознувший рядом с ларьком, и расхрабрился окончательно.

Что за шум. а драки нету? — услышал Судских сзади. Обернулся. Два «быка» делали обычный объезд своих точек. — Шумит гражданин? — вопрос уже к продавцу.

— Разберись, Дыня, с этим лохом. Денег не заплатил, а права качает.

— А ты зачем эту соску опять впустил? — спросил продавца один из «быков». — Дай ей пинка, не бабское дело на разборках находиться.

Девица шустро юркнула в дверь, продавец запер за ней и подошел к самой витрине, уставился нахально через стекло на Судских.

Судских отлично соображал, что за чем сейчас последует. Несправедливости теснились одна на другую, это возмущало его, и он терял время бесконтрольно.

— Сколько должен? неторопливо спросил левый «бык», а Судских ощутил сжатие с обеих сторон.

— Два бутыля «Смирновской», блок «Парламента» и закусок на пару сотен, — не моргнув глазом нагло перечислил продавец. Не моргнул глазом от такой наглости и Судских, но это был еще не конец представления. — А в залог эту «сейку» оставил, — протянул через амбразуру «быкам» дешевую штаклевку.

— Слушай, ты, охремок, через силу выдавил Судских.

— Сами видите, развел руки продавец, но от витрины на всякий случай отдалился.

— Значит, так, дядя, — подвел итог левый «бык». — Либо сейчас ты выкладываешь три штуки новыми, либо поехали с нами.

— Не по пути, — не терял достоинства Судских. — Либо этот наглец извинится и вернет часы…

Искры сыпанули и разные стороны, и чёрная мгла окутала сознание, сквозь которую проглядывался Мастачный со злорадным оскалом физиономии. Резко смердило свалкой.

Мужики, вы не очень его оприходуйте, — состорожничал продавец. — Он что-то про часть говорил, как бы не из чумных баркашей.

— Не кашляй, — огрызнулся названный Дыней, приспосабливаясь ловчее тащить Судских к машине. — Ты ничего не видел, а со́ски твоей чтоб духу здесь не было. Откроет рот — знаешь что будет.

«Опель» качнулся, когда бездыханное тело Судских опустили на заднее сиденье.

— Погнали на лесной арбитраж? — спросил Дыня напарника.

Только к болоту, — подсказал напарник. Поколотим грушу, там и утопим. Слышь, Дыня, а точковой чего-то недоговаривает. Как считаешь?

— А в начет поставим. Соску расспросим опосля, она наведет. Работу искать надо, денежка сама не падает с неба…

2 — 5

Истинно большое событие отмечал Мастачный. Истинно престольный праздник: из зама в независимые начальники и генеральские звезды на плечи. Но главный праздник был в другом— в посрамлении давнего врага Судских. Мастачный ликовал.

Никогда они не ссорились с Судских, встречались очень редко, не перезванивались, ведомства у них разные, только Мастачный. как занозу, носил в сердце затаенную злобу на Судских. который однажды осмеял его прилюдно.

Случилось это и начале восьмидесятых, в канун похорон Брежнева. Мастачный тогда едва обосновался в Москве, отслужив во внутренних войсках. Натаску на преступников он имел приличную, и его с радостью взяли в ряды защитников порядка. Ему сразу пообещали однокомнатную квартиру, а если женится да школу МВД окончит — ключ от двухкомнатной у него в кармане. Безо всяких! Век свободы не видать!

Молоденький ефрейтор присматривал невесту из зажиточных москвичек и копил денежку на обстановку.

Жениться — раз плюнуть. Девушки вниманием не обходили. Красивые и всякие модницы не замечали. Плевать! Зато на стройке, где размещался пост милиции, Вася Мастачный царовал. Уже на втором дежурстве он прихватил на куче стружек кругленькую маляршу, и та не отказала, к вечеру зарядил встоячка бригадиршу штукатуров, на голову длин нее была, иначе не приспособишься, а утром, в конце дежурства, положил глаз на востроглазую Кнопку самый смак такую в закутке приголубить.

Приголубил. В конце квартала. Очень обоим это дело понравилось, и ниточка душевная завязалась, а тут первая круглая с претензией к нему: задержка у меня, точно беременна, так ты лучше женись по-хорошему. Вот те раз! Это из-за одной палчонки на стружке. Пи за что! Василий Мастачный не такой, горбатого ему лепить нечего и начальством пугать не стоит, и никаких! Тогда кругленькая вызвала братов из Тамбова для доверительной беседы, чтоб по-людски было.

Два здоровенных шоферюги, кулаки-кувалды. Мальчик хочет в Тамбов? Мальчик в Тамбов не хочет. Тогда мальчик в грызло получит, клювик ему курносый на бочок положат. Тогда мальчик выразил желание жениться честь по чести и остаться в Москве. От беседы до свадьбы недели не прошло, и начальство, как обещало, отдельное жилье выделило — комнату в общежитии. А как же двухкомнатную квартиру? Будет, Василий, будет! В общем, здоровье молодых! Горько…

И ничего ведь, ладно свершилось дело: душевная Кнопочка оказалась потаскушкой, безотказная была, как винтовка Мосина, а кругленькая — истинно боевая подруга. Только и вилась вокруг своего гнездышка, прихорашивала его, еще успевала Василию помогать учиться в школе МВД. Тамбовские, они грамотные.

Закрутилось знакомство с Судских в день обмытия лейтенантских погон, окончил-таки Василий школу! И пригласил круглую свою половину в ресторан. Годовалого Альберта сплавили подруге и отправились. В новеньких погонах!

Василий малость перебрал в ресторане, но держался орлом до самого выхода. Пока Машоля посикать ходила в туалет, он швейцару прилюдный втык сделал за то, что шинель не подал, как положено, а на стойку бросил. На улице духарился того круче, таксисты брать не хотели. Взялся ему тогда дежурный помогать, тоже молодой, но уже старший лейтенант, остановил частника и приказал: повезешь нашего товарища с женой куда скажет. А тот отвечает: вашего не повезу, за своими приехал. Как это не повезешь? Так и не повезу, отвяжись. Как отвяжись? Так и отвяжись, надоел, такси бери. Да я тебя!.. Да сосешь ты это дело! Как это — сосешь?! А вот так цмок, цмок… Ах, твою мать, вылазь, давай права! Неподчинение органам милиции! Коллега старший лейтенант давай тащить водителя из машины, а Мастачный колотить кулаками по стеклам, как навалилась банда четверых. Выяснилось, именно за ними приехала эта машина. Один из них схватил старлея за шиворот, другой велел делать ноги и не чирикать, третий корочки ему под нос сунул, а четвертый, самый молодой, прихватил Василия за ухо, скрутил его в трубочку и до самого ресторана препроводил. Это при всех-то знаках различия и честном народе, при живой жене? Подумаешь, малость выпил, так он страж порядка! Понимать же надо… Точно так Василий подъехавшему наряду сказал во главе с майором: где полковое товарищество? А майор горячее ухо Василия совсем остудил:

— Ты бы, лимита сраная, остепенился, пока не поздно и трамваи холят. Тог. кто тебе ухо выравнивал, капитан из КГБ. Слюни подбери и мигом исчезни!

Во… И никакой консолидации. А слова «консенсус» тогда еще не было, а старлей ноги раньше сделал и за углом поджидал.

Обида Василия жгла, ухо горело. Вывез его Степа Христюк, который женам помогал у гардероба переобуваться из туфелек в сапожки, он только к финалу поспел. Так и поехали домой на трамвае: жена Степана, жена Василия, сам Степан, Василий и жгучая обида Василия. Впятером, значит.

Всегда обида присутствовала рядом с Мастачным, и про обидчика своего он все вызнал: Судских Игорь Петрович. Караулил случай. Вместе с Христюком шагали они вверх по лестнице, пока Степан не оступился и не вылетел за взятки уже в генеральском звании. Круто брал. А вот он-то, Василий Мастачный, умеренно брал и дружка пережил — всех перехитрил и генерала получил, и едет сейчас с приемным сыном Манюни своей разгонять контору Судских. Во! Знай наших…

Да, самое главное: Манюню Василий брал с приплодом, который братовьс позже подвезло. Не откажешься. И поступок Василия был угоден Боту: умненький мальчик оказался. По стопам приемного папаши не пошел, по мамкины рефлексы вобрал в себя с лихвой. Весом папаню догнал в пятнадцать лет, умом в семнадцать, о чем Мастачный на людях не распространялся, но относился к сыночку без ревности: его дочки от Маньки — Зульфия и Алевтина — дуры набитые и поблядушки, это точно, а сынок, хоть и приемный, дорожку его дальше торить станет и промашки в накопительстве не даст.

Поначалу его к двадцати годам в блажь занесло: решил певцом стать, выше Сандулечки и Робертино Лоретти. Запоет бывало про Санта-Лючию, Мастачный за голову хватался, ухи закладывало, вот ведь Господь наказание послал! Только Манюне перечить не станешь. Репетитора наняли, с деньгами очень неплохо стало к тем временам: Мастачный в паспортном столе трудился. Хрен с ним, пусть пост. Всяк по-своему пути выбирает — кто в оперу, кто б оперы. Пой, дурак, Альбертино Лоретги! Где двух дур прокормить можно, там и третьего дурака.

Спасибо Егор Тимуровичу. Ох, спасибо! Едва он свою экономическую диверсию провел иди как там — диверси-фи-ка-цию, — сынок за ум взялся. Пыхтел чего-то над компьютером, пыхтел под нос и заявил через неделю пыхтения: певцом больше не хочу быть, а помоги, батя, фирму открыть. Президентом стану. Президентом? Обрадовался папаша. Да за милую душу! В стране президентов набралось как собак нерезаных, на одною больше не обеднеет Россия — давай!

Думал Мастачный очередная блажь, хоть не певец, от знакомых не стыдно, а сынок раскрутился. Сначала на мягком мороженом — не без помощи папани, не без помощи! Это он велел нарядам милицейским ларьки сына пуще глазу охранять. Потом сынок наладил продажу японских машин с правым рулем, и опять папашина помощь. А к девяносто четвертому году такими умными терминами заговорил, что Мастачный зауважал приемыша со страшной силой. Модемы, файлы, виндоуз… Его фирма окрепла, компьютерами торговала — вот поэтому он брал с собой сына в Ясенево. Сынок ехал неохотно, сам уже важный туз. С Гайдаром дружбу водит, со всеми картавыми политиками, даже с Танькой Казаченко-Задроченко знается! Во… Через фирму сынка эти прохиндеи из президентской свиты не один миллион долларей прогнали, за кордон вымыли. И свой не промах — такую сеть лавчонок чайных в Подмосковье растянул! А кто охрану дал? Правильно, папаня. И ехать его уговорил Мастачный: о технике Судских легенды ходили, такую в Японии не сразу сыщешь. Один компьютер, говорили, в ПАСА, а другой — у Судских.

«Я эти компьютеры быстренько спишу, — уговаривал Мастачный сынка, а ты их прибыльно сплавишь. И мой процент за хлопоты сочти, чай не чужие».

Сын и клюнул. Уточнился через Лившица о ценности техники, разжевал и согласился.

На въезде в УСИ машины с командой Мастачного остановили. Ерепениться он не стал, не зеленый лейтенантик. Предъявил дежурному офицеру приказ за подписью Барабашкина и велел открыть ворота. Степенно так велел, со значением.

Встречать машины вышел сам Бехтеренко. Тут уж Мастачный значительность оставил, вода в заднице закипела, обида жгла подреберья.

— Что, Бехтеренко. без хозяина остался? Приходи наниматься, глядишь, смилуюсь.

Будущее покажет, — снисходительно ответил Бехтеренко.

Мастачный ухом не повел, только генеральским погоном картинно, и велел Бехтеренко вести его прямо в кабинет Судских. Бехтеренко в кулак хмыкнул.

Мастачный в кабинет, и сынок за ним. В кресло все свои сто пятьдесят кэгэ свалил и отдувается. Сынок водички минеральной потребовал, а папаша все ключи.

Принесли и то и это.

— Ну и где твой хваленый суперисследовательский центр? — скептически спросил Альбертино, напившись.

— Где хваленый суперцентр? — переадресовал Мастачный вопрос сына к Бехтеренко.

— Вы имеете в виду лабораторию Лаптева? уточнил Бехтеренко.

Что имею, то введу, — сострил Мастачный.

— Осмотреть надо, — с ленцой добавил Альбертино.

— Понял, Бехтеренко? — подсказал Мастачный. — Осмотреть надо. Здесь серьезная комиссия.

— Пойдем те, спокойно ответил Бехтеренко.

— Не пойдемте, а — так точно, товарищ генерал! — рявкнул Мастачный. Горлом он славился.

Да пошел ты! — читалось на липе Бехтеренко. Ключи в руках перебирал и дожидался.

— Да пошли наконец! — прошипел Альбертино-сынок, очень недовольный поведением папаши. На Бехтеренко не глянул, выходя из кабинета. Подумаешь, сраный полковник — читалось на его лице, в уголках брезгливо опушенных губ. Отомстил за папашу. — Где эта лаборатория? — для порядка спросил он строго: в коридоре были сотрудники УСИ, и на Мастачных они смотрели неуважительно.

— Второй подземный этаж, — ответил Бехтеренко и пояснил: — Поначалу лаборатория полковника Лаптева располагалась на первом этаже основного здания, а позже Судских велел перебазировать ее в подвальные этажи в целях безопасности. Техника в лаборатории уникальная.

— Ё-моё! Развели тут! — цокнул языком Мастачный.

— Ментам не чета, — простенько ответил Бехтеренко.

— Ну ты! — смерил его взглядом Альбертино.

Бехтеренко перебирал ключи в руках.

В лифт попытались войти офицеры Мастачного, но охрана УСИ воспрепятствовала. Автоматы на плечах охранников предупредительно ощерили свои рыльца.

— Секретный объект, — спокойно пояснил Бехтеренко, — вход посторонним категорически воспрещен.

— Кто тут посторонний? — набычился Мастачный. — С сегодняшнего дня я тут определяю, кто посторонний, а кто нет.

— Ошибаетесь, — пояснил Бехтеренко. — Указ президента от прошлого года. Вам можно, — снисходительно разрешил он. — А сыну не положено.

— Да я пройду куда захочу! — прошипел Альбертино-сынок и затыкал возмущенно кургузым пальцем в пультик мобильника.

Бехтеренко учтиво отошел в сторону, пока сынок Мастачного энергично выговаривал кому-то о препятствии.

— Даю трубку, — сказал он наконец и протянул мобильник Бехтеренко. — Поговори, полковник, с министром. — Он торжествовал победу.

— Полковник, немедленно пропустите всех! С сегодняшнею дня вы уволены в отставку.

Бехтеренко узнал голос Барабашкина.

— Я должен получить распоряжение Воливача, — не стушевался Бехтеренко. — Это режимный объект.

— Опоздал, милейший, снисходительно ответил Барабашкин. — Его еще вчера уволили. Не артачься там. Хочешь. ОМОН подошлю?

— Позвольте все же получить указание от моего непосредственного начальника? — держался Бехтеренко.

— Давай-давай, — милостиво разрешил Барабашкин и дал отбой.

Бехтеренко достал свой мобильник.

— Святослав, — ответил ему Воливач, — прости старика, но это правда. Пропусти этих сучьих выродков, куда они хотят. Не связывайся. Эти вонючие пидары страну с молотка продали, а ты пытаешься лабораторию спасти. Пусть подавятся.

И опять отбой. Усилием воли Бехтеренко сдержался, но сто глаза заставили Мастачного-старшего придержать язык.

— Пропустите, — сказал Бехтеренко охранникам.

И просторном лифте спустились на второй этаж. Бесшумно раздвинулись створки, и первым двинул вперед свое тело Мастачный-младший. Бехтеренко замыкал группу.

Куда тут? — оглянулся на него Мастачный-старший.

Абсолютно голый коридор со стальными стенами без единой двери упирался в глухой тупик метрах в пятидесяти. Матовый свет струился с потолка.

— Пусть идет впереди, — распорядился Мастачный-младший. — Идите, служивый, что вы плететесь сзади?

— Большие лица, большие тела, — не лез за ответом в карма. Бехтеренко. — Куда уж сермяжным полковникам.

Три противоречивых хохла вместе очень ядовитая смесь. Тут разом лаже три еврея увянут.

Бехтеренко выдвинулся вперед и, пройдя несколько шагов, остановился у кнопочного пульта, вмонтированного в стальную стену. Набрал известный ему шифр, стена раздвинулась на ширину прохода. Мастачный-старший вывернулся из-за плеча Бехтеренко, намереваясь возглавить процессию.

— Что за шутки! — Он чуть не врезался в прозрачное препятствие. За стальной дверью оказалось стекло.

— Бронированное, — уточнил Бехтеренко и сказал в микрофон на пульте: — Гриша, принимай гостей.

— В следующий раз, — ответил голос из динамика над головами, а через прозрачную стену было видно, как он что-то активно считывал с монитора, будто не существовало никаких визитеров. Без Судских вход категорически запрещен.

— Здесь генерал-майор Мастачный! — рявкнул в микрофон папаша Альбертино, посчитав, что пора брать власть в свои руки, спектакль ему не нужен.

— Я вам генерал-полковника дам, только идите отсюда прочь, — отмахнулся Лаптев.

Да скажите вы этому балбесу, — трясло Мастачного, — что Судских отстранен и отдан под суд!

От балбеса слышу, — не прерывая занятий, ответил Гриша. — Святослав Павлович, съестного у меня хватит на три осады, вы уж сопроводите гостей обратно.

— Ну ё-моё, работнички у Судских! — возмущался Мастачный-старший, а младший тем временем изучал панораму лаборатории, глаза его приобрели хищный блеск.

То, что он увидел за стеклянной панелью, возбудило его очень. Правду говорили: лаборатория суперуникальная. Здесь можно творить виртуальные чудеса в самом реальном смысле слова, и стоит такая техника, по самым скромным подсчетам, не меньше ста миллионов долларов. Глаз горел, во рту пересохло.

— Батя, — сказал он, не отрывая взгляда от лаборатории, — чего тут чирикать с идиотом, фугас под двери — и хватит с него. Под суд без меня отдашь строптивца.

— Не возьмет, — тоном задушевного собеседника объяснял Бехтеренко. — Бронированное стекло первой категории, но заказу, выдержи вас взрыв, эквивалентный тысяче килограммов тротила. Здание снесет, а лаборатория останется.

— Я подошлю израильскую взрывчатку, — отвечал задушевной нотой Альбертино-сынок.

— Гарная штука, — согласился Бехтеренко. — Ею стекло и испытывали, а делали Златоустовские мастера, которых взорвать и купить вашим сраным банкирам не удалось, — завершил объяснения Бехтеренко и простодушно уставился на Альбертино.

Тот заметно терял терпение и спесь, да тут еще Лаптев подлил маслица из-за стеклянной переборки:

— Полупочтеннейший, не знаю, чем вы промышляете, но уверен, мерзавец не хуже папаши. Если хотите, через десять минут составлю ваше досье, а папашино могу выдать сразу. У него по всем преступлениям лет сто отсидки. Хотите?

Молчание. Шипение Мастачного-папаши, бульканье Мастачного-сына. Бехтеренко хмыкнул.

— Тогда для особо тупых поясню, — продолжал Лаптев. — Лаборатория работает в автономном режиме. Еда есть, вода есть, генератор крутится, воздух подастся. Открою только по приказу Судских. А если сейчас же не покинете этаж специсследований, через минуту даю высокое напряжение на наружную обшивку. Кто не спрятался, я не виноват.

Фантазии Лаптева подивился Бехтеренко. Такого не было, но сказано здорово.

А у меня спецподошва, — показал Бехтеренко низ армейского ботинка. Продуманная система.

— Куда ты меня приволок! — зашипел Альбертино. — Они же издеваются над нами как хотят! Сегодня же Лифшицу доложу!

— А что? Уже Лившиц президент? дурачился Бехтеренко. — А почему не Костя Райкин?

— Ну, погоди, сволочь! — развернулся к лифту Альбертино. Папаша — следом.

И поднимались молча. Бесшумный лифт не скрывал шипения Мастачных. К стенкам лифта они старались не прикасаться.

Наверху особых изменений не произошло, если не брать во внимание, что работники УСИ были сплошь при табельном оружии. Спесь с новых хозяев они сбили сразу, и те без начальства хозяйничать не рискнули.

Разум наконец посетил Мастачного.

— Святослав Павлович, — скрепя сердце обратился он к Бехтеренко, — вы против закона пошли и одобряете наглое поведение. Я доложу министру. Не надо говорить про то, что ключи мне передали, ходили со мной. Это саботаж, и вы понесете наказание. Сорвали, понимаешь, рабочий день. Все. Я уехал. Посмотрим, чья возьмет. Не таких обламывали, — сказал он, усаживаясь в штатный «мерседес» с мигалками и затемненными стеклами.

— Наша возьмет, — возник из-за плеча Бехтеренко Бурмистров. — Растащить уникальное хозяйство не позволим. Сунетесь — как шакалье перестреляем, рука не дрогнет.

Мастачного беззвучно затрясло.

— Постой, Ваня, — оттеснил его Бехтеренко. — Я объясню проще и законно. Во-первых, только с разрешения Совета Безопасности вы могли провести на режимный объект посторонних лиц. Барабашкин об этом знает. Это и есть полнейшее беззаконие. Россию мы еще не проиграли, на кон не ставили и, подобно бесправным шахтерам, касками об асфальт стучать не станем. Начнете с вашим министром шустрить снова, Лаптев передаст ваше досье в газеты. Я с ним знаком. И сынку своему накажите, пусть газ сбросит, знакомство с Лившицем не спасет, и Таня не поможет, и сам президент. Не мешайте работать. Привет вашему Барабашкину. — И сам захлопнул дверцу «мерседеса».

За минуту вся колонна милицейских грузовиков и «газиков» выбралась за территорию УСИ. Выхлопы моторов рассеялись в воздухе. Стало чище дышать.

А город подумал, ученья идут.

В салоне «мерседеса» Мастачный-младший усиленно пыхтел. Старший не пытался сказать что-то и свое оправдание. Не в тот стакан макнули генеральские новенькие звездочки.

— Шантрапа, — первым изрек Альбертино. — Убивать таких мало. — Обида жгла сильнее, чем до этого уникальная техника за бронированным стеклом. Неполученная прибыль всегда вызывает досаду, как утерянное кровное.

— Ничего, сынок, разберемся, — уверил отец Мастачный.

— Чего ты тут разберешься? — презрительно глянул сын Мастачный. — Это бунт, в старину таких вешали на месте! Разболтались, сволочи, проклятая чернь!

— Этих не повесишь, не то время, — вздохнул старший и скосил глаз на новенький генеральский погон. — А надо бы…

— Ладно, — потихоньку оттаял Альбертино. — Решу этот вопрос через Кириенку. Обожаю комсомольцев последнего призыва. Эти голову кому угодно заморочат, шнурки у бегущего стибрят. Делали мальчиком для битья, а он Немцова перехитрил. Жесткий тип. Но полезный, — говорил Альбертино, будто и не случилось досадной оплошности. — В обшем, папаша, я разозлился и в этой вшивой конторе офис устрою. Ты не против?

— А я-то что? брякнул Мастачный. — Христа-ради.

— По ты меня прикрывать станешь своими ментами. Ничего я ход нашел, а?

— Нормально, — порадовался за умное чадо отец. Порой он сомневался: этот ли бутуз сидел у него на коленях, заливисто смеялся его Шуткам. Теперь сядет — раздавит, заговоришь — забьет умностями.

— Давай, сынок, — ободрил он Альбертино, еще раз. Больше себя, чем его.

— Бабки в этом мире все решают. изрек наследник и достал запиликавший мобильник. — Да…

По резким движениям сыновьей туши Мастачный-старший сделал вывод, что жизнь имеет черные и белые полосы и сейчас время черной и очень крупной.

— Все триста пятьдесят точек? Суки, я передавлю вас танками, сгною!

Мастачный-старший посмотрел на сына. Лицо его перекосила звериная злоба. Он испугался, не за сына — где танки брать…

— Как тридцать шесть убитых? Особняк сожгли?

Теперь лицо Альбертино посерело, словно танки уже проехали, оставив пепел…

— Да это же беспредел, террор! А в милицию, в прокуратуру сообщили, козлы вы чахоточные? Нет? За что я вам такие деньги плачу? Вы на кого работаете?

«Слава Богу, — отметил Мастачный-старший. — Если прокурор в ход пойдет — мелочи».

— Сообщили? Не берет к производству? Как не берет? Маль давали. Да я его с говном смешаю! Сегодня же у генерального буду, я ему покажу, как с Мастачным тягаться!

«Господи, — опять запереживал отец, — дело-то не шутейное, закусил удила сынок…»

— Да в гробу я видел этих националов!

«Ой. не дай Бог!» — схватился за сердце Мастачный — старший: со страшными людьми взялся тягаться сынок…

Альбертино защелкнул крышку мобильника и с минуту смотрел вбок отсутствующим взглядом.

— Что случилось? — подал голос отец.

Сын умел долго хранить обиду, не выказывать ее, изощрялся наказывать обидчиков жестоко. Ответил обыденно, ровно в Китае погибло от тайфуна до миллиона человек:

— Твои охранники схлестнулись с чернорубашечниками. Кого-то они замочили в Балашихе, а националы прознали и за одну ночь сожгли все триста пятьдесят ларьков. Боже мой, тихий ужас что делается… Товару погибло почти на триста тысяч баксов! Да что же это за страна такая! Чикаго прямо…

— Как тридцать шесть погибло? — сразу не врубился Мастачный-старший. — Работников милиции? Да я… Стражей порядка!

— Какие они там стражи порядка? — угрюмо язвил младший. — Щипачи и дешевки. Днем теток с укропом обирают, вечером алкашей щиплют, наглеть почище беспредельщиков стали. Вот такое у них совместительство. Ты вот что, — принял решение Альбертино, — прямо сейчас дуй к Барабашке и заставь его принять срочные меры. Пусть отрабатывает. Про инцидент в УСИ лучше помалкивай пока. Убытки у меня крупные. Понял? Ля заставлю этих подонков оплатить убытки с лихвой.

— Ой, сынок, не по зубам такое дело Барабашке. Тут не знаю как быть.

— Ты делай, делай, — нажал Альбертино. — Будет дым, пожар займется.

— А что за особняк сожгли?

— Мой. В Барвихе. Три миллиона баксов потянул.

— Ой, сынок, они тебя вычислили. Ты где им дорогу перешел?

— Не знаю. И тут работать с умом надо. Фашизм надвигается, нельзя медлить.

— Не станет Барабашка вязаться, — трезво оценил возможности шефа Мастачный-старший. — Националов никто не задевает. А если они разборку учинили неспроста. Кого, ты говоришь, замочили наши козлики?

— Да фраера какого-то из Балашихи. Ума не приложу кто. А тут но команде балашихинские баркаши, измайловские, рузаевские поднялись. Представляешь, за одну ночь вокруг Москвы все до единой точки спалили. Да разберись ты хоть с Барабашкой, что за птица была, раз такой наезд получился!

— Не тягайся с ними, — не на шутку испугался отец.

— Уговорил, не буду, — буркнул Альбертино. — Но выясни, почему наехали.

«На хрена мне это!» — чуть не ляпнул Мастачный-старший.

— А я пока в Швейцарии отсижусь…

2 — 6

Еще в машине Судских очнулся. Хотелось застонать, настолько ломило голову. Он стиснул зубы. Водитель с напарником переговаривались, и Судских, превозмогая боль, вслушивался, о чем они талдычат, умудряясь обходиться малым запасом слов и большей частью междометиями.

Брошенный на заднее сиденье Судских не изменил позы, как ни хотелось лечь удобнее и унять боль. О нем, сколько он ни вслушивался, речи не шло, но подвиги свои этим вечером они смаковали вдосталь, и даже не сами подвиги, а полученный навар. Из кого-то выколотили целую тысячу баксов, из другого — коробку сигарет, с третьего получили должок в двадцать тысяч рублей, и жаль, что половину придется отдавать сынку Мастачного через какого-то майора Семеняку.

От неожиданности Судских забыл о боли. Как Мастачный?..

Больше о нем не упоминалось, но из разговора Судских стало понятно, что майор — их непосредственный начальник и выступает связующим звеном между ними и какими-то коммерсантами. И майор — полная сука, потому что отбирает нагло часть их заработанной доли.

Открытие не поразило его, лишь углубилась боль, заныла, словно рэкет милицейских работников тому причина, а разбой мафиозных структур — узаконенный бизнес.

Отняли надежду.

Лишь вскользь они упомянули о нем: брать с него нечего, разве куртку… Увозили подальше, как отброс.

Возмущение перекрывало боль. Тот самый случай, когда безысходность прорывается воплем возмущения, оно сильнее боли, за ним наступает отупение. И тут Судских заставил себя превозмочь желание поддаться инстинкту. Что, собственно говоря, произошло? Пока еще его всего-навсего стукнули по голове и везут добивать двое безмозглых ублюдков, не убоявшихся Божьей кары. А что им кара, если существуют они в своем усеченном мире, где убийство — обычная работа, за которую платят. Попробуй скажи им о Библии, творениях Пикассо или о музыке Перголези — убьют без сожаления и правильно сделают: оттого, что подвальным крысам объяснять бином Ньютона, картофель лучше не сохранится.

«Да не поддамся я им, — уже без возмущения решил Судских. — Если я не переиграю этих дебилов, прав Все вышний: нечего со мной цацкаться и сам я дебил, только чуть образованнее».

Отбиваться он не собирался, слабо знал технику рукопашною боя, но другим оружием — сообразительностью — решил биться.

Водитель сбросил газ, и вскоре «опель» запрыгал по ухабам.

— Прибыли, — сообщил Дыня. — Выгружаем покойничка…

Открылась задняя дверца, пахнуло свежим воздухом.

«Вода рядом, — сообразил Судских и позволил вытащить себя из машины. — Не прикинуться ли утопленником?»

— А он коньки не отбросил? — спросил напарник Дыни. — Ты его там не того?

Слабый клиент пошел, — заржал Дыня. — Дашь по башке, а он с йог валится. Да кастетом я его. Чехлы сухие. В общем, так: снимаем куртку, не очухается кидаем в болото.

— Вот фуфло, — сплюнул напарник Дыни, — развлечься не дал.

— Давай контролку в затылок сделаем?

— Сделать можно и нужно, только неинтересно это. Хоть бы дернулся…

Судских лежал почти плашмя на траве и безропотно дал стянуть с себя куртку. Свет зажженных фар уходил в сторону, и он осторожно размежил веки. Они не заметили и темноте.

— И навара никакого с козла. За что убивать-то? — возмутился Дыня и пнул Судских тяжелым башмаком.

От неожиданности Судских издал звук, короткий стон, и боевики обрадовались:

— Живой, сука!

Живой… — не смог притворяться больше Судских и, собравшись, кувыркнулся в сторону. Встал.

Подобной прыти от него не ожидали. В боевиках закипала злость, выводя из столбняка. Сивый лох пытался обмануть их, испортив законное развлечение. «Беги!» — требовал от Судских внутренний голос, но заставить ноги двигаться он не мог, и дело тут было не в столбняке, а в самом действии. Убежит — ладно, а если не убежит? Постыдность поимки была противна Судских, и он не думал об этом — инстинкт здравомыслящего человека подсказывал: если бежишь, то виноват.

— Измываться над собой не дам, — сжал кулаки Судских. — Я генерал, и даром это вам не пройдет.

Последнее взбодрило боевиков. Во-первых, живой и бить можно, во-вторых, есть за что.

— Чего бить! — осклабился Дыня. — Мочить будем! — воскликнул он, доставая пистолет.

«Беги!» — в последний раз вопил в Судских внутренний голос. Об оружии он не подумал.

— Да вас же вычислят, подонки! — еще сильнее сжал кулаки Судских. — Убери пистолет.

Дыня осклабился еще шире, передернул ствол, а напарник вооружился монтировкой.

— Щас я тебе… — водил стволом Дыня, примериваясь, куда выстрелить.

— Стоять, мент! — окрикнул Судских. Окрик одновременно и раззадорил Дыню, и спугнул: выстрел и промах. Судских не шевельнулся.

— Атас, Дыня! — привлек внимание напарник. — Гляди!

От трассы но грунтовке прыгали лучи фар. К ним двигалась машина, и явно неспроста: возможно, привлек выстрел. Дыня занервничал, очутившись меж двух огней.

— Гаси фары! прошипел он напарнику, не выпуская из вида Судских. — А ты не дергайся, первого уложу.

«А вот теперь посмотрим», — приготовился Судских. Едва свет фар погас, он метнулся в сторону, разумно полагая, что Дыня палить в такой ситуации не станет до выяснения ситуации.

В том месте, где он стоял, росла полынь выше пояса, она служила надежным убежищем, тут и гранатомет не поможет. Осторожно ползя в траве, он наметил себе ориентир, чтобы залечь между приближающимся автомобилем и «опелем» боевиков в вершине треугольника. Тогда он будет на равном расстоянии от двух точек и сможет избежать прямой опасности.

Машина остановилась метрах в двадцати от «опеля», дальний свет отчетливо выхватил из темноты Дыню с напарником, стоящих выжидающе у передней распахнутой дверцы «опеля».

— Повернуться спиной, руки на машину! — услышал Судских голос из машины, усиленный динамиком.

«Гаишная!» — обрадовался он, различив синюю полосу на белых «Жигулях».

— Ты чё. брат? Свои! Оружие пристреливали. Сто сорок шестое отделение! — опомнился Дыня и полез в карман.

— Руки! — окрик из динамика. — Стреляю па поражение!

— За кси вой полез! — вздернул руки Дыня вместе с напарником. — Подойди, проверь…

— Спиной и руки на машину! — порезче окрик.

Боевики повиновались, бубня что-то в ответ.

«Так он один в машине!» — догадался Судских и услышал, как приглушение переговаривался водитель «Жигулей» по рации с центром. Получалось, как бы ни хотел Судских помочь гаишнику, ничего не выйдет: его примут за третьего.

— Имена свои назовите, — уже спокойным голосом сказал гаишник, связавшись, видать, с центром и обрисовав ситуацию.

— Дынин и Комкон! — охотно отозвался Дыня и повернулся лицом к фарам. — Сто сорок шестое!

Гаишник не заставил Дыню повернуться спиной на этот раз и даже опустил стекло. Теперь Судских слышал переговоры по рации хорошо. Только он разобрал слова дежурного из центра сквозь инверсионный шум рации, стекло поползло вверх и слышимость сошла на нет. Он понял главное: да, такие есть в 146-м отделении милиции, но они не на дежурстве, отдыхают и оружия с собой не могут иметь, отчего гаишник снова насторожился. Судских переживал за него: как никак теперь в опасном положении не он, а смелый парень и «Жигулях». И Дыня с напарником очутились в более трудном положении: официальный представитель закона готов задержать их для выяснения личности, а живой свидетель присутствует незримо рядом.

Судских спешно обдумывал положение вещей. По логике Дынин и Комков постараются успокоить гаишника, дать ему уехать и разобраться спокойно с ним. Но бандиты такого пошиба не дружат с логикой и пойдут на любой шаг, лишь бы выпутаться из щепетильной ситуации сразу, а потом соображать, как выпутаться из вновь созданной. И снова Судских — самый опасный Свидетель. Стало быть, именно ему надо действовать с опережением: насторожить гаишника и не дать боевикам сделать опрометчивый шаг.

— Долго враскоряку стоять? — повернул голову к «Жигулям» Дынин. — Чего над своими измываешься?

— Ждать, — без нажима велел гаишник. — Группа выехала…

Судских, пристально наблюдавший из темноты за всем происходящим, видел, как дернулись разом Дынин и Комков. Теперь, понял он. начнет развиваться неплановая ситуация, лишенная логики поступков: приезд новых свидетелей напарникам ни к чему. Повинуясь натуре, Судских подполз ближе на тот случай, если боевики попробуют напасть на гаишника. Тот, кажется, вполне спокойно дожидался помощи, спая в машине.

«Что он станет делать, если боевики применят оружие первыми? Как он станет стрелять, хоть бы позицию занял выгодную!» сокрушался Судских и подобрался совсем близко к ухабистой дороге, сохраняя равное расстояние между «Жигулями» и «опелем», но оставаясь в темном пространстве.

С новой точки обзор был лучше, был слышен работающий на малых оборотах мотор «Жигулей». Это понятно…

Больше дожидаться Дынин и Комков не стали. Дынин подтолкнул напарника, и оба кинулись в разные стороны. Прямо на него мчался Комков, и Судских, — когда оставалось метра два, не более, бросился ему под ноги. Крупный «бык» охнул, поблек и через голову выстелился на земле, так и не уразумев, на какую преграду налетел. Судских, не теряя времени, перевернул его на живот, заломил руки и навалился всем телом.

— Бичара, лох вшивый, отпусти! — давясь, хрипел Комков.

«А дальше как? — лихорадочно соображал Судских. — Пару бы наручников…»

— Сюда! — крикнул он, заламывая Комкову руки круче. — Взял я его. быстрее!

Комков нутряным звуком исторгнул воздух, напрягся и сбросил более легкого Судских. Сваливаясь, Судских не выпустил левого запястья и принялся обеими руками выворачивать его.

— Падла! Убью! — вопил Комков, но высвободиться не получалось. Стрекотнул автомат, и Судских увидел спешашего к ним гаишника. Пока гот находился ближе к свету, Судских разглядел его: лет двадцати, сержант с сосредоточенным лицом.

«Толковый парень… Быстрее, быстрее!» — молил он сержанта, соглашаясь с собой, что сил его не хватит, чтобы удержать Комкова. а тот под ним извивался крупным червем, колотил свободным кулачищем и локтем по уязвимым точкам, и горячка схватки отступала перед толчками боли.

— Лежать! — дождался он гаишника, и с окриком потемнело в глазах от дикой судороги под лопатками.

— Да кого ж ты… — охнул Судских, теряя сознание.

— Молоток, серж! — вскочил на ноги Комков. — Мы эту суку давно ловим. — И, пользуясь замешательством сержанта, сунул ему в глаза удостоверение. Вот ксива, свои! Дыня! Порядок! Греби сюда! Он умудрился командовать, подчинив себе недоуменного сержанта: Давай его к свету ближе подтянем, берись справа, давай…

Доверчивый сержант забросил автомат за спину, уцепился в плечо Судских, чего и добивался Комков: дождался спешащего к ним Дынина и мощным ударом в челюсть свалил гаишника.

— Крыша съехала, Комок? — опешил Дынин.

— Молчи, выпутываться надо! Сержа мочим, бича мочим, ксивы бичу в карман и мотаем отсюда. По грунтовке до Нифорова, кругаля до Абрамцева и сдаемся первому посту, будто нападение на нас совершено.

— Дура, чё накрутил? Меня, валенок, втянул!

— Не кипятись, Дыня! — крикнул Комков. — По рации слышал? По «Сирене» и первому коду всех подняли. Баркаши взбунтовались, переворот! На них и спишем.

Дынин соображал, а Комков перевернул гаишника, снял с него автомат-коротышку с раструбом на конце ствола.

— Ты подумал, а? Ты вес продумал, а? — не решался Дынин, и было странно видеть его Комкову, прежде такого крутого на расправу и первое мнение.

— Бздишь? Дуй к машине, я сам…

Судских очнулся, как от будильника над ухом: Комков передернул затвор. Из-под руки он увидел раструб авто-мата, хищное рыльце хорька. Сознание включилось мгновенно, и тут раструб захаркал оранжевыми сгустками.

Промедление смерти подобно, когда организм, вернее, его мозг, не заботясь о сверхнапряжении и сохранности тела, включает аварийную систему выживания, рассчитанную на один бросок. Неведомая пружина выгнула Судских на мостик и помогла вскочить на ноги, с кошачьей ловкостью вцепиться в ствол автомата. От шока изумления Комков отдал оружие, может, не осознал даже, что именно, какие когти разодрали ему грудь. Падая, он развернулся в сторону спешащего Дынина, недоуменные глаза просили вмешаться в нелепо происходящее, а Дынин уже раскидывал руки на бегу, превращая бег в полет ласточки, последний перед смертью. Бросив автомат, Судских присел над сержантом. Тог стонал, прижимая обе руки к животу. Между броником и брючным ремнем рубашка задралась, белела полоска обнаженного тела, сквозь пальцы сочилась кровь. Очередь наискосок от левого плеча к правому бедру оставила свои отметины, и только последняя пуля нашла свою дырочку.

Судских скинул свою рубашку, скомкал и наложил на рану.

— Выживешь, ранение касательное, — пробормотал он, а сам думал: дай Бог, если не задета печень. — Держись, бедолага. Слабовато вас готовят, прежде чем автомат в руки давать…

Он просунул руки под мышки сержанту и потащил его осторожно к машине. На распластанного Дынипа и не взглянул.

Было очень неудобно затаскивать сержанта на сиденье, и было одно желание — поскорее вывезти его отсюда. Пока еще патруль разыщет это отдаленное место.

Управившись, он вернулся за автоматом, тщательно обтер его, бросил на заднее сиденье, надел свою куртку и развернулся в обратную сторону. Гаишник постанывал, забываясь изредка. Судских вспомнил наставление, что раненому в живот нельзя давать воды и забываться.

— Ты говори со мной, беседуй, — попросил он, вглядываясь в колею, стараясь предельно внимательно объезжать ухабы. — Откуда сам будешь?

— Я убит подо Ржевом… — произнес сержант.

— Точно, — одобрил Судских, — хорошие стихи, читай дальше. А это помнишь: «Его зарыли в шар земной»? Хорошие раньше стихи были, правильные, за душу брали…

— Я уже на небе? Ты ангел, да?

— Ангел, ангел, — согласился Судских. — Только ты пока на земле, здесь дел еще хватает, молод ты шибко. Слушай, а зачем ты меня хрястнул по спине? Не разобрался, кто есть кто?

— Я? — повернул к нему мутные глаза сержант. — Это был не я, я позже пришел…

— Ладно, прощаю…

Машина выбралась на трассу. Выжав ручной тормоз, Судских включил рацию и взял микрофон:

— Внимание всем постам! Внимание всем постам! Требуется немедленная медицинская помощь! Между Новой и Купавной на трассе стоит машина ГАИ, в ней раненый сержант милиции. Требуется скорая медицинская помощь!

Он не стал отвечать на требовательные вопросы дежурного, лишь повторил: требуется скорая помощь.

— Держись! ободрил он сержанта, погладил по шоке и затрусил обратно по грунтовке.

«Быки» не подавали признаков жизни. Свинец Судских оказался доходчивее. Судских запустил мотор «опеля» и при малом свете двинулся дальше по разбитой дороге. За рулем усталость навалилась на него всей тяжестью. Не было местечка на теле, которое бы не вопило от ушибов. Ноги пока слушались, и он двигал ступнями на педалях, смягчая нырки по ухабам и толчки от столкновения со вздыбленным грунтом.

Куда ехать? Судских решил отдалиться от места побоища, бросить машину и затемно вернуться в лагерь Буйнова. Через час начнет светать, и путь станет очень опасным. С ним не будут разбираться, Буйнов прав: спишут происшествие на него, дознание без знания справедливости, суд и срок на всю катушку, а между камерой и пересылкой с ним разделаются совсем. Такова Россия в год сатаны.

Вопрос — куда ехать? решила машина, завязнув в очередной колдобине. Приехали. Протерев баранку, рычаги и панель, Судских не мудрствуя лукаво зашагал обратно, в любой момент готовый нырнуть в полынь.

Когда трасса приблизилась к нему светом фар мчащихся машин и скоростным шумом, он забрал вправо от грунтовки, чтобы удалиться оттого места, где оставил сержанта. Безопасно и к лагерю Буйнова ближе.

Задолго до ворот части он увидел факел в ночи. Сомнений не было, пылал тот самый ларек, где остались его часы и весь сыр-бор разгорелся, еще дальше пылал другой факел. Недоумевал, по знал, что из-за его персоны факелы и суета у самых ворот части. Судских замедлил движение: в подобной круговерти проникнуть в часть будет не так просто. А тут еще застрекотали выстрелы, донеслись крики.

Подойдя ближе по аллее вдоль трассы, он увидел скопление армейских грузовиков, услышал хлесткую брань и выстрелы. Сомнений не осталось: националы в черном и омоновцы в сером почти сошлись стенка на стенку, и не хватало искры возжечь и тут факел ненависти. Спешно подъехали еще два грузовика, из кузовов выпрыгивали омоновцы. Только тогда он услышал зычный голос, усиленный мегафоном, который потребовал отходить в часть. Судских узнал голос Буйнова.

«Мое присутствие здесь крайне неуместно», осознал он, решив отсидеться час-другой подальше от части. Идти, впрочем, некуда. Решение правильное, хотя неинтересное.

— Стой, приятель!

Он попал в луч света фонарика и прикрылся рукой.

— Подойди…

Пришлось подняться к трассе, к двум омоновцам.

Влип…

— Документы!

Решил косить под выпившего бомжа. Даст Бог, еще тычков получит, да тем и закончится…

— Дак… Дома паспорт, вышел, значит, за бутылочкой, а ларек горит.

— Под утро за бутылочкой? не поверили ему. — А ну-ка пошли, беспечный такой…

Его подвели к «воронку» и без новых расспросов велели полезать внутрь. Спасибо, не наградили тумаками. Легендарный генерал выглядел совсем жалко.

Кто-то копошился в углу «воронка», не подавая голоса, и Судских молчал. Минут через пять в «воронок» втолкнули другого несчастного. Пока через открытую дверь проникал свет, Судских разглядел мощный синяк под левым глазом несчастного.

— Гады и есть гады, — без возмущения сказал новенький и сел рядом с Судских.

Человек, каких много. Тихий, незаметный и бесправный. Таких величают в дни президентских выборов и забывают днем спустя, на них отыгрываются за все просчеты лидеров, на таких земля держится.

— Слышь, вышел «маленькую» прикупить, дай, чухаю, мозги просветлю от задроченной жизни, а тут пламя, стрельба, ну я стою, наблюдаю. Нормально горит, стреляют нормально, баркаши, беспредельшики. милиция подъехала, нормальный ход. Я забеспокоился тогда: это ж до другого сюда, выходит, топать пару километров. Душа просит, пошел. Вот ведь не повезло и тут, затеяли разборку, когда душа просит. Тут меня ребята в гиеновой одежде и захватили. ОМОН не ОМОН, до хрена их развелось, каждый, говорят, третий в стране милиция либо омоновец. Во дожили! Мне еще и штампик на физию поставили. Сильно украсили? показал он на свой синяк.

Судских беззлобно рассмеялся.

— Красиво, да? — засмеялся и напарник по несчастью. — А тебя, братеня, за что?

— Я потому и смеюсь, — веселился Судских. — Как и ты среди ночи за «маленькой» пошел!

— Нормально! — просиял напарник. — Хорошо сидим. Мне про тебя и сказали: там, значит, один такой уже имеется. Мы с тобой одной крови… Анекдот про таксу знаешь?

— Не слышал.

Расскажу. Бездомный кобель видит, хозяйка собачку вывела погулять, он познакомиться решил. «Ты кто?» «Я такса, — отвечает она, — и у нас «мерседес» есть. А вы?о — «А я так себе, поссать вышел». Такие, братан, дела… Все мы так себе. Я вон дружка из Воркуты встретил, мы с ним раньше вместе за Полярным кругом горбатили, а теперь он на Горбачом мосту каской стучит. Мозгов нет, каска не нужна, пояснил он. — Я ему как человеку фуфырик принес, давай, говорю, от дурной жизни отдалимся на часок-другой, старое вспомним, как весело при Брежневе жили. Спрятались, выпили, а его свои же статуса забастовщика лишили. И денег на обратный проезд не дали. Я у себя его приютил. И чего, спрашиваю, ты в эту клоунаду полез? Возмущение, говорит, выражал. Я вот и думаю: раньше русские выражали возмущение, так у сатрапов от страха кишки колом стояли. А сейчас? Эти придурки касками стучат, а мимо вороватые стряпчие в правительство идут, посмеиваются. Сиять бы такому штаны и той же каской по жопе, по жопе. А еще лучше ложкой по яйцам, чтобы подобных себе не плодил.

— А здесь из-за чего шум? — спросил Судских.

— У-у, особь статья. Утверждать не буду, но так слышал: у баркашей генерала убили. Будто бы он вышел сигарет купить в ларьке, а беспредельшики наехали на него, завезли подальше и грохнули. Баркаши вызнали и всех подряд беспредельщиков изничтожать стали вместе с ларечным хозяйством. Тут ОМОН подъехал, стал и тех и других разгонять. И получился из всего этого голый понт: беспредельщиков баркаши уже побили, а на баркашей ОМОН прыгать боится, поэтому таких, как мы с гобой, насобирают для отчетности, изобьют до потери пульса и ментам отдадут. Те свою отчетность выполнят, обшмонают нас и отпустят потом.

«Теперь ясно, — понял Судских, во что обошелся хозяину мой «Ролекс». Сдержал слово Буйнов…»

— А ты первый раз попадаешь, в такую разборку?

— Бог миловал, — ответил Судских.

— Ничего, — успокоил собрат по несчастью. — Привыкнешь. Я тебя научу. Сейчас похватают нашего брата до полной вместимости «воронка» и повезут на внушение. Мешки на голову надену! и станут дубинками охаживать. Так ты не дергайся и справедливости не требуй. Как первый раз опояшут по печени, сразу падай. ОМОН благородный, лежачего не бьет. Понял?

— Понял, — вздохнул Судских.

— Слышь, друг, а может, мы зря Леньку Брежнева хаяли? Как жилось… Без поддельной водки, с ежемесячной зарплатой, чего не сиделось…

— Я думаю, с брежневских времен зараза и пошла, — высказал свое мнение Судских. — Лев спит, блохи резвятся.

— А я иначе мыслю, — возразил сосед. — Поздновато Андронов за ум взялся. Надо было раньше перестраиваться. как в Китае. Китаю, оно, конечно, проще, еврей там к власти не примажется, а у нас и русских-то не осталось.

— И как быть? — вполне с участием спросил Судских. Ему всегда нравилось узнавать мнение простых людей. Глас народа — глас Божий.

— А не суетиться, вот как надо. Капиталисты хотят, чтобы у нас Пиночет появился, головы жидам и коммунякам посворачивал, хомут надел на честной народ, мы бы опять днепрогэсов настроили и Пиночета бы сбросили, а капиталисты опять бы выгоду с нас поимели. А если мы спокойно отсидимся — выживем. Однажды утром встанем, бутылки сдадим и заживем счастливо.

— Шутишь? — почти разочаровался Судских.

— В каждый шутке есть доля шутки, — наставительно сказал сосед. — А смысел ясный: своим умом жить надо. Европа выдохлась, Америка вообще сдохла, а нам еще жить да жить.

— Заумно для меня. — Судских выжимал из соседа четкий ответ, интересный разговор получался.

— Вижу, — согласился напарник. — Зеленый ты. ОМОН не колотил, милиция не шмонала, оттого и кожа у тебя не дубленая.

— Так если ты такой грамотный, скажи, почему Китай нынче лучше нашего живет?

— Запросто: у них мухи отдельно и котлеты отдельно. Понял? — взялся верховодить напарник. — Кого их китайский бог умом обидел, тот политикой занимается, в экономику не лезет, там думать надо, а рабочий человек — хоть бизнесмен, хоть инженер — в политику не лезет, у него специальность есть, а у нас, кроме политики, заниматься нечем. Каждый себя считает грамотным.

— Ну а ты сам что бы для порядка сделал? — пытал соседа Судских.

— Ленина надо, чтоб землю заново крестьянам отдал, и тотчас эсерку Каплан найти, чтоб Ленина в мавзолей положить, чтоб крестьянство успело подняться. Есть крестьянин — будет Россия без омонов и шмонов. Вот какой хозяин стране нужен.

Разговор прервался неожиданным появлением нового персонажа: дверь открылась, и внутрь втолкнули девицу.

— О, — не то удивился, не то обрадовался собеседник Судских. — Тебя-то зачем сюда?

— На закуску, — зло ответила девица. — Вас пиздить будут, а меня трахать. Первый раз, что ли? Мужики, давайте сбежим?

— Ты, закусочная, отдыхай, — чувствовал себя хозяином сосед Судских. — Гебе свое, а у нас встреча с ОМОНом.

— Вам повезло, — отвечала девица. — ОМОН отменяется. Нас ментам отдали и повезут в сто сорок шестое отделение, а я там все ходы-выходы знаю. Нас ОМОН за отбросы посчитал, а мы ментам нос утрем. Лады?

— Лады, — за обоих ответил сосед Судских.

— Тогда по моему сигналу. Тихо…

В «воронок» подсели два милицейских ефрейтора, и машина тронулась. Они всем видом своим давали понять, что ничего общею с задержанными не имеют, но еще отыграются над ними за ночной рейд. Один изредка бил кулаком в ладонь, другой, по причине полной сопливости, перекладывал на коленях автомат то так то эдак.

Как и предсказывала девица, через двадцать минут «воронок» остановился у 146-го отделения милиции. Они вышли за ефрейторами и пошли гуськом, а те даже не оглядывались, идут за ними или нет. Их считали рабами.

— Два бомжа и соска, доложил один из ефрейторов у стойки дежурного, где восседал унылый капитан.

Соску в дежурку, а этих… сами знаете.

Всех троих повели коридором. Девица шла впереди; оглянувшись, она подмигнула Судских и показала на боковой коридор.

— Стоять, — с ленцой велел ефрейтор у двери рядом с боковым коридором. Он сунул дубинку под мышку, отпирая дверь, другой стоял рядом, поигрывая своей дубинкой.

Девица сориентировалась раньше всех. Едва первый ефрейтор вошел в дверь, она пихнула второго и рванулась в боковой коридор. Ефрейтор от неожиданности потерял равновесие, шлепнулся на зад, Судских с напарником кинулись за девицей. Упавший ефрейтор изловчился и схватил напарника Судских за штанину, тот по инерции навалился на спину Судских и сбил его с ног. Падая, Судских подвернул лодыжку.

— Беги! — посторонился на полу Судских, давая дорогу собрату по несчастью, перекрывая путь погоне. На шум и крики ефрейторов сбежались человек пять ментов и, не расспрашивая, что произошло, взялись охаживать чужака дубинками. Судских изворачивался как мог, зато молотили его от души: за то, что чужак и попался, за то, что зарплата маленькая, за то, что не подставил другую щеку, за собственную тупость и бессонную ночь — за все. Когда раздался окрик дежурного капитана, Судских уже терял сознание. За сегодня на нем отыгрались три ветви власти, так сказать.

— Убежали двое, товарищ капитан! Этого еле перехватили.

— Вижу. Отставить…

Он нагнулся надлежащим, приподнял веко, пощупал пульс.

— Вроде жив. Врача сюда!

Вместо врача появился хмурый подполковник, завис над распластанным Судских.

— Эх, лимита сраная, даже бить нормально не умеете. Всего мужика изувечили… Постой-постой, из-за него бар-каши бучу подняли! По описаниям — точно он. Давай быстро приводи его в чувство. — приказал он капитану. — За ним приедут.

— Так это тот самый? — снова стал разглядывать Судских капитан, — Ничего себе…

— Тот не тот, а предъявить надо было в целости. Хаю теперь не оберешься.

Да ладно тебе, — успокаивал капитан. — В управу перевозят и пусть сами разбираются. Оказал сопротивление. Не забили до смерти — пусть судьбу благодарит.

— Херню нести не надо, — грустно усмехнулся подполковник, — Сегодня он лежащий, а завтра? Дынин и Комков уже допрыгались. Когда картошку из Турции в Россию возят, кому будет дело до тебя или меня?

Времечко, — сплюнул капитан.

Судских на этот раз приходил в себя тяжело. В голове мощный оркестр наяривал заключительную часть «Болеро» Равеля, тело, повинуясь дирижеру, исторгало один сплошной вопль, глаза не хотели открываться, да и жить не хотелось.

Его никогда не били. Сам драться не любил, и с ним не дрались.

За одну ночь он получил тройную порцию справедливости беспредела и беззакония силы.

Сознание затмилось опять, когда его подняли и понесли куда-то по коридору, который норовил превратиться в сияющий никелированный желоб.

— Ну как? — услышал он знакомый Голос.

— Погано, — ответил Судских.

— Так тебе и надо, — без сожаления позлорадствовал Голос. Закон жизни неизменяем: не ты бьешь, тебя быот.

— Закон слабых, — возразил Судских. — А простой мужик лучше тебя задачку решил. Без омонов и шмонов жить надо.

— Очень умный стал? Сермяжной правоты набрался? Ничего, я тебе еще дам возможность жить по этой правде…

2 — 7

Нехорошее предчувствие саднило младшего Мастачного. Когда с такой выверенной методичностью и хладнокровием уничтожают торговые точки, это не пустячок, хотя и дорогостоящий, не война кланов и улиц, это — политика. Это или красные пошли на белых, или хохлы на евреев, или в общем котле выкипает терпение.

«Кому я перешел дорогу? — доискивался причин Альберт Васильевич. — С конкурентами лажу, со всеми фракциями в Думе дружу, по мне что Лебедь, что Лужков, что Таня Дьяченко, был бы навар. Я человек мирный».

Раздумья привели его к одному выводу: надо встречаться со своим шефом безопасности Луповым и послушать его доводы.

Добравшись до своего офиса и Кривоколенном переулке, он первым делом вызвал к себе Лунова. Дожидаясь, он выпил литровую бутылку минеральной волы.

Жара донимала его, даже когда он совершал короткий переход из своего лимузина с кондишеном до офиса с кондишеном, в любом другом помещении без прохлады он умирал от духоты. Он корил себя за чрезмерное потребление жидкости, но, дорвавшись до питья, остановиться на середине не мог. Впрочем, во всем проявлялся его упрямый характер, если сказать для хваленой газетной статьи, в обиходной речи это называется жадностью, в научной терминологии синдромом Чубайса — Дьяченко.

Происходящее с ним Альберт Васильевич относил к потере равновесия в природе, к ухудшению климата и экологии в целом. В кои-то веки на Москву обрушился ураган! То жара под сорок, то ливень ведрами. А при чем тут он? Природа мешает ему жить нормально, заставляет излишествовать. «Добаловался человечек, — рассуждал он о посторонних, — нарушил закон сублимации Фрейда, вот природа и возмутилась… Все суки».

Вошел начальник службы безопасности.

Мастачный оглядел его с неприязнью. Года три назад, когда он брал на службу Лунова, бывшего майора КГБ, Лупов был преданным ему и деятельным работником, но в последнее время у него появилось собственное мнение. Дошло до Альберта Васильевича, что Лупов открыл на имя жены фирму и проворачивал через нес прибыльные сделки, пользуясь осведомленностью в делах шефа. Отстроил особняк в три этажа, завел для себя джип «юкон», «мерс» для жены, организовал Принстонский университет дли сына, а рок-звезду Гарри Малфейза (Гришу Малофеева) в мужья дочери — будет такой преданным?

«Мое наворовал, у меня награбил, на мои бабки вырос, поросячья морда», — суммировал Альберт Васильевич и грустно усмехнулся: когда-то и он папане в рот заглядывал. Такова жизнь, обижаться не стоит. Будучи порядочным, миллионов не наживешь.

— В курсах? — спросил он Лупова.

— Москва гудит, — понимающе ответил Лупов.

— А чьих рук дело, Москва не гудит? Кто и почему наехал?

— И про это гудит, Альберт Васильевич. Говорят, мафия и банкиры зажрались, мелочь пожрали, теперь друг друга поедом едят до полного истребления.

— Хватит ерничать, переведи с эзопова на русский. Я тебе не за байки плачу, — запыхтел Альберт Васильевич, открывая новую бутылку воды. — Кто, что, почему?

— В преферансе это мельницей называется, — снисходительно отвечал Лупов. — Баркаши решили показать всем, кто хозяин в стране. По моим сведениям, у Буйнова укрылся генерал Судских, каким-то образом его обидели работнички вашего папаши.

— Что за глупость? — недоуменно развел руками Альберт Васильевич. — В отставку верного пса — это по-нашему, так Судских любое движение, любая партия с руками и ногами оторвут. Но при чем тут мои ларьки?

— При том. Ваш папаня решил его лабораторию прикарманить.

— Выбирай выражения! — рассердился тучный Альберт Васильевич. Пламя в нем не занялось, и он ехидно тлел. — Надоели ваши выверты. Как вы относитесь к моему предложению расстаться?

— С полным удовольствием.

Раздражение прорвалось:

— Накрал, нахапал — и в кусты?

— Зачем в кусты? — ухмыльнулся Лупов. — Время хапанья прошло, пора определяться. Я к Блинову ухожу, там атмосфера чище. А вам бы пора лыжи точить. Жара, знаете ли, паленым крепко пахнет.

Неожиданно для Лупова Мастачный не возмутился. Что Лупов, когда истинно жареным запахло и чадит отменно.

С того момента, когда комсомолец последнего призыва Кириенко с премьер-трибуны понес трескотню на мотив старых песен о главном, даже бывшие трикотиновые тетки уразумели: оркестр имени Советской Мафии пошел на коду, гряде? голодуха, спасайся кто может. Доигрались в молодых и ранних.

— Доигрались, — подтвердил Альберт Васильевич. — Сами стали жертвой собственного баловства с огнем. Бог с ним, иди сдавай дела заму. Хотя можешь и не Сдавать. Глупость это.

— Умно, — оценил поступок шефа Лупов, и Альберт Васильевич возжег интерес в своих глазах. Лупов пояснил: — Сдавать, не сдавать — дело девятое, а ваше нормальное авральное настроение одобряю. Всегда уважал вас за разумность: пожировали и будет, все в могилу не унесешь.

Других пояснений Альберт Васильевич не желал.

В самом деле, много ли надо от жизни? Недвижимостью он оброс, восьмисот тысяч долларов на личном счете в иностранном банке ему хватит до скончания веков в любой зарубежной провинции, хоть на Огненной Земле. Пора заняться собой, бегом, питанием и теннисом. Так готовился не один он, а многие, кого Бог обделил умом, но восполнил его хваткой. Не случайно вокруг кремлевского лунатика сгруппировались самые откровенные проходимцы и бесталанные рвачи. На всех российских кладовых не хватит, но при чем тут все? Жена, дети, родичи — святое дело, двоюродный брат, троюродная сестра, свояченицы детки — хватит, пора ноги делать.

Но равнялся разумный Альберт Васильевич совсем не на картавых выскочек. В его жизни был один авторитет, и его оценку возможностей человека он принял за главную.

Служил под началом отца еще в брежневскую эпоху толковый заместитель. Все думали, он пойдет в академию, прочили ему карьеру и успех, как вдруг он уволился и уехал в Подмосковье. Альбертино встретил его случайно на Даниловской рынке в пору, когда сам себя видел знаменитым тенором. К капитану в отставке Андронову он относился с уважением и с удовольствием затеял с ним разговор о смысле жизни.

— Что человеку надо? — вопрошал Андронов. — Без амбиций очень немного. Двести рублей в месяц. — Дело происходило в изначальные годы перестройки. — В год, стало быть, две тысячи четыреста. Мне сейчас почти сорок. Стало быть, еще сорок я проживу. Итого на жизнь и крышку гроба мне понадобятся худо-бедно сто — сто пятьдесят тысяч. Последняя сумма, если похулиганить и закатать оркестр на похороны. Когда я служил государству в доблестных органах правопорядка, меня могли подстрелить, подсидеть» выгнать, тем самым не дать мне желаемой суммы на проживание. Уяснив это, в неполные тридцать я отказался от амбиций, ушел из органов и стал выращивать помидоры на мамином огороде. Ум и молодость использовал на постройке круглогодичной теплицы. В год я имею тридцать — сорок тысяч, плюс-минус расходы, и двадцать тысяч откладываю в чулок на спокойную старость. Свой план-минимум я уже выполнил. Спрашивается, на хрена служить такому государству, которое соки из меня пьет по максимуму, а расплачивается по минимуму? У которого верхушка жиреет, а низ хиреет? И скажу я тебе, дорогой Альбертино, только хозяин своей жизни становится хозяином положения. Чего страшно боятся наши марксистские начальники? Победи моя точка зрения, пустобреху Горбачеву пришлось бы наниматься ко мне в подсобники. Так я его не возьму! Никого из Политбюро не возьму, никого из цека, захудалого райкома партии и комсомола. Не любят они трудиться, сбивают с толку трудовой люд. Вообще в говоруны идут проходимцы…

Лет через пять, когда из Альберта Васильевича ушла последняя дурь и завелись приличные деньжата, он сам пожелал разыскать Андронова. Как он там, как ему помогла выжить теория выживаемости независимо от государства? На Даниловском рынке — нету, на Ленинградском — одни чурки, сплошь извели российского производителя. Припомнил место жительства Андронова, не поленился съездить в Подмосковье.

Нашел. Только не в Подмосковье, а… за два переулка от своего офиса в Кривоколенном. Только не Андронова, а известную адвокатскую контору Возглавлял ее Андронов.

— Только Петра Ивановича сейчас нет. — предупредительно поставила его в известность секретарша. — И до конца месяца не будет. Звоните.

Ну, такие задачки Альберт Васильевич щелкал запросто: оставил свой телефон и попросил дать знать о себе Андронова.

Встреча состоялась через день. Андронов ждал его у себя на даче, вполне энергичный и довольный жизнью. Об овощах — первый вопрос с подковыркой: как, мол, так, изменили принципам?

— Ничуть, — уверенно отчета! подозрения Андронов. — Даже поле не изменилось. — И показал свою теплицу, где под февральским небом ярились красные помидоры. — Ими своих сослуживцев кормлю, а они для меня зарабатывают на юридическим ноле. Это хорошо, что ты внял моей жизненной теории, приспособился к дурацкой нынешней жизни. Тогда ты был молод и спокойно мог обосноваться и жизни, зная мой первый принцип. Второй принцип — запасная лошадь. Что я, зря окончил юридический факультет? Пригодились знания. Народ к экзотическим плодам потянулся, дурман и киви распробовал, фильмов о чикагском рэкете насмотрелся, шпана на допрос адвоката требует, как не помочь страдальцам? На одних помидорах не проживешь, — рассмеялся Андронов. — А вот доход от помидоров, пока он не превратился в труху, я употребил на вспашку юридического поля. Теперь без меня в конторе управляются, а мне зелень в чистом виде, моя доля.

«А у меня-то запасного коника нет, — призадумался Альберт Васильевич. — А жизнь еще долгая. Пора употребить накопления на покупку второй лошадки».

Созрело мудрое решение: бразды правления передать заму и неторопливо, якобы на отдых после больших потрясений, отбыть в Великобританию, где в Ланкашире под Экстоном он приобрел карманный замок, комнат эдак на тридцать. С прелестной лужайкой, парком и бассейном, только павлинов нет, а так нее есть. И наконец-то он исполнит мечту детства, экзотических рыбок разведет. Неонов, кардинальчиков, маленьких, но, больших врачевателей духа. Раньше-то папашина зарплата не позволяла и тесная жилплощадь, потом коммерческая суета, а теперь сам Бог велел. Оксфорд — не проблема, и жениться пора. Но выбрать только простушку, очаровать будущим, чтобы его изъянов не замечала, а пока у избранницы глаза на то на се отворятся, наклепать троих-четверых пацанов. Решено!

Зазвенел прямой телефон: зам настойчиво убеждал разобраться с двумя импортными поставками, застрявшими на таможне, и снять накал в отношениях с налоговой инспекцией. Но контрактам прибыл лежалый товар, в таможне — санкции, в налоговой требуют сатисфакции.

— Ты решай сам, — добродушно распорядился Альберт Васильевич и вынес резюме: — Я полагаю на месячишко исчезнуть, а тебя провожу приказом в генеральные директора. Это лучше, чем зам президента фирмы. Президентов хватает, а гендиректор — это гендиректор. Оклад мой и вся касса в твоем распоряжении.

— Низкий вам поклон, Альберт Васильевич! — возликовал польщенный зам и фишку не просек. — Только в кассе кот наплакал.

— Не маленький, пополни, — кратко напутствовал Альберт Васильевич. — Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

— Сделаем! — оценил возможности зам, пардон, вновь испеченный гендиректор, полагая, что за его спиной будет стоять Альберт Васильевич с настоящим ружьем и можно повыпендриваться на свой карман.

«Дурилка, — усмехнулся Альберт Васильевич. — Все замы мнят себя хитрее боссов».

Теперь другие мысли одолевали его. Напоследок хорошо бы постричь лоха, чтобы расставание с Родиной не прошло в печали.

Рука потянулась к телефону, диск завертелся, процесс закрутился, бес попутал.

Звонил он в администрацию президента. Кремлевский лунатик часто тусовал свой штат валетов, и после каждой тусовки возле него кучковались жучки еще беднее, еще нахрапистее. Один такой — его Альберт Васильевич называл про себя «беззубой пираньей» — домогался его дружбы. Яков Тристенко. Приблудился он в команду президента из далекого израильского города Семь Колодцев. Воды в тех колодцах лет тысячу не водилось, Денег в округе тоже, и добрые соплеменники, каковыми они стали для Якова с восемьдесят девятого года, помогли обосноваться на прежней родине среди русских придурков. Не важно, что беден, зато чистокровен и служить будет преданно. Кому? Не важно.

Только взять до поры до времени Альберту Васильевичу с Якова было нечего, и он удерживал его на расстоянии. Пришел черед: у Якова Тристенко завелись деньжата.

Звонку Мастачного Яков обрадовался. Для начала обсудили погоду вообще и финансовую в частности, потом Альберт Васильевич согрел сердце Якова сочувствием о медленном накоплении средств и предложил посауниться, где и обсудить некое дельце. Предложение было принято влет: у Яши есть ответное прибыльное дельце, которым он с радостью поделится с уважаемым человеком.

Альберт Васильевич свернул рабочий день, дал необходимые инструкции, заказал нагреть сауну к 14.00 и вызвать массажисток Зинку и Люцию, только не Виолу: она потеет быстро…

Яков был кудреват и жален. Его рачьи глаза хотели больше, чем могли зацепить слабые клешни, и, как ни странно, обзавелся он ранней плешью. Альберт Васильевич давно заметил, что плешь появляется у самых отпетых засранцев еще до того, когда окружающие признали в них отпетых засранцев. Таким незабвенно врать и тереться возле чужих денег сам черт велел и помогал выкрутиться. Ложь светилась в Яшиных глазках без ресниц, тельце двигалось как медузка-крестовик, живо откликаясь на возможность куснуть проплывающий мимо объект. Чем не племя вожака последних комсомольских могикан? Кое-какой шарм в Якове водился: на встречу он привез коробку «Киллера» и сушеную японскую каракатицу.

«Явно из подношений просителей», — смекнул Альберт Васильевич, но взнос принял с благодарностью.

Сауна у него в Монино была по классу люкс. Нет, не ласковой вычурностью прельщала она, а грамотностью: осиновый сруб, отделанный изнутри липовой плашкой, береговые дрова и лечебные травки. Воспитанные минетчицы, пардон, массажистки были ненавязчивы и досягаемы. В сауне Альберт Васильевич проводил лучшие часы своих раздумий. Не часто кому выпадало попариться вместе с Альбертом Васильевичем, и присутствие Якова даже коробило его. Во-первых, Альберт Васильевич считал себя истинным хохлом, высшей расой, как утверждал приемный папаня, а во-вторых, не ожидал он увидеть Якова обрезанным. Но Яков-то, Яков был напрочь уверен, что Альберт Васильевич чистопородный жил! Эх, вавилоново смешение племен! Но фишки сданы, игра началась, хотя бес снова попугал карты Альберта Васильевича. Так какой хохол не тщится обставить еврея?

Неторопливо поковырялись в президентских болячках, расчихвостили Таньку, расхвостали Наинку, расхристали весь президентский взвод и вывели на табло взаимного согласия: до новогодних подарков президент не дотянет. Либо Лебедь клеваться начнет, либо соколы Жириновского свару затеют, а еще хуже, если зюгановские стервятники станут примериваться к глазкам бедных евреев.

— Ой, горе, горе, Альберт Васильевич, чистый профундис, говорю я вам. — жалился Яков на воробьиную свою участь среди крупных пернатых и поздний взлет. — Как я не хотел уезжать с родины, как просил родителей не увозить меня!

— С той или с этой? — уточнил Альберт Васильевич.

Яков, считая его своим, отвечал, понятно:

— Что вы спрашиваете? Та в сердце, эта в кармане. Как быть?

Перемогем, были б деньги.

— А я говорю, нужно поспешать с делом! У меня в Израиле остались жена, трое детей, матка и мамка жены. Каково? Я только оперился, и вот получается — уезжать назад надо. Каково?

— С пустыми руками плохо, согласился Альберт Васильевич и предложил макнуться в бассейне. Прыгнул первым, до Якова.

Взялись за пиво. Кальмар, приготовленный по-японски, помогал беседе: пять жевков и три отстоенных слова, пара глотков пива — вопрос закрыт. Пока ни одна тема не сулила гешефта.

А почему президент взъелся на генерала Судских? — взялся осваивать животрепещущий вопрос Альберт Васильевич.

— Президент взъелся? Вы шутите. Это дитятко его взъелось. Судских оказался не так любезен снутри, как снаружи, и она, как Иродиада, оклеветавшая Иоанна Крестителя перед Иродом, потребовала его головы. И быть ей за несправедливость в изгнании и погибнуть там вместе с поганым любовником.

Постой, Яша, не пляши вперед Матфея и Марка, — блеснул знанием евангелий Альберт Васильевич. — Чем прогневал Судских кремлевскую Иродиаду?

— Запутанная история, — почуял себя на коне Яков, угадал возможность ровни с крупным бизнесменом. — Так и быть, с вами тайной поделюсь. У нашего полудурка была гадалка. Когда-то именно она присоветовала ему обстреливать Белый дом из танков, Мотвийчук некая. Она же упросила пристроить своего балбеса в команду. Бывают, доложу я вам, балбесы, этот обер-балбес. Пристроили его в экспедицию, а он уже на второй день решил покатать на служебной машине девочек и покормить их в ресторане. Журналисты тут как тут, и машина имиджмейкерши.

Выгнали. А маманя, решив загладить оплошность, нагадала президенту, что Лебедя губернатором не изберут, а ему самому жить до ста лет. Лебедь губернатором стал, а имиджмейкерша перепроверила гадание в конторе Судских. Техника у него, — Яков почмокай губами, — чтоб я так жил!

Альберт Васильевич полностью согласился.

— И дальше что?

— А дальше простодушный Судских предоставил точный прогноз: к осени папаша избавит страну от глупостей Кириенки, а к зиме — от своей лучезарной глупости. Прогноз не понравился ни дочке Иродиады, ни самой Иродиаде. Финал — отставка и уголовное дело. И знаете, доложу я вам, нашли компромат!

— Не может быть! — не поверил Альберт Васильевич. — Я наслышан о нем как о сверхпорядочном человеке.

— Родной Альберт Васильевич, если у нас захотят выкопать, обязательно вас закопают, еще и за вырытую землю взыщут от восьми до пятнадцати. Не знаю, врать не буду, только Судских пришили подготовку путча.

— Ерунда! — и тут не поверил Альберт Васильевич.

Не спорю, — вежливо согласился Яков. Зато многие тайны ему ведомы. — Он приблизил рот к самому уху собеседника, еще и ладошкой прикрыл и зашептал горячо, заставив стоически морщиться Альберта Васильевича: — Скажу как еврей еврею: Судских знает номера банковских счетов венценосной семейки!

— Ноже мой! — ухватился за стоящую идею Альберт Васильевич, превратив себя в удрученного заботами о бедных евреях раввина. — Яша, родной мой, мы обязаны знать эти счета! Мы прежде всего поможем тем нашему народу, а отнять деньги у воров — святое дело. С деньгами можно куда угодно уезжать или жить здесь где угодно. Технику исполнения возьму на себя, по вы ведь знаете что-то?

А вот и знаю! — возгордился Яков. — Все гоняются за Судских, а нужен его помощник Григорий Лаптев. — Последи се он опять произнес строго в ухо Альберту Васильевичу. — Он делает все расчеты для Судских. Это так просто.

Альберт Васильевич хорошо запомнил Лаптева, отчего появились дополнительные вопросы:

— Если так просто выведать тайну, почему сложно с Лаптевым?

— А никто не знает об этом, — с превосходством посмотрел на Мастачного Яков. — Только я.

— Тогда почему вы сами не сделали этот бизнес?

— Нужен сильный человек. Как вы.

На лесть Альберт Васильевич не поддавался.

Откуда вы вообще узнали об атом?

— От моего бывшего шефа. Когда-то он учился вместе с Лаптевым, встретил его много позже и, зная уникальные способности товарища, вычислил остальное. Про Судских, про секретную лабораторию. Он работал еще в подчинении Коржакова, а тот на всех собирал компру. Ему Коржаков поручил узнать о зарубежных счетах венценосной семейки. Мой бывший шеф был сам неплохим программистом, часть работ произвел самостоятельно, другую часть, посложнее, поручил Лаптеву. За день до смерти он похвастал мне, что тайны семейки у него в кармане. И дискету показал. А в Кремле все стены ушастые. Дискету он положил и сейф, а мне велел дежурить в кабинете до утра. От нечего делать я решил позабавиться с сейфом. Всю ночь подбирал комбинации и к утру открыл его. Открыл, закрыл и стал дожидаться шефа. Решил побриться и пошел в свой кабинет за электробритвой. Спустился этажом ниже, а снизу слышу, как один охранник другому говорит, что мой босс в аварию попал, и кажется, в последнюю — сейчас в реанимации. Что меня толкнуло, какой бес, только я дискету из сейфа забрал. Лишь сейф запер, злой охранный народ ввалился. Меня выставили, велели на работе сегодня не появляться, а мне того и надо вынести драгоценную дискету!

— Тогда опять не понимаю, — изобразил полное равнодушие Альберт Васильевич, — что вам мешает стать первым человеком в городе Семь Колодцев и баллотироваться в кнессет?

— Мало одной дискеты, я же говорил вам! — досадовал Яков. — Нет расшифровки Лаптева!

Информация заслуживала внимания, но Альберт Васильевич виду не подавал.

— Видел я Лаптева, — кивнул Мастачный. — Только он не из тех людей, кто раскалывается.

— Альберт Васильевич, вы должны знать людей, которые любые орешки раскалывают, — намекнул Яков. — Дискета моя, Лаптев — ваш, идет?

Альберт Васильевич без слов протянул руку Якову. Ладошка у того была потной даже в сухости горячей сауны.

— Что мы все о делах, о делах! — высвободил руку Альберт Васильевич. — А не развлечься ли умным людям?

— Я готов, Альберт, — стал на одну доску с Мастачным Яков.

Альберта Васильевича знатно покоробило такое амикошонство, но в данном случае пришлось сказать себе: молчи, грусть, молчи.

— Сейчас определим готовность, усмехнулся он и хлопнул в ладоши: — Люди!

Явились люди. Зинка и Люция. Свою личную Виолу, как знал, не взял. Люди явились голяком.

— Ноже мой! — восхитился Яков. — Какие люди! В других местах такие брали бы по пятьсот баксов за сеанс.

Якову крупно повезло на халяву.

Альберт Васильевич распорядился:

— Обслужить сего мужа по классу люкс, чтобы голос его стал тихим и проникновенным. Готовность номер один, Яков…

И тотчас замотался в простыню. Хоровых спевок Альберт Васильевич не терпел. Да планчик с Лаптевым следует обдумать одному: вдруг появятся дополнительные вопросы?

Пока Яков млел в опытных руках массажисток. Альберт Васильевич обсосал планчик. Лаптев, как он уже понял, не тот мягкий фрукт, какой можно изрезать на закуску и выжать как лимон. Для подобных случаев папайя свел его с главарем боевиков Геной Крокодилом. Бывший спортсмен, уходя в запас, избрал для себя вечно кормящую специальность: воровали на Руси и воровать будут, грабили таких на Руси и грабить будут. Ятя начала он сколотил команду робингудов из прежних партнеров, деятельно помог им организовать собственные дела, куда входил на правах учредителя, имея постоянную отстежку. Робингудство прекратилось, едва ФСБ и милиция взялись отлавливать вольных стрелков с пристрастием, и надо ли рисковать собственной шкурой, если подросли молодые и задиристые, лишенные уважения к опыту старших, которые зарились на накопленное благополучие, а норой и скалились, требуя дележа? Он постепенно отстранился от активных дел, по первой просьбе трудящихся не спешил на разборки, выбирая для своей команды, дело, но не дельце.

Конечно, альтруистом он не стал и свою половину брал, но доля от пятисот баксов и пятисот тысяч разницу имеет, и последняя отливает весомым звуком, как папаша-колокол на высокой и прочной звоннице. Поэтому просьбу сынка Мастачного о встрече он сразу не принял, а постарался побольше узнать о его последних подвигах. Поджог ларьков в Подмосковье затрагивал его косвенно: подставилась его команда, которую отстреляли баркаши, выплатив ему компенсацию за моральный и материальный ущерб. Много, мало ли, но баркаши отвалили ему десять миллионов новыми деревянными. Половину он по закону отдач увечным и семьям погибших, остальное пошло ему и в общак.

И вот погорелец Мастачный-младший ищет с ним встречи. Навели справки там-сям, убедились: Мастачный не требует компенсации, а сулит дело покруче ларьковых прибылей.

— Ладно, — согласился Гена Крокодил, выслушав доверенное лицо из своих. — Готовь встречу. А нет ли сигналов, что сын Мастачного собирается выехать за рубеж? Отдохнуть или, возможно, совсем?

— У него три особняка: в Австрии, Швейцарии и Англии, — отвечал Крокодилов знаток чужих дел. — Из Швейцарии и Англию переведена значительная сумма — сто тысяч долларов — на счет реставрационной строительной фирмы.

— Это хорошо, — кивнул Гена Крокодил. — Сынок собирается осесть в Англии основательно. Значит, и дело предложит основательное. Готовь встречу.

2 — 8

Предложение Мастачного-младшего пришлось по душе Геннадию. Чем хорошо забирать у воров, но не частных, а государственных? Они не вправе призывать на защиту закон и надеяться на сочувствие окружающих. При Ельцине перефразировали крылатую фразу о трагедии и статистике, которая зазвучала в уродливом обществе вполне законно: голодный обморок школьника — это трагедия, убийство банкира статистика. А тут Крокодилу предложили поучаствовать в грабеже самой беззастенчивой воровской семейки — какая робингудовская душа откажется?

Для успеха предприятия надо склеить две половинки ключа. Одна есть, другую следует изъять. У кого?

— Давайте сначала заключим соглашение, а потом все остальное, — дипломатично предложил тертый Альберт Васильевич Гене Крокодилу.

Он впервые видел так близко представителя теневой власти и даже, как поведал ему Лупов, вора в законе. Прежде Альберт Васильевич полагал, что это диковатые мужики, неотесанные недотепы с пальцами веером, которые нынче запросто встречаются на Майами, в дорогих отелях Цюриха и Нью-Йорка; их головы не забиты университетскими премудростями и знанием этикета; они разъезжают на доросших машинах, содержат фотомоделей и делают из безголосых певичек старлеток и шоу-звезд; они отстраивают дворцы и засаживают гектары своей территории соснами десятилетками. Они казались Альберту Васильевичу инопланетянами, сошедшими на землю по воле злого рока, с ними приходится мириться и желательно не знать вовсе.

Гена Крокодил порядком поколебал мнение Альберта Васильевича. Да, ему в свое время пришлось оставить спорт и сделать две ходки в зону, вместе имел десять лет отсидки. В зоне он окончил среднюю школу, выучил английский и, к особому удивлению Мастачного-младшего, — японский. Почему японский? Атак захотелось. Геннадий начитан, знаком с шедеврами мировой литературы, но больше всего любит «Осенний свет» Гарднера и «Однажды орел» Майера. У него коллекция из десяти тысяч пластинок, где собрана классическая музыка, уходящая не понятой молодежью из-за потери духовности.

Он принимал Альберта Васильевича в своей городской квартире, картинно и со вкусом одетый в японское хаори из тончайшего шелка, расшитое фиолетовыми драконами по черному полю. Наряд сочетался с обстановкой гостиной — с напольными китайскими вазами, с ширмами-седзи и образцами каллиграфии на стенах.

Пока деловой разговор не начался, Альберт Васильевич узнал многое о вкусах собеседника и решился задать вопрос:

— Простите, Геннадий…

Глебович, — насмешливо подсказал хозяин.

— Геннадий Глебович, никак не ожидал…

— Увидеть вора в законе со вкусами образованного человека, — подсказал Геннадий.

— Именно, виновато согласился Альберт Васильевич.

— А чему удивляться? Я стал вором, чтобы иметь доступ к культуре, а вас папа с мамой учили музыке и заставляли читать книжки, чтобы вы не стали вором, но вы им стали.

Ну что вы, — смутился Альберт Васильевич прямоте своего оппонента. — Я честный коммерсант.

— Не скромничайте, — остановил его Крокодил. — Кормить соотечественников осетриной третьей свежести и сосисками из Дании, которые даже кошки из голодной Африки не едят, — воровство. Поставлять в продажу водку из метилового спирта — это государственное преступление. И чего вам отпираться, господин честный коммерсант? Ваши родители взрастили динозавра, в маленькой головке которого не удержались подлинные ценности, а мне пришлось брать их с боем.

Альберт Васильевич, не готовый к тактике ведения переговоров у воров в законе, опешил, но, превозмогая стыд, ответил:

— Можно подумать, вы честно трудитесь на фабрике, выпускающей мотыги для чистых арыков.

Крокодил рассмеялся. Собеседник не без юмора защищается в позе просителя, следует помочь ему.

— Не обижайтесь. Все мы воры, все мы человеки. А если бы мне подобные не облагали данью вам подобных, Россия могла выродиться уже при Горбачеве. А она живет при динозавре Ельцине и в ус не дует. Санитария, Альберт Васильевич, на яд тотчас вырабатывается противоядие. А думаете, легко стать вором в законе?

Я в чужую епархию не вторгаюсь и ничего не смыслю в вашей, — честно ответил Альберт Васильевич.

— Какая там епархия? Мозги нужны, организаторские способности. Бывают законники и в двадцать с небольшим лет, и бойцы с седой головой. Когда человеку дано от Бога, он не превратится в слизь, проходя чистку в зоне.

Я, кстати, не ворую — такой же коммерсант, как и вы, но чистоплотней.

— Милиции этого не преподашь.

Согласен! — опять рассмеялся Крокодил. По если бы только менты занимались нами. За нас взялась правящая мафия, бездарные арапчата президента, все эти Лившицы, ливенбуки и барабашки. Мы для них последний редут. Уничтожат его, и с Россией покончено. У нас деньги, дисциплина и желание жить и работать здесь. Нам делать нечего за бугром, а нынешним коллаборантам у власти безразлично, где жить, кому служить, лишь бы не пахло паленым. Запах паленого чувствуете? — оставался насмешливым Крокодил.

— Чувствую, не отпирался Альберт Васильевич.

— Это пока не то. Вот когда начнут ворошить наши гнезда, тогда наступит полный капец. А пока воруйте, не бойтесь. «Бабочкой он не станет — червяк на осеннем ветру», — с чувством произнес стишок-хайку Крокодил и перешел к прозе: — Давайте о деле. На что можно рассчитывать?

— Но моим прикидкам, семейка наворовала около миллиарда.

Крокодил поднял руку:

— Атьберт Васильевич, у нас так не принято. Надо отвечать за каждое слово. Поэтому оперируйте точными цифрами и фактами, домыслы в расчет не принимаются. Ваше дело доверять, наше — проверять. Говорите проще: мне стало известно, что можно пограбить мерзавцев, для этою есть дискета с номерами счетов — нет кодовых ключей, они у другого лица, к которому надо подобрать ключи, для чего я сюда явился. Так?

Альберт Васильевич вытер пот после монотонной тирады и согласился:

— Так. — И произнес с прудом фразу, которую приготовил в самом начале разговора: Давайте сначала заключим соглашение о сотрудничестве, а потом все остальное.

Крокодил посмотрел на него скептически:

— Результат тепличных условий, созданных для вас папенькой. Вас самого потрошить надо, Альберт Васильевич. Это ж за десять лет роскошной жизни вы ни копейки не отстегнули санитарам! Стыдитесь.

— Почему я должен стыдиться? Я исправно оплачивал охрану своих точек милиции, никому не должен, — возразил Альберт Васильевич и сразу напоролся на отповедь Крокодила:

— Поэтому лишились в одну ночь всего. Паразитов кормили, а они вместо стражей порядка стали вымогателями. Не буду вам читать мораль, а если хотите заработать, придется отдать половину. Таковы наши правила.

Альберт Васильевич про себя ужаснулся, его откровенно грабили! Разум возобладал в нем, едва он заглянул в светлые глаза Крокодила: в них плавали холодные льдинки. Впрочем, чего ему не соглашаться, чего не делить шкуры неубитого медведя? Даже сотой части ему за глаза хватит, и сколько же радости будет, если этот холодный молодой человек выпотрошит мафиозную семейку один! За незначительные секунды в нем произошли перемены от черных тонов к светлым, и он произнес:

— А я согласен на третью часть. Удивлены?

— В какой-то мере, — кивнул Крокодил. — Тем не менее правил нарушать не буду. У кого дискета с кодами?

Альберт Васильевич слегка помялся, по назвал адрес:

— В конторе генерала Судских.

— Судских? Судских, Судских… — припоминал имя Крокодил. — Слышал где-то… А, вспомнил: товарищ детства служит под его началом.

— Спутали, — поправил Альберт Васильевич. — Это бывший шеф УСИ. Его убрали. Чересчур честный.

— Убрали? Это не страшно, умные люди его обязательно найдут. Сейчас дефицит честности. Так, говорите, ключи у него?

— Не совсем. Расчеты делал его программист Лаптев. Ас. Хотя и не знал, что именно рассчитывает. Он…

— Понял, — остановил неожиданную словоохотливость Альберта Васильевича Крокодил. — Несмотря на то что курочка в гнезде, а яичко там, где его определили рифма и Господь Бог, наша сделка состоялась. По рукам? Нагадить Борьке-алкашу приятно.

Альберту еще хотелось поговорить, но хозяин уже поднялся со своего места. Получалось, собеседник с удовольствием выговаривается, выкозыривается знаниями и знать ничего не хочет о партнере. Ему не было ведомо, что люди этого клана быстрее многих вычисляют объект внимания, не тратя времени на досужие разговоры. Зачем? Крокодилу Гене с Альбертом Васильевичем детей не крестить, а для бесед ему проще найти не дилетанта.

— У вас особые счеты с венценосцем? — спросил на прощание Альберт Васильевич.

— У всех особые. «Из нашего села корову, что я продал, уводят сквозь туман», — процитировал Крокодил без пояснений, которых дожидался Альберт Васильевич — к слову пришлось, — хайку древнего японского поэта.

Вот ведь как получается: встреча сулила в начале душевного партнера, а возвращался Альберт Васильевич моралью обворованным. Его не поняли, его не приняли.

— «И я бы остался нагим. Да снова пришлось одеться — дует холодный ветер», — пробубнил на улице Альберт Васильевич. — Тоже мне, хрен в золотой оправе. И мы Басё читывали, и совсем он не древний, господин Крокодил…

А Гена Крокодил, расставшись с Альбертом Васильевичем, налил себе малаги и, смакуя прекрасное испанское вино, обдумывал информацию.

В первую очередь он отдал должное Сомнениям. Спору нет. взяв такую кассу, можно жить припеваючи, и душу будет греть, и тело, только кто закроет глаза, если увести такой сармак?

«Вычислить адрес денег и даже украсть их возможно, — плел нить раздумий Крокодил. — Но когда из мирового сейфа улетит такая жирная утка, даже дворник дядя Ваня проследит ее полет. И где потом прятать этот кусок?»

От нечего делать Геннадий включил телевизор. Он помогал ему найти нужный ход. Если, конечно, умная передача. Только таких практически не случалось: как раз давали репортаж о пребывании президента в Нижнем Новгороде. Что-то он нес о процветании области, об отсутствии экономического кризиса в стране, и посему Россия на подъеме и возвращает статус Великою Новгороду. За спиной, как всегда, торчал неутомимый брехун Ястржембский. Их так и прозвали в народе: «Зомби и сын». Поскольку даже малец знал, что Нижний есть нижний, Верхний есть верхний, а Великий всегда стоял на середине. Наверху играли в свои игры, в низах не верили вранью, но прислушивались, куда их увлекают верха, а глава как раз взялся резюмировать происшествие с несостоявшимся мэром Клементьевым. В принципе подоплека происшествия была обычной: вор у вора дубинку украл.

Только один вор был родненький, из своей шайки, а другой намеревался общак сделать своим.

— Купцом, понимаешь, себя возомнил, благодетелем! — вещал глава. — Уничтожали эту нечисть и будем уничтожать дальше!

Будем и будем, понимаешь…

Слов у главы не хватало— подсказки вылетали из головы, пресс-брехун снисходительно улыбался: слава Богу, хоть основную мысль продавил.

«По Клементьеву проехался, — понял Крокодил. — А вместе с ним остальную братву зацепил».

Начался поход не с Андрея Клементьева, а с Коняхина. Новая олигархия столкнулась с третьей силой в лице братвы и загодя расчищала себе путь к полному главенству в стране. Методы оставались прежними: вор должен сидеть в тюрьме, а мы — спасители страны и, опираясь на закон и порядок, добьемся этого самого закона и порядка. Шли разборки и отстрелы, народ запугивали беспределом, а олигархия под шумок грела руки на этом самом беспределе, благо рычаги оставались в се руках. Чубайсам, Немцовым и кириенкам коняхины и Клементьевы были не нужны.

«Надо бы с Вованом нижегородским связаться, — отвлекся от прежних забот Крокодил: тут за живое брало.

Гели гоняют скопом, дело плохо».

В Нижнем Вована не оказалось. Отвечал его напарник:

— В бегах, Гена. Стреножат всех. Кампания началась — уяснил, Геннадий?

«Значит, работать по семейке пало с опережением. Брать на изумление», — сделал вывод Крокодил.

Через известную ему цепочку осведомителей он получил телефон Буйнова и связался с ним.

— Надо бы встретиться, — лаконично предложил он.

— Давно пора, — в тон ему ответил Буйнов.

— Задавят нас поодиночке, брат.

— Верно, брат. Только нам пока не по пути.

— Чего так?

— Твои на моих наехали, мои ответили. Сам знаешь, мы без причин никого не трогаем, только с нечистью воюем.

— Не начинали мои. Ларьки Мастачного менты прикрывали.

— Слушай, Гена, я о тебе наслышан, считаю тебя мужиком правильным, а твоя братва распоясалась, на жидво работает, это, сам понимаешь, не наша дорожка.

— Не согласен. Олег, неверная у тебя информация. Давай пересечемся и все обсудим. Откупное за разборку тебе выставили.

— Принимается. Только приходи с золотой ложечкой. Как, не слабо тебе помочь в розыске человека, из-за которого сыр-бор разгорелся? — затаенно спросил Буйков.

— По телефону скажешь?

Судских, хороший человек. Его след у ментов затерялся. Не знаю почему, но своими силами справиться не могу.

«И баркашу Судских нужен!» В этой просьбе Крокодил увидел вещий знак.

— Постараюсь, твердо ответил Геннадий. — Все переверну, но просьбу выполню.

Милиция из народа и, как весь народ, зарабатывала где могла. Кто приворовывал по случаю, кто приторговывал тайнами, кто укрывал воров. Время от времени милицейское начальство перетряхивали, когда майоры зарились на гонорары полковников. Тогда майоров увольняли, на их место приходили молоденькие лейтенанты, закон Сохранения вещества работал, и только работы не было. Умные и осторожные выходили в полковники. Таких ценили в воровском мире, оберегали от неприятностей и пустяками не обременяли, обращаясь в самых крайних случаях.

Был такой полковник и у Крокодила. С лейтенантами работала братва помельче.

Геннадии нашел своего полковника. Договорились о «стрелке», чтобы обсудить «серьезное дело».

Предложение Крокодила пришлось очень кстати полковнику. Завел студентку-содержанку и, пока распускал павлиньи перья, поиздержался. Квартиру купил, обалдел, по ресторанам водил, имел сплошные расходы, чего не сделаешь ради прелестного скворчонка! Сбегая от жены и детей, ночевал у студентки, а то и сутками не вылезал из постели. Студенточка рядом, проснувшись, тянула к нему ручонки, и он стонал от восторга. Да за такое с маху пол-державы отдать не жалко. С женой — что с женой? — пирожком да пирожком только, да перед этим делом еще долго календарь изучает, критические дни высчитывает — пытка, а не секс! На хрена?

А студенточка требовала еще и еще. Если не «еще», тогда брала подарками. Крокодилу нужен Судских?

Дорого это будет стоить, Геннадий Глебович, ответил полковник Крокодилу. — Судских строжайше охраняют, на допрос только к Барабашкину водят.

— Джентльмены не говорят о деньгах, они у них просто есть, — успокоил Крокодил. — Он мне нужен живьем.

Полковник помариновал его для приличия, заломил цену, но Геннадий согласился. Предупредил: деньги крутые, добавок не будет, Судских вынь да положь.

Братвой поможешь? — подтыкал тылы полковник.

— «Матросская Тишина» — это наша территория, — заверил Крокодил. — Но подымать там шухер ни мне, ни вам не стоит. Найдите красивый вариант.

Три дня полковник искал этот вариант и наконец сообщил Крокодилу: Судских в плохом состоянии, его упекли в тюремный госпиталь. Случай серьезный: отбили почки. Барабашкин распорядился оперировать его в лучшей клинике.

— И где такая? — поинтересовался Крокодил.

— Центр эндохирургии и литотрипсии.

— Тогда после операции брать надо. Какая будет охрана?

— С этажа всех убирают, готовят палату-люкс. Снаружи будет дежурить СОБР. Но после операции ему надо будет отлежаться, сразу брать опасно для здоровья: крепко его отхайдакали. А скажите, если не секрет, для чего многим так нужен Судских? — осторожно выспрашивал полковник. — Били рядовые, спасают начальники, охотятся за ним хозяева положения, — подпустил он леща, не надеясь, впрочем, на откровенность.

— Это мой товарищ, — жестко ответил Геннадий.

— Понятно, — не усомнился полковник. В том мире, откуда Гена Крокодил, честь и верность еще имеют хождение. Его гонорар от сложностей задачи не прибавится, здесь — узы.

Едва Крокодил прикинул план захвата, перезвонил полковник и сообщил, что сразу после операции Судских увезут обратно в тюремный госпиталь.

— Сразу?.. — Не выпуская трубки из руки, Крокодил поразмышлял некоторое время, потом спросил: — Кто будет делать операцию?

— Светило профессор Луцевич. Операция назначена на завтра в двенадцать часов, через час Судских увезут в «Матросскую Тишину». Охрана уже отбыла в Центр.

— Разберемся, — осознал информацию Крокодил. — Домашний телефон светила получить можно?

— Сделаем, — ответил полковник. Такую малость, как вызнать телефон, сделать не жалко. Хотя бы потому, что его гонорар по уменьшился, а вызволять Судских будут люди Крокодила. Он полностью в стороне.

Остаток дня прошел в деятельных приготовлениях. Не считая нужным привлекать к операции бойцов Буйнова, Крокодил отобрал из своих самых надежных. В его гвардии были и бывшие чекисты, и афганцы, и спортсмены, такие же люди, как и СОБРе, которых дурацкая жизнь развела по разным полюсам бытия. Возможно, некоторые знали друг друга, служили вместе, а то и дружили, только разошлись па исходные позиции из разных побуждений. Умирать, во всяком случае, никому не хотелось, пулю обмануть хотел каждый.

Через десять минут Крокодил знал адрес профессора. Через десять часов его люди заняли исходные позиции.

В девятом часу утра Крокодил лично выехал на место с двумя боевиками и машиной сопровождения. Разведка уже была там.

Жил профессор в обычной панельной многоэтажке. Без консьержки и виповских знаков отличия.

— Шеф, а за ним менты машину подали. — сообщили по мобильной рации наблюдатели.

«Если повезет. — загадал Геннадий, — перехвачу светило на квартире. Если нет — перестреляю ментов, дай им Бог жить долго, без приключений».

Милиция не СОБР. Менты спокойно кемарили в машине, сержант и водитель, прибыли налегке.

«Вот и прекрасненько, — порадовался за них Крокодил. Спокойно припарковал свою скромную «тойоту» и, как к себе домой, вошел в подъезд. — Но сдастся мне, должен быть еще и старший…»

Место рядом с водителем пустовало, и наблюдатели передали, что за Луцевичем приехали трое. По плану Крокодила они должны были подъехать к восьми и наблюдать за домом. К девяти подъезжал Геннадий. Раньше просто неудобно беспокоить профессора, и раньше, по расчетам, ему нечего делать в клинике. Но осторожный Барабашкин решил ускорить события и прислал за Луцевичем сопровождение к девяти утра, уведомив по телефону. Его извинения к схеме Крокодила не относились, коррективы и операцию вносили по ходу дела. Накладка обозначилась.

Крокодил подошел к лифту, оттуда вышел профессор Луцевич в сопровождении лейтенанта милиции. Крокодил его в глаза не видывал, но присутствие стража порядка прояснило отсутствие знакомства с фотографией. Знакомство состоялось при независимых обстоятельствах.

«Была не была!» — примял решение Крокодил. На раздумья Бремени не осталось.

— Олег Викентьевич! — кинулся он к профессору с распростертыми объятиями. На лейтенанта и не взглянул. — Какое счастье, перехватил Вac!

Профессор безо всякого озадачился, но незнакомец выкладывал дело споро и бойко, а подкупило его другое — грамотно:

— Понимаете, какая петрушка произошла? Я из ЦКБ, привез рентгеновские снимки Судских, они вам понадобятся, мой шеф приказал обязательно передать их вам.

Какой шеф, какие снимки? Луцевич, которому уже исковеркали утренние часы, «доходил», ожидая ясности.

— Шеф даже машину свою послал, пойдемте, снимки в машине, — старился не потерять темпа Крокодил.

Лейтенанту было безразлично, какие ведомственные недочеты мешают движению, и Луцевичу были абсолютно не нужны эти снимки, по, как человек воспитанный, он послушно двинулся за незнакомцем, который втерся между ним и лейтенантом, увлекая его к «тойоте». Лейтенант вежливо отстал.

Прошу, предложил хозяин и распахнул — заднюю дверцу «тойоты». Сидевший там охранник живо выбрался наружу, а Крокодил занял его место. Луцевич добродушно ожидал окончания вынужденной задержки.

— У нас секунды, Олег Викентьевич, — начал Геннадий. не сводя глаз с лица Луцевича. — Сделайте так, чтобы генерал Судских на сутки задержался в клинике. Он в опасности, его незаконно удерживают под арестом, до операции его довели менты, избили. Решайтесь, Олег Викентьевич. Либо золотым крестом одарю, либо чугунным. За генерала жизнь отдам.

— Да не оглушу его так сразу, — добродушно говорил Луцевич. А остальное меня не интересует. Будьте спокойны.

Говоря о спокойствии, Луцевичем не менее прекрасно отдавал себе отчет, какие сложные интересы свели его с незнакомцем, который явно подвирал, причислив себя к врачебному корпусу, и сама операция пол надзором собровцев — из рук вон происшествие, и пациент, которого он еще не видел, но познакомился с высокопоставленным милицейским чином, сложно и пугано втолковывавшим ему о необходимой секретности. Как врач, он обязан приложить максимум стараний доя успешной операции, как человек, он симпатизирует не милицейскому чиновнику с бегающими глазками, а этому незнакомцу, который явно рисковал, знакомясь с ним.

— Все будет хорошо, — уверил он незнакомца.

— Верю и уважаю, — по-прежнему пытливо смотрел на Луцевича Крокодил. — Жизнь моею товарища в надежных руках.

Лейтенантик что-то учуял: физиономии сопровождающих врача из ЦКБ ему но вкусу не пришлись.

— Посмотрели снимки? — спросил он, когда Луцевич перебрался в милицейскую машину. Взгляд был подозрительным.

— И смотреть не стал, — махнул рукой профессор. — В ЦКБ всегда перестраховкой занимаются. Вот на иностранной машине приехать — они могут, а лечить никогда не умели. Паркетные шаркуны, а не врачи.

Лейтенант успокоился.

2 — 9

Столица ойкнула, услышав про очередное кровавое преступление мафии — о нападении средь бела дня на одну из престижных клиник. Число жертв измерялось тысячами, пролитая кровь — литрами, саднило души от рассказов очевидцев. Когда дым рассеялся, выяснилось: дым — дымом, шум — шумом, но никто не пострадал. Врут, решил обыватель, прячут от людей правду. По Москве загуляла другая версия, опять же со слов очевидцев: наркоманы прорвались сквозь охрану, учинили погром, похитили наркотические препараты и скрылись. Простенько так постучали и исчезли.

Самая говорливая радиостанция «Эхо Москвы» провела опрос среди радиослушателей: как поступать с зарвавшимися бандитами? Мужчин-респондентов и нормальных людей среди опрашиваемых было не так много: средь бела дня они трудились и и глупых опросах участия не принимали, зато пенсионеры и безработные трикотиновые тетки старались вовсю. Именно от этих последних зависели почти все исследования и опросы. Привыкшие в прежние времена гонять чаи в рабочее время и висеть на телефонах в советских учреждениях, профкомах и райкомах, работать они не умели, но обвинять наловчились классно. Хоть что. Хоть оральный секс, считая, что это крик во время случки, хоть врагов Кубы. Так вот, трикотиновые тетки на чем свет стоит клеймили разгул бандитизма, когда страна в трудном положении. То есть в очередной раз беременна от Ельцина, а бандиты не дают закончить половой акт. А из-за этого новый аборт. А не с кого брать алименты. А Ельцин не виноват, он сделал все честь но чести.

Сам президент где-то там оказал перед прессой: мы, сказал, не потерпим, сказал, подобного, сказал, безобразия. Сказал и добавил главное: понимаешь. Пресс-секретарь президента оформил его высказывание в удобоваримое. Пояснил, так сказать, как сказать понятнее.

Из всего этого получилось лицо страны правдивой лепки: президент был в курсе всех событий и твердо держал в своих руках кормило, средства массовой информации доносили до всей страны и до самых зарубежных окраин реальность происходящего, а глас народа, он же глас Божий. говорил решительное «нет» преступности. Все хорошо, одним словом: народ и Ельцин едины.

Лишь телепрограмма «На самом деле» озадачила публику рядом существенных вопросов: какого черта столько собровцев находилось в клинике, вокруг клиники и на этаже хирургии?

Какого хрена кучка вооруженных наркоманов врывается в тщательно охраняемую клинику, если они наркоманы и могут бесхлопотно обменять валье на свободно продаваемые дурь и ширу?

Какого рожна мы усаживаем себе на голову ограниченных умом и средствами, а глас Божий у нас выражают трикотиновые тетки?

Вопросы остались без ответов. О Судских вообще ни слова.

Дурное времечко. Сплошь замешенное на безбожном вранье и массовом оглуплении.

Прослушав последние теленовости, Гена Крокодил отправился на кухню готовить обед. Как вор в законе, он сохранял обет безбрачия. Сам себе готовил, сам брюки гладил. Как человек разумный, но состоятельный, особняков не заводил, а поступил иначе: купил несколько квартир на подставных лиц и в целях конспирации время от времени менял их и переезжал с места на место. Обставляться любил основательно. Его кухне могла позавидовать любая домохозяйка. Только хозяйка готовила на кухне, а досуг коротала возле телевизора, набираясь видеоглупостей. Гена же, Крокодил который, досуг проводил на кухне, а на телевизор выходил посмотреть скептически. Этот лупастый товарищ, кроме вранья, ничего ему не говорил, а единственно правдивая информация в программе «На самом деле» начиналась после десяти вечера, когда у Крокодила полным ходом шли «стрелки», разборки и лесные арбитражи. Он принципиально не держал на кухне телевизора, обходясь радиоприемником. С утра выслушивал циничные комментарии по «Серебряному дождю», а позже сравнивал их с одиозной радиостанцией «Эхо Москвы». Первая радиостанция уверяла его в собственных суждениях, а «Эхо Москвы» вполне умело старалась разуверить его, что не все так плохо в королевстве. Делалось это посредством все тех же опросов трикотиновых теток и дремучих пенсионеров.

Включив радиоприемник, Геннадий взялся за готовку. В доме были гости, и срамиться он не хотел. Умел и любил готовить. Замыслив плов, он принялся методично шинковать морковь и лук, пока в казане вытапливалось курдючное сало.

Кто должен уступить первым: шахтеры или правительство? — вела опрос радиостанция «Эхо Москвы».

Трикотиновые тетки гневно осуждали шахтеров. Они-де разрушают экономику страны, и бить их надо почем зря, и расстреливать на месте.

Гена забросил морковь для выжарки и сделал вывод: в этой стране глупее баб, дорвавшихся до торжества феминизма, только хитроумная радиостанция «Эхо Москвы», которая намеренно отсекает рассудительных, заставляя слушателей верить трикотиновому гласу. Поступая так, она еще больше расчленяет общество, культивирует злобу и рубит ветку, на которой сидит.

Гена забросил в казан шинкованный лук, а ведущий опроса сделал вывод: руки прочь от советских рельсов.

Каков поп, таков и приход. И тут никто не осведомился: люди, где вы нашли отмороженного идиота, который клялся на Конституции быть ее защитником и первый нарушает ее? Ведь не в шахтерах дела, а в разобщенности, и, пока все вместе не скажете «нет» отморозку, быть вам заложниками самой разрушительной системы, которую помогли создать собственными руками.

Именно такое возмущение кипело в Геннадии, когда он шумовкой ворошил золотистый лучок и отправлял в казан ровно нарезанные куски баранины. Если плов, так по всем законам, а каша с мясом, какую готовят пришедшие с работы бабы своим мужьям — это не плов, это быдлятская пища, отчего они сами потолстели до срока, а мужики спились…

Интересная мысль пришла к нему: рамки, сузившие кругозор простого люда до размеров телеэкрана, сослужили тем, кто их ставил, плохую службу. Люд отверг коммуняк. Эти же рамки продолжали служить новым лидерам и девяностые годы, и ничего путного опять не получалось. Люд как пил, так и продолжал спиваться, но Борьку-алкаша отверг: не умеет пить. И опять Россия прозябает без хозяина.

«Что же надо люду? Пусти среднестатистического гражданина ко мне на кухню, через неделю краны потекут, припасы сожрет вчистую, еще и готовку обгадит: плов говно, водка жидкая, хозяйка б-б-б… Хорошо хоть хозяйки нет.

— Прекрасный плов будет! — сам себя похвалил Гена, принюхавшись к запахам из-под крышки казана.

Гена старался не зря: сегодня его дорогому гостю можно заново вкусить нормальную пищу. Не протирки, сочки и кашки, а еду настоящих мужчин. Луцевич разрешил.

Гена Крокодил упрятал Судских на своей квартире, и Луцевич молчаливо согласился, хотя генерал был еще очень сырой. А разве есть другой вариант? Крокодил понравился Луцевичу, Луцевич понравился Крокодилу. Судских понравился обоим. Так образовался мужской союз, дающий право закрыть глаза на условности.

Док, не зарежь сразу, — сказал Судских Луцевичу на операционном столе. — Еще долги взыскивать надо.

И больше никаких просьб. На Судских живого места не осталось. А разрыв селезенки сразу определил, на чьей стороне Луцевич. Менты отделали Судских. как Бог черепаху, зато Луцевич заштопал Судских с дьявольским гением Паганини. Утро нового дня со стрельбой и матами, с отчаянной дерзостью чертей в масках стало для Луцевича аккомпанементом к его солирующему скальпелю в унисон с темой: нет, ребятки, Судских я вам не отдам. И нищенское житье в панельной многоэтажке, и вор в законе с необычной просьбой, и собровцы в клинике заставили быть Луцевича предельно искусным. Вот и весь дьяволизм на одной струне его души.

Отходил Судских плохо. Бредил, звал какого-то Тишку; медсестра Женя Сичкина, приставленная Луцевичем, забыла о сне.

Геннадий предлагал вызвать десяток самых классных медсестер, но Женя стоически отказывалась: сама.

— Выживет? — заглядывал в истонченное лицо Судских, спрашивал Геннадий осторожно.

— Должен, — твердо отвечала Сичкина. — Живучий он, борется упорно. А мне кажется, будто я уже нянчила его, каждую клеточку знаю. Выживет.

На пятые сутки бдений температура у Судских спала, и он открыл глаза.

— Женечка, дайте попить, — молвил он сухими губами, и Сичкина превратилась в очарованную козочку:

— Вы меня знаете! Я же говорила!

— В бреду слышал ваше имя, — прозаически улыбнулся Судских. Он перевел глаза на стоящего рядом Геннадия.

— Салют, генерал…

И ему виноватая улыбка в ответ.

Еще через три дня в теле Судских пробудилась живость, а через неделю профессор Луцевич разрешил кормить его нормальной пищей, и Гена Крокодил расстарался пловом.

Геннадий мужественно не затевал с ним посторонних разговоров, только обычные для знакомства. О том, как Судских попал к нему, ответил односложно: поговорим позже, здесь генерал в безопасности. Судских оказался терпеливым.

Вскоре Луцевич разрешил ему вставать, и Женя Сичкина сняла неусыпное дежурство. У Геннадия появилась возможность беседовать с опальным генералом без свидетелей.

Шаг за шагом, слово за слово прорезался основной интерес Крокодила. Крокодил — он и есть крокодил, но он не был бы удачливым хищником без умения прятать острые зубы. К тому же Геннадий не был корыстным, и если есть понятие «крокодиловы слезы» — есть у крокодила душа и чувство справедливости.

Само собой, до пикантной темы о миллионах воровской семейки они обсудили и тему злоключений Судских, и участие вора в законе в судьбе Судских. С последним проще: ребята Геннадия, встряв в разборку с Мастачным, проштрафились перед Буйновым, и в знак дружбы он обещал вождю баркашей вызволить без шума Судских. О происшедшем навете на клинику Судских не знал, будучи в трансе, зато Геннадий дал ему возможность поговорить по телефону с Буйновым. Все объяснилось. Но другую тему Геннадий обстраивал красиво, подобно пастырю с заблудшей душой, чтобы не наткнуться на вежливый отказ. Забота заботой, понимал он, только Судских не из тех людей, кто ценит свою жизнь превыше всего. Отплатит за чуткость с лишком, но с криминальным миром не свяжется.

Геннадий не зря внимательно прослушивал радиокомментаторов. Телевидение, за редким исключением, служило хозяевам положения, посягательство на их власть и крамола отсекались, усекались, подавались зрителям в приглаженном виде. Игла Останкинской башни по-прежнему вкалывала своим пациентам парализующие препараты, зато в прямом эфире на радио прорывались нотки истинного положения вещей, когда из мозаики взглядов можно было сложить истинное панно происходящего, что позволяло ему чутко реагировать на изменение среды и располагать свои силы так, чтобы любое, самое дерзкое преступление отводило от него внимание стражей закона. Разумеется, речь не о мокрых делах и заказных убийствах — Крокодил покончил с ними давно; другое дело — отъем награбленного. Грабили не домушники и даже не мокрушники — что можно взять за самый приличный скок? Ну, пять тысяч долларов, ну. на двадцать тысяч манаток, ну, побрякушек на сто тысяч. Разве это навар? Ужин в приличном ресторане и один заход в казино оттянуться… У власть имущих, вот у кот можно разжиться, душеньку порадовать! Но это уже политика, для чего надо быть ориентированным, держать глаза открытыми в грязной политической среде. Впрочем, в проточной воде крокодилы не водятся.

Кому выгодно отстранение Судских? Ельцину? Березовскому? Чепуха! Тому, кто придет на смену этой верхушке.

Притом той команде, которая уже сейчас имеет устойчивое положение и расставаться с прочностью занятых позиций не намерена. Еще когда выборы, а она готовится тщательно, расчищая путь к власти, устраняя помехи.

Гена Крокодил просчитал свой затейливый разговор.

— Игорь Петрович, а почему окрысилась на вас правящая семейка? — спросил он после обеда, когда, по его мнению, разговор не складывается, а стекается в спокойное русло.

— Имидж подпортил, — усмехнулся Судских.

— Как можно испортить дрянно сшитый кафтан? — усомнился Крокодил.

— Не скажите, — посерьезнел Судских. — Ельцины приходят и уходят, а клану жить да жить. Тут шире вопрос…

— А вы, разумеется, слишком много знали, — не спрашивал, а как бы утверждал Геннадий, давая понять, что углубляться он не намерен, чем можно поставить гостя в неловкое положение.

— Я курочка, несущая золотые яички, — нашел ответ Судских, а Геннадий подхватил:

— Уничтожать вас резона нет.

— Зато резонно выступить под личиной спасителя, — закончил Судских, и Геннадий понял, что все изыски его известны собеседнику и на самой причесанной козе к нему не подъехать. Как же раскрутить нужную тему?..

Неожиданно Судских сам подсказал ход:

— Понимаете. Геннадий Глебович, бездарное окружение нашего президента не случайно в последние годы его правления, это хорошо продуманная игра. В нужный момент — а такой и России очередные выборы — на смену прогнившему строю придет сплоченная и грамотная команда, и совсем не прогрессивно мыслящая. Так было с Хрущевым. В наше время такой командой может стать элементарная мафиозная структура.

— И кто бы это мог быть? — спросил и затаил дыхание Гена.

Вы грамотный человек, вычисляйте сами, — предложил Судских. По его виду не казалось, что разговор его увлекает. — Вот какая раскладка. Лебедя аккуратно сплавили за Урал, чтобы не застил глаза решительным видом. Церковь отошла от партийцев, поскольку у Зюганова появился велеречивый конкурент, не запятнанный прежними прегрешениями, который не разрушал храмы, а строит их, не грабил приходы, а дает им вспомоществование Явлинский болтолог. Говорит он правильно и нужные вещи, только это слова, на действия у него силенок нет. Чилийский вариант давно попал в учебники политэкономии. Наш Альенде в окружении сразу трех Пиночетов. Таковы условия задачи. Решайте.

— Я понял вас, — испытующе смотрел на Судских Геннадий, и Судских отвечал не менее проницательным взглядом. — Только интересно, кто бы мог стать противовесом этому мафиози? Назовем его условно, господин…

— Шин, — подсказал Судских, и Геннадий удивился:

— Почему Шин?

— Да чисто случайно вырвалось, — улыбался Судских. — Некий ключевой знак вспомнил… — Он постарался замять неловкость: — Пока существует единственный серьезный конкурент на президентское кресло, справедливый и неподкупный, острый обличитель существующего и аналитик подковровых игрищ, Галина Старовойтова.

— Вот бы не подумал! — развел руками Геннадий.

— Таков анализ, — с улыбкой пожал плечами Судских. — А вообще в стране утвердилось мнение, что за лысым главой государства приходит на смену волосатый, за волосатым — лысый. Один из моих мозговиков-программистов, Гриша Лаптев, высчитал, что нарушение этой закономерности дает России абсолютно другой путь развития, тем более женщина. Только пробиться Старовойтовой к власти не дадут. Слишком хороша во всех отношениях, эдакая Галина Великая. С ней разберутся круче и загодя, нежели с прямолинейным генералом Лебедем. Для господина Шина Старовойтова очень опасный конкурент.

Игорь Петрович, — дождался своей очереди Гена Крокодил, — допустим, я целиком с вами согласен, не буду строить из себя патриота, но кто правит, мне далеко не безразлично. Мафиози — не вор в законе, ему наше братство целиком противно. Кого-кого, а нас изведут быстро. Да, я вор в законе, мой промысел криминален, но любой из наших олигархов еще больший вор, только беззаконник. Как помочь Старовойтовой?

— Сложный вопрос, помедлил Судских, разглядывая лицо хозяина. Для себя он еще не сделал вывода, какова доля искренности в словах его нового опекуна. Что ж… Если человек предлагает помощь, можно и принять ее. — Средства нужны. Чтобы Старовойтовой развернуть предвыборную кампанию, потребуются миллионы. Ни у какой из ныне здравствующих политике-финансовых группировок она не возьмет, захочет остаться независимой от обязательств еще до воцарения на Олимпе власти. А даром денег никто не дает. Кто платит, тот заказывает музыку. Таков закон этого грязного жанра.

Допустим, я помогу? Безвозмездно?

— У вас таких денег нет, — усмехнулся Судских.

— А если я найду кардан с ворованными деньгами? Поймите правильно, Игорь Петрович, если отнять такие и отдать хорошему человеку, — это не воровство, а грамотное перераспределение средств.

— Старовойтова этих денег не возьмет, — отчеканил Судских.

— Ладно, оставим Старовойтову, я готов помочь Лебедю, Явлинскому, кому угодно, лишь бы помешать мафиози Шину. Есть такой общак у мафиози?

— И не один. — Судских стала ясна позиция Крокодила. Он, кстати, не упрятывал ее в красивые обертки слова, а высказал ее откровенно: мафия уберет сразу со своего пути устойчивую криминальную структуру воров в законе, чтобы насадить свою. — Был резервный фонд у партийцев, но нынешняя камарилья порядком растащила его уже ко второму путчу. Тогда они создали ряд структур, откуда черпают средства на прожиточный минимум. Папаша Мастачный, убежденный сторонник коммунистов, брал, кстати, из фирмы сына. Не по собственному разумению, а по велению свыше. Младший Мастачный, неглупый человек, закрывал глаза на перекачку средств в партийную кормушку, его вполне устраивает охрана его точек работниками милиции. Расчет налицо: президентская команда идее не служила и общаков не заводила, кроме собственных карданов. Но господин Шин про общак думал и создал его — это система думских поборов. К примеру, чтобы не проходил закон о госмонополии на алкогольные напитки. Сбивалась команда из думских, каждый получал мзду за блокировку закона, а мафиози Шин хорошенько обирал бутлегеров. Такая операция повторялась регулярно по команде сверху от Шина. Бутлегеры не сопротивлялись: лучше отдать десятую часть доходов, чтобы не потерять постоянный навар.

— Вся эта Дума прибежище проституток всех мастей, — поддакнул Крокодил. Ни одной приличной физиономии, за редчайшим исключением! На чертовой сковородке они будут отменным гарниром к нашему парню-полудурку. Предложи мне кто избираться, посчитаю за оскорбление.

— Не зарекайтесь, Геннадий Глебович, — мягкой улыбкой остановил его Судских. — От сумы да от Думы не зарекайся. А вот противодействие вхождению вашего брата во власть сложилось устойчивое. Пример Коняхина и Клементьева. Я думаю, это последний рубеж, который стремится захватить рыжая команда. И тогда из России можно вить веревки на любой вкус.

— Да только нас без хрена не возьмешь. — выказал характер Геннадий. — Только подскажите, Игорь Петрович, как правильно расположить силы?

Геннадий Глебович, это нечестно. Я вам симпатизирую, но помогать криминальной среде никогда не буду, — откровенно сказал Судских.

Крокодил не смутился:

— Я не хотел вас обидеть, извините… Вопрос ставится в иной плоскости. В вашей порядочности я не сомневался, но жизнь уродлива, и крупный бизнес везде развивался уродливо. От кистеня к москательной давке, от ресторанчика к банку и далее к монополии. Я прошел этот путь и не хочу следовать им дальше. У меня учителей музыки не было, у моих родителей на многое не хватало денег, меня взрастила чтица. Теперь я хочу с раскаянием вернуть долги. Если в глобальном смысле для этого надо выбивать почву из под ног у финансовой олигархии, ближе к нам — не дать править страной мафии. Если вы такой порядочный — что же вы не поможете Старовойтовой с финансами? У вас их нет? У меня тоже. Я и предлагаю выпотрошить богатенького мафиозного буратино. Подскажите, отмаливать грехи мне.

— Воспитывать не стану и в церковь ходить не обяжу, — дождался конца монолога Судских. — Слушайте, Геннадий Глебович, а как вы к Лебедю относитесь?

— С налету не ответишь, — был вполне доволен переменой темы Крокодил. — Пока он с генеральского коня вешал — понимал его. Честный, порядочный, прирожденный вояка, одним словом. А без коня засуетился, может дров наломать. Я ведь понял вас, когда вы про ссылку его за Урал сказали. Пятый туз.

— Абсолютно верно, кивнул Судских. — Его постараются к президентским выборам утопить в болоте местных проблем. Зубов, прежний губернатор, оставил ему их вагон и маленькую тележку, и через пол года с ним, как с претендентом на пост главы, считаться не будут. Но вот ведь какой резон есть, — рассуждал Судских, — Лебедю и Старовойтовой сам Бог велел объединиться, другой пары им обоим не подобрать. Оба принципиальны, не терпят подковровых игр, один дополняет другого, их союз запросто не разрушить. А красноярским врачам и учителям деньги мафии пахнуть не будут. Резонно?

— Слежу внимательно за ходом вашей мысли, — не спешил соглашаться Крокодил. Торг есть торг.

— Я готов подсказать, у кого взять средства, чтобы красноярцы не подняли бунт против своего губернатора и своими руками не свершили задумку господина Шина. Для начала мне надо связаться с Гришей Лаптевым…

«Уже тепло», — незаметно перевел дыхание Геннадий.

— Это не проблема, — ответил он. — Скажите — когда, сразу привезут, куда скажете. Секретничайте на Здоровье.

— Побеседуем, — согласился Судских.

— А как пожелает получить господин Лебедь? Кэшем?

— Сомневаюсь. Может в морду дать, на расправу скор. Сделаем цивилизованно. После моей беседы с Лаптевым получите список трех тысяч предприятий, где в учредителях члены «рыжей команды». Ежемесячно они имеют до трехсот тысяч долларов.

— Размашисто живут! — хлопнул в ладоши Геннадий. Догадывался, но не ведал.

— На одну зарплату олигархом не станешь, резюмировал Судских и продолжил: — Затем. Геннадий Глебович, помогите создать фонд помощи красноярцам, и люди вполне легально получат из него свое кровное. Промежуточные стадии проекта я опускаю, проценты от сделки назначайте себе сами. Поможете без вины виноватым — поговорим о более весомых делах.

Интересный момент истины предстал перед Геннадием: то ли он очко у Судских выиграл, то ли Судских переиграл его, навязав отработку? Собирался он получить ключик от ларчика без особых усилий, ценой бесценной вежливости, а получил пустую шкатулку, которую ему подсунули наполнить.

— Игорь Петрович, — проклюнулась натура Гены Крокодила, — а не грех ли это, стакнуться с вором? Не примите с осуждением. Я так…

— А я не так, — смотрел на него понимающе Судских.

За все надо платить. Сказано в Писании: «Неправда есть грех, но не всякий грех смертен». Давайте грешить вместе. Господь не выдаст. Шин не съест.

3 — 10

С неделю Яков Тристенко теребил настойчиво Альберта Васильевича, и тот столь же настойчиво надоедал связному с Крокодилом. Связной доставал хозяина. Крокодил же на Судских тактично не напирал и велел связному объяснить Тристенко, что дело достаточно гнилое и требует времени. Яков заметался, в его голове бурлили мысли только о том, что его обвели вокруг пальца и нажились.

Как человек, не искушенный в банковских подвижках, он не подозревал, насколько тщательно готовится подобная операция.

Рассуждал он примитивно: вот у меня в руках ключик, вы там давайте шевелитесь, а я свою долю заработал. Под ожидаемую прибыль он назанимал денег под расписки, не обращая внимания на высокие проценты, и с месяц беспечно транжирил их. Закупал для особняка красный кирпич по завышенным ценам, голландскую черепицу и с ходу приобрел джакузи персон на десять для свальной помывки. Шикарно развернулся: купил «ауди» последней марки, со всеми наворотами и прибамбасами, итальянский стильный гарнитур, который еле нашел куда поставить на хранение, зачастил в престижные ночные клубы, обедал сугубо в «Тамерлане», а свои волосики прилаживал в прическу исключительно в салоне Александра Тодчука.

Взаймы ему давали охотно, а под эту марку пробивали свои вопросики. Яков охотно раздавал индульгенции и прочие разрешения, ничего не требуя взамен, пока не прозвучал первый звоночек.

— Яша, пора должок возвращать, — напомнил один из заимодавцев, тертый фирмач.

Нет проблем! — жизнерадостно отвечал Яков. — Сейчас тут одно дельце прокручу и рассчитаюсь.

— Вы можете крутить свое дельце сколько вам влезет, а мне деньги нужны в срок. — с нажимом в голосе высказал свою точку зрения заимодавец. — Не рассчитаетесь до конца недели, проценты пойдут вдвойне. Это на первый случай, дальше вам грозит вторичное обрезание.

— А что это вы со мной так разговариваете? — вспылил Яков. — Я вам не дядя с улицы. Как только будут деньги, сразу отдам. Успокойтесь!

Это не повлияло, и голос заимодавца стал еще жестче:

— У нас такие самолеты не летают. Я сказал и повторять не стану. Жду до конца недели.

За этим звонком последовал другой, третий, тон звонивших был зловещим, потом последовал обвал звонков, и Яков заметался в поисках выхода и младшего Мастачного, который как сквозь землю канул.

Первой встревожилась жена. Муж, вполне еще сносный живчик, сник напрочь. Совсем недавно уши ей прожужжал о несметном богатстве и вдруг стал дико пугаться простого телефонного звонка. Особняк достиг перекрытия второго этажа, и зашатался не сам особняк, а зашаталась Яшина жизнь.

— Яша, вы мине чего-то недоговариваете? — решилась жена спросить своего мужа, измучившись долгим половым постом. — Почему я такая бедная? Вы обещали мине золотые горы, увозя из нашей родины, а я не могу получить обычного положенного. Почему оно неустоенное?

— Циля, родная, у меня сложилось очень трудное положение. Не только оно неустоено, в этой гадкой стране все неустоено, сама жизнь рушится, до любови ли мне?

Жена включила ночник, чтобы лучше разглядеть мужа.

— Какие неприятные вещи вы говорите! Когда это чужое так могло изменить вас? Неделю назад вы строили дом, были полны любви к мине, и что я слышу теперь?

— Циля, глупая ты женщина, что ты смыслишь в чужом, если оно повязано с нашим? Рубаль шатается, а у нас не осталось наличности. Лившиц покинул президента, плачет и посыпает голову пеплом, а у меня другого заступника нет, все летит в пропасть вместе со мной и Лившицем!

— Да пусть оно летит трижды куда захочет! — вскинулась жена. Вы куда вступили? Все евреи живут тихо и мирно, посещают синагогу, следуют Талмуду и не лезут в чужие дела! При чем тут рубаль, если в Израиле шекль? Вам нашли такое теплое место, любой еврей жил бы и радовался, скажите мине сейчас же, куда вы вступили, что вас мучит?

На рубаль ссылаться нечего, пришлось Якову честно выложить основную причину своих расстройств, поведать о крупных долгах, в которые опрометчиво попал.

— Моя милая, я вступил в говно…

Истинная еврейка не боится трудностей, она боится только неопределенности.

— И вас мучают такие вещи? — сразу успокоилась она. — Каждый гой поц, и вы до сих пор не нашли попа, чтобы не мучиться? На таком хлебном месте? Немедленно найдите лоха и возьмите с него деньги, — потребована она.

Услышав категоричный приказ, манящая зеленокрылая птица немедленно убралась из Яшиной головы, ее место заняла осмысленность. Жена права: зачем отдавать деньги, если можно занять другие и спокойно исчезнуть из опасного места? Пусть тогда летит, куда хочет, птица с оперением из долларов, а он вернется в город Семь Колодцев с нормальными шекелями. Не получилось с миллиардом. можно расчленить его на миллионы, их целая тысяча, и один из них он обязан найти!

Вот…

Из всех агнцев на заклание Яков отобрал для начала одного, годного для хорошего кидняка. Атаман Самшитов! От приятелей он наслышан был, как весело кидали казачков, которые, подобно павлинам и индюкам, ничего дальше носа не видели. При нынешнем президенте им создали казачье управление с генералами и папахами. Опереточное. И атаманы радовались. Было у них Всевеликое войско донское и просто Великое, и просто Донское, и главный штаб был, и Всероссийский, и просто штаб, и просто Всевеликий штаб. Все было — только денег на штаны им не давали. А без лампасов нет казака. Когда надежда на статус исчезла, обещания президента иссякли, у атаманов остался один испытанный метод получения средств: «Заграница нам поможет!»

На этой соломинке Янга задумал выплыть. Яков Тристенко по российскому паспорту и Яков Зельцман по израильскому.

Подкараулив атамана Самшитова в кремлевском коридоре, он завлек его в свой кабинет и заговорщически сообщил:

— Есть очень конфиденциальный к вам разговор. Очень важная особа по имиджу президента берется утвердить казачий статус на веки вечные, с возвратом всех привилегий с дореволюционных времен. Готов помочь.

Какое казачье сердце не дрогнет, когда говорят о прежней вольнице? О ком шла речь, Самшитов понял с полуслова и даже покрутил ус: о его ялде ходили легенды, теперь легенда становилась былью.

— Яков Самуилович, люблю, когда просто, — решил Самшитов с казацкой лихостью брать быка за рога. — Говорите, что надо и когда указ президента будет на руках?

— Ну, сами понимаете, конфиденциальность прежде всего, — важно растягивал слова Яков, прикидывая, сколько запросить и какой срок он продержится в борьбе с заимодавцами. Долгов набралось около пятисот тысяч долларов, он решил запросить восемьсот. Ни Боже мой, отдавать долги он не собирался, просто восемьсот лучше, чем пятьсот: условные единицы пусть себе остаются там, откуда появились, а приличная сделка оценивается борзыми щенками.

На листочке бумаги он выписал цифру со всеми нуликами и завершил ее значком доллара.

— Приемлемая сумма, — важно уверил Самшитов. Для него последние годы все цифры начинались с трех нулей за единицей.

— И тотчас указ у вас на руках, неделя на все премудрости, — уверил и Яков, сжигая листочек.

Игра правилась обоим: мысленно Самшитов уже набавил цифру до единички с шестью нулями и в конечном итоге не сомневался.

— Уложимся в срок, — дал слово атаман.

Удивительные дела: атаман сидел без зарплаты, а миллион в зеленых проблемой не был. Так бродячий фокусник в рваных ботинках запросто вынимает из ноздри пачку ассигнаций.

Самшитов покидал кабинет Тристенко окрыленным. Не без пользы для себя он порадел для казачества, а казачество за отечество, и Самшитову хотелось прозываться «высочество». И у него была жена, и она радела за мужа своего, Василия Самшитова, иначе как в главных атаманах не видела, и страстно желала видеть себя главной атаманшей, чтобы утереть нос Таньке Ноговициной, которая спала и видела себя из великих во всевеликие атаманши. А Танька — ха-ха! — рожей не вышла!

— Ты. Василий, дело обскажи на малом казачьем круге, про детали не распространяйся, но главного себе требуй и чтоб еще две генеральских звезды добавили.

Какие там высокие кабинеты, какие секретные дела, какие там посвященные! Все важные проекты рождаются в постелях! С глупыми бабами рядом. Кто с Фаиной, кто с Наиной — с глупой, но со своей!

Атаманское толковище завершилось положительно. Деньги дать.

Самшитову три звезды дать. Указ на руки получить. Цифру подняли до полутора миллионов ради такого важного дела.

По казацкой связи добрались до Канады, Австралии, Южной Америки, где жили оседло соплеменники, жили с деньгами и мечтали одинаково со всеми о всевеликости. Яков подгонял, намекая на нестабильность, его поедали поедом заимодавцы, и деньги сколотили — как не верить мечте, которая превращалась в явь? и привезли кэшем и Россию.

За сутки до отпущенного Якову срока взбесившимися заимодавцами ему вручили чемоданчик с наличностью. Он. вздохнув с облегчением, наговорил Самшитову массу приятных вещей, дат слово вручить указ поутру, за что Самшитов наговорил Яше взаимно еще больше приятных вещей, пообещал наградить его именной саблей и грамотой о принадлежности Якова Зельцмана к родовым казакам-донцам. Обнялись, расцеловались троекратно и счастливо разошлись каждый к своему убежищу, чтобы пересчитать свою долю. Самшитов прикручивать новые звезды на погоны, а Яша — усы. С их помощью, а также с помощью израильского паспорта на имя Иешуа Гольдмана он собирался покинуть благодарную Россию, и вовремя: уже потянулись на родину гуси-лившицы, лебеди-шипуны, каждый на свою, у каждого свое родное обетование. И как не поспешить: запахло гусиными шкварками. Рубаль рухнул, Лившиц всплакнул, только проспиртованный петух Борька держался молодцом. Ему было все едино.

Зато Яшиным заимодавцам было не все равно, с какой фамилией сбегает от них Яшка-должник.

Как водится, для отлова и наказания строптивца создается команда. Долг был довольно высок, и для разборки пригласили высокого мастера отлова — Гену Крокодила.

— Каков должок? Пол-«лимона»? Пополам, друзья мои.

— Да хоть все забери, только накажи суку жидовскую по всей строгости! — беленились заимодавцы.

Кто не согласится стать на расчалки помпы за такие деньги? Дураков искать надо в зеркале, с другой стороны помпы. А у Крокодила удивительно совпали денежные интересы с компьютерными — знаменитая дискета с номерами счетов. Глядишь, и там прозвенит копеечка…

Яшину квартиру держал и под плотным наблюдением, и появление четы Зельцманов в чемоданном настроении никого не удивило. Даже Яшины усы не удивили, хотя у дщерей израильских они вырастали сами, но в очень зрелом возрасте, а Циля Зельнман была пока молода.

Яша покидал Россию налегке, не обременяя себя даже прощанием с друзьями. Без помпы и служебной машины. Он вызвал такси до аэропорта Шереметьево к иерусалимскому рейсу. Он справедливо надеялся, что его хватятся не вдруг в администрации, казаки хай не подымут, а от заимодавцев он и сам рад уйти.

— Шеф, — докладывал наблюдающий за Яшиным домом, — козел такси нанял, едет с бабой без вещей… У них по кейсу.

— Садитесь на хвост, — велел Крокодил. — Определится маршрут — скажешь.

Очень скоро выяснилось, куда торопится Яша. Выбравшись у «Пекина» через Садовое кольцо на Ленинградку, желтая «Волга» устремилась по трассе из центра.

— Понял, — выслушал доклад Крокодил. — Обгоняйте и ждите на контрольной точке. Брать Яшку и оба кейса. Ментов предупрежу, чтобы носа не совали.

Он связался со своим полковником и обсказал ситуацию:

— Передай своим, чтобы к захвату такси № 377 не касались. ФСБ, мол, операцию проводит.

— Понял, Геннадий Глебович, — подтвердил полковник. — Слышь, а Зельцман казачков надул. Звонил Самшитов Барабашке» жаловался, что Зельцман казацкую кассу спер и скрылся.

— Не понял, какую кассу? — насторожился Геннадий.

— Какую-то аферу казачки с ним проворачивали, — объяснял полковник. — Они ему выложили полмиллиона баксов, а лопоухий Самшитов встретил имиджмейкершу и похвастался, что с ее помощью он пару генеральских звезд получил. А та в ответ: для такой большой… на хрена тут две звезды? Тот обиделся по простоте душевной. Как же, отвечает, мы вам ручку позолотили, давайте указ. Имиджмейкерша в крик и у виска Самшитову покрутила. Тот встревожился, давай Яшку искать, а того уже след простыл, и Лившиц свалил. Так ребята из охраны рассказывали. В общем, Геннадий Глебович, побежали крысы с тонущего корабля, меняются ветры.

— Вон оно как, — постарался не выдать себя Крокодил. — Про Зельцмана мы еще поговорим, а моего клиента пели не трогать — тут другой случай…

«Вот это кунштюк! оценил сообщение Геннадий. — Яшка с чемоданом зеленых драпает!»

Еще раз связавшись со своей группой захвата, он велел держать ухо востро.

— Упустите — головы поотрываю!

Заверили в надежности заслона.

Потянулась пора ожидания. Тикал счетчик в машине Якова, в машине перехвата обсасывали возможность бития до и пития после. Яша всеми фибрами стремился в небо, боевикам не наскучила земля, а водитель такси думал, что не грех бы найти обратного пассажира, да за сотню баксов, да сапожки бабе купить, чтоб не пилила…

И тут грохнуло. Выстрел.

Всего лишь лопнула шина, о чем никто не подумал. Желтая «Волга» заелозила на трассе, и водителю стоило усилий осадить ее у обочины.

Приехали! — сплюнул он зло.

— Как же так? — первым оправился Яков. — Мы опоздаем на самолет! Сколько ждать?

— Минут двадцать провожусь, — угрюмо ответил таксист.

— О зохен вей! — схватился за голову Яков. — Мы-таки опоздаем на самолет…

Водитель без слов вылез из машины и поднял руку перед спешащими в аэропорт ездоками. Свой хороший заработок он оплакал сухими глазами, в тысячах баксы не считал и посчитал остаться порядочным человеком, пересадив спешащих на попутку. Крути не круги, а колесо менять придется.

Якову повезло, оказия нашлась быстро. Как записано в Талмуде: даже самому несчастливому еврею однажды крупно повезет. Тормознувший серый «газик» с частником за рулем решил дело с большими цифрами. Куда ехать, не спрашивал, дорога одна, чаевые не оговаривал, самому в аэропорт надо. Опустив стекло, наблюдал за спешащим человеком.

— Голубчик, быстрее, опаздываем, сотню баксов даю!

— Садись… — убедился в чудесах провидения частник. Без эмоций. Так и приходит чудо — тихо и вежливо.

Новый водитель мчал случайных пассажиров, как водится за дармовые деньги, с ветерком и удалью. Обещанное он получил тотчас, едва машина тронулась, и его душа ликовала. Яшина — пока еще переживала, всякое случается.

Случилось все путем. Яков с женой выскочили из машины у входа в зал оформления, когда объявили регистрацию на рейс Москва — Тель-Авив. Оба успокоились. Степенно прошли к стойке, дождались очереди и подали паспорта таможеннику.

Драгоценные кейсы проехали по транспортерной лейте сквозь смотровую камеру. Таможенник и ухом не повел — ничего опасного, ничего запретного, в декларации указано. Тут до чертиков таких ходит. А вот Цилину торбочку тормознул. Екнуло Яшкино сердце, случится же в последний момент!

— Предъявите багаж.

Циля открыла торбочку с диким своим волнением.

То, что насторожило таможенника, оказалось кусочком сыра в фольге.

— Извините, — истекала она стыдом. — Я так его люблю, это пошехонский сыр…

— Прошу…

Бдительные ребята в красивых зеленых фуражках предосудительного в документах не обнаружили. Иешуа Гольдман и Пиля Гольдман. Израильское гражданство. Живут там, зарабатывать сдут сюда. Пристроились…

Один ус у Якова отклеился от дикого перенапряжения уже на ничейной земле за пограничной кабинкой. Он лихорадочно приклеивал его, ничего не получалось, тогда он сдернул оба и выкинул в урну. Надоело, он уже ничейный. И сразу успокоился, зашагал степенно.

— Циля, самое время выпить на прощание по чашечке кофе. Больше мы сюда не вернемся.

— Не вернемся, — эхом откликнулась Циля и с обожанием взглянула на мужа. Какой он умный у нее и оборотистый…

В баре к ним присматривался некто, но они оживленно беседовали на иврите и на посторонних не обращали внимания. Говорили о неотложных делах: что надо обязательно перестроить дом, купить большую стиральную машину и выкинуть наконец старую кровать. За кровать спорили отчаянно. Яша утверждал, что кровать досталась от тети Милки, а Циля — от дяди Изи.

Объявили посадку.

Потом самолет взмыл в небо.

А такси в Дубровку не въезжало.

Из-за этого у Гены Крокодила случился приступ гнева. Обозленный на всех и вся, он не выполнил данного Судских обещания организовать фонд помощи малоимущим красноярцам, не выполнил обещания и Судских перед губернатором, за что Лебедь обозвал его «замухрыжистым трепачом».

А тут еще рубаль свалился в глубочайшую пропасть. Надвигалась ужасающая катастрофа, и открыто заговорили о еврейских кознях.

А как на самом деле?

Дед Мазай пожалел лопоухих, попавших в беду, и с добрым сердцем перевез зайцев на сухое место. Безвозмездно. Шкура, мол, плохая, линяет косой.

В задачнике спрашивается: каким образом сухопутные зайцы-русаки угодили в самое половодье?

Ответ: на то они и лопоухие.

При чем тут евреи?

3 — 11

Судских разбудила настойчивая рука.

— Игорь Петрович, — тряс его плечо Гена Крокодил, — связывайтесь с Лебедем, пусть извинится перед вами.

— Что? — не понял спросонья Судских.

— Триста тысяч долларов вчера отвезены в Красноярск.

— Господи, зачем? — сел на постели Судских, протирая глаза. — Еще больше хай подымется! Я же просил организовать фонд.

— Не считайте за лохов, — урезонил Крокодил. — Там братва разберется, как оформить документы. Все будет законно, со счета на счет, и только для малоимущих.

— Спасибо, защитил мою честь, — осознал происшедшее Судских. — А деньги откуда появились?

— Братва решила на толковище. Если, как вы говорили, он из нас купцов сделает, мы ему в трудную минуту аванс дали, пусть и нас не обидит зря, грехи отработаем.

— Отрабатывать и мне придется.

— Игорь Петрович, давайте обдумаем, как с постылого Яшки взыскать денежки?

— Трудновато из подполья, — задумался Судских. — Сейчас я лишен оперативного простора, ситуацию не отслеживаю.

— А не переживайте. Яблочники вчера сделали запрос на рассмотрение Думы: кто дал команду ликвидировать УСИ и какова судьба генерала Судских? Думцы вызывают на ковер Степашку-Барабашку. А в сегодняшних «Аргументах» рассказывается о ваших плодотворных и делах и злоключениях. Шум будет приличный, и не поздоровится многим.

— Это лишнее, — отвел глаза Судских.

Лишнее? — возмутился Геннадий. — Эти твари измывались над вами, и чтоб это сошло мерзавцам с рук? Я не дам, я им устрою варфоломеевское утро.

— Тогда надо будет рассказать о налете братвы на клинику, как травили собровцев газом, — привел свой довод Судских. — Играли без правил» в невинные ломиться не стоит.

— Петрович, вы меня удивляете. А как по-другому, выход какой? Нас за лопоухих держат, а мы и не пикни?

— Ох, Геннадий Глебович, это очень длинный разговор. Вы, к примеру, книжки читаете, в искусстве разбираетесь, а ваши подопечные на дух не принимают вашу культурность.

— Ну, завели! — махнул рукой Геннадий. — Братве оно и не надо. Под пули подставляются, отчего живут упрощенно, в высшие слои не собираются.

— Кто вам сказал? А вы пробовали просветить их? Человек тупым не рождается, его делают тупым. Тогда удобнее скармливать косноязычие Горбачева, пофигизм Ельцина, делать из Мастачного фигуру, и вообще удобно безграмотность выдавать за продуманную политику. Посмотрите на отмороженного Ястржембского — врет и не мучается. При всем честном народе, который отучили думать и называть вещи своими именами. Вот где наша бела — в пофигизме, в потере человеческого достоинства.

— Ладно! — рубанул воздух ладонью Геннадий. — Вы начальник, я дурак. Но научите тогда, как правильно, как заставить народ думать, как ему в душу забраться?

— Не знаю, — искренне посмотрел на него Судских. — И никто не знает. Возможно, и сам Творец не знает. Заселил нашу планету, а жить по уму не научил. Дерзайте, мол, а там видно будет. Захочу — проучу, природа против человека бунтует, взбесилась, понимаете. Стало быть, в расчеты Всевышнего вкралась ошибка. Опою и мучаемся.

— Что же Он ошибку не исправляет?

— Далеко зашло, Геннадий Глебович. Ему проще начинать с чистого листа.

— С потопа, что ли? У меня как-то желания бултыхаться в воде нету, за чужие ошибки отвечать не хочу и мерзавцам служить не собираюсь. И Яшку отловлю, и на рыжую команду полкана спущу, и детей своих будущих по своим меркам растить стану, — понесло Крокодила.

И в боженьки пойдете, да? — хмыкнул Судских.

— А хули? — Ничто не мучило Крокодила. — Я так высоко в мечтаниях не забираюсь, а в архангелы — запросто. Про воителя Михаила наслышаны?

Судских молча улыбнулся. Кивнул.

— Еще наведу шороху. Ладно, — угомонился Крокодил. — Отдыхайте пока, скоро Луцевича привезут. И Лаптева вашего.

— Даже так? — согрела новость Судских.

— Крокодил трепаться не любит, — в мажоре закончил он разговор, который его подогрел.

Особенно язвила его безнаказанность, с какой утек Яшка. По его разумению, следовало в первую очередь отнять казацкие денежки, а у Яшки к тому же дискета, с чего начинается вторая очередь. Разумная жизнь продолжается, и нечего пугать его потопом.

По столице, как встарь, носились черные машины с мигалками, подвывали сирены. Чем бездарнее хозяин, тем громче вой. А если честно, к сиренам привыкли, как привыкают в прифронтовой полосе ко всем излишествам и лишениям экстраординарности.

Геннадий, как большинство сограждан, считал себя умнее других и выжить в смутную пору сумеет. Он и рассуждения Судских о повальном пофигизмс воспринимал как само собой разумеющееся — защитным панцирем людей от стараний власть имущих забраться в души и в очередной раз там нагадить, и уж совсем не волновали его ошибки Творца при сотворении человека. Себя Гена Крокодил уродом не считал. А кто считает?

Пока прибывший Луцевич осматривал Судских, Геннадий прикидывал возможность выцарапать Якова из своего убежища и кое-какие консультации рассчитывал получить у профессора. Про себя он выделил Луцевича в евреи. Раз профессор медицины, еще и умный, значит, еврей. Но хороший, наш…

Едва Луцевич закончил осмотр, он встретил его вопросом:

— Как там наш генерал?

— Нормально, — согласно своей привычке застенчиво и мягко улыбаться ответил профессор. — Сейчас Женечка закончит сеанс массажа, и пациент к выписке готов.

— Рад, — улыбался ему в ответ Геннадий. Перейти на ты ни с Судских, ни с Луцевичем ему не удалось, и он умно не переходил черту. — Как видите, Олег Викентьевич, дорогих клиник не потребовалось. А вот скажите, израильские клиники в самом деле прекрасно оборудованы и врачи там суперкласса? Вы бывали в Израиле?

— Был дважды. Приглашали в новый медицинский центр «Рамбам». Использовали на полную мощность, а платили за консультации мало, как изгою. Я ведь не еврей, — застенчиво улыбнулся он, будто вычитал мысли Крокодила.

— А, не переживайте, — тотчас закрыл тему Геннадий. — А вот крупную сумму денег можно вывезти оттуда?

Сомневаюсь. Если только строго по правилам или в обход правил. Через аэропорт Бен-Гурион бесхозная мышь не проскользнет, комар не проскочит.

— Олег Викентьевич, я буду откровенен с вами. Олин сукин сын украл крупную сумму и вывез в Израиль. Как бы ее вернуть? Разумеется, техника исполнения моя.

— Много украл?

Восемьсот тысяч долларов. Казачьи денежки.

Ого! Я как-то о таких вещах не задумывался. Если не шутите, тут, как у вас говорят, «крыша» нужна, да чтобы полиция с секретными службами на хвост не сели. Весь Израиль даже спит вполглаза.

— Давайте подумаем. Казачки лопухнулись, деньги для них немалые, хотелось бы помочь…

Простодушный Луцевич мастерски делал свои операции, мало задумываясь над тем, как другие обстраивают свое рукомесло. Просьбу Геннадия он воспринял обычным образом: один хороший человек просит помощи у другого. И вся недолга.

— Есть вариант, отвечал он, подумав. — В нашей клинике готовят к операции одного израильского банкира. Почку будем пересаживать. Я его аккуратно расспрошу.

— Интересно, что ж он у себя или в Швейцарии оживляться не стал?

Здесь дешевле. Там операция тысяч на сто долларов потянет, а у нас сделают за десятку и качественнее. Банкиры деньги считать умеют.

— Богатый буратинка?

— Само собой. На собственном самолете прилетел, диетическое питание ему каждый день оттуда привозят.

Шальное решение родилось у Крокодила сразу:

— Олег Викентьевич, а если я прокачусь туда за еврейской, скажем, капустой?

— Вы деловой, — похвалил застенчиво Луцевич. — За капустой — не знаю, а придумать можно за чем.

— Даю вам честное слово, — с жаром уверил Крокодил, поймав птицу счастья, — отдать деньги на благо страны!

— Да я вам и без честного слова верю. За Игоря Петровича я у вас в долгу. Всегда хотел дружить с таким человеком. И вы мне по сердцу. Давайте так: я подумаю и сегодня к вечеру дам ответ. Лады?

— Спасибо, Олег Викентьевич.

Вечером Луцевич выполнил обещание. Приехал сам, не доверяя телефону.

— Нашелся вариант, — сообщил он, едва за ними закрылась дверь кабинета хозяина. Луцевича не удивило, что этот разговор должен происходить без Судских: либо хозяин подстраховывается; либо не хочет беспокоить генерала. Полетите за кварцевым песком для прогрева пациента. Я правильно понял вашу просьбу?

— Абсолютно, — утвердительно кивнул Геннадий.

— Тогда летите послезавтра, а сегодня давайте паспорта. Сколько вас? Пятерых хватит?

Крокодил расхохотался:

— И кто у нас самый деловой? Не надо пятерых, Олег Викентьевич, вдвоем управимся. Есть у меня человек, знающий иврит. Этого достаточно, не убивцы ведь, а винджеммеры.

— Как вы сказали? — не понял Луцевич значения слова, приняв его за нечто робингудовское из словаря новых русских или как их там, живущих но своим нормам.

— Фирмы такие есть, выжиматели долгов, — лаконично пояснил Геннадий.

— Тогда я умываю руки.

Ровно в полдень через день частный самолет стартовал из Шереметьева курсом на Израиль. Таможня даже не вошла в салон опрятного «Лэровикта». Он мотался туда-сюда ежедневно, его хозяина интересовали проблемы куда более существенные, чем вульгарная контрабанда. Собственное здоровье, например.

— Песок, видите ли, ему понадобился из Мертвого моря, — сказал один таможенник.

— Красиво жить не запретишь, — сказал другой без зависти. Чтобы приблизиться к красивой жизни, надо быть послушным. Беречь собственное здоровье, например, не лезть куда не просят.

Напарник Геннадия, приятный тихушник средних лет, дослужил до майора в органах, откуда ушел без сожалений в начале девяностых годов. Его готовили для особых заданий, обучали ивриту, хотя он и близко не имел еврейских родственников.

Когда страну залихорадила перестроечная пора, его знания очень понадобились не органам, а многочисленной братии коммерсантов. Не раздумывая долго, Сергей Сергеевич Студеникин, как звали майора, уволился, с легким сердцем повесил мундир в шкаф, а партбилет положил в шкатулку до лучших времен и новую жизнь начал с частных уроков желающим соприкоснуться с землей обетованной. К середине девяностых желающих связать свою жизнь с государством Израиль поубавилось, поубавились и заработки бывшего майора Студеникина до самой встречи с Геннадием Глебовичем. Чем-то он приглянулся ему. Может быть, за умение уговаривать еврейских коммерсантов добровольно расставаться с некоторыми суммами в обмен на спокойную жизнь в России. А действовал он посредником, вроде бы никогда и в глаза не видывал никаких крокодилов. Поминая тяжкую долю вечно гонимого народа, он уговаривал согласиться на «крышу», возвращался с наличными к хозяину, имея своих пять процентов от сделки. С несговорчивыми беседовал сам Гена Крокодил со товарищи, поэтому Студеникин старался уговорить клиента в одну ходку расстаться с нужной суммой ради спокойствия.

Информация о наглых вымогательствах оседала в милицейских протоколах, в компьютерных данных РУОПа, и все знали, чьих рук дело, но стражи порядка не спешили оборонять пострадавших от вымогательства, ссылаясь на то, что брать преступников надо с поличным, а получать за помощь наличными. На том и разошлись. Фемиде потуже затянули повязку на глазах, стражи порядка и законности ремни на брюках, а честные коммерсанты обзавелись «крышами», повысив на товар цепы.

За перелет в Израиль и обратно Геннадий положил бывшему майору хороший гонорар, и было за что: Студеникин управлялся с клиентами с оружием и без оружия столь же красиво, как с ивритом. Даже слеза, которую он пускал но поводу бедственной участи избранного народа, имела подлинный вкус еврейской соли.

«Если бы не образование, — сделал как-то вывод Крокодил, — был бы мой майор из бывших рядовым вымогателем, знания сделали из него винджеммера».

Итак, частный самолет с пассажирами на борту взлетел из аэропорта Шереметьево-2, достиг Израиля, в аэропорту Бен-Гурион пассажиров встретили и без промедлений повезли в окрестности города Семь Колодцев, где водился кристально чистый песок для медицинских целей.

Открытый армейский джип катился по чистому асфальту трассы с обилием зеленых насаждений по сторонам, и не верилось, что где-то рядом существует пустыня.

— Есть, есть! — уверял водитель. — Любой кибуц — истинный оазис, вам очень понравится. Вы надолго в Израиль? Как получится? Тогда советую осмотреться. Понравится — живите. Я постоянно буду при вас и покажу любое место. Я служил в армии. А вашему товарищу нравится? — спросил водитель, кивая на Геннадия.

Сгуденикин перевел вопрос.

— Нравится, — хмыкнул Крокодил. — Как в России, на каждом шагу евреи.

— Товарищ сказал, — перевел Студеникин, — здесь ему все родное.

— Пусть переселяется, — кивнул водитель удовлетворенно. — Не важно, что не еврей. Главное, чтобы не бедный. Он богатый?

Сгуденикин перевел.

— Скажи ему, если за пару дней не разбогатею на кругленькую сумму, сделаю себе обрезание.

Перевод на иврит:

— Товарищ ответил, что еще немножко разбогатеет и сделает себе обрезание.

— Правильно, — снова удовлетворился водитель. — Без денег обрезаться нечего, своих хватает.

Геннадий перевода не потребовал, занятый своими мыслями и наблюдениями.

— Ты сам с ним беседуй, не отвлекай меня.

— Мой шеф мыслитель, — добросовестно перевел на иврит Сгуденикин. — Любит без посторонних наслаждаться окружающим и прикидывает, где какой бизнес расположить.

— Нужный ход! — серьезно отвечал водитель. — А осмотр достопримечательностей бесплатно!

А Гена Крокодил просчитывал заново свои возможности в чужой стране с правом одного выстрела. В Израиле ему не дадут отстреливать мишени многократно, это не российская беспредельщина. То, что Яша Зельнман драпанул сюда насовсем, проверено. Хотя с такими деньгами можно лететь куда угодно. Он мог выправить себе новые документы, и весь мир перед ним, ищи потом ветра в поле…

Почему именно Геннадия толкнуло искать Яшку в пустыне? Трудно сказать, интуиция… А интуиция на опыте. На первых порах Яшке надо осмотреться в родном месте, откуда его не так просто извлечь, дома и стены помогают.

О Якове Зельцмане Геннадий постарался получить самую обширную информацию. В президентскую команду его протащил Свинцов из Нижнего Новгорода в благодарность за показания против Андрея Клементьева, несостоявшегося мэра. Вместо гонорара, так сказать, за услужливость. Гена Крокодил не пожалел денег за информацию и взял след — украденные казацкие денежки стоили того: родители Свинцова и Зельцмана были когда-то соседями, дружили семьями. Первые остались в России. Зельпманы уехали в Израиль. Это и побудило Геннадия направить свои стопы к городу Семь Колодцев. Он был уверен: почитающий родителей Яша Зельцман должен посетить родной дом и только потом исчезнуть.

«Чего я задергался? возмутился на себя Геннадий. — Попал, не попал в точку, а родину Христа посетил, мать его так! Все на свете знать желательно…»

Он успокоился, окружающее приобрело цвет и запах, а размышления покой.

«А не побывать ли мне в Яшкиной шкуре? — сам себе предложил Геннадий. — Как бы я поступил с поправкой на неопытность стяжателя?»

Покойный папа Зельцман учил сына, когда ему приспела пора становиться на ноги: «Яша, если поймаешь птицу счастья, не обломай ей хвост. Вслед за удачей всегда идет хорошая неудача. В такой момент надо остановиться и оглянуться».

Так оп сказал, когда Яша решил вернуться в Россию на заработки вслед за соплеменниками. До отъезда семья Зельцманов жила в местечке под Ставрополем. При Горбачеве открылись границы, семья бросилась на родину предков. Яков к этому времени окончил пединститут и получил распределение на Камчатку, в рыбачий поселок Тиличики. Какие Тиличики? Какой уважающий себя еврей поедет туда, где ловить нечего? Так рассуждал отец. Истинно сказано: в месте с таким названием птица счастья не гнездится. Яков не поехал в Тиличики, к черту на куличики, и вместе с родителями уехал к дальним родственникам. Там было тепло и росли грейпфруты.

В Израиле, как выяснилось сразу, птица счастья не водилась тоже. Сыны Сиона и дщери Израиля трудились в кибуцах и обязательно служили в армии. В цахал Яшу не взяли из-за несворачиваемости крови, зато и работы он найти не мог. Три года несносной жизни пылились на странички письма к более удачливому родственнику в России, Сереже Тристенко, Кацману по матери. С фамилии отца начиналась удача, он вполне сто́яще устроился и Москве. Дальний родственник не отказал в сочувствии и поддержке, дал совет сменить фамилию и возвращаться назад. Места всем хватит. Стал Яша Тристенкой и поехал в Москву.

В середине девяностых происходило в России такое, чего самый изворотливый еврей не придумает нарочно: в стране от Москвы до Тиличиков никто рыбу не ловил, штанов не шил, но занимались коммерцией поголовно. Шили силки и ловили птицу счастья. Кому как повезет, кто знал маршрут полетов. «Сирожа» Тристенко пристроил Яшу Тристенко к Свинцову, где он не трудился в ноте лица, но служил благодетелю преданно, получая приличное довольствие. Такое не было нонсенсом, нонсенсом была сама сиюминутность, и умный Свинцов поучал: бери, пока дают. Потом стал набирать скандал с делом Клементьева. Свинцов начал терять самоуверенность. Однако его востребовал в Москву Гуртовой, а далее Свинцов перетянул Яшу в столицу. «Союз рыжих» держался уверенно, и Яков на первых порах диву давался, как уверенно и весело врут его погодки, как хорошо устроились учителя начальных классов, выпускники медучилищ и химтехникумов, какие деньги зарабатывают. Обо всем этом он написал отцу в Израиль. «Яша, тикай! — ответил отец. — Это кончится плохо. И Яша был не против, и Лившиц уже подал в отставку, во всеуслышание назвав президента великим человеком на прощание, и голову пеплом посыпал, каясь за трясину, в какую он, Лившиц, помог завести страну. Значит, откладывать нечего, пора сматывать удочки, ловить больше нечего. Только ведь птицу счастья так и не поймал! А вот прежние сокурсники, его соплеменники, свое взяли сполна, могли украшать главу перьями этой птицы и умно вывезли их в страну обетованную. На потом, на всякий случай.

Тут и Яша влет подстрелил птицу счастья на восемьсот тысяч долларов живого веса и очень быстро дал тягу, не предупредив товарищей.

А вот тут и началось. У-у-у, казачки — увальни, но догонят, вставными зубами не отделаешься. Это Яков выучил еще на Ставропольщине, а на Израилыщине самое место ему спрятаться. На Ставропольщине всего лишь местечко.

Но зуд в руках остался, едва он брал в руки чемоданчик с долларами. Не случайно папа учил: украсть и дурак сможет, смоги спрятать.

Жена, выросшая в здешнем кибуце, не нашла трагедии в Яшиных метаниях. Половину денег надо положить в банк, жить на проценты, а на другую половину перестроить дом и купить все необходимое. Женщинам что сто долларов, что сто тысяч — пристроят их спокойно и все сразу. Тем более не шекели.

— Циля, — ужаснулся Яков, — за такие деньги меня из-под земли вытащат!

— Это еще неизвестно, — спокойно возражала она. — Зато наши дети будут славить твое имя. Я уже снова беременна. и мине твои заботы не интересны. Я на втором месяце.

Яше бы порадоваться, а он принялся размышлять, был ли у него акт но таким расчетам? Определенно не случался, постился он третий месяц.

— Ах, изменщица! Ах, Иезавель! — возгневался он. — Это кто меня славить будет?

— Будут славить все. — уверила Циля. — И Сирожа Тристенко обязательно.

И, не последовав совету отца о хорошей неудаче, Яков помчался в Тель-Авив, взяв у мамы папину машину, старенький «жиан», на котором папа никогда не ездил. А помчался потому, что от такой женщины надо немедленно спрятать большие деньги. Это русским телкам они мутят голову, еврейки же сразу думают трезво о детях и многочисленной родне. Яков торопился, и мамины слова напутствия слушал вполуха, что машина иранская и ездить на такой опасно. Ерунда! Машина завелась со второй попытки, и Яков не мешкая выкатил на трассу в сторону Тель-Авива.

Чемоданчик с деньгами он положил на сиденье рядом с собой, а под деньгами лежала еще и драгоценная дискета…

— Сколько дорог ведут в Семь Колодцев? — спросил вдруг Геннадий у Студеникина. — Узнай у водителя.

— Единственная. Через пару километров будет поворот — и дорога на Семь колодцев, — ответил водитель и привлек внимание своих пассажиров к машине на противоположной стороне: — Глядите, какой-то поц на иранской машине. Точно, кто-то ему шины проткнул, у нас не любят этого.

Проезжая мимо, Геннадий и Студеникин проводили взглядом старый драндулет. Обычная история: выставив красный треугольник, неудачливый хозяин возился с колесом под палящим солнцем.

Геннадий встрепенулся: вытирал пот с лица и провожал взглядом их открытый джин, несомненно, Яшка Зельцман, он же Гольдман, он же похититель казацкой мошны, ибо другого такого глупого везунчика не водилось на всей планете. Для Гены Крокодила он являлся самым желанным евреем, ошибиться он не мог.

Первым желанием Геннадия было крикнуть водителю: «Стой!» — а со вторым желанием тотчас кинуться к драндулету. Он сдержался так сильно, что засосало под ложечкой. Не в Москве, нечего светиться.

— Сергей, спроси водителя, кто на таких машинах разъезжает? — слегка толкнул он в бок Студеникина.

— Эмигранты, — перевел ответ Сгуденикин. — Свои считают позором иметь иранский и вообще арабский автомобиль.

Джип тем временем открутил уже метров триста от «жиана».

— Тормозни! — крикнул Геннадий, и водитель недоуменно уставился на Студеникина.

— Шеф просит остановить, — сказал он водителю, сам ничего не поняв.

Джип подъехал к обочине.

— Что случилось?

— Сдается мне, это наш конкурент, может опередить нас. Поговорить надо, — прищурившись, ответил Геннадий. — Переведи.

— Ух! — обрадовался водитель. — Беседуйте. Я ничего не вижу. Подъехать к нему?

Он по-своему и кстати понял, что значит «поговорить с конкурентом»: в Израиле выскочек не любят.

— Не стоит, — рассчитал ситуацию Геннадий: он подойдет к «жиану» под прикрытием деревьев и не привлечет внимание Яшки. — Оставайтесь здесь…

И шагнул в пекло.

Яков качал ножной насос, часто отдыхал и не увидел человека, подошедшего с обратной стороны. Шипел насос, пыхтел Яша, драгоценный чемоданчик лежал на сиденье.

Геннадий простил Якова. Открыв чемоданчик и убедившись в сохранности искомого, он закрыл его и потопал не спеша в обратную сторону. Ну ничего не свершилось в мире за это время, ничегошеньки!

Вот и драгоценный чистейший песок. — указал он на чемоданчик в левой руке. — Договорились мирно, поворачивайте назад, командировка закончилась раньше времени.

Водитель удовлетворенно кивнул и развернулся на пустой трассе. Его дело маленькое.

Когда джип поравнялся с «жианом», Гена Крокодил встал во весь рост, поднял над головой чемоданчик и крикнул ликуюше, как делают это поймавшие птицу счастья:

— Привет, Яшка!

И расхохотался во всю ширь объемистых легких. Еще хотелось станцевать, не отходя от кассы.

Яков от дикой жары мало что понял, но подкралось нехорошее чувство, как тошнота, и он заглянул внутрь «жиана». Понял все. Сердце сжалось до проколотого колеса. Ехать стало некуда.

Ибо в Талмуде сказано: если колесо спустило — несчастье, значит, хорошее несчастье впереди.

Песок для богатого пациента брали по пути из аэропорта Шереметьево-2. На причале Москвы-реки с правой стороны всегда большие горы, словно специально по случаю.

Повеселевший Гена Крокодил не поленился ради хохмы преодолеть препятствия на пути к такой горе. Молодым козликом он скакнул через канаву, левой ступней угодил на камешек, прокатился на нем. как на ролике, и, потеряв равновесие, упал. Левым виском ударился о выступ железной балки.

Когда выяснились обстоятельства трагедии, отохались знавшие Гену молодым и жизнерадостным, а друзья скинулись на шикарный памятник, бывший майор Студеникин уехал отдыхать на курорт у Мертвого моря, подлечить здоровье. Отдыхал он степенно и без шума, как человек, который о птице счастья помалкивает.

Генерал Лебедь в очередной раз оказался в финансовом тупике, в очередной раз обозвал Судских треплом и просил не попадаться ему на глаза.

Как всегда, хорошим несчастьем распоряжался хитромудрый сатана, дурача людей запутанными тропами..

3 — 12

Середина лета щедро потчевала землю всеми своими прелестями, и если бы не в таком буйном разгуле и неумеренном количестве — жить бы и радоваться. Африке — сады, Чукотке — лето, тишину Огненной Земле, и вообще благодать всей планете. И хижинам мир, и дворцам покой. Но Китай тонул в обильной соде, и Европе горели от яростной жары — злаки, сотрясало американский материк, а в безмятежной Австралии неизвестный вирус поедал поедом без разбору живность.

Что случилось в небесной канцелярии?

А кому из атеистов или служивших Мамоне до этого дело? Были заботы поважнее: мировой финансовый кризис, глумливее серо-зеленых водорослей, медленно и уверенно забивал поры живого организма планеты, и организм этот начинал задыхаться.

Кавардак в России касался всей планеты. Те. кто создал его искусственно, все еще не хотели сознаться себе, что посеявшим ветер бури не миновать и на самом распрекрасном унитазе не отсидишься.

Сатана готовился к балу.

Со смертью Геннадия для Судских расширилась полоса неудач и скитаний. Первым вестником явился один из подручных хозяина и пробурчал, пряча глаза, что квартира будет продаваться и надо бы съехать побыстрее. Хорошо хоть навестил добродушный Луцевич и простецки предложил перебраться к нему, пока жена с догиней Дуськой на даче. Этого не сделаешь: вычислят, тогда невольно принесешь хорошему человеку неприятности. А неудача с поездкой Геннадия в Израиль напрочь лишила его возможности посетить приглашавшего до того Лебедя. К своим сослуживцам Судских не обращался из-за принципа, чтобы не гнать волну раздора между милицией и УСИ в смутную пору. Он общался только с Григорием Лаптевым и только в чрезвычайных случаях.

Честное слово, как сирота! Изгой… На люди не выйти, друзьям не позвонить. Оглушенный срок оставления квартиры заканчивался через два дня: это он Крокодилу был нужен, а крокодильчикам до него дела нет. Из оставленных на пропитание денег оставалось около пятисот рублей… И до того не хочется побрататься к Буйнову! Не по нему их раскладки, куда придут националы, он знал, и эту кашу его силком не затянешь. Вчера Буйнов звонил и уже настойчиво приглашал перебираться. Судских выпросил пару деньков на сборы. Вот они, дна дня — суббота и воскресенье… А дальше — как у Высоцкого: «…и пошла она к нему, как в тюрьму». Не пойдет Судских и подчинение Буйнову.

И куда тогда?

Самая глупая изначальная мысль позже становится умной: не податься ли к красноярскому губернатору?

Родилась она после беседы с Лаптевым: Гришу приглашали в Красноярск проверить некоторые расчеты. Гриша — ладно, а Судских тут с какого боку?

Это с какого боку посмотреть. Во-первых, худо-бедно, а Фонд ветеранов-афганцев помог генералу заткнуть кое-какие дыры и на Судских ему фыркать нечего, во-вторых, оба оказались в патовой ситуации, пусть и каждый по-своему, но бодливых метят одной меткой: не влезай, убьет.

Поэтичность образов не была свойственна бравому вояке и матерщиннику. Мыслил он здраво и жил, сообразуясь со здравым смыслом, и наивным не был. Он неплохо различал полутона и едва ощутимые колебания наверху, и наверху' понимали, что это далеко не простой парень и до блеска начищенный сапог из него не сделаешь.

И где-то он уже переиграл мнящих себя столпами общества, олигархами и сильными мира сего…

Когда любители поучать опомнились, бравый генерал уже выбрался из патовой ситуации. Поматерился, но вышел. Пока стратеги размышляли, сгодится ли на ближайшее будущее патовый вариант, он подготовил шаг. Шаг был хорошим и неожиданным, но делать его сейчас, в середине сатанинскою года, преждевременно и — тсс… Черт не дремлет, а Бог заливает планету водой; тренируя земных засранцев перед грядущим потопом.

Пугает?

Пугать по-всякому можно. Сказывают, мужику в Саратовской губернии яички молнией опалило и после этого у него детишек не случалось, зато мужик заговорил по-китайски, на иврите и живаго великорусского познал классно, а подкову стал сгибать двумя пальцами, вот те крест!

А губернатору свалилось с неба триста штук условных единиц, и забастовку учителей и врачей отменили. Губернатор и так и эдак разглядывал банковскую платежку и в голову не мог взять, с чего вдруг разбогатели афганцы, еще и расщедрились. Правда, Судских обещал помочь. И дважды обещания не выполнил. Петли здесь истины?

Губернатор вызвал к себе начальника охраны, верного и проверенного сослуживца, показал платежку и спросил:

— Судских работа?

— Сомневаюсь. не согласился тот. — Судских нынче и опале, а УСИ ликвидировали. Никто не знает лаже, где скрывается Судских.

— Поищи. Найдешь — пусть на связь выйдет. Я тут ругнул его. он, наверное, обиделся, — честно признался губернатор.

Если милиция не может найти человека, значит, старательно ищет на освещенном пятачке. Начальник охраны губернатора искал Судских в другом месте. Созвонился с Лаптевым и передал просьбу хозяина. Через двадцать минут Гриша связался с Судских:

— Игорь Петрович, в Красноярск не хотите прогуляться?

— Причина? — насторожился Судских. Вопрос застал сто врасплох, хотя втайне он желал этого. Как раз за губернатора его покарал Всевышний, отправил в прошлое без звания и пособия. Выходит, дьявольские штучки?

— Я понял, — отвечал Гриша, — он желает видеть вас у себя, а мне приглашение официальное.

— Можно поехать, — честно обрадовался такому завершению своей неустроенности Судских. — А ты, видать, в чести у больших людей? — улыбался он.

— Об этом не скажу, но губернатор желает вырваться из петли Березовского. Понимать стал, что страну спасут не березовские, а буйновы. Обязан ему помочь.

«Дай-то Бог не на войне встретиться нам годика через два», — тоскливо подумал Судских, а вслух сказал:

— Не гони быстро. Гриша. Сам я пока в генерале не разобрался. В его идеологию здравого смысла верю, что Россию подымет, верю, но какой ценой, не знаю.

— А я знаю. Игорь Петрович, дорогой. Русскому мужику скажешь — бесплатно, не поверит, а цену заломишь, материться станет, но расплачиваться за беспечно прожитые годы будет. Как Сталин поступил? Рог залепил кляпом, кандалы на ноги навесил, но светлое будущее посулил. А нынешние вожди-штафирки сразу с вранья начали, их никто и не уважал в народе. Так что мы еще долго крепостными будем. И как бы на это ни ставил красноярский губернатор.

— Этим народ и пугают, Гриша. Знать его души не могу, но на свидание поеду.

— А где вы познакомились? — спросил Лаптев.

— В Приднестровье, без особой охоты отвечал Судских.

— И?.. — не унимался Лаптев.

Судских ответил кратко настырному Лаптеву:

— УСИ тогда поручили разработку прекращения межнациональных конфликтов. Генерал провел операцию классно. а я получил первую генеральскую звездочку. В то время еще шарлатаны голову президенту не заморочили. Как бы у губернатора неодинаковая болезнь. Едем, Гриша.

А я помню, — кивнул Лаптев, — И вам тогда впервые втолковал теорию линейной зависимости. Слушайте, — сменил тему Григорий, — покойный Геннадий Глебович говорил, что вы — только не обижайтесь — во сне говорите.

— Бредил, наверное, — пробормотал Судских.

— Нет, не в бреду, — настаивал Лаптев. — Вы уже из транса вышли. Вам кто-нибудь говорил, что вы спите с открытыми глазами и во сне блуждаете?

Судских онемел. Здрасьте, он еще и лунатиком стал. Надо ж Гришке ковырять эту тему…

— Никто не говорил, буркнул Судских.

— А с вами в этот момент разговаривать можно. Только ответа не понять, не на русском отвечаете. Геннадий проверил. Он вас спросил: куда идете? А вы в ответ: ю са. Тогда он одного полиглота озадачил, а тот удивился. Это, говорит, сленг, наречие на японском острове Кюсю — в баню, мол, иду. Вы жили на Кюсю? Многие японцы такого не знают.

— Да не был я в Японии вообще! — нахмурился Судских, Язык волей-неволей прикусил. Как же: был в семнадцатом веке, в пору восстания христианской общины, и когда сегун францисканцу голову рубил, присутствовал, и Навину Иисусу в глаза смотрел. Этого не скажешь, это лишь на Капатчиковой даче поймут. — Хватит. Гриша, болтовни. Когда летим в Красноярск?

Вылетели первым же рейсом. Отправился в путь Судских по подложному паспорту, как Ильич прямо. Только за Ильичом германская разведка стояла, а Судских своя милиция пасла.

Принимали гостей сдержанно и уважительно. Губернатор распорядился поселить их в своей резиденции «Сосны» в разных коттеджах. Хозяин — барин. В крае шла гражданская война севера и юга:, норильский никель воевал с красноярским алюминием, безденежный губернатор их ни на чьи посулы не купился, а без денег и покупать нечего. День губернатор продержался, осталось ночь выстоять. Край сидел на голодном пайке.

Генералы встретились в тот же вечер.

Прямолинейный губернатор сразу спросил, с чем связана отставка Судских.

— Связь прежняя, — отвечал Судских. — Развалить все, что еще можно. УСИ оставалось единственной мобильной единицей, способной помешать закабалению России. У нас была исчерпывающая информация обо всем и всех плюс боевые формирования. Воливач хоть и коммуняка, а зрил в корень, но стал неугоден Степашке Барабашкину. Грязная работа.

— Понимаю, — кивнул губернатор. — Чтобы элитное ворье вовремя унесло ноги прочь. Что делать будем, Игорь Петрович? — спросил он, будто совсем недавно не обзывал его треплом.

— А я что? — не помнил зла Судских. — Меня от дел отвели и возвращать, судя по всему, не собираются.

Постов не предлагаю, но помочь могу. Как, если вам в Думу баллотироваться?

— Ой, нет-нет! — обеими руками замахал Судских. — В этом клоповнике делать нечего. «Чтоб ты в Думу пошел», как выражался один мой знакомый.

— Надо, Игорь Петрович, — настаивал губернатор.

— Генерал, — решил показать характер Судских, — это не моя профессия, и я у вас не на службе.

— Зря вы в штыки принимаете мое предложение, Игорь Петрович, не спешил с извинениями губернатор. По старой привычке он всех считал солдатами и лишь себя генералом. В гражданской одежде привычка служила ему плохой службой. Перед ним, как и он, сидел двухзвездный генерал, человек далеко не последний в стране, а его нынешнее положение лучше всего говорило о высоком потенциале. Боятся значит, уважают. Как раз поэтому «рыжая команда» спихнула ретивого генерала в Сибирь на всякий пожарный случай. — Поймите меня правильно, — гнул свою линию губернатор. Вы патриот, и я всей душой уважаю вас. Прошу извинить за прямолинейность. Мне очень бы хотелось видеть вас союзником. Мое движение собирает истинных патриотов, а вы на три головы выше ныне известных.

«Вот та самая черта, которая насторожила меня еще в другом измерении. Мой аппарат, мое движение… Тянуть одеяло на себя и в теплой комнате неприлично, а страна не казарма».

— Я хотел как лучше, завершил уговоры Губернатор, понимая, что ничего не добился.

Судских сразу возразил:

— А получится как всегда. Гениальная фраза дьявольского времени. Разве за этот перл можно простить Черномырдину прегрешения перед страной? Это не литературный диспут.

— Еще и вымачивается, — поддакнул губернатор, снимая неловкость. — В единственные спасители России метит…

«Это уже ревность», — отметил Судских.

— Генерал. — сказал он, — я прибыл подругой причине. Меня спасать не надо, это решается в другой канцелярии, а вам я готов помочь. Давайте поговорим о насущных проблемах.

— Ну что ж, давайте, — с некоторым снисхождением согласился губернатор. С вашей помощью поступили деньги?

— С помощью моего товарища, — ответил Судских. — Только не такими методами можно решить ваши затруднения. Григорий Лаптев, мой ближайший помощник и великолепный программист, подсказал интересную мысль, которая может стать перспективным планом выхода из кризиса. Обсудим?

— Готов, — согласился губернатор. С Судских приходилось считаться, он не вилял, не заискивал, как многие.

— Денег даром никто не даст, просить кредиты у МВФ — зряшное дело. Это петля. Фарисеи надевают ее под видом сочувствия и дружеской помощи и затягивают ее туго процентными обязательствами.

Это мы проходили, — выказал нетерпение губернатор. — Что именно хотите предложить вы?

— Договориться с японцами.

А они торопятся дать нам деньги? — насмешливо спросил губернатор.

— Да, торопятся, — не уступил Судских. — Возможности японской финансовой помощи мы с Лаптевым просчитали еще с год назад. Красноярский край очень лакомый кусок и прекрасное поле для инвестиций.

— Я слушаю, слушаю. — с ехидцей подбодрил губернатор. — Никак очередная секретная программа?

— Секрет прост: возьми, Боже, что нам не гоже. Топляк и отходы тяжелых металлов.

— Игорь Петрович, все это давным-давно просчитали, — раздраженно молвил губернатор. Терпеливостью он не славился. — Нечестно работать я не могу, а если честно торговать отходами, налогообложение почти 120 процентов. Коммерсант Тарасов Артем опробовал свой вариант в обход и схлопотал по рукам. Да меня каждый день подбивают поиграть с государством в кошки-мышки! Не выйдет.

— А я не предлагаю торговать отходами. Я предлагаю вывозить их как мусор, отдавать даром.

— Не понял…

— Дать японцам возможность вывозить отходы даром, твердо повторил Судских. Согласно всемирным экологическим программам. Зато для обеспечения программы экологического оздоровления края можно получить от японцев обеспечение социальной части. Строительство жилья в крае, заработки тем, кто этот топляк будет вылавливать, подъем фермерского хозяйства…

Губернатор молчал, ожидая продолжения. На результат не надеялся, прожектами он сыт по горло, его только вечным двигателем не смущали. Он просто дожидался того момента, когда короткой, как очередь, фразой пришлепнуть очередного утописта. Беседа потеряла для него интерес.

А делается это так. Сначала заявляется филиал Всемирною экологического фонда в край, спонсировать программу которого предлагается Японии, и она, как добрый и бескорыстный сосед, вывозит гадость с енисейского дна и залежи вокруг красноярских заводов. Дня провоза этой гадости привлекают китайцев, а они с японцами договорятся насчет прибылей.

«Какие прибыли!» — хотел было возмутиться губернатор, но Судских продолжал развивать тему:

— Топляк — ценная древесина, выстоянная, мореная. Лес для мебели специально выдерживают под водой. Разумеется, оплачивается труд тех, кто работает на подъеме топляка и вывозке. Поскольку программа международная, и заработки, как принято в цивилизованных странах, до тридцати долларов на человека за смену. Работать станут жители тех мест, откуда топляк вывозится. Работа посменная: часть работает на топляке, другая часть в поле, чтобы фермерские хозяйства не хирели.

Вот вам и отстрел одним выстрелом двух зайцев. Кстати, приспособления для подъема затонувших предметов со дна разработаны в Министерстве обороны давно и действуют. Вы уже убедились, что Красноярский край — Россия в уменьшенном виде, с прекрасной водной артерией через всю территорию. И если к Енисейскому пароходству присоединить Мурманское, тогда навигацию можно продлить на три месяца. А это ачинский мазут хоть до Роттердама и сибирский уголек. К тому же «Онэксим-банк», владелец контрольного пакета акций Мурманского пароходства, желает с ним расстаться. А Мурманское пароходство — сплошь балкеры, фрахт обеспечен надолго, — наставительно и даже язвительно выговаривал Судских, не заботясь о губернаторских возражениях. Закончил он, что называется, во здравие: — Если оживить край от истоков Енисея до северных морей, тогда можно говорить уверенно, что Россия станет произрастать Сибирью.

Понравилось губернатору или нет высказанное Судских, виду он не подал, только ответил без энтузиазма:

— Японцы денег не дадут.

— За красивые глаза — точно. Думаете, вас за красивые глаза или размашистые шаги принимали в Японии год назад на высшем уровне? Не главы финансовых корпораций, не магнаты промышленности, а гэнро — старейшины? Это за ними всегда последнее слово или первое.

По некоторым причинам гэнро в вас заинтересованы. Не Березовский, не братья Черные помогли вам стать губернатором, а гэнро. Многоходовая закулисная комбинация привела вас в это кресло.

Насмешливый взгляд длился долго.

— Я думал, вы умнее, — сказал губернатор.

— Я тоже, — не моргнув, ответил Судских. — Только за мной точные расчеты Лаптева, а за вами местечковые Гайдары и Чубайсы, которым больше нигде работы не нашлось. Я ведь ничего не требую взамен, только съездить на переговоры в Японию. Чем вы рискуете?

— Да у меня денег в кассе кот наплакал, на билет до Японии не наскребу! — вспылил губернатор. А гостиница пять звезд, чтобы за шарлатана не приняли, а расходы? — вскочил он и зашагал по кабинету.

— Найдите в одну сторону, этого хватит, — предложил Судских. — Японцы — люди благородные, ночевать под забором не дадут тому, кого пригласили в страну гэнро.

— Не пойму вас, Игорь Петрович, — остановился напротив Судских губернатор. — Вы хотите, чтобы я поверил в сказочку? Ради чего? Не вы первый предлагаете съездить в Японию. Желающих прокатиться на халяву — куча народу! С профессорскими степенями, с какими-то академическими заслугами. Не верю!

А я глухим два раза обедню служить не буду, — жестко ответил на выпад губернатора Судских. — Должностей не домогаюсь, в академики нс рвусь. Я верю. И этим жив.

Установилось молчание. Губернатор расхаживал по кабинету, сосредоточенно раздумывая. Судских ждал.

— Хорошо, — решился губернатор. — Найду на билет. Поедете с моим экономическим советником.

— С кем это? — насторожился Судских.

— Маргарита Анчарова. Она разработала программу развития края, пусть будет в курсе переговоров.

Господин губернатор, — почувствовал раздражение и Судских. — это так не делается. Во-первых, мне соглядатаи и не нужны, во-вторых, в лес со своими дровами не ходят. Как бы уважительно к вашему представителю ни относились в Японии, женщина для них только женщина, с ней о серьезных вещах не говорят. Пусть сама едет.

— Ездила, — неохотно откликнулся губернатор.

— А результатов ноль, закончил за него Судских. — По пути из аэропорта я прочел в газете ее статью и, кроме гайдаровских глупостей на бабий лад, ничего в ней не нашел. Ее программа основывается на сослагательном наклонении: вот если бы ей дали денег… С деньгами и малахольный Гайдар пробовал, а я без денег берусь. Только берусь делать без ваших правых рук, которых набилось к вам под лебединое крыло многовато. Монстр получился. Прожорливый и бездарный. Благодаря им вы сейчас топчетесь на месте.

Последнее губернатору не понравилось, но он смолчал. Оставил на потом. В своих действиях он не усомнился, вот если бы олигархи не подвели…

Почему Всевышний определил его в спасители, Судских недоумевал часто. Не понял и понять не мог. Что ж, его дело выполнять наказ Творца. Может быть, именно его помощь, помощь судного ангела, сделает избранника честимым людьми. Соломона мудреном сделали священники-левиты, распусти и слухи о его гениальной мудрости по белу свету. Сам он разве что тянул на Мишку Горбачена, которого умным и обаятельным собеседником сделали переводчики. Увы, только вне России.

— Скажите. Игорь Петрович, — нарушил наконец молчание губернатор миролюбивым голосом, — ваш Лаптев действительно уникальный специалист?

— Я пока в нем не усомнился. Что вы хотите узнать у него?

— Был уже разговор о покупке Мурманского пароходства. И столкнулись с его долгами. Запутанными донельзя, медленно говорил губернатор, как бы через силу после наставлений Судских. — Решили пригласить его, прояснить картину.

— Лаптев такими мелочами не занимается, — ответил Судских. — Ему проще рассчитать глобальную программу.

— Глобальную — у меня своих специалистов хватает, — обиженно проворчал губернатор.

— Тогда попросите их найти деньги на развитие края. — насмешливо предложил Судских. Он освоился. — Партийную кассу, например, украденные народные миллиарды.

— А он нашел? — Как ни прятал интерес губернатор, он у него отпечатался в глазах. Судских не осуждал: кому не хочется найти клад?

— Нашел. В УСИ велась такая работа, поиск был тщательным. Как таковых счетов партии в иностранных банках нет. Есть незначительные деньги на прокорм коммунистов, на агитацию. Партийные бонзы использовали схему Бормана: за каждой долей стоял конкретный человек. Кстати, Горбачева и близко не подпустили к партийным деньгам. Держателей мы знаем.

— Что же не отдали эти деньги на благо страны?

— Кому? — с вызовом спросил Судских. — Появится избранник — появятся и средства.

Губернатор вызов принял.

— Выходит, они будут служить идеалам коммунизма, — сказал он без вызова.

Судских улыбнулся. Многие искали там, где ничего нет.

— Они будут служить России, — ответил Судских. — А у партии денег давно нет. Блеф, чтобы придать значимость партийному движению.

— Не поверю. Куда же они делись, эти деньги? — спросил губернатор, и Судских отвечал охотно:

— В этом вся прелесть. Хранителями партийной кассы были ставленники Андропова, люди малоизвестные, но не догматики, а прагматики. Когда Горбачев стал бездарно проматывать нашу собственность в Германии, отдавал ее не поторговавшись, образно говоря, сыграл вульгарную шестерную в пиках, Россия потеряла десятки миллиардов долларов, таких нужных на восстановление страны. Весь андроповский план «Голгофа» полетел в тартарары, а у Ельцина руки опустились. Принятие иностранных долгов Советского Союза целиком Россией было частью этого плана. Без денег Ельцин наворотил прочие глупости, еще более загнал страну в тупик. Партийные бонзы, обосновавшиеся в окружении Ельцина, стали настойчиво требовать у заграничных отщепенцев они же хранители партийных денег — поделиться добром. Тогда те сплотились в одну команду, создали некий финансовый пул и деньги возвращать отказались.

Но есть же меры воздействия? — недоумевал губернатор.

— Они есть всегда, — согласился Судских. — Только не всегда уместны. За рубежом обосновались не глупые ребята, поголовно русофилы, и меры защиты они выработали. Ответ их однозначен: будет достойный лидер в России, будут и деньги.

— Похоже на очередную сказочку, — усомнился губернатор.

— И Ельцин не поверил, оттого быстро состарился. Оскорблять людское доверие стоит дорого, наказуемо Всевышним.

— Вы верующий? — глядя исподлобья, спросил губернатор.

— А вы?

Оба вопроса повисли в воздухе.

— Давайте договоримся, — первым нарушил молчание Судских, — мы оба генералы, но каждый своего рода войск. Давайте уважать друг друга. Потому что мы оба солдаты, а победа в искренности.

— Не посягаю, заставил себя улыбнуться губернатор.

— Тогда моя поездка в Японию будет успешной.

— Я человек откровенный, Игорь Петрович, порой это вредит мне, но как вы собираетесь уговорить японцев? Неужели у меня глупая команда? — искренне спрашивал губернатор.

— Извините, но у вас команды нет, — честно ответил Судских. — А есть желающие погреть руки на вашей прямолинейности и те, кому вы прежде раздавали обещания. Прямолинейность — не искренность. Как бы голосистый Кобзон ни пел подряд любые песни, любимым ему не стать. Хоть русские, хоть хохлацкие, хоть белорусские.

— Потому что еврей?

— Потому что не Бернес. Важно иметь дар Божий. Понимаете, о чем я?

Губернатор медленно кивнул.

— Я собираюсь расположить японцев к себе искренностью, но с Божьей помощью. Бог для всех един, генерал, для всех родов войск и народов.

3 — 13

Проделка Яши Зельцмана-Тристенко с казачьими деньгами даром не прошла, слухи о ней доползли и до Мастачного-младшего. Ладно бы деньги — этот прохвост утянул с собой дискету, с которой Альберту Васильевичу страстно хотелось познакомиться. На казачьи денежки он не зарился, при всей внушительности суммы. Казаки что осы, только растревожь. А вот дискету он хотел иметь в собственное пользование. Но как? Крокодила Гены нет, а Яшка, по сведениям, жив.

Со дня разгрома его ларьков он первым делом уладил недоразумение с баркашами, выплатил отступного, но заново налаживать сеть торгами не стал. Когда одной ногой стоишь за порогом, лучше не обременяться обузой. Отчим последнее время не жаловал, игры в купцы-разбойники закончились — пора уезжать подобру-поздорову.

И все же о дискете он рассказал отчиму.

Мастачный-папа дал исчерпывающий совет:

— Понимаешь, сынок, я в эту бесплотную идею не верю. Семейка сволочная, но палец им в рот не клади, откусят вместе с головой. А вот продать идею смысл есть. Только не опоздал ли ты? Казачки посылали в Израиль соглядатаев и вернулись ни с чем. Давай-ка я тебя с нужным человеком сведу? Поговори…

— Только не с Самшитовым! — отрекайся Альберт Васильевич. — Глупый донельзя.

— Обижаешь, сынок, — открещивался и отчим. — Я хоть не в больших звездах хожу, а в людях разбираюсь. Я тебя с Новокшоновым сведу, это казачина подлинный, лампасы не зря носит.

Встреча состоялась вскоре.

— Я, конечно, очень заинтересованное лицо, так как наша казацкая казна понесла большие убытки, но хотелось бы знать, о какой штуке идет речь? — спросил первым долгом Новокшонов. Он уже догадался, что «фирма» могла здесь поправить дела, и хотел знать, насколько лоховат проситель.

— Не стану лукавить, — отвечал Альберт Васильевич. — На дискете записаны важные расчеты. Сами по себе они ничего не стоят, но вместе с другой половиной расчетов это будет хорошим подарком мне на старость. О ваших процентах сговоримся.

Тактический ход Альберта Васильевича был прост. Если дискета у казачков и те не знают о ее предназначении, они много не запросят, но в долю пожелают войти. Если они ничего о ней не знают, тогда разговор пойдет о другой пене за услугу.

— Дрянь какая, — упер крепкие руки в колени Новокшонов. Отвечал честно: — Мы этого прохвоста нашли, но своего не получили. Обошли нас, и Яшка под страхом смерчи ничего не сказал. Украли у него чемоданчик, и все тут.

Здесь Анатолий Матвеевич притемнился. Яшку-горемыку пытали до синего свиста и зазря: с первого знакомства с казаками им овладел дикий ужас, он стал заикаться, а на втором допросе вообще потерял дар речи. Казачки посчитали это еврейским мужеством. Пообещан и нарезать ремней со спины — молчит. Только мычит. Вынули свои ремни для обычной порки — обделался. Снова решили поговорить по душам — хлопнулся в обморок от самого предложения. Отвечала жена: у глупого Яши деньги отняли, и теперь они самые бедные евреи на всем белом свете. Ей поверили и, оставляя славный город Иерусалим, плюнули в сердцах на мостовую, дабы не возвращаться в землю обетованную никогда.

— Но выход есть, поднял указательный палец Новокшонов. — Свяжусь с нужными людьми, они дискету вашу из-под земли достанут. Казаки — не палачи, зато русская мафия мертвого растрясет. Позвольте узнать, сколько стоит такая работа?

Сколько? — прикидывал в уме Альберт Васильевич. — А сколько вы хотите?

— Господин хороший, не оказался простаком Новокшонов, — взвесьте ценность вашей старости, наши потери от этого басурмана и пляшите от двух начал.

— Надо подумать.

Думайте, — поднялся атаман. — Где найти меня, знаете.

Оставшись один, Альберт Васильевич накрепко задумайся. Так ли нужна ему эта дискета, к которой много чего еще надо? А если не мучиться и сразу продать заинтересованным лицам? Грех упускать шанс покрыть убытки за счет других.

Идея!

Он разыскал Новокшонова и назвал сумму: сто тысяч зеленых.

— Маловато, — ответил сразу атаман. — Думайте еще.

Теперь Альберт Васильевич просил о помощи отчима.

Объяснил ему, как сложилась ситуация и как он решил действовать.

— Дельно, сынок, — одобрил Мастачный-старший. — Проще и доходнее. Евреи, скажем, ничего не производят, ничего не продают, но с умом перепродают. Найду я желающих заполучить дискету. Прямо сейчас отправлюсь к Рыжему, а потом переговорю тайно с Арапчонком. Стыкну их и посмотрю, кто больше даст.

Рыжий сразу поверил Мастачному. Его чубатая голова осмыслила сообщение в нужном ключе: если он выложит за дискету полмиллиона баксов, то перед новыми выборами коммуняки отдадут им втридорога. Рыжий был азартным, когда игpa шла на чужие деньги. В азарте охоты напрочь забыли о второй половинке шифра.

— Считайте, сделка состоялась, — важно подытожил чубатый Рыжий. Назовете мне любой из номеров на дискете, и если он подлинный, вы получите свою цену.

У Мастачного-папы зачесались руки: святое дело надуть Рыжего, не все ж ему… Не теребя пасынка до срока, он помчался к Арапчонку, заведомо зная, что видимая дружба рыжих с кудреватыми брюнетами таит внутри дикую зависть. И здесь его ожидал успех.

— А с Рыжим, случайно, не сговаривались?

— Был грех, — ответил Арапчонку Мастачный. — Цена мала.

— Сколько же?

— Пятьсот штук в зелени, — честно признался Мастачный.

— Даю семьсот пятьдесят, — не поскупился Арапчонок.

«Господи! — ужасался про себя Мастачный. — Откуда у них такие гроши? Я всю жизнь надрывался, ловчил, о таких грошах не помышлял, а тут — запросто…»

Огкуда деньги? От лопоухих, конечно. Откуда у них? От лукавого, конечно. Лукавый давал лопоухим, чтобы лопоухие дольше верили в сказочку о райском будущем.

Альберт Васильевич с немым вопросом встретил отчима.

— Успокойся, сынок, мазут потек. Обоим продан! За «лимон» двести пятьдесят! Дай попить, в горле пересохло…

Альберт Васильевич немедленно исполнил просьбу и с уважением наблюдал, как скачет кадык на горле папани. Вот тебе и мент поганый… Недооценил он отчима.

Альберт Васильевич радоваться не спешил:

— А если о второй половинке шифра спросят?

— Me спросят, — уверенно отвечал отчим. — Я эту шайку знаю. Дармовые деньги как приходят, так и уходят, их злорадство подгоняет, разум плетется сзади. А чтобы шибко торопились, я коммунякам намекну, кто посягает на чужое. Звони атаману.

Альберт Васильевич больше не спорил.

— Я готов покрыть ваши убытки в полном размере, — сказал он Новокшонову. — Разумеется, стулья утром, деньги в обед.

Принимается! — оживился Новокшонов.

Чесались руки. Он связался с нижегородским Вованом, тот назначил свой процент и разыскал правую руку покойного Гены Крокодила. Назначив свой процент, тот дождался возвращения с курорта бывшего майора Студеникина и спросил напрямую:

— В чемоданчике было еще кое-что. Ты честно получил свою долю денег за честный рассказ. Теперь держи ответ о какой-то дискете. Нечестно, брат…

Брат! — осознал простые слова Студеникин. — Она валяется у меня в шкафу. Забери ее совсем! Думал, после отдыха гляну, что там такое, чтобы зря хороших людей не беспокоить. Я, может быть, пентиум во всех этих «окнах», — перешел на нарочито спокойный тон Студеникин, — но на сервер бытия не тороплюсь.

Умные слова остудили правую руку Гены Крокодила, царство ему небесное.

— А вот если там ценное есть, на дискете этой? Как сделать нужно, чтобы все одному досталось?

Студеникин понял его. Жизнь еще долгая.

— Сделаем, брат. Сделаем копию, а на хард-драйв я вирус посажу. Продаешь — есть программа, продал — нет программы.

Хорошо иметь дело с умными людьми. Гена Крокодил дерьма рядом не держал. Через час Вован нижегородский получил известие — кобыла в стойле. Через десять минут Альберт Васильевич услышал его голос: портянка и сапоге. Через пять минут Альберт Васильевич докладывал атаману Новокшонову: ваши пляшут, а старший Новокшонов открытым текстом передал Рыжему и Арапчонку: ребятки, гоните денежки. Через час ему ответили: шифр подлинный.

Через два часа посыльный забирал дискет и Отдавал деньги.

Через три часа на этой стороне делили навар.

Через три часа и одну минуту Студеникин спрашивал правую руку покойного Гены Крокодила, упокой Господь его душу:

— За сто рублей вкалываешь месяц, за сто тысяч баксов час. Где логика?

— Не задавай глупых вопросов, брат, — отвечал правая рука. — Кончил в тело, гуляй смело. Где большие деньги, там короткая жизнь. Не забывай про это.

Студеникин похолодел. Собеседник расхохотался:

— Не трясись, не про то базар. Сто тысяч баксов — это не деньги, вот у Мастичных пошла короткая жизнь.

— Может, повременить? — озаботился Студеникин. — Надо бы еще вторую часть шифра получить.

— Это другая часть разговора, брат. Тебе до нее дела нет. Мы хоть воры, но не лохи. Как ты там про пентиумы намекал? Опять похолодел Студеникин. — Не боись… Дело выгорит.

Только теперь Студеникин вспомнил кличку правой руки Гены Крокодила Палач. Не надо ему давать советов.

Пока Лаптев давал советы в Красноярске, к чему в компьютер забрались молодые и красивые, выудили вторую половинку шифра.

На всякого мудреца довольно простоты. Пошла торговля за эту часть шифра.

— Клюнут? — поинтересовался у Палача Новокшонов.

— Куда денутся! — ржал Палач в ответ. — МВФ прогнал почти пять миллиардов баксов в Россию, и элитная братва уже присосалась к сосалову. Сучонка-имиджмейкерша замок в Баварии покупает, вороватая семейка готовится ноги уносить…

Собирался и дорогу и Мастачный-младший. Пора. Шахтеры повылазили из земли, Борька-алкаш туда еще не сошел, жареным запахло крепко, с мордобоем и лозунгами о счастливой доле. Вскоре семейство Мастачных взлетело в небо к этой самой доле, пока не началось.

— Ну вот, началось, — проворчал недовольно Мастачный-папа, откладывая газету в сторону.

Что там? — отставил стакан с персиковым соком пасынок. Они сидели на лужайке своего замка под Экстоном.

— Пишут, будто бы мы с тобой сорвали Ельциным покупку замка Гармиш-Патирхен в Альпах.

— Boт сволочи! — снова взялся за стакан Мастачный-младший. — Вор у вора дубинку украл! Не можется!

— А я тебе вот что скажу, — привлек его внимание отчим. — Ты грамотный, радуешь меня, однако запомни хохлацкую истину: не зевай на шляхе, будет две рубахи; прозеваешь, свою потеряешь.

Они спокойно коротали вечер, попивая каждый свой любимый сок, их мало заботили теперь наветы и поклепы из другой жизни, на зеленой ухоженной лужайке резвились ротвейлеры. Это успокаивало, как шуршание дензнаков в кармане, и одновременно освежало, как прохладный сок.

Как считаешь, отец, — спросил на всякий случай Мастачный-младший, — нас не застукают здесь?

— Пока нет, — уверенно отвечал Мастачный-старший. — Там не до нас. А вот месяца через два-три возьмутся. Шутка ли, поболе миллиона зелени скосили. Тогда не зевай. Мой батя, царство ему небесное, в военное лихолетье полицаем служил. Опосля его искали долго и не нашли. В Аргентине он укрылся, где душу в спокойствии отдал Творцу. Так я и думаю потому: а не наладить ли связь с тамошними Мастачными? Раньше в мыслях такого не держал, а теперь в самый раз. Как считаешь?

На миг Мастачный-младший задумался, прокручивая вариант.

— А чего ж? Давай, отец, списывайся, созванивайся. Там нас не найдут. Я тебе интересную вещь еще скажу: в тамошних колониях бывших нацистов десятка два наших партийных бонз укрылись. На одном языке говорят.

— Шутишь! — не поверил Мастачный-папа.

— Святая правда. Я ведь в Интернет регулярно заглядываю и в компьютерных штучках толк имею. Когда я взялся нашу половину дискеты обрабатывать, многое прояснилось. Нашел удивительные совпадения почти в двадцати случаях: самые крупные счета находятся в филиалах известнейших банков в Буэнос-Айресе. Что, если поискать все же вторую половинку шифра, не копнуть ли глубже кротовьи норы?

Сынок, на этот счет есть другая пословица: играй, не заигрывайся, воруй, но в меру, — мудро присоветовал папаня.

— А как же тогда — не съем, но понадкусываю? — насмешливо спросил любознательный сынок.

— Это с Украины завезли жиды тамошние, а мы с тобой хохлы истинные, — вразумлял папаня. — Я тебе больше скажу: русских, москалей, значит, никаких не осталось, репаных и нерепаных извели. Мордва осталась, репаные хохлы остались, евреи да Дьяченки.

— И Мастачные еще, — рассмеялся сынок.

— Эй, репаные! — раздался в ланкаширской тишине голос зычной мамаши Мастачной. — Борщечку поснидаете?

Съемо! — разом ответили папа с сыном и немедля отправились в столовую, где по каменным стенам висели оленьи рога от прежнего хозяина, а на полу лежали шкуры русских медведей. У хохлов оленей и медведей давно не водилось, они сели хлебать украинский наваристый борщ, разлитый в тарелки тонкого саксонского фарфора.

Альберт Васильевич черпал борт медленно и ел задумчиво, односложно отвечая на вопросы родителей. Его оставили в покос: сынок задачу решает на благо семьи.

А блуждал мысленно Мастачный-сын в пампасах Аргентины. Хохол он или нет, а лежащие подспудно чужие деньги дразнили.

Когда стемнело, Альберт Васильевич вышел на променад перед сном, выискивая в парке уединенные, затемненные уголки, будто его мысли могли украсть или подслушать. Его догадка о партийной кассе в Аргентине стоила многого, и пока никто другой не додумался до этого. Дай Бог, действовать надо споро…

— Эй, животный! — окликнул он лежащего на освещенной лужайке ротвейлера. Хлопнул по ноге: — Ко мне!

«Животный» не шевельнулся.

«Странно», — успел подумать он и ощутил неприятный запах.

Все остальное подернулось густым туманом. Лишь изредка мгла рассеивалась, в промоинах возникали видения скоростной трассы, салон аэролайнера и почему-то бизнес-класса, где он давно отвык летать. Мистика.

Она развеялась странно.

— С приплывом! услышал он живой голос, мистика отступила, видения приобрели подлинные очертания. Перед ним, прикованным к трубам парового отопления, стояли двое парней в черных рубашках, с красными повязками на рукавах. Приветствовал его третий, постарше, стоявший за спинами парней.

«Боже мой! — ужаснулся он. — Фашисты! Накаркал папаня».

— Где я? — спросил Мастачный-младший. — В Аргентине?

Мания величия, — со смешком ответил ему третий.

Все там же, в немытой матушке-России. Ну-ка всыпьте ему, хлопцы, чтоб быстрее в себя пришел.

— Не надо! — опередил всех Альберт Васильевич.

На все вопросы отвечу! Его тучное тело затряслось даже от возможности побоев. — Пожалуйста, спрашивайте…

— У казачков, союзников наших, ты с папаней деньги спер?

— Не дай Бог! — взвыл Альберт Васильевич. — Давайте спокойно разберемся! Деньги украл Яшка Зельцман, клянусь! А кто у него, знать не знаю.

Тогда всыпьте ему погорячей, — скомандовал старший чернорубашечник, и, едва резиновые дубинки взвились над головами. Альберт Васильевич предупредительно заверещал:

— Клянусь, не брал, но пропажу покрою!

— А сколько? — осадил подопечных старший.

— Сколько скажете, назовите цену!

Мысль работала четко в острой ситуации. Альберт Васильевич понимал, что ни одной цифры называть нельзя, торг уместен.

— Казачкам пятьсот штук, нам за беспокойство столько же.

— Согласен! — без зазора ответил Альберт Васильевич. — Только я их честно заработал, все знают.

— А дискетки-конфетки?

— Друзья мои, — чувствуя отступающую беду, сказал, передохнув, Альберт Васильевич, ваши враги меня наказали, за что от вас пытки?

У врагов отнимем, друзья сами отдадут. Где дискеты?

— Друзья мои, — вновь наполнился духом Альберт Васильевич, — не гоняйтесь за этими дискетами, много там не найдете, я вам подскажу место и счета, где раз в сто больше лежит, — решился поведать о своей догадке он.

— Если ты такой умный, что ж сам не взял? — насторожился старший чернорубашечник.

— Вы меня взяли, когда я обдумывал план… Честное слово.

— Деликатный, — цокнул языком старший. — Говори.

— Только мне компьютер нужен и эти самые дискеты. Подлинная у. атамана Новокшонова. Я с казаками честно.

Секунд десять размышлений.

— Разберемся, — промолвил наконец старший чернорубашечник. — Развяжите его пока, постерегите, а я с начальством свяжусь.

Он вернулся через полчаса:

— Пошли…

Альберт Васильевич горячо возблагодарил про себя Бога.

Скромненький «Москвич» вывез всех на шоссе, и Альберт Васильевич, сжатый между двух парней в черных рубашках с портупеями, всматривался в бегущую навстречу трассу, пытаясь определить, куда его везут. Смертушка отступила, а по приметам он узнавал Подмосковье, трассу на Нижний Новгород.

Вскоре «Москвич» въехал на территорию воинской части и, вильнув по узким асфальтовым дорожкам, остановился у двухэтажного дома. Альберту Васильевичу предложили выйти, и он молча последовал за провожатыми в дом. От вскидывания рук в приветствии, от щелканья каблуков он вздрагивал, пока не очутился перед портретами Гитлера и Сталина. Застыл от опупения.

— Здравствуйте, Альберт Васильевич, — появился вдруг сбоку бритоголовый человек в обычном штатском костюме. — Извиняйте, что снасильничали, сами виноваты. Присаживайтесь. В чем будет состоять ваша помощь? Вы — человек русский, и вашего отца мы уважаем. Говорите, не стесняйтесь, за помощь патриотам спасибо. — Он сказал это на одной ноте, и Альберт Васильевич успокоился сразу. Заговорил он, вольно усевшись, складно и уверенно:

— Могу в нескольких словах и чистосердечно…

Альберт Васильевич действительно очень просто обсказал про счета в Буэнос-Айресе и как вскрывать шифры.

Прекрасно! — лучезарно улыбался ему хозяин кабинета. — Сейчас вас отвезут на ночлег, а утром вы все это проделаете на компьютере, когда привезут дискеты. А потом вас переправят обратно в Англию. Согласны?

— Господи! — исторгнул Альберт Васильевич. — Конечно!

Двое прежних чернорубашечников увели Альберта Васильевича, и хозяин кабинета сразу снял телефонную трубку.

— Аркадий Степанович, — говорил он кому-то, — а ларчик открывался просто. Однако должен заметить, что птичка может улететь со дня на день. Слишком многие знают тайну шифра, как бы не опоздать. Иначе осень станет горячее…

Он внимательно выслушал резюме с той стороны и переспросил:

— Вы говорите, перекачка намечена на третью декаду августа? Нет, я уверен, Зюганов ни черта не получит. А с нуворишем этим? Больше нам не понадобится? Я думаю, папаша не догадается, нельзя обижать старика. Этот нам еще нужен…

Он положил трубку, и Аркадий Степанович положил свою. В поздний час Москва гасила свет в окнах, устраиваясь на ночлег. Москвичи чего-то там поели на сон грядущий, чего-то там посмотрели но телевизору, позевали… Кто-то прикрывал рот ладошкой, памятуя бабушкин наказ — чтобы черт не забрался внутрь. Аркадий Степанович черта не боялся. Он вообще ничего и никого не боялся, будучи безбожником.

Кого можно бояться, если пока водятся лопоухие?

3 — 14

Вечером из токийского аэропорта Ханеда взлетел частный небольшой самолет с розовым цветком сакуры на хвосте и взял курс на Владивосток. Вез он всего одного пассажира, и, судя по сверхвежливости к нему экипажа, какой не оказывают и высшим государственным лицам, пассажир этот был привилегированной особой в узком кругу лиц. Самолет принадлежал неприметной среди ведущих фирм компании «Сакурада», и буквально подобострастие экипажа выражалось как само собой разумеющееся, поскольку хозяевам «Сакурады» принадлежала вся Япония.

О них мало говорили, ещё меньше рассуждали о делах и не всех знали в лицо, по им верили, их почитали. Это — гэнро, старейшины, родовые и значимые фамилии, советники императора и правительства. Их дела неприметны и необсуждаемы.

Самолет компании «Сакурада» доставил генерала Судских, который был гостем одного из хозяев Японии.

Судских был доволен визитом, знакомствами и пониманием. Разумеется, переговоры велись вокруг помощи Сибири. Японцы с учтивостью отнеслись к просьбам посланника красноярского губернатора, не спешили с ответом. За неделю пребывания Судских до последнего дня не знал, будет учтивость к нему проявлением знаменитой японской вежливости или результатом ее станет подписание договора.

Визит заканчивался в воскресенье, в субботу пригласили посетить и Сэндае господина Хисао Тамуру. Кто такой Хисао Тамура? О-о-о, Тамура-сан — очень большой человек…

Прием оказался немноголюдным. Пятеро из руководства ведущих японских концернов проводили его до самолета, выстроившись в линию, отвесили Судских глубокий поклон, развернулись, как на плацу, и покинули аэропорт, а и Сэндае встреча. его всего один человек в дорогом рэйфку с фамильным гербом рода на спине.

— Генерал Судских? — осведомился он на чисто русском языке и протянул руку: — Хисао Гамура. Наслышан о вас.

Тон, с каким он произносил слова, говорил о том, что человек этот привык командовать и закладывалась эта манера еще в те времена, когда герб рода стал значимым в Японии.

— Простите, — ответно поклонился Судских, — но я о вас ничего не знаю.

— Это не важно. Я знаю о вас и сам хотел встретиться. Прошу вас. — Жестомруки он показал на черный лимузин.

За весь путь он не произнес ни одного слова. Судских казалось, что вздернутая голова мешала ему говорить.

Лимузин въехал через открытые ворога, подкатил к каменному дому внушительных размеров в утяжеленном средневековом стиле. Хозяин подождат, пока гость выйдет, и повел его напрямую через просторный зал первого этажа к открытой площадке задней веранды с плетеной мебелью у самого пруда.

— Здесь можно спокойно поговорить, — вернулся дар речи к хозяину. — Располагайтесь удобно.

Тамура хлопнул в ладоши, приказал что-то подошедшему слуге кратко и перевел для Судских:

— Я велел подать, холодный чай, а позже мы будем кушать на верхней террасе. С нее хорошо видно море. Это усиливает аппетит, и вы увидите знаменитых розовых чаек. Это способствует пищеварению. Ха-ха!.. Вы не против?

— Гость — раб своего хозяина, — учтиво ответил Судских.

Точно! Так у нас говорят: хозяин — барин. Я ведь семь лет провел в Сибири. В плену был, — пояснил он. — Там язык выучил и многое другое… Сейчас.

Тамура снял хаори, оставшись в нижней рубашке, продолжил:

— Знаете, я был; самым необычным солдатом Второй мировой. Я первым из японских солдат ступил на вражескую землю у Кота-бару и стал первым раненым. Меня посчитали мертвым, мой полк ушел дальше, а меня оставили на побережье. Подобрала меня юная тайка и выхаживала. Готовила себе мужа. Ха-ха!.. Я долго отлеживался. То ранение, то малярия. Одним словом, когда я окончательно встал на ноги в сорок четвертом году, нас значительно потеснили. С горючими слезами я оставил свою спасительницу и двинулся через джунгли в Маньчжурию. Ох и дорожка была! Всех приключений не опишешь и самом толстом романе Но я дошел! Ха-ха!.. Переформирование — и я остался и Квантунской армии. Когда я появился и своей части с новенькими погонами капитана, ваши войска начали штурм наших укреплений, я опять был ранен. Ни тайки, ни китайки для меня не нашлось, меня выхаживали в обычном бараке для пленных. Потом я рубил лес под Братском и строил набережную в Красноярске. Ха-ха!..

— Впечатляет, улыбнулся Судских. — Наверное, вы и бизнес делаете с нашей страной?

— Зачем? Это неинтересно, этим занимаются мои люди, у меня другие задачи. Но интерес к России у меня есть, был и будет. Об этом мы еще поговорим.

С террасы открывался великолепный вид на японский садик, от пруда веяло прохладой, умиротворяла тишина и неслышный полет стрекоз. Не верилось, что с той стороны дома, в каких-то ста шагах. Тихий океан, могучий и говорливый.

— Это место для меня — урамото, тыльная сторона, как Японское море для Японии, а там, — махнул Тамура за спину, — мимото, лицевая сторона. Мои хлопоты, мое неспокойствие. Вам нравится здесь? поймал он блаженную улыбку на лицу гостя.

— Очень…

— Вот и отдыхайте. Мне кажется, нам будет о чем говорить.

— К сожалению, я не знаю японского языка. Удобно ли вам будет говорить со мной в подкрасоты?

— Как вы сказали? — переспросил Тамура и даже приблизил к Судских ухо. — В подкрасоты? Удивительно метко! Понял. Вы правы: журавлиную песню могут нести только журавлиные крылья. Или, может, лебединые? — посмотрел он с хитрецой.

— Возможно, — кратко ответил Судских.

Внесли чайные принадлежности, слуги налили чай. Тамура и Судских обтерлись влажными горячими полотенцами, и разговор продолжился.

— Как мне доложили, переговоры вы провели успешно, и даже более чем. Ваш хозяин останется довольным.

— У меня ист хозяина. вежливо ответил Судских. — Кроме Бога.

— Тогда ваш Бог будет доволен, — не моргнув глазом ответил Тамура. — И вы правильно сделали, напомнив о нем. Бог един. Правильно, господин Судских?

— Без сомнений, — поклонился гость.

— Понимаете, я сейчас объясню, сколь важен для меня ваш визит, и вообще я рад вашему приезду в Японию. Клянусь, в середине августа я собирался посетить Россию и разыскать вас. Не верите? Скажу для начала, что за вашими переговорами стоял я. Они прошли успешно. Понимаю, как трудно вашему другу, как стараются загнать его в угол противники, но есть весы, которые нельзя перевесить тяжестью денег. В таком случае именно вы можете помочь мне. Надеюсь, успешные переговоры станут весомым авансом, чтобы высказать мою просьбу.

Судских ничего не спросил, ожидая самой просьбы. Несмотря на выгодный договор, увозимый Судских из Японии, прессинг Тимуры настораживал: бесплатный сыр только в мышеловке. Не очень приятно стало Судских в очаровательном месте.

Не дождавшись вопроса, хозяин заговорил сам:

— Меня мало интересуют деньги и богатство как таковое. Мой концерн работает подобно вечному двигателю, его даже остановить невозможно. Однако я стар, и хотелось бы оставить после себя подлинно добрую память. Кто мы — финансисты и магнаты? Воры. Обманщики и разбойники. Мы подобны кровососущим тварям, и меценатство лишь малая толика добра, способного отдалить от нас людское отвращение. Как сказано в Писании, богатому легче пройти сквозь игольное ушко, чем попасть в рай. Я много раз проходил сквозь игольное ушко. Ха-ха!..

«Что это он так долго подбирается к своей просьбе? — недоумевал Судских. — Крутит, крутит…» Но, зная восточное гостеприимство, он помалкивал, сохраняя мину заинтересован ноет и монологом хозяина.

Как ни старались Дюпоны и Морганы, Рокфеллеры и Форды облагородиться, они больше слышали проклятий, чем благодарности людей. Альфред Нобель, Крупп-старший, Андрей Сахаров, Вернер фон Браун эти вообще дьяволы во плоти, нимба над ними не появится в любом случае. Их дела разрушали планету, спасать ее они не удосужились.

«Последует наконец главная тема?» терпел Судских.

— Я — другое дело.

«Слава те Господи!»

— Я все свои богатства употребляю на излечение планеты и не финансирую вредные производства. Двадцать лет назад в Токио невозможно было дышать без респиратора, пить воду из-под крана считалось медленной смертью. Благодаря моим очистным сооружениям, чистому производству Япония стала тем, чем была до прихода европейцев.

«Возможно, — отметил Судских, — но вредные производства перенесли в другие страны. И что дальше?»

Уверяю вас, усмехнулся Тамура. будто читая мысли Судских, — в третьих странах экология сохранена. Не хотите за мои же деньги наладить очистку, не получите выгодный контракт. Ха-ха. Теперь я хочу взяться за второй пояс экологической чистоты. За Китай, Индию, Россию. Одним махом земной шар не поднять.

«Ну давай-давай!»

— Мой выбор пап на Россию. И сначала надо спасти Сибирь. Ее зеленые легкие пока дышат естественно, природные условия позволяют обойтись без многих затрат, и экологическая зашита Сибири позволит мне вложить средства в этот проект без опасений, что их растащат ваши алчные чиновники. Пославший вас человек уже осознал, как самые благородные намерения мостят дорогу в ад. «Денег-денег-денег!» — вопят вокруг, а я предлагаю только оплачиваемую работу-работу-работу, Вывоз топляка — прибыльное дело, вывоз отходов тяжелого производства — чистые деньги. Дома для переселенцев, возделывание пустошей, отхожие промыслы — как лекарство от алкоголизма.

— Вы считаете, — подал голое Судских, — возможно спасти почти снившуюся Россию таким способом?

— Уверен. Только за всю Россию я не ответчик. Начнем с Сибири. Народ там не так развратен. Вы можете приводить любые доводы, но я прочно уверен, что пьют в России от безысходности. И в Сибири мне проще начинать. Ваш губернатор для меня надежный союзник, не даст всякий раз потрошить свой карман московским продажным чиновникам.

— Ох, трудно. Эти влазят куда угодно…

— И даже без мыла кое-куда. Ха-ха!.. Только в мой карман им не забраться, в мои тылы им лаже с мылом не всунуться. Я обезопасил себя. Во-первых, я даю средства на экологическую программу, а она не облагается налогами и отчислениями. Отходы — это отходы, а не товар. Недоглядели ваши законодатели, как тот римский император. сказавший, что деньги не пахнут. Во-вторых, я не финансирую основных предприятий, только переработку. И как тут у меня выудить хоть копейку?

— Наши постараются, — усмехнулся Судских. — У нас со злорадством уничтожат зажиточного фермера, чем будут тратиться на свое хозяйство по соседству. Такие вещи лучше обсуждать с губернатором, я всего лишь посредник, напомнил Судских.

— Нет, генерал, нажал голосом Тамура. — Технари пусть останутся технарями, финансисты — финансистами, а мне важно запастись вашей поддержкой. Вы посредник с Богом.

Концовка изумила Судских. Что может знать о нем этот японец? Всемогущий — да, но не всеведущий.

— Вы удивлены? — спросил Тамура хитро.

— Не взял бы на себя такую честь. С чего бы взяли?

— Мой сын — известный сейсмолог. Он запомнил нас с тех времен, когда вы трудились в каком-то глупом НИИ. Это ваше?

Тамура достал из-за спины брошюрку в выцветшем бумажном переплете и протянул Судских. Да, это был его труд, дипломная работа, какой, к сожалению, даже у него не осталось. Когда-то брошюра легла в основу его кандидатской диссертации. Боже мой, как же давно это было, как верилось тогда в светлые горизонты! Да, он это написал! Когда деревья были большими…

— «Влияние биосферы на психофизические проблемы человека», процитировал Тамура. — Как объяснил мне сын, ваш ровесник, этот труд в какой-то мере компиляция разработок Вернадского и Фехисра. с очень большой аккуратностью — Фрейда, но заслуживает самого тщательного внимания. Сами того не ведая, вы подняли целый пласт недоступного прежде. Б вашей стране брежневской эпохи он остался незамеченным, а у нас мой сын благодаря вам открыл закон колебательных процессов в биосфере и управления ими. Вы думаете, мы не знаем о грядущем землетрясении в Токио? Знаем. И спокойны. Потому что готовы отразить его. Вопрос в другом — куда упадет отраженный луч. Скажу больше: сын говорил, благодаря этому закону можно перенацеливать баллистические ракеты и даже возвращать их агрессору.

— Фантастика! — похвалил Судских. Вспомнилось прожитое в будущем, когда в Риме остановилась на полчаса жизнь…

— Вы считаете? — не поверил Тамура. — Для вас это реально. Только не отпирайтесь. Иначе бы я не стал тратиться на оздоровление Сибири.

— Вы несколько заблуждаетесь насчет моих возможностей, — нахмурился Судских. — Но если вы сами обладаете сверхчеловеческими возможностями, почему же не остановили падение йены?

— Э, дорогой генерал, это отдельный разговор. Скажу только: это я спровоцировал падение иены ради жизни, так сказать, на земле. И сугубо благодаря нам. — Тамура сделал поклон.

«Осталось потребовать гонорар, — нахмурившись, подумал Судских, хотя зависти не испытывал и лопухом себя не чувствовал. — В конце концов, ради чего я здесь?»

— Вернемся к бытию, вроде бы спохватился Тамура и подлил гостю чаю. — Мой сын, он обязательно будет к обеду, часто спрашивал, где вы и что с вами. Это большой человек, часто напоминал он, ему надо помогать. У меня в компании даже отдел есть, он наблюдает за вашими перемещениями. — не без самодовольства сказал Тамура. — Сын очень сожалел, когда вы оставили научную работу и перешли в органы, более того, в самую засекреченную структуру. Не сердитесь, но тот. кто переманил вас, хитрый человек. Догадываюсь, какими проблемами вы там занимались, но это не мое дело. Зато ваши последние злоключения — это не только мое дело. Ваше государство агонизирует, дьявол сжирает души ваших лидеров, они изолгались и готовы уничтожить все, что еще подает признаки жизни. И вас в том числе. Но Россия — страна-феникс, убить ее невозможно, скорее мир погибнет. И Япония в том числе, подчеркнул Тамура. — Я прошу вашей помощи, — глубоко поклонился он.

«Ну наворочал! — не знал, как поступить, Судских. — Не хочет ли он усадить меня за научные проблемы прямо в Японии? Нет, поезд ушел… И потом… Откуда такая уверенность в моем предназначении?»

— Почему вы решили, что я спаситель мира и Японии?

— Я этого не говорил. — поджал губы Тамура. — Я только просил вашей помощи, чтобы этого не случилось.

— В чем она выражается? — не утерпел Судских.

— Кажется, я утомил вас длинными монологами, — посмотрел на Судских хозяин без прежнего самодовольства. и тот ощутил внутренний стыд: японцы очень чувствительны к торопливости. Вида не подадут, но обиду затаят.

— Уважаемый господин Тамура, мне хотелось бы задать вам множество встречных вопросов, и только знание ваших прекрасных обычаев закрывает мой рот на замок. Не корите меня, — запустил отменного леща Судских. — Не так часто можно послушать живую энциклопедию чтимой мною страны.

Судских отвесил не менее глубокий поклон, и судя по хозяину, польщенному цветастой фразой, он принял гостя за ровню.

— Тогда я обязан расширить рамки моего рассказа. Иначе просьба о помощи не воспламенит ваше сердце.

Обмен глубокими поклонами. Речь хозяина потекла дальше, начинался рассказ на японском языке с обязательного присловья: «Арухи, томодачи томо ни…»[1]

Ой, извините! — спохватился Тамура и уже серьезно приступил к рассказу. — Однажды с моим товарищем, бароном Коитадой… — Он опять смолк и, не найдя усмешки Судских, извинился. — Вот ведь трудно… Пожалуй, начну с предыстории. В пантеоне японских богов есть один необычный. Бог ветра. В мировой истории он известен как Ветер богов, камикадзе. Это общеизвестный факт, когда монгольский хан Хубилай в тринадцатом веке захватил Пекин и намеревался захватить Японию. Налетевший ураган разметал и разбил в щепки его флотилию, и больше уже Хубилай не строил планов высадиться на Акицу[2]. Исследуя факты, мой сын обратил внимание, что в пору правления императора Сэйко в 606 году произошел любопытнейший случай. Казна была пуста, и микадо просил богов помочь ему, обещая за помощь вверить сына служению не мечу, а книгам. На следующее утро множество монет чистейшего золота и неизвестной чеканки упало на императорский дворец. Как вы знаете, Япония бедна полезными ископаемыми, очень незначительно золота добывали на острове Садо, и этот дар небес был поистине божественным. Именно тогда, а не 666 лет спустя, появился термин «божественный ветер», микадо исполнил клятву и велел сыну Сетоку Тайси посвятить себя служению культуре. Принц трижды посещал Китай и, воцарившись на престол, отправил в Поднебесную и свою дочь, принцессу Ононоимоко, в китайские провинции, где та знакомилась с наукой и культурой древности. С ее возвращением в Японии началась реформа Кэндзуйси, приведшая к обшей реформе Тайхоре, сделавшей страну подлинным государством, а сам Сетоку Тайси особо почитаем в Японии…

Но была еще одна интересная дата в истории Японии. Сын раскопал древнюю легенду, где говорится, что сильный ветер в давние времена обрушил на побережье у нынешней Осаки крупный белый град. Он растаял, низины заполнились водой, и однажды поутру люди увидели под водой зеленые росточки. Так японцы познакомились с рисом. Счисления показали, что случилось это в 60 году до нашей эры. Одним словом, каждые 666 лет Японию посещает Бог ветра. Благодаря ему всякий раз она получает необычный дар. Вы заметили эту закономерность?

— Да, — кивнул Судских и поспешил с вопросом: — Почему же ничего примечательного не случилось в 1938 году?

— Случилось, — назидательно произнес хозяин. — Возможно, для остального мира это событие не имело большого значения, а для Японии — да. Мой друг, барон Коитада Когэн, представитель древнейшего самурайского рода, закончил военную академию годом раньше меня и получил назначение в экспедиционный корпус, который высадился в Китае в 1937 году после событий у моста Марко Поло. Через год с ним приключилось странное событие. Его рота совершала скорый марш на территории противника в провинции Чэнду с секретным заданием. Ему вменялось разыскать древние книги. Сам город Чэнду расположен на берегу реки Миньцзян, а библиотеку древнейших книг китайцы прятали в горном монастыре Хэ. Солдаты Когэна скрытно облазили окрестности монастыря, но безрезультатно. Тогда Когэн велел роте возвращаться, решив в одиночку продолжить, поиски. На седьмой день его одиночества верховой ветер неожиданно подхватил его и понес над землей. Когэн потерял сознание и пришел в себя, очнувшись у подножия отвесной скалы, густо поросшей бамбуком и маньчжурской аралией, которая в тех местах не встречается. Выло очень холодно, и Когэн разыскал пещеру, залез внутрь и, согревшись, уснул. Проснувшись, он увидел при свете дня, что попал в искусственное хранилище. Соорудив факел, Когэн обследовал его. Нашел дверь… Внутри его ждали древние свитки, многие из которых датировались двадцатым и даже тридцатым веком до нашей эры, притом летосчисление велось по арийской системе. Написаны они были на непонятном языке, частично снабжены иероглифами.

Унести это богатство одному невозможно, и Когэн, имея при себе тушечницу, сделал на теле татуировку, скопировав ряд текстов седьмого тысячелетия. Потом был обратный путь, Когэн попал к хунхузам, семь лет пребывал у них на положении раба, бежал из плена и угодил под наступление вашей армии. Тогда-то мы встретились, и он рассказал мне эту удивительную историю.

Мы оба попали в Сибирь. На берегах Котуя рубили лес. В часы отдыха Когэн вел расшифровку текстов на своем теле, я помогал ему. В академии мы оба заканчивали спецкурс по шифрам и дешифровке, поэтому докопались до этих текстов. И насколько же было отрадно узнать, что речь там шла о Японских островах! Это похоже на сказочную удачу.

Накануне освобождения наш взвод послали на дальнюю делянку штабелевать срубленный лес для весеннего сплава. Сами понимаете, как трудно приходилось в сибирском плену японцам. Мы дико мерзли, а морозы в тех краях за сорок, мы умирали пачками. В тот день повалил обильный снег, и мы решили вернуться на базу. Я и Когэн заблудились, стали искать убежища, чтобы спрятаться от сильной метели. Когэн заболел. Больше суток он метался в бреду, и я ничем не мог помочь товарищу. Умирая, он просил скопировать нерасшифрованный текст с его тела и сберечь его для Японии. Но как? Переписывать нечем, карандашей нам не давали, тогда я топором стал высекать на стене нашего убежища знаки. Окончив работу, я оставил Когена в этой пещере и разыскал дорогу к нашему лагерю…

Там нас посчитали погибшими, а на следующий день началось освобождение. О поисках Когэна не было и речи. Нас погрузили в теплушки и повезли в Находку. Я горько плакал всю дорогу…

С тех пор я много раз хотел попасть в Советский Союз, побывал в Иркутске и Красноярске, но получить разрешение на поиск останков моего товарища не смог. И до сих пор не могу — закрытая, отвечают, зона. Вот и конец моего рассказа с просьбой — помочь мне в розысках. Сын поведал, что Когэн наткнулся на что-то вроде дневника космических пришельцев, которые избрали местом посадки Японские острова. Это не все: текст, который мы с Когэном освоили, гласил о задании кому-то ликвидировать посадочную площадку через 14 по 666 мер, и, перемножив эти цифры, согласно арийскому летосчислению, получается 1998 год от Рождества Христова. Сын подтвердил наши догадки.

А что известно о книгах из пещеры возле Чэнду? с участием спросил Судских.

— Я наводил справки. Хунхузы Чан Кайши нашли их, а хунвэйбины Мао Цзедуна сожгли, — с горечью сказал Тамура. — Вот и выходит, в живых осталась только моя наскальная запись. Когэн говорил мне, что свиток тот был из необычной бумаги, удивительно эластичной и прочной. но разве остановило это варваров? Видать, в разные времена по-разному понимают культурную революцию. Предки насыщаются культурой, детки очищаются от нее. Мы вырождаемся. И даже если случится землетрясение в Токио, если вообще свершится глобальный катаклизм, я сочту это наказанием Божьим и приму покорно…

Судских было больно смотреть на осунувшегося старика, который буквально полчаса назад сохранял достоинство властелина. Было больно за Тамуру и за многие варварства, к которым он не имел отношения.

Сделаю все, что смогу, — с поклоном твердо ответил он. — В случае успеха первым получите сообщение вы.

— Верю вам, — ответно склонил голову Тамура.

Когда он выпрямился, перед Судских сидел прежний Тамура, хозяин положения. Он хлопнул в ладоши и осведомился у явившегося слуги: приехал ли сын?

— Да, хозяин, — ответил слуга с глубоким поклоном. — Он уже час смиренно дожидается окончания вашей беседы.

— О! Что это я заболтался? Простите меня, — приложил он руку к груди. — Пойдемте обедать, там и познакомитесь…

3 — 15

Созерцание гор убаюкивало до такой степени, что Олег Янович ощущал себя младенцем в просторной колыбели. Чистый воздух, ласкающие лучи солнца и стерильная белизна снега на окружающих вершинах излечивали его лучше самых высоких светил. Светила стоили дорого, и это раздражало, а кто возражает против бесплатного лечения, к тому же целебного?

В бытность свою завотделом ЦК он познал это прекрасное чувство вседозволенности, когда не надо платить по счетам, не пересчитывать рубли в кармане, проезжать всегда и везде, не ощущать уз с быдлом, снующим по тротуарам с удрученными физиями в поисках хлеба днем и зрелищ вечером. У Олега Яновича и кошелька-то не было; как-то во Франции он с удивлением разглядывал родную двадцатикопеечную монету: даже зарплатой целиком распоряжалась супруга, а сам он был небожителем. Все эти раздражающие глупости о каких-то яровых, о выщелачивании почв, дождях и засухе не вовремя касались многочисленного штата помощников, которым еще карабкаться и карабкаться до его высоты. Их дело телячье, его — пастушье.

Один из немногих в горбачевском окружении он осознал свою причастность к вершителям судеб, а не к мышиной возне вокруг хлеба насущного. Кто хочет, тот найдет и хлеб и масло на хлеб, его заботы круче — дать этот хлеб или не дать. Его дело — думать за остальных.

И все же сейчас, вблизи величественных вершин Альп, в добровольной, если так выразиться, эмиграции думалось намного чище и просторнее, чем в оставленной тесной России, в частоколе березовых стволов на госдаче. Он и сам был пленником системы, которой служил, и мучился, вынашивая мысли. Ленин умно оценил прелести швейцарских свобод, предпочитая рассуждать о России не в России.

С открытой террасы замка, его нынешнего жилища, открывался упоительный вид на горные вершины, творение Божьих рук, чашечка кофе перед ним со струйкой ароматного тепла, маленький такой дымок вулканчика, и сам здесь с мыслями повелителя.

Когда партия уходила в подполье, он уже не был тем восторженным комсомольцем, каким начинал карьеру.

Спору нет, восторг был наигранным, сценой районного масштаба, и годился только для этой игры. Едва он переступил порог обкома, в нем и следа не осталось от цепочки: именно так положено по сценарию. Свою девственность он разменял на партбилет и в обкомовских коридорах он мог позволить себе маску в лучшем случае содержательницы притона для дорогих клиентов. Политика — проституция, идеология — маруха (так в тексте) проституток. Многие коллеги разницы не учли и припозднились сменить древнейшую профессию, а до чего же трудно обслуживать строптивых клиентов в старости. Они там, а он здесь, из Швейцарии поучает Зюгановых и строевых. Мойте дряблые задницы, господа давалки, ваше желание стать ахалтекинцами все вышло, пора и честь знать, осталось невостребованным из-за элементарного незнания географии духа, ибо ахалтекинцев разводят в других условиях, а ахалкасские ишаки годны именно для русского бездорожья.

Вперёд, лопоухие!

Олег Янович не случайно увязывал скакунов, ишаков и Россию. Конечно, куда как возвышенно размышлять в близости от белых пиков, но с утра его посетил горец из России с сообщением о подготовленной операции или акции, Боге ней, неповиновения. Олег Янович дал «добро» и теперь выстраивал ходы своего доклада перед остальными олигархами зарубежного руководства партии и страны.

Прежде всего эмиссар ретивого генерала посетил инкогнито Японию, и, судя по всему, не зря. Аудиенцию имел не как придурковатый Сирожа у экс-премьера, а у властительного Хисао Тамуры и был обласкан им. Красноярский губернатор обставил политических воробьишек из еврейских местечек, любителей поклевать житного за счет мытного. Если дня генерала закрыли окно в Европу, он прорубил дверь в Азию. Березово для этого Александра не состоялось. Березовский зря старался. Это опасно и для руководства здесь — и для партии там.

Во-вторых, набивший оскомину генерал Судских, несмотря на несносный характер красноярского губернатора, нашел с ним язык, а ставка делалась именно на разницу духовного потенциала. Такое сближение совсем опасно. Разгром уникального УСИ, посулы националам и даже насильственный захват Судских ничего не дали. Деньги вбиты немалые, а шляпки гвоздей торчат.

В-третьих, не менее дорогостоящая подкормка церкви осталась бесполезной. Упрямый клир не поддержал кампании торжественного захоронения останков последнего царя, не вдохновил верующих, и отвлекающий маневр пошел прахом.

В-четвертых, еврейское окружение самозванца Бориски и свои тупые стяжатели распоясались настолько, что встревожилась царица и палочка-выручалочка еврейского вопроса вот-вот выпадет из рук дирижера, тогда в урочный час не сыграть симфонии Длинных ножей. Пробка выскочит раньше, джинн из бутылки выйдет слабым, а бить бутылками по головам на глазах остального мира — это старый Хэллоуин и новый холокост.

Выводы? Завтра он предложит план обуздания ситуации. С японцами можно решить вопрос прежним способом: клятвенно пообещать им Курильские острова взамен невмешательства во внутреннюю российскую политику и разобраться наконец с Судских. В Думу избрать, киллеровать, но убрать. Церкви пригрозить всенародным посрамлением за подпольную коммерцию, чтобы несносный клир не испортил планов на двухтысячный год. Массовое заселение хлебных местечек евреями временно прекратить и подготовить грандиозный скандал с участием «рыжей команды». Итак, ему есть что сказать товарищам по партии. Олег Янович нажал пипку звонка вызова перед собой. На террасе появился… Кто же это появился в прилично сшитом костюме, каких сам он не нашивал, будучи в таком звании? Лакей не лакей, охранник не охранник, из бывших гэбистов — появился перед ним гибрид, урод рода человеческого, порожденный коммунистической системой. А ведь он опасен, как опасен любой мутант…

— Послушай, любезный, — обратился к нему Олег Янович. — Поезжай в «Рюль» и привези человека к пяти часам. Возьми синий «вольно». Ровно в пять я спущусь вниз. Вели подготовить белый «мерседес». Проводив гостя, я поеду к массажисту. Ясно?

— Так точно, Олег Янович.

Он очень любил автомобили, водил их с упоением, но строго в урочные часы, по отмеченным трассам, как на верховой прогулке. В любом другом случае он за руль не садился и не одобрял Брежнева, кому был обязан своей карьерой. Можно владеть конюшней скакунов, но до ишака не опускаться. Для этою есть такие — проводил он взглядом уходящий гибрид лакея с полковником.

Еще он подумал, что пора дать гибриду замену и отправить в Россию. Виктору Воливачу нужны люди, которые мало говорят и с намека понимают, с кем говорить нечего.

До трех часов Олег Янович, как обычно, лупил мячи на теннисном корте, до четырех сыграл три положенных сета не то с Капельниковым, не то с Кафельниковым, но с мастером, потом принимал ванну и без одной минуты пять спустился вниз.

Из предусмотрительно распахнутой дверцы «мерседеса» выглядывала учтивая физиономия связного из России. Олег Янович неторопливо разместился на противоположном сиденье, поднял стеклянную перегородку между салоном и водителем, после чего повернул голову к связному и поздоровался с ним.

Не каждому доверялось общаться с этим скрытным человеком.

— Полетите сегодня, день отдыха используете в следующий раз, — начал инструктаж Олег Янович. Мощная машина спускалась по серпантину подъездной дороги. — Первым делом передайте Воливачу, что его отпуск затянулся. Пора подключать чешского ястреба, чтобы он намекнул нашему балбесу не заигрываться в царя-батюшку, ему такой воли не давали. Иначе у его дочери появятся крупные проблемы. Ей и без того придется возвращать в казну шестнадцать миллионов долларов. Таким образом, Вите пора брать бразды правления, показать наконец зубы. Мальчика для битья Сирожу пора в отставку. Обычная рокировка. Мы так и располагали: пусть Сирожа наделает глупостей, зато у Виктора появится возможность маневра. И больше ни одного еврея в руководство. Дальше: наш строптивец и полосе повышенного внимания, поэтому Судских удалить от него любыми способами… Кого это он сам себе напоминает? Ах, Бормана из кино…

Теперь задание непосредственно для вашего шефа. Что-то Воливач церковных мышей перестал ловить. Пусть даст поговорить о сектантах, о иеговистах, например, одновременно пусть сведется с отцом Кириллом, постращает его. Чтобы шел на крестный ход не с хоругвями, а под нашим знаменем. Иначе свобода сектантам будет делом решенным и церковная кружка недосчитается многих пожертвований. Вопросы?

— Олег Янович, шеф переживал, не пора ли дать волю казакам? Очень спрашивал… — мял ладони связной.

— С какой стати? — повернул к нему недоуменное лицо Олег Янович. — Никогда и ни под каким видом. Лужков их прикормил, пусть он и носится как черт с писаной торбой. Пусть Витя спросит у него, где он казачество видит? Если бы оно было, не появились бы тогда самозваные атаманы. Пусть играют свои опереточные кальманушки, а «Калашниковы» для других. Кстати, пусть Виктор передаст привет Буйнову. Обещанные деньги перечислим в сентябре. Завтра я лечу в Аргентину.

За неторопливым инструктажем «мерседес» пробежал путь до аэроплощадки. Не выходя из салона, Олег Янович попрощался со связным и велел водителю уезжать. Его личный «Бичкрафт Бонанз» взял курс на Цюрих, а Олег Янович поехал в массажный салон.

Он вполне мог держать массажиста в свите, но посещение салона было традицией среди эмиграционной аристократии. Ходить гуда Олег Янович не любил, однако положение обязывало быть респектабельным джентльменом. Не раздражать власти кантона, не лишать русскую колонию возможности посплетничать, для чего нора навестить квазилюбовницу. Олег Янович не изменял жене и своим принципам. Платных тел он терпеть не мог, а на любовь времени не хватало. И незачем забивать голову плотскими утехами. Он предпочитал жить не по Фрейду, а доведись жене прервать исполнение супружеских обязанностей, перенял бы метод Канта. До этого пока не дошло, а респектабельный джентльмен обязан иметь любовницу. Не Россия.

Его мифическая любовница сотрудничала с МОССАДом, но еще вначале их связи они договорились, что он будет ей платить в два раза больше, а она писать донесения под его диктовку. Пусть хоть на люстре они сношаются в ее опусах!

В массажном салоне он не увидел новых лиц. Это давно стаю вниманием секретных служб. Израильских — безо всякого, ЦРУ — само собой, швейцарских — на всякий случай. Они не конкурировали, их правительства разумно полагали, что когда-то эти перелетные птицы стронутся в обратный путь, а с чем именно — это особо важно. Опок капиталов из любой страны сказывается болезненно на политиках.

Больше всего коробило Олега Яновича появление в салоне не заезжих воров истинных, а выпендрежников, с массивными перстнями и цепями, с походкой вседозволенности, властелинов или их попутчиц, разжиревших на дармовых деликатесах. Ладно бы выпендрежники, так их жирные тетки недвусмысленно строили ему глазки! Гадость какая…

Он не любил задерживаться в салоне. Бассейн, массаж, маникюр, пара фраз с кем-либо и отбытие; ужин в ресторане с любовницей, посещение ее квартиры и к полуночи возвращение домой, к своим пенатам. Жена не докучала расспросами, дочь наезжала раз в год из Франции показать внуков. Ее мужа, вице-президента итальянского банка, он видел чаше, поскольку финансовые проблемы возникают чаще, чем внуки.

Итальянская ветвь питала разномастную команду соратников и сочувствующих захребетников. Олег Янович сначала вывел Паоло Васина в вице-президенты, а потом женил на дочери. Паоло был не отец его внукам, а Васин по матери. Та — из отщепенок-проституток. Надо же: синьора Басина… С зятем он виделся вчера, оговорили схему транша из Аргентины. Завтра ему лететь к тамошним товарищам. Не сказать, что Олег Янович любил слушать их рассуждения о будущем России, о новом порядке, о мести — за отчуждение коммунистов. Чепуха. Че-пу-ха! Ему нужна территория для империи. Которая уже не развалится.

Выходя из салона, он буквально столкнулся с незнакомой личностью. Да — русский из новых, да — не его круга, но взгляд осмысленный, как у мудрого палача. Слишком осмысленный дня нового русскою и стилизован под него тщательно. Кто? В ФСБ в голову не придет столь тщательно экипировать посланца, а УСИ с его помощью разгромлено. Это по чью же голову?

В этот раз он отказал себе в посещении любовницы и прямиком отправился в свое горное гнездо, а случайно сэкономленное время Олег Янович решил посвятить чтению. Попросил кружку горячего молока в библиотеку и не тревожить. Занялся чтением «Писаний древних христиан», комментарием к ним. Автор был вдумчивым специалистом и явным оппонентом.

За чтением открывался его скрытый порок, ибо не бывает людей беспорочных. Читая, он сладострастно драл ногти на ногах, часто до крови выдирая заусеницы с корнем. Шел и туалетную комнату, отмывал изуродованные ногти, заливал антисептиком, возвращался, и рука тянулась править свой «Шахсей-вахсей». Уже и носков не снимал, и слово себе давал не мучить ногти, и опять драл их сладострастно, едва брал книгу в руки, и корил себя вновь.

Комментарий он читал с интересом, выискивая свой путь к управлению державой, собственный способ идейного сплочения. Партийные догмы хороши на первое время, насовсем — глупости. Идейных среди партийцев ищи со свечкой, не найдешь, да и нужно ли это? Ценилось умение убеждать. Убедительнее вранье — быстрее продвижение вперед. Такой работой обременяли «белых ворон» от заводов и пашен, белая косточка держат и своих руках агитпроп, направляя эту самую идею для масс, которой не было и нет.

Но держится же на чем-то власть? Дочитав до учений еусеев, самой тайной секты в иудаизме, Олег Янович пришел к выводу, что построение секты в точности повторяет иерархию в партии. Получалось, этот путь пройден давным-давно, признан ошибочным, а его повторил Лейба Троцкий-Бронштейн. Не сознательно ли? Тогда что брать за основу? Мазда — устарело, фашизм для дураков, масонство — для еврейства, что же остается умным?

До Олега Яновича доходили слухи о поисках Судских, только времени для встречи с ним он не нашел, пока Судских не попал в его личные враги, а в пору Ельцина с генералом произошло то, что и должно было произойти в разгул демократии, то бишь открытой глупости. Судских убрали по принципу: гнать долой всех, кто хоть чуточку умнее Бориса Николаевича. Надо же, попадались такие. Увы, даже глупее не осталось. Одни никакие — сысуевы. Даже не сосуевы. Поездка Судских в Японию выбила Олега Яновича из колеи. Надо либо привлекать его на свою сторону, либо «де профундис».

Кто это? Гос-с-поди…

Появление в библиотеке двух пришельцев с черными чулками на голове не испугало Олега Яновича. Он полулежал на тахте, а свет настольной лампы очертил яркий круг сильнее точечного фонарика над его ложем. Он оказался невидимым. Пришельцы проникли через распахнутые двери на террасу и озирались теперь в поисках хозяина. Пожалуй, они все рассчитали верно, и не без помощи охраны, рассчитывали найти его за письменным столом или в кресле, и никто подумать не мог, что Олег Янович, как завзятый онанист, сладострастно дерет свои ногти в укромном местечке. Оказывается, и вредные привычки приносят добро.

Оружия Олег Янович не любил, охрану держал на уровне лакеев, хотя взыскательным представал перед ними почище Лаврентия Павловича. Сейчас он нажал кнопку наручного пульта вызова охраны с благодарностью. С ним он расставался только в ванной и бассейне. Пришельцы услышали звуки шагов, дернулись в ту сторону. Один — к выходу на террасу, другой — ко входу в библиотеку. Обзор изменился, Олег Янович попал в поле зрения.

— Вылазьте, — процедил из-под маски один. — Вы нужны живым. Начнет охрана палить — пришьем.

«Так! — быстро соображал Олег Янович. — Людишки свои, но с какой целью?»

Двое охранников вошли в библиотеку скорее с дежурным любопытством на лицах, чем готовые отразить нападение. Какие могут быть нападения в Швейцарии? Их разоружили и уложили на паркет так быстро, что любопытство от неурочного сигнала тревоги не успело просохнуть на их физиономиях.

«Жирные, ленивые коты!» — досадовал Олег Янович, подымаясь с тахты, выходя на освещенное место с поднятыми руками.

Олин из нападавших занял позицию у двери в библиотеку, держа на прицеле обоих распластанных на полу охранников, другой, подоткнув ствол своего автомата под ребро Олега Яновича, повел его к письменному столу. Наружная охрана проявила больше сообразительности, появившись готовой к неожиданностям со стороны террасы. Олег Янович едва привел себя в состояние спокойствия, как вдруг первая очередь с треском состригла лепнину потолка, следом посыпались осколки остекленной двери на террасу. Перестук стволов из-за двери, ответный из библиотеки, крики, отрывистый заборный мат, чей-то стон — все это казалось Олегу Яновичу полнейшей нереальностью, и лишь громоподобный голос над его ухом вернул ему страх за собственную реальную жизнь:

— Убью хозяина! На пол все!

Это возымело действие. Беспорядочная стрельба оборвалась. Тычок под ребро как приглашение к действию, и Олег Янович прохрипел осипшим от страха голосом:

— Не стреляйте!..

— Что за этой дверью? — спросил тот, кто за его спиной.

— Туалет…

Прикрываясь телом хозяина, пришелец отступал шажками к туалету, резко распахнул дверь и, стоя в проеме, свистнул. Его напарник не поднялся с паркета, лужица натекшей крови из-под лежащего тела объяснила молчание напарника.

— Стоять смирно! Кто дернется, пришью хозяина! — Выкрикивая, первый пришелец втянул Олега Яновича внутрь. — У нас переговоры…

Дверь захлопнулась, и, расклинившись в углу туалета, пришелец вполне нормальным голосом велел хозяину:

— Высунься и от себя лично вели всем уйти.

Приоткрыв на мизинчик дверь, Олег Янович исполнил приказ:

— Никаких действий! Всем сойти вниз!

— Верно понимаешь, — успокоился пришелец и кивнул на унитаз: садись, мол, хозяин.

Олег Янович опустил крышку, сел и сразу почувствовал полнейшую отчужденность от происходящего. Какой смысл трястись от страха, если не убили сразу? А когда убивают сразу, тогда пугаться некогда. Логично? И ради чего убивать курочку, несущую золотые яйца? Вполне спокойным голосом, готовым к дискуссии, он промолвил;

— Ну-с?..

— Старый знакомый, — стянул маску с лица пришелец.

В нем Олег Янович узнал человека, с которым столкнулся в салоне несколько часов назад. И тут, в критической ситуации, его глаза испускали насмешливость и умную подначку.

— Не очень старый. — добавил он на спокойное молчание хозяина. — Патронов жечь я не собирался, напарника зря убили.

Посторонние рассуждения Олега Яновича не привлекали.

— По какому делу? Кто прислал? не очень дружелюбно спрашивал он.

— Деловой разговор, — одобрил пришелец. — Поэтому я здесь.

— Вы слишком важная персона? — скептически спросил хозяин.

— Такая важная, что мог вместо себя армию прислать, — ответил пришелец, и Олег Янович разглядел в нем дерганость некстати, какая проскальзывает вдруг у новых русских теневиков, пусть и в самых респектабельных нарядах. Он и вовсе успокоился. О чем можно говорить с такими? Трата времени…

— Это Швейцария, а не Россия, — веско и холодно молвил Олег Янович.

— А мне все едино, палач везде хозяин. Сложите крылышки, не знаю, какого они у вас цвета, но явно не ангельской белизны, и сначала слушайте. — Пришелец выдержал паузу и продолжил: — Через педелю в России начнется дьявольский обвал, и, как ни странно, остановить У гражданскую войну можно с вашей помощью. Вы патриот России?

— Допустим, — выжидал Олег Янович. — И что?

— Допустим, если поможете.

— На денежную помощь не рассчитывайте. — Понял, не зачем здесь этот пришелец-мафиози с осмысленным взглядом. Допустим, он знает многое, но переиграть Олега Яновича… этого маловато.

— Вы неправильно меня поняли, — осклабился пришелец. — Я пришел не торговаться. Я — вор в законе, готов пойти на крайние шаги ради спасения отечества, а вы, патриот, — нет. Прав тот, кто сказал: патриотизм — «последнее прибежище негодяя.

— Не умничайте, — совсем осмелел Олег Янович. — Убьете меня? Тогда ничего не получите, пытать меня бесполезно, не те условия, а секретных шифров я вам не выдам, поскольку не знаю их полностью.

— Уважаю толковость собеседника, — усмешливо говорил пришелец. — Мы знаем их, знаем ключ, — добавил он и выставил перед хозяином ладонь. Первый раз уверенность Олега Яновича дрогнула, он узнал цифры ключа.

— Вам не известен оператор.

— К утру будем знать. А в Аргентину вам не улететь завтра. Как? Хорошо я подковам?

И снова дрогнула уверенность Олега Яновича: пришелец слишком осведомлен. Разум заметался в поисках выхода.

— Ради чего тогда вы пришли?

— За добровольным согласием. Все равно деньги не ваши, а народные, класть голову за тех, кого вы никогда не любили, проку мало. Поэтому пишите расписку: я, такой-сякой, добровольно жертвую на благо России сто миллиардов долларов.

На чье имя? — считал сказанное шуткой Олег Янович. — Кто конкретно прислал вас, кому известны шифры?

— А генералу Судских, — беспечно ответил пришелец и подбоченился. — Знаете такого?

Удар поллый. Такого поворота событий Олег Янович не ожидал. 1 (снимал, что во всем этом разговоре имя Судских пришито белыми нитками, но не ожидал. Требовалось все его спокойствие, чтобы не поддаться на такую наживку.

— Это невозможно. Указанная вами сумма вынесена уже на депозит, трансферт, невозможен, и требуется мое присутствие, моя личная подпись.

— Правильно, — не сразили доводы пришельца. — Сидя на унитазе, миллиардами не ворочают. Полетим вместе.

Он вынул мобильную рацию, выдвинул антенну и сообщил кому-то о готовности, чтобы подгоняли микроавтобус. В ответ услышал: полиция уже здесь. Олег Янович приободрился.

— Без бахвальства только, — урезонил его пришелец. — Поведу пол стволом, полетим вашим самолетом, пересадка в другом месте без хлопот. Я же говорил: сложите крылышки.

— Откуда вы такой сметливый? — брезгливо спросил Олег Янович. Пришелец переигрывал его с легкостью.

— Из органов, вестимо, охотно ответил тот. — И очень злой на всю вашу партийную шайку. Вы нас породили, мы вас и убьем. — Едва на лице Олега Яновича прорезался страх, он вполне мило растянул губы в улыбку и, будто спохватившись, добавил: — Да, чтобы не скучать в полете, прихватите с собой книжку «Загадки древних таинство, пятьдесят шестого года выпуска, Иркутск.

— А это вам к чему? — ничего не понял Олег Янович.

— А библиофил я, очень интересуюсь раритетами. Пошли…

Сначала пришелец выглянул в щель двери и, осмотревшись, пропустил вперед хозяина. Как и обещал, вел с приставленным к затылку пистолетом.

— Книгу сразу.

Олег Янович деревянными шагами двинулся к стеллажам. Зачем бандитам эта книга? Он лихорадочно искал ответа.

В некотором смысле она была уникальной. Вышла сигнальным экземпляром, а набор по чьему-то указанию сверху рассыпали. В шестьдесят четвертом году Олег Янович стал третьим секретарем райкома комсомола в Братске и получил ее в подарок от вдовы профессора-отшельника Немзерова. Братская ГЭС…

Была определенная связь между всеми открывшимися точками: Братская ГЭС, смешение Хрущева, запрет издания и даже его восхождение но ступенькам карьеры… Стеллаж неумолимо приближался. Олег Янович раздвинул стеклянные створки нужного отделения, провел рукой по корешкам, нащупал между томами тоненькую книжицу, выудил, и пришелец опередил его.

— К чему такая поспешность? — недоумевал Олег Янович.

— К факсу, — ткнул его пистолетом в шею пришелец.

Шаги Олега Яновича стали еще медленнее. Дойдя наконец до стола, он снял трубку аппарата, набрал выходной код и передач трубку пришельцу. Пришелец набрал номер и стал ждать, успевая держать в поле зрения пространство библиотеки, дверь, выход на террасу и затылок Олега Яновича под дулом пистолета.

Гриша, я готов, прими факс. Надо картинку?.. Есть на двадцать пятой странице… Тут значки какие-то. Они? Только их переслать? Принимай.

Пришелец бесцеремонно вырвал страничку из книжки. сунул ее в прорезь и нажал клавишу старта. Связь скоммутировалась, страничка поползла в щель.

Дробный звук лопастей и яркий свет ворвались в библиотеку, следом прозвучал усиленный мегафоном резкий окрик:

— Криминальная полиция кантона! Немедленно отпустите заложника и сдавайтесь! У вас нет выхода, дом окружен!

— Да как бы не так! — почему-то весело откликнулся пришелец, вынимая страничку с обратной стороны. — А международные правила? — Нажал клавишу вызова и спросил: — Как прошло, Гриша? Чисто? Тогда до встречи, тут горячо!

И будто не мозолил глаза яркий свет перед террасой, не висел перед окном стрекочущий вертолет, пришелец спокойно достал из кармана зажигалку и поджег страничку.

Только теперь догадка осей ил а Олега Яновича. В голове пронеслись слова вдовы Немзерова, до которых тогда не было памяти, и сама книжка с чернильным штампом «Сигнальный экземпляр» не имела ценности, а попала вдруг в разряд раритетов: «Олег, прошу нас, берегите ее как зеницу ока, она бесценна». Тогда это казалось обычной блажью, писательской бахвальщиной.

— Стреляйте! — завопил Олег Янович и бросился на пол.

Как бы не так! — успел прихватить его за шиворот пришелец. Треснула материя… Нет, не рубашка: снайпер из вертолета сразил пришельца выстрелом в висок. Он упал снопом.

Олег Янович подскочил к догорающей страничке, хлопнул ладонью, сбивая пламя — увы, остались клочки пепла, — и он завопил громче:

— Сволочь! Дьявол!

Насмешкой остался кусочек текста под картинкой: «…К сожалению, при маршрутных работах на строительстве Братской ГЭС скалу взорвали, и тайна осталась за семью печатями, чья рука начертала эти значки, что хотели сказать жители Земли, может быть, пришельцы. Одно могу сказать: впервые обнародовав наскальные знаки, я абсолютно уверен, что человеческий разум откроет тайну надписи».

— А будь ты проклят! — принялся пинать недвижимое тело Олег Янович. — Проклят! Проклят! Проклят!

3 — 16

Следом за посланием по факсу пришла печальная весть из Швейцарии: убили Мишу Зверева.

«И в этот раз я не сохранил Мишу, — с горечью подумал Судских. — Первый раз ему было начертано быть убитым, и сейчас смерть от чужой руки повторилась. Безжалостен Всевышний».

Наступление осени этого сатанинского года сопровождалось мрачными предчувствиями и напряженным затишьем, как случается перед бурей. Лили дожди, и хмурые москвичи без улыбок и шуток в просветы от хлябей копали картошку, чтобы не вымочил дождь. Чаще бились машины на дорогах, взрывались и разваливались здания, однако главной, хоть и неприметной отметиной нашествия злых холодов было исчезновение евреев. Как чирикающие но любому поводу воробьишки, исчезали картавые физиономии с экранов телевизоров, закуковали на иврите шифрины о горестях еврейской доли. Даже Кобзон не пел больше с хором МВД о еврейском местечке. Каждый спасался как мог.

Поганое дело. Пример подал Лившиц. Совсем недавно его приклеенная усмешечка убеждала всех, что все хорошо и все как надо. В ком-то живет Бог, в ком и дьявол, а у остальных глист, а наш президент такой весь справный, что в нем даже глисты не хотели селиться. И вдруг сей преданный муж отклеил усмешечку, словно фальшивую бородку, телевизионно покаялся за грехи и скрылся. Началось-таки, загнали-таки Россию в угол. Дьявол торжествовал: попались-таки, братцы-демократы! А что демократы? Не было их и не было, а попались опять лопоухие иваны, не смогли выбраться из мелкоячеистой сети соблазнов.

И убедились ведь, что Борька мудак и команда у него — мудозвоны из бывших коммуняк и вчерашних недоучившихся комсомольцев, а молчали. А коммуняки опять наговорили проникновенно и убедительно, что Ельцина гнать надо от власти метлой на букву «эс» и «рыжую шайку» гнать, и брюнетов гнать, и тех, кто «эр» не выговаривает. И все слушали. Молча. А шило на мыло менять не рискнули. Как еще говорится: хрен на хрен менять, только время У терять. Лишь один смелый юродивый возопил у мавзолея:

— Ох, брате, забыли окаянных? Кому верите?

Менты его поховали быстро. Тебе, мол, слова не давали.

Приближался мрак, предотвратить который трижды пытался генерал Судских. Лишился защиты Всевышнего и не понимает даже, в каком времени живет. В Японии окружающее принималось обычно среди нормальных людей, здесь его окружали хаос и вакханалия. Те, кто предлагал помощь извне, играли в свои игры, наживались. Тех, кто искренне старался помочь, убирали. Идиотизм.

Унылое настроение Судских передавалось от дождливого неба, собственная неприкаянность добивала — он никому не нужен. Он выполнил свою миссию в Японии, но слова благодарности не услышал. Помощник губернатора вручил ему билет до Москвы, где Судских, сказал помощник, сможет встретиться с ним — губернатор выехал во Францию. Красиво, да? А в Москве даже головы было негде преклонить, даже милиция и спецслужбы не искали его. Спасибо Лаптеву, приютил…

Почему-то вспомнился муравей, ползущий по своим делам, когда он выбрался из подземелий. Есть ли у него мозги или одни рефлексы, только таскает себе и таскает строительный материал в муравейник, пищу добывает, муравьишек растит — вот и вся материя бытия.

А плачет над изменой муравьихи или таких эмоций лишен, только стоят муравейники миллионы лет и стоять будут, пока греет солнце. А не будет светить, приспособятся к темноте…

Темнота — добру не попутчица. Из муравьишек разовьются уроды с челюстями, которым все едино, что стричь и перемалывать на пишу… Может, и мы уже переродились, все подряд перемалываем на жратву?

«Стоп-стоп! — остановил обличения Судских. — Я, кажется, с роликов скатываюсь».

Он потер виски и позвонил на службу Лаптеву. Смешно: звонил в снос управление. Бехтеренко так и не допустил милицию в свои владения, прекратил межеластие силовым методом. Выгнал ментов за ворота, и вся недолга. Зарплату УСИ не платили, зато никто и не вякнул на них из администрации президента. Почему? Вневедомственная охрана предназначалась юмашевским клеркам, а Ястржембский под красные флажки не пырнул, сам, как позже выяснилось, сидел на чемодане. Поэтому УСИ работало по заведенному графику и Гриша Лаптев спокойно обитал в своем бронированном убежите.

Факс, который до смерти успел переправить Зверев, Лаптева очень заинтересовал, он упросил Судских распустить текст до того, как Тамура получит его.

Это алгол! — уверял он. — Не знаю, как текст очутился в древнем хранилище, но это алгол.

— Как продвигается работа? — спрашивал сейчас Судских.

Эх, Игорь Петрович, ото такое, отчего волосы дыбом становятся. Если существует ключ архангела Михаила, то это мастер-ключ самого Господа Бога!

— Почему такие выводы? — не поверил Судских.

Григорий протестовал:

— Игорь Петрович, я половецкими плясками не увлекаюсь, мякиной не кормлю, вы меня знаете. Это универсальный ключ, каким можно отпереть все на свете и на том свете.

— Просветишь?

— Чуть позже. Идут последние счисления. Закончатся тотчас приеду, — уверил Лаптев.

Непонятные сомнения закрались в голову Судских.

— Только возвращайся с охраной, Гриша. А еще лучше, сам сейчас подъеду.

— Это разговор! — обрадовался Лаптев. — Пора вернуться в дом родной. Денег правительство нам не платит, зато и в душу не гадит. Жду!

Зато не согласился Бехтеренко. Настоял дождаться охрану УСИ. Во-первых, барабашкинские стянули целую дивизию к Окружной, во-вторых, от мудаков любой пакости можно ждать.

Сопровождение Бехтеренко прислал внушительное: «ниссан-патрол», «икон» и «галопе» с охраной, все при оружии. И с синими фонариками. Судских обнимали все подряд, будто причащались, и радовались как дети.

Часть пути до Ясенева кортеж спрямлял по Окружной, и колонна крытых грузовиков с сидящими в кузовах бойцами ОМОНа была последним доводом. Регулировщики тормозили прочие машины.

— Включи сирену и маяки, пошли они в задницу! — велел водителю Судских, чувствуя, как возвращаются к нему уверенность и осмысленность. На своей чай земле живем.

Угрожающий звук сирены и вид кортежа угомонили гаишников. Им дали дорогу.

— Так бы давно, — удовлетворенно молвил старший охраны Бурмистров. — Среди самых глупых беспредельщиков должен быть и самый умный. Самого Судских везем!

Угомонись, Ваня! — потеплело на душе у Судских: его помнят и любят. Его не хотят забывать. Чего ж хандрить?

Едва въехали на территорию УСИ, объятия и приветствия многократно увеличились. Застенчивый и счастливый, Судских кое-как пробился к Лаптеву.

— Срослось? — спросил он с порога.

— Еще как срослось! Никогда не поверю, что этот текст из древних рукописей. Никогда!

— Показывай! — подсел сбоку к Лаптеву Судских.

— Наблюдайте, Игорь Петрович, — указал он на монитор с рядами чисел. — Это кодировка высоких величин, субстракт математических производных времени и пространства, дверь, так сказать, в иные измерения. Начерталку помните?

— В общих чертах, — уклончиво ответил Судских. — Время — цилиндр, пространство — ось, пропущенная через него. И все это развернуто на эпюре. Так?

— Хоть экзамен сдавать, — похвалил Гриша. — А если так, то любой участок времени отмечен в пространстве. Забегая вперед, скажу, что фраза «Мама мыла Машу» раскладывается с помощью этою ключа на этимологию слова, семантику и географию назначения каждой единицы…

— Постой, Гриша. — остановил словоохотливого Лаптева Судских. — Когэн записал часть текста, как ты можешь судить о целом?

— Да универсальный ведь ключ! — засмеялся Лаптев таким простым для него понятиям. — А ключ — величина постоянная, системная. Если вы, к примеру, получаете часть чертежа летали, все равно известны размеры, материал и назначение. Неизвестную часть компьютер восстановит сам.

— И нарисует ключ для другой двери, — сострил Судских.

— Ошибаетесь, дражайший Игорь Петрович, — пресек Лаптев. — Вы мыслите как взломщик, а компьютерный мозг рассуждает целесообразно. Как открыть дверь, а не как исхитриться взломать замок. Возможно, в свитке были и другие ключи, более уникальные, но японец ваш срисовал этот первым. Нам он подходит. Может, до прочих у машины еще мозги не доросли.

— Вот это абсолютно понятно. Тупые в космос не летают, — подстроился под Лаптева Судских.

— Верно. Еврей слетал, хохлу там делать нечего.

— Ты от темы не отвлекайся, Гриша, — остановил его Судских.

— Пардон, Игорь Петрович. Это прелюдия, но тему я зацепил важную. Вы сказали, у вдовы Немзерова не осталось рукописи и даже первого экземпляра в издательстве нет, кто Дал команду рассыпать набор, мы не знаем. Стало быть, есть такие, кому о ключе известно.

— Ключ, ключ, ты толком скажи, что нам от этого ключа?

— Экий вы, простите, непонятливый, Игорь Петрович! — теряя терпение, сказал всезнающий Лаптев. — Сколько я возился с вашими аргентинскими счетами, притом имея две половинки шифра. Теперь я могу не только отпереть этим ключом любую дверь, но и запереть. Микроб на файл посадил, и сам хозяин войти не сможет. Будьте здоровы — хозяин денег должен был улететь в Буэнос-Айрес! Совсем я запамятовал…

— Гриша, а что можно сделать с аргентинскими вкладами? — спросил Судских озабоченно.

— Все, что угодно, — беспечно ответил Лаптев.

— К примеру, перевести в другой банк?

— Да хоть в Москву. Только без адреса. Велосипедом мы обзавелись, только ездить на нем не обучены. Личное участие даже ЭВМ приятно. Человечек нужен.

— Понимаю, — кивнул Судских. — Перебрасывай счета в Москву, а тут мы что-нибудь придумаем.

— Что-нибудь не выйдет, — замотал головой Лаптев. — Если вы такие деньги перебрасываете в швейцарский банк, этому не удивится на первых порах, а если в Москву — международный скандал как минимум обеспечен. Нужно частями и не к нам.

— Тогда, — решился Судских, — перебрасывай в Японию. С Тамурой я договорюсь.

— Игорь Петрович, без подписи хозяина невозможно дальнейшее прохождение денег. Счета именные, — охладил Лаптев. — Мое дело маленькое, но ворон ворону глаз не выклюет. Счета заблокируют до полного прояснения операции и разбирательства с ошибкой электронной системы. Потом их отправят обратно.

— И все же перебрасывай в Японию, — настаивал Судских. — Будем убеждать хозяина на месте, — заключил, и Лаптев молча развел руками. Нельзя, чтобы на эти деньги коммуняки спровоцировали новую гражданскую войну. Я буду честен с Тамурой, — сказал Судских. Сегодня вылетаю… до Аргентины. Пока он станет там разбираться с исчезнувшими деньгами, есть пространство для маневра.

Крупная игра началась, понимал Судских, такое на шалости не списывают…

В Нарита-Куко Судских встречал лично Тамура. Чувство благодарности к русскому переполняло его, и теснило удивление: откуда вдруг у Судских такие деньги, осевшие в одном из подконтрольных банков «Сакуралы»? Или он недооценил уважаемого генерала и тот не так прост?

Но сначала вручение наскального текста, благодарности и приглашение посетить хэд-офис Тамуры. И Только после всех церемоний вопрос к Судских по поводу денег.

— Возможно, я нарушаю многие трансконтинентальные законы, только нет корысти в моих действиях, — отвечал Судских. — Эти деньги — собственность России, украдены у нее грязными руками и предназначены для того, чтобы хозяева грязных рук вернулись в Россию. Вы хотите возвращения коммунистов?

Тамура переварил горячо сказанное и ответил:

— Я солидарен с вами по поводу неприятия коммунистов, но ни при каких условиях стать обладателем этих денег вы не можете. Хоть и грязный, но у них есть хозяин.

— Я знаю, — подтвердил Судских. — Есть средства убедить хозяина. Я не одинок в этом.

— Знаете, генерал, в плену я нагляделся на бесчинства прежней власти, а со стороны многое виднее. Самое мерзкое, когда под видом добра властвует зло. Новый приход зла отвратен всему миру, и человечество постарается не допустить этого. Однако в вашей стране произошла дичайшая трансформация коммунистического строя в олигархический. Мао Цзедун опробовал ваш метод главенства идеологии и отказался от насилия над экономикой, чем упрочил стабилизацию Китая. Зло и добро существуют в равных пропорциях, не пересекаясь друг с другом. Но Китай шлифовал идеологию с незапамятных времен, еще Конфуций назвал основные принципы формирования идеологической власти, когда России как таковой не было. Сейчас коммунистический урод о двух головах выжил в новых условиях, бандитизм возведен в ранг власти, и даже вы, уважаемый мной человек, добра ради ступили на стезю порока.

Судских густо покраснел. Его уличили в беззаконии.

— Политический бандитизм был и в Японии, — пробормотал он.

— Не спорю, генерал, но цели диаметрально противоположны. Через это прошли практически все нации, но только у вас надолго прижился властвующий бандитизм. Марксизм-ленинизм — это еврейская теория изгоев: пусть мир рухнет, лишь бы мы остались. Ваша власть не любит и никогда не полюбит землю, на которой зиждется. Коммунистическую экспансию разработали евреи, христианство — они же; и долгие годы скитаний лишили евреев привязанности, этот комплекс они насаждают среди тех, где приживаются, готовые в любой момент к новым скитаниям. Но в цивилизованных странах живут legaly minded — юридически мыслящие люди, они выработали защиту против еврейских штучек, а Россия, едва освободившись от крепостничества, впала в бандитизм: мол, все так живут. А мы подумали, что у меня будут большие хлопоты с этими аргентинскими деньгами? Мне мое имя дороже всех благ на свете, марать его я не хочу.

— Можно подумать, я украл их! — Заливала Судских краска стыда. — Я возвращаю их подлинным хозяевам.

— На благородные ли пели? — холодно спрашивал Тамура. — Ваш Сталин был разбойником, став вождем, он остался разбойником. Построил могучее государство. Но разбойничье. И все вы его дети и хотите без долголетних скитаний по пустыне в один день переродиться. Какие там благородные цели!.. «Не согрешишь — не покаешься; не покаешься — не спасешься» — вот ваш принцип. В этом и кроется гигантская ошибка русских.

До сих пор Судских никто так бесцеремонно не срамил. И кто? Человек, которому он оказал неоценимую услугу! От него он ждал поддержки и получил разнос.

Годом позже он не пожелает отдать президенту богатства России, такие нужные новой власти… Выходит, и эта уничижительная беседа приведет в дальнейшем к его перерождению? Неисповедимы пути Господни… Пересилив стыд, он спросил:

— А если бы Всевышний распорядился помочь человеку, которому вы перестали доверять?

— Значит, он лучше знает его, — насмешливо ответил Тамура, — Приказ Всевышнего — закон. Только я его не получал. А поэтому деньги сегодня же отправятся в обратный путь.

Встреча оказалась испорченной.

— И все же я не позволю этим деньгам служить низменным целям, — упрямо сказал Судских.

— Вот тут я вам помощник, — неожиданно одобрил Тамура. — Вам нужно не допустить эти деньги в вашу страну или употребить их на контрмеры?

— Именно не допустить их в этом году. Лишить финансовой подпитки коммунистов. Они замышляют переворот осенью.

— Друг мой, это делается законным путем. Существует международный арбитраж, где судьи обязаны спросить: откуда у хозяина эти деньги? И все исхищрения ваших политических бандитов будут раскрыты. И народные деньги вернутся к народу. Вы иногда советуйтесь с проклятыми капиталистами, ха-ха!.. Я буду вам надежным арбитром. Слишком много вы сделали для меня и Японии в целом.

Просто, понятно и без вывертов, дающих угрызения совести.

Позже, когда банкет в его честь закончился, когда он перебирал в уме события долгого дня, Судских мучительно соображал: почему Тамура, сделавший на аферах колоссальные деньги, считает себя праведником, он же. действуя не в целях личного обогащения, осознает себя аферистом?

Во внутреннем дворике небольшой и очень домашней гостиницы, где останавливались высокие гости и сутки проживания стоили больших денег, где стрекотал морзянкой сверчок, а цикады перекликались на своих волнах, где не гомонили лягушки, лишь хлопались в пруд от умильной сытости, где громадный Токио с миллионами своих машин, электричек не властвовал, стихая у каменного забора, слушал тишину, Судских наедине со своими мыслями был прям, но не строг.

Что, кажется, надо человеку, зачем он подчинил себе пар, энергию электричества и атомного дьявола? Не может жить спокойно. Не может и не хочет. Амбиции, что он самый-самый, не дают. Перед лягушками, что ли, выкозыривается? А в результате гробит мать-землю. Похож на увальня-переростка, который вонзает зубки в грудь матери, еще и с хитроватой подлянкой смотрит ей в глаза. Да больно же, больно! Мать добра, затреп не отвесит, а надо бы. Так ведь и другого рожать мучительно, а если балбес родится хуже этого? Может быть, потому Всевышний требует смирения, чтобы мать-земля не надорвалась, боится, что сам Он погибнет? Оттого и прощает человека…

Он долго не мог заснуть, а в седьмом часу утра его разбудил бесцеремонный звонок Тамуры.

Хозяин отыскал свои деньги, требует возврата. Сбой электронной почты — вполне разумное объяснение. Но в Буэнос-Айресе переполох. Я буду настаивать на международном арбитраже Но вам на всякий случай лучше немедленно вернуться в Россию. Вы улетаете сегодня?

Вопрос как предложение, коробящий самолюбие.

— Перед отлетом мы встретимся. У меня появился вопрос…

Судских знал, о чем спросит Тамура. Он обязан сказан. правду. Достаточно недомолвок.

— Непонятно мне, как вам удалось прокрутить такую аферу? — именно это и спросил Тамура. — Это не сто миллионов, это сто миллиардов. Потрясение на биржах мира и во многих умах. У вас суперхакеры? Сознайтесь.

— Да, есть такие. Могут вскрыть любую защиту, — отвечал Судских и не считал себя виноватым, как вчера.

— Но дня таких афер нужен совершенный ключ. Я кое о чем наслышан от сына. А вы не боитесь, что маленькие пакости рано или поздно приводят к большой подлости?

Судских понимал, что Тамура ходит вокруг да около, не решаясь спросить о главном. Картина прояснилась: секрет находки Когэна известен многим, тайну оберегают. Властители мира потеряли еще один рычаг могущества.

Неожиданно сам Тамура скакнул на волнующий Судских предмет:

— Я очень признателен вам за помощь, вы спасли уникальную вещь, но это всемирная ценность. Вы, как понимаю, тоже обладаете ею. Пусть будет так. Когда-нибудь мир узнает, что именно вы спасли для него.

Это прозвучало как условия сговора. Судских почтительно молчал. А молчание порой весомее подписи.

Из Японии Судских опять улетал во Влади восток. Прошлый раз он не смог повидаться с сыном, сейчас Судских намеревался задержаться дня на три и дождаться Севку из рейса.

Как будто он выполнил обещания перед всеми.

Три вынужденных дня ожидания Судских решил потратить на поход в тайгу за женьшенем. Давным-давно старый товарищ приглашал. Махнул на жизнь в столице, уехал в приморье и, кажется, не жалеет. Стал заправским таежником.

Не столько поход за корнем жизни интересовал Судских, сколько секрет жизни товарища. Прошлый раз виделись, так он выглядит куда моложе Судских. Чинов нет и подобострастия, зависти к нему ист. Живет и живет в ладах с совестью и Богом.

3 — 17

Примерно в два часа дня на двадцатом этаже билдинга, что рядом со знаменитым кафе «Имморталес», собрались четверо джентльменов. Трое из них — смуглые, почти как жители Буэнос-Айреса, волосы четвертого отливали золотом аргентинской пшеницы. Говорили они по-русски, жесты и речь их отличались от манер портеньос, коренных жителей столицы и латиноамериканцев вообще. Прибыли они из разных точек планеты, свела их вместе крайняя необходимость, она же заставила их зарегистрироваться в отеле под чужими именами. Мистер Симон Гримм, глава промышленной корпорации, прибыл из Нью-Йорка. Вениамин Бразовский, израильский финансист, Масуда-сан, банкир из Японии, и Анатолий Шубас, коммерсант из России. Перед Гриммом стоял стакан с содовой, Бразовский пил грейпфрутовый сок, японец ничего не пил, рыжий Шубас отдал предпочтение джину с тоником. Судя по напряженности разговора, который длился уже два часа, два брюнета и рыжий коммерсант уговаривали японца пойти на попятный. Масуда держался на своем до тех пор, пока ему не предложили отступного, дабы покрыть расходы его фирмы.

Сошлись на одной сотой процента от общей суммы. В других бы случаях и речи не велось о таком мизере, но сейчас этот малый процент составлял внушительную сумму. У брюнетов с рыжим сразу пропал интерес к встрече, однако японец не спешил откланяться.

— Господа, — поднял он руки, предлагая джентльменам снова сесть, — мы обсудили только возможность возврата денег без разбирательства в арбитражном суде, но Тамура-сан хотел бы знать происхождение денег.

— Какое это имеет отношение к нашему разговору? — спросил российский коммерсант.

— Самое непосредственное, — откинулся на спинку кресла японец, чтобы лучше видеть русского. — Кто мне даст гарантию, что эти деньги не навредят нам в самый неподходящий момент?

— Исключено! — горячо заверил рыжий коммерсант. — Мы не можем давать гарантию по всем случаям, так как никому не известно заранее, какими орбитами будут двигаться наши и ваши средства, где столкнутся.

— Кроме финансовых, есть еще и политические орбиты, и здесь как раз нужны гарантии, — настаивал японец. — Допустим, угроза революции в соседней стране, политический нажим на Японию.

— От этого никто не застрахован, — вмешался Гримм. — Но в вашем случае от имени присутствующих я такую гарантию даю.

— Не опрометчиво ли? — холодно спросил Масуда. — Мне доподлинно известно, что эти деньги принадлежат русским коммунистам и этой осенью они намерены сделать переворот.

— Масуда-сан, насмешливо возразил Гримм, — под этим понятием иностранцы числят всех без исключения бывших и нынешних марксистов. Да, в России блок Зюганова хотел бы захватить власть, но о том, что это будет возврат к прежним порядкам, и речи быть не может. Бывшие секретари обкомов и райкомов сплошь и рядом стали коммерсантами, наш русский собеседник был секретарем комитета комсомола — ну и что? Кто пожелает отдать свои накопления ради химеры?

— Никто, согласен. Тогда зачем вам понадобилось переводить сто миллиардов долларов в Россию?

— На этот вопрос отвечу я, — привлек к себе внимание израильтянин. Деньги нужны, и много денег, чтобы привести в нормальное состояние марксиствующую чернь, и новорусскую мафию, и одемократившихся болтунов, и национал-патриотическую молодежь. В остальном вхождение в капиталистическое государство продолжится. Мы поладим, Масуда-сан.

— И все же гарантии нужны, стоял на своем японец.

— Гарантий просит и семья президента, — вставил Шубас. — Слишком много желающих потребовать от нее покрытия убытков. Народ жаждет крови.

— Вы всем обязаны этой семье, а теперь намереваетесь откусить вскормившую руку? — возмутился японец. — Это уже почерк, каким будут написаны законы вашего нового государства. Оно не будет капиталистическим, оно останется бандитским. Господин Бразовский перечислил, кто именно мешает вам жить в вашем новом государстве после Ельцина. Именно так начинался фашизм. Сначала была подчинена интересам наци промышленность, потом разыгрался аппетит на чужое добро. Капиталистическим фашизм никогда не был, ваше сознание даже нацистским не станет, а вульгарно бандитским, и нам совсем не безразлично, кто станет соседом Японии. Добра от вас ждать нечего, из двух зол выбирают меньшее, поэтому я ставлю на вашего солдафона. Этот прям, как штык, и прост, как таблица умножения. Он честен той же честностью, какая свойственна людям неизвращенным. У нас побывал генерал Судских, прояснил ситуацию, и я верю именно ему.

— Наш пострел везде поспел, — сделал гримасу рыжий Шубас.

— Ошибаетесь, Масуда-сан. Судских двояко относится к Лебедю и не доверяет ему полностью. Он помогает ему как губернатору, но в президентах его не видит.

— Как не видит? Вы можете охаивать обоих, но оба поставили на возрождение Сибири, и я ставлю на это. Из вас, глубоко увязших в российском бизнесе, никто пока полушки не дал на возрождение России. Так вот мы даем деньги.

— Судских очаровал вас, но я готов познакомить вас с отрицательными высказываниями генерала месячной давности, — приготовился Шубас.

— Слова, слова, — отмахнулся Масуда.

— Это видеоматериал, — подчеркнул Бразовский. — Можете делать любую экспертизу, но это его подлинные слова. А были они произнесены на встрече с руководителем фашистских молодчиков Буйновым. Вот они; «Лебедя ни под каким видом нельзя пускать во власть. Он дилетант, и это главная опасность. Его держат за пугало, и это ему нравится».

Масуда не произнес сразу ни слова. Пожевал губами, что-то решил для себя и только потом молвил:

— Если ваши слова подтверждены, я, возможно, изменю свое мнение. Вы предоставите мне видеоролик?

— Решено! — возликовал Бразовский. Едва вы вернетесь в Японию, он будет у господина Тамуры. Кстати, не очень доверяйте Судских: он душевнобольной.

— Это не радуюший сюрприз, хмуро выслушал Тамура отчет своего посланника на встрече в Буэнос-Айресе. Кроме того, ему доложили о приватном визитере, который просил встречи именно с ним, Тамурой, пояснив, что прибыл он от Бразовского и Шубаса.

— Не хочу видеть его, — раздраженно ответил Тамура. — Возьмите ролик, поблагодарите, и все на этом.

Пленка оказалась подлинной.

Так неожиданно красноярский губернатор оказался один на один со своими могущественными противниками. Тамура хоть и считал губернатора меньшим из зол, зато себя лично числил первым из его союзников. Военные и бывшие понимают друг друга, их язык общения проще и доходчивее.

Но тот, кто заявляет, что познал Россию и русских, всегда ошибается. Себя-то русские не знают. Ни с какой ноги надо вставать, ни с какой руки за кавардак спрашивать.

Неугомонный Бразовский русским не был, но сумбурный склад русской души выучил отменно, и, лавируя между глыбами, трясясь на ухабах российского бездорожья, он нажил приличный капитан, оставаясь внешне застенчивым человеком. Каким он был внутренне, можно судить по нажитым капиталам, по скорости его передвижения на российских просторах. Он не поленился помчаться в Сибирь. отложив спешные дела, каких у него водилось предостаточно. С глазу на глаз в кабинете с красноярским губернатором за обсуждением щепетильных вопросов он между прочим, стыдливо пряча глаза то в одну, то в другую сторону, застенчиво сказал, что японский доброжелатель недоволен генералом Судских и готов исполнить свои обязательства, только когда Судских перестанет вмешиваться вдела губернатора.

— Лезет куда не просят! — вскипел губернатор.

***

А Судских ни сном ни духом не знал, что лишился заступника на земле. И стоит ли думать о плохом, если тельняшка его жизни повернулась к нему светлыми полосами наконец?

Это была любимая поговорка сына. Счастлив же стал Судских, когда увидел Севку на капитанском мостике. Его красавец теплоход внушительных размеров степенно швартовался к причалу порта, а Севка — старпом как-никак! — похаживал на крыле мостика, отдавал команды и на отца даже не взглянул. «Ну стервец!.. — ликовал в душе Судских. — Но хорош…»

Двое суток «месте.

Они посетили лучшие бары юрода, смотались на Орлиную сопку, умудрились попасть на свадьбу Севкиного товарища, где Судских строила глазки подружка невесты:

— Игорь Петрович, не будь вы женаты, пошла бы не задумываясь за такого красавца.

— Зачем вам это?

— О, Игорь Петрович, вы жизни не знаете. Но в годах и как смотритесь! В вас чувствуется стиль и марка, куда до вас моим сверстникам. Вы бы ценили во мне это. — И оттянула кожу на предплечье. Она была сообразительна, мила, почти красавица и уже огорчена жизнью. Севка приревновал. Она считалась его пассией. Морская ожидалочка.

— Почему не женишься? — спросил Судских.

— Зачем, па? Готовым пока себя не чувствую.

— Врешь. Боишься взять на себя ответственность.

Возможно, ты нрав. Сейчас мне обуза ни к чему.

Единственный серьезный разговор за двое суток. Судских нравилось наблюдать за сыном из спальни, когда Севка «тянул» суточную вахту на судне или решал судовые проблемы в кабинете. Деловой, принципиальный и понимающий. Эх, побродил бы он сейчас с внуком! Или внучкой. В песочнице покопались бы…

Эх, не случается прекрасного со всех сторон.

А вообще, наверное, за всю жизнь он не получил столько подарков от этой самой жизни. Зачем грустить о том, чего пока еще не случилось?

До подхода Севкиного теплохода было три дня, и старый товарищ встретил Судских прямо в аэропорту. И сразу увез к себе в тайгу. Однокурсник, когда-то он подавал большие надежды стать классическим ученым, но но непонятным причинам бросил столицу и уехал в Приморье. Пожалуй, только Судских поддерживал с ним переписку. Раз в полгода письмо, под Новый год и ко дню рождения открытки. Товарищ же писал почти регулярно письма на пяти — семи листах с философскими выкладками, притом не расхожие домыслы, а трезвые умные выводы.

— Пищешь книгу? — раз полюбопытствовал Судских.

— Зачем? Спешу жить…

Сначала он подвизался гидросмотрителем и был рад такой работе, потом пункт закрыли, и он, нисколько не тужа, заделался пасечником и, судя но вполне еще сносному японскому джину, жизнь любил по-прежнему.

— Это на выгребон в город, а для тайги у меня «ниссан-патрол» есть.

К удивлению Судских. товарищ оказался женатым. Когда подъехали, у калитки их встретила статная женщина, писаной, как говорится, красы. Ни оторванность от цивилизации, без клозета и паркета, ни хозяйство в глуши не источили ее матовой кожи и счастливого блеска в глазах.

— День добрый вам! — с удовольствием поздоровался Судских. Она кивнула, распахнула руки, пожалуйста, мол, заходите, будьте как дома, рады вам…

— Она немая, — буркнул товарищ себе под руку. Судских потребовалось усилие, чтобы стереть глупое недоумение с лица. — Зато королева во всем, и других не признаю.

На следующий день, после роскошной баньки и обильного парадного ужина, товарищ увез Судских рано утром в тайгу. Начался сезон копки женьшеня, и по своим нахоженным тропам он увел Судских в глушь, хотя сразу за огородом начиналась тайга.

— Это разве тайга? — воспротивился товарищ. — Когда я здесь обосновался, уже тогда не было тайги. Не изведи в эпоху сталинских пятилеток. Так, елки-палки остались. Лет десять назад в речушке за домом я десяток хариусов за полчаса надергивал, на жареху, уху и котам оставалось, пять лет спустя на жареху хватало, а сейчас и котам нету. Корневал раньше вблизи, а ныне, даст Бог, пару корешков, глядишь, изыщем подале, за Тимофеевой балкой. Свои берегу, — пояснил он, — на особый случай, когда лечиться надо будет.

Он говорил просто, вещи называл так, будто здесь столица, пуп земли, и Судских это нравилось. Как и должно было быть в жизни у нормальных людей.

Чего не было, так это вопросов тина: как там в центре, что слышно, что будет? О его спокойствии к животрепещущим проблемам Судских спросил на очередном привале.

— А зачем? удивился вопросу товарищ. — Меня никто не просит учить жить, и я не собираюсь узнавать, как надо жить. Игореша, это онанизм — дергать себя беспрестанно по разным поводам. Ой, Черномырдина сняли! Ой, опять Чубайса поставили! Ой, цены повысили, а в Китае наводнение! На хрен мне это сдаюсь? Я не читаю газет, не луплюсь в телевизор, краем уха слушаю мужиков, но сам не высовываюсь с мнением. Мужик, по-моему, должен всегда под рукой топор держать. И дом рубить к сроку, и головы с норову.

Вот так. И команда: двигаемся дальше, В молчаливой ходьбе за провожатым Судских не мог взять в толк: позирует товарищ или это его кредо? В принципе он и в студентах имел собственное мнение, но мнения других не оспаривал. И все же поза позой, а товарищ жизнью доволен. Сам себе крепость, сам и судья.

«А спроси он меня, доволен ли я жизнью бурной, неожиданными поворотами, не отвечу влет, — подводил итог Судских. — Суеты много, а похвастаться нечем. Вчера генерал, сегодня сам не знаю кто. Бомж-одиночка».

Лишь последнюю неделю Судских мог отнести к счастливо прожитым.

— Теперь не зевай, — прервал мысли Судских товарищ. — Здесь может повезти. Пригибайся и просматривай округу на уровне живота. Ходи кругами.

Как выглядит женьшень, он объяснил и картинку показал еще дома. Судских добросовестно выполнял наставление поводыря, двигался концентрическими кругами около часа и удивился, когда наткнулся на безучастно сидевшего на пне товарища.

— А чего ты сидишь?

Тебя жду. Когда крикнешь: танцуй! Нашел, значит.

— А ты нашел?

— Ты поищи. Подсказывать не буду.

Судских заставил себя вновь сосредоточиться. Напрасно или нет, только в пяти шагах от поваленного ствола, Там, где только что стоял сам, увидел он красавца, почти метр ростом.

— Пп-панцуй!

— Другое дело. Чего орешь-то? Женьшень тишину любит.

Товарищ явно подсмеивался над ним, растерявшим в городе навыки нормального человека, по это не обижало. Он в самом деле чувствовал себя в тайге неловким дикарем, отчего, боясь выглядеть профаном, делал массу ненужных движений и еще больше веселил товарища.

— Будя, — сказал он тоном старшего. — Насмотрелся на красавца, теперь копать начнем. Семисучковый, часа два провозимся. Готовь подлуб.

Термины мало что говорили Судских, он постигал их эмпирическим путем. Семисучковый — больших размеров, взрослый корень; подлуб — лубок, коробок под корень. Предстояло еще и сделать его самому. В тайге им попадались по пути прямоугольные срезы коры на соснах, где обязательно стояла чья-то отметина. Товарищ называл копателей по именам, угадывал, чей знак. Теперь Судских сам аккуратно срезал кору и смастерил коробочку.

Насыпал внутрь земли от корешка и показал товарищу. Тот с удивлением воззрился на подлуб и сказал:

— Да ты нормальный человек! И на фиг тебе город? Там же все разучились соображать!

— Копай, копай, — усмехнулся Судских. Похвала льстила.

Срезанной наискосок палочкой товарищ отгребал от стебля землю. Судских уже слышал от него, что корень металла не терпит, копать его надо в пел ости, не повредив ни одного волоска.

— А то, что китайцы да корейцы женьшеневую водку пролают, так то обманка, пеония. И в Канаде корень дерьмовый. и в Китае искусственный. В Приморье с гулькин хрен осталось. Тебе повезло, счастливчик. И я тебе вот что скажу: какой по виду копнем корень, такой по облику и президент у нас будет. Это не шутка. В год сатаны природа много знаков подаст.

— Шутишь?

— Ты слушай, слушай, — не возмущался товарищ. — Я дело говорю. Думаешь, я купил «тойоту»? He-а. у новорусского выспорил запросто. Я говорю, не будет дождя, к вечеру солнышко выйдет, а он аж обсерается, спорит, прогноз, дескать, слушал. Тупой… Но джип отдал честно. Теперь то в баньке косточки погреть наезжает, то за медком, то за арбузиками наведывается. — Копал неторопливо и рассказывал товарищ. — А когда его пулькой продырявили, примчался, еле дотянул, я его выходил. Так что джип авансом был, я им честно владею. Иди погуляй. На копку смотреть нечего, это процесс.

Судских побродил неподалеку, поел лесной малины, послушал пичуг и, различив свист товарища, вернулся.

— Вот наш новый хозяин, — показал он Судских корень. — Кто это, узнаешь?

Мистика или нет, только фигурка показалась удивительно знакомой.

— Не Лебедь, точно.

От корня веяло благородством.

— Соображай, Игореша, думай, — подбадривал товарищ. — Теперь это будет твой амулет.

«А верно сказал, — не сводил с корня глаз Судских. — Где я видел этого человека?.. Генерала в чинах напоминает».

— Ладно, давай. — забрал корень товарищ, стал аккуратно укладывать его в подлуб. — Насмотришься, еще надоест. Тайгу лучше послушай. Ты вот кого из певчих уважаешь? Небось ряженого Киркорова?

— Ни в коем случае! — открестился Судских. — Ободзинского.

— Во! согласился товарищ. — Святой голос был у мужика, и ушел мучеником. Настрадался.

— А ты зачем спрашивал?

— Проверял, сможешь песню тайги услышать. — И без долгих слов пошел ставить метку на сосне.

«Подначивает», — без обиды подумал Судских. Отошел дальше, прислонился к стволу и закрыл глаза.

Видимо, такая завораживающая мелодия парит в сокровенном царстве. Где нет суеты, нет звуков вражды и насилия. Звучит сама по себе и сама себе. Хочешь — слушай, но не мешай. Судских открыл глаза и по-иному увидел кроны сосен, стволы кедров, изумрудный подлесок копуш елочек. С низкой ветви орешника свисала лиана, гроздья лимонника ярились алым цветом, и каждая ягодка излучала сгусток дремлющих звуков.

«Ну, дается! — поймал себя на мысли Судских. — Ведь впервые лес вижу! Вот она, плата за суету…»

И с острой тоской пришло к нему ощущение, что не видеть ему больше этой красоты, не слышать божественной музыки живого и незаметного мира. Кончалось лето, просто уходила сказка непознанной жизни.

— Прибалдел никак? смазал картину приятель. — Чаще наведывайся, себе дороже. Не грусти, Игореша! Помнишь. у Шелли: «…дай до людей мне правду донести: зима пришла, зато весна в пути!» Забылось?

— Забылось…

— А ты не забывай. День в тайге стоит года на асфальте. Пошли. Нам еще обратно часа три топать. Не любишь возращаться? — спросил он, глядя исподлобья.

— С чего ты взял?

— Так показалось. Ты ведь по зодиаку, как помню, Стрелец. Только вперед, вслед за стрелой готов спрыгнуть с тетивы лука, назад пути не любишь.

— Приходилось и возвращаться.

— Загадай: чтоб в последний раз. Тогда жизнь не покажется бесцельно прожитой.

«Подсмеивается», — не ответил Судских.

3 — 18

От предчувствия беды сердце разнилось, и весь полет Судских спрашивал себя: чего он расхандрился, что навеяло это упадническое настроение?

Полет в никуда — главная причина. На этот раз крюк, который он делал, посещая Владивосток, оказался роковым. Из Владивостока он звонил в Красноярск, справиться, как там идут дела с новой программой и японской помощью, и в администрации ему ответили, что губернатор отсутствует и когда появится, неизвестно. И второй и третий звонки ситуацию не прояснили. Судских настойчиво добивался связи с кем-либо из облаченных властью и натыкался на вежливый голос помощника. Как же так? — терялся он в догадках. Губернатор раз по пять на дню связывался с ним, когда Судских пребывал в Японии, и вдруг исчез для него. Проснулась обида: его умышленно не подпускают к губернатору. Тогда он исхитрился, изыскал неотложную причину, и его соединили с советником по экономике.

Маргарита Анчарова. С кем Судских вообще не хотелось говорить. В команде губернатора он считал ее наиболее бездарной, но амбициозной. Все зло идет от таких помощников: не съедят, но понадкусывают. И он воспротивился совместной поездке в Японию. Опасно обижать ущербных.

— Что это вы обзвонились, Игорь Петрович? — услышал он в трубке голосок с елейной ехидцей.

Как там развивается японская программа? — спросил он вполне дружелюбно, чувствуя себя бедным родственником.

— О какой программе идет речь? Если те глупости, которые переслали вы губернатору, я не сочла нужным ставить его в известность, — ответила она, и Судских почувствовал, как просыпается в нем злобный омар. Сейчас ли ему диктовать условия? Он скрепя сердце сдержался.

— Тамура дал честное слово оказать финансовую поддержку.

— Знаете что. Игорь Петрович? Не отнимали бы вы время у нас. Me звоните больше.

«Сейчас она меня уест с торжеством», — успел подумать Судских и не ошибся:

— Сходите к психиатру. У вас мания величия. А мы сермяжным займемся делом без ваших консультаций.

Вот так. Одним махом эта шемаханская царица рассчиталась с ним. И дела нет, что гигантский край остался без поддержки. Видимо, так и рушатся большие дела, стонов побеждают мыши.

Бойся красавиц, княже…

Ему дали отставку.

Ничего не оставалось, как лететь в Москву. Ничтожность положения заключалась еще и в том, что у Судских едва хватило на билет. А деньги, которых вполне хватало благодаря Севке, «съел» звонок в Токио. Он с не меньшим трудом разыскал помощника Тамуры и услышал, что господин Тамура говорить с ним не желает. И здесь предательство по одной причине. Ему она неизвестна. Он хотел было разыскать сына Тамуры, оставался еще корешок женьшеня, который можно прибыльно продать, но когда он достал его из подлуба, внутренний голос отчетливо сказал ему: остановись, образумься! С амулетом он не расстался.

«Отползу в берлогу и там все обдумаю», — через силу решил Судских. Унижаться, гем более вымаливать внимание он неумел. Его предали — сам виноват. Предают только свои.

Последнее время Судских мучил один вопрос: почему он такой невезучий? Так красиво стартует, на финишной прямой происходит срыв. Что ом простофиля, идиот, неумеха, в конце концов? Или срыв происходит независимо от него? Будто он бабочка с ангельской красоты крыльями, занесенная волей судьбы в пламя..

Первый раз, еще тогда, на свалке, он поступил правильно. разумно и по велению сердца: так должен поступать славянин.

Провидение вернуло его к жизни. Ценой его подвига началось восхождение России. Восхождение и — тупик. Неизбежную катастрофу он встретил гам, где обязан был встретить…

«Я выполнил поворот оверштаг, как любит выражаться Севка, — размышлял Судских. — Резкий поворот и в первом, и во втором случае, чтобы вернуться на прежний курс».

Такой разворот еще называют «коровьим» оверштагом.

В третий раз он не согласился со Всевышним, не отдал богатства всей России в руки одного человека. Последовала кара — ему пришлось повторять пройденное. Практически он двигался назад, постигал не познанное прежде.

«Так-так, — соображал Судских. — Сейчас я нахожусь в крайней точке удаления от курса. Я должен выполнить циркуляцию, чтобы вернуться на прежний курс. Резкий поворот вправо меня перевернет, уничтожит, как случалось уже…»

Человек предполагает. Бог располагает.

Предложили выровнять кресла и установить столики для ужина. «Осталась треть пути, — машинально отметил Судских, стараясь не упустить нити размышлений. — Выходит, я у критической точки, когда волна в борт и оверштаг может закончиться оверкилем. Ну и нахватался я у Севки!..»

Машинально он съел ужин.

Итак, критическая точка. Что предложит судьба?

Он задремал. Самолет пошел на снижение. Подумал еще: «Засну и услышу Голос…»

Ничего он не услышал. Кроме толчка шасси о бетонку. Прилетели. Багаж нехитрый: подлуб с женьшенем и модель «Капи Сарк», Севкин подарок. Он сам склеивал его, когда сын бегал по палубе, руководя погрузкой. Милейшее занятие: взрослый человек, прикусив язык от вожделения, впал в детство.

Подлуб соскользнул, просыпалась земля. Чувство неловкости. Оберточная бумага разорвалась. Судских достал корешок и, повинуясь шестому чувству, сунул его за пазуху.

Свист турбин прекратился. Щемящее чувство непреодолимой утраты зависло в нем. Глухая пустота.

Вслед за виповским салоном на выход двинулся бизнес-класс. Судских пропустил торопливую чету с ребенком и не спеша двинулся к выходу. Куда ехать? Да домой, черт возьми! Хватит скитаний. Без вины виноватый, еще и в бегах. Хватит. Жене ни разу не позвонил. Грех.

«Интересно, в какое время я вернулся, а, Господь Бог?»

У самого выхода на сиденье первого ряда он увидел газету. Вывернув шею, прочитал дату: 23 августа 1998 года.

Так, приехали… Действительно, самая крайняя точка оверштага. Либо оверкиль, либо…

Шагая по галерее на выход из аэровокзала, он при поминал пояснения Гриши Лаптева на сей счет: «Есть нормальный курс поступательного движения. Будь то один человек, государство или общество. Время от времени его «сносит» влево или вправо от курса. Без усилий вернуться на прежний курс невозможно, мешающие факторы — встречный ветер, волнение или лопух у руля. Чтобы не подвергать судно гибели, капитаны парусников в старину выписывали циркуляцию под ветер влево или вправо и. завершив ее, возвращались на прежний курс. Это и есть коровий оверштаг». В жизни многие-события — точное воспроизведение корабельного пути, когда случаются метания на курсе. При грамотном капитане все обходится вполне сносно, так пояснял Севка, а Гриша Лаптев закладывал в объяснение политический смысл: «Когда есть желающие помешать движению вперед, тогда в точке выхода из циркуляции на курс стоит дядя с ножичком, а то и группка любителей со всякими разными штучками в руках. Кто ловчее, тот и отрезает ножичком или ножницами эту петлю — и псу под хвост все мытарства, которые приходится пережить, совершая разворот на 360 градусов. И тогда этот, с ножичком, становится капитаном».

«Для «Катти Сарк», с ее громадиой площадью парусов. — как заправский мариман, рассуждая Судских, — поворот оверштаг дело крайне опасное. Или как там у нас: «Эх, тройка, птица-тройка!» Какой русский не любит быстрой езды?»

— Игорь Петрович! — окликнули его. Занятый размышлениями, Судских сразу и не сообразил, кто его окликнул. И кто мог встречать его? Случайность?

Двое мужчин подошли с обеих сторон и перекрыли ему дорогу. По вежливым улыбкам, спортивным фигурам и дате под названием газеты он понял: ребята из органов.

— Я вас не знаю, — отступил на шаг Судских.

— Мы знаем вас, — многозначительно подчеркнул один из гэбистов. — Прошу с нами.

Его подвели к черной «Волге», открыли заднюю дверцу.

Господи, как не хотелось ему сгибаться и лезть в этот черный зев! Так много прожитых лет псу под хвост, хотелось убежать к чертовой бабушке, броситься вправо или влево, но Судских стеснили с боков, подталкивая забираться, оверштаг не получится. Да что ж это такое!

— Куда вы собираетесь везти меня? — спросил Судских, сохраняя спокойствие.

— В клинику, Игорь Петрович, — вежливо объяснили сбоку. — В закрытый диспансер дня душевнобольных.

Такой вот оверштаг.

— Позвольте укольчик…

Бесполезно, бесполезно сопротивляться…

— Куда, куда… — услышал он, проваливаясь в пустоту. — В сумасшедший дом, твою мать…

Спасибо тебе, Творец, удружил…

— За что ты меня мучаешь? Что тебе надо от меня? За что?

— Мы договорились: вопросы задаю я. Так надо. Воспротивился пройти все круги ада. Люб ты мне, я испытываю тебя.

— Да будь ты трижды!..

— Не торопись. Я не даю обещаний, но тебе отвечу: ты будешь единственным, познавшим меня. Мужайся. Все переживаемо. Однако помни: никто не спасет тебя, кроме тебя самого. И не будь, в конце концов, лопоухим. Деда Мазая на всех не хватит. Еще раз повторяю: не будь лопоухим…

«Лохом — говорят сейчас», — вспомнил Судских и успокоился. К нему направлялся Наполеон. Встретить легендарную персону, сидя на кровати, он не мог, воспитание не позволяло.

— Сир!..

— А. мой любимый генерал! Безмерно рад встрече. Что это за туника на вас? Почему не в мундире?

— Смирительная рубашка, сир.

— Я понял. Андреосси! — кликнул он адъютанта. — Велите переодеть этого прекрасного человека в генеральский мундир моей гвардии, а в знак того, что мы наконец встретились, я награждаю этого славною человека орденом Почетного легиона!

— Ну как? Станешь теперь помогать моему избраннику?

— Ни хрена! Хватит России тиранов!

— Ну как знаешь. Пообщайся пока с коронованными особами.

— Не сломишь ты меня!

— Зачем? Ты уже надломленный, сам не сломайся…

Часть шестая

Шестерные игры

Кто играет, тот знает. Шестерная в преферансе низшая, с мизерной прибылью игра. Случается, «шесть в пиках» назначают играть втемную, что позволяет игроку авантюрного плана перехитрить партнеров, имеющих более сильную карту. Уважающие себя преферансисты предпочитают не играть втемную и по возможности в шестерные игры.

Так уж повелось, что шестерка — лакей, шустряк, ловчила мелкий, персона второго сорта, и шестерить — не царское это дело, малодоходный бизнес.

А вот шестерня — зубчатое колесо, нужный механизм. Шестерная передача — механическая совокупность разновеликих шестерен, обладающая прочной сцепкой. Манипуляция шестернями позволяет регулировать скорость вращения основною вала, основной тяги. Это — царское дело.

И «…никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочтет число зверя, ибо это число человеческое; число его 666».

«Откровения Иоанна Богослова»

1 — 1

Товарищ, юли не юли,

шестерок скатают в нули!

Из неспетой песни защитников Белого дома

Темнота была сухой и зловещей.

Где-то в пампасах.

Ночь дышала влажным жаром.

Это в льяносах.

Ночь сулила перерыв до десяти часов утра. Это в наших кортесах. И вообще в нашей Хамландии ни пыла, ни жара не водилось, окромя слякоти. Завечеревшая промозглость потепления не обещала, и как-то смешались вокруг очертания и контуры, сместились, скособочилось все, ни дна ни покрышки, ни крепкого уха, ни милого рыла. А от разгула демократии не осталось надежд. Лет десять назад игральная колода лежала но мастям. Ныло руководящее рыло, не милое, но свое, джокер называется, затем шли тузы, короли, вельможные дамы, валеты и шестерки. Молодки в счет не шли, мэнээсы в расчет не принимались. Разгул колоду смешал, молодки заважничали, шестерки заявили себя избранниками народа, выбились в депутаты. В пампасах, как прежде, пахло тамарисками, в льяносах — ирисками, а в думских кортесах запахло настоящим дерьмом — сущее наказание для народа.

Было шесть вечера. Час мерзавцев и депутатов, что, впрочем, одно и то же. Одни и те же правили новый бал. Черная «Волга» с антеннами и антеннками уперлась в широченную траншею, взрезавшую асфальт, и, как умное животное, остановилась, тихо переваривая бензин и какие-то свои черноволговские мысли.

— Приехали, — бесцветно молвил водитель.

— Началось, — недовольно выдавил из себя пассажир.

— Продолжилось, — поправил водитель.

— Поищите объезд, — надавил пассажир.

— Ножками придется, не стану искать, — по-прежнему без ромашек и лютиков отвечал водитель, указывая в окно. — Вон этот дом, не вас первого привожу сюда. Вдоль траншеи и по мосткам, второй подъезд, первый этаж.

— Ждите, — буркнул пассажир, выбираясь наружу.

— Ну да? розовым лютиком подцветил удивление водитель. — Нам не положено. Диспетчер велел доставить и вернуться.

— А я сказал — ждать!

— Ты, парень, топай, — перешел на ты водитель. — Не из той конторы, чтобы приказывать.

— Распустились! — прошипел пассажир.

— Депутат сраный! — ответил водитель и газанул. — Мерзавец!

Такой вот состоялся разговор, после чего депутат, он же мерзавец Вавакин, еще и с приставкой — оглы, вылез из «Волги» с чекистскими номерами и потопал к указанному дому[3].

Настроение — нуль. С такими дурными приметами пришлось зачинать нужное дело, не терпящее отлагательств. На носу съезд, могут не переизбрать, а надо бы выяснить, чем закончится. Вот Вавакин и отправился к ясновидящей вызнать, чем он вдруг пахану-спикеру не угодил, чего тот коситься на него стал.

За что его персоналки лишили? Голосует как велят… Унижение прямо — через диспетчершу машину заказывать. Много наездишься? А диспетчерша, Верка фон Васина, всегда норовит машину из чекистского гаража подсунуть. Ясно почему: чекисты депутатов ненавидят. А Верке недаром «фон» прибавили — аппаратная б-б-б…

— Сволочи, — сплюнул мерзавец Вавакин, перейдя мостки. Остановился, унимая зло в сердце и дыхалку в груди. В тридцать пять рановато дыханию дыхалкой обернуться. Не курит, не пьет. Все от заседаний долбаных: сиди, дорогой оглы, нажимай за нас кнопки, знаешь где какую по заморочкам, вот бумажка, а мы по делам… Куда ж ты, юность ранняя, ушла? Родной райком, пайки, свои девочки, будущее… Вот оно — настоящее. Как еще за депутатство зацепился! И от прежнего радостного состояния души остался румянец на щечках и младенческой пухлости ладошки, а ранние залысины предательски обнажают неутоленные страсти, очки не скрывают внутренней суеты. Откуда ж ей быть, если обман кругом? Вчера ездил по объявлению: «Прекрасная во всех отношениях дама подарит шикарную ночь состоятельному господину».

Брала с него по высшей мерке по прейскуранту, а давала… Бывшие девчонки из райкома сто очков вперед этой прекрасной во всех отношениях даме дадут и за бесплатно. Скажешь кому из своих, на смех подымут. Не зря пахан-спикер предупреждал: «Не мотайтесь за триппером, не ищите приключений на стороне, у вас все свое: каждой секретарше вменено обслуживать депутатов!»

«Сейчас еще попаду не к ясновидящей, а к занюханной тетке, — расстраивал себя мерзавец Вавакин загодя. — Засаленная колола карт, морда засаленная, брюхо на коленях…»

Дверь отворил амбал метра под два, одетый в десантуру, годов под тридцать и вполне человеческой внешности.

— На сеанс? — спросил он вежливо.

— Да уж так, — вздохнул Вавакин-оглы с придыханием.

— Раздевайтесь, господин, — кивнул амбал на вешалку, — и сюда. — Кивок в сторону кухни.

«В комнаты не приглашают, — оскорбился клиент Вавакин. Оскорбился больше за то, что в коридоре стену заняли книжные шкафы, а на полках все избранное, избранное: занюханная гадалка имеет толк в классике! — Понт».

Кухонька о шести квадратах, свечечка на столе в фарфоровом подсвечнике, колода карт почти свежая, а над столом хитрющая картина в хорошем багете: сатана себя в зал целует или чего-то достает оттуда. А гадалка… Да, не зря здесь десантник на постое: таких дам гвардейцы должны охранять — хороша во всех отношениях и в золоте. Вавакин даже забыл, что он оглы.

— Приступим? — спросила дама, берясь за колоду. Черная шаль с красными по золотому шитью розами эффектно контрастировала с пышными волосами блондинки, а декольте с бриллиантовой брошью, а грудь… Мама моя! Мерзавец Вавакин стоял, продолжая бледнеть. Сразила его напрочь ясновидящая.

— Присаживайтесь, — поняла его состояние прекрасная дама.

Карты по столу шныряли тузы, валеты, короли, пахан-спикер выпал пиковым королем, сгоревшим на кознях в казенном доме, валетом проскочил Гайдар, шестеркой Шахрай, отошел в отброс кардинал из серых — Филатов, и Вавакин-оглы мотался среди них, как дерьмо в проруби. И после всех неприятностей посулилось ему светлое будущее из пиковой масти, и понял он, что выложит за гадание, сколько бы ни запросила гадалка за рукомесло.

Такие вот раскладки.

— Вы чудодейственница, — зачарованно произнес Вавакин-оглы, возвращаясь в настоящее из будущего. — Сколько это стоит?

— Я профессионал, — ответила дама без нарочитости. — Гадание — это четкое действие плюс интуиция.

— И что она подсказала вам?

— Я же все показала, — сделала жест рукой над веером карт она. — Когда шарлатаны берутся руководить страной, значит, вам и карты в руки. — Сверкнули камушки на пальцах гадалки, и Вавакин не понял за шарлатана она принимает его или за того, кому, умному, среди шарлатанов самый кайф пробиться наверх. Шевелить в себе чувства он не стал.

— Ну. спасибо, — поднялся Вавакин. — Вы меня ой как просветили и обрадовали.

За спасибо не живут, золотите ручку по таксе, — ответила она, также подымаясь.

— Да-да! оживился Вавакин-оглы. — И сверх того за блестящий поворот в моей судьбе!

— А сколько не жалко? — прищурилась блондинка.

Мерзавец Вавакин добыл из портмоне оговоренные пять тысяч. Прибавил две, лотом расщедрился и вывалил ей остальные пять тысяч. Гулять на радостях, так гулять!

— Щедро, — оценила жест и пустоту кошелька после расчета ясновидящая. — На сколько больше передали, настолько быстрее исполнится гадание. На несколько лет быстрее, — закончила она, и Вавакин пропустил мимо ушей это пророчество. — И цена выше…

От прилива чувств Вавакину хотелось поговорить с дамой, смутить ее своей родовитостью, что он оглы и со дня на день станет заде, и он не прочь пригласить ее в ресторан, но приятная во всех отношениях дама как-то исподволь и элегантно выжала его из кухоньки в коридор, где стоял наготове с его пальтецом и шапкой десантник, и Вавакин-оглы неожиданно для себя очутился в промозглой суете и темени. Настала реальность.

— Дай закурить, — напомнила она о себе тремя шалопаями с мрачными рожами без предупреждения.

— Я не курю, — ответил мерзавец Вавакин, отпрыгнув сразу на приличное расстояние.

— Ты чё, больной? — удивился один из шалопаев.

— Я депутат! — защитился мерзавец Вавакин. Про оглы смолчал. Но его вычислили:

— Оглоед…

Остальные захихикали. Вавакин предупредительно сунул руку в карман. Ничего там не было, ничего другого и не оставалось. Хихиканье напоминало вжиканье ножичков по точилу.

— Не подходите ко мне! — прикрикнул Вавакин. срываясь на фальцет. — Ответите перед законом!

Кому заливаешь, чучело? Депутат, — передразнили его. — Депутаты на «мерсах» катаются!

— И не по нашей улице!

— В Свиблово депутат не полезет!

Шалопаям было весело. Их боялись, а кружков по интересам давно не водилось.

— А вот я приехал! По делу! Депутатский запрос! А машина уехала! — от обиды и страха выкрикивал Вавакин. Для верности он отступил еще на шаг и завалился в траншею. Показалось, в тартарары. Ой как жутко стало от непредсказуемости!

Падение состоялось с малыми потерями. Ударился он локтем и затылком, и почудилось вдруг ни с того ни с сего, что на дворе девяносто восьмой год, лето, и сам он нежится на шикарных постелях. В темноте, которая стала на некоторое время союзником против шалопаев.

Союз длился недолго. Сверху посветили фонариком.

— Влип, депутат сраный? — спросили сверху въедливо и со значением. — Ну, бляха-муха, держись…

Хотелось выть от жути и беспричинной боли. Траншея стана разрытой могилой, чавкающей от предвкушения живой плоти.

— Я настоящий! Народный! почти выл мерзавец Вавакин. Трясущимися руками он кое-как достал удостоверение и сунул его в сноп света. — Нате! Нате!

Прошла вечность, прежде чем у шалопаев настроился процесс мышления, хоть и с ударением на первом слоге. Они поверили ему. Они не поверили себе, какое счастье привалило в этот вечер: живой депутат в яме! И все же наши шалопаи — лучшие в мире: забивать камнями народного избранника, суку и мерзавца, они не стали, чувство сочувствия взяло верх над низменным.

— Перемазался, гад, — участливо сказал один шалопай.

— Обделался, сука, — пожалел другой.

— А кликну-ка я отца, — оживил всех третий. — Он давно грозился всех депутатов перевешать!

— Точно! — поддержали его. — Всех надо с нашего дома позвать, пусть мерзавец траншею зарывает.

— А чё траншею! Пусть матери пенсию прибавит, отцу зарплату!

— А подвал у нас отняли? Качаться теперь негде… Пошли, всех позовем, будет ему встреча с избирателями!

— Пошли! — донеслись до Вавакина удаляющиеся голоса, и он отчетливо, может быть, в первый раз понял, что выпал ему козырной случай — и другого такого не представится — проявить свою прыть и с величайшей поспешностью не сделать ноги из этой разрытой специально для него могилы. Разом отошли в сторону спецмашины и спецпайки, счастливое гадание и грядущий успех, зато отчетливо прорезались нужные рефлексы: хватательный и бежательный. Умело, как альпинист-профи, не заботясь о маникюре на ногтях, английских ботинках и шведском пальто в елочку, мерзавец Вавакин-оглы лез к белому свету.

Он покорил свой Эверест с рекордным временем. Потом без передышки стартовал, спуртовал и сделал стометровку к шоссе за такое время, о котором и говорить не хочется. Не поверят.

Вообще мир немного знает смелых мужчин. Ганнибала со своим альпийским переходом, Суворова с альпийским походом, третьим стал мерзавец Вавакин со своим свибловским наездом.

Собравшиеся по тревоге люди из ближних и дальних ломов никого, разумеется, в траншее не нашли, хотя с лопатами, пилами и вилами добросовестно ощупали каждый сантиметр канавы. Даже участнику штурма Зимнего не повезло, а он так старался, так спешил на встречу с обычной скалкой…

1 — 2

Свинский случай с Вавакиным не повлиял на мирное течение вечера в гостинице «Россия». Несмотря на цены, ее рестораны ломились от алчущих, и хотя висела табличка «Мест нет», страждущие канючили любой номер за любые деньги.

В прежние времена, битком набитая лицами кавказской национальности и мордами по протекции министерств и ведомств, «Россия» неплохо прикармливала свою разномастную челядь от фирменных жриц любви до последнего полового заработками, чаевыми и объедками. С приходом демократии отлаженный ритм нарушился. Совсем не потому, что убавилось половой жизни и бурления кабацких страстей, но челядь стали обносить законным приварком, по их мнению, за незаконные услуги. И все из-за ввода ограниченного контингента депутатов демократической власти по безналичному расчету.

Внешне мерзавцы демократы выглядели бесполыми, будто бы в нескончаемых бумажках и заседаниях теплится их незаметная жизнь, а дряни от безналичных постояльцев выгребали больше, девок водили не своих, а бог знает с каких помоек, что оскорбляло достоинство российской челяди. Оно и понятно: но безналичному расчету даже в Африке не дают, а депутаты с наличкой расставались неохотно. Рядовой кавказец битую посуду оплачивал по цене ракет «стингер», за изувеченный унитаз платил как за танк, а депутаты за разор платить отказывались, еще и грозили разбирательством. Разбившись на группы и группки, они строчили возмущенные письма президенту о самоуправстве челяди, утреннее заседание в кортесах, то бишь в Верховном Совете, посвящали неизменно защите чести и достоинства депутата. Родился тогда премиленький документ, за который проголосовали единогласно: «Считать «Россию» вотчиной депутатов, проживание, питание и физические излияния их относить на счет светлого будущего». Столичная мафия крепко обеспокоилась. Состоялась расширенная сходка представителей всех мафиозных структур. и решение было категоричным: «Поскольку Россия знала две страшные напасти — татаро-монгольское иго и нашествие Гитлера, — третьей не допустить и спешно отстроить дома для депутатов». Главари кланов раскошелились, наняли расторопных прорабов и сами не считали за стыд потрудиться простыми каменщиками. Многие, к слову, выбились потом в прорабы перестройки и так позже рядились в фартуки благопристойных граждан, что сицилийцы диву давались. Им от рядового вора до солидного мэра за три шла не дойти, подобного Клондайка даже «Коза Ностре» не снилось.

Коза козой, дома домами, а депутаты съезжать не спешили. И это понятно: до новых домов еще добраться надо, где автобусом ехать, где пеше, где и морду набьют, а дома приевшиеся жены и семейные проблемы, а от «России» до Белого дома накатанная дорога, харч, условия плюс депутатская неприкосновенность, и раз решено: «Россия» — вотчина депутатов, — так тому и быть.

Худой мир лучше доброй ссоры. Терпеть мерзавцев России не привыкать. Челядь притихла, гадая промеж себя, в каком наконец месте. свершится поле Куликово, наступит избавление от супостатов, а мерзавцы в ус не дули, славя разгул демократии и своего бесстыжего батьку-президента.

Супостат Захребетный-баба по заведенной привычке коротал вечер в своем номере на седьмом этаже. Умеренно перекусив семгой и бужениной, он валялся на покрывале, почесывая то живот, то задницу, сладостно зевал, прикидывая, чем бы развеяться до сна. Может, кроссвордик разгадать? Мысль хорошая. Только тянуться за ним надо до тумбочки. Трудно. И Захребетный-баба дожидался какого-никакого звонка, дабы соединить приятное с полезным. Телефон пока не звонил, создавая томление. Телевизор работал, но не радовал. Сказывалось засилье попов, поп групп и сраной интеллигенции. Последних как прорвало, они скопом доказывали с экранов свою исключительность в никчемности, оставаясь сраной интеллигенцией. Другой так и не вывели, как ни бился с опытами железный селекционер Сталин.

Сам Захребетный-баба относился к ярко выраженной породе гомо советикус. Он имел круглый живот и обширную задницу, имел высшее образование и не помнил, чему его там учили. Он умел самозабвенно врать, сам погружался в это забвение и отлично понимал, что ни хрена не разбирается в том, о чем говорил, и не собирался осваивать порученное дело. Но руководил уверенно.

Ему что синхрофазотрон, что кормовая репа. Где-то он задержался на старте, а когда уразумел, что слаще всего было бы пробиться в партийное руководство, портфеля ему не досталось и подобных дундуков даже в райком не брали. Как верного ленинца его перебрасывали с места на место, держали сколько можно, стало от его глупости совсем невмоготу, а до пенсии целая пятилетка. Уж кто-кто, а его бывшее начальство должно было в ножки Горбачеву поклониться — спасла от свояка перестройка. Захребетный поспешил наверстывать упущенное. Заклеймил бывших начальников за разгильдяйство, за пособничество балбесам, обратил на себя внимание журналистов и сраной интеллигенции, дважды выступил по областному телевидению, снискал аудиторию благодаря речи не по бумажке, где через слово «тудыть» вставлял, и в избранники прошел без сучка и задоринки. Клеймил он партократов и разгильдяев, страшен был в гневе Захребетный еще не баба. Сильный, тудыть, мужик пополнил, тудыть, ряды демократии. А вроде простой. Как Ленин, тудыть. Не дали ему тихо выйти на пенсию, в тихое время и в тихом месте, вот он и разбушевался в мутной водице.

В новом окружении разобрался быстро. За малым исключением, Захребетный оказался среди таких же, как он, дундуков совкового кроя. Это радовало. Свои в обиду не дадут. Из десяти дундуков сколотили фракцию «Наша кампф». Десять дундуков — сила. Тотчас осмотрелись, отпочковались от демократов, сошлись с прочими дундуками на платформе партии «Дай-дай». А это — силища: свое кровное дайдайцы отстаивали намертво, тудыть.

Жилось супостату Захребетному сытно. Умение водить за нос начальство пригодилось в полном объеме, однако чутье подсказывало, что пятилетний срок — еще не пожизненная лафа, нужен случай, способный воздать на всю оставшуюся жизнь. Молодежь, от которой Захребетного-бабу корчи брали, была шустрее. Покрасовавшись у микрофонов, втиснулась в правительство, в коммерческие структуры, а ему пока не везло. И мучила оттого вредная мысль, как грудная жаба: чего бы продать, на чем бы заработать? Эх, грамотешки маловато, годочков бы сбросить. Что же ты, демократия, запоздала?! Еще баба, а уже такой старый!

На этом из-под сердца восклицании зазвонил телефон, и Захребетный-баба перекатился к прикроватной тумбочке. В который уж раз думал, что послание судьбы, а оказалось, мужики из его фракции добивают утренний мерзавчик.

— Баба, а баба, ты мерзавчик одолел? — сквозь тамошнюю ржачку донеслось до него.

— Не до того, браты, над законопроектом бьюсь, — с оттенком усталости отвечал Захребетный-баба.

Опять ржачка.

— Кому запиваешь! Все ведь свои. Ты лучше закусон — чик прихвати и чеши сюда. А то ты последнее время как не родной стал…

— Это можно, — подхватился с покрывала Захребстный-баба. И впрямь, карауля свой шанс, от стада отбился. Прихватив кусок сыра и кусманчик оставшейся буженины, он отправился скоротать вечерок с мужиками за мерзавчиком.

Молва приписывает создание первых мерзавчиков Бубурину-заде, до того как не пробился тот в лидеры марксистов-уклонистов. Сидел умный мужик, слушал очередную глупость, да и разродился с пользой для парламента: составил кроссворд на злобу дня из жизни хамландских кортесов. Выдумка пришлась всем. Едва на табло загоралось приветствие «Доброе утро!», спикер-пахан провозглашал: «Начинаем работу», весь корпус секретутки обносили отксеренными новейшими мерзавчиками. Повеселела жизнь, наладилась, сучастые телевизионщики не могли найти спящую физиономию — все корпят над заданием. И название кроссворду сложилось само собой. Едва в первом попался вопрос «депутат?», весь корпус разом согласился: «мерзавец». Такое, тудыть, даже детишки знают.

Нынешний мерзавчик оказался заковыристым, на вечернем заседании не успели добить. Многое давно известно и понятно: «президент», ясное дело, «мудак», «съезд» — «балаган», «сессия» — «междусобойчик». Даже с «особым качеством депутата» разобрались, не подкопаешься — «бесстыдство»! А споткнулись на совсем простом — «утреннее заседание кортесов». Из девяти букв. Перебрали все стоящее, даже «болтовню» пытались пристроить — не вписывается, иначе пятнадцатое по горизонтали, «законопроект» — «заморочка», неправильно, а это как раз самое то. Тогда-то главный кроссвордист из блока «Истинные демократы» предложил оставить трудное слово на потом.

— Давай, Захребетный-баба. включайся, мерзавец.

— «Избиратель»? Пять букв.

— Дурак, конечно!

— Не подходит. Пять букв, четвертая «о». Но очень верно.

— Да «народ» же! — осенило Болтянко-оглы.

— Во, тудыть! Сходится! заглядывал через плечо Захребетный-баба. — Сроду б не догадался!

— Головастый ты, мерзавец Болтянко! — похвалил Хмырько-сан угадчика. Переходи на нашу платформу, нам скоро опять новые машины пахан давать будет.

— И дачи приватизируем под Красногорском, — добавил Шибский-кун, которому завтра добавляли титул «али» и переводили в аппарат пахана. Мерзавцы с завистью смотрели на счастливчиков Еще бы: особые льготы, частые загранкомандировки, двойной оклад, якобы за вредность, а по истечении срока полномочий — теплое место в госструктурах.

— У нас кормушка не хуже, — не польстился Болтянко-оглы и был прав: он числился советником пахана по коммерческим структурам. Уже всю родию в столицу перетащил, снабдил жильем, иномарками, надежно пристроил в прочные конторы. — Читай дальше, а то до утра не разойдемся.

— «Процесс количественного слюноотделения, переходящий в качественную ахинею»? — доложил Хмырько-сан.

— Во, тудыть, — не сработали шарики в голове Захребетного-бабы. — Бубурин-заде выкрутасничает, его почерк.

— А вот и нет, — вмешался Болтянко-оглы. — Этот мерзавчик составил лично Копеяндзы-кун. Последнее время он спит и видит, как бы от демократов перемахнуть к марксистам-уклонистам, вот пробные шарики и катает.

— Будет служить истово — пристроим, — пообещал Болтянко-оглы. — Толковый мужик, время зря упустил, якшаясь с прихлебаями Ельцина. Ему еще дачу строить? Пусть подумает над этим.

— Не отвлекайтесь! — остановил разговорчики Хмырько-сан. — Разберемся с этим «процессом…», получим четвертую букву к «утреннему заседанию».

— А позвоню-ка я Валерке Пучеглазову, решил Шибский-кун. — Головастый мужик, наверняка у них уже отгадали.

— Точно! — поддержат его. — Звони!

— Конечно, давно отгадали, — засмеялся в трубку Пучеглазов — Гайдаризация!

— Во дает! — подивился ответу Захребетный-баба. — Спроси про «утреннее заседание», получилось?

Поломайте сами голову, мужики, — рассмеялся опять Пучеглазов. — До утра время есть.

— Вот мерзавец, — без злобы сказал Шибский-кун. — Они там все такие марксисты-уклонисты. Шинельки вроде сталинские носят, а харчи демократские едят.

— Не скажи, — вступился Хмырько-сан. — Валерка парень наш.

Кто уговорил Бубурина-заде голосовать за пожизненное депутатство? Он. Его и брат и в уклонисты, чтоб, значит, человек от народа был во фракции.

— А кому это не подходит? — прояснял ситуацию Захребетный-баба. В закулисных играх он разбирался с трудом. Пожизненное депутатство всем нравится, но почему марксисты упрямились?

— Друг Пафнутий, — обратился к нему дока Шибский-кун, хотя звали Захребетного всего лишь Епифан, — тонкости нашего дела состоят в том, чтобы создавать видимость работы, а под шумок протаскивать жизненно важное.

— За пацана не считай! — обиделся Захребетный-баба.

— Никогда! — приложил руку к груди Шибский-кун.

Но объяснить товарищу полезно. Пойми, уклонисты через свою прессу проталкивают идею управления государством через «Комитет народного спасения» и «Конгресс российских общин», где они имеют полный вес. А мы вроде как их оппозиция. Зато когда наша платформа объединится с ихней, тогда дайдайцы поддержат уклонистов. Когда то есть мы получим дачи по остаточной стоимости. Уяснил, садова голова?

— Я всегда за. — так ничего и не понял Захребетный-баба.

— А ты здесь сошка в лукошке, — вмешался Болтянко-оглы. — У пахана свои игры с царем нашим, и это не нашего ума дело. Верно я говорю, каперанг? — спросил он Хмырько-сана. Тот до депутатства служил во флотской газете и в торжественных случаях флотскую форму надевал, орденские колодки навешивал.

— Верно, — кивнул каперанг. — Мы народ дисциплинированный. Скажут гавкнуть — за милую душу, не то что наш визирь. Брали его в одну дуду с царем играть, а он на кормильца еще и гавкать начал.

— Мужики, я так понимаю, — не терпелось Захребетному-бабе полно прояснить ситуацию для себя. — Мне все одно, у кого власть. Взял — пользуй на здоровье, но изволь ответить по всей строгости, если от твоего правления народу прибытку нет. За развал державы таких вешать надо!

— Это, брат Пафнутий, тебе следует к националам прибиваться, — наставлял Шибский-кун. знаток всех программ и партий, почему и попал к пахану в советчики! — Их дело хоть и правое, но швах, потому что в Хамландии нашей нет и не будет законов об уголовной ответственности за руководство державой. Для того нас и кормят.

— Это почему же? возмутился бестолковый Захребетный-баба при всеобщих смешках. — Сами ж законы принимаем, долго ли?

— Во тупой! — постучал себя по голове Хмырько-сан. — А кто их готовит? Не ты ли, друг ситный?

— А кто? Я и готовлю, — сказал он, и все заржали смачно.

— А за досрочный роспуск кортесов станешь голосовать?

Нашли дурака, — подбоченится Захребетный-баба. Ответ всем понравился, ржали с удовольствием и мною. — Ну хоть Тимурову команду можно к ответу привлечь?

— Никак нет, друг Пафнутий, — не позволил Шибский-кун. Его команда сплошь из жидов и проходимцев, честный человек с Гайдаром срать на одном гектаре постыдится, а судить нельзя, все там будем.

— А меня-то за что? — возмутился Захребетный-баба.

— А кто но указке пахана Закон о банкротстве принимал, чтобы тимуровцам легче чужое своим делать? Не ты ль? Поименно. Кстати, лежит списочек в нужном месте до поры…

— Дак все голосовали… Нужный он…

— Дак он дает право не отвечать по долговым обязательствам. Хорошая кормушка? А ты за поддержку во Францию прокатился и премиальные получил.

— Мне кортесы давали!

— А кортесам заинтересованные товарищи подбросили. Так что, брат Пафнутий, молчи в тряпочку, все одной веревочкой связаны, и слава Богу, дружно стоять будем, нам ее на шеи не наденут. Это и есть истинная демократия.

— Не нравится — увольняйся, — поддержал Болтянко-оглы. — Кстати, мужики, хорошо вчера пахан Забубенному ответил: не по пути с мерзавцами — скатертью дорога, насильно не держим.

— Сломает Забубенный голову, — посетовал Хмырько-сан. — Умный парень, а на рога прет. Чего ищет?.. Помните, с месяц назад слух пошел: вроде к губошлепу его берут? Не взяли. Больно честный. Среди гайдаровской шайки места не нашлось. А вот хотите верьте, хотите нет, я присутствовал при вхождении губошлепа Егорки в большую политику.

Прямо-таки повивальной бабкой? подначил Шибский-кун.

— Присутствовал при родах, — уточнил каперанг. Я тогда во флотской газете «Стой! Кто идет?» лямку тянул, и повезло мне затесаться в семинар по патриотическому воспитанию молодежи. Чем не кайф? Столица, весна, блядешки на форму бесплатно вешаются — эх, хорошо! — зажмурился Хмырько-сан.

— Каперанг, не сбивайся с курса! — напомнил Болтянко-оглы.

— Ага, — очнулся каперанг. — И пригласил меня кореш столичный в «Правду» заглянуть, к папаше нашего губошлепа. И доложу я вам, мужики, правильный у него батя. Морячина, как и я, сухопутный, адмирал, но банку держать умеет. Не сходя с места у него в кабинете мы два литра шила уговорили.

— Бойцы вспоминают минувшие дни, — подначил Шибский-кун.

— Петь чем гордиться, — степенно ответил каперанг. — Так вот, очередной фуфырь откупорили, влетает в кабинет ейный сынок. Прямо с порога, без уважительного «здрасьте», начинает слюной брызгать, успевай утирайся.

— О вреде пьянки небось? — опять не утерпел Шибский-кун.

— А и в аккурат. По поводу антиалкогольной кампании тезки своего, Егора Кузьмича. И так, дескать, это мудро, и какой гениальный Егор Кузьмич, и как ему нужны сподвижники лозу виноградную вырезать, и у него на этот счет поэтапный план имеется, и тому подобное. Видит папаня-адмирал, скисли мы от потока мокрот, срываются посиделки наши, снимает трубку и звонит кому-то. Пособи, мол, у чада моего интересное предложение есть по поводу антиалкоголизма, прими, выслушай. Тот согласился. Папаня трубку положил и говорит отпрыску: «Ты нам пить не мешай, а завтра с утра топай в цека к товарищу имярек, там ему все изложишь. Губы с утра вытри, чтоб суть изложить насухо». Собственноручно за дверь сыночка выпроводил, чтобы не полез он целоваться собственногубно, а нам жалуется: «Послал Бог сыночка! Болтать мастер, а куда ни пристроишь, отовсюду прут за непригодность. Может, мэнээсник мой зацепится в партии? Там трепачи всегда нужны».

— А как его Ельцин не разглядел? удивился Болтянко-оглы.

— Не разглядел, говоришь? — перемигнулся каперанг с Хмырько-саном. Разглядел. Потому и взял в команду, чтобы рассчитываться было кем. Наш царь холопов разумно подбирает, знает, что продажные. Думаешь, он вицаря не разглядел, что продаст его до первых петухов? Знал. Но батюшка наш любит и народ ходить, и если вицарь совсем от рук отобьется, он тогда и напомнит летуну нашему, кто афганских детишек с вертолета расстреливал, кого самого из рогатки сбили, и к власти таких допускать нельзя. А губошлепа он запросто отдаст, когда тот дров наломает побольше. И я, мол, тут ни при чем.

Завязывайте, мужики, с политикой, не поправилась тема Захребетному-бабе. — За день надоело. Кто на выпивку намекал?

— Я и намекал, — подтвердил каперанг. — А водится она…

Народ оживился, приободрился в ожидании точного адреса. Мерзавчик побоку, есть вещи жизненно важные, как вдруг дверь отворилась и со страдальческой миной в номер впал грязный, измотанный Вавакин-оглы.

Батюшки! — всплеснул руками Шибский-кун. — С какого Беломорканала наше дитятко?

— Меня массы избили, — вынул комочек грязи из волосков Вавакин-оглы и зарыдал.

— Пафнутий, звони Забубенному, — осознал строгость момента каперанг. — Это самое его дело. И, уставившись на мерзавца Вавакина, произнес твердыми губами: — Рассказывай…

1 — 3

Про всех мерзавцев говорить утомительное дело, а уж кому нечего было делать в кортесах, так это депутату Забубенному. Не той масти был, не игровой. Откровенный и прямой, как древко знамени, ничего он себе не высидел на сессиях. От машины отказался, от почетной приставки к фамилии отбоярился, коллег не уважал за треп, они платили ему презрением, избирателей принимал у себя на кухне, и просители, привыкшие вымаливать свое законное но вельможным кабинетам, сами от Забубенного отказались. Что это за власть, у которой нищая гостинка вместо хором, на службу избранник добирается автобусом, вместе с ними толчется в очередях за хлебом и обезжиренным молоком? Когда Образцова мощным ртищем орет за хрупкую Чио-чио-сан о любви к проходимцу, обрюхатившему ее, этому верят, это искусство, а такому же, как они сами, люди не верят. Бесталанный, стало быть, нечего с таким связываться, а если умный, почему такой бедный?

Все относительно, а пить-есть вкусненького хочется всем. Даже в мечтаниях. А еще хочется зрелищ в натуре, гладиаторских поединков, где от тебя самого зависит — казнить или миловать, уравниваясь таким образом с сильными мира сего. Власть обязана быть вороватой, иначе не на кого злиться и спрашивать за свою нищету, совсем станет жизнь бесцветной и несносной.

Политика — вещь грязная. Честный человек, потолкавшись среди нечистоплотных, начинает пованивать сам. Однажды Осип Забубенный принюхался к себе и решил завязать с вонючим делом. Шибко от него стало посмердывать, люди шарахаться начали. Он сделал это открытие в автобусе. Такое случается в общественном транспорте, когда всем совсем невмоготу.

Приехал Забубенный домой, сел на кухоньке и запереживал крепко. Как быть? Если в цивилизованных странах гамлетовский вопрос решается методом просеивания всех «за» и «против», в Хамландии любые жизненные вопросы бытия разрешаются с возгласом: «Была не была!» В переводе с хамландского — «авось».

Забубенный окаменел умом, ожидая момента полной отрешенности. Тогда наступит момент отчуждения, и в петлю с последним светлым проблеском в серятине мозга: авось не насмерть повешусь, авось вынут вовремя, авось ангел слетит с неба с благой вестью в последний момент: «Вылазь, родимый, тут тебе Нобелевская премия вручена и чек на четыреста тысяч баксов, летим в Швецию…»

«За что? — медлил с принятием решения Забубенный. — Талантов у меня нет, языков не знаю, даже машину водить не умею… Но жалко ведь: совсем недавно в гальюне кафель настелил, горячую воду наконец дали… Вчера макарон купил, картошки, на месяц харчей хватит… Жалко, пропадут зазря».

И только к нему «была не была!» подъехала вплотную, крики за окном отвлекли: «Депутат в траншее! Настоящего депутата прихватили!» Жил Осип Забубенный, между прочим, в Свиблове. Кинулся он к форточке, выглянул, а там народ с пилами и вилами к траншее спешит, а там какие впереди еще путчи. А через неделю после 19 августа вызвали Забубенного в нарсуд по делу «О порче народного имущества на тридцать втором километре Волоколамского шоссе». От такого поворота событий Забубенный забубенел до забубения. Едва из лап подьячих вырвался, рванул в Белый дом. Внутрь прежняя милиция уже не пущает. Стал дозваниваться с пышными усами такому. Нулижды нуль. Кое-как его с помощником соединили. А он ему отвечает: «Вас в списках защитников Белого дома не стояло». «Может, меня в защитниках и не стояло, — возмутился Осип. — а кто на тридцать второй километр Волоколамскою шоссе выезжал? Меня сам с пышными усами такой посылал! Лично!» «А, вон вы кто… — отвечал помощник. — Народную технику призывали портить, а к чужой славе примазываетесь!» И короткие гудки.

Но не на того напал: закусил удила Забубенный и добился справедливости. Порчи имущества суд не установил, просто Минобороны под шумок вешало на Осипа пять танков и три бэтээра, их прапор с похожей фамилией выменял у чеченов на ящик красного. Опять он в Белый дом, а в списках не значится. С пышными усами такой был, кто гранаты на растворимый кофе разменял — был, секретутки-раскладушки были, даже Вова Зайцман был! Он с крыши Белого дома антенну спер, чтобы продать по случаю. Теперь он с медалью на Старой площади стоит с плакатом: «Подайте защитнику Белого дома на спирт «Ройял» для промывки ран!» Нормально подают, третьево дня «понтиак» приобрел по случаю. Его знают все. Дело тут не в субъекте, а в объекте революции: кто правильно ее цели понимает, тот себе в щели набивает. А Забубенному чуть морду не набили за надоедливость. Добрался-таки он до с пышными усами такого. Делать нечего, припомнил он его и велел в депутаты пристроить, лишь бы отвязаться.

Несправедливость к себе лечил Забубенный депутатскими буднями, но душевная рана затягивалась плохо. Несварение характера, стал до крови правду-матку резать. Попервых с заединщиками партии «Дай-дай» срезался. Их платформа тогда называлась «Бигарадия». Туманно и таинственно. А Забубенный в словарях покопался и выкопал, что «бигарадия» по-японски «дай-дай» и вся партия — дай-дай, что и выложил на утреннем заседании.

Подходит к нему в перерыве умный мужик, каперанг Хмырько, и с ходу спрашивает: «Чего добиваешься?» «Жизни не пожалею, искореню нечисть». «Пожалей, — советует Хмырько. — Молод еще воевать с ветряными мельницами. Не спорю, все мы тут дай-дай, мерзавцы, мудаки и мозгляки. Это мы — МММ, и нас знают все. И мозгов у нас маловато. Но с мозгами тут от горя взревешь. Меня, к примеру, только на водку и баб хватает. Захребетному пенсию надо наработать и хату в четыре комнаты, Вавакину — продать хоть что, хоть стрелки Спасской башни. Шибскому — побольше прав, поменьше обязанностей, чтоб юморилось на здоровье. А разгонят нас до срока? Думаешь, честные придут?» Забубенный твердо: «Придут!» «Иди ты! — рассмеялся каперанг Хмырько. — По законам физики первым на поверхность всплывает дерьмо. — Тут он увидел в глазах Осипа нехороший блеск и добавил примирительно: — Чего ты, мужик, с лакеями связываешься? Все мы тут по сути своей лакеи. Вся страна лакеи. Где ты в Хамландии честных лакеев видел? Эта братия из любого алтаря кормушку сделает, любого чистюлю замарает, чтоб от них шибко не отличался. Ты умный, а умные с бандой не связываются. Поэтому для хамландского парламента вывели особый сорт умственных людей. А если ты шибко умный, сваливай, а мне по-человечески отпущенный срок жизни хочется пожить. Пока я в ливрейных лакеях служил, накозырялся дундукам. Не лезь ты в драчку, нас и без тебя долбают все кому не лень, тебе не позволим. Не таких обламывали, справедливцу Казаннику ручки обкорнали, а тебе до него, как тузику до линкора. Тут свое, кровное, защищают, воровать нам особо нечего, пожить бы только. С такой прытью ты бы за Тимурову команду взялся — это у них вор на воре, проходимец на проходимце. Хочешь, документами снабдим, комиссию специально для тебя создадим?»

Сладил с Осипом Хмырько. Покумекал он и согласился, ибо комиссия называлась «Комиссия по зашито чести и достоинства народных избранников извне». Внутри Забубенный уже прославился. Сумел вывернуть дело наизнанку и наружу. Доверили выпившего депутата из вытрезвиловки выручать — с кем не бывает, — он велел до утра его держать, нечего таким срамить парламент. Как милиция ни охоча до жареного, засомневалась. Вызвали дежурного по городу, а тот решение Забубенного отменил. Дал машину и велел доставить народного избранника под белы ручки прямо в «Россию». Другой случай: левый уклонист с честным гаишником схватился. Сущий казус, но случай был. Мчался уклонист в аэропорт на своих «Жигулях», подрезал «Икарус», тот его и долбанул. А избранник хай поднял: я, дескать, за важными документами спешу, мне надо, так что гоните с каждого пассажирского носа по сотне за ущерб. Честный мент согласился подтвердить, но вмешался Забубенный, велел составить протокол честь по чести. Третий случай, пятый, десятый, чаша терпения коллег переполнилась. Тогда ему пахан-спикер врезал по полной мерке: не по пути с мерзавцами — топай, держать не станем. Не срами чесаную компанию.

«Повешусь все же», — твердо решил Осип и вынул брючный ремень. Картошка в желудке переварилась, мрачные мысли победили. И опять незадача: звонок из «России», поведали о Вавакине.

— Так вот, — осознал случай Забубенный и накрутил ремень на руку. — свалился он в канаву сам и убежал сам. Бить его но успели, хотя надо бы. И оставьте вы меня со своими глупостями.

Трубку бросил и приступил к повешению.

Каперанг Хмырько-сан оценил взглядом Вавакина-оглы. Грязный и жалкий, он тянул на семь сорок по нынешним деньгам.

— Честно ответь, мерзавец Вавакин. сам в канаву свалился?

— Как можно товарищу не доверять? Я на краю гибели был! — расплакался Вавакин-оглы.

— Будя врать, — поддержал Захребетный-баба. — Лапшу на уши не вешай, Военно-Морской Флот зря не сомневается.

— Сам, — поник Вавакин и стал выглядеть на сорок копеек.

— А кто ж тебя избил? — ехидно спросил Шибский-кун.

— По хотели же! — вздернул голову мерзавец Вавакин и дотянул до трешки.

Все вздохнули с облегчением, сошлись в цене товарища.

— Хоть он и мерзавец, что деется, мужики! — всполошился Болтянко-оглы. — Развинтился народишко напрочь! Мы вкалываем, законы как проклятые принимаем, чтоб им легче жилось, а чернь поганая взялась над нами измываться.

— Не горячись, не у микрофона, — остудил его каперанг, принимаясь заново допрос мерзавцу Вавакину чинить: — Какого хрена ты но улице шастал? Чего тебе здесь не хватает?

— Диспетчершу он, Зинку фон Васину, недотрахал, вот она ему и мстит, машину с возвратом не дает, — подсказал Шибский-кун.

— Эх ты! — ткнул в Вавакина пальцем Хмырько-сан, как в прокаженного. — Товарищей не позорь.

А Шибский-кун тут как тут:

— Не можешь пиписькой, ты бы где пальчиком, где язычком Верке бы удовольствие составил. Пару сеансов — и на «шевроле» кататься станешь. В любимчики попадешь. Уметь надо! Ласковое телятко сосет две матки. Запоминай на будущее.

Мерзавец Вавакин вздохнул горестно. Придется освоить науку, иначе счастья не видать ему в депутатах.

Зазвенел телефон, отвлекая всех от мерзавца Вавакина. Звонила Катька Махова из фракции «Женщины за контрацептивы». Жила она в своей квартире, которую застолбила по кустам в годы пионерской «Зарницы», но вниманием российских самцов не обходила. Трубку взял каперанг Хмырько, но едва узнали все, кто звонит, сразу поняли: засвербило у бабы, не отвертеться.

— Васичек, кто у тебя? — спросила Катька томно.

— А кто нужен?

— Хоть ты, на худой конец.

— С чего у меня худой конец? — оскорбился каперанг.

— Ну зачем обижаешься? — захихикала Катька. — Забыла, значит. Заглянул бы, а?

— Чего бы я к тебе заглядывал? — вовсе остервенел каперанг. — Платформа у тебя воинственных размеров, валенок родней. Занят я, толковище у нас, — обрубил швартовы каперанг.

— Болтянко там?

Хмырько-сан прикрыл трубку и воззрился на Болтянко-оглы.

— Не-не! — как от черта отмахивался Болтянко.

— И меня нет, — лихо отмазался от напасти Шибский-кун.

— Возьми Захребетного, — посоветовал ей каперанг.

— Ты за кого меня принимаешь? — оскорбилась теперь уже Катька. — Пусть сначала выкормит своего птенчика. Я не блядь, а дама с данными!

— Пойдешь ты — решил за всех Хмырько, указав на Вавакина. — С Катькой ссориться нельзя. Сделаешь, как Шибский учил, быть тебе большим человеком. Катька тебя в люди выведет.

Все довольно заржали. Ходить к Катьке — легче в урановых рудниках лямку тянуть. Измочалит до тряпки, спину ногтями в клочья издерет, добиваясь экстаза.

Тему закрыли, Катьке пособили, Вавакина-мерзавца в дорогу наладили. Велели улыбаться и радоваться случаю.

— Итак, господа-мерзавцы, — провозгласил каперанг. — Где у нас фарватер к бухте Выпивка?

На мерзавцев не обижались. Работа такая.

Только построились в походный ордер пить дармовую водку, опять звонок. Хмырько-сан трубку брал неохотно и вдруг стал по стойке «смирно», заладив: так точно, будет сделано, есть. Трубку клал, будто исходный код вводил в клеммы на пункте «Зеро». Народ извелся от любопытства, а каперанг, не прояснив обстановки, стал раздавать задания:

— Захребетный, придешь за полчаса до начала заседания и оккупируешь пятый микрофон, Болтянко — третий, а тебе, мерзавец Шибский, отдельное задание, растолкую позже. Велено, господа-мерзавцы, отработать хлеб.

— Во, тудыть, — затосковал Захребетный-баба. — Так пойдем выпивать-то? Семужка заветрится…

— Обязательно пойдем, друг Пафнутий, — заверил каперанг. — Прямо сейчас топайте к Валерке Пучеглазову, у него там Бубурин сидит, планчик на завтра решают. Они идейные, не пьют, но водяра в заначке имеется. Мы с ним друзья-товарищи, Валерка меня по случаю всегда опохмеляет.

Вот теперь фарватер открылся полностью. И что за напасть: только снова в походный ордер собрались, и дверь торкнулся Леня Курочкин из монархо-синдикалистов.

Погнали его из органов за пьянку и аморалку, а сюда взяли с уважением. С юмором мужик и пить умеет, больше его сам царь-батюшка не выпивал. А еще умел Леня Курочкин мирить правых с левыми, монархистов с марксистами, демократов с националами, всякий раз повторяя: «Ребята, давайте жить дружно, больше нам такой лафы нигде не обломится». И самое главное, знал Курочкин тайное изначально. Ради таких изначальное гей решили задержаться с выходом.

— Лепя, дружок мой закадычный. — приобнял его каперанг, — проясни грешным, что за шум завтра готовится?

— Запросто, — охотно взялся отвечать Леня Курочкин, присев на кресло в углу номера, чтоб видеть всех и сразу. — Во-первых, к Валерке не ходите зря, водку они отдали националам, чтобы долго не уговаривать насчет завтрева. А во-вторых, назавтрева будем пробивать закон о пожизненном депутатстве.

— Вот это что надо! — вдохновенно блеснул глазами Захребетный-баба. — Давно пора.

— Пора не пора, но выветрится не скоро, — наставительно молвил Леня Курочкин и продолжил: — Заелся наш пахан, мужики, всюду своих тянет, из-за чего у них с царём-батюшкой конфликт созрел, тот жидовскую шайку пристраивает. Нам без разницы, кто больше наворует, но свои интересы надо соблюсти. Правильно я говорю? — оглядел он всех мерзавцев.

— Все верно. — кивнул каперанг. — Только как между ними свое отбить и ножек не замочить?

— Дельное замечание. — похвалил Курочкин. — Нормальные герои идут в обход. Нам надо в эту драчку не лезть. Пошуметь можно. И попутно пожизненное депутатство пробить. Дело к новому путчу идет, не заиграйся, братва.

— Так за кого нам держаться? — пытался уяснить непонятливым Захребетный-баба. — Того нельзя обижать, этого тоже.

— Вот именно, друг Пафнутий! — воскликнул Курочкин. — Именно! Пусть себе дерутся, а мы чубы сохранить сможем. Пусть марксисты с коммуняками в позу становятся, а мы пока за пивом без очереди. Усекли, братва?

Его поняли без лишних слов. Может. Леню Курочкина и вправду из органов поперли, только советы он давал на уровне ценных указаний. Это его дело. Никто не двигался, не суетился обмыть такую новость: Леня высказал не все, и мерзавцы понимали это.

— А зашел я к вам, мужики, подругой надобности, — начал он другую идею. — Есть мнение от Забубенною избавиться. С одной стороны, наш товарищ, с другой — тамбовский волк ему товарищ.

— И правильно! — взвился Захребетный-баба. — Не хочет жить по-людски — гнать в три шеи…

— Обожди, — остановил его Хмырько-сан. — Каким образом?

— Очень просто. — не видел затруднительных положений Леня. — Забубенный стал на психа похож, и есть мнение отправить его на профилактику. Увезут его в психушку но просьбе соседей, а мы не должны рыпаться. Делаем вид. что ничего не произошло.

— Не по-людски это, — не понравился способ каперангу. — Какой ни есть, а нам родня. Сегодня Осипа в психушку увезут, завтра нас в психи определят?

— Но определят. Если поперек строя мычать не будешь Есть установка, — нажал голосим весельчак Лепя Курочкин, — создать комиссию по установлению психической полноценности депутата Забубенного. Туда входят Болтянко, Хмырько. Захребетный, я и Вавакин. Комментарии излишни.

— Мужики, опомнитесь! — замахал руками Болтянко-заде. — Это ж любою из нас таким макаром изведут?

— Да не изведут, говорю вам! — повысил голос Курочкин. — А членам комиссии — по двойному окладу и по командировке в Америку. Не хило?

— Ну если в Штаты… — остыл Захребстный. — Тогда конечно…

— Если оно да, то нет, конечно, само собой, поскольку, как без консенсуса, тогда при наличии отсутствия, — съязвил Шибский-кун. Его в комиссию не пригласили, он обиделся.

На следующее утро санитарная машина приехала в Свиблово и увезла Забубенного. Его вскоре забыли. Забыли, впрочем, как козла, без особых эмоций.

В психушке Осип пережил второй путч, войну в Чечне и помутнение мозгов даря-батюшки. Кто-то из его прежних коллег проскочил на второй срок, кто-то заработал неплохие деньги в коммерческих структурах, а кто и по клюву схлопотал во время танкового обстрела. Всякое случилось за время сто вынужденной отсидки. Ничего он толком не знал в психушке о бытии и житии за стенами принудиловки..

Правильно решил Забубенный: ему с мерзавцами не по пути. В психушке спокойнее и совесть чище.

1 — 4

Покривить душой главный врач психиатрической клиники Толмачев не мот: работа ему не нравилась. Сергей Алексеевич готовился к другой практике — и прибыльной, и уважаемой. Во Втором стомате он числился отличником, был комсоргом факультета и окончил вуз с красным дипломом. Ну и что? Не отличники, но детки потомственных дантистов заполучили зубоврачебные кресла без особых усилий, а он остался бедным родственником, в крохотной мастерской готовил по слепкам вставные челюсти. Тут еще Горбачев затеял перестройку, в суете событий Толмачев замешкался и вместо тесной мастерской обзавелся всего лишь бормашиной у себя на квартире, куда клиенты шли неохотно. Опять он прозевал момент. Где золото и открытые рты, везде еврейская диаспора. И золотишко обожают, и ротозеев. Надругалась жизнь над комсоргом факультета. Толмачев вымещал обиду на редких пациентах. Делал он это умело, не придраться, только пациентов не прибавлялось.

Лишь чистая случайность помогла ему избавиться от нищеты и обвинений в садизме — рано или поздно такое должно было случиться: Толмачеву повезло. Старый товарищ его покойного отца предложил ему перейти в закрытый психдиспансер. «В сумасшедший дом?» — ужаснулся Толмачев. «Попомни мое слово, Сережа, — бил просто товарищ отца, — еще за уши не оттащишь. Самое твое место», — намекал он на пристрастие Толмачева к стукачеству. Оскорбляться он не стал — не то время и не те отношения. Как он был лопухом, так и остался, а полковник Воливач стал внушительной фигурой.

И в тот день, когда в диспансер привезли некую личность без опознавательных знаков с покривленными мозгами. судьба стала благосклонной к Толмачеву. Во-первых, его назначили заведующим отделением и поручили заниматься только этим пациентом. Во-вторых, старая тетка главврач Скубникова не соглашалась с методой лечения, предложенной Толмачевым, и он пожаловался Воливачу. Тетку Скубникову сразу Отправили на пенсию. Кто стал главврачом? Правильно. Сергей Алексеевич. Кто с Воливачом, тому никто нипочем. Само собой, повышенный оклад, спецпаек и полная свобода действий.

Как считал Толмачев, разобравшись в специфике закрытого лечебного заведения, при Горбачеве этот профиль захирел, перевелись диссиденты, клиентура КГБ, безденежные и бездарные крикуны, а при Ельцине пошел стоящий контингент: солидные мамы банкиров, жены фирмачей, а то и сами банкиры и фирмачи.

Деньги за лечение родственников платились немалые, прибрасывали сверх оговоренного, лишь бы пациенты горя не знали, чтобы лечились, лечились и лечились. Хорошее наступило время, заматерел Толмачев внешне и внутренне, в маститые психиатры и психоаналитики вышел. К старым методам лечения новые прибавил, развернулся вширь, как засидевшийся в мэнээсах Гайдар или застоявшийся у цветочков Чубайс. Ельцина Толмачев не уважал, но разгул сумасшествия пенил: деньги на счет диспансера переводили большие, и главное — регулярно, а если вправду, он бы самого президента с удовольствием на аминазинчике подержал со всей семейкой и прихвостнями.

Любил Сергей Алексеевич поразглагольствовать на политические темы. Призовет к себе пациента и вызывает того на дискуссию. Сам дискутирует, оценки даст, сам себе и безгласный оппонент. Все у него плохо: в стране законодательной базы нет и не будет, так как в Думе ни одной приличной рожи нет, одни проститутки.

В правительстве одни воры вместе с паханом Черномырдиным, и в России никогда ничего путного не получится, поскольку само по себе правительство всегда антинародное по сути своей. Собеседники-пациенты попадались Толмачеву в основном грамотные, с тупыми Толмачев и не беседовал. Они главврачу не возражали, едва начинали ерепениться, отстаивая робко свое мнение, главврач терял к дискуссии интерес и аминазинчик собеседнику был обеспечен. Поэтому Толмачев ораторствовал безбоязненно.

Но с пугливым собеседником неинтересно, и Толмачев разрешал некоторое время поупражняться оппоненту, как кот мышке в его лапах. Демократия называется.

— Знаете ли вы, — начинал он дискуссию с очередной жертвой, — почему наши начинания всегда разваливаются? — щупал новенького Толмачев. — Не считая, конечно, жестоких сталинских?

— Ленинские были не менее жестокими, — вставлял пациент.

— Не скажите, — возражал Толмачев. — Это полная глупость — диктатура пролетариата, нонсенс, вроде того как кобель пытается кошечку оприходовать. А Сталин глупость исправил, засунул кошечку в валенок чекистский, чтобы не царапалась. Соитие произошло. Но для такого эксперимента надо быть Сталиным. А где вы найдете нынче вождя? Плюс безграмотную массу?

— Поумнел народ, — поддакивал собеседник и думал про себя, как бы разойтись с главврачом без ущерба для здоровья и выпросить пятый стол, где пища повкуснее.

— Кто вам сказал? — выпучивал глаза Толмачев. — Да его затрахали попросту экспериментами, он никому уже не верит и только призыва к бунту ждет. Вот, полюбуйтесь, — протягивал он собеседнику газету с карикатурой: лежит голяком дородистая баба и очень утомленная, а поодаль компания огольцов стоит с наглыми рожами; по ним угадываются Гайдар, Фильшин, Чубайс, Кох, похожий на мелкого кобелька, вожделенно трусится Кириенко, с другой стороны — Ельцин, взимающий плату, возле него Лившиц, Уринсон, Козырев. Чубайс Коха спрашивает: «Второй раз полезешь?» Кох сплюнул и презрительно отвечает: «На грязной шлюхе пусть Сирожа Кириенко тренируется». Каково? От такой откровенной карикатуры ума не прибавится, только злость. И когда придет озлобленный вождь, а он обязательно придет, вспомянет он и нашим и вашим. И кто билетами торговал в борделе, и кто бабу пользовал, и кто молча мимо проходил. Вот тогда народ и поумнеет. Русского крепко по башке надо стукнуть, чтобы мысль заработала. Правильно я говорю?

Чаще всего в собеседники Толмачев выбирал Забубенного, ту самую личность с покривленными мозгами, с прибытием которой для Толмачева начались перемены в лучшую сторону. Аккуратно он вызнал биографию пациента, узнал, что бывший избранник народа так насолил и вашим и нашим, что дальше некуда. Даже себе надоел: совершал суицидную попытку, когда за ним санитары приехали. Пребывание здесь в жилу ему не пошло. Года три как замкнулся в себе, слово клещами приходится вытягивать, а Толмачева его молчание только подзадоривало — вот с кем можно будет душу отвести, если разговорится, полыхать станет святым гневом! Толмачев в Забубенном не ошибался, считая того коряжистой головешкой, тлеющей изнутри постоянно.

Он мог сломать сто большими дозами аминазина или же подобрал такой супчик из нейролептиков, от какого и слон медузой станет, но тогда расшевеливать станет некого, эксперимент смажется: хотелось Толмачеву более менее естественным путем сломать волю Забубенного. Остальные пациенты лишь отдаленно напоминали графьев из рода Монте-Кристо. Бросили их в психушку и забыли, как подобных Эдмону Дантесу. А Забубенный был фигурой, расставаться с ним не хотелось.

— Кем вы себя ощущаете? — примерно раз в месяц вопрошал у Забубенного Толмачев. — Наполеоном?

— Почти, — угрюмо отвечал Забубенный, — когда он стал генералом Вандемьером у пушек на улице Сент-Оноре.

— Блестяще! — ликовал Толмачев. — Я сделаю из вас вождя!

— А вы, надо понимать, Господь Бог? — угрюмо поднимал глаза Забубенный.

— А за подобные вопросики, — хихикал Толмачев, — получите добавочный кубик гексамидинчика. Господину Саваофу вопросов не задают, ваше дело телячье: обделался — стой.

Толмачев представлял, как будет расползаться естество Забубенного, как мучительно он будет выползать из-под чудовищной тяжести препарата, прижавшей его. Однажды, ради познавания, он вколол себе аминазин, слабенькую дозу, и сутки потом ощущал себя дряхлой развалиной. Господи, помилуй!.. А Забубенный? Держался. Сохраняя внутри себя несговорчивый характер и боевитость справедливца. Гвозди бы делать из таких…

С год назад Толмачев докопался до эпифиза, шишковидной железы то бишь. Железа эта управляет сексуальностью человека и дает ему возможность заглянуть в иные измерения. Все эпилептики несут бред во время припадка, рассказывают о невероятных приключениях после. У них шишковидная железа увеличенных размеров, страдающих падучей называют блаженными, глашатаями Всевышнего. А бабы таких любят за высокую потенцию! Такими были Пушкин, Достоевский, царь Иван Грозный, сам Наполеон со своими выдающимися талантами полководца и трахальщика. Все они и подобные им страдали падучей в тех или иных проявлениях, когда вспышки гнева, как молнии, озаряли их. Так свершились Аустерлиц и храм Василия Блаженного, «Пляска ведьм» и «Москва— Петушки», и каждый из гениальных был сексуально озабочен, как того требовал отросток шишковидной железы..

Толмачева залихорадило, и он усиленно просвещался по этому вопросу. И вот что он выкопал.

Первым из людей такого сорта был Моисей. Тогда он не был еще Моисеем в сознании потомков. Возглавив поход евреев из Египта, он на правах старшего требовал приводить к себе девственниц из рода Левия в ночь, а днем перебивался молодайками. Как совокупление, так выдающаяся речь перед племенами Израилевыми, как речь, так новое наставление евреям. На чужих жен Моисей не посягал. хотя многие сами желали породниться с ним. И грех чужеложества был записан Моисеем третьим в Заветах. Третий тост, как водится, за женщин.

Сам Толмачев сексуально озабоченным не был, но мысль о проведении эксперимента запала ему в душу, благо подсобного материала хватало. Использовать для этой цели Забубенного Толмачев не рискнул — мало ли какие побочные мнения он разбудит, а для опыта избрал другого думца из команды Жирика, который то ли дорогу перешел вождю либерал-демократов, то ли разонравился ему и, согласно принятому закону, думца Свинько отправили на принудительное лечение. С козлиной бороденкой, маленький и вшивенький как мужчина, плешивенький и зачуханный как мыслитель из разряда умственных людей, Свинько тем не менее готов был перетрахать всю планету, но скрывал зверя в себе, понимая, что любая из слабого пола соплей его перешибет, лишь неистово изнурял себя онанизмом, насмотревшись обнаженных гадостей на НТВ. Одним словом, попал он к Толмачеву, где тот отметил вождистские наклонности Свинько и сразу понял причину перехода мерзавца в пациенты закрытого психдиспансера: Свинько посчитал себя умнее Жирика. Зря. Кто может одной рукой писать стихи, другой считать на счетах, слушать говорящих и ораторствовать одновременно? Какой там Цезарь — только Владимир Вольфович, краса русская! А тут некто козлобородый. Козлы, они такие, так и тщатся дорожку настоящим мужикам перебежать. То Рыжик Жирику, то Познер Рознеру, то Умельцин Ельцину. В общем, Толмачев откровенно предложил Свинько: либо нимб над главой установлю, либо аминазином утруплю.

Кому нимба не хочется! Только тому, кто его уже носил. Дело оставалось за малым: кому проводить операцию? Из нейрохирургов, демиургов своею дела, Толмачев знал только Луцевича из Центра Бронштейна. Броня ревниво оберегал свое светило, и сам Луцевич наотрез отказал Толмачеву. «Если только тебе лоботомию делать, — поправился он, — а для чего другого — на пушечный выстрел к твоему заведению не подойду». Пришлось предложить участие и афере профессору Панову, из обычных титулованных долбоёбов. Свое профессорство козлоногий Венька Панов заработал стараниями папаши, академика из сталинских времен. Тупой оказался отпрыск и никудышный. «Ладно, — решил Толмачев, — не меня резать будут». И доверил козлоногому козлобородого. Ну впрямь по теории видов Дарвина! Все должно получиться!

Везет же придуркам! Напрочь в точку попал Толмачей! Оказалось вообще и самую точку попал: Свиньки и Пановы жили соседями в Пионерском переулке на Патриарших и оба однажды выезжали в турпоездку за бугор. Венька Панов хоть и тупой, да на острую шпагу умел первых красавиц насаживать, а Федька Свинько у задрипанных свистушек со слезами вымаливал палчонку. Венька запросто приголубил гидессу-немку, собирался приголубить повторно, а тут Федька принялся под дверью блеять, что ему очень надо и его надо пожалеть, что он будущий корифей наук, а Ленин велел делиться. Панов Свинько не простил-занудства и элементарно физиономию начистил после второго испорченного захода, а Свинько по возвращении отписал в органы о недостойном поведении Панова. В студентах Панов Свинько не отомстил, а тут случай сам представился. Покопаться в голове? Да хоть в заднице! У Свинько? — За милую душу!

Панов хоть мало-мальски смыслил в тонкостях, по в головешке Свинько покопался упорно, нашел-таки шишковидный отросток и стимулировал его, как наставлял Толмачев. Пока черепок склеивали заново, пока суть да дело, козлобородый вел себя прилично. Поместили его в отдельную палату, куда вхожи были сугубо Толмачев и старшая медсестра Сичкина. Послеоперационный период заканчивался нормально, швы Толмачев снял, а Свинько продолжал загадочно улыбаться. И ни звука.

Звук пришел однажды, но с другой стороны, жуткий и душераздирающий. В очередной раз Женя Сичкина проведывала козлобородого пана Свинько, и что там произошло меж ними, из эмоционального вопля Сичкиной понять было невозможно. Вил медсестры сказал больше: на Сичкиной остались обрывки чулок, резинки ажурного пояса и рукава халатика. Что еще? Ничего. А, да, туфельки и резинка от трусов.

— Ах ты, стервец! — взбеленился Толмачев, прибежавший на вопль. Тем не менее оголенную до мелких подробностей Сичкину он разглядывал с удивлением и довольством. — Я тебе залам!

Толмачев кликнул двух дюжих санитаров, вызволил бедную медсестру Сичкину и долго оглаживал, успакаивая. Свинько досталась тройная доза барбитал-натрия плюс клизма из него же…

Через час Толмачев решил заглянуть к Свинько, полагая найти его вусмерть спящего.

— А, батенька, — услышал он с порога голод каким пользуются одни козлобородые, — вас-то мне и не хватало…

Бежать бы прочь Толмачеву, а не смог: в промежности у козлобородого появилось такое… Ослиное! Вот что сделала с мерзавцем передовая научная мысль, рожденная в головах двух дилетантов. И так быстро взошла и выросла, будто парниковый вьетнамский огурец! Больше в мыслях Толмачева ничего не успело отложиться, так стремительно взялся за него обладатель ослиного орудия и упорства. И здесь был нечеловеческий вопль, и санитары с трудом отодрали жаждущего от страждущего. Потюкали Свинько резиновой палкой по голове и конечностям, только после этого Свинько увял и заснул. А орудие — нет. Сичкина вкатила ему хлорал гидрат — ничего. Выждали час, вкололи баклофен — хоть бы хны! Пациент тряпицей лежит, орудие само по себе стоит, как древко ленинского знамени. Пришлось идти на поклон к Луцевичу.

— Олег Викентьевич, — приступил к уговорам Толмачев, — вы можете не уважать меня как человека, но коллеге должны помочь. — И описал ситуацию.

Луцевич хохотал, что называется, до упаду.

— Сережа, родной, теперь тебе и мужики, и бабы памятник поставят из чистого золота, а в глазницы рубины вставят!

— За что рубины? — именно это рассердило Толмачева.

— Камень любвеобильных. Отцу вечной эрекции!

— Перестаньте осмеивать, лучше помогите.

— Бабу дайте ему, — трезво рекомендовал Луцевич.

А говорят, в сумасшедшем ломе невесело. В России ж весело? Одним словом, Луцевич озадачил Толмачева. Но где ж ее взять? Сичкина отказалась наотрез, прочие санитарки, как ни постились много лет, халяву отвергали с ужасом. Созвонились с женой. Оказалось, она в разводе с козлобородым по причине слюнявости того, в открытую называла его козлом, на боготырские возможности не клюнула. Что дальше? Сичкина подсказала: козлу нужна коза. Ну да. в стране только что с грохотом обвалился рубль, козочки дороже девочек! Козу в сумасшедший дом — это уж слишком…

— Олег Викентьевич, помогите без глупостей, — опять умолял Толмачев Луцевича.

— Клин клипом вышибают, дубина вы эдакий, Сергей Алексеевич! Дайте ему любой антидепрессант ноотропного действия! — выпалил Луцевич махом и бросил трубку, а Толмачев около получаса изучал по словарю новые термины.

Наконец Свинько вкололи двойную дозу пиразидила по указанию Толмачева. Орудие свяло наконец.

Утром следующего дня Толмачов в глазок разглядывал Свинько. Пациент благодушно взирал перед собой и делал ручкой, как истинный декламатор, хотя вслух ничего не произносил. Шатер из простыни возвышался перед ним в прежних пропорциях, что его не обескураживало: он жил в своем потустороннем мире, а медсестру с санитарами воспринял очень спокойно. Оно и понятно: Диоген даже в бочке Диоген, попади он хоть к любому Толмачеву. Свинько, одним словом, из разряда умственных перешел в разряд умствующих, с царственным жезлом к тому же. Не зря сказало: хреновое дерево в сучок растет. Выросло.

Стоявшему у двери палаты Свинько главврачу охрана в сопровождении ребят из ФСБ доложила о новом пациенте.

«Значит, еще один умствующий, — подумал Толмачев. — Час от часу не легче». — заключил он и отправился в приемный покой.

На полпути к приемному покою его остановил приехавший фээсбэшник и попросил сначала зайти в кабинет.

— Сергей Алексеевич, велено этого пациента держать в особой строгости и должной изоляции, — сказал фээсбэшник. — Персона чрезвычайно опасная для государства. Впрочем, вы вольны делать с ним что хотите. Никакого спроса не будет, — прозрачно ободрил он Толмачева.

— Разберусь, — буркнул Толмачев и вызван Сичкину. — Новому пациенту для начала двойную дозу аминазина, а утром посмотрим, как с ним быть дальше.

…В приемном покое медленно освобождался от и и цивильных одежек Судских под присмотром санитара и медсестры.

Корешок женьшеня он умудрился спрятать на теле и пронести с собой и палату.

1 — 5

После октябрьских событий, когда безмозглый президент по наущению бездарных и трусливых советчиков дал команду палить по Белому дому из танков, жизнь повернулась к Вавакину фасадом, как и напророчила гадалка. Еще один счастливчик по жизни. Он потерял только вельможную приставку — оглы, а приобрел гораздо больше. Четырехкомнатную квартиру в Крылатском со всей мебелью, хорошенькую «вольвушку» — не большенькую, но хорошенькую, — зато на службу его возила крутая «960-я». Еще он имел спет тек, дотации за вредность, ежегодные двухмесячные каникулы и еще, еще массу удовольствий в жидком, твердом и газообразном состояния. Семью он принципиально не вызывал из Анадыря, откуда баллотировался. Зачем в лес дрова таскать? Его жена, диктор тамошнего телевидения — есть и такое, — нужна именно там. а в Москве она потеряется, объяснял ей в немногих письмах Вавакин.

А трое детишек, которых он настрогал в унылые полярные ночи, гордились напой, присылали открытки «во здравие» и самостоятельно пробивались в заполярной жизни.

Сиживая умиротворенно в своем думском кабинете за чашкой чая или стоя у окна в вечерний час. он глядел вниз, где проститутки честно зарабатывали на жизнь, и раздумывал лад ее сущностью. Что, собственно творя, надо, чтобы стать счастливым? Ну, не до крайности — а впору? И сам себе Вавакин отвечал: не надо заниматься проституцией, надо способствовать ее развитию со стороны и зарабатывать на этом. С усмешкой он вспоминал свои потуги в первые голы депутатства, когда он бегал к микрофонам выражать мнение своей фракции или голосовал по наущению главы фракции. Глупые игры, из которых складывается картина об усердии депутатов. Так он осознал, что законов принимается уйма, а толку от них никакого, стало быть, рано или поздно депутатов начнут бить, и очень больно. Только куда податься от кормушки? Уж не в Анадырь ли? Избави Боже… Вот тут-то на жизненном перепутье обратил на него внимание новый спикер, оценил его молчаливость и предложил возглавить группу электронного контроля. Что это такое, он так и не понимал, но судьбоносность решения проявилась сразу: пока новые дурачки надрывались, усердствуя, Вавакин медленно и спокойно толстел. Сбивались блоки и фракции, вздымались и опадали индивидуальности, а вавакинская жизнь текла без напряга. Геморрой от суеты и усердия ему не грозил.

«От тяжелой праци получил разруху в сраци» — так мог похвалиться любой из его прежних сотоварищей. Кто-то вылетел из депутатов и теперь бился за сохранность столичной прописки, кто-то проскочил по списку в новый состав и молю! Бога ежедневно о благополучии Думы. Вавакина это не касалось, прежних заединщнков он обходил стороной и вниманием не жаловал и якшался сугубо с начальством, был доверенным лицом, а это другие корма, другие сауны и бани, где над изъянами тела и ума не посмеиваются, услуги запоминаются, а просчеты записываются.

И лишь единственный изъян, маломощность двадцать первого пальца, мешал Вавакину быть абсолютно счастливым. Настрогать детишек — это и дурак может, а потешиться сексуальной мощью — это дорогого стоит. «Пусть я мал, неказист я и тощ, но во мне сексуальная мощь», — пелось в одной туристической песне. Неказистость у него была, а сексуальной мощи не было. Плохо. И в четырехкомнатной квартире, и в просторном служебном кабинете, и даже в персональном туалете. Хоть на биде садись — и там не легче. Горько. А как хочется в неполных пятьдесят лет с вечера по телкам махнуть и с утра ловить многозначительные взгляды секретарш, у которых ноги из подмышек растут. Нету таких взглядов, и жизни потому нету. Черная икра в холодильнике, красные вина в баре, золотистые коньяки в секретере, белый хлеб по заказу пекут, а счастья нету. Нету!

Благоразумный Вавакин терпел, надеясь на новое чудо. «А не сходить ли к гадалке еще? — додумался он и полистал старую записную книжку. — Может, присоветует, адресок знахарки даст… Может, уже наращивает кто, всякое ведь бывает… Деньги, главное, есть, найдется и чудодей…»

— На просьбу позвать к телефону гадалку Нину его долго расспрашивали, кто он и зачем ему Нина.

— Да был я у нее, погадать хочу! — не вытерпел Вавакин. Его, значительную персону, какая-то рвань тиранит вопросами.

— Обратитесь, пожалуйста, в Центр магии Нинелии Мот, — посоветовали ему нейтрально-вежливо. — Запись заранее.

— Давайте номер, — процедил Вавакин.

И по указанному телефону с ним говорили нейтрально-вежливо: запись, вперед на две недели все расписано к помощнику госпожи Мот, оплата заранее.

— Мне помощнички не нужны, я пойду только к Мот! — совсем не сдержался Вавакин. — Вы что там, за идиота меня приняли?

Злость его просекли и ответили, что госпожа Мот не принимает, и только и виде исключения он может посетить госпожу Мот, и стоить эта исключительность будет в три раза дороже, зато госпожа Мот примет вас сразу.

«Вот ведь как поднялись блядские шестерки!» — не обиделся, а усмехнулся Вавакин.

— Осилим, — снисходительно разрешил он и записан под диктовку: завтра в 18.00, Октябрьский тупик, за мавзолеем. Отдельно стоящий особняк.

Назавтра Вавакин побрился тщательно, оросил себя дорогим лосьоном и поехал на встречу с магессой Нинелией Мот. В успех предприятия он особо не верил, но хотелось показать этой засранке, дурачащей народ, что и он за эти годы вырос в пене и чипе, а заслуги приписывает целиком себе, а не глупому гаданию.

Два мордатых лакея обшарили его металлоискателем у входа. Две смазливых медсестры в накрахмаленных халатиках проводили его на второй этаж. Дородная дама с грудью невероятных размеров провела его через приемную со всякими символическими штучками, взыскав с него шестьсот долларов.

«Ни хрена себе окопалась! — подивился Вавакин. Холл первого этажа был обставлен дорогой салопной мебелью, вестибюль второго этажа увешан дорогими картинами в тяжеловесном багете. — Вот как надо, вот где думским учиться работать! Сучка эта Нинелия всей Думе сто очков вперед даст по вопросу охмурежа масс!»

Он попал в полутемную без окон комнату, где горел рубиновый глаз птицы Сирин в мраморе, с другой стороны зеленой настороженностью пылал зрак химеры, а на возвышении в ароматных дымах восседала госпожа Нинелия Мот.

— О, вижу, ко мне идет баловень судьбы! — нараспев проблеяла давняя знакомая. — Жду его, обещаю дождь милостей свыше!

«До чего техника дошла! — беззвучно хихикал Вавакин, припоминая, как бегают за проезжающими машинами проститутки у Думы. — Лепит горбатого без зазрения совести, выше Тани Дьяченко взлетела!»

От прежней осанки старой знакомой не осталось следа, исчезла миловидность, даже шаль на плечах была с тяжелым узорочьем. Подбородок госпожи Мот покоился на животе, шаль скрывала квадратуру куба ее фигуры, один голос напевал прежние песни.

«Вот она, плата за охмуреж, превратил сатана шестерку в мощный нуль», — подумал Вавакин и вслух сказал:

— Будя рассусоливать. Я не Божий избранник, а народный, тройную плату выложил не за глупости, пришел но важному делу. У меня все есть, кроме совести, ваших благ не надо. Будем беседовать о деле?

— Говори, избранник, — сориентировалась гадалка. Тон усекла, мысль просекла.

— С крайней плотью у меня нелады. Наростить бы, — прямо сказал Вавакин, памятуя правило: с проститутками любого пошиба нужно разговаривать на уровне взимаемой платы.

— Могу помочь, — уверенно произнесла гадалка. — Есть у меня искусная целительница. Успех гарантирован. Пять сеансов, пять штук в баксах.

— Нормальный ход, — удовлетворенно потер ладони Вавакин. — Только платить таких денег не стану, сам такой. Не верю. Давай по бартеру лучше: ты мне специалиста, я тебе свою помощь.

— Хорошо, — согласилась она. — Обговорим…

— Эк вас, матушка, разнесло с нашей последней встречи. — с самодовольством отмстил Вавакин.

— Мы знакомы? Я гадала вам?

— Было дело, — кивнул Вавакин. И даже сошлось…

— Тогда и здесь сойдется. Целительницу я вам вес же дам. Рассчитываться с ней будете по договоренности.

— Да не буду я ни с кем рассчитываться! — запротестовал Вавакин. — Напротив Думы такие телки сдаются — на десять ваших центров хватит! Обер-бляди!

— Нет, уважаемый, целительницу возьмете. — настаивала она. — Я же сказала: даю гарантию. А с вас плату возьму бартером. Возьмете в помощники моего сына?

— Сколько ему лет?

— Двадцать семь, мальчик умный.

— Если ему двадцать семь и еще мальчик, что же он так задержался в развитии? — не упустил случая позлословить Вавакин.

— Что сказать, — вздохнула обер-гадалка. сбросила шаль и выкатилась с пьедестала. Закурила пахитоску. — У вас кончик маленький, у меня мальчик бедненький. Куда ни пристрою, отовсюду гонят. Уверяю, он в самом деле умненький, советы дельные дает, только принципиальный.

— Ясное дело. — открыто ухмыльнулся Вавакин. — Давайте так: я его возьму на обкатку, только пусть пыл умерит, советов никому не дает, а к следующим выборам я проведу его в депутаты. Идет?

— Я вам буду так признательна! — обернувшись, колыхнулась госпожа Мот, почти прильнула к посетителю.

— Только без этого, — отстранился Вавакин от квадратуры куба. — Услуга за услугу. Возможно это?

— За меня не беспокойтесь, — ответила гадалка, видимо. оскорбившись на хамское неприятие обер-прелестей.

— Жду, — ответил Вавакин, выложил визитную карточку и, не попрощавшись, ушел. Мальчик так мальчик.

Наутро перед Вавакиным появилось оно. Чадо. В наряде обычной десантуры и со взглядом нагловатого вахлака. Тощеватый, похожий на загогулину, с длинным хрящевидным носярой. До пропорций римского ему не хватало мясистости, как и всему телу, именно таким носам завидовал Вавакин.

«Что на витрине, то и в магазине, — отметил он. В пропуске значилось: Мотвийчук Александр. — Вот откуда мамина кликуха».

— Ну, здравствуй, чадо. Молодое, незнакомое, — благожелательно молвил Вавакин, и чадо ответило:

— Я не чадо и не молодое.

— Не будем спорить, — не терял благожелательности Вавакин, делая пометку от первого знакомства: отрок Мот на протекциях мамаши обкатался и обнаглел. — Я тебя Сонечкой буду звать. Как мыслишь, — вполне серьезно спрашивал Вавакин, — в чем будет заключаться круг твоих обязанностей?

— Таскать бумажки по кабинетам, водить машину, облегчать всегда и везде жизнь шефу, — со снисходительной усмешечкой ответил отрок Мот.

— В основном мыслишь верно, — отвечал Вавакин, сохраняя также снисходительность. — Только у меня такие просьбы: поперед батьки не лезть, секретарш не лапать, на работу являться в приличном виде, — указал он на пятнистый сизый наряд отрока. — Маманя у тебя состоятельная, на костюм не обеднеет. Рубашки каждый день менять, с советами не соваться. Понял? — надавил он голосом уже без снисхождения.

— Понял, — скривился отрок. — Маманя уже наябедничала.

— Заботы старших — не твое дело, — доковывал, пока горячо, Вавакин. — Маманя твоя высоко поднялась, а ты еще говно на палочке.

— Кто? — опять посчитал себя равным младший Мот. — Ой, держите меня! Она среднюю школу едва окончила!

— Ну да? — нарисовал на лице изумление Вавакин.

— Да чтоб я скис! — перекрестился отрок. — Я аттестат ее нашел, сплошные трояки, одно пение четверка. Бабка рассказывала, ей в четырнадцать аборт сделали!

«Яблоко oт яблони…» — подумал Вавакин. Вслух молвил:

— Ладно, начинай, а там посмотрим. Завтра к девяти утра, помыт, одет, причесан.

— Разве не к десяти?

— К десяти баре, лакеи к девяти. Понял?

— Понял, — буркнул отрок и вышел с намерением плюнуть на эту сраную контору и больше не возвращаться.

Какие методы убеждения нашла мамаша-гадалка, чтобы чадо не кочевряжилось, но утром оно встречало Вавакина в полном наряде, сияющим долларом, с папкой из дорогой тонкой кожи. В дорогом костюме он приобрел значительность пенька, что и понравилось Вавакину. Он взял пакет из сейфа и сказал:

— Этот пакет повезешь на Краснопресненскую набережную. Кому именно передать из рук в руки, спросишь у секретарши Эллочки. Раньше она фельдъегерем была. И вообще, как вернешься, поговори с ней и со второй секретаршей Диной, что тебе вменено делать. На выезд бери «ауди», мою «960-ю» — ни в коем случае, только со мной. Ехай, — без начальственных нот напутствовал Вавакин.

Оставшись один, он стал ожидать звонка от мамаши Мот. Особых дел не случилось, текучку Вавакин отрабатывал сразу, за что нравился спикеру, тот хвалил его в укор другим, и других, чтоб не культивировать зависти, Вавакин снабжал закрытыми документами, делился информацией, чем был мил.

Время шло, а ответ от благодарной мамаши запаздывал. К Вавакину подкрадывалось раздражение. Унимая его. он позвонил приятелю, который раньше хорошо сидел на Старой площади, знал многие ходы-выходы, благодаря чему подвизался ныне в Белом доме, не и больших чинах, но в прежней значимости. Дружба их была скреплена обменом узкой информацией и некоторыми делишками, дающими стабильный приварок к зарплате. Впрочем, что такое зарплата чиновника? Мелочь, блажь, а информация — товар стоящий, оба потихоньку скирдовали тыщонку за тыщонкой в свои тайнички. Сфера услуг расширялась, покоясь на обоюдной привязанности.

— Тарас Акимыч, — звонил он приятелю, — а ты мне объективочку на госпожу Нинелию Мот не дашь?

— А кто это? — откликнулся приятель.

— Истинное лицо скрывается под Мотвийчук Ниной Владимировной, гадалкой. Круто живет тетка…

— Сделаем, дружок! — заверили Вавакина из Белого дома, и в это обещание он верил твердо, это не болтовня президентов, это то, на чем стоит держава — на невидимых связях клерков, их мицелий, который они берегут крепко. — Звони через часок.

Едва Вавакин положил трубку, телефон зазвонил требовательно.

— Андрей Андреевич, — узнал Вавакин голое шефа-кормильца, — не забыл, что завтра повторное голосование?

— Как можно! — обиделся Вавакин. — На товсь. Двести голосов против, плюс-минус десять. Обещаю.

— Не подведи, — напомнил шеф. — А я тебе тут кое-чего подброшу, так сказать…

— Не можете волноваться! — опять заверил Вавакин, подтянул галстук и вышел к секретаршам. Начиналась его прямая служба.

Заключалась она в хождении по фракциям, комиссиям, из кабинета в кабинет с целью выяснения аппетитов депутатского сословия. Полковое товарищество, мерзавцы депутаты не исхитрялись перед ним, зная, что отчет Вавакина ляжет на стол спикеру. Их не корили, если кто-то шел против общего мнения, на то она и демократия, зато итог всегда сходился. За итог отвечал Вавакин, будь он трижды плох. После вавакинского отчета другие люди нажимали другие кнопки, тогда результат приобретал сносный вид и вопрос выносился на голосование. Сбоев не было.

До двух часов дня Вавакин расхаживал по этажам, затевал разговоры, где-то давал адреса нужных врачей, кому-то рекомендовал нужный банк, с кем-то обещал попариться через денек-другой или посидеть скромно в дорогом «Тамерлане». Все ради результата. Вернувшись к себе, он обнаружил в приемной Мотвийчука, о котором начисто забыл.

— Все исполнено! — вскочил со стула и отчеканил помощник.

«Еще бы нет с машиной пол задницей. Всему научат, везде пропустят», — хмыкнул он и похвалил:

— Молодец!

— Андрей Андреевич, — дополнила секретарша Дина, — а я еще посылала Александра и цебэ и на Покровку. — Обстоятельная и толковая, Вавакин держал ее для работы. — Все сделано точно.

— В квадрате молодец!

— А я посылала его за ватрушками для вас, — кокетливо вставила Эллочка, вылитая фотомодель.

Ее Вавакин держал дня интерьера и особых случаев — для дорогих гостей, которым не грех в ночи изголовьице поправить на дачке или в сауне спинку потереть. Сам Вавакин не баловался с секрета секретаршами. Махнув всем одобрительно рукой, он прошел в кабинет и обнаружил с порога книжку на своем столе. «Я — колдунья» — значилось на обложке. Автор — Нинелия Мот.

— Дина, — спросил по интеркому Вавакин. — откуда эта гадость? Шурик притащил?

— Прислали с нарочным и дарственной надписью, Андрей Андреевич, — отрапортовала Дина. — Автор звонила лично и просила передать, что дожидается вашего звонка.

— А, спасибо, — понял Вавакин.

Прежде чем звонить мамаше Александра, он связался с приятелем из Белого дома. Принял от него личный факс, вчитался, быстро поблагодарил и спросил напоследок:

— У вас ко мне что-нибудь есть?

— Есть. Но только при личной встрече. И желательно быстрее. Ибо от разговора прибыль.

Договорились встретиться в ресторане ЦДЛ сегодня же, как принято у думских и госчиновников: к себе не водить, платит тот, кто приглашает, приглашающего не объедать. Элита политес соблюдала, в свой дом грязь не носила, обходясь ресторанами, каким, например, была бывшая вотчина писателей. Теперь вотчинники стали писателями.

Писулька от Тараса Акимыча лаконично сообщала биографию гадалки без прикрас. Можно трижды вешать о своем потомственном даре, найдутся дураки верить обману, только факты биографии к дарам не отнесешь, пороки беспечной жизни исцелить нельзя.

Удовлетворившись прочитанным и еще раз уверившись в порочности целительницы, Вавакин позвонил госпоже Нинелии Мот, назвав ее легким словцом «гадалочка».

— Вы хотите сказать, вам нужна госпожа Мот? — переспросили Вавакина, отчего он потерял снисходительность:

— Тетя, кончайте дурочку ломать. Андрей Андреевич звонит.

— Простите, вы не представились, сию минуточку, — поспешили оправдаться на том конце.

Вавакин дважды сладко зевнул.

— Слушаю вас, Андрей Андреевич, — услышал он голос гадалки. Как там мой?

— Ваш при деле, а как наши? — без реверансов спросил Вавакин.

— О да, — появилась бархатность в словах Нинели и Мот. — Кажется, можно обойтись и без моей целительности. Есть способ. Один профессор медицины делает уникальные операции.

— Резать не дам, — отрезал Вавакин.

— Не спешите, Андрей Андреевич, — со смешком успокоила обер-гадалка. — Это нейрохирургия. Операция на шишковидной железе. Как бы потом не печалились от крупного размера. — Смешок.

От такого сообщения Вавакин сел в кресле ровно. Это не бред. Что-то он слышал подобное…

— И крупно берет профессор?

— Крупно.

— Да не тяните к эта хвост! — возжелал правды Вавакин.

— Сто тысяч долларов сама операция и двадцать посредникам, — поспешила с ответом гадалка.

— И много их? — ехидно спросил Вавакин, потому что ему испортили настроение хабалистостью.

— Через меня, Андрей Андреевич. Себе я, разумеется, ничего не беру. Спасибо за моего ребенка.

«Сучья коробочка! — не поверил Вавакин. — Все в свой карман положишь». Это он знал твердо, изучив касту посредников.

— Когда, где и как? — кратко спросил он.

— Я буду звонить вам через денек, мы все согласуем.

— Буду ждать, — сухо ответил Вавакин. Положил трубку и нажал кнопку интеркома: — Дина, зайди. — Маячило. Маячило счастье! — Слушай, Динуля, что ты знаешь о шишковидной железе?

— Об эпифизе? — уточнила грамотная Дина и задумалась. Ее мозговой компьютер выдал ответ через десять секунд: — Крайне специфическая железа, влияет на половые качества. Кроме того, при увеличении эпифиза делает индивидуум супергениальным. Как правило, операции на шишковидной железе с-критическим развитием.

— А это как? — вытянул шею Вавакин. Замаячило недоброе.

— Очень просто, — отвечала знающая секретарша уверенно. — Ни один человек с увеличенным эпифизом не стал удовлетворенным. Либо трагическая судьба, либо трагическая смерть. Скорее всего это связано с неуемными желаниями. Загадочные массовые самоубийства леммингов напрямую связаны с ростом шишковидной железы. Идут всей стаей к воде и топятся.

— Я топиться не собираюсь, — помимо воли ответил Вавакин, и Дина воззрилась на него с интересом. Вавакин спохватился: Прости старика. А что, операции на этой самой шишке делают?

— Запрещено по настоянию ЮНЕСКО. На людях, разумеется.

— Вон как… — размышлял Вавакин. — Слушай, откуда у тебя такие сведения? Ты меня путаешь порой.

— Ничего пугающего. Папа работал в ЮНЕСКО, мы тогда жили в Женеве. Кабинет папы был забит научными книгами и докладами. Меня запирали в кабинете, когда я шалила. Там я читала все подряд, вот и набралась уникальных знаний.

— Благодарю за исчерпывающий ответ, — не стал задерживать ее Вавакин. Хотелось побыть одному и все взвесить.

Выходит, штука эта опасная, а шарлатаны тут как тут.

«А если еще и яйца по пуду станут? — не знал как быть Вавакин. — ЮНЕСКО зря не вмешается… А если отрываются при этом деле, еще и партнершу насмерть забивают?» — почесывал он затылок, критически оценивая информацию.

Ход мыслей нарушил Мотвийчук на пороге. Вавакин с досадой разглядывал великовозрастное чадо.

— Шеф, — развязно начал он, — я вот что подумал. Если что, так я с солнцевской командой в ладах. А девочек — так мигом.

«Это кретин самый всамделишный, — думал Вавакин о чаде Нинелии Мот с ненавистью. — За кого он меня принимает? До его появления мы ходили под стол и нуждались в опеке?»

— Пошел вон к херам собачьим! — заорал Вавакин вне себя от злости, и думская карьера Шурика Мотвийчука закончилась стремительно, как и началась.

2 — 6

Сам пациент, несмотря на просьбы сопровождающих глаз с него не спускать, не казался Толмачеву эдаким политическим смутьяном, тихушником — пакостником или паханом. оторванным от братвы. Делая утренний обход, он задержался у палаты, куда поместили новенького, изучая его в глазок.

Новенький сплел, задумчиво глядя в зарешеченное окно, видимо, он почувствовал на себе взгляд и заторможенно повернул к двери голову. Толмачев поймал этот взгляд. Обычный, затуманенный психотропным препаратом. Ничего особенною. Единственное, на чем задержалось внимание Толмачева, — поза новенького. Его поместили к Забубенному, так не у прославленного думскою смутьяна, а у него была величественная осанка императора, какая не дается при восхождении по служебной лестнице и от больших денек с такой рождаются… Толмачев неожиданно поежился, будто уличенный в соучастии в преступлении. Забубенный внушал что-то новенькому, спешил, как делают его младшие командиры на рапорте старшему о неудачном рейде — сохраняя достоинство и выгораживая собственную промашку. Новенький слушал вполуха.

«Теперь у меня два Наполеона, — сделал вывод Толмачев. — Один свой, другой настоящий».

Он спешил проведать Свинько. Наполеон от него не уйдет. По обыкновению он обходил «особых», делал свои выводы и только потом опрашивал дежурный персонал. Это была последняя палата, и, опустив глазок, Толмачев спросил дежурную медсестру:

— Ну и как он?

— Никак, — ответила сестра. — Малахольный будто.

Пришли к палате Свинько. Заколотый сверх нормы аминазином, Свинько лежал бревном, лишь простыня возвышалась над ним еще круче, а лицо не казалось измученным.

— А этот наш орел?

— Бода прямо, — спохватилась медсестра. — Вчера «место двух санитаров четверо удерживали для укола. Силища жуткая! Того и гляди всадит свой кол…

— А куда целится? — заинтересованно прищурился Толмачев.

— Куда угодно. Хоть и глаз. Подходить опасно. Может, мы его прикрутим к кровати?

— Это не ваше дело. Эксперимент должен проходить чисто. Назначения прежние, а ко мне Забубенного.

Толмачев сознательно распорядился подобным образом. До встречи с новеньким хотелось хоть что-то узнать о нем — обычная защитная реакция при встрече с сильной натурой, чтобы не попасть под ее обаяние, а что новенький натура сильная, Толмачев теперь не сомневался. Обычно работники секретных служб зря не наговаривали на доставленного пациента. За бытность Толмачева на посту главврача закрытого спецучреждения особых пациентов перебывало больше десятка, и каждый попадал в разряд особых не зря. Их доставляли без документов, под вымышленным именем чаще всего, и сам Толмачев в беседах с такими устанавливал, кем они были в прежней жизни. Некоторых он узнавал, виденных до встречи здесь на экране телевизора или на фотографии в газете. Особый статус самого Толмачева не позволял делиться впечатлениями нигде, иначе, он понимал трезво, его не просто вышибут со службы, а и в землю вобьют по самую репицу. Пусть времена меняются, сыск вечен, а в подтверждение тому оставались спецлечебницы. Дантесы оставались забытыми, графы и графини Монте-Кристо отверженными, их приюты закрытыми, а жизнь текла мимо без их участия. Люди мало задумывались, куда девались прежние герои, вспыхнувшие молниями над ними. Где Оболенский, где Казанник? Ага? Да живут где-то. Ага… Молнии путают обывателей. Конечно, оно приятно посудачить о грядущей буре, а то и себя причислить к буревестникам, пока не каплет. Совсем уныло без освежающего дождя, зато портки сухие. Толмаче» изредка посмеивался про себя, что мог бы взбудоражить обывателей признаниями, но он охранял тайну, причисляя себя к неприкасаемым. Тем и жил, не страшась перемен, как паук в укромном местечке, поджидая новую жертву. Пусть Луцевича пучит от заслуг, а его дело терпеливо дожидаться: не сверзится ли новоявленный Фаэтон с небес прямо в распахнутую паутинку? Вот тогда и поговорим, кто удачливее. Очень поговорим!

Забубенный появился в кабинете как всегда: будто отделился от двери и застыл недоуменно — чего это я тут забыл?..

— Как самочувствие, Наполеон? — задал участливый вопрос Толмачев, мало заботясь о самой участливости.

— Сами знаете: между хреново и очень хреново.

— Из Африки уже вернулись?

— Вчера. С первым гвардейским батальоном.

«Так, — вычислил Толмачев, — новенький уже проявился, работу с Забубенным начал».

— Теперь в консулы, там и в императоры?

— Наполеонов без меня хватает, не хочу.

«Уважает новенького», — отметил Толмачев. Спросил прямо:

— Новенький не мешает?

— У него свои проблемы.

— Сир, а что это лицо у вас постное, не подлянку ли замыслили?

— Не до подлянок мне, какие подлянки! — прорезалось живое в Забубенном. — Отмените этот аспидный, сил нету!

— Как? Не отменили мезапам? — изобразил искренность Толмачев. — Батюшки! Что же вы молчите? Сегодня же перестанут колоть вас мезапамом. А соседу вашему я, пожалуй, назначу… для начала френолон. Только для начала…

Забубенный ухом не повел, хотя за бытность свою здесь назначение многих препаратов знал неплохо от медсестер. Френолон заставит соседа ощутить страх, он станет метаться по палате, ему запретят прогулки, а потом заколют аминазином. В результате через месяц превратят соседа в тряпку, ветхую и никому не нужную. В том случае подобное с ним произведут, если поступила команда извести пациента. Знал Забубенный такие случаи, сам прошел этот этап. Теперь он никому не опасен, значит, не нужен. Глядишь, скоро выпустят. Как прошедшего школу псих-Беломорканала. Он неотрывно смотрел в окно. Оно в кабинете главврача не забрано решеткой, перед ним молодая липка. К осени ее листья налились янтарным золотом. Манят сладко, как мед…

В первые свои дни в психушке-Забубенный сделал попытку взлететь ласточкой в это окно. Полет прервали сразу и познакомили с аминазином. Это не мел…

Толмачев определился для встречи с новеньким и отпустил Забубенного, ласково заверив об отмене всех сильнодействующих препаратов. Чтобы он приглядывал за новеньким.

— На всякий случай, — добавил Толмачев. Забубенный этот случай уяснил и кивнул знаком понимания задачи.

Обычно пациенты входили к Толмачеву в сопровождении одного, а то и двух санитаров, а тут новенький появился сам, остановился в дверях с немым вопросом. Толмачев вздрогнул, не ожидал такого.

— А санитары? — вкрадчиво спросил он, выгадывая время.

— Остались там, — просто ответил новенький и кивнул за спину.

Толмачеву не понравилось, как изучал его новенький. Так обычно он разглядывал пациентов.

— Проходите, садитесь, — справился с собой Толмачев, жестом указав на стул рядом со столом. Взялся за авторучку, хотя минуту назад писать не собирался. Приходилось собираться с мыслями, случай незаурядный.

Он успел разглядеть новенького. Небольшой, но, главное, чистый лоб, серые внимательные глаза. По опыту своему Толмачев убедился, что такие глаза вполне сходят за экран компьютера, выдающего решения, но никак не за книжку да я чтения натуры. Он стушевался от взгляда новенького. Такими не владеют супермены или вожди, у них тренаж, имидж, если хотите, у новенького другое — заряженность свыше. Опытом чтения такой информации Толмачев не обладал и чувствовал прилив раздражения.

— Ну-с, — отложил он авторучку, заставив себя сосредоточиться. — Как мы себя чувствуем? Жалобы есть?

— Это серьезный вопрос или из вежливости? — Вопрос на вопрос. — До прибытия сюда мое здоровье было вполне нормальным. Если со мной не станут обращаться, как с моим соседом, надеюсь остаться в полном, здравии.

— Ну-ну-ну! — услышав осмысленную речь, запротестовал Толмачев и начал открещиваться, махая руками. — Дорогой мой, давайте заниматься каждый своими делами.

— Это какими же? — спокойно разглядывал его новенький.

— Я буду назначать лечение, а вы исполнять, я буду задавать вопросы, а вы отвечать. Надеюсь, вы понимаете, в какое заведение попали? — стер улыбку Толмачев, он оправился. — Миндальничать ни с кем не собираюсь. Имя, отчество, фамилия?

Он впервые так в лоб спрашивал пациента. По неписаным правилам, если в лечебницу попадал пациент без сопроводительных документов, выяснять подробности персонал не имел права. Чего вдруг понесло Толмачева, защитная реакция сработала или желание принизить новенького, только он рисковал.

— Запишите: Иванов Иван Иванович. Или что-то вроде.

— Я не понимаю вас, — насторожился Толмачев. Поймал мысль, что он когда-то уже пресмыкался перед этим человеком.

— Вы нарушаете порядок, — оставался спокойным пациент. — В свое время я курировал ваше заведение и знаю, как это делают. Давайте продолжать в том же духе.

Главврача ставили на место, и кто?

Что ж, — Сказал он, опершись обеими руками на стол. — Тогда на сегодня достаточно. Женя! — крикнул он в ординаторскую по соседству. Вошла Сичкина. — Аминазин через день, френолон, неделя постельного режима и перевести в одиночку. — И посмотрел на новенького с усмешечкой, означавшей одно: там слов не тратить по-пустому, где можно власть употребить.

Назад Судских вели двое дюжих санитаров. Он и раньше недоумевал, зачем в подобных заведениях держат здоровенных лоботрясов. Харч? Зарплата? Ерунда. Зарплата мизерная, харч отвратный. Здесь другое — возможность власть употребить. Сломать. Подчинить. Надругаться, проще говоря.

«А этого я вам не позволю. — дач себе зарок Судских. — Никаких провокаций».

Они уже познакомились с Забубенным, перемолвились словом, и система принудительного подавления психики, и без того знакомая по прежним оперативным отчетам, прояснилась во всех деталях. Забубенный был старожилом и знал многое. Нейролептики методично расшатывали нервную систему, и спустя полтора-два месяца можно демонстрировать подопечного. Диагноз подтверждался: глубокое психическое заболевание, нуждается в постоянном лечении.

Защиты от психотропных внутривенных препаратов нет. Это не таблетки, не выплюнуть. Постепенная утрата желания двигаться, ступор, безразличие. Если человека умышленно выбрасывают из жизни — а Судских выброшен из времени, — насильственная психиатрия расправляется с любым индивидуумом. А нет человека — нет проблемы.

Слишком много знает Судских. И впереди и сзади своего времени. От него избавлялись. Не от бунтаря-одиночки, трибуна-говоруна, надоевшего управителям, — он один из всезнающих людей и стране, генерал могущественного ведомства, о каких громко не говорят. Выстрел — это громко. В этом ведомстве невинная на первый взгляд забава с девочками и сауне может стать гаубичным ударом даже не по шалуну, а но тому, кто выше. Судских ли не знать, какими мерзостями окружен глава страны. Но его дело не затвор автомата передергивать, а делать анализ, и вот он стал проявлять симпатии и антипатии. Звериный страх «рыжей команды» президента перед неминуемым наказанием дал о себе знать и заточении Судских. Убивать опасно, у Судских есть единомышленники, а отправить на излечение — это можно. Ни да ни нет.

Надо продержаться. Но как?

Из разговора с Забубенным Судских понял, что от психотропных препаратов зашиты нет. Медленная смерть.

— Но вы-то держитесь? — спрашивал Судских.

— На смекалке, — невесело отвечал Забубенный. — В армии медбратом служил, и кое-какой опыт с лекарствами появился. Солдат только на смекалке держится. Спирт есть, тогда можно психотропы нейтрализовать, только не сломаться в первый момент и обмануть врача. Спирта Нет, тогда разогреться надо до седьмого пота, потужиться, вроде как на горшке. Но тихо-тихо, чтобы персонал не засек, а все симптомы показывать, ломать дурочку. Первый напор врача переживешь — дальше легче.

«Парень ломаться не намерен, — удовлетворенно заметил Судских, — Я тоже».

— У меня женьшень при себе есть, — доверился он Забубенному. — Поможет в нашем случае?

— Еще как! — обрадовался сосед. — Жевать понемножку после инъекции и побольше водичкой запивать. В нашем отделении госпиталя врач служил толковый, плюнул в конце концов на службу и демобилизовался, так он меня просветил немного, а про женьшень вообще чудеса рассказывал. Знаете, кого мы с ним из сумасшедшего армейского отделения спасли? Генерала Бойко, он по демонстрации отказался стрелять по приказу обкома в восемьдесят седьмом, продержался генерал, роль сумасшедшего освоил и вышел почти в норме. Жаль, его потом гэбисты пристукнули, кино еще было такое…

«Ошибается сосед», — не стал разубеждать Судских. Он знал и деталях эту историю: генерала пришили по заданию первого секретаря обкома, осуществлял заместитель министра обороны. Оба ныне живут легально во Франции, отошедши отдел, но дело на них есть. До поры до времени. Придет время…

О себе сосед много не рассказывал, Судских узнал его с двух-трех фраз. Знает он депутата Забубенною, о котором забыли, едва тот исчез. О таких говорят: сожрали. Мир праху его.

Для себя Судских решил сразу: выберется сам из сумасшедшего тупика и Забубенного вытащит. Только бы продержаться, иначе некому будет потом читать обвинительный приговор тем. кто устроил из страны сумасшедший дом. Только бы продержаться!

В палате он покорно лег на кровать, затрат рукав для укола. Жгута у медсестры не было. «Не внутривенный, — мысленно поблагодарил судьбу Судских. — Уже легче».

— Не руку мне, под лопатку, — велела Сичкина.

— Сестра, — тихо обратился к ней Судских, задирая рубаху, — я знаю вашу судьбу.

— А к нам простые смертные не попадают, — дала понять Сичкина, что уловки пациентов знает давно. — Наполеоны всякие, властелины мира, один даже самым богатым человеком был…

— Вам начертано выйти замуж за профессора Луцевича, — закончил Судских.

Шприц в руке Сичкиной дрогнул.

— Кто вам сказал?

«В точку!» — похвалил себя Судских и ответил:

— Пока вы мне не поверили. И это случится не завтра.

— А когда? — Она поддалась на пророчество.

— Года через три-четыре. Сейчас вы только на пятом курсе… заочного отделения. Потом ординатура, совместная работа.

Укола так и не последовало: Сичкина оставалась женщиной. Её влюбленность в профессора Луцевича была глубокой тайной.

— А откуда вы знаете… про Луцевича?

— Пока об этом на земле знают двое: вы и я. Я умею хранить тайну. А браки свершаются на небесах.

Судских» лежа на животе, лица Сичкиной не видел, но догадывался, какие страсти сжигают медсестру. Ждал, чем закончится его разведка боем. Дождался комариного укуса иглы и подумал с обидой: вот так даже?

— Потом поговорим, — сухо бросила Сичкина и торопливо ушла. Шелкиуд засов с той стороны.

Судских сразу соскочил с кровати и занял угол, где был недосягаем дверному глазку. Как научил Забубенный, он резко приседал, отжимался от пола, подпрыгивал, пока не выдохся и не ощутил на теле липкий пот. Забравшись после под простыню, он продолжил тужиться изо всех сил. Вымотавшись, он лежал, прислушиваясь к телу. Наваливалось забытье. Тогда Судских встал и принялся расхаживать по палате. Заставлял себя с величайшим трудом, будто огромной тяжести груз никто, кроме него, снести не мог, да и никого другого рядом нет.

До сих пор в любых перипетиях Судских не ошущал своей оторванности от земных дел, как сейчас, и в то же время он отчетливо сознавал, что не вдруг наступила эта оторванность. Прежде, имея в руках власть, имея в этих руках факты неприглядных дед правителей страны, он послушно сортировал такие факты, делал анализ, докладывал начальству, на том его миссия кончалась. Факты вопиющие — ну и что? Тот же Воливач, тот же президент мер не принимали, а отставки и переводы на не менее хлебные места последствий не имели. Продолжалась дикая игра без правил, факты вопили, страна сваливалась в пропасть, виновные были известны наперечет, игра в дурачка продолжалась на покатой плоскости. «Титаник» тонул под музыку оркестров в ярком свете прожекторов. Свалился с покатой площадки и Судских. Привыкший исполнять свой служебный долг неукоснительно, о соломке не позаботился, в своей ипостаси выводов не сделал: мерзавцев не бил, замахиваться стеснялся. Тихо и незаметно, неощутимо и неотвратимо подкатил к нему «воронок» из тридцатых годов, вывез на казнь. За что? За податливость. За сучье потворство мерзавцам. Значит, сам такой и нет ему прощения перед безгласными. Перед своим народом. Сам грешил, самому и выбираться из этой темницы. Как?.. Но Забубенный находится здесь почти восемь лет! К Судских протащилась мысль сквозь монотонное гудение в голове — держится человек! Раньше над ним посмеивались, считали, плюет против ветра, а не стало Забубенного — пожалели: недостает нынче подлинных борцов за справедливость. Судских заставлял себя решить задачу: как, каким образом непохожий на атланта Забубенный держался, оставаясь несгибаемым?

Под влиянием самого первого укола аминазина Судских расслабился, теперь заставлял свой мозг трудиться с повышенной нагрузкой, а ноги — таскать неподатливое тело по палате.

Он выдохся через час. Тело превратилось в кусок дерева, а мозг — в гудящий под тугим ветром жбан. Вот больше не повиновались. Немыслимыми движениями он подтащил две непослушные тумбы к койке и упал бы мимо нее, не появись стремительно Сичкина.

Она подхватила его и уложила, почти не ощущающего реальности.

— Вот дурачок, — пожурила она, и будто первая капля живительной влаги упала в его голову-жбан. — Виски надо массажировать. Экспериментатор…

Он слышал Голос.

«Пот и хорошо. Я не один. Ты ведь не бросил меня? Не иначе сам опыт ставишь…»

Укрыв Судских простыней, Сичкина пошла к Толмачеву.

— Ну и как? — Это он послал Сичкину к Судских.

— Как обычно, глубокий сон, — ответила она без эмоций.

Толмачев ограничился усмешкой. Здесь он ставит опыты, это он Господь Бог.

Его сейчас занимал вовсе не упрямей Судских. Свинько! Свыше ему ниспослана золотая жила, и не обогатиться — проще самому залечь в это заведение.

Все стоящие идеи подсказывают сумасшедшие!

Как-то в беседе с Забубенным Толмачев услышал от него, что жил тот в одном доме со знаменитой гадалкой Нинелией Мот. Тогда Толмачев не заострил внимания на этом факте мало ли кто соседствует с будущими знаменитостями, — но позже, когда операция горе-профессора дала поразительные результаты, он вспомнил про гадалку. Зря. что ли, он корпел в юности, зарабатывал красный диплом? Пора копеечку зарабатывать. Толмачев созвонился с гадалкой и спросил: не обращаются ли к ней шишки с пикантными просьбами? Закон одни — раз шишка, значит, импотент. Так вы им подскажите: есть такие люди, которые и восстанавливают плоть, и наращивают. Будет и потенция, и члененция. Доход поделим. И вот наконец первая ласточка от гадалки: есть весьма денежная особа, готовая выложить кругленькую сумму за это самое. Обозначились: за операцию Толмачев возьмет пятьдесят тысяч долларов, гадалке десять процентов за наводку. Профессору, посчитал Толмачев, ни копейки. Для начала пусть поработает во славу пауки, а там видно будет.

— Сергей Алексеевич? — оторвала Толмачева от приятных размышлений Сичкина.

— Что тебе? — вздрогнул Толмачев.

— Пойдемте к Свинько, он в сознании и несет непонятную чушь, но такую заумную!

В палате, где лежал Свинько, Толмачев первым делом приподнял простыню, хотя и без этого было понятно, что напряг фронтальной мышцы не исчез.

— Чем мается наш уважаемый избранник народа? — ласково спросил он Свинько.

— Мэне сана ин корпоре сано. Ид эст: хомо сум, хумани нихиль а мэ алиэнум путо[4], — провозгласил Свинько.

— Круто, — оцепил сказанное Толмачев и повторил следом в русском переводе. Кое-что из латыни, как Ленин. он еще помнил. — Вот тебе и на тебе: собственного Гайдара взрастили.

— Ошибаетесь, милейший, — вполне здраво возразил Свинько. — Тимур Егорович — продукт эпохи в силу чрезвычайных обстоятельств. Он глуп до такой степени, что нормальным человеческим языком никогда говорить не сможет. Аут Цезарь, аут нихиль[5]. Поэтому он явился провозвестником новых времен, расцвета шарлатанства, вождь когорт алчных бездарей. Анрэ ну ле дэлюж[6].

— О! — изумился Толмачев грамотным и убедительным доводам Свинько. — В нашем сумасшедшем доме родился истинный гений!

— А где им рождаться еще? — спросил Свинько с улыбкой мудрой тихости. — Согласно законам природы именно в среде придурков рождается гениальность. Ибо дура лекс сэд лекс[7]. Что в переводе на русский означает: закон — дурак, но это закон. Благодарю за внимание, — закончил Свинько под хохот Толмачева. Давненько он не смеялся от души. Свинько смотрел на него взглядом освященного патриарха на придурочного шамана.

— Прекрасно, почтеннейший! — воскликнул Толмачев. — Как только укротим вашу крайнюю плоть, можно возвестить о победе передовой советской науки. — Вид разглагольствующего Свинько делал его поистине счастливым. Это уже образец, операция закончилась успешно. — А что говорит древнейшая китайская медицина но этому поводу? — решил он уточнить, такими ли энциклопедическими стали знания Свинько.

На это тот ответил:

— Во яо цхао, во буяо гундзо.

— Переведите, почтеннейший, — попросил Толмачев уважительно.

— Не хочу работать, хочу сношаться.

Толмачев разразился новым приливом хохота. Он закашлялся и, унимая развеселившихся медсестер и санитаров, которых набилось в палату уйма, спросил:

— А кто же тогда будет работать?

— Как сказано в Коране, сура «Паук», «…в тот день, когда настигнет вас наказание сверху и из-пол ног, скажет Всевышний: «Впустите то, что вы сотворили! Ибо…»

— Про это не надо, — оборвал его, поморщившись. Толмачев, — Изысканий на сегодня хватит. Вышли все отсюда, — оглянулся он на персонал, воспринимающий происшедшее развлечением. — Цирк нашли… Все по местам!

Не оборачиваясь больше на Свинько, Толмачев пошел к себе и кабинет с гордо поднятой головой. Бесспорно, операция изменила Свинько до неузнаваемости. Каким-то образом его котелок стал варить иначе, из посредственности образовалось нечто, заслуживающее пристального внимания, обрывки некогда прочитанного сошлись в голове Свинько стройным логическим мышлением, и кто знает, как теперь повернется к Толмачеву судьба.

«Нобелевская премия! — рисовал радужные перспективы Толмачей. Тут тебе и шикарная лечебница в Альпах, и всемирные светила, почтенно слушающие его доклады на престижных симпозиумах. — И деньги! Масса дензнаков!»

Потирая руки, Толмачев плавал в ласкающих волнах иллюзий.

2 — 7

Обиженная Вавакиным колдунья Мотвийчук не находила себе мост. Неслыханное оскорбление — обматерить ее мальчика! Да как он смел, депутат этот сраный, кто он такой тягаться с ней! Она металась по своим магическим покоям среди благовонных дымов, сшибая тучными боками гадальные причиндалы, и походила на бомбу с зажженным фитилем, которая крутится на полу и вот-вот взорвется.

— Успокойтесь, госпожа, — увещевала секретарь, полногрудая дама. — Вы правите миром, а не этот мозгляк.

— Нет, я не возьму в толк, — прикладывала Мотвийчук маленькую ладошку к узенькому лобику, — да как он смел? — В свои неполные пятьдесят и крутую упитанность, она довольно бодро перебирала ножками, источая проклятия на Вавакина. — Так унизить моего мальчика! Ребенок доверился этому кретину, а он надругался над ним! Не прощу, кары нашлю!

Балбес Шурик сидел тут же и ждал, когда пар из мамаши частично выйдет и можно будет выудить у нее пару сотен баксов. Как бы на зализывание ран моральных.

Так оно и случилось в конце концов. Он умело вызвал гнев мамани и не без основания надеялся получить отступные. А что обидчик будет наказан, он не сомневался. Попроси маманю суп сварить, бурда получится, объяснить, что такое «резервуар», сроду не объяснит, с презервативом спутает, а делать пакости — тут она мастер… Снабдив сынулю баксами и отослав прочь полногрудую секретаршу, она стала обдумывать план мщения.

— Я тебя жестоко накажу, мерзавец! — шептала она страстно. Змеиные шкурки, толченные в ступке? Крысиные погадки?

Н-е-е-е-т… Настоящая колдунья и порчу наведет по-настоящему!

«Кровь из носу, но мой мальчик станет помощником депутата!»

Это был первый акт мщения.

Как раз сегодня ее должна посетить какая-то думская сучка, с ней она быстро сговорится.

Раньше Мотвийчук — относилась ко всем обитателям Думы обыденно, как к носителям приличного заработка. Принимала вежливо, врала упоенно. посетители не жаловались. Если бы не желание сына стать помощником депутата. Секретутки-раскладушки, иначе она их не называла, платили хорошо, гадая на своих содержателей, и гадание, всегда сходилось. Их боссы становились щедрее, доступнее, столь же щедро с ней расплачивались гадающие. Деньгами, дорогими подарками стремились заручиться дружбой. Слава ее росла, содержанки валили валом. И никакого мошенничества. Просто Мотвийчук знала, какие струнки характера можно задевать, на каких играть. Наблюдательность и разумная интуиция — таков секрет. Долго ли расположить к себе шефа, зная домашний телефон, чтобы втереться в доверие к жене? Или, зная о взятках шефа, умно держать его на крючке? Или, зная о продажности депутатского корпуса, долго ли обратить этот факт себе на пользу? Секретутки откровенничали с Мотвийчук, и она лучше Генерального прокурора знала, где, как и что гадят избранники народа, какой законопроект не пройдет и что делать, чтобы он прошел, и вообще как из любой глупости получить закон. Пели Дума состояла почти полностью из коммунистов, бывших и нынешних, им не привыкать сказку делать былью, а быль анекдотом.

— Милая, — наставляла Нинелия Мот пришедшую на сеанс раскладушку, — тебе незачем домогаться твоего шефа в лоб. Заведи романчик с помощником, а то и с соперником босса.

— Он выгонит меня! — с ужасом возражала та. — Где я такую лавочку найду?

— Не выгонит. Тебе, как я понимаю, не очень-то надо трахаться с ним? — воспитывала гадалка.

— Какое траханье! Он педрила!

— Чудненько! Поймай его за этим делом, сними на пленочку, негативчик мне, а я порчу мигом наведу, — поясняла Мотвийчучка, хотя прекрасно сознавала, что самая порча настроения от шантажа. Этими штучками она умело пользовалась, а глупые давалки восхищались проницательностью госпожи Мот, не додумываясь даже о простоте ее промысла: Шурик со своими приятелями из братвы позже выколачивал не одну тысячу гринов из нерадивою голубого избранника.

На сей раз гадалка денег брать с пришедшей раскладушки не стала, чем еще больше расположила ее к себе, но попросила:

— Я тебе твоего на блюдечке преподнесу, а ты моего ребенка пристрой к нему в помощники. Сможешь?

— О чем вы, Нинелия? Пусть приходит завтра, я сама выпишу ему удостоверение, — обрадовалась та возможности сохранить двести долларов. — Какие сложности? Мы, секретарши, давно взяли в руки этот процесс! А если он хочет работать в аппарате, я проведу приказ о его назначении.

— Пока ограничимся удостоверением, — отнекалась Мотвийчук. У нее были свои виды на статус Шурика.

На следующий день Сонечка во французском костюмчике и при нахальной физиономии не поленился побродить по коридору у кабинета Вавакина.

— Ты какого хрена здесь болтаешься? — вылупился на него Вавакин. — Я же велел тебе удостоверение сдать и топать к едрене фене.

— А кто ты такой?. — ответил с пренебрежением Сонечка. — Я помощник депутата Захребетного.

— И? — продавил Вавакин при виде развернутого документа. Ему показалось, что с фотографии на удостоверении на него глянул чертик, а сбоку приписка: «Нашим салом по мосалам» — И? — Не произнеся других звуков, Вавакин ретировался.

Отметив событие бутылкой шампанского и сытным ужином, Нинелия Мот приступила ко второй части своего плана. Она ласково сообщила Вавакину, что все обошлось, Сонечка пристроен, даже извинилась за нею, а насчет операции все согласовано. В ответ Вавакин тоже пробормотал извинения и пообещал прозвониться в ближайшее время. Силу Вавакин уважал.

Третья, кульминационная часть разрабатывалась тщательно. За помощью она обратилась не к сыну — он глуп для серьезных дел, — а разыскала третьего по счету бывшею муженька.

Володя Христоумов когда-то числился членом Союза писателей и жил вольготно, написав пару книжек о строителях коммунизма. В советское время быть членом писательского союза означало жить безбедно: кукарекнул во здравие и живи покойно. Там собралась такая шатия-братия, где пишущему человеку делать было нечего. И дело даже не в членстве СП, а в членстве Литфонда. Что может высидеть бедолага задницей за повестушку? На молочишко, не больше, а из Литфонда можно таскать не перетаскать. Сходил в поликлинику, пожаловался на головные боли — месяц на больничном обеспечен, 150 рэ в кармане. Или объехать кой-какие веси: Ставропольщину в пору созревания винограда, Камчатку, когда красная рыбка пошла, Таймыр — за песцами для жены, Полесье — себе на шапку из бобра. Так еще поездку оплатят, гонорар за выступления перед массами! Когда туз книжки писать и — зачем?

Володя Христоумов стал членом СП в возрасте зрелого самца на Камчатке. Сдуру женился от дармовых заработков. По манили теплые ветра. Развелся, оставил жене с детенышем дармовую квартиру и отбыл во Владивосток. Там опять получил дармовое жилье и — женился. И — дитя нажил, и опять поманили теплые ветра. Заехал в Краснодар, где квартиру сразу не обещали. Стал в позу творческой личности и уехал учиться в Литинститут. Выл такой при советской власти, где из абсолютно тупых делали шибко идейных и вешали ромбик на грудь, что означало поумнение. Володя и без ромбика считал себя личностью, от столицы хотел главного — простора дня личности. Покантовавшись пару месяцев с матерями-одиночками. продавщицами и даже с одной зубным техником, он просмотрел список предполагаемых невест и остановился на кандидатуре Нины Мотвийчук. Та, по его понятиям, была абсолютной дурой, даром что работала библиотекарем в райкоме партии, жила в кирпичном доме и очень любила это дело до полной безотказности, Боже упаси назвать ее проституткой! В советское время матерей-одиночек называли честными давалками. Сам Володя предпочитал тратить ночь на разговоры о своем творчестве, умел нашептывать ласковые штучки в ушко, а женщина, как говорится, любит ушами. Как ей полюбить такою, еще и писателя? Сошелся марьяж. За пять лет совместной жизни Володя вступил в КПСС, помог благоверной осилить институт марксизма-ленинизма, и благоверная в гору пошла, стала помпомзавотделом по идеологии. Тут бы жить-поживать и добра наживать, так Ельцина принесло с демократами, и лопнули красивые планы Володи Христоумова. А он-то вознамерился эпохальный роман писать: «Сага о коммунистах»… Запил. От безденежья, от грусти ли, Нинка выгнала его. Расстались, в общем, мирно, чуть ли не со слезами об ушедшей любви. Так, мол, и так, милый, а двум выпускникам умственных высших заведений не выжить. Мотвийчук занялась гаданием, а Христоумов пошел, солнцем палимый. То к демократам прибьется, то к националам подастся, где стопку поднесут, где на опохмел дадут.

А у Мотвийчучки дела пошли в гору в период полного поглупления народа, а Володя язву нажил от вина азербайджанского розлива. Изредка названивал Нинуське, жалился на безденежье и напоминал о светлой поре их любви. Нинуська подбрасывала тыщонку-другую, сердобольная женщина, а потом надумала: «Какого хрена я стану подкармливать этого бездельника задарма, если один уже сидит на шее, и сидит прочно?» Мудрая мысль.

— Вовчик, — сказана она при даче очередной порции отступною, — взгляни, я тут роман написала… — Потупилась. И тишина. А потом в лоб: — Займись обработкой, чтоб взахлеб читалось, нынче все пишут. А я тебе заплачу.

Скажи она: давай снопа сойдемся, он бы не так ликовал, как от такого предложения — стабильный заработок!

— Нинуська! — повалился в ноги Христоумов. — Я из тебя богиню дамского романа сделаю!

И ничего так пошло дело. Нинуська обдумывала сюжет, а Вовчик, прихлебывая сертифицированную водочку, воплощал задумку в сногсшибательное чтиво, а алчное издательство публиковало.

Глупый читатель почитывал.

Первый роман, «Я — колдунья», сделал из Мотвийчучки госпожу Мот. Второй роман, «Запутанная путана», дал ей денежную клиентуру. Заезжие гости вообще держали ее в руках как верительную грамоту, молили продолжения. Оно состоялось. Прорезалась научная мысль, привитая в институте марксизма-ленинизма, и вышла книга не ниже, чем настольная: «Как давать, кому давать: принципы совокупления юных млекопитательниц». Не пошло. В издательстве сидели не полные бараны, испугались откровений наставницы — ведь у многих были дети! «… Я подстелила собственные шелковые трусики, и мы отдались блаженству прямо в сточной канаве». «…В тринадцать лет я познала истинный вкус орального секса». «…В положении у забора главное — лучше упереться». Опыту госпожи Мот верили, но печатать не хотели. Тут и сам Вовчик исписался и спился, излишняя слава госпоже Мот показалась ненужной. Его выгнали вторично.

Она вспомнила о нем неожиданно для реализации плана мести.

— Вот тебе деньги, купи приличный костюм, должен выглядеть как профессор-нейрохирург, — наставляла она. Рискованная затея: Христоумов мог пропиться до прострации, и она предупредила: — Не вздумай исчезнуть, не вздумай пролиться. Потеряешь больше, если не все, — посмотрела она многозначительно.

Фортуна улыбнулась ему. Христоумов стойко обходил ларьки со спиртным в витринах, вошел в шоп с иностранным названием и вышел и черной тройке. Да, сказало ему зеркало в шопе, вылитый профессор-нейрохирург. Нинуська, пардон, госпожа Мот, добавила: надо бы туфли новые, рубашку, галстук. И добавила денег на обновы. В жизнь Христоумова вместе с надеждой вошел и ремень с надписью «Ренглер» на бляхе. Такого у него не водилось прежде. Жизнь налаживалась.

В прежние годы сутулый, с узкими плечиками, в очках и вечно коротких брючках, он в лучшем случае тянул на гинеколога районной поликлиники, теперь, в тройке и белоснежной сорочке, его уже Вовчиком как-то не назовешь. Госпожа Нинелия от себя добавила очки в позолоченной оправе с пенснушками и впервые назвала его Владимиром Викторовичем. Не жгла такая жажда, мести, что скупиться она не могла. Добавила наставлений:

— Подчитай литературку, и начинаем работать.

Владимир Викторович от страха потерять новые одежды и обещанный гонорар в долларах начисто забыл про выпивку и засел за медицинскую литературу. Неделя упорного труда принесла весомые результаты. Это не наставления, как лучше упереться у забора, и не секс на операционном столе: «…Я вырезала ему аппендикс, и мы слились в экстазе», — это практика ученого мужа, и Нинелия вывела Хрисгоумова в общество.

Пыжиться каждый писатель может, разве кроме Виктора Астафьева, и Христоумов подъезжал к гостинице «Орленок». где «Русское, золото» устраивало массовое кормление по случаю пятилетия, с надутыми щеками.

В бывшем актовом зале, где прежде устраивались слеты для пионеров и комсомольцев, собирались на халяву именитые гости, в основе своей артисты, певцы, режиссеры. привыкшие гостевать на шару. Устраивал кормление и выпивание президент «Русского золота» умничка Таранцев с тремя ходками за спиной, известный меценат. Созвал он и людей серьезных: банкиров, фирмачей, чтобы паслось меж них ненасытное стадо людей творческих. Сюда и привезла на показ Нинелия Мот своего профессора-нейрохирурга.

Ее здесь узнавали и знали многие, кому ж, как не бомонду, знать своих скоморохов, сами такие, зато к восходящей звезде нейросексопатологии, которую представляла она, относились с умным любопытством. Костюмчик и позолоченные очки с пенснушками делали Христоумова значительным, а почти вся столующаяся на шару аристократия страдала импотенцией. Христоумов знакомился вальяжно. речь густо не оснащал медицинскими терминами, давал понять, что цену себе знает и хорошо обеспечен. Тем, кто набивался на лечение, он добродушно отвечал: «Что вы, друг мой, с вашей проблемой справится любой заштатный врач, зачем вам тратить бешеные деньги на универсала моего класса?» Мотвийчучка млела от восторга, ей не пришлось краснеть за своего протеже.

Цель, ради которой Христоумов терпел адские муки при виде множества напитков, появилась спустя чае после начала торжества.

— Вот он, — сжала локоть Христоумова Нинелия. — Посиди с Лидой, а я пощебечу с ним.

Лада, та самая полногрудая секретарша из Центра магии, спешно поедала крабовый салат, чтобы успеть расправиться и с «оливье». Между прочим, она несла службу — подыскивала клиентуру для хозяйки и очередную жертву высмотрела, полагая после «оливье» расправиться с ней. На Христоумова она не обращала внимания, и восходящая звезда тлела в одиночестве. Он сохранял достоинство, а бывшая половина окучивала мужчину с седыми висками, изредка указывая в сторону Христоумова: торжество посетил выдающийся аферист господин Якубович. Кто не знал его, принимал за крупную шишку, кто был наслышан, не спешил поделиться информацией с соседом. Эта фигура стоила обедни.

Господин Якубович одновременно подвизался во многих сферах и структурах. Был советником у Гайдара и Черномырдина, членом совета директоров трех крупных банков и пользовался доверием Тани Дьяченко, не стеснялись обращаться. к нему Зюганов и Явлинский, Немцов и Березовский, к нему прислушивались президент и Басаев, вчера он был в Чечне и только что прилетел из Парижа. Он знал подноготную всех, о нем знали немногие, и выбор Нинелии был не случаен: Якубович мог кому угодно внушить что угодно, лишь бы его талант оплачивался в зеленой натуре. Видимо, таким был граф Калиостро, наше время разгульной демократии обогатилось господином Якубовичем.

Через пять минут они разошлись, и, поболтав немного со знакомыми, Нинелия направилась к Христоумову, скисшему от жажды.

— Можешь выпить бокал шампанского, и мы уезжаем. — уяснила она муки бывшего мужа.

Истомленный Христоумов просто всосал-таки несчастный фужер, и тотчас Мотвийчучка поволокла его прочь к выходу.

— Я дала твой телефон, а завтра с утра пришлю девочку вместо секретарши. Не вздумай лапать, она не из таких. Если тот, с кем я говорила, позвонит иди от его имени станут тебе звонить, соглашайся на встречу. Вовчик, Вавакин пойдет в ловушку.

— Кто пойдет? — переспросил Христоумов.

— Дед Пихто. — ограничилась бывшая половина. По ее виду трудно было судить, выгорит ее план или нет, но глаз горел тихим яростным пламенем: Якубович согласился выполнить свою часть плана, а это сулило успех. Еще ни одной сделки он не провалил и даже из казино возвращался с выигрышем. По Москве ходила притча о везучем джентльмене, его знали во всех игровых заведениях, часто он не появлялся там, но уходил непременно с тысячей долларов. Директор одного из них поинтересовался: как это ему удается? Якубович не стал строить из себя графа Калиостро и ответил без удали: «Я наблюдательный. Слежу за теми, кто выигрывает, и выигрываю вместе с ними».

Именно эта черта импонировала Нинелии Мот. Учитывая его проходимость во все без исключения двери, она посулила ему пять тысяч долларов, если он соблазнит Вавакина на операцию.

Через три дня минул уик-энд и тяжелый понедельник, тогда Якубович посетил депутата Вавакина. Пришел как бы между прочим, представился членом комиссии по закупке продуктов для Министерства обороны и попросил сделать для него статистический отчет по тем решениям нижней палаты, которые прошли в этом году. Вежливо выслушав, Вавакин нарисовал на физиономии один вопрос: при чем тут я? Фейс был доходчивее экрана монитора. Якубович быстро стер недоумение с этого файла:

— Дорогой мой Сергей Алексеевич, вам это проще сделать, поскольку электронные средства в ваших руках. Так мне советовали знающие люди, — многозначительно написал он на своем фейсе и запечатлел на вавакинском файле. — Услуга будет оплачена.

Вавакин, прожженный думский мерзавец, сразу уяснил, что этот господин никогда ни в какой комиссии не числился, никакие продукты ему не нужны, но какая стать, какая речь! — почему же не продать ему прошлогодний снег? Виду не подал, но оплату выяснил походя. Оба остались довольны.

— Слушайте, — обратился к нему гость после официальной части визита, — я вижу, вас мучает предстательная железа. Поскольку так чудесно поладили, хочу вам порекомендовать прекрасного специалиста-хирурга, который делает уникальные по значимости операции…

И слово в слово пересказал легенду Нинелии Мот о знаменитом профессоре Христоумове.

Любому человеку скажи: не иначе у вас печенка пошаливает. Человек прислушается и ответит, пошаливает. Хотя до этого к печени не прислушивался. Скажут: поджелудочная барахлит — ясное дело, вон она, отзывается. Потому что абсолютно здоровых людей нет, а мнительные почти все. Вавакин ни сном ни духом не ведал о своей предстательной железе, но рассказ гостя так близко улегся к сокровенному желанию Вавакина, что он внимал ему, затаив дыхание, и записал телефон профессора Хрисгоумова.

Расставались они как старые приятели, будто сыграли по мизеру в пульку и обвели вокруг пальца партнеров.

Гость ушел, и Вавакин набрал указанный телефон.

— Кабинет профессора Христоумова. — ответил мелодичный девичий голос.

— А с самим профессором можно поговорить?

— Пожалуйста, перезвоните через полчаса. Владимир Викторович в оперблоке. Как вас представить?

— Сергей Алексеевич Вавакин, депутат Госдумы. — на этот раз очень скромно представился Вавакин.

Акции Вовчика Христоумова росли быстро, но Вавакин едва высидел эти полчаса, он впервые очень переживал, что случится из ряда вон выходящее и профессор не примет его. Адовы муки…

Через положенные полчаса он услышал наконец густой и бархатный голос профессора.

— Да, — отвечал он, — мы делаем такие операции со стопроцентным успехом, но для этого необходимо предварительное знакомство, так ли нужна вам операция.

— Нужна, нужна! — чуть не выл Вавакин. — Тогда необходимы соответствующие анализы и пробы.

— Я на все согласен! — выдохнул муку Вавакин. — Скажите, а это дорого стоит?

— Очень дорого. Тридцать тысяч условных единиц.

Вавакин чуть из штанов не выпрыгнул. Эта сучка Мотвийчучка пыталась выжать из него столько баксов, а тут всего тридцатка! Вот что значит прямой выход!

Договорились встретиться в среду, и остаток дня Вавакин провел в чудесном расположении духа. Будто не ему выкладывать тридцатку, a он нагрел шарлатанку на целую сотню. Случаются же чудеса в этом бренном мире!..

Где-то в шестерки завивалось чужое стремление выбиться наверх, где-то вили петли нули, а Вавакин жил в другом мире, где сплошь единички управляют нулями.

Закончив день, он повстречал в коридоре сынка Мотвийчучки и с улыбкой приветствовал его:

— Ну как, долбоеб, скоро депутатом станешь? — Всякое бывает, — хитро улыбнулся в ответ Шурик.

Планета крутилась дальше.

2 — 8

Вавакина, когда его душа пела и ноги рвались к именитому профессору, неожиданно остановил вызов к шефу. Обычно они обсуждали задание по телефону, могли не видеться и три дня, и неделю, только в экстраординарных случаях шеф желал лицезреть его у себя в кабинете. Вполне логично, что именно такой случай нагрянул и самое неподходящее время для Вавакина.

Случилось страшное. Но в России. А это существенная разница по сравнению с остальными странами. В России если кто и. крикнет «Бомба!», менталитет, что в переводе означает обычный люд, сначала постарается убедиться — где бомба? Голосовать и усаживать себе на голову юродивых — это запросто, а бомба… надо посмотреть, не обманывают ли?..

Случилось следующее, отчего Дума пришла и негодование: пока менталитет и иже с ним отдыхали в выходные, президент очнулся от дремы и отправил весь кабинет министров в отставку, закатилось солнышко на плеши мальчика Сирожи Кириенки. Мало кто верил в возможности этого шустрого комсомольского говоруна, мало кто верил в возможность этого яблочка вызреть в суровом климате конца века. Уж больно кислый фрукт среди березок средней полосы. Пахана Черномырдина смололи в муку, а тут какой-то Сирожа, плешивый мальчик…

Вавакин, как думающий человек, выбор президента не одобрял, когда тот мытьем и катаньем, но поставил к рулю своего нахимовца. В штормовом-то море? Со скрипящими и рвущимися снастями, когда палуба готова провалиться в трюм? Воистине полудурок — оценила поступок Ельцина Россия. И когда? Когда страну лихорадит, а коммуняки полны решимости из осеннего народного протеста устроить бунт, а там и переворот! Полудурок — это не звание, это состояние серого вещества мозга при обшей серости особи: что ни сделает такая особь, все плохо. А Вавакину позарез надо быть у профессора Христоумова!

— Шеф, если нашу встречу сместить на пару часов позже? — упрашивал по телефону Вавакин.

— О чем ты, Андрей Андреевич? — возмутился шеф. — Страна стоит на ушах, а ты в делишках закопался? Кончай это! Нас кормят для постоянной готовности, чтобы в нужный момент мы были в нужном месте. Уяснил?

— Иду, — со вздохом разочарования ответил Вавакин. Когда он появился пред очами шефа, тот еще хранил возмущение.

— Садись, — хмуро велел он. — Вот какое дело. Сегодня президент будет предлагать Черномырдина на пост премьера. Надо пробить его во что бы то ни стало.

— Это сверхзадача, — отрицательно покачал годовой Вавакин.

— Знаю, — хмуро пожевал шеф губастым ртом, выдерживая паузу для весомости. — Надо. Приказ не обсуждают.

— О-хо-хо, — вздохнул Вавакин. — Как? Допустим, жириновцы не против, эти станцуют что скажут. Поторгуются и согласятся. Всех марксистов можно уговорить пополам напополам, в душе они все жириновцы, халяву обожают. Независимых откупим поодиночке, но как быть с яблочниками? В их партийной кассе деньги сеть, сейчас они независимы и выступят против единым строем. Гришу не купить, достать нечем.

— Постой, — остановил шеф. — С первого захода, знаю, ничего не получится, но готовь второй тур сразу.

— А третий заход будет?

— Сомневаюсь. Наш полудурок стал трусоват. Сдаст. Всех сдал, союзников не осталось. Не пробьет Черномырдина — хана всей ого семейке вместе с прихлебаями.

— Да и хрен с ними! Кому не ясно, шеф, что не продержится он до выборов? Баба с возу, кобыле легче. Проще пропихнуть Черномырдина в президенты, чем затевать тяжбу с его премьерством и утопить до выборов.

— Думаешь, ты один такой умный? Пробить Черномырдина надо.

— А вам-то что от этих хлопот? Ну, марксисты придут. Не семнадцатый год, красного террора не случится. Мне лично, что красные, Что белые, на спокойную старость хватает.

Не скажи. — хмыкнул шеф. — Хоть и собратья по партии, а долго они при власти не удержатся. Подожмут их националы, а это нежелательно при нынешних временах и достатках.

— Какая разница? У националов сплошь бывшие коммуняки.

— И обиженные прежними властями, — поднял указательный палец шеф. — Какая разница, говоришь? Большая. Один пердит, другой дразнит. Тебя, может, обойдет чаша сия, а мне, еврею, испить ее придется.

— Какие глупости! — нес свое Вавакин. — Везде бывшие русские и бывшие коммуняки, кому вы нужны?

— Еще как и еще кому, — закивал шеф часто… — У националов одна красная тряпка вместо знамени, где начертано: «Бей жидов, спасай Россию! На них они отыграются всласть. Фашизм в окно стучится, и другого способа сплотить народ в стадо нет, а уж моя фамилия в черный списочек занесена. Тебе — да, что красные, что белые, а я на своих не надеюсь. Ни на тех, ни на этих.

Те не примут, эти сдадут. Поэтому, пока я тебя кормлю, надо пробивать Черномырдина. И зря не думай, что это мои проблемы, а ты в стороне. Ошибаешься: мы можем состоять в любой команде, но питаемся из одного котла, и твоя ложка не меньше моей.

Шеф посмотрел на Вавакина со значением, потом взял со стола пакет и протянул Вавакину, говоря:

— Лети во Францию с этими бумагами. Самолет сегодня вечером. В Ле-Бурже тебя встретят. На словах передай: ситуация выходит из-под контроля, резервы исчерпаны, ни Лебедя, ни националов нам самостоятельно не остановить. Возвращаешься ночью и с утра окунайся в дело по водочной монополии. Там сотоварищи крепко наследили, так будет повод держать их на крючке. Мне, сам пойми, туда соваться нечего, а тебе и самое дело, и прибыток…

«Прекрасно, — подумал Вавакин. — До рейса вполне успею к Христоумову. Глядишь, окрыленный полечу».

У себя он сразу распорядился:

— Эля, забери в департаменте билет на мое имя в Париж, завези ко мне домой, а я пока кой-куда отъеду.

— Опять в Париж… А меня не берете, — надула губки Эльвира. — Тоська с вами каталась и в Брюссель, и в Лондон, а я только в Испанию. Нечестно, Андрей Андреевич.

— В следующий раз полетишь. Я к утру назад буду.

— Всегда вы так говорите, — выговаривала Эльвира с обидой. — А у меня фигура получше, чем у Тоськи.

— Лучше-лучше, — спешил Вавакин. — Вернусь, в Штаты лечу, обещаю взять. Плесни-ка горячего чайку…

Обрадованная секретарша ушла, и Вавакин тотчас взялся за телефон. Здесь грело больше всех воин и революций.

— Господин профессор Христоумов? Это Вавакин.

— Где вы там запропастились? — услышал он раздраженный голос. — Я вас битый час жду!

— Извините, дела задержали, немедленно еду. Это клиника?

— Нет. Сначала мы поговорим у меня в домашней обстановке. Разговор серьезный, зачем торопиться?

«Еще лучше, — устроило предложение Вавакина. — Спокойно обсудим все дела…»

Даже названный адрес не смутил его. Ехать пришлось на шоссе Энтузиастов. Дорога долгая, хотя времени было с запасом, по машина неслась по осевой, взблескивая маячками. Вавакин благодушествовал на заднем сиденье: все складывалось как надо и с надежным запасом. Он успел сделать копию с документов из пакета шефа, копии навез на явочную квартиру, вручил связному фэбээровцу и получил причитающееся вознаграждение. Неплохо, очень неплохо в смутную пору… И вот уже стоял у домофона по названному адресу:

— Это я.

Дверь в квартиру на девятом этаже ему открыл плечистый качок со стриженым затылком. Удивительное дело, точно такой встречал его когда-то на квартире Мотвийчук. Вавакин улыбнулся: красиво он обвел вокруг пальца алчную сучку.

— Я к господину Христоумову.

— Пожалуйста, проходите, — пригласил охранник. — Налево.

Вавакин вошел в комнату и увидел нечто, насторожившее его.

В кресле и на диване сидела троица парней, коротко стриженных и с ехидными улыбками.

— Простите, а где профессор?

— А мы все профессора, — сказал из-за спины охранник. — Садись, дядя, потолкуем.

— О чем? — похолодел Вавакин. Он сразу понял: ему устроили вульгарную ловушку. Но по какому поводу?

— Сам понимаешь, за жизнь говорить будем. Жить хочешь? — спросил сидящий в кресле.

«Ясно, — понял и это Вавакин. — Раз беседа, тогда дело в цене. А торговаться, мальчики, я умею».

— Жить хотят все, — держал себя в руках Вавакин. — Какую плату вы возьмете за мою жизнь?

— За наши хлопоты выкатишь нам сто штук в баксах и дашь расписку, что будешь снабжать информацией закрытого типа, какую мы назовем.

— У меня нет таких денег, — без робости ответил Вавакин.

— У тебя-то? — заржали все в комнате. — Бедных избранников не бывает, а ты устроился у самой кормушки. Впрочем, это твои хлопоты. Послезавтра приготовишь всю сумму, а расписку дашь прямо сейчас. Садись пиши…

Я сегодня улетаю в Париж», — чуть не ляпнул Вавакин. Язык прикусил. С того дня, когда он свалился в разрытую траншею, жизнь его научила многому и главному — говорить мало, чтобы веревочка не вилась.

— Хорошо, — смиренно произнес Вавакин.

— Только не темни, — напомнил сидящий и кресле. — Пулька отлита, а нуля дырочку найдет. Пиши: я такой-то сякой-то…

Вавакин покорно написал расписку под диктовку. Пока писал, раздумывай, кто мог так грубо подставить его. Без сомнений, в первую очередь тот засранец с благородной сединой. А он и не удосужился узнать, с кем имеет дело! Тот направил его к профессору…

— Распишись.

Вавакин четко расписался.

— Послезавтра по звонку тебе скажут, куда привезти деньги. Свободен. Пока…

Вавакина поколачивал озноб злости, а это плохой советчик.

«Уймись, — твердил он себе. Пока ты жив и свободен». Вторично о методе лечения он узнан от засранца с седыми висками. Потом по телефону беседовал с якобы профессором. Его осенило: ведь первый раз он говорил об этом с Мотвийчучкой! Та нашла якобы врача. Тут он выгнал ее балбеса, и она решила ему отомстить. Ну, сучка квадратная, держись…

Теперь настала пора мысленно вернуться в квартиру с выжималами. Только неискушенного могли напутать их грозный вид и слова. При ближайшем рассмотрении они были обычными щипачами. Какая именно информация им нужна? Искушенный человек просил бы у нею конкретные секреты, стало быть, ребятишки мелко плавают, бумажку с него взяли на всякий случай. И потом, этот, который встречал его, — знакомая рожа, он видел ее в Центре сучонки Нинки! «Плохо подготовились, госпожа Мот, на хапок, а я вам устрою спектакль с настоящими артистами. И профессора найду, и сыночку вашему яички поджарить попрошу…»

Время поджимало, и Вавакин не стал предпринимать спешных шагов в угоду своей обиде. Завтра он вернется и успеет к сроку приготовить достойный ответ вымогателям.

Надутая Эльвира уже дожидалась Вавакина в его квартире.

— Вот удовольствие рассиживать тут! Как на панели… Сейчас еще приставать начнете…

Элечка, детка, когда я к тебе приставал? — смеялся Вавакин, переодеваясь при ней без стеснения.

— Ну, намекали.

— Из намеков шубу не сошьешь.

— Возьмете в Париж, подумаю.

— И я подумаю, если ты надумаешь. Кстати, как там поживает твой красавец, который тебя ко мне устроил?

Генчик Крокодил? А зачем вы спросили? Я с ним не спала.

— Господи, Эля, разве вся жизнь состоит из проблемы спать или не спать? Не про это спрашиваю — как он побивает?

— Уже не поживает, — успокоилась Эльвира. — Глупо погиб, теперь я под Палачом хожу, он вам привет передавал.

— А от меня передашь? — допытывался Вавакин.

— Запросто, — уверенно отвечала она. — Я вчера видела его в «Джаз-клубе», он с какими-то крутыми обнимался, от Генчика все к нему перешло.

— Золотце мое, — было неинтересно слушать, с кем обнимается знакомый Эльвиры, — найди его для очень важного разговора. Очень! — подчеркнул Вавакин.

— А что я буду иметь? — не поленилась торговаться Эльвира. — Духи из Парижа будут?

— Деточка, я дам тебе тысячу долларов, купи любые сама. Пока весь Париж гостюет в Москве.

— Да? — обрадовалась Эльвира. — Хоть сейчас найду. Он на меня сразу глаз положил.

— Ну вот, — сморщился Вавакин. — Опять постельные марьяжи. — И сказал наставительно: — Завтра в 16.00 я жду его.

Оглядев себя в зеркало, Вавакин вышел из квартиры. Счастливая Эльвира предложила проводить его до аэропорта и даже по пути «поприжиматься к любимому боссу», но Вавакин остался непреклонным и ответил прохладно:

— Еще наприжимаемся. Когда скажу. — И отбыл в Париж.

В Париже, куда он наведывался часто по просьбе шефа, его встречал старый знакомый. Обычно он забирал корреспонденцию, вручал Вавакину обратный билет и насадные, чтобы Вавакин сутки отдыхал в Париже. На этот раз отдыхать Вавакин отказался, и встречающий сделал вывод: газеты пишут правильно, в России наступает нечто страшное. Если русский отказывается от халявы, быть всемирным потрясениям.

В прежние разы Вавакин возвращался домой изрядно потрепанным от ночных посещений злачных мест на пляс Пигаль, сейчас он ощущал прилив сил. На кой теперь ему Париж, что он там имел? Изжогу, неудовлетворенность. И угрызения совести. Хватит.

Едва он открыл дверь своей квартиры, сразу напоролся на телефонный звонок. Это в пять-то часов утра? Беспокоила Эльвира: встреча состоится, Палач будет ровно в шестнадцать.

— А я могу хоть сейчас приехать, — игриво намекнула она.

— Элечка, детка, побойся Бога, все нимфы еще спят! — ужаснулся Вавакин.

— А я всегда готовая.

— Будет тебе тыща, как только появлюсь.

— А я и без тыщи готовая.

— Спать, Элечка, спать, — отказался Вавакин.

Так, решила своим скудным умишком Эльвира, босс отказался от такой халявы, явно дело связано с крупными деньгами. надо изловчиться, но шефа заарканить, уехать с ним в одном поезде. Тогда обилечивают. когда оминетчивают.

«Еще наверстаем, — сладостно засыпал Вавакин. — Я вам, потаскушкам, покажу картинки с выставки».

Появившись к обеду на службе, он немедленно вручил Эльвире обещанную тысячу долларов и сразу отправился к шефу, а тот соответственно велел приниматься за обработку оппозиции в аварийном порядке: надвинулись грозные времена.

«Сейчас, разбежался, — про себя решил Вавакин. — У меня дела поважнее. Свое — не нам, перебора не дам».

— Разумеется, шеф. — ответил он и до четырех часов дня гонял на компьютере «Марио» то в подземелья, то в заоблачные высоты, пока самому игра не надоела.

В 16.00 Эльвира впустила визитера:

— К вам Борис Михайлович.

— Рад-рад, — поднялся навстречу Вавакин. — Чай, кофе, коньяк, шампанское? — Гость ничего не выбрал, и Вавакин распорядился: — Элечка, нас не беспокоить.

Гость держался уверенно, ничем не отличаясь от прочих гостей, посещающих Думу. И галстук умело повязан, и туфли без следов хождения по тротуарам, и стрижен явно в салоне Саши Тодчука. Может быть, разнился он со многими только уверенным взглядом человека, у которого все есть, да пробивалось еще в походке и осанке тоже нечто шельмоватое, что, как клеймо, ставится в местах отдаленных и вытравить невозможно; где ужимка, где нырок плечом или отчужденность во взгляде. Возможно, и светское вступление к деловой части гость принял с затаенной в уголках по усмешкой человека, привыкшего за сутки увязывать массу «стрелок» и разборок. Давай, фраер, не тяни резину.

Вавакин взгляд уяснил и тему изложил доходчиво и кратко.

— Разумеется, — заключил он, — все расходы я готов оплатить.

Гость не оказался таким холодным в беседе, как его глаза.

— Я думаю, расходы оплатят те, кто втянул вас в эту историю. Они требовали сто? — Вавакин подтвердил кивком. — Им это в сто и обойдется. Такова моя ставка. Вы человек уважаемый, с вас денег не беру. Случится — сам приду за помощью.

— У вас есть план? — поинтересовался Вавакин.

— Я пока согласия не давал, — одними уголками губ улыбнулся гость с прежней холодностью глаз. Вавакин вспомнил его кличку: Палач. — Вечерочком созвонимся, определимся. Моральные издержки станете компенсировать?

— Пусть мамаша компенсирует, сумму определите сами. А сынка наказать на всю оставшуюся жизнь.

— Понятно, — кивнул гость. — Моральный ущерб оценивается в половину просимой суммы, с сынком разбирайтесь сами. Я дам людей, решайте.

«Вот как дела делают, — похвалил разумность и лаконичность гостя Вавакин. — Нашим бы лоботрясам думским поучиться». Гость цен не заламывал, вообще ничего не просил с него, только у Вавакина сложилось впечатление, будто проплыла мимо него крупная рыбина, холодно глянула в его сторону: мал еще, карасик, расти, время покажет, как тебя употребить.

Распрощавшись с гостем, Вавакин до ломоты в костях не хотел заниматься прямыми обязанностями. Ходить но этажам, кого-то уламывать, натужно улыбаться и, проще говоря, заниматься глупостями, играть в глупые игры, от которых ни уму ни сердцу радости, одному карману прибыток и то под вопросом: здесь дали, там забрали, тут сам отдал — это, выходит, и есть человеческое существование. А Вавакину приходилось играть в эти игры, дабы перехитрить партнеров втемную, сорвать куш и, полеживая где-нибудь на экзотическом пляже, посмеиваться над остальными, которые у станков и в поле гнут спины за честный рубль. Ведь он-то не остальной, он хитрее… Поэтому на все звонки шефа Вавакины секретарши отвечали кратко: на этажах. Хотя сам Вавакин уехал досыпать домой сразу после визита Палача.

Другие не спали. Особенно хитроумный экс-премьер. Но спал Вавакин, развинтившийся маленький винтик в громоздкой машине. Схема обесточилась. Машина, между прочим, государственная.

Долгожданный звонок раздался в десять часов вечера, когда Вавакин уже бодрствовал. Дневной гость сообщил, что сам он в деле не участвует, занимаются им молодые люди. Он так и сказал: пусть молодежь тренируется. Промашки не случится. Завтра к обеду Андрей Андреевич получит удовлетворение.

К десяти Вавакин был в Думе и делал вид, что лихорадочно занимается бумагами. Минут пять спустя позвонил шеф, справился, как подвигается обработка депутатов. Вавакин ответил, придав голосу сосредоточенность: туго идет. Кое-кого он убедил поддержать Черномырдина, но это мало, ничтожно мало, пока только процентов тридцать «за», и то в случае тайного голосования. А в случае открытого? В случае открытого нужна хорошая подпитка, пусть Газпром раскошеливается, как на новое пианино.

— Я тут в мыле по самые уши! — плакался шефу Вавакин, прикрывая трубку, когда хотелось зевнуть с хрустом.

Взбодрившись крепким чаем, Вавакин погонял «Марио» в шестом уровне, ухмыляясь про себя: насильники-то не звонят, сто штук не требуют! Лохи несчастные…

Зато в полдень позвонил сам Палач:

— Как вы смотрите, Андрей Андреевич, пообедать вместе?

«Подвижка!» — потер руки Вавакин, ответив согласием, и тотчас перезвонил шефу, дескать, срочно отправляется в некий ресторан «Крутояр», где за кормежкой будет убеждать двоих независимых депутатов поддержать кандидатуру экс-премьера. И тотчас поехал на Таганку в этот самый «Крутояр».

Внешне здание напоминало крутой купеческий лабаз. Без окоп, без фонарей, и вряд ли простой смертный станет нажимать кнопку звонка у входа. Лабаз и лабаз. Зато внутри «Крутояр» смотрелся настолько респектабельно, что простой смертный подумает: и правильно, что не звонил, тут круто… Зеркала на стенах, дубовые напели, уютные нефы, посуда с вензелями и предупредительно-вежливые официанты. Правильно, без денег тут делать нечего, стакан сока — тысяча рублей, за углом, пожалуйста, пакет пятерка.

Встречал Вавакина молодой тренированный парень, плавающей походкой проводил его в отдельный кабинет к Борису Михайловичу. Лицо хозяина было непроницаемым, и Вавакин приготовился к худшему. Поздоровались они сдержанно.

— Что пожелаете? — спросил он Вавакина. Официант стоял с блокнотом наготове.

— Тут вы хозяин, — дипломатично отстранился от ненужных забот Вавакин. — Гость — раб своего хозяина.

Борис Михайлович только спросил: мясо или рыбу. предпочитает гость? Андрей Андреевич избрал рыбу. Официант поклонился и исчез. Проводив его взглядом, Борис Михайлович молвил:

— А дело, Андрей Андреевич, оказалось гнилым. К рам претензий нет, обижать вас никто не станет, а с мальцом этим поступайте по собственному желанию. Мое обещание в силе.

Спорить Вавакин не стал. Боевики — не беспредельщики, до последней рубашки не раздевают, голову не морочат. Что есть, то выкладывают, решают дела без посторонних. И без заказчика.

— Что ж, — вздохнул Вавакин. — Слава Богу, отвязались.

— Эх, Андрей Андреевич, быстро вы остываете, я бы никогда обиду не простил — тоном сожаления сказал Палач.

— Не мое поле, — возразил Вавакин. — Подскажите как? Плачу.

— Оставьте, — отмахнулся Палач. — За Нинелией Мот стоит Таня-имиджмейкерша, к зиме вернемся к нашему разговору, поможем, а вот сынок — килька, плавает сам по себе и по глупости. Команда дешевая, из шпаны, от наезда сразу отказались, отступного дали.

— А с Шуриком можно рассчитаться? — спросил Вавакин.

— Тогда вам расплачиваться, таковы правила.

— Согласен. Сколько?

— Давайте так договоримся: вам позвонят, обсудите с ребятами сами. Без меня, — без натуги ответил Палач.

— Согласен, — с легким сердцем принял предложение Вавакин. Обида на юного нахаленка вспомнилась.

И еще вспомнилась крупная рыба, которая вновь скосилась на него оценивающе: на вырост карасика, на вырост. А не мог не понять Вавакин, что Палач свое дело сделал красиво и без следов. И с мелюзги Шурика получил сполна, и с него еще получит.

2 — 9

Обещание заплатить Христоумову Мотвийчук не выполнила. Дело, мол, не сделано, платить не за что.

— Но я ведь свою миссию выполнил! — сокрушенно возмущался Христоумов. — Выполнил ведь!

— А я тебя кормила, поила, а дело не сделано, — стояла на своем она. — Скажи спасибо, костюмчик оставила.

Ладно, скрипел зубами Христоумов, и который раз обманутый и кинутый прежней супружницей. Он и первую отставку свою получил из-за очередной увлеченности Мотвийчук: его поменяли на другого, а там на пятого, шестою… Время от времени они встречались, вели теплые разговоры по прихоти Нинуськи, ни на что другое Христоумов был не способен: спиртное иссушило его потенции. Тем он и перебивался, тая в душе обиду на неверную подругу. На этот раз обман был очень обидным, в заначке не оставалось ни рубля. Обиженный и злой Христоумов отсиживался и конуре щеки некого общежития, которая досталась ему от счастливого приятеля, переехавшего к богатой вдове. Сидел он и перебирал возможности разжиться деньгами. Ничего путного на ум не шло, увы, питие иссушило мыслительный центр Христоумова, ас чистенькой квартиры, где предполагался охмуреж клиента Мотвийчук. его выгнали сразу. В момент беседы он отсиживался на кухне, куда его определили на всякий случай, и умудрился подглядеть, кого это такого щедрого нашла Нинуська, готового отвалить сто тысяч баксов. Явно сумчатый, банкир или фирмач, другого не дано. А как увидел этого сумчатого, изумился — забыл категорию еще одного вида сумчатых. Работать и думать Христоумов отвык, но зрение пока не подводило. Думский! Видел он его пухлую харю по ящику! Думский мерзавец!

Телевизора в конуре у Христоумова не было, и увидеть снова думские дебаты он возможности не имел, но мысль найти думского запала в душу сильнее, чем бутылка пива на опохмел поутру. Целенаправленный Христоумов решил караулить его у входа в Думу.

Надев свой хлипкий плащишко по случаю дождя на дареный выгребной костюм, Христоумов с утра отправился дежурить у входа в Думу. Как состоится встреча, что он ему скажет, Христоумов не обдумывал. Что скажет? Случай покажет… Только бы встретить.

Ему повезло. Он успел перехватить Вавакина, спешащего на деловую встречу.

— Товарищ депутат! — с надеждой окликнул Христоумов.

— Вы меня? — откликнулся Вавакин непроизвольно. Соприкасаться с незнакомыми Вавакин не любил, чисто случайно это произошло, и он собирался разом отделаться от незнакомца, но тот буквально с мучительной болью придержал Вавакина:

— Меня выдавали за профессора Христоумова.

Вавакин свел брови в единый куст, лицо стало угрожающим.

— Я не виноват, — спешно оправдывался Христоумов. — Я жертва и хочу вес объяснить. Будьте милосердны.

Вавакин отмяк. Он еще не знал, что скажут ему в «Крутояре».

Палач и ориентировался на будущее.

— Мне сейчас некогда. Скажите, куда вам позвонить?

— Нет у меня телефона, — ответил и уронил голову Христоумов.

Вид незнакомца не внушал симпатий. Плащишко видывал виды от жестких вокзальных кресел до скамеек в скверах, а вот обувь была не из дешевой. Несоответствие увиденного и услышанного заставило Вавакина дать телефон своих секретарш. А вдруг…

После встречи с Палачом «вдруг» потребовалось: знать план операции — уже много знать.

Хитроумов позвонил и сразу поведал, кто придумал планчик кидалова. Вавакин злорадствовал: попалась гадалочка! И сыночка подключила, будто бы это его дружков проделки.

— А не подскажете, где найти сына Мотвийчук? — осведомился он, хотя мог и не узнавать этого, ему обещал Палач сделать все тип-гоп. Но так хочется, так хочется!

— Могу, — помедлив, сказал Христоумов. — Только у меня с деньгами очень плохо, — пересилив себя, решил он заработать хоть что-то.

— Давайте встретимся, — поняв его, предложил Вавакин.

— Давайте, — потеплело на душе у Христоумова.

— Прямо сейчас у метро «Кропоткинская». Хорошо?

— Очень хорошо, минут через двадцать буду на месте.

Когда Вавакин подъехал на бульвар, Христоумов действительно уже прогуливался у входа в метро. С решительным видом он направился к Вавакину с Заготовленным текстом: «Я знаю о семье Мотвийчук все досконально, помогу, но стоит это тысячу долларов».

— Я знаю о семействе Мотвийчук решительно все и… — И зашкалило, отнялся язык.

— Где живет малой? — помог Вавакин.

— В прежней квартире матери.

— Телефончик дайте?

Христоумов назвал, выдавил из себя цифры и смотрел с мольбой в лицо Вавакину.

— Что-нибудь еще? — Их глаза встретились.

— Вы не одолжите мне денег? — кое-как продавил гигантской сложности фразу Христоумов.

— Конечно, — сунул руку в карман пиджака Вавакин и достал приготовленные деньги. — Как-нибудь отдадите, — мягко сказал он и, не прощаясь, сел в машину.

Володя Христоумов целую минуту после отъезда Вавакина стоял с вытянутой рукой, напоминая статую русской литературы посткоммунистическою периода. В руке лежала тридцатка.

— Сука, сволочь! — чуть не заплакал Христоумов, глаза туманила горькая печаль. Он дошел до ближайшего ларька, купил бутылку водки явно осетинского розлива и прямо у стойки отпил половину из горлышка. Сунул початую бутылку в карман плаща, вытер губы и старческим шагом, одеревенелыми ногами пошел в сквер искать компанию, чтобы завить горе суровой веревочкой. Обида жгла сильнее прободной язвы.

Угрызений совести Вавакин не чувствовал. Было бы правильнее сдать Христоумова в милицию, как соучастника вымогательства, но это такая тягомотина, так истреплют нервы следователи, пока созреет что-либо. А если привлекут за соучастие? Мало ли что надумают в отделе! Им тоже надо выживать, на скудную зарплату не разживешься. Одним словом, тридцатка — самое правильное решение, иудам больше не подают.

Больше Христоумов не звонил, и Вавакин вовсе успокоился. Зато позвонили от Бориса Михайловича и предложили встречу. Говоривший был вежлив и настойчив, предлагая встретиться немедленно, а тут шеф Вавакина торопил, Вавакин изворачивался как мог и ехать сейчас на «стрелку» — так выразился звонивший — времени совсем не было. Переведя дух, Вавакин предложил подъехать к нему, но звонивший отказался и велел подъезжать прямо сейчас к метро «Аэропорт». Прямо-таки и велел.

«Ввязался!» — попенял себе Вавакин и поехал на встречу. Разговор состоялся в синем «БМВ», на котором приехал звонивший. Он сидел за рулем, сзади расположилась тройка парней с застывшими лицами. Как думает Андрей Андреевич наказать обидчика? Как думает?..

— Чтоб неповадно было, отколошматить как следует, с него достаточно, — предложил Вавакин.

— У нас так не делается, — отверг предложение сидящий за рулем. — Зачем потом разборки? Надо так, чтоб чисто было. Замочить, значит, чтоб дело с концом.

Такого Вавакин делать не собирался. Пока он никого не убивал и убивать не желал.

— Это уж чересчур, — возразил он.

— На иглу посадить, — предложили сзади.

Вавакин сразу не ответил — сюит ли пацана подвергать такой казни? — но время поджимало, и он не стал противиться.

— Согласен.

— Это будет стоить десять штук баксов, — дополнил сидевший за рулем. — Но чисто.

Вавакин молча кивнул и сразу полез из «БМВ». Свою «ауди» он предусмотрительно оставил в переулке. Вслед ему скептически улыбалась вся компания.

Как будет выглядеть его месть. Вавакин не представлял и не хотел думать об этом. Нечто мерзостное, к чему он не хотел прикасаться. Его устраивала простота решения и честность исполнения. Дело и расчет. «Всегда бы так, — думал он по пути в Думу. — Где бы мы были теперь!»

Он не вернулся в Думу, пусть шеф считает его матросом, пьющим водку, ради поставленной цели зарабатывающим цирроз, и велел везти его домой. Поел, поспал, потом включил телевизор и лежа уставился в экран. Показывали «Возвращение броненосца». Имелся в виду революционный броненосец «Потемкин», через кисею времени. Вавакин не вникал в суть названия и с первых кадров убедился, что фильм делала бездарная команда, играли посредственные актеры и кроме жалкого шаржа, ничего не могли вымучить: поставили и сыграли очередной «Бронетемкин Поносец».

Щелк на другой канал — поют. Поют и прыгают. Телка ноет, козлы прыгают. Классика прямо, пастораль под африканский бит. У девицы оголенные ягодицы, зато сапоги по самую ренину. Почти нет платьица, голоса совсем нет. Гонят безвкусицу по самую репицу под цветомузыку и прожекторы. Ца-ца.

Раздраженно перещелкав остальные каналы, Вавакин оставил телевизор в покое и поправил здоровье бутербродом с севрюгой холодного копчения. Даванул пару апельсинов и запил трапезу экологически чистым соком. Ну, креветку съел. Королевскую, ну, конфетку сжевал. Шоколадную. Тоска…

Чем еще заниматься? Врача пока не нашел, друзей нет, с врагами разбираются другие. Что ж теперь, доллары пересчитывать? Вернулся к телевизору и с безразличной тупостью смотрел, как ехидничают и шестерят под умных болваны из «Белою попугая».

Хоть вешайся от тоски.

Зато совсем небезразлично было Толмачеву, когда к нему обратились с просьбой поместить в клинику наркомана.

— У нас другой профиль! — резко возражай Толмачев, так и не поняв, кто домогается с просьбой.

— А если подумать? — со смешком спросили его. — Знаем мы про ваш профиль. Есть бабки, будут и профиля.

— Какое хулиганство! — возмутился он, бросая трубку. — А вы говорите, у нас законность возможна.

У него сидел Судских, с которым захотелось познакомиться ближе. В стране один хаос собирался сменить другой, и осторожный Толмачей не хотел попадать из огня в полымя. Что, если этого пациента поместили одни, а спрашивать будут другие?

— Ваше лечение, — продолжал он прерванный разговор, — зависит от вас. Хотелось бы знать, что именно повлияло на вашу психику, что стало причиной заболевания?

— Повторяю, доктор, я абсолютно здоров, — здраво, но устало ответил Судских.

— Все так говорят, — не принял довода Толмачев. — А данные обследования показывают, что у вас вялотекущая шизофрения.

— Она присутствует у всех людей, как остаточные явления стрессовых ситуаций, и я пока не видел документа, где указано, что вялотекущую шизофрению лечат принудительно.

— Вы берете на себя слишком много, — язвительно произнес Толмачев. — Я обязан выполнить предписание следственных органов. Если вас удастся излечить, вас ожидает суд, если нет — лечение перепрофилируем.

— Простите, но в чем меня обвиняют? — попытался вызнать хоть что-то Судских. — Мне никаких обвинений не предъявляли. Задержали на улице и доставили сюда.

— Это не мое дело. Мне дали предписание.

— Позвольте хотя бы взглянуть на него.

— Этого я позволить не могу, — тоном превосходства ответил Толмачев. — Это составляет этику и тайну производства.

Судских понял, что в лоб этого кондового медика не взять. Он сошлется на документы, прервет разговор чуть что, здесь требуется другой подход, надо вынудить его смягчить терапию, иначе превратят в развалину, неспособную в дальнейшем и мыслить нормально.

— Послушайте, доктор, я буду с вами откровенен, если именно этой откровенности вы добиваетесь от меня. Я стал жертвой правительственных интриг, по нынешний режим долго не протянет. А когда время вернется на круги своя, с вас могут спросить за мое принудительное содержание здесь.

— Что вы говорите? — игриво всплеснул руками Толмачев. — Здесь не ищут, здесь я царь и бог.

— У вас синдром Аллы Пугачевой, — рискнул противиться Судских, повел разговор на грани фола.

— Как вы сказали?

— Чтобы царствовать середнячку с амбициями, надо окружить себя бездарями и подстраивать под них таланты. Независимая Долина уже царит без оглядки на Пугачеву. Точно так, — не обращая внимания на побагровевшего Толмачева, продолжал Судских, — правит наш Ельцин. Умных он прогнал от себя, избрал рвачей и бездарей, строя из себя всенародною батюшку-царя.

— И вы утверждаете, что не страдаете шизофренией? Как язык повернулся хулить непогрешимую Пугачеву? Я уж не говорю о президенте, которого только ленивый не поносит! Придется вам добавить аминазина. И запомните одно, — внушительно заговорил Толмачев, — здесь не лечат, здесь прививают покорность. А вы — угроза обществу. Я на стороне общества, — подчеркнул Толмачев.

— Вы хуже, — почернел Судских. — Вы ржа. разъедающая его. Я генерал УСИ и смею вас уверить, что с рук вам не сойдут глумления над людьми, как Ельцину не сойдут его выкрутасы. Не сейчас, так на том свете!

— Какая поза! — подбоченился Толмачев на тираду Судских. — Хорошо, вы генерал. У нас уже есть Наполеон и два апостола, и оба Павлы. Хорошо! Хотите стать маршалом? — не боясь угроз Судских, насмехался Толмачев. — Только скажите, я проведу по документам. Я ведь говорил: здесь я царь и бог.

— Не поминайте Бога всуе! — сам собой резанул язык Судских. — Кар небесных не боитесь?

— Ой-е-ей! И этот туда же, — поморщился Толмачев. — Женя! — крикнул он в ординаторскую. — Нашему гэбисту двойную дозу прямо сейчас! И неделю без прогулок!

«Что ж ты не возмутился? — мысленно спрашивал Всевышнего Судских. — Какая-то безродная дрянь измывается, а ты молчишь?»

Небо оставалось немо.

«Видать, совсем отказался от России Творец…»

Небо над Россией оставалось немытым.

— Отправляйтесь к себе, господин генерал, — сказал напоследок пакость Толмачев.

И все же прорвавшаяся очарованность Судских возымела действие. У Толмачева частенько случались пациенты, привозимые органами, только чаще это было во времена устойчивые, когда сам он находился под зашитой органов, а сейчас начальство менялось чаше, чем носки чистюли, и в какую сторону будет мести метла, неизвестно. И не сигнал ли это, что последнее время очень редко к нему присылали подобных пациентов? Этот был исключением, за пару недель его пребывания здесь никто не спросил о нем, и кому это надо, сели вся страна дурдом?

— Сергей Алексеевич! — запыхавшись, влетела Сичкина. — К нам рэкет-шмекет пожаловал!

— Ты откуда примчалась? — выпучил глаза Толмачев. — Какой рэкет, какой шмекет?

— Велели быстро вас позвать, они у входа! — облизнула губы Сичкина. Ребят со стрижеными затылками она панически боялась.

— Велели, — передразнил Толмачев. — Не велики начальники… Сейчас выйду, чтоб их…

Прямо бампером на крыльцо стоял синий «БМВ», у бампера двое парней в спортивных штанах и кожаных коротких куртках. Глаза жесткие. В машине Толмачев разглядел еще троих — средний вроде как изрядно перепил, клонился на соседа.

— К чему я вам понадобился? — грубовато спросил Толмачев.

— Это я вам звонил, — ответил один из стоящих у бампера. — Примите у нас пациента.

— С какой это стати? Откуда ты?

— Из Красной Армии, — с усмешкой сказал другой. — Привет вам от Гены Крокодила с того света.

Толмачев похолодел. Не хотелось бы ему сейчас, и вообще никогда, слышать это имя.

Уж и забылось, когда он влачил жалкое существование в районной больнице, в его дежурство привезли под утро парня с огнестрельным ранением. Толмачев заартачился, потребовал сообщить в милицию, тогда один из сопровождавших, молодой, с порчи в него кроя мужчина, достал из-за спины пистолет и властно сказал: «Я Гена Крокодил, а ты врач, твое дело людей спасать. Угробишь товарища — пристрелю, спасешь — отблагодарю». «Но я не хирург!» — пробовал выкрутиться из щекотливого положения Толмачев. «Начхать, — ответил тот. — Меньше слов, больше дела. Мы вас от черномазых спасаем, отплати добром за это». Две пули — одна в левом плече, другая у самого позвоночника — сидели плотно. Особенно вторая: малейшая ошибка, и раненый останется паралитиком на всю жизнь. Звать кого-то под утро на помощь бесполезно, ситуация сложная, времени не оставалось, молодой мальчишка истекал кровью. Толмачев воззвал к небу и взялся за скальпель. Бывают чудеса — операция удалась. Прямо с операционного стола сопровождающие увезли раненого, да и сама операция проходила в их присутствии.

Через педелю он возвращался с дежурства в постылом настроении и безденежье. У самых дверей квартиры путь ему преградили двое парней.

— Вам привет от Гены Крокодила, — сказал один и передал пакет. — Это подарок.

Оба тотчас ушли, оставив Толмачева в недоумении. Развернул сверчок и нашел внутри пятьдесят тысяч рублей. Деньги, которых ему не заработать и за пять напряженных лет, упали прямо с неба. Ну да, конечно, за исполненный долг. И тогда в нем еще теплился огонек веры в справедливость…

Неуверенными шажками Толмачей вошел и квартиру, дотелепался до кухни, не зная, радоваться деньгам или отказаться от данайского дара. Зазвонил телефон, и Толмачев машинально снял трубку.

— Сергей Алексеевич, спасибо за товарища. Это Геннадий. Видите, как просто зарабатывать?

Толмачев не нашелся с ответом и только слушал.

— Я думаю, наше сотрудничество будет долгим и плодотворным. Хотите перебраться в клинику поприличнее?

— Я как-то не думал об этом. К тому же я дантист. Это не так просто, — пробормотал Толмачев.

— Просто для людей большого роста. Я беру на себя решение этого вопроса, — услышал Толмачев властные нотки.

— Но кто вы такой? — заикаясь от робости, спросил Толмачев.

— Начальник Красной Армии. — Смех в ответ. И уже серьезно: — Нам нужен лазарет, и мы хотим закрепить его за вами. Платить будем в валюте, оборудование поставим.

— Но вы, надеюсь, представляете государственную структуру? — пытался развеять сомнения Толмачев.

— Сергей Алексеевич, сейчас ни одна госструктура не защищает своих граждан от чужеродных, позволяет делать из нас рабов. Вот мы сами и защищаемся от насилия. Случаются раненые, их выхаживать надо. Достаточно ответов? Так что готовьтесь принять небольшую, но миленькую клинику.

И трудно было судить Толмачеву, кто именно помог ему получить назначение в этот диспансер, шутил ли Гена Крокодил или сделал как обещал. Через месяц, к зависти профессорского сынка, Толмачев получил новое назначение — сюда. Официально клиника проходила как диспансер для душевнобольных, однако через полгода здесь оборудовал и прекрасный оперблок, изменилось к лучшему финансирование. Толмачев не доискивался причин, он вообще не любил задавать вопросов, которые могут принять за глупые, будто на партийном собрании, а когда стало меньше поступать пациентов с пулевыми ранениями, а тех, кого настоятельно просили излечить от перекосов психики, больше, он и тут не удивлялся: если появляются сумасшедшие — значит, это кому-то надо. Он продолжал соблюдать молчаливое согласие, из клиники выписывались кроткие и законопослушные граждане. У себя пол лопатками Толмачев драконьих выростов не находил.

Больше он никогда не слышал о Гене Крокодиле вплоть до одного злого дня. Стал забывать нечаянного благодетеля, как вдруг случилась с ним пренеприятная история. Приехали однажды двое пожилых азербайджанцев и упросили взять на излечение племянницу. Толмачев долго отнекивался, но предложили крупную взятку, а у Толмачева «опелек» требовал ремонта или замены, и он согласился. Племянница оказалась бойкой девчушкой не старше пятнадцати. Толмачев опять не удивился, тем более что она проявляла несговорчивость по всякому поводу, кричала о высоких покровителях и даже исцарапала ему в кровь лицо. Назначение одно: двойная доза психотропов, пока не уймется. Через неделю она уже не вставала с постели, только глаза ярились, когда он входил в палату. Подумаешь… Толмачев давно заматерел.

— Сломаю, милочка, сломаю, — ласково увещевал он. — За неделю сломаю, шелковая станешь на благо родины.

А в конце недели опять же у дверей квартиры его жестоко избили двое крепышей, он едва вполз в квартиру, и опять звонок от Гены Крокодила:

— Мудак, если разучился отличать русских от черножопых. С таким зрением долго не протянешь. Понял, Сергей Алексеевич? Завтра к тебе приедут люди и заберут несчастную девчушку.

— Какую? — едва прошамкал разбитыми губами Толмачев.

— Ту самую, которую привезли двое нелюдей. Перестань забываться, Сергей Алексеевич, тебе контору русские создали, и только с ними обязан иметь дело. Понял?

Неделю, отведенную дня усмирения девчушки. Толмачев сам провалялся в постели и обе недели носил отметины для лучшей памяти. И вот привет от благодетеля с того света…

— Слушаю вас, — покорно сказал Толмачей.

— Совсем тупой. — усмехнулись посланцы. — Определи пациента, законченный нарком. Так ты его продолжай держать на игле, помогает вроде…

Парни захохотали.

— Мы сами разберемся, — буркнул забывчивый Толмачев.

— Нет, дядя, — отрезал старший и достал сверток. — Вот тебе шира, каждый день утром и вечером делай укол. Через неделю заберем. Чтобы мама его на лекарства работала.

— А вам не жалко его? — глядя исподлобья, робко спросил Толмачев.

— Себя пожалей, — из-за плеча сказал старший и открыл заднюю дверцу. — Первый случай, что ли? Куда его волочь?

Опустив голову, Толмачев возглавил процессию.

2 — 10

Вавакин совсем забыл в суете про обещание встретиться с Тарасом Акимовичем. Его товарищ из Белого дома напрасно не приглашал на встречу, напрасно не тревожил и не напоминал о раз сказанном. Вспомнив, Вавакин схватился за голову и тотчас за трубку. Со всеми извинениями и заверениями, обозвав себя последним мудаком. Вавакин сослался на страшную круговерть в делах и собственное непосредственное участие в круговерти.

— Понимаешь ли, Тарас Акимыч, шеф велел подготовить благоприятный климат для пахана, вот и кручусь как белка в колесе, поесть забываю…

— Это для кого климат, для Черномырдина, что ль? — весело спросил Тарас Акимович.

— Ну да, — подтвердил Вавакин. — Его прочат в прынцы.

— Зря, Андрей Андреевич, у нас тут другие раскладки.

Я почему и хотел с тобой встретиться.

— Хоть сегодня, Тарас Акимыч.

— Ничего, перенесем на день-другой, а просьбишка есть отнюдь не пустячная…

— Почту за честь, — приготовился Вавакин. — Слушаю.

— А не смог бы ты пособить мне со содой? Скажем, на месячишко-другой?

— Никак строиться собрался?

— Конечно, — хехекнул Тарас Акимович. — Капитал. Который не Маркса. И себе восьми заодно. Есть верное дельце.

Вавакин раздумывал недолго. Тарас Акимович был тертый калач среди чиновничьей братии.

— Есть место, Тарас Акимыч. Сегодня же утрясу и перезвоню. Не прощаюсь.

Вавакин доверял Тарасу Акимовичу как самому себе.

Его информация была тщательно просеяна и придавала устойчивость Вавакину. В изначальную нору знакомства Вавакина с чиновничьим миром именно он помогал ему советами, подсказывал нужные ходы, поэтому Вавакин все наскоки шефа и поторапливания отражал убедительными доводами, что число сторонников Черномырдина растет, а сам он света Божьего не видит, лишь бы пособить Виктору Степановичу. Отбил и эту атаку шефа, соображая, как лучше исполнить просьбу Тараса Акимовича.

Было два банка, где Вавакину не могли отказать. Просьбу каждого он выполнил, пробил их и сам не остался внакладе, но время не стоит на месте, банки эти потеряли прочность и с просьбами давно не обращались. A просто так ссуду ему не дадут. Ради зондажа он созвонился с одним и другим управляющими и получил адекватные ответы: работу сворачиваем, в России ловить нечего, грядут поганые деньки, и лучше загодя унести ноги. Оба управляющих участливо спросили, какие проблемы привели к ним.

— Да вот ссуду хотел выклянчить на месячишко. Пару «лимонов».

— Ой, что вы! Таких денег нет, — ответили ему.

Был еще один банк, нотам пасся его шеф. и Вавакин не единожды выезжал чуда спецкурьером по просьбе шефа. Стабильный банк, только выше начальства прыгать опасно.

А если мне от имени шефа просить? — прикидывал Вавакин. — Если очень аккуратно обсказать просьбу, может пройти…»

А если вскроется обман?

Будет плохо, понимал Вавакин. Дума еще год протянет, и ради ссуды не стоит портить свою репутацию. Как поучал Тарас Акимович в пору его незрелости: начальство приходит и уходит, а чиновники — соль земли. Так и просьба товарища неспроста, грех отмахиваться, себе дороже…

Был еще один путь. Ступать на него Вавакин хотел и не хотел. Еще прежняя Дума собиралась принимать закон о монополии государства на алкогольную продукцию, и всякими правдами и неправдами его прохождение сдерживалось. Все о нем знали, знали, какие деньги теряются в чужих карманах, и никто не торопился принимать закон. Механика была проста. Группа дельцов-бутлегеров подкармливала депутатов, от которых зависело прохождение закона, и после очередной подкормки закон тормозился. Вавакин покопался на свой страх и риск в механизме противодействия и выяснил, что зубчатый агрегат отлажен надолго и основные рычаги в руках его шефа. Это бы ладно, так Вавакин, к своему изумлению, нашел, что сам он играет роль даже не нужной шестерки, а червячной передачи.

«Ах ты, морда губастая! — клял он шефа последними словами. — Я на него пашу, а он мне корочки отломить не собирается!»

В своем негодовании Вавакин был прав: будучи доверенным лицом, он контролировал документы, связанные с прохождением закона, и возвращал их на доработку. Это ладно. Шеф баловал его, в долгу не оставался, но ведь смешно, что Вавакин контролировал прохождение и банковских платежек за эти услуги бутлегерам и ничего с этого не имел! Случалось, он лично выезжал к президенту банка, через который расплачивались дельцы, общался с ним сухо и приписывал своим личным качествам повышенное внимание к нему главы байка. Вот, мол, он какой, сам президент подносит ему чашечку кофе… Еще и посмеивался Вавакин, называя про себя главу паханом «Криминал-банка».

Платежки платежками, но есть и другой канал, по которому к шефу текут наличные на содержание двух любовниц и прочие утехи. Раскапывать их Вавакин не пытался прежде, а сегодня выпадало пошевелить шефа.

Вавакин поискал в компьютере таблицу платежей и обнаружил, что этот самый «Криминал-банк» затянул последнюю выплату. Это являлось его прямой обязанностью — следить за прохождением платежей, святая святых подпольного фундамента Думы. Связался с шефом и пожаловался: задерживают, хапуги, расчет…

— Не до них сейчас, разберись сам. — отвечал шеф заторможенно. Видно, схватили за горло другие неотложные дела. — Да! — вдруг оживился он. — Езжай обязательно, разберись и забери у них кейс для меня. Я и забыл, что приготовили…

«Ага! — смекнул Вавакин. — Заездили шефа, напрочь забыл о конспирации».

Все решалось лучшим образом. До кейса ему дела нет. а вот просьбишку свою присупонит рядышком.

Беседуя с президентом банка, Вавакин понял сразу, что прижало банк не хуже других. Он оправдывался, обещал погасить задолженность в трехдневный срок, держался виновато.

«Мне этого мало», — решил брать быка за рога Вавакин и просьбу о ссуде витиевато, но изложил.

— Не проблема! — обрадовался глава банка. — Жду вас к трем часам, все будет готово! Для вас — и не постараться?

Коротая время до встречи, Вавакин велел не беспокоить его и к половине третьего загнал «Марио» в седьмой уровень. Пока он не добивался таких успехов, раньше Марио забивали гуси в пятом.

Посчитав удачу добрым знаком, Вавакин отложил мышь с сожалением и отправился оформлять ссуду.

Его встретили еще любезнее прежнего. Такой ароматный кофе Вавакин пил только в этом самом «Криминал-банке».

— У нас секрет, — пояснял тучный еврей с живыми глазами одесского менялы. Кейс уже принесли, ожидали гориста с бумагами на ссуду. — У вас ведь тоже есть свои секреты? К примеру, как оно там у вас крутится… Хотелось бы знать… К примеру, как там с законом о двойном гражданстве?

Вошел юрист, и сметливый Вавакин пожалел, что просил мало, а глава банка будто бы собирается за услугу просить услугу…

— Ну, это для вас тайна, — отбросил сожаления Вавакин. — Так я могу получить ссуду в пять миллионов? Так вроде решили?

Умный глава банка виду не подал на то, как сменились цифры.

— Разумеется, разумеется! Ознакомьтесь с условиями ссуды, а сумму впишем после. Это для нас не важно, другое дело — ваши трудности с законом, о котором я говорил…

«Это трудности моего шефа», — мысленно отмахнулся от встречного предложения Вавакин, но изобразил из себя сведущего посыльного и особу, приближенную к императору. Проглядел документы на ссуду и ответил:

— Как только будет готовность по вашим предложениям, сразу запустим вдело. Кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево.

— Рад слышать, — поиграл живыми глазами глава банка. — Подъезжайте завтра в это время, документы будут оформлены вчистую. Вам, конечно, понадобятся наличные? — Вавакин кивнул. — К моменту вашего приезда мы подготовим встречные предложения. А на словах передайте шефу о моей просьбе.

«Даром сыр только в мышеловке», — спохватился Вавакин, но огорчения не ощутил. Ссуду он пробил, а дальше видно будет, чьи медовые коврижки вкуснее.

Следующий день он мастерски уклонялся от шефа и от Тараса Акимовича, а в три часа пополудни был в прежнем кабинете главы «Криминал-балка». Сообщил о разговоре с шефом, о его готовности помочь, потом подписал договор ссуды без процентов и выплате ее через три месяца, забрал кейс и пакет с предложениями дам шефа, получил наличными пять миллионов рублей и отбыл в Думу, не прельстившись на этот раз чашечкой ароматного кофе. Не до излишеств.

Вот теперь он мастерски вытянул шефа с заседания и прямо под нос сунул ему пакет с предложениями.

— По-моему, нам садятся на голову. — Такими словами Вавакин сопроводил вручение пакета.

Шеф пробежал глазами первый лист, чертыхнулся, вернул пакет Вавакину. зашептал громко и заговорщически:

— Охренели мои собратья! Сделай так, чтоб ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра ты мне ничего не вручал. Придумай сам, не до того, голова идет кругом.

Шеф тотчас вернулся в зал заседаний, где шел дележ возможных портфелей и Черномырдин щедро их раздавал. Жаль только, брали их не все. Вавакину эти портфели были ни к чему, его удовлетворял кейс с начинкой, и он веселой походкой отправился звонить Тарасу Акимычу.

— Всё на месте, — игриво сказал он в трубку, надеясь на похвалу, будто и не притемнялся он вчера.

— Вы большая умница, Андрей Андреевич, — не заставил ждать себя товарищ из Белого дома. — Завтра встретимся в ЦДЛ, время подоспело.

Условились. Вавакин нечаянно прибил Марио камнями в седьмом уровне, огорчаться не стал и выключил компьютер, намереваясь отбыть на отдых. Остановила Эльвира:

— Андрей Андреевич, вас какая-то Мотвийчук спрашивает. Возьмете трубочку?

— А, интересно, интересно! — живо отреагировал Вавакин и, погасивши улыбку, сказал: — Соедини.

Сведений о нахаленке у него пока не было, и послушать мамашу хотелось, как она станет обсказывать свое кровное.

— Где мой сын? — плачущим голосом спросила Мотвийчук.

— Милейшая госпожа Мот, — подчеркнуто отвечал Вавакин. — Он у меня не служит, поищите в другом месте.

— Обождите, не кладите трубку! — взмолилась на крик она. — Мой бывший муж сказал, что вы с ним говорили о сыне. Вы!

— Ах, с бывшим мужем? — издевался Вавакин. — Это с профессором Христоумовым?

— Он не профессор. — рыдала всемогущая гадалка. Верните моего сына, или я обращусь в милицию.

— Какую чушь вы несете! Какой муж, какой сын, какой профессор? Ко мне подкатился алкоголик, и я дал ему тридцать рублей. Понимаете? Тридцать сребреников! А где пропадает ваш сын. извините, не хватало мне сопли вытирать великовозрастному шалопаю. Оставьте меня в покое.

— Прокляну, порчу наведу!

— Да-да, мощный отворот-приворот, от ворот поворот. Ты уже лечила меня за сто двадцать штук баксов. Пошла ты…

Вавакин бросил трубку и ощутил блаженное злорадство во всем теле. С ним, с Вавакиным, тягаться…

Он не сомневался, что Мотвийчук перезвонит.

— Андрей Андреевич, — дрожашим голосом говорила она, — я не права, я оплачу вам материальный ущерб, я оплачу моральный, только скажите, где мой мальчик?

— Не знаю я, — по слогам произнес Вавакин, но тон смягчил: — Скорее всего вашего сына послали в командировку.

— Какие могут быть командировки? Он же такой глупый!

— Всякие. Спросите его начальника, — отбоярился он.

Больше Мотвийчук не перезванивала.

Вавакин задумался. Мотвийчук, того гляди, поднимет хай. Обратиться за помощью к своим постоянным клиентам ей труда не составит, а ниточка к нему все же ведет…

Черт возьми! Как же это он забыл взять у Мотвийчук адресок настоящего профессора! Поразмыслив, он позвонил и Центр Нинелии Мот, и ему сказали, что ее нет на месте. Что передать?

— Скажите, ее искал Андрей Андреевич.

Сработало. Мотвийчук быстро нашлась.

— Не хотел вас травмировать, но кое-что мне известно.

— Ради Бога, говорите!

— В обмен на телефон настоящего профессора.

Мотвийчук заученно выпалила номер телефона и назвала имя: Толмачев Сергей Алексеевич.

— Знаете, я видел вашего сына в компании гнилых ребят у Думы. Знаете, они были все пьяны.

— Мой сын не пьет, — храбро ответила Мотвийчук. — Что-что, только не алкоголь.

— Боюсь, тогда именно что-что. Они усаживались в машину на парковке у Думы. Не волнуйтесь. Через пару дней объявится. Кончатся деньги, и объявится, — намекнул Вавакин. Пусть дергается.

Имея адрес профессора, Вавакин вообще перестал думать о злополучном Шурике.

— Андрей Андреевич, — вошла Дина, — шеф просил составить рапортичку по его заданию.

— Когда?

— Прямо сейчас. Не мог дозвониться, телефон был занят.

— Сейчас и сделаем, — кивнул Вавакин и связался с шефом но прямому телефону. Цифры взял с потолка, но свежие. — Значит, так. У марксистов половина за Черномырдина, у яблочников обработал пятерых, огородники все за, независимые требуют льгот. Какие будут дальнейшие указания?

— Торгуйся, Андрей Андреич, создавай видимость.

«Еще бы — усмехнулся Вавакин. — Так и делаем, на том стоим!»

Куда приятнее было звонить настоящему профессору. Неужели опять проходимец?..

Кнопки на мобильном телефоне Вавакин нажимал не торопясь, раздумывая после всех успешных дел: а надо ли ввергать себя в неизвестность? Жил себе и жил с чем Бог дал, потомство завел, достаток есть и на светлые, и на черные денечки — надо ему это?

Последняя цифра номера пришлась на коней раздумий Вавакина: надо, чтобы всем в жизни насладиться, — и на той стороне ответил спокойный мужской голос, настоящий, профессорский:

— Слушаю вас.

— Сергей Алексеевич, вас беспокоит Вавакин Андрей Андреевич по поводу уникальной операции, которую вы освоили. Я от госпожи Мот, — добавил Вавакин. Толмачев не ответил сразу, и Вавакин выжидал. — Я вполне платежеспособный человек, — добавил он.

— Дело не в платежности, — ответил наконец Толмачев. — Моторика этого явления еще изучена слабо. Есть опыт, и вполне удачный, по стоит повременить. Давайте договоримся, что вы свяжетесь со мной через неделю, и я дам точный ответ.

— Можно подумать, у меня есть выбор. Согласен подождать.

На обоих концах связи трубки вернулись на рычаги, и оба собеседника подумали о себе с большой буквы. «Надо же, — думал один, — могу без сожаления выбросить на операцию большие деньги». А второй: «Надо же, могу заработать большие деньги». Первый вызвал Эльвиру, второй Евгению.

— Элечка, детка, — игриво сказал Вавакин, — а тебе не слабо угодить шефу и отдаться ему?

— Чего ото вы, Андрей Андреевич? Раньше вы не замечали меня. Приспичило?

— Это мое дело. — покачивался Вавакин на пружинистой спинке кресла, отталкиваясь. — Да или нет?

— Хорошему человеку дать не жалко.

— А прямо здесь, на столе, и прямо сейчас?

— Да хоть на люстре. Только завтра. У меня эти дела.

— А деньги вперед, — полувопросом, полуутвердительно молвил Вавакин, — изучая с прищуром фигуру Эльвиры.

— Какие деньги, шеф? По любви.

— Какая любовь, Эля? Я старый козел, даже на Боярского не похож, за что меня любить?

— За прочность, Андрей Андреевич. Вы человек прочный, а мне замуж пора. За одногодков пусть дурочки выскакивают, я уже по кустам натрахалась.

— Женя, — спрашивал Сичкину Толмачев, — а вам не слабо выйти за меня?

— Чего ради, Сергей Алексеевич? — расхохоталась Сичкина. — У вас прочности нет, я с вами и в постель не лягу.

— Чем это я так плох? — пыжился Толмачев.

— А мужика сразу видно: какой в деле, такой и в постели.

«Сделаю я этому придурку операцию, — решил Толмачев. Сичкина подхлестнула его. — А с такими деньгами сама в постель ко мне полезет, и с фокусами. Подумаешь, пава…»

Прочность Вавакина не подвергалась сомнению, и он уехал домой независимым и гордым, а Толмачева снедало раздражение, его не уважали. Хотелось сатисфакции.

— Как там наш генерал? — сменил он бесполезную пока тему. — Пусть приведут его…

Судских оставался таким, каким сюда попал. Ни угнетенности, ни страха Толмачев ни увидел в его глазах. Своеобразный случай в его практике, второй, между прочим, когда препараты не властны над личностью. У Судских Толмачей искал ответа, почему он, выпускник-отличник, нормальный мужчина, влачит жалкое существование, а какая-то сука из Думы, тупая и самодовольная, тащит незаконно денежки, обворовывает страну и считает себя честным? Или быть истинно честным немодно сейчас? Только с чего вдруг он считает себя честным, если нарушил клятву Гиппократа, испохабил само назначение врача и человеческие нормы поведения? Но при чем тут он? Его заставили из нормальных делать психов, так пусть отвечают те, кто велел делать это, он маленькая сошка и стать вообще никем не желает, все эти игры в честных без нормальных условий существования ничего не стоят — жизнь уходит, и пропади она пропадом, чужая жизнь. Почему одному везет, а другому нет?

— Как вы считаете, генерал, почему одному везет, а другому нет? — так и спросил он Судских.

— Не понимаю, о каком везении вы говорите? — переспросил Судских. Толмачев садиться не предложил.

— Да вот вам, например, — угодили в психушку. Но я про другое. Завелся у меня знакомый, думский мерзавец, от жиру бесится. Ограниченная скотина, а я, дипломированный врач, концы с концами свожу. Отчего, скажите, такая несправедливость?

— Думаю, это Божья справедливость. Ваш знакомый живет по принципу: «замахнулся — бей», а вы, имея подлинный меч, живете по другому принципу: «как бы чего не вышло». Он не стесняется, знает, что мерзавец, и живет по принципу своего стада, заведомо зная, что другим не станет. Это как разделение на баранов и кроликов, лягушек и коров, — охотно объяснил Судских.

— И кто же я по вашей классификации? — спросил Толмачев.

— Червь, слепой и безгласный.

— Ну ты! — сорвался Толмачев. — Не много ли на себя взял?

Судских не испугался:

— В этом весь смысл, доктор. Черви в конце концов пожирают и лягушек, и людей. Вернее — трупы их. И знаете, у червей тоже своя классификация: лягушечные, человеческие…

— Ты знаешь, что я с тобой сделаю? — смотрел в лицо Судских Толмачев, и лицо генерала раздваивалось перед ним.

— Знаю. — даже не переместился с ноги на ногу стоявший Судских. — Только тогда вы перейдете в категорию самопожирающих червей, и это убьет вас раньше срока. — Он без жалости добивал Толмачева и, может, впервые принцип архангела Михаила: «замахнулся — бей» — посчитал правильным и необходимым. — Ясно, какой груз раздавит вас? А вашего приятеля нет. Он не комплексует, живет отморозком, и как раз вы, а не он, разрушаете наш мир. Вы, сжираемые сомнениями. Определитесь: либо к червям вниз, либо к людям наверх.

Трусоватый Толмачев сидел не шевелясь. Зачем ему тягаться с этим непокорным или замахиваться на аппетитную Сичкину? Наглости он не нажил, наглости — обратной стороны гордыни. Закроют клинику, куда он денется? А ведь, кроме всего прочего, надо и гнездышко свить, где припасы и цыплятки плодятся. Наглец Ельцин на виду всего мира беззаконие творит, а он еще сомневается, делать мерзавцу операцию или нет. Делать!

— Вы убедили меня, — со слабым придыханием сказал он. — Хотя в зачет вам это не пойдет.

— Когда меня выпустят?

— Никогда, — устало произнес Толмачев. Выпроводил Судских под надзором санитаров и пошел в палату к Свинько.

Тот лежа почитывал Канта, которого принесли по его просьбе, делал заметки на полях и благодушно улыбался.

— А-а, любезный эскулап, — приветствовал он Толмачева. — Входите, милейший, здесь не кусаются. На ваш вопрос отвечу сразу: самочувствие прекрасное, все органы функционируют нормально, мне даже на свободу не хочется.

— Что вычитали? — расслабился Толмачев. С полными сумасшедшими он обретал уверенность.

— Интересное. Кант, первым из живущих на Земле, обосновал отсутствие Бога как такового. Но — я замечу — существо, которое создало Землю, было. Высокоорганизованное, которому подвластны физико-химические процессы в глобальном масштабе. И ведь, батенька мой, ничего сложного в создании нашей планеты он не видел. Другое дело — создать гигантскую лабораторию, это труд, достойный Бога. Труд, подвластный разве что высшему существу. Так что разговоры о космических пришельцах имеют под собой почву. Вы спросите, почему они с нами не общаются? И мы вынуждены довольствоваться сказочками о Боге? Отвечу: чего ради им разглядывать в очко деревенской уборной червей?

«И этот про червей», — поморщился Толмачев.

— Прекрасно, — остановил он словоохотливого Свинько — Скажите лучше, вам знакомо имя Вавакина?

— Еще как, душа моя! Среди думских червей это один из главных ключников. Возможно, сам того не ведая, поднялся из пресмыкающихся и достиг благ. Чубайс рядом с ним всего лишь рыжий хулиган. Вавакин — та самая сволочь, которая составляет загадку русской натуры. Он незаметен и незаменим, богат и нетщеславен, создает видимость труда и не работает, и в то же время именно вавакины правят страной.

«Ясно, — отметил Толмачев. — Надо снять один грех с души». Делать операцию Вавакину он решил окончательно. Оставив Свинько, он заглянул через глазок в палату Мотвийчука. Шурик сидел на кровати и, растопырив пальцы, что-то мурлыкал под нос. Он был доволен жизнью. С час назад ему ввели наркотик. Жизнь продолжалась во всех своих проявлениях.

2 — 11

Вавакин полагал, что вновь ему не придется обращаться к Палачу либо к персонам его круга. Такие люди не тревожат зря, они не тщеславны, в трибуны не лезут, существуют незаметно, лишь слухом земля полнится. Они не грешат прилюдно, не каются потом в храмах. Им не знакомо раскаяние, ибо миром движет греховность, но не грехопадение, иначе двигатель бытия пойдет вразнос, а подобные Палачу были контршайбами, не дающими винтикам расшатывать свои гнезда. Такой двигатель российского производства сотрясал фундамент, гремел и стучал, бешено чалил, но работал. Работал! Сицилийская «Коза Ностра», чикагская мафия — гадкие опята на стволе законности и демократии. Их носят уныло, как ненужные, но обязательные вериги. Есть поганки — надо носить. Надо носить — будут поганки. Русская же мафия, подобно коре ствола, сама борется с поганками. Здорова кора — жив ствол, содрать кору — засохнет и крона, ради чего живет ствол.

Кто придумал это?

Никто. Само выросло. Вместе с деревом. Тысячелетия делали ствол сучковатым и кряжистым. Задубела кора от ветров и поветрий со всех сторон света, листья других пород то приживались, то облетали, удивляя окружающих: листья дубовые сыплются с ясеня… Ага? Только здесь наоборот — ствол русский оставался дубовым. Русскими желудями кормилось полмира, пытались сдирать дубовую кору и убедились в бесплодности затеи опасно, и ни к чему она в хозяйстве, а вот желудями кормились свиньи без разбору. И рубить сучковатый ствол опасно для здоровья… Хотя были попытки, были амбиции — Виват, император! Хайль, Гитлер! — на хрена это надо? Пока стоит дуб. не нарушается равновесие в природе и обмен веществ.

По поводу желудей и дубовых веников можно рассуждать много и долго, и даже Вавакин задумывался, о природе вещей на досуге, но так не хотелось вновь встречаться с Палачом, принадлежностью дубового ствола, с которым спела Вавакина общая судьба. Сам, кстати, напросился на знакомство. Но русский мафиози был. из песни слова не выкинешь, он предложил Вавакину встретиться. Увы, не откажешься. Место встречи — «Джаз-клуб», самое модное место молодежного досуга в центре столицы.

— Староват я для таких увеселений, — отнекивался Вавакин.

— Ничего, ничего, — весело увещевал Палач. — Поужинаем в «Доме дракона» на «Белорусской» и махнем на дискотеку в «Джаз-клуб». Надо вам проветриться.

Ужин как ужин, мало ли Вавакин поел вкусных вещей и китайских, и французских, всего не перечесть, но обжорка не была хобби Вавакина, а вот дискотека, куда он попал впервые, поразила его до самого копчика, настолько непонятное для него зрелище открылось перед ним.

«Джаз-клуб» начинался прямо под открытым небом, от стойки бара, где кучковались девицы всех калибров, модно разряженные юнцы и среднелетки постепеннее. Бар торговал бойко, горячительные напитки шли по высокой цене, три бармена не успевали обслуживать жаждущую публику. «Надо же, — дивился Вавакин, скромно притулясь за уголочком, — всякая шушера, — которая и вершков-то еще не нахваталась, а название коктейлей знает». Сам он скромно прихлебывал бурбон, предложенный Палачом.

Шушера была элитной. Девицы знали друг друга, обнимались при встрече, живо беседовали, независимо выкладывая за коктейль пару сотен рублей, а то и в валюте, знали они мужчин и парней здесь, и те, надо полагать, не единожды стали друг с другом родичами, «свояками» благодаря общительным девицам. Появлялись — здесь и другие личности, знаменитости, бомонд столицы, и Борис Михайлович объяснял Андрею Андреевичу, кто есть кто. Меньше про девиц — эти в основе своей были фотомоделями, манекенщицами или участвовали в подтанцовках у Киркорова ли, у Леонтьева, у прочих, кого коммерц-шоу вознесло до высот, оставляя безголосыми и бесталанными, по денежными. Этот элитион пучился в Джаз-клубе» шибче других. Приглядевшись, Вавакин узнал и расхристанном парне у стойки нанайца. то ли обкуренного, то ли в дым пьяного, с глазами кролика; узнал Вавакин и младшего Преснякова, кичевато разодетого и пошловато радостного, заглянувшего с толпой прихлебаев. Особо знаменитых комментировал Борис Михайлович: мелькал в толпе под открытым небом «голубой Пеня», обнимающий всех подряд, и «белый Зяма», кичащийся умопомрачительными мускулами, не было только «красного Зюгани», а так бы — все цвета российского флага, все как у людей. О тех, кто подходил к Борису Михайловичу чокнуться стаканчиками, он умалчивал. Так, знакомые ребята. Зато пальчики у «знакомых ребят» были всунуты в массивные дорогие перстни. Понимающий толк в камнях, Вавакин домысливал пены знакомства.

— А вот и ват знакомый. — сказал Борис Михайлович, наклонившись к самому уху Вавакина. Проследив направление его взгляда, Вавакин увидел Шурика. Двое парней вели Мотвийчука к стойке, и он озирался осоловевшими глазами, приклеенная улыбка будто взята напрокат с чужого лица.

— Нализался, никак? — спросил Вавакин.

— Сами сулите, — пожал плечами Борис Михайлович.

Парни притиснули Шурика к стойке, он сыпнул перед собой немного белого порошка и вынюхал ноздрей, зажимая другую. Бармены заволновались, сопровождающие исчезли. Появился страж порядка и повел без эмоций Мотвийчука к выходу. Глаза его еще больше помутнели, улыбка с чужою лица приклеилась крепче.

— Понял, — сказал Вавакин.

Не забудьте с ребятами рассчитаться, — напомнил Борис Михайлович. — Они позвонят.

Вавакин залпом выпил свой бурбон. Борис Михайлович щелкнул пальцами, и выпивку повторили. Не сказать, что Вавакин был расстроен, наоборот, причастность к веселящемуся люду заставила его залпом опорожнить и другой стаканчик, как бывает с теми, кто покончил с зудящей проблемой и желает расслабиться.

Третий бурбон Вавакин пил в нервозном возбуждении. — Пойду осмотрюсь, — оглянулся он на Бориса Михайловича.

— Надо, — поощрил тот. — Прогуляйтесь вниз, там еще веселее.

Прежде чем спуститься вниз, Вавакин протиснулся к выходу, куда увели Мотвийчука. Охранники не церемонились с ним, вытолкали за калитку и там оставили. Мотвийчук далеко не ушел, присел на корточки за машинами, припаркованными у тpoтуapa. Вавакин прошел мимо, Шурик не узнал его, лаже не шевельнул глазами. Тогда Вавакин вернулся, остановившись напротив, спросил:.

— Ты чего тут, парень, притулился?

— Ничего. Закурить не найдется?

— Не курю. — разглядывал его Вавакин.

Без сомнений, над Шуриком потрудились настойчиво. Не очень упитанный прежде, Мотвийчук походил на скелет, остов. Заострился до корабельного форштевня его нос, намертво осели в глазницы глаза. Вавакин заглянул в них. Ноль движения.

— Тебе бы домой поехать.

— Домой? Не знаю… Дома хорошо.

Нет, что-то еще блуждало в глазах, обрывки осмысленности, и что-то похожее на жалость шевельнулось в груди Вавакина.

«Не надо, — остановил он себя. — Жалость украшает дураков, а это быдло, а я не глупец».

— Держи, — не разжав зубы, молвил Вавакин и сунул Шурику полтинник. — Возьми такси.

— Во, — прорезалось оживление в Мотвийчуке. — Косячок запалю. Дядь, добавь еще, мало…

«Ничего не понял, — брезгливо отвернулся Вавакин. — Конченый человек». И направился назад в «Джаз-клуб».

Верх клуба отличался от подвала как небо от земли. Если наверху можно было хотя бы дышать, то джазмены не додумались продавать воздух. Джазом, кстати, ни там, ни здесь не пахло, но бухало по мозгам изрядно. По крутым ступенькам Вавакин спустился в подвал вместе с другими, навстречу подымались сельдями насладившиеся танцами. Спустившись, Вавакин не смог толком оглядеться, настолько плотно держались один к другому танцующие. Если дерганье и заламывание рук можно назвать танцем. Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, сгибались и разгибались в такт ноги, раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, всплескивались и мотались в воздухе руки. Каждый танцевал соло, все играли каждый свой спектаклик страсти и вдохновения.

«Что за херня? — недоумевал Вавакин. — На кой ляд такие танцы? — По башке обухом лупил бит, теснота выжимала мозги. — Или здесь сплошь обкуренные?» Нет. убедился он, когда одна девица, завершив дерганье и страсти, развернулась и трезво пошла на выход.

Вавакин понаблюдал за остальными и пришел к выводу, что в основном здесь нормальная молодежь, а действо, в котором они участвовали скопом, не что иное, как групповое онанирование. С критической ухмылкой он забился в уголок, чтобы не затолкали, и понаблюдал еще немножко за членистоголовой массой тел.

Он сделал для себя и другое открытие: его принимали за бобра и многие телки дергались для него.

Небольшого росточка девушка, миленькая и маленькая, лет пятнадцати от силы, пристроилась рядышком в закутке, чуть не задевая его, и, сотворив из личика томное лукошко, задергалась в такт, помогая себе руками и ногами.

— Деточка, — не выдержал Вавакин, — давай я тебя домой отвезу?

— Поехали, — не останавливаясь, ответила девчушка. — Сто баксов, любая служба.

— Да я тебя до твоего дома хочу отвезти, — сказал Вавакин, думая, что она не поняла его.

— У меня сложно, только на лестничной площадке. Пятьдесят баксов. Я не виновата.

«Твою мать! изумился Вавакин. — Вот по какому случаю можно сказать — святая простота».

— Поехали, — решился Вавакин ни с того ни с сего.

Девчушка подала ему ладошку и пошла за ним к лестнице.

«И что теперь делать с этим подарком?» — раздумывал Вавакин над своей неожиданной смелостью, пробираясь сквозь плотные слои сливок московской молодежи. Девчушка вилась за ним покорно, как за локомотивом. Сидящие за столиками девицы пытались хищно задержать взглядами уплывающего бобра, Вавакин не хотел замечать эти взгляды. «А впрочем, чего бы и не развлечься с этим цыпленком? Кнопочка приятная, трахну, пожалуй». Да, в самом деле, девчушка вызывала у него аппетит.

На улице, отойдя подале от входа, Вавакин поднял руку, подзывая такси. Частник вызвался везти за сто рублей, Вавакин согласился, хотя плата показалась чрезмерной. Впрочем, он столько лет не катался на такси или метро и расценок не знал.

— А у вас есть своя машина? — вкрадчиво спросила Кнопка.

— И не одна, деточка, — самодовольно ответил Вавакин. — Я в клуб с приятелем приехал, а беспокоить не хотел.

— Мы к вам едем?

— Куда ж еще…

— Как здорово! — чмокнула губами Кнопка и бесцеремонно забралась с ногами на сиденье, положив голову ему на колени.

— Сколько ж тебе лет? — склонился к ней Вавакин.

— Не волнуйтесь, я все умею. А так — четырнадцать. Только деньги вперед, как договорились…

Вопросов больше не нашлось. «А что? — уговаривал себя Вавакин. — Когда-то и такое дело надо попробовать».

Он не стал прятаться от охраны в доме, придумывать заумные причины, хмель веселил, делал его отважным, и, проходя мимо окошка консьержа, он бросил на ходу: «Со мной». Кнопочка покорно шла рядом, как с отцом, и только в квартире оживилась. — м-м-м, — понимающе оглядывала она квартиру, переходя на ты. — Знатные хоромы. Надо было бы с тебя пятьсот баксов брать.

— Уймись, — без отеческих ноток в голосе отвечал Вавакин. — Тебе и сотни за глаза хватит. Давай в ванну.

— Присоединяйся. — не моргнув глазом пригласила Кнопка. — Где у нас ванна? Вот ванна. О, джакузи! Ну, дядя, поплаваем!

Торопиться следом Вавакин не стал. Разделся, лениво оглядел расползшийся свой торс, скользнул взглядом ниже. Не красавец. Мини-перчик. Ну и что? Не конкурс красоты, но он оплачивает.

Прикрыв голое тело лозунгом «Кто платит, тот и заказывает музыку», Вавакин уверенно шагнул в ванную.

Кнопка блаженствовала.

— Слушай, тут так здорово! — скрывалась она в пене и выныривала в другой стороне. — Обожаю! Кайфовалище! — Опять нырок и вскинутые ручонки над пеной. — Давай предаваться!

Вавакин переступил разумность, как переступают край ванны. Шелк воды, и шелк ласковых слов, и веселье в клочьях пены. Он скакнул за коньяком и шерри-бренди, а Кнопка щебетала и восторгалась им, и все было дозволено, даже такое, о чем Вавакин не подозревал. В общем, как он старше был возрастом, так она опытом. Впервые Вавакин ощутил себя суперменом, чему способствовали восторги Кнопки.

В спальне веселье продолжилось, и Вавакин разве что не летал под потолком. То милое личико мелькало перед его носом, то маленькая попка до тех пор, пока Вавакин не отключился.

Включился в девятом часу утра.

— Кнопка! — простонал он. — Сделай кофейку. Молчание.

Цап-цап сбоку — никого. Проснулись нехорошие мысли. Поднялся с трудом и первым делом проверил карманы пиджака. Все цело, даже смятые десятки на месте.

«Правильно, — успокоился Вавакин. — Зачем ссориться?» И поплелся на кухню, раздумывая лениво, так ли уж и надо делать операцию. Главное, оказывается, чтоб им восторгались.

На кухне он обнаружил записку и возликовал: «Милый, все было чудесно!!! Не хотела будить. Я». Вот чертенок…

Воспоминание о прекрасной ночи взбодрило Вавакина лучше кофе. Вот так, госпожа Мот, есть еще женщины в русских селеньях!

Притом он разумный: трахались без резинки, но коньячком орудие свое Вавакин споласкивал тщательно.

Ах какая роскошная ночь была…

В девять утра раздался телефонный звонок, и по голосу Вавакин узнал парня, с которым оговаривал условия у метро «Аэропорт». Не озадачивался, откуда известен его домашний номер — такие парни знают все. Просили рассчитаться, и Вавакин заверил, что к десяти будет на месте прежней встречи.

Он привел себя в порядок, придирчиво оглядел в зеркало и не нашел, как прежде, изъянов. Вполне довольный и респектабельный, он вынул из тайничка пачку долларов, послал себе воздушный поцелуй с порога и поехал на встречу. Светило солнце, и жизнь улыбалась ему щедро.

В эту осень оно баловало не часто, и Вавакин размягченно принимал поздние дары, опустив стекло полностью. Не стал указывать водителю ждать его в переулке, а подкатил прямо к синему «БМВ», и сама передача состоялась из окна в окно. Обмен благодарностями, взаимные уверения помогал, друг другу впредь, и Вавакин отбыл в родную Думу. Водитель, не менее довольный жизнью, развлекал Вавакина. У них работало заведенное правило: хозяин в приподнятом настроении — он чесан язык, хозяин не в духе — в салоне царила тишина. Сегодня работал первый вариант.

Вначале водитель рассказал пару свежих анекдотов. Потом была история о том, как прихватили нечаянно депутату Зосеву в служебном кабинете голяком, на пару с ее помощником, в дым пьяных. Поржали. И следом водитель привязал прочитанную заметку:

— Не слышали, Андрей Андреевич, в Штатах или еще где-то за бугром мужикам операцию делают на какой-то шишкиной железе? Эффект потрясающий!

— На шишковидной, — поправил Вавакин и с интересом спросил: — И что за операция?

— А то, что шишка железной становится и вес сбрасывается. Супермен после нее получается: человек молодеет лет на двадцать.

— Где это вы такое вычитали?

— В «Аргументах». Да вот она… сзади. — Дотянувшись, водитель достал газету и передал Вавакину. — На десятой, кажется, странице.

Вавакин нашел заметку, прочитал и, не подав виду, вернул водителю. Факты подтвердились, и вновь шевельнулось желание: а чего бы не попробовать?

— Я так думаю, — сказал Вавакин после некоторых раздумий, — когда деньги водятся, можно позволить себе излишества, но лучше не рисковать. Появляются деньги, появляются любители отнять их. Больше денег — больше соблазнов.

— Ну, Андрей Андреевич, вы человек состоятельный, — подпустил леща водитель и мгновенно прибавил: — И все при вас.

— Потому и состоятельный, что все при мне. Хорош каламбур?

Водитель не замедлил откликнуться смехом.

— А денек-то разыгрался!

— Как есть бабье лето, — был тут как тут водитель.

Вавакину не хотелось идти в помещение, но праздник все равно когда-то кончается, и, стерев улыбку, он вошел в двери, за которыми ждала обычная суета, глупость и серость. Едва вошел в кабинет, день загрозил испортиться.

— Андрей Андреевич, срочно к шефу, — встретила Дина.

— Опять спешка с утра, — проворчал Вавакин.

И шеф прямо с порога ошарашил:

— Ты там какие игры затеял в банке?

— Какие такие игры? — нахмурился Вавакин.

— Поганые! Кто тебе позволил через мою голову ссуду брать?

— Чего вы гневаетесь? Приехал, как обычно, дела сделал и спросил: нельзя ли получить ссуду? Что здесь криминального?

— Так получил?

— Так и получил.

— А при чем тут прохождение закона о двойном гражданстве?

— Я тут ни при чем, — стоял непоколебимо Вавакин. — Мне ссуду выдали на три месяца, а вдогонку дали предложения об этом законе для вас. Я-то при чем?

— Слушай, Вавакин, ссуду, конечно, ты возвращать не собираешься и меня подставляешь? Под меня копают, а ты мне палки в колеса ставишь? Какие там поправки, если сам закон хотят убрать? — брызгал слюной шеф.

Вавакину будто невдомек.

— Что-нибудь одно: либо копать, либо ехать. Не горячитесь, — охлаждал он шефа. — Во-первых, ссуду возврату в срок, во-вторых, в банке хотели бы наоборот, в-третьих, начхать на эти просьбы с вашей трибуны. Я их ни в чем не уверял, ничего не обещал, а если там привыкли не ссуды давать, как положено банку, и за горло хватать, считайте, я восстановил истину. — Увидев, как выпучивает глаза шеф, Вавакин добавил: — Честно. Я возвращаю ссуду во время разговоров о поправках.

Шеф стал входить в свои берега, но знать, какую аферу прокручивает помощник, хотел бы. Сказать бы по-людски: возьми в долю — не позволяет имидж, а Вавакин не предлагал.

— Зачем тебе понадобилась ссуда? — пытал шеф.

— Близкий товарищ просил помочь, у него сделка выгодная.

По тому, как шеф отвечал кратко на звонки — я занят! — Вавакин догадывался: очень хотелось ему встрять в дело. Что оно, как оно — не ведает, но аппетит не уменьшился. А ведь сидит высоко, выше крыши нашей бани… Вообще мысль создать Думу пришла в голову изрядному плуту. Если чиновники сверху донизу скуют просителей, почему бы избранникам не продавать свои услуги? В результате появилась масса никому не нужных законов, нужных только заказчикам, а думские подьячие обросли движимой техникой и недвижимым имуществом, получали премиальные дотации в таких суммах, какие не снились правительственным крысам. А думские, люди умственные, пошли дальше, установили таксу за свои услуги. Продажная думская братия, проститутки духа и сутенеры закона, вынуждала прочую публику заниматься блядством. Никого из думских это не мучило. С момента избрания они крутились в отлаженном механизме проституции, как в часовом механизме шестеренки; любой из них получал свою толику масла на зубки, и капало оно сверху; обидь одного — часики не затикают, механизм остановится, слетит главная кукушка-проститутка, которая напрочь забыла, зачем поставлена куковать. Среди всего отлаженного механизма труднее приходилось анкерным болтам, таким как шеф Вавакина. Вроде главный, должен иметь вес, а получалось наоборот. Пронырливые шестерки-шестеренки прокручивали свои масла, а главный болт только облизывался.

Примерно в таком положении он находился сейчас: шустрый Вавакин, пользуясь его связями, чего-то там затеял, а с ним делиться не хочет.

— Поделись, — не выдержал шеф. Видать, детки и девки велели приносить больше. — Слушай, Вавакин, ты прекрасно знаешь, что с моей помощью можно заработать чище и больше.

«Ого! — оцепил натиск Вавакин. — Впервые слышу! Как бы Думу не собрались разгонять, на ходу рвет подметки шеф!»

— Клянусь, только завтра знать буду. — честно взмолился Вавакин — А сегодня дел невпроворот, ваше же задание выполняю.

— Можешь плюнуть. — успокоил шеф. — А в долю возьмите. Но скольку сбрасываетесь?

— По пятьдесят тысяч баксов, — мигом заменил деревянные на зеленые Вавакин и увеличил количество.

— Попроси товарища взять в долю. Я еще пригожусь.

— Спрошу, — заверил Вавакин.

Стрекотали телефоны, шли чередой совещания и заседания, упрямый пахан упорно пробивался к месту анкерного болта, тратя слова и деньги. Спешил. А думский механизм жил своей отдельной жизнью, поклевывал маслице, поскрипывал зубками.

Чего проще — двум анкерным болтам сговориться?

Тогда куда девать остальной шестереночный механизм?

И вот ведь задача: масло делается из молока, а если корову не доить, заболеет она мастопатией. Так утверждают думские.

3 — 12

Сатанинское лето шло своим чередом, пышным цветом наливались бутоны его цветов на глазах честного народа. Воры всей кастой воровали, бандиты убивали, грабители грабили, а народ оставался народом — обворованным, замордованным, ограбленным.

Малец Кириенко говорил бойкие комсомольские слова трибун, пахан Черномырдин ша́кал, Лившиц чмокал, а Чубайс чмякал очередное подаяние у МВФ. Вся команда рвачей считала себя ужасно хитрой, просчитывающей действия на пять ходов вперед, а правдолюбец Зюганов сразил их скопом и поодиночке, мастерясь под Иоанна Предтечу, пугал шайку верхнеэшелонников народом и карами небесными. Как говорится, глас народа — глас Божий. Персонально молчали оба. Затишье. Народ на своих сотках докапывал, досаливал, допрятывал припасы на зиму, памятуя пророчество, что осенью начнут деяться дела ужасные и якобы сам народ их деять будет. Да хрен с ним, помалкивал народ, — будем живы, не помрем.

Как раз о припасах встретились поговорить мерзавец Вавакин со своим белодомским приятелем Тарасом Акимовичем.

Они, как условились, присели за столик ресторана в ЦДЛ. Заказали по сборной соляночке, тортильеток, какие в ресторане, принадлежавшем некогда писателям, готовили мастерски, как нигде в столице, взяли паюсной икорки, семужки и бутылку «Смирновской». Настоящей «Смирновской»!

Выпили по первой, поздравили друг друга со свиданьицем, мелко и неспешно закусывая, повели беседу, как приличествует людям денежным и несуетным.

— Как в Думе? — испрашивал один.

— Да хай она сгорит! — отвечал друзой. — Но еще кормит. А как в Белом доме? — интересовался другой.

— Как и у вас, — отвечал первый. — Те же проститутки, кормимся пока.

Со стороны, если послушать, дна руководителя делились мнениями о своих подчиненных. Вахлаки и засранцы, кое-как работают. Наметанный глаз мог отмстить, что принадлежат эти двое не к первоэшелонной братии и не к братве, не к кичливым нынешним нуворишам и не к самодовольной поросли плоскозатылочных деляг, а к настоящим мужчинам, умеющим делать деньги и, конечно, имеющим их. Они невидимы ни на чьем фоне, им незачем выпячиваться. Таким вчерашний суп не скормишь, сами они такой не предлагают другим. Притом, обмениваясь о скандальных делах вполслова. рассуждали лишь о кухне, где эти события варились. Они и были с этой кухни, где варился завтрашний день.

— Пахан ни с первого, ни со второго раза не пройдет, — утверждал Тарас Акимович. — У нас его не ждут.

— И у нас не жалуют. Попомни мое слово, Тарас Акимович, возьмут человека со стороны, Примакова, например. Самый тот человек, который утихомирит этих вороватых мальчиков и старичков, кому вообще высовываться не стоит. Колю этого Рыжкова, Строева.

Тарас Акимович пожевал ломтик семги и согласился:

— Не лишено. Всех устроит Примаков. — И красных, и белых, и голубых даже. Знающий мужик.

— А зима на носу, — пододвигал Вавакин Тараса Акимовича к заветному разговору.

— Самое время заработать на черный день, — согласился он. — Андрей Андреевич, у тебя свой человек есть во фракции марксистов? — спросил он, наливая по второй.

— Найдем. — подставил свою рюмку Вавакин. — Друзья с первого парламента остались. Для какой работы?

— Ты, наверное, в курсе, что с разрешения нашего козла Борьки Дубинин подпечатал шестьдесят восемь миллиардов рублей?

— Знаю, — кивнул Вавакин. — Разошлись миллиарды на посреднические структуры, где семейка с прихлебаями имеет долю. Сам кое-что отщипнул. Ну и что?

Тарас. Акимович приподнял рюмку, приглашая выпить. Чокнулись, выпили. Вавакин съел тортильетку с паштетом, Тарас Акимович ограничился маслиной.

— А больше не хочешь заработать?

— Кто сказал? — хохотнул Вавакин. — Мы люди не гордые.

— Тогда вызнай через своего человечка, сплавили марксисты свои ГКО или нет.

— Слышал краем уха. По-моему, сплавили. Под маркой готовности к осеннему маршу протеста. Через «Гута-банк», «Московский» и Сбербанк. — ответил Вавакин.

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно кивнул Тарас Акимович. — Ссуду в деревянных брал?

— Разумеется. Какой вопрос?

— Простой. Поиграем в догонялки. Пусть большие люди играют восьмерики, нам и шестерной хватит. Мой шеф заказал швейцарскую визу, а комсомолец наш, тот вообше до Австралии разогнался, смекаешь раскладку?

— Ежику понятно, — подтвердил Вавакин. — Перед дальней дорогой эшелон запасается продовольствием.

— Надо нам не отстать. Стоящий банк есть?

— «Российский кредит». В одном филиале мой старый приятель сидит управляющим. Подойдет?

— На первой стадии подойдет. По хорошему курсу миллионов десять обменяет?

— Думаю, не откажет, — заверил Вавакин. — Мы с ним такие штучки не раз обделывали. Свой человек.

— Тогда на завтра готовность.

— Тарас Акимыч, ты хоть введи в курс действий, — попросил Вавакин. наливая по третьей.

Выпили под икорку.

— Тогда слушай. Перед осенними событиями коммунякам нужна встряска, чтобы расшевелить народ. А поскольку они везде, как прежде, и мы с тобой такие же, наши уши везде, где наши руки. Не кто иной, как марксисты, держат на крючке главу цебэ. Он не сорвется и выполнит их просьбу. На ситуацию в стране им сугубо наплевать, а цебэ давно акционерное общество. Любой из команды Дубинина давно обогатился, и лишение постов их не пугает. Поэтому желание марксистов и возможности Дубинина совпали. Послезавтра загонит рубль повыше, народ в панике бросится спасать свои гроши, лихорадочно скупая доллары. Мы не в толпе, но чем хуже? Загодя покупаем валюту и на пике сбрасываем. Твой банк входной, а мой на выходе. Нормально? У тебя берем валюту, у меня отдаем. Дело в том, что не каждому такую сумму дадут, банки в трубу вылетят, а мой банкир проверен, как и твой.

— Не возражаю, — одобрил Вавакин. — Мой шеф просится в долю. Полтинник зеленых даст. Возьмем?

— Можно, конечно, — без особой охоты ответил Тарас Акимович. — Давай на его полтиннике сами заработаем и ему чуть-чуть дадим. Если так, я согласен.

— Только так и думал, Тарас Акимыч! Давай за удачу!

Надежный план, надежный партнер, им обоим за звездами гоняться нечего, а скромное житье-бытье по вкусу обоим.

Налили, душевно выпили. Теплое товарищество было выше градусов водки.

Назавтра Вавакин превратил дерево в зелень, и, как и обещал Тарас Акимович, послезавтра началась чехарда, когда Божий люд догуливал уик, так сказать, энд. В этот день комсомольский вожак получил отлуп вместе с командой пионеров-тимуровцев. Черномырдин изобразил на лице горечь за страну и буром попер в премьеры. Раз попер, два попер. Каким царем-батюшкой ни изображал себя Ельцин, а импичмента испугался. А Черномырдин нет. Танк, а не человек. А Дума не пускает его обратно во власть. Достали пахана. Казалось, еще заход на трибуну — и пахана прорвет. Сделает пальчики врастопырку и рявкнет: «Вы на кого, шелупонь, мазу держите? На кормильца? Да я салат за семьсот долларов ел!» Эх…

А рубль доскакал до верхней отметки в 22 рубля, больно ударился о потолок и скис. Долларов нет. Тогда Тарас Акимович понес зеленую массу в свой банк и обменял на дерево. Его еще и благодарили. Бабки в магазинах ругаются: харчи с полок исчезают, соли нет, памперсы и эти самые, с крылышками, дороже исподников стали. Что делать? Народ просыпаться стал, бунт закипает крепкий, с перчиком и красным петухом на закуску, а Тарас Акимович с Андреем Андреевичем смотались на Кипр отдохнуть после трудов праведных маленько. А на пляжах, на пляжах-то, мать честная! Одни свои. Вавакин даже в Москве не видел столько знакомых физиономий. Девочки, правда, незнакомые, одноразовые.

Через неделю, отдохнув, компаньоны вернулись, доллар упал до отметки в десять рубчиков, и Тарас Акимович с Андреем Андреевичем понесли свое дерево менять на доллары. Их опять встречали уважительно. А где, как и что — народ бередить нечего.

Вполне довольный собой, Вавакин приступил к обыденным делам. Шеф за отсутствие в горячее время не корил, получив свою долю, и Вавакин подкатился к нему под эту марку, выпросил еще один отпуск. «Только помни, — покачал пальчиком шеф, — в октябре ты понадобишься, как никто другой». «Буду как штык», — заверил Вавакин и отбыл из Думы, чтобы заняться-таки собой.

У Толмачева, наоборот, шла полоса безденежья, и делать операцию было для него крайне важно. Другого источника заиметь хорошие деньги он не знал, и этот-то появился случайно. Мучила одна загвоздка: пациент виповский, на как всегда не спишешь, и встреча намечалась щепетильная. Это ж надо тонко намекнуть шишке, чтобы помалкивал о секретности.

Прежде всего он велел заместителю сократить на время число санитаров, а Сичкиной — вкатить по две дозы аминазина, распихав пациентов по большим палатам. Тем самым высвобождалась территория для важной персоны.

Чтоб комар носу не подточил, чтоб красиво было. Санитары и медсестры трое суток мыли, скребли и драили, развешивали веселенькие занавески на окнах ради обещанных трёх дней отпуска.

Под общий шум Судских вновь очутился в палате Забубенного.

Встретились сердечно и сразу обсудили причину переполоха в клинике. Сошлись на одном: ждут важное начальство.

— А что нам от этого? — спросил Забубенный.

— Поживем — увидим. — нейтрально ответил Судских. — Но порох надо сухим держать.

Жене Сичкиной три дня отпуска не выгорало, и она ходила злая, колола всех подряд без ласкового слова и только сейчас вдруг вспомнила, что так и не расспросила нового пациента о предмете ее тайной любви. А ведь почти месяц минул. Надо же, именно в суматохе пришла мысль о Луцевиче. С чего вдруг?

А ведь именно Луцевич на лекциях по психоанализу поучал: неожиданность никогда не случается вдруг, это планомерная работа многих органов и мозга в одном направлении. Когда некоторые из них дают сбой, происшедшее и кажется неожиданным.

«Не сейчас же спрашивать о Луцевиче! — пыталась собрать вместе свои разбросанные мысли Сичкина, готовя очередную порцию уколов. — До вечера Толмачев меня промурыжит… Он уедет, а я задержусь на полчасика… Тогда я новенькою колоть не стану. Куда его перевели? А, к этому, к Забубенному. А этого надо усыпить получше…»

— Задирайте рубахи. — скомандовала Сичкина, входя в палату. — Кто первый?

Забубенный покорно задрал рубаху.

— Чем нынче потчуют? — скосился на шприц Забубенный и не обнаружил противной янтарной жидкости. Женя перепутала шприцы. Менять их было поздно, стыдно, и Забубенный получил хлористый. Само собой, Судских тоже выпадал хлористый.

— Меньше знаешь, лучше спишь, — отрезала Сичкина, хмуро глянув в сторону Судских.

Что за переполох; сестра? — невинно спросил он.

— Кое-кому собственное естество не по нраву, — пробурчала Женя, протерев место укола ваткой. — Следующий.

Судских задрал рубаху и улегся на живот.

— Пластическая операция? — робко спросил Судских.

— Да уж, — хмыкнула Сичкина. — Дым коромыслом, черт бы их подрал, санитаров отпустили, некому воды в кубовой накачать.

Едва Сичкина ускакала, Судских сказал Забубенному:

— А погодка-то сегодня за нас, Осип Семенович.

— Как понимать? — не распознал мысли Забубенный.

Судских склонился к нему ближе и прошептал в ухо:

— Санитаров нет, не рискнуть ли дать тягу?

— Обдумаем, генерал, — не колеблясь ответил Забубенный. Называя Судских генералом, он и не подозревал, как близок к истине. Просто нравилось ему волевое лицо соседа.

Часам к трем дня шум и перебранка за дверьми стихли. Потом донеслись чужие голоса, и вскоре вообще все смолкло, будто наступил мертвый час.

А еще через час Толмачев провожал дорогого гостя. Дело сладилось, назавтра сговорились проводить операцию. Гость пожелал ее страстно, и частности его не удивили: почему клиника без специального оборудования и почему засекречена, почему главврач принюхивается и чем это в самом деле пахнет?

Из-за нехватки персонала сегодня подгорела обеденная каша. Только и всего. Из-за такой мелочи договор не расстроился. Гостю сделали необходимые анализы и вежливо отпустили до завтра.

План Судских был таков: попроситься на прогулку и с внутреннего дворика дать тягу. Обычно для пациентов устраивали две прогулки, утром и после обеда, во внутреннем дворике. У кого не было противопоказаний, могли гулять когда угодно по коридору. Чаще других права гулять по коридору лишались Забубенный и Судских. Сегодня впопыхах Толмачев забыл распорядиться о прогулках, и задерганная Сичкина выпустила на прогулку всех, а всех остались Судских и Забубенный, остальные получили по две дозы аминазина и лежали пластом.

Как раз после ужина Сичкина решила поговорить с Судских. Так и сказала ему: зайти в ординаторскую и дожидаться там. Судских так и поступил, а Забубенный бродил по коридору, на этот раз внимательно оглядывая двери и тупички. Женя с дежурной санитаркой все еще возились в оперблоке, готовя его на завтра, и Судских бесцельно разглядывал помещение ординаторской. Связка ключей, брошенная в суматохе на столе, не могла не привлечь внимания Судских.

«Да это же ключи от всех бытовок!» — ахнул Судских. Воистину, правое дело затеяно, провидение. Всевышнею!» Хотя бы раз в жизни любой человек становится вором. Судских схватил связку и выглянул за дверь.

— Семенович! — громко зашептал он. — Верите ключи, надо выяснить, где паша гражданская одежда: Лады?

— Шепчешь! — подпрыгнул от привалившей удачи Забубенный.

Судских вышел в коридор сам. с беспечным видом подергал дверь во внутренний дворик. Она поддалась.

«Дай мне этот шанс, всемогущий Боже!» — молил Судских.

Всевышний, похоже, расщедрился. А когда пришла Сичкина, как-то очень быстро закончился их важный разговор. У Судских под рукой не оказалось колоды карт Таро, а усталая Сичкина спешила в институт. Потом она инструктировала дежурную, а Судских вышел в коридор к Забубенному.

— Порядок, генерал, — потирал руки Осип. — Ключик от бытовки я отстегнул, где паши одежки, сейчас его никто не хватится, а вот этот, — показал он от висячего замка, — ворота запирает во внутреннем дворике.

— А где санитары? — шептал Судских.

Один только, в кубовой дрыхнет, у Сичкиной спирта украл.

Прогулка закончилась, Судских и Забубенного заперли в палате.

— Не беда, — подбадривал Осип. — В туалет попросимся.

Выждали до полуночи, и Забубенный жалобно запросился по-большому. Дежурная отперла и, не потрудившись запереть дверь и дождаться пациента, как гласила инструкция, ушла в ординаторскую, с обычным для такого случая ворчанием: «Ходют тут всякие».

Вышли оба. Забубенный сразу нырнул в вещевую бытовку. Судских следом. Переодевались быстро в тесной каморке. Осип оделся первым, только наряд его похож был на спасти пережившего шторм корабля.

— Схудал весь, — сокрушенно молвил Забубенный, оглядывая себя недоуменно.

— Снимайте это, — попросил Судских. — Побег — дело важное. Подберите что-нибудь чужое, но на вас.

— Правильно, — облегченно согласился Осип. — Если из общего берется немножко, это не воровство, а дележка.

В сборном наряде он выглядел внушительнее Судских. И костюмчик впору, и галстук в тон, только из обуви нашлись кроссовки по размеру.

— Нормально! — стадо весело Судских. — Новый русский собрался на банкет.

Едва вышли, лоб в лоб столкнулись с дежурной медсестрой.

— А ктой-то тут хозяйничает? — не то возмутилась она, не то от испуга выпалила дежурную фразу.

— Сейчас все объясним, — не дрогнул Судских, увлекая медсестру в ординаторскую. Та сопротивлялась, говорила резким высоким голосом. — Тихо, дражайшая…

— Я в милицию позвоню, немедленно в палату!

— В милицию? — разозлился Судских. — А-вы не подумали, уважаемая, что работаете в преступном месте, где мучают ни в чем не повинных людей? Вы не подумали, что это не лечение, а превращение людей в скотов?

Медсестра опешила от горячей речи Судских, в которой он выплеснул всю накопившуюся горечь, а запас командных слов здесь помочь не мог. Ампулы аминазина в избытке лежали на столе, шприцы рядом в кювете. «Коли!» — услышал Судских Голос. Медсестра быстрее Забубенного сообразила, куда направлен взгляд Судских. и рванулась к двери. Забубенный едва успел схватить ее за халат и перегородил путь.

— Миленькие, не надо! — запричитала медсестра. — Что я вам плохого сделала? Отпустите ради Христа!

— Ради Христа? — переспросил Судских. — Я не зверь. Но чтобы в вас опять не проснулось чувство долга, мы запрем вас в нашей палате. И сидите до утра тихо.

— Буду, миленький, буду, — соглашалась медсестра. — И санитара заприте, чтоб вместе…

Только что Судских сжигал праведный гнев. Он принял решение не делать укол, и куда девался его пыл, словно выпустили его из Судских, только в ушах гудело и где-то далеко за гудением прорывался к нему возмущенный Голос.

— А я бы всадил ей кубиков пять, — со злостью прошипел Забубенный. — Пусть почувствует, каково оно…

— Не стоит, Осип Семенович. Потом зачтется. Не умею я быть злым, лучше уж и замахиваться не буду.

Гул в ушах прекратился.

— Пошли? — посмотрел на Забубенного Судских.

— Пошли, генерал. Может, ты и прав. А может, свою чашу беды, как я, еще не выпил до дна. Бог с тобой, пошли…

Открыли ворота, заперли, выйдя, ключик повесили на замок. Шум машин доносился из-за рощи, туда и направили стопы.

Через час осторожной ходьбы в темени вышли к трассе.

— Вроде бы Ярославка. — присматривался Забубенный.

— Ленинградка, — поправил Судских. — Я знаю этот закрытый приют, Семеныч.

— Чтоб он сгорел! — плюнул в сердцах Забубенный. — Столько лет… Столько лет за правду!

Судских успокаивал, похлопывая товарища по плечу:

— Все позади, дружище. Больше лопухами не будем.

На их вытянутые призывно руки остановилась «мусорка». Водитель без долгих разговоров пригласил в кабину. Он оказался молчуном, а пассажиры не заговаривали. Так и ехали каждый в своем мирке забот, без разговоров, но за компанию.

На Войковской» водитель высадил их. Поблагодарили от души. Не долго думая Судских голоснул частнику, договорился.

— А куда едем? — недоумевал Забубенный. Они о маршруте дальнейшею пути не сговаривались.

— Сначала ко мне. Я рассчитаюсь с водителем, осмотримся, а там вил но будет. До утра нас и с хватятся. Садись, не переживай много. Доедем — картина прояснится полностью.

У Судских появилось какое-то интересное внутреннее чувство, будто он обсудил с кем-то свои дела и получил право действовать по собственному разумению. И никакой клиники не было, и Толмачева он не знал, и с Сичкиной не общался…

Едва машина тронулась, полил жуткий ливень. И опять «дворники» не успевали разгонять воду с лобового стекла. Их мелькание вызывало у Судских галлюциноз, он не мог сообразить, где они едут, который час и в каком времени они обретаются. Лишь скорость, на которой ехал водитель, путала. И будто не по шоссе мчались они, а летели по американским горкам.

Машина остановилась внезапно, водитель даже не повернул к сидящему рядом Судских своего лица. Приехали и приехали, куда просили довезти. Урчал двигатель на малых оборотах.

— Семеныч, посиди здесь. Я подымусь за деньгами и зонт принесу, — попросил Судских.

Знакомый лифт, та же надпись на внутренней стенке: «Дёра, я люблю тебя» — и три восклицательных знака.

Он позвонил в дверь своей квартиры. Она открылась через минуту. На пороге жена. Без возгласов удивления посторонилась, пропуская Судских в прихожую.

— Я долго отсутствовал? — спросил Судских. Смотрел на жену затаенно, чтобы не выдать своего недоумения.

— Я телевизор смотрела, — ответила она и ушла в гостиную.

«Пожалуй, деньги не понадобятся», — подумал Судских, заглядывая и гостиную. Закутавшись в шаль, жена смотрела «Вести». Приглядевшись, Судских узнал в говорящем Забубенного. Он доказывал на заседании парламента, что не замечать отсутствия закона о монополии государства на алкогольные напитки по меньшей мере преступление. И утвердился в мысли: «Да, деньги водителю не нужны. Нет водителя. И лечебницы нет».

Ничего нет. Все осталось как было. Прежний Ельцин и ворье прежнее. Судских задрал рукав. Истыканная иглами вена была.

Он набрал номер телефона дежурного в Ясеневе.

— Леонид? — узнал он, дежурил Смольников. — Посмотри в нашей картотеке, Забубенный Осип Семенович числится в депутатах Думы? Я подожду на телефоне.

Через пару минут пришел ответ:

— Игорь Петрович, есть такой депутат. Да вот он, по телевизору выступает. Сказал: «Мне с мерзавцами не по пути».

— Спасибо, Леонид. Ничего особенного не случилось?

— Все нормально. Игорь Петрович, — несколько удивленно ответил Смольников.

Опуская рукав рубашки на прежнее место, Судских зацепил ногтем браслет часов. Его «Ролекс» был на месте.

Машинально, еще осмысливая затеплившуюся догадку, он взглянул на циферблат. Наручные часы показывали половину восьмого. Стрелки часов на стене гостиной показывали пять минут девятого.

«Вот они, эти сатанинские полчаса…»

3 — 13

Сделав карандашом четыре небольших рисунка, Штирлиц разложил их перед собой и надолго задумался…

Думать было над чем. У Судских не случайно возникла такая ассоциация с вымышленным героем советского супербоевика. Да, придуманный разведчик, но как же он был схож с подлинным генералом Судских! То ли подлинный, то ли вымышленный, в какой ипостаси пребывает, одному Богу известно. Судских давно заглянул в будущее, как читатель в коней книжки, знает все наперед и вынужден размышлять, в какую сторону повернуть будущее.

Всего лишь одна, и существенная, разница была между Штирлицем и Судских. Вымышленный Максим Максимович боролся с врагами нереальными. Можно ли назвать врагом нынешнего президента, хотя зло, причиненное им стране, неизмеримо? Можно ли считать врагом отечества Зюганова, ратующего за справедливость, если его товарищи по партии наломали таких дров в пору своего владычества, сколько по всей России не найти?

И что же надо самой России, если выбирает она себе владыку, который запросто провалит вступительный экзамен в ПТУ, рассуждает об интегральном развитии экономики, а покажи ему значок интеграла, примет его за глисту…

Вот-вот. Как сказал один мудрый еврей: в одних людях живет Бог, в других дьявол, в третьих глисты.

«После Сталина, — вынужден был отметить Судских, — в наших последующих правителях жили только глисты, а если не глисты, то мелкие аскариды — это для страны не достижение».

Судских вздохнул и разложил перед собой четыре карандашных рисунка. Четыре главных претендента на власть.

Когда он размышлял, он любил делать наброски именно простым карандашом. Графитный, граненый, как штык вороненый… Графит — родственник алмаза, мягкий собрат его, но штрихи простого карандаша лучше другого орудия формируют облик рисунка, изъяны натуры видны отчетливее.

Художником себя Судских не считал, однако правило главной детали портрета уловил. Получалось, каждый из претендентов имеет выпяченную уродливость на лице. Подмеченная карикатуристом, она превращает героя в персонаж анекдота. Но какого: длинный нос де Голля — это не остренький стручок Бурбулиса. Если из первого получился галльский петух, задиристый владыка, из второго, кроме шкодливого лисенка, ничего не вышло. Как ни ряди Костю Райкина в одежды Гамлета, уши выдают, и даже ишачок Иа сто очков даст ему вперед по части трагедии.

Лицо — зеркало души. Именно по липам Судских выискивал основную причину, какая не дает претендентам стать подлинными властителями человеческих душ и поступков.

Он разложил свои рисунки по рейтингу популярности.

Лидер коммунистов завоевал авторитет ленинскими методами, как научил хитромудрый Карл Маркс: мутить народ против власти, чтобы потом опоить его этой мутью и править по пещерным законам: я начальник — ты дурак. Метод стар и действен до сих пор, потому что людям, замордованным сумятицей последних лет. куда проще передохнуть в казарме, где не каплет и накормят-таки, чем учить интегральную зависимость нехватки ума и денег, наглости и порядочности.

Шишковидный лоб последнего ленинца не отличался от оригинала — выпячивалась шишковидная железа. До поры до времени с ее помощью владелец будет поражать работоспособностью и неординарным ходом мысли, но наступит пора Брестского мира, за который придется расплачиваться союзом с дьяволом.

Судских без сожалений убрал первый рисунок. Как осилить эту напасть, он прошел в своей первой жизни.

Вторым лежал столичный мэр. Популист в самом широком смысле этого слова. Ему и до Севастополя есть дело, и до евреев Израиля, он друг Кобзона и Спивакова, чукчи в чуме и Пугачевой. Он не отличит скрипки от альта, но проникновенную речь об искусстве скажет. Он — зазывала в лавке, товаров в которой никогда не покупал. В Москве, где сконцентрировано девяносто процентов всех средств, можно орать на всю Ивановскую, что наше дело правое и мы победим. Столичный мэр — прибежище чиновного люда, бездарных мэнээсов и аферистов всех мастей. Последнее прибежище.

Его лицо напоминало Судских увесистый бильярдный шар, который не соблюдает законов геометрии, в лузу то ли попадет, то ли за борт выскочит, но силой удара снаряжен — и горе стоящему к нему лицом. Храм Христа Спасителя не поможет. Но это познается позже, когда потоп покроет золотые маковки…

Третьим перед Судских был красноярский генерал-губернатор.

Судских при всей симпатии к нему не забывал истину Гриши Лаптева: пока хохол в заместителях, ты царь, станет хохол царем, тебя и близко не окажется, Упрямый Овен, он сшибет ворота и первым подаст пример восстанавливать их. Только в какие времена доверяли овнам строительство? Им бы ворота крушить, несмотря на открытую калитку рядом, им Аустерлиц подавай, а солдатам — устав.

Беда генерал-губернатора заключалась в сержантском разумении дистанции и диспозиции: я сержант, остальные солдаты. Я. И остальные. Со столичным мэром они разнились в одном, если видеть обоих вождями: первый знал различие между обухом и гранатометом, второй — лишь бы с ног валило. Валик надбровных дуг первого так отличался от гладкой овальности второго претендента, как ступенчатость ракеты от всеядного ядра. И оба были разрушительными силами.

«Не зря, выходит, Всевышний записал первого в любимчики. — пришел к выводу Судских. — Этот, при всей обманчивости натуры, До основанья, а затем — рушить не будет. Творцу улей или муравейник дороже теории относительности».

Оставался четвертый портрет, вожак яблочников. Самый сметливый из всей четверки, он обладал лицом смешливым и уверенным. Эзопово лицо. Его сторонники видели в нем мудрого царя, очередь которого обязательно наступит и начнется эра мудрого правления, а на лице давно было написано: ребята, зачем? Умным шутом быть интереснее, мне яблоко дороже скипетра.

Не случайно шута рисуют с яблоком. С погремушкой то бишь.

Ни один из вариантов России не подходил, за каждым стояли гражданская война и удельное княжение. Каков же выход?

Утро вечера мудренее. Судских скомкал листочки с портретами, сжег в пепельнице и отправился чистить зубы перед сном.

«Что же в моем лице, будь я добычей карикатуриста?» — разглядывал он себя в зеркале. Ничего выдающегося не нашел. Глаза, может быть, только их познать может не хозяин глаз. Он никогда и никого не расспрашивал об этом, никто и не говорил, лишь институтских лет записка сокурсницы хранилась в памяти: «У тебя удивительные глаза, в них лик небес. Они могут быть осенними и холодными по-зимнему, летней щедрости и весенней веселости, в них скачут молнии и чертики фала, они слоистые, как перистые облака, и глубина в них байкальской воды. Кто ты, Судских? С такими глазами на земле не живут…»

Глупости, хмурился он на дифирамбы в его честь. Обычный мужик, обычные зенки… Зубная щетка придирчиво шарилась во рту. Ладно уж, пусть он необычный, только зубы чистить надо. Зубы у Судских оставались без единой щербинки, младенческой белизны. А здоровые зубы, как говорил Радж Капур, основа нации, здоровье. В здоровом теле — здоровый дух.

Спалось ему тревожно. Снился сон, будто к нему в каморку лезут четверо бравых ухарей, а у него в гостях молодайка. «Не открывай, — просит она. — Я к тебе пришла, зачем тут они?» А самый шустрый из ухарей в окно рожи корчил, трое прочих ломали дверь. Судских никак не мог заставить себя дать отпор ухарям. Встала молодайка, дверь нараспашку, руки в боки: «Чего надо? Мотайте отсюда по-хорошему». Тогда и Судских засучил рукава. Защебетал будильник на тумбочке. Вот и хорошо, что без драки обошлось.

У себя в Ясеневе Судских с первыми замами провел оперативку и сразу отправился в лабораторию к Лаптеву.

— Гриша, ты перспективу президентства просчитывал?

— Еще по весне, — обыденно ответил Григорий, словно речь шла о видах на урожай, — Помните, я предрекал отсылку Лебедя в провинцию? Вы согласились с моими расчетами, тогда же мы заложили вариант отхода регионов от центра и появления вотчин.

— Помню, — кивнул Судских. — Только ты пообещал найти фактор, скрепляющий нынешнее положение вещей. Как ты считаешь, приход Примакова в правительство изменил ситуацию?

— В какой-то мере нарушил расстановку сил. По непонятным мне причинам Черномырдин проиграл, и система разрушилась. Надо закладывать и обсчитывать новую программу: октябрь покажет, в каком направлении станет она развиваться.

Гриша, а тебе не кажется, что мы делаем анализ шестерных игр? Кропотливая и малопродуктивная работа.

Ты вряд ли учел пси-фактор, — заметил Судских. — Поражение Черномырдина произошло из-за элементарной русской расхлябанности. Коммунисты и яблочники могут, приписывать заслугу себе, на самом же деле он стал жертвой чиновничьего бездумья. Сбой произошел внутри системы, а не снаружи. Я тебя предупреждал.

— Пси-фактор рассчитать невозможно, — упрямо сказал Лаптев.

— Но я-то закладывал его! — не согласился Судских. — Я учитывал даже казачество, и оно оказалось вне системы. Отжившее оживить невозможно. Нет личности. Сейчас нет ни одного атамана, способного воодушевить и сплотить казачество, каждый из них мнит себя личностью, а такой и нет. С казачеством поступили так же, расчленив его, как масонство поступило с исламом — суннизм и шиизм, с христианством — католики и православные, буддизм — хинаяна и махаяна. Разделяй и властвуй. Я просчитал ситуацию с одним национальным лидером — и опять фиаско. Мы не учитываем пси-фактора. Можешь принимать за фантазию, но скажу тебе, что у России есть несметные богатства, способные восстановить ее могущество очень быстро. Только будет ли прок от такой манны небесной? Глас разума не велит использовать их. Только с приходом выдающегося лидера, не убиенной десятерной, а не шестерной в пиках. Ни один из претендентов на роль лидера не способен вернуть Россию к разумности. Духа нет. Его взращивают веками.

— Почему я должен принимать это за фантазию? — обиделся Григорий. — Я считаю вас разумным человеком, и вы не хуже меня разбираетесь в теории больших чисел.

Я порой даже становлюсь в тупик от ваших познаний.

— Спасибо. Тогда, если ты не считаешь меня фантазером, мы должны смоделировать условия и приход того лидера, который нужен России.

Гриша изумленно уставился на Судских:

— Игорь Петрович, это невозможно. Россия чересчур разборчивая невеста. Этот холоден, этот горяч, тот слишком добр, тот жесток. Мы хотели жесткой руки — получили ГУЛАГ, жаждали демократии — получили беспредел.

— Не согласен. Не мы его заимели, нам его навязали. Нам повылазило, что ли, когда подталкивали наверх Ельцина? Каждый из нас отчетливо сознавал, что не фигура это для большой политики, с массой проколов и биографии и в поступках. Пот на широком российском экране и увеличились его и наши проколы. Не могли россияне сами выбрать Ельцина, он подкидыш, ситуация смоделирована извне с учетом нашего пси-фактора. Дважды молния в холм не бьет, дважды подряд дураков не выбирают в вожди даже в племени дикарей. А парламент? В беднейшее для России время мы кормим паразитов, которые не собираются принимать нужнейшие для страны законы.

— А я разве спорю, Игорь Петрович? Вы помянули законы, необходимые России. Самый главный — закон о земле. В свое время дедушка Ленин посулил бедноте землю, и беднота сделала невозможное. Правильно: собственник будет зубами держаться за свое, и как раз собственности не даст народу ни один правитель. Живет в нас дух крепостных, живет…

— И я о том же! Вот я и призываю тебя найти способного раскрепостить людей. Пусть он будет трижды коммунист, трижды еврей, но наш и дальновидный. Покопайся в программах, времени осталось год, по предупреждаю: ситуация может измениться к худшему в любой момент. Сильная Россия никому, кроме нас, не нужна, и не только в УСИ знают о грядущей катастрофе. На УСИ возлагается миссия вывести страну из тупика:

— Кто возложил? — не понял Лаптев.

— Я возложил. Нет сейчас силы, способной удержать страну от развала. Моя задача — удержать ее от потрясений, закрыть дорогу к власти напористым, но слабым духовно.

— Игорь Петрович, — насмешливо за говорил Гриша, — такой человек — вы. Берите класть, и дело с концом.

— Не было такой команды. Своего лидера должна выдвинуть страна, а наше дело маленькое — помочь.

— Вот-вот, — насмешничал Григорий, — как возлагать — я, как делать — мы.

— Будет тебе, — не обиделся Судских. — Беру на себя не больше, чем доверил мне Всевышний.

— Что это вы, Игорь Петрович, в божбу ударились последнее время? Люди могут не понять… Может, вам в патриархи податься? — не стирал улыбки Григорий.

— Я же сказал: команды не было, — серьезно возразил Судских. — Твоя задача — программное обеспечение, моя — найти такого человека. Берись за дело, а я пока порешаю локальные задачи, — попрощался Судских и поднялся к себе. Вызвал Бехтеренко и велел создать мобильную группу из пятидесяти человек, проверенных в экстремальных ситуациях.

— Что это будет? — спросил Бехтеренко.

Судских не обмолвился о задаче.

— Что будет? Там видно будет. Пока быть наготове. А мне сейчас выдели трех бойцов, кое-куда смотаюсь. Пора хвосты подчищать, Святослав Павлович.

Бехтеренко больше вопросов не задавал, но, как опытный оперативник и верный помощник, понял, что именно затеял шеф.

— Правильно, Игорь Петрович, — в лад своим мыслям одобрил Бехтеренко. — Пора. С Воливачом согласовывали?

— Сейчас собираюсь, — ответил Судских и отправил Бехтеренко.

Задуманное обязательно следовало согласовать с Воливачом, и очень деликатно.

— Виктор Вилорович. — начал он издалека» — а не собираетесь ли вы перекрыть лазейки, чтобы вороватая компания не побежала из страны?

— Не переживай, Игорь Петрович, мы их разыщем и на краю света, и на том свете. А почему спросил? — в своей манере уточняться полюбопытствовал Воливач.

— Намеченная на октябрь акция коммунистов может привнести нездоровую окраску, в картину событий. Будут подстрекатели, провокаторы постараются толкнуть криминал и обиженных на разбой. Учитывая низкую подготовку частей МВД, возможны столкновения, чего допустить нельзя. Вам это понятно, — сформулировал предлог Судских. Мысленно он внушал Воливачу: «Возложи на меня контроль».

— Знаешь что? — откликнулся Воливач. — У тебя достаточно сил и здоровья, чтобы самостоятельно решить такую задачу. Приказ я подготовлю сегодня и прямо сейчас подъеду к Барабашкину. Хитрить, как ты, я тоже умею, — раскусил Судских Воливач.

«И тем не менее один — ноль, — похвалил себя Судских. — А теперь вели развернуть мобильные соединения УСИ».

— И разворачивай дивизию поближе к Москве. Я Барабашке не верю, как раз он и постарается спровоцировать столкновения.

— Понял, Виктор Вилорович!

«Вот теперь можно заняться личными делами», — удовлетворенно подумал Судских и положил трубку.

На выходе его ждал джип с тремя бойцами. Старшим был Миша Зверев, спокойный, как всегда.

«А я тебе вопрос на засыпку! — решил развеселить его Судских. — Уж больно сосредоточен».

— Миша, ты когда-нибудь с сумасшедшими дело имел?

— Как-то не приходилось, — не изменился в лице Зверев.

— Сейчас придется, — заверил Судских и велел трогаться.

Недоумение появилось палице Зверева, но вопроса не последовало.

По памяти Судских восстановил дорогу к клинике Толмачева. Не- верилось, что Забубенный убежал имеете с ним, и даже его выступление в парламенте не воспринималось естественным. По теории временного схлопа все остается на местах, исчезает только тот, кто схлоп вызвал, и мало ли кто еще томится у Толмачева, многих разумных недосчитывается страна.

На звонок у входной двери открыла Сичкина.

— Добрый день. Женя. — улыбнулся Судских. — Толмачев на месте?

Сичкина приоткрыла рот. Этого мужчину с уверенным взглядом и приятной внешности она видела впервые, но как будто он давным-давно был предметом ее раздумий. Штатская одежда ничего не говорила ей, но трое парней за его спиной в спецназовской форме напутали порядком.

— Не надо так волноваться, Сичкина, — успокаивал Судских. Велел всем оставаться в приемном покое, а сам двинулся по коридору мимо ошарашенной медсестры к кабинету Толмачева. — Генерал Судских, Управление стратегических исследований, — представился он не менее ошарашенному главврачу. — Верите ключи, будем осматривать ваших подопечных.

У Толмачева не нашлось сил спросить: «По какому праву?» И он отметил, что этот человек, которого он видел впервые, был знаком ему как родной отец. Дрожащими руками Толмачев взял со стола связку ключей и понуро двинулся вслед за неожиданным посетителем. С генералами не спорят, а от этого шел и серный запах черта, и елейный ангела. Как будто ему на роду была написана встреча с ним, жуткая встреча. Пришелец чувствовал себя здесь полным хозяином, Толмачеву оставалось повиноваться.

Открыли первую палату.

— Кто это? — спросил пришелец.

— Не знаю, их привозят под номерами, — пролепетал Толмачев. — Служба администрации президента или по договоренности со службой администрации президента. Я подчиняюсь ей.

— Ладно, — согласился Судских. — Я сам буду называть имена, если служебный долг не велит вам, а врачебного и человеческого вы не соблюдаете.

Улыбка генерала показалась Толмачеву гримасой горгоны Медузы.

— Смотрите, — указал Судских на привязанного жгутами к кровати человека. — Это самый честный человек в стране. По доброте душевной он помог мерзавцу президенту стать персоной, и он отплатил ему черной неблагодарностью. Развязать и привести в человеческое состояние. То ли вы не видели его прежде?

Открыли другую дверь.

— А здесь у вас томится известный академик, который честно сказал Ельцину, что самодурство и безграмотность Гайдара приведут страну на край пропасти. А это — указал он на скрюченного человека на постели в другой палате, — единственный в Думе депутат, кто в одиночку решил биться с алчными коллегами.

— Его только что привезли! — фальцетом воскликнул Толмачев.

— Понял, — поверил Судских. — Как только он сказал: «Мне с мерзавцами не по пути». Здравствуй, Осип Семенович, выходи на свободу, еще не вся Русь сошла с ума.

— Мы с вами знакомы? — На почерневшем лице Забубенного жили только неистовые глаза.

— Еще как, — твердо ответил Судских. — Мне с мерзавцами тоже не по пути. Пошли дальше, — бросил он Толмачеву и вошел в следующую палату. — А это кто?

— Он добровольно, — кое-как выдавил Толмачев.

— А то вам не известно, что операции на шишковидной железе строго-настрого запрещены? Или вам не знаком эффект Эльджерона? Вам, врачу? Его мозг достиг чрезвычайной вершины развития и умирает. Вы его умертвили. Вы сознательно, по приказу свыше убивали тех, кто мог остановить сумасшествие в стране. Вы пособник сатаны, Толмачев! А это что за персонаж? — остановился он на пороге другой палаты, более просторной и комфортной, с телевизором и далеко не больничной обстановкой, с ковром на полу.

— Врач здесь ни при чем, я сам согласился на операцию за сто тысяч долларов, — самодовольно и тоном непререкаемым ответил пациент. — Я депутат Госдумы Вавакин.

— И вам захотелось быть суперменом? — язвительно спросил Судских. — В небожители потянуло?

— А хотя бы и так? — вызывающе сказал Вавакин. — Не вам же одному. Кто вы такой?

— Это уже не имеет значении, — за Судских ответил Толмачев. Попытка разбогатеть окончилась крахом. — Пациента в любом случае оперировать нельзя. — Он помедлил. — У него СПИД.

— Еще веселее. — без сожаления смотрел на похолодевшего Вавакина Судских. — На сто тысяч долларов у вас будут пышные похороны. По-моему, справедливо, — скачал Судских и повернулся к Толмачеву, Вавакин его больше не интересовал. — А с вами что делать? Решайте сами, Толмачев, веревка по вам давно плачет, а мне поможет не встретиться с вами лет эдак через пять.

Пи живой ни мертвый, Толмачев не подымал головы. Он страшился даже не взгляда этого человека, а самого его присутствия.

Осмотр палат закончился. Судских велел Звереву связаться с прокуратурой и Министерством здравоохранения, а сам опять вернулся к Забубенному.

— Откуда я вас знаю? — спросил Забубенный.

— Бежали вместе из сумасшедшего дома, — улыбнулся Судских.

— Понимаю, — пытливо изучая лицо Судских, ответил Забубенный, и впервые за многие годы его взгляд потеплел.

— Я вас забираю с собой, — сказал Судских. — В Думу вы не вернетесь, но показать истинное лицо депутатов обязаны.

— Не поможет.

— Вчера вы замахнулись, сегодня время бить. Этика здесь не нужна. Пусть люди знают своих избранников в лицо. И бунта не нужно, нужна разумность. И не бойтесь ничего, вы под моей защитой и Всевышнего.

— Я-то не боюсь, да, видно, Он ото всех нас отказался, — угрюмо усмехнулся Забубенный.

— Отказался не отказался — вопрос спорный, но засранцами нас считает отменными.

3 — 14

Смена кабинета внешне прошла бархатно, если не считать определенного уклона в подборе министров. Судских сразу забил тревогу: в правительстве укреплялась коммунистическая верхушка и сам глава кабинета был в недавнем прошлом председателем КГБ. У обывателей это вызвало хихиканье, вот, мол, докатились демократы, у сторонников демократических послаблений появились опасения, что уклон загибается к прежним методам и тихий коммунистический переворот начался.

Не считая себя сторонником левых и правых уклонистов, Судских поделился сомнениями с Воливачом. Как и Судских, он не считал себя приверженцем коммунистических идей, не одобрял и поспешных демократических преобразований.

Свой пост Воливач получил при Ельцине, большие звездочки крепил на погонах при Горбачеве, и две полосы напоминали ему устойчивый рельсовый путь, зато генеральские зигзаги пришлись на смутный период в стране, когда профессионализм упал в цене и выжить помогало умение делать зигзаги. Воливачу было не занимать первого и второго, но профессионалу чекисту всегда за державу обидно, где места его опыту не находится.

— Снимут, — уверенно сказал Воливач. — И похерят все, что я наработал, поставят своего, кондового, но верного. Ты ведь знаешь, для меня идея — пустой звук, мое дело — при любом режиме сохранять безопасность государства.

— Так уж при любом? — с усмешкой спросил Судских.

— Не цепляйся к словам, — урезонил Воливач. — Можно подумать, при Борьке ты выслуживался, а не служил. И твое управление разгонят, верно тебе говорю. Даже не попытаются переподчинить. Слишком ты много компроматов накопал на новых коммунистов, они же новые русские. Воровали все, но кристальность у них вроде как от Бога завещана, а ты в этом усомнился.

Судских молча согласился. В верхних эшелонах и при Ельцине кучковались прежние партийцы, и не простые рядовые. Когда гайдаровские мальчики — занялись откровенным стяжательством, они делали это грамотнее и успешнее, но главное — без шума, используя прежние связи и телефонное право. Старые связи — прочные связи. Они строятся не на идейной близости, а на умении партнера не нарушить идей этой близости; другой просто не было, и возврат к старому не казался химерой. Молодежь безыдейно торопилась жить, походя давала клятвы и отказывалась от них, едва зарок становился путами. И откуда им знать о чистой воде, если родились они в мутной и дальше собственной пасти не видят? Старики хватательных рефлексов не растеряли с возрастом, а идея, ставшая легендой, помогала им кучковаться против прожорливой молоди, для которой и отец родной, и «Отче наш» были пустым звуком.

Воливачу не повезло. Его пост предполагал выявлять и отлавливать крупную, прожорливую рыбу. Оставаться незрячим и безгласным он не мог, проходить мимо разнузданной молоди — тоже.

Именно коммунисты не простят ему критики чеченской кампании.

Ему не забудут сынков высокопоставленных родителей, продавших российские секреты за рубеж.

На него спишут огрехи прежнего руководства органами при демократах, и хорошо, если просто отправят в отставку без последствий. Его презрение к президентской семейке и прихлебаям было известно, хотя он, как никто другой, знал, чей ставленник был президент. Именно Воливач испортил коммунистам их продуманную игру с продвижением Ельцина во власть.

— Когда разыгрывался этот партийный спектакль, — после раздумий продолжил Воливач, — я сразу понял этот дешевенький сценарий. Надо бы промолчать, а душа не терпела. Я же как борзая. Давил этих сук, маскирующихся под идейных. и давить буду. Боря — один из них и свое партийное задание мог выполнить отлично, только вот семейка и ближайшее окружение хотели видеть его пожизненным императором, чего простить товарищи по партии Ельцину не могли. До народа и Ельцину, и коммунякам дела нет, а кары народной и коммуняки, и демократы боятся.

«Боже мой! — изумлялся Судских, слушая Воливача. Как на него повлиял сдвиг по времени, напрочь изменился старик. Был вполне лояльным для тех и других, стал и тем и этим непримиримым врагом. Чудесны дела Господни!»

И обиднее всего, Игорь, что любые наши с тобой дела направлены против своих же. С кем воюем? Со своим народом?

— В семье не без урода. — откликнулся Судских, стараясь смягчить огорчение Воливача.

— Да брось ты! — более того огорчился Воливач. — У нас все уроды, а честным на Руси никогда жить не давали. Что мы за нация такая!

— Я себя к бесчестным не отношу, вас тем более, — жестче прекословил Судских. — И Лебедя считаю человеком чести, и своего зама Бехтеренко, на своих положиться могу.

— Благодаря мне это островок нормальных людей, — заметил не без укора Воливач. — Это я тебе чуть ли не тепличные условия создал.

— Чего ж тогда кручинитесь, что не осталось чести на Руси?

— А я всегда кручинюсь, — мирно ответил Воливач. — Много времени на борьбу с ветряными мельницами уходит. Ладно, оставим и давай-ка встречный ход сделаем. Не поддадимся им.

Судских сразу понял, что значит не поддаваться по Воливачу.

— Не получится, Виктор Вилорович. Не так много у нас сил, чтобы пресечь в корне грядущую опасность. Из октябрьского протеста бунт сделать не позволим, а на большее пока не замахиваюсь. Долгая работа.

— Плохо ты меня знаешь, — угрюмо возразил Воливач. — Я не идейный, я русский. Коммунистов в задницу, а коммунистическое общество — русским.

— Занятно, — будто пробовал на вкус сентенцию Воливача Судских. — Вы уж расшифруйте.

— А чего непонятного? Слова есть мудрые, не помню чьи: следуй себе изо дня в день, тогда каждый поверит тебе. Я не антисемит, не коммунист, я нормальный. Помнишь, аппендицит мне вырезали в русском госпитале? Так вот, руководил им некто Толмачев, откровенная сука. Пришел к нему уникальный специалист, хирург Божьим именем, он меня и оперировал. Лапочка! Я даже не поверил, что мне операцию сделали, усомнился. Олег Луцевич. И что ты думаешь? Этот Толмачев решил извести Луцевича, больно хорош для него, о больных даже не подумал. Так вот, я приглядел толкового администратора и настоял, чтобы именно ему отдали госпиталь. Александр Семенович Бронштейн. Чуешь? А он за два шла из скромненькой больницы сделал лечебный центр международного класса, из-за границы едут лечиться. Вот тебе и разница между евреем и русским. Нет для меня такого деления, а есть мастера, таланты, Ивановы и Бронштейны, и есть толмачевы и шифрины, бездари и завистники.

«Что сделалось с Воливачом! — восхитился Судских. — Вот он глас Божий! Видать, приспело время воздать кесарям по заслугам и богам по Писанию!»

— Так что мы сделаем? — напомнил с улыбкой Судских.

— Ты сказал, что ни один из четверки кандидатов не даст России блага, а вот джокера не учел. В закрученных играх без него не обойтись, это не шестерячок в пиках.

— Я так и предполагал, — согласился Судских, понимающе заглянув в глаза Воливачу. — И кто он?

— Правильно предполагал, — не отвел взгляда Воливач, но имени не назвал. — Пока наша задача — сохранить боеспособной твою дивизию. Не для войны — для пресечения ее.

— Кормить нечем, — вздохнул Судских, охотно переведя разговор на другую тему. — За счет создания милицейских частей нам урезали пайки, довольствие, зарплату третий месяц не получаю. Давят, Виктор Вилорович.

— Господи! — взмолился Воливач. — Верхушка не думает об элитных частях. Ментов укрепляют, а ты хоть пропади!

— Именно, — поддакнул Судских. — Раньше переманивали на свою сторону посулами, теперь ждут, пока вымрем сами.

— Я им вымру! — сказал и чертыхнулся Воливач. Он еще раз внимательно посмотрел на Судских и спросил: — Слушай, Игорь Петрович, а не пора ли тебе самому подсуетиться?

— То есть? — захотел услышать от шефа конкретики Судских.

— А то. что в решительный час можем остаться ни с чем. Ментам все едино, кого молотить палками, кто кормит, тому и служат. А твои ребята служат России, и только ей, и в любую погоду. А если их не кормить, они автомат в руках не удержат.

— У тебя дивизия, у меня дивизия, — задумчиво сказал Судских. Воливач его слова понял по-своему.

— Значит, уразумел, — сказал и налил себе боржоми шеф. Выпил залпом и продолжил: — Слушай. Сейчас банкиры и фирмачи любыми путями стараются сплавить наворованное за бугор, твои и мои оперативки говорят об этом. Бегут шестерки, тузы к этому готовы. Наша задача не просто вернуть в Россию награбленное — это задача максимум, а минимум — накормить наших ребят. План есть. Поддержишь?

— Если это не противозаконно — с милой душой.

— Вот ведь законник! — с ухмылкой смотрел на Судских Воливач. — Целочка прямо. Извини, Игорь Петрович. Но ответь: думаешь, барка шей кормит русское купечество, коммунисты или они живут на церковное подаяние?

Ни хрена подобного! Они обложили данью еврейские банки и потихоньку произрастают. Банкиры откупаются, баркаши точат ножи. История, знакомая со времен Гитлера: они взрастили фюрера, он им помог- избавиться от лишних едоков мацы, которые зажрались и канонов не блюдут. Из этой резни получился холокост, из наших националов упорно растят человеконенавистников. Я решил поступить иначе — лишить пагубной кормежки данайцев. отнять у них возможность пестовать уродов. Слушай как. Мы нащупали канал, по которому из Прибалтики в Россию перебрасывают фальшивые доллары. Сейчас подготовлено к отправки почти сто миллионов долларов, их продажная стоимость — тридцать центов настоящих за фальшивый доллар. Доставить фальшь — моя задача, всучить их Лившицам — твоя. Отдавать придется той стороне как настоящие, чтобы не обвинили нас. Наладим линию, по которой господа воры будут перекачивать наворованное в нашу копилку. Как тебе такой план?

«Так, — отметил про себя Судских, — фальшивомонетчиком я еще не был. Ради возврата денег в страну можно считать операцию чистой. Только попадут ли деньги по назначению? Сомневаюсь, тот же Примаков учителям и врачам будет платить зарплату в последнюю очередь».

— Я ответа не слышу, Игорь Петрович, — напомнил Воливач.

— Как вы намерены распорядиться деньгами в случае успеха?

— Загоню средства на счета доверенных фирм. Сложный ход, но игра стоит свеч. Тогда валюта не попадет думским, президентским и прочим прохиндеям-чиновникам. Зато семьи наших ребят будут обеспечены некоторое время. Боекомплект надо пополнять на всякий пожарный случай, оплачивать передвижение частей, бензин, солярка нужны. Нас ведь хотят выбить, пойми правильно, Игорь… Моветон придется забыть, ратники должны быть дееспособны, иначе некому защитить народ от избиения, — напористо говорил Воливач. — Берешь на себя вторую часть операции?

А чего я из себя, в самом деле, целочку ломаю? — был готов согласиться Судских. — Ларошфуко говорил: «Есть положения, из которых можно выпутаться с помощью изрядной доли безрассудства». А Воливач не предлагает быть безрассудным, наоборот, разумность двигает им. Тогда так: если Всевышний одобряет план Воливача, Он подаст мне знак…»

Стрельнула пробка от бутылки боржоми, угодила Судских в лоб, и Воливач расхохотался:

— Гляди, знак тебе свыше!

— Согласен, — со смехом потер ушибленное место Судских. Воливач был недалек от истины. — Обсудим детали.

План Воливача был несложен, но требовал серьезного подхода так же, как прекрасно сработанная фальшивка не отличается от настоящей банкноты. Спешка нужна при ловле блох, они с Воливачом хотели перехитрить беззастенчивых хитрецов.

Вернувшись в Ясенево, Судских первым делом вызвал к себе Смольникова. На «литератора» он очень надеялся, ему отводилась самая щепетильная часть операции.

— Шалом, Леонид. Ты, кажется, знаком с ивритом?

— В пределах разговорной речи, — переминался у стола Судских Смольников.

— Ты присаживайся, побеседуем обстоятельно.

Вкратце часовой разговор выглядел так: в нужный момент Смольников становится связующим звеном между зарубежьем и Россией, убедительным и настоящим.

— Пока прорабатывается операция, садись за учебники, нанимай репетиторов, но через пару недель обязан говорить лучше раввина из синагоги.

— Ого! — опешил Смольников.

— Не «ого!», — улыбнулся Судских, — долг велит. Все задолжали.

Вторым он пригласил Бурмистрова.

— Ванечка, скажи, не хотел бы ты стать миллиардером?

— Очень положительно смотрю на это дело — растянул рот в улыбке Бурмистров. — Где получить миллиарды?

— Сам будешь выплачивать другим. В Швеции. Если не ошибаюсь, супруга знает шведский?

— Да знает вроде, — сбитый с толку, ждал продолжения Иван. — Её тоже в миллиардерши?

— Думаю, она станет тебе помощницей, как некогда… — осекся Судских, а Бурмистров потянул ниточку:

— Когда некогда?

— В грядущей жизни. Это я к слову. В общем, подготовь ее и отправляйтесь в Стокгольм. Снимешь там приличный особняк, наймешь работников и откроешь филиал банка. Детали обсудим, когда переговоришь с супругой. И сразу, — насмешливо сказал Судских, — купишь ей две шубы из натурального меха. Дело к зиме, Ванечка, а женщины обожают натуральный мех.

— Вот это работка намечается! — воскликнул Бурмистров.

Третьим Судских полагал вызвать Зверева, но позвонил Смольников, дотошный как всегда.

— Игорь Петрович, Аркадий Левицкий почище меня знает иврит, мы оба учились на курсах «Диалог».

— Это что же, у меня одни евреи в подчинении? — обрадовался пополнению Судских.

— А я ничего удивительного не вижу, — суховато отвечал Смольников. — После войны налегли на английский, перед ней на немецкий, дошло и до иврита.

— Согласен, Леня, берем в дело и Аркадия, как говорят блатные. — Тут наступала очередь Зверева: — Твоя задача, Михаил, подготовить группу из двадцати минимум ребят, замаскированных под русских мафиози за рубежом. Только не озоруй, я тебя больше терять не хочу.

Как всегда, Зверев вопросов не задал, и загадочная фраза его не взволновала. Шеф знает, что говорит.

— Понял, Игорь Петрович.

— Умничка, Миша, — похвалил Судских. — Твоей группе предстоит работать в экстремальных условиях. В Риге.

— Хоть в Шепетовке, Игорь Петрович. Мои и шаболовским, и солнцевским сто очков вперед дадут.

Оставался разговор с Бехтеренко. Он не видел перекоса, что вводил в курс событий верною заместителя последним: ему отшлифовывать детали плана, подгонять их плотно, с него и основной спрос. Не каждый день дарят сто миллионов долларов.

— Святослав Павлович, есть мнение сыграть матч с командой «Ерушалайнен прохиндейшн». Сможем?

— В преферанс, в очко, на бильярде? — понял юмор Бехтеренко.

— В «Монополию», Святослав Павлович, знаешь такую? Нет? Так нам еще и выиграть надо по всем статьям. На своем и чужом поле. Только выигрыш.

— А почему бы и нет? Не боги горшки обжигают.

Тогда Судских и деталях объяснил ему план Воливача.

Без раздумий Бехтеренко одобрил его, не посчитал зазорным выудить у фарисеев сто миллионов. К удивлению Судских, добавил:

— А если поработать мозгами, можно и больше. Есть наметки.

Именно за это любил Судских заместителя.

Настал черед Григория Лаптева. Всегда так получалось: всех Судских опрашивал у себя в кабинете, к Лаптеву ходил сам. В лаборатории Лаптева жил мозг управления, его выживаемость. Мысль насиловать нельзя, ее обихаживают.

Планчик обыграть «Ерушалайнен прохиндейшн» Гриша принял с восторгом. От него требовалось проникнуть в святая святых коммерческих банков, распечатать кодовые замки и точно узнать, где и какие резервы скрываются. Пока призрак коммунизма бродит по кремлевским палатам и думским коридорам, маячит в Горках-6 и в умах пенсионеров, неплохо бы отыграть у призрака мизер вчистую ценой в сто миллионов долларов, чтобы оставался он там, куда определили его большие сказочники Маркс и Ленин.

— Требуется слегка распотрошить Энгельса? — уточнил Григорий. — Еще в прошлом веке Фридрих Энгельс — не сам, конечно, а по просьбе друзей-капиталистов — красиво внедрился в зарождающееся рабочее движение, чтобы увести его по другому пути, подальше от истинного, тем самым поставив в зависимость от правящего класса. А когда обсуждался текст «Манифеста коммунистической партии», он лично настоял на словах «призрак коммунизма». Это ключевой оборот. С его помощью проникли в сознание простого люда, предложив ему сказочку до конца тысячелетия.

— Ох какой ты у меня весь закрученный, Гриша. — не то похвалил, не то пожурил Судских.

— А вы не смейтесь. Игорь Петрович, — настаивал Лаптев. — Смена сознаний в людских умах приходится на конец тысячелетий, и сионские мудрецы знали это. Вернее, готовили переворот в сознании строго по тысячелетним вехам, сменив и летосчисление. Тут ни при чем наша эра, до нашей эры, тут главенствует астрономия. За тысячу лет планеты совершают определенный цикл движения, и в конце каждого появляется призрак, готовый материализоваться. Вызревает, что есть сознание, способное дать толчок пробуждению человечества, готовность к ответу на вопрос: а есть ли Бог на самом деле? Хоть какой период берите, возле вопрос смены веры главенствовал. В нулевом году начался Иисус, в тысячном году он обосновался у нас, три тысячи лет назад появились еусеи, поставившие под сомнение пророчество Моисея. Китай и Египет, древнейшие колыбели цивилизации, сотрясало именно на стыках тысячелетий и именно в вопросах веры. Хотите верьте, хотите нет. но мне кажется, что в небесной канцелярии на конец тысячелетия приходится конец рабочего дня. А что делает черт, когда Бог спит?

— Так ты все же веришь в Бога? — спросил Судских.

— Господи, как в него не верить, если мы сплошь неразумные чада, которые занимаются глупостью!

— Голословно. Гриша, выдай фактуру, — полушутя, полусерьезно попросил Судских.

— Фактура? Пожалуйста. Почему-то бытует ошибочное мнение, будто все мы произошли от Адама и Евы. Ничего подобного. В Библии черным по белому записано: «И пошел Каин от лица Господня; и поселился в земле Нод, на восток от Эдема. И познал Каин жену свою; и она зачала и родила Еноха». Каин, как известно, сын Адама и Евы. Так кого он в жены взял — обезьяну, что ли, согласно обветшалой теории Дарвина? И еще раньше, в первой главе Библии говорится: на шестой день Господь создал людей и пошел отдыхать. И только в понедельник принялся лепить Адама. Тысячелетие, по моим убеждениям, рабочая неделя Творца. За воскресенье мы дуреем, и с понедельника Ему приходится вправлять нам мозги. Целую неделю Он вдалбливает нам: Я семь Сущий, а в воскресенье мы начинаем сомневаться, такой ли Он сущий. И получаем втык за сомнение в следующую шестидневку.

«А ведь он не так далек от истины, — осенило Судских. — Здесь кроется тайна загадочного получаса.

— Молодцом, Григорий! — похвалил Судских. — Я принимаю твою рабочую гипотезу на полном серьезе. Скажу больше: идет сатанинский год… Всевышний почивает, и чтобы нам не морочили голову очередную тысячу лет, не били но ней, принимайся за банковские счета умников. Проснется Всевышний, а мы докладываем Ему: Ваше Всевышество, народ поумнел, забивать себе дурью башку не желает, а желает Тебе и себе доброго утра. Сатана утек. Подскажи нам, как сделать, чтобы враг Твой и наш не смущал больше наши умы?

Лаптев внимательно слушал Судских и склонялся к мысли, что шеф не ерничает, а в доступной форме создает концепцию на очередную тысячу лет.

— Именно так, — серьезно подтвердил Лаптев. — Иначе нам удачи не видать.

«Именно так», — отозвалось эхом в голове Судских.

В кои-то веки он вновь слышал Голос.

3 — 15

Половину жизни чаще всего человек растрачивает на глупости и только во второй части наверстывает упущенное.

Первую половину своей жизни Илюша Триф мечтал о богатстве, во второй ему сказочно повезло, но что делать с большими деньгами, он не освоил раньше.

И приключилась с ним вульгарная денежная лихорадка. Есть такая болезнь, когда человек сорит деньгами, не думает о черном дне, входит в кураж и раж, наживает импотенцию от частых случек и частных сучек, лотом язву от ресторанной кухни, и пора бы лечиться, но тут кончаются деньги и небо кажется с овчинку, то небо, в котором он летал. Денежная пыль въелась в кожу, в поры, дышать стало трудно.

Илюшин ангел-спаситель появился неожиданно и вовремя остановил события под небом России, дал ему последний шанс. Он очень удачно погрел руки на валютном буме в середине августа и заметался, не зная, куда вложить деньги. К сентябрю сатанинского года у него скопилась изрядная сумма в три миллиона валютной наличности, да вилла, да три квартиры и пять авто, картины высокой кисти — всего не счесть, а утащить некуда. А ведь еще были у него и заграничные накопления, виллы и машины, только здешние бросать жалко, а оставаться дольше опасно. Что ему делать там? Там ниши заняли настоящие коршуны, его купленный диплом и профессорское звание ровным счетом ничего не стоят, и сожрут его там, бедного воробышка, в один присест, косточками не подавившись.

Друзья по банковским играм, кто хитрее, кто ловчее, городили каждый свой огород со своим чучелом, помощи не предлагали, а если подсказывали вариант, стоил он дорого. А события нагоняли тучи, вместе с теми, кому на Руси жилось хорошо, лопнул и его банк мыльным шариком.

Банк банком, а свои денежки — это свои. Но как их вытащить, если разрушилась стройная система перекачки за бугор? И никто не хотел делиться по-дружески своими каналами. Пословица «Дружба дружбой, а денежки врозь» погналась Илюшей с полной откровенностью. И засиживаться в России было нельзя. Пару квартир он кое-как продал за половину стоимости, а на шикарный особняк покупателя не находилось. Кому надо? Жить на вулкане? Ой, не смешите меня, Илюша. Я вам не скажу за всю Одессу, а за всю Россию скажу точно: будь я последний поц, если стану дожидаться конницу-буденницу в вашем особняке.

Не хотелось дожидаться красных командиров в пыльных шлемах и Трифу, а он, бедняга, топтался на месте и с грустью провожал улетаюшие в Израиль надежды. Прощание: «На следующий год в Иерусалиме» — его никак не вдохновляло.

В один из дней, когда он тихо сиживал в банке, имея; всего одну секретаршу, главного бухгалтера и двух охранников, прибыл офицер шведского банка, который настоятельно потребовал оплаты двух депозитных счетов. Иначе будут арестованы активы его бельгийского филиала. В этом месте Илья Гриф хранил кое-что про запас, но совет директоров рассыпался, оставив сто одного защищать и засчитать общие остатки. Но швед зарился на бельгийские деньги, которые Илья считал собственными! И какой это швед, если от него разит чесноком так, будто он сегодня прибыл из местечка под Винницей! Трифу было очень обидно, что собрат не щадит его и даже не видит в нем соплеменника. Он пробовал переходить на иврит, но жидовский швед отмахивался от него, как шведский жид, и слышать ничего не хотел о возможном гешефте. Зачем ему это надо, если он и без участия Трифа полнит оговоренные десять процентов? А если двадцать? Если двадцать, его выгонят из банка и в Швеции на двадцать процентов он не проживет. А если тридцать процентов? И на тридцать не проживет. И на сорок не проживет, и на пятьдесят не проживет, лишь на жалкие семьдесят процентов кое как сведет концы с концами, чего Триф никак не собирался позволить собрату.

Беседа шла к печальному концу, Триф сидел заторможенный. Швед заговорил на иврите, и он поднял голову.

— Я не знаю, как вы в России понимаете бизнес, но, по-моему, вам на память не идет ничего, кроме воровства. Вы могли бы спросить умных людей, и они научат вас, как быть за десять процентов.

Илья воспрянул: зачем они так ругались, если мирно можно разойтись всего за десять процентов комиссионных?

— Вы ошибаетесь, — охладил его швед. — Это не та сумма, от которой дают десять процентов. Можно вести разговор о ста миллионах долларов. Тогда есть о чем говорить разговор.

— Я не ослышался? — спросил Триф.

— Вы не ослышались, — подтвердил швед. — Сейчас в России многие пытаются вытащить свои деньги и то, что осело на счетах вне России. Наш банк вне подозрения, у него солидная репутация. Если вы согласны способствовать солидности нашего банка, ваши деньги станут кэшем на той стороне плюс десять процентов комиссии.

Предложение звучало откровенно. Трифу предлагали найти подобных себе, убедить на перекачку средств на счет шведского банка, и он еще и зарабатывает десять процентов!

У Трифа зародилось подозрение, что многие из сагитированных могут лишиться своих накоплений и левые доходы станут настолько левее, что достать деньги будет абсолютно невозможно. Но какое до того дело ему, если обещаны комиссионные и его деньги останутся его деньгами?

Обменявшись визитками, а у обоих они были неброские. но внушающие уважение, Триф и швед расстались, снабдив визитки рукописным номером телефона.

Первым делом Илья Триф дал поручение фирме «Дан энд Бредстрит» подготовить для него развернутую информацию об этом шведском банке. Через час ему прислали факс на пяти страницах, и он внимательно изучил его.

Банк устойчив, существовал более тридцати лет, имел несколько филиалов. Находился он в Италии, в Швеции аккредитованы два его филиала. Уставный капитал банка доходил до двух миллиардов долларов, активы перевалили за тридцать миллиардов, обязательств набиралось за сто. Конечно, филиал не банк, но хэд-офис отвечал по всем обязательствам филиалов.

Зачесались руки, разгорелись надежды.

Еще перед тем как и швед собирался покинуть его. Илья решил сразить его вопросом в спину:

— А как я узнаю, что мои десять процентов растут?

— Какой глупый вопрос, — обернулся с порога швед. — Я вам даю номер счета, и отслеживайте сами поступления.

После проверки банка через «Дал энд Бредстрит» городить огород с собственным чучелом не имело смысла. И не на следующий год в Иерусалиме, а где пожелается в самом недалеком будущем.

Илья позвонил приятелю, сидевшему в таком же дерьме и с деньгами, которые в любой момент могли заплакать. Они посетовали на бедственную участь братьев-евреев в этой трижды сраной земле, где некому продать трех этажный особняк за свою стоимость и «шестисотый» «мерседес», нельзя вывезти собственные картины кисти Куинджи и Левитана, нашего человека, и главное — некому пожаловаться. Гои опять ополчились на бедных евреев, опять надвигаются грабежи и разбой. Да-да! Ой как плохо…

— Но я им не дамся, — твердо сказал Триф, приступая к сооружению чучела, — Моих денег они не получат.

Тотчас из трубки закапали слезы приятеля: обложили со всех сторон, свои жалкие три миллиона баксов он вынужден похоронить, держал по глупости в чулке, теперь бери этот чулок, натягивай на физиономию и под мост…

— А как ты умудрился выпутаться? — Вопрос как обухом но голове.

Тут умный Илюша и рассказал, что нащупал лазейку к одному банку и тот гарантирует ему кэш на той стороне.

— Боже мой! — возопил приятель. — Илья, как ты можешь не протянуть руку помощи товарищу? Или ты не еврей?

— Я не отказывал тебе в помощи, — оскорбился Триф. — Готов помочь, но только тебе. Горлышко узкое, всем не пролезть.

— Илюша, не дай погибнуть!

— Не дам, — заверил Илья. — А дам тебе номер телефона для связи с офицером банка. Он наш человек. Только очень прошу, не делись ни с кем, хоть с самим папой.

Приятель клялся мамой, что тайна умрет вместе с ним. Именно это и хотел услышать Илья Гриф. Теперь братья-евреи замусолят телефончик до неузнаваемости. Если еврей клянется мамой, значит, продаст всех. С хорошим настроением Илья подписал месячный договор с эмиссаром банка и уже не боялся октябрьских холодов. Всякий раз, когда он прикипал к экрану компьютера, где высвечивались поступления на указанный шведом счет, он диву давался, как много наворовали собратья и как они неразборчивы в средствах и клятвах. За день счет вырастал на десять — двадцать миллионов, за неделю перевалил за сто, 30 сентября на нем осело более пятисот миллионов, и на 4 октября Триф заказал авиабилет на Стокгольм. Из страны пока выпускали спокойно, однако багаж исследовали тщательно. Много собратьев стояло в очереди.

«Ищите, несчастные гои! — насмехался Илья, наблюдая без эмоций за возней таможенников. — Я отдаю вам свой особняк вместе с «мерседесом» и любовницей. Живите!»

Он принципиально улетал насовсем с маленьким кейсом. Там его ждало все остальное плюс магический символ, заключенный в маленькой цифрочке 10 процентов.

К своему удивлению, он обнаружил на нейтральной полосе массу знакомых. Те здоровались с ним очень вежливо и, оставив жен, отводили в сторону и спрашивали, так ли ему надо в Швецию, как им? Так и эдак пробовалось на слух имя приятеля Трифа, который клялся мамой и улетел, кстати, днем раньше в Стокгольм.

Илью все расспросы не обескураживали. Мало ли почему Стокгольм стал Римом. А он летит по делам, через три дня вернется. А вот на следующий год — встретимся в Иерусалиме.

Ничего удивительного он не нашел и в лобби филиала банка, где обнаружил знакомые лица. Только прежние знакомые строились к стойке по расчетам с клиентами, а он попросил проводить его к главному менеджеру. Его с повышенной вежливостью проводили.

— Шалом! — приветствовал Илью красивый молодой человек и на иврите обратился к нему: — Как долетели? Как вам шведская погода?

— Прекрасная погода, — ответил Триф и выложил перед ним договор, подписанный в Москве.

— О, прекрасно! — обрадовался менеджер, будто Илья принес наличные и не собирается забирать их. — Сейчас мы совершим формальности, и я провожу вас в кассовый зал.

Илья поморщился. Он полагал, что ему обязательно принесут столь крупную сумму прямо сюда, поскольку это он. Илья Триф. Менеджер узрел перемену в липе Трифа и постарался сразу устранить недоразумение:

— Понимаете, наш управляющий фру Андерсен очень педантичный человек. А поскольку вы доверились нам и очень помогли, я буду откровенен с вами. Суммы обналичиваются очень большие, обязательно в долларах, приток клиентов очень велик, и нам пришлось сделать поправки в расчетах с клиентами. Вы можете перевести указанную сумму в любую страну — это ваше законное право, но можете оставить ваш» деньги в нашем филиале, выставив на депозит двадцать три процента закладных сроком на неделю. Мы принимаем ваши вклады и наличные, а получить их вы можете в любом виде и в любом месте. Мы всегда идем навстречу пожеланию клиентов. Вы сами банкир и понимаете нас.

Какой еврей откажется заработать двадцать три процента? Не бывает таких даже среди урюпинских евреев, тем более что Илью провели в кассовый зал, расположенный в цокольном помещении, и выложили перед ним высокую стопу долларов в банковской упаковке. Как тут не согласиться с менеджером, если упаковать и унести с собой придется более восьми тысяч пачек? Обещанные Трифу десять процентов превратились в астрономическую сумму, эмиссар-швед выполнил условия соглашения дотошно. А недельный депозит в двадцать три процента? Илюша считал себя чистокровным иудеем и согласился с легким сердцем. При нем всю стопу перенесли и нишу, заперли, ключик вручили ему с ласковыми словами:

— Ждем вас через неделю!

Даже педантичная шведка фру Андерсен присоединила сбою улыбку к остальным. Еще бы, самодовольно думал Гриф, это он дал банку такую возможность красиво пополнить авуары. Говоря проще — закрома.

Всю неделю Гриф знакомился со шведской столицей, покупал безделушки, обедал в дорогих ресторанах, полеживал в номере-люкс и удивлялся, насколько жизнь в Европе дешевле русской. Тут не мерили свой заработок, ориентируясь на одежду клиента, не старались урвать, пользуясь случаем. Как же он зачерствел в России и что ему теперь делать с такой кучей денег? Илья звонил в Израиль родственникам, и те исходили на крик, требуя своей доли. Какой доли, каких денег?

«И зачем я поеду туда? — размышлял Триф. — Осяду я лучше где-нибудь в тихом месте, женюсь на порядочной женщине и пойду учиться».

Желание получить настоящий диплом бакалавра жило в нем всегда. Раньше не было времени и денег, теперь появилось и то и другое. И никто не беспокоил, никто не морочил голову, не старался обманом вытянуть из него деньги. Он перестал звонить в Израиль, пусть бесприютность соплеменников согревает его на чужбине, пусть он всегда мечтает вернуться через год в землю обетованную.

За день до отпущенного срока он не стерпел и побывал на улице, где располагался его банк и хранились его миллионы. Старинная архитектура, прочное строение, полисмен на углу внушали уважение, и он не переживал, что пока еще не придумал, как распорядиться деньгами, какую страну порадовать ими. Он лучше кинет в кейс миллиончик, в портмоне вставит карточки для безналичного расчета и поедет для начала путешествовать, искать для себя подругу на оставшуюся жизнь.

— Боже мой, кого я вижу! — услышал он восклицание за спиной. Оглянулся и увидел приятеля, который клялся мамой.

Кто старое помянет, тому глаз вон. Поэтому они прочувственно обнялись, беспечно разговорились, как обеспеченные люди, которым выпал случай унести ноги из горячего места. Попутно выяснилось, что оба согласились на депозит и завтра обоим получать наличные. Триф не стал дознаваться подробностей, но жадность приятеля осмеял про себя. Тот приехал в Стокгольм на день раньше, а срок его депозита дольше. Ну и пусть. Илья Триф не считает чужих денег.

Не приглашая друг друга посидеть где-нибудь, они вежливо распрощались, как порядочные евреи, и разошлись и разные стороны. Это нелюбопытство приятеля навеяло Трифу мысль, что, давая знакомым телефон шведского эмиссара, он наверняка стриг проценты за услугу. Триф посмеялся. Ему своих десяти процентов хватит.

Утром следующего дня он отправился и банк. Стены здания оставались прочными, архитектура старинной, а у входа стояли два полисмена. И вся уютная площадка перед банком была заполнена взбудораженными соплеменниками. Кричали и голосили о проделке русской мафии, о гигантском обмане, как из доверчивых вкладчиков выудили два, три, а то и все десять миллиардов долларов. Никто не понимал, откуда у них образовались такие деньги, но возмущались сильно, на психическом взрыве. Перед банком, тихо осознал Илья Триф, собрались нищие, обездоленные люди, пирамида людей, прежние строители пирамид и среди них он, зачинщик. Есть еще деньги у этих строителей на других счетах, смеха ради они могли составить из оставшихся средств пирамиду внушительнее этой, но как же с ними обошлись жестоко! От группы к группе ползли невероятные слухи, выяснилось попутно, кто кому помог влезть в эту аферу, чаще и чаще на Илью поглядывали с затаенным упреком, и сам он понял, как сделали из него подсадную утку и пора бы сделать ноги отсюда, пока взгляды не сменились жестами, и очень доходчивыми. На свою раскатанную губу никаких миллионов он не получит. Злорадство поперло из Ильи.

«Ишь, халявщики! — вспомнил он и про двадцать три процента. Клюнули все, и халявщики сбились в кучу, выбрали из них все до последнею цента, а за несколько часов до выплаты персонал банка сбежал неизвестно куда. — Так вам и надо! A xy-xу не хо-хо?»

Бочком Илья выбрался из толпы негодующих вкладчиков, поднял воротник и совсем было исчез за углом, как путь ему преградили двое в штатском. Их уверенные тяжеловесные взгляды, одежда и манеры сообщили Илье, что убивать его не собираются, но задержат обязательно. Он даже не успел разобраться со своими чувствами — плакать ли о пропавших деньгах или смеяться над другими одураченными.

— Господин Триф? — дождался он вопроса.

— Да, это я, — не стал оплакивать свою судьбу Илья.

— Интерпол. Пройдемте с нами.

Его усадили и машину и повезли без новых вопросов по старым улочкам шведской столицы к приземистому зданию, не менее внушительному, чем то, где располагался фальшивый банк. Провели в небольшой кабинет. Там их встретил другой джентльмен и также осведомился, кто перед ним.

— Мы не собираемся задерживать вас долго и просим всего лишь чистосердечно помочь нам, — сказал хозяин кабинета по-английски, но с русским акцентом. — Взгляните, — разложил он перед Трифом несколько фотографий. — Кого из этих людей вы знаете или, возможно, встречали?

На двух фотографиях он не задержался долго, зато три остальные пододвинул уверенно.

— Это управляющая банком госпожа Андерсен, это се главный менеджер, а это эмиссар банка в Москве. Он втянул меня в авантюру, он! — тыкал и тыкал в снимок пальцем Илья.

— Тогда скажите, какую сумму вы получили в этом банке наличными? — спросил хозяин кабинет.

Триф еще не рассчитал орбиту, по какой будет двигаться, не высчитал ее но вопросам, но сообразил, что представителей Интерпола интересует нечто другое, нежели обычная финансовая афера. Лукавить не стал и выложил все начистоту:

— Ничего не получил. Мне показали деньги, которые я должен получить, и предложили перевести их на недельный депозит. Так, впрочем, поступили и все остальные. При мне, всю сумму уложили в нишу сейфа, а ключ вручили мне.

— Спасибо, господин Триф. А кого вы знаете из тех, кто обналичил свой счет сразу? Хотя бы часть денег?

— Честное слово, никого не знаю. По-моему, все хотели красиво заработать и клюнули на двадцать три процента.

— Мы вам поможем, — сказал хозяин кабинета и разложил перед Ильей целый десяток фотографий. — За два дня до краха банка эти люди получили в общей сложности до тридцати миллионов долларов наличными. Под разными предлогами им оттягивали выплату, но позавчера выдали. Вчера банк уже не существовал. Взгляните, кого из этих людей вы знаете?

Илья задумался. Пока дело касалось обидчиков, он смело называл их, теперь дело шло о репутации знакомых, возможно, кто-то виноват. Хозяин кабинета решил помочь:

— Сначала мы показали вам организаторов аферы. Как установлено, они подданные России и, пожалуй, представители секретных служб. Эти новые лица — вкладчики, они получили в банке фальшивые доллары, о чем, возможно, еще не подозревают. Просим вас помочь опознать их, чтобы они не попали в новую неприятную историю со своими фальшивыми купюрами.

Теперь до Ильи дошло, какую грандиозную аферу раскрутил явившийся к нему проходимец под видом шведского эмиссара, чтоб ему пусто было, чтоб его комар забодал!

Всех десятерых он знал прекрасно и ничуть не удивился их приличным деньгам. В среднем каждый из них держал под рукой от двух до пяти миллионов долларов, и почти все принадлежали к среде банкиров. Лишь двое относились к госчиновникам, но к персонам вполне известным. Триф назвал всех поименно.

— Так мы и думали, господин Триф. Спасибо вам за помощь.

— Я полагаю, если Интерпол занялся расследованием, будет такая возможность вернуть мои деньги? — рискнул узнать Илья. — С учетом моей помощи…

— У меня такой надежды нет, — прямо ответил хозяин кабинета. — Афера проведена на высоком уровне, без участия российских секретных служб тут не обошлось, и мафия не проглядывается. Мы думаем, разрешение на операцию дал очень высокопоставленный государственный чиновник. Фальшивые купюры предназначались для приманки клиентов, для убедительности их предъявляли вкладчикам, а настоящие деньги в размере девятисот шестидесяти миллионов долларов вполне легально вернулись в Россию из карманов обманутых вкладчиков. Интерпол интересует эта афера постольку, поскольку в ней фигурируют фальшивые купюры. И только.

— Но ведь это чужие деньги! — возмутился Илья Триф. — У них есть настоящие хозяева, и российское правительство обязано вернуть деньги их законным владельцам с помощью Интерпола!

— Может быть, — впервые улыбнулся хозяин кабинета. — А вы сможете доказать, что честно заработали эти деньги? Я думаю, вы не отважитесь на подобный шаг. Очень рискованно. Еще никто из собравшихся у банка не обратился в полицию. Заявляйте, господин Триф, готовы помочь ответной услугой.

Илья рассеянно и невпопад кивнул. Но не до такой же степени раскисать, чтобы насмехался над ним это сыщик!

— Бизнес — штука тонкая, — взял он себя а руки и изобразил на лице мудрую усмешку. — Я вернусь в Россию и возмещу потерю.

— Разумеется! — ободрил и одобрил хозяин кабинета. — Только в России осталось пока золотое дно. Однако не забывайте о новой опасности.

— Больше не попадусь, — уверил Триф.

— Я не о том, — глядел насмешливо интерполовец. — Помните четырнадцатый параграф соглашения?

— Не помню. Вроде о возможности опциона?

— Абсолютно верно. В этой графе вместе со многими другими вы указывали счета в других банках, куда можно перечислить причитающиеся вам суммы. Многие ваши друзья но несчастью очень обстоятельно сделали это. Теперь вашими тайнами располагают российские секретные службы.

— Вы так считаете? — Ужас подкрадывался к Илье.

— Определенно, — сказал из-за спины другой Интерполовец, приведший Трифа, на чистом русском языке. — Пока вы мудрили с шестерными играми, опытный преферансист сыграл чистый мизер.

3 — 16

Есть у доброй Надежды противная сестра — Злоба. Когда больше нечего надеяться на первую, обращаются ко второй сестре.

Евреи — народ терпеливый, украденное у них оплакивают, но не до такой степени, чтобы озлобиться напрочь. К сожалению, среди компании, поддавшейся на хитроумную операцию Воливача и Судских, оказались двое, и не евреев, кто отнятое у них считал своей собственностью, и хотя сами украли это у других, но не видели в этом повода для кровной мести.

Кто не хаживал за Моисеем по пескам, тот не ведает, сколь ничтожный песок в жизни деньги, и лишать себя из-за их отсутствия покоя — зряшное дело. Можно заработать деньги, умно выманить у других, украсть можно, было бы здоровье.

Эти двое не являлись русскими, кстати, некая смесь, из ближнего окружения президента, может быть, из дальней родни. Эти двое — подруга имиджмейкерши президента и братец подруги. Обули их на двести тысяч баксов. Запасных лабазов они не завели и лишились многого. Надо понимать их отчаяние, и все же это не повод от сестрицы Надежды перебегать за помощью к Злобе, не они зачинщики: с их подсказки госпожа имиджмейкерша переправляла ввиду наступающих холодов свой зеленый «лимон» в Швецию. Вот это уже швах дело, это уже ярость — как можно посягнуть на собственность принцессы, как можно обобрать государственно озабоченную женщину?

Миллион долларов не иголка, и озабоченные мужчины из ближайшего окружения папаши принялись выяснять, кто же это такой умный нашелся, кто бесцеремонно провел чуть ли не антигосударственное карапчи?

Веревочка вилась коротко и привела к Воливачу и Судских. Никто из наушников не рискнул самолично подвергнуть наказанию двух ослушников, президенту лишь намекали на беспредел в органах. Президент стал глух на ухо и просил говорить громче. Громче никто не рискнул опять же, тогда разгневанная госпожа имиджмейкерша назвала имя Воливача во весь голос? Обычно она любила оставаться в тени, тихо приворовывала, где сумерки, а шашни вовсе вела в потемках. Не обладая статью царицы Екатерины, она умудрилась заводить любовников из первых рыжих красавцев, не имея царской хватки, хотела слыть богатейшей и знатнейшей. А устраивать визг в папиной опочивальне умела знатно, до самой ноты си в пятой октаве. Выживший из ума папаша больше всего не любил этот визг и мельтешение перед глазами, раздражающее сетчатку глаза и слизистую оболочку желудка, из-за чего случаются кровоточащие язвы. Ему до чертиков надоело мельтешение, надоели просители и наушники, отчего он поглупел и хотел только умереть спокойно. И не мог. Не давалось ему разрешения предстать перед Божьим престолом, будто Всевышний покарал его долгим умиранием, чтобы запечатлел он в сознании порожденное им безобразие перед сошествием в самые нижние ярусы ада.

Наблюдая за сказанием своего чада, некрасивого и плотоядного, он покорно выслушивал потоки злобы на все и всех. Что не дадено ей стати и тела красавицы. Что ее любовники наживают богатства за ночь утех с ней, а потом смеются в открытую. Что обманывают ее везде, теперь вот и органы вынули из ее кармана миллион. Что некому защитить ее от произвола, а папаша, старый пень, наивно считает, будто бы держит бразды правления державы прочно, а его всерьез никто не принимает. А поэтому страдает она, единственная и первая — имиджмейкерша, магесса, принцесса и вообще папесса.

И слезы.

Они прокапывали душу отца до самого дна, а лежи он на половичке — и половичок бы напитался сыростью, чего с детства не любил папаня. Именно влажного половичка. Он мочился под себя в детстве, и мать, спасая от порчи простыни, стелила ему половичок на кровать.

— Ну, хорошо… Хороню! — подняв руки, рявкнул отец. Это стоило ему больших усилий, и он замолчал надолго. Очень трудно восстанавливался мыслительный процесс, еще хуже речевой аппарат. — Я… велю… органам., разобраться.

— Кому ты чего скажешь, если сам Воливач украл у меня эти деньги! — топнуло нетерпеливое чадо ногой. — Должен Совет Безопасности разобраться с ним! А ты пока расчухаешься — год пройдет, я сама велю разобраться!

— Тогда… шта… зачем я… тебе?

— Никому ты не нужен, кроме нас! Я всегда тебе говорила, нужно опираться на семью, а ты не слушал, строил из себя мудрого политика, да над тобой давно смеются в открытую! — палило мелкой дробью чадо по ушам, и было больно.

— Никто не смеет потешаться над президентом! выпалил в ответ он и сразу ослаб после такой длинной фразы.

— Господи! Как бы кондрашка не хватил! — забеспокоилось чадо и поспешило вызвать дворцового лекаря.

Тот измерил давление, пощупал лоб и стал готовить укол. Чадо поспешило и тут:

— Что ты ему колешь?

— Успокаивающее, — бесцветно отвечал лекарь. Ему не меньше других надоело ходить на веревочке и по одной досточке. Никто, конечно, этого не делал, но делали вид все.

— Возбуждающего! — прошипело чадо. — Мне лучше знать, что ему надо колоть!

— Успокаивающего, — слабым голосом настоял отец. Он всегда поступал с советами чада наоборот. Не другими советами, не веря даже себе, не знал, как поступить, и при выборе нужного решения слыл оригиналом.

Изучая в детстве немецкий язык, он летит такие фразы, что ахали преподаватели, а одноклассники знающе хихикали. Борька слыл в их среде дубовым с кличкой «холь-цауге», что по-немецки значит сучок, дубее не бывает. Наконец учителя немецкого осенило: «Я долго полагал, Борис, что ты чересчур умный, а ты, оказывается, не знаешь правил элементарной грамматики!»

С немецким языком он так и не совладал, но вывел для себя первое правило жизни: делать не по правилам, привлечешь внимание, прослывешь умным человеком.

Само собой, такого умника не могла не усыновить коммунистическая партия.

— Дайте отдохнуть, — попросил президент.

Ему помогли идти. Взяли под руки и увели в опочивальню. Разули, раздели и уложили в постель. Официально это называлось — президент работает с документами. Лежать было его любимым занятием, после того как запретили выливать и закусывать. Протертые овощи, кашка, бульончик… Никакой радости.

Лежа он размышлял. Чадо задало непосильную задачу.

Силы у него не те, с Воливачом задираться опасно, и с Судских опасно, и откуда силы? Хочется на покой, а тормошат ежедневно, еженощно, его угасание заставляет прихлебателей торопиться урвать хоть еще кроху-другую.

«Меня земля не примет», — сказал он жене однажды, и та, жалеючи, успокаивала, уверяла в царской правоте: и необычный он, загадочный для всех, а это главное для политика — быть загадочным.

Загадка полудурка — в открытой глупости.

Ни земля не примет его, ни небеса. Из правителей такого ублюдка еще не знала российская земля, и дай Бог не увидеть такого никогда. Варвара, злодея, деспота, прощелыгу — только не полудурка. Англичане еще говорят «Solemn fool» — дурак с умным видом. Русские привыкли вздыхать: сколько стоим, таков и правитель. Два полудурка подряд — это уже круто, таких не осилить даже умным чукчам, а каково русским после бесконечных перестроек?

Сам он предполагал, что на вершине власти, ни за что конкретно не отвечая, станет крутым распорядителем, карая и милуя, недосягаемым для законов и подчиненных, а нижестоящие разделят меж собой ответственность. А дурных не оказалось, подчиненные поделили и власть, хотя именно на их глупость он надеялся. Были вначале умные и сильные, пришлось расстаться, больно шустро прибирали к рукам права, посягая на его креатуру, поучали. Ох уж эти поучения! Терпеть не может. Он, по советам жены, оградил себя от мелочей, оставил при себе глупых, но верных, а оглянулся — никого, одни масленые рожи, угодливые карлики, всякая рыжая дрянь. Они-то и не подпустили к нему умных. И не боятся ведь! Он их от коммуняк оберегает, они сук под собой пилят…

Обидели дочку. Только Воливач еще тот жук, обделал дельце, комар носу не подточит. Как с ним ругаться? Только что кое-как утряслось с премьер-министром. Отправить в отставку? Такого дерьма, понимаешь, на голову опорожнит, всей семьей не отмыться. Все тайны чеченской войны знает, предаст огласке…

«Ладно, — решил президент. — Вызову, поговорю».

Кое-как поднялся, шажками, держась за поясницу, добрался до пипки звонка. Подскочил услужливы помощник. Заглянул в его глаза, а там рвение, желание помочь. Выкажешь слабость — заездит просьбами.

— Я сам… Пусть вызовут ко мне на шесть часов Воливача и генерала Судских. Поспрошать надо, понимаешь…

Без пяти минут шесть ему скормили две таблетки гидазепама и вывели в ближний зал для узких встреч.

Оба генерала явились в форме, смотрелись орлами и поворачивались лицами к нему, пока он передвигался к креслу. Поздоровался с ними ото входа, руки не подал, сесть не предложил. Воливача он всегда недолюбливал, побаивался будто, не единожды хотел отправить на пенсию, и всякий раз находились такие заступники, а у них такие аргументы, что рука не подымалась подписать указ. И кто только не просил за Воливача, хотя союзниками их и не назовешь…

«Крепко он вас на крючке держит», — злорадно отмечал про себя президент. Сам за себя не боялся: за Эльцина не боялся, за необразованность не боялся, вокруг все такие, а лично его греха ни в чем нет, Воливач это знает.

Судских для президента оставался загадкой. Слыл умником, командовал каким-то Управлением прогнозов, компроматов на него не поступало, имя упоминалось очень редко. Так и закрепилось в памяти: любимчик Воливача, что-то там для него копает… Виделись вторично. Первый раз — когда вручал вторую генеральскую звездочку. Только тогда и узнал о существовании Управления стратегических исследований. Нашептывали: зачем дармоедов кормить? А Воливач неизменно приносил рапорт, где указывал заслуги управления. Узнал наконец и то, что у Судских под ружьем целая армия, и опять Воливач рассеял сомнения: мобильные части УСИ нужны для пожарных ситуаций в стране, а на ухо — для пресечения опасности мятежа воинских и частей МВД. Как не согласиться? Лояльность президенту УСИ соблюдало неукоснительно, и главное, чему президент был особо рад, — мобильные части УСИ подчинялись непосредственно ему. Хитрость Воливача: никто не подсказал президенту о чрезвычайности, когда части УСИ подчиняются ему, — в чрезвычайке все войска под его командой, а в обычных условиях УСИ являлось отделенным филиалом Воливача.

— Так как же вы, друзья-товарищи, дочь мою, понимаешь, обидели? — спросил президент.

— Позвольте прояснить вопрос, — первым подал голос Воливач.

— Знаю я, как вы проясняете, — махнул рукой президент. Сил на жесты пока хватало.

— Позвольте ответить. Деньги перечислялись в зарубежный банк на имя абсолютно другого владельца, — сразу брал быка за рога Воливач. — А по вашему указу такие операции запрещены.

— И надо было доводить до скандала?

— Какого скандала? — невозмутимо спросил Воливач. — Иностранные газеты, наоборот, пишут, что российские службы разведки предотвратили попытку распространить фальшивую валюту на сто миллионов долларов. В знак дружбы все сто миллионов переданы в Интерпол, — незаметно подмигнул он Судских. — Хуже другое, господин президент. Задержан респондент с фальшивыми долларами, который указал на подлинного владельца. Это ваша дочь. — Пока до президента доходила эта сногсшибательная новость, Воливач вбил последний гвоздь: — Ее имущество за рубежом арестовано.

— Шта вы мне тут рассказываете? — стукнул по столу кулаком президент. — Какое такое имущество, понимаешь?

— Мы понимаем, господин президент, — вмешался Судских, — что дочь Цезаря вне подозрений, но с Интерполом не поспоришь.

— А это как понимать? — с деревянным лицом уставился президент на генерала. — Учат они, понимаешь!

— Ни в коем случае, — поспешил на выручку Воливач. — У нас абсолютно другие задачи накануне акции протеста. Докладываем: к завтрашнему числу готовы.

— Шта? За дурачка держите? За мертвого льва считаете? А вот я вам хорошую взбучку дам! Вот тут, — он потыкал в папку с бумагами перед ним, — говорится, шта… около миллиарда долларов переведено из вашего фальшивого банка на счета подставных фирм. Деньги, честно заработанные россиянами. Считая одних дураками, другие под шумок обогащаются. Шта?

— Вам дали устаревшие сведения, господин президент, — негромко стал объяснять Воливач. — Прежде всего это деньги, украденные у россиян. Их происхождение доказано. — Судских тотчас выложил перед президентом папку с документами. Воливач продолжал: — Часть средств перечислена в Пенсионный фонд, как бесхозные, другая часть направлена семьям погибших в Афганистане и Чечне, третья часть зачислена на счета ФСБ.

— Кто позволил? — выкатил глаза президент. — Все деньги должны быть возвращены государству! А правительство само разберется, кому эти деньги давать. Робингуды, понимаешь, донкихоты! Я немедленно дам распоряжение Генеральному прокурору разобраться с вашим самоуправством. Под суд! — говорил он в повышенном тоне, пристукивая ладошкой по столу. С каждым ударом таял его порыв, и с последним он затих на целую минуту. Воливач и Судских дожидались продолжения по стойке «смирно». Не дождались. Президент сидел с деревянным лицом упорного мыслителя. Вбежал помощник, следом врач, и генералов попросили удалиться.

— Визит закончился? — спросил Воливач. — Еще три минуты.

— Забудьте вообще — отмахнулся помощник, подхватывая главу государства с одного боку. — Он и не вспомнит, о чем и с кем говорил. В следующий раз.

— Гарантируете? — нахально спросил помощника Воливач.

— Оставьте, Виктор Вилорович, — спешил разобраться с президентом помощник, врач суетился. — Работаете красиво, я ваш союзник, не забывайте об этом…

Воливач и Судских молча поблагодарили провидение.

Довольно мило обошлось, каждый провел свою игру. Только безгласный врач принажал на иглу, ему ничего больше не оставалось, как остаться один на один со своим долгом врача.

— Видишь, Игорь, — обратился Воливач к Судских в машине на выезде из кремлевских ворот, — претензий к нам нет, соляркой запаслись, себя в обиду не дали.

— А если дело передадут все же в прокуратуру? — спросил Судских. Оп на разборке присутствовал впервые. — Возлюбленное чадо не забудет напомнить папаше.

Не напомнит, — уверенно ответил Воливач. — Я же папочку оставил, а там документы с грифом «совершенно секретно». Дочка обязательно познакомится и не пожелает больше дергать Воливача за хвост. Семейке пора ноги уносить, за ней хвостов побольше набралось, этот по сравнению с остальными ящеркин. Обломился и славу Богу, задница цела. Я не марксист, догонять не стану.

— Кстати, Виктор Вилорович, о марксистах. Их кандидат, на ваш взгляд, имеет шанс на победу?

— Кто? Этот сельский учитель? Кишка тонка. Его старшие товарищи по партии неразумно правили, сейчас последователи неразумно расходуют предвыборный капитал. И моральный, и материальный. Вернемся к этому разговору после седьмого октября. Есть предложение опять поработать тесно. Готов?

Убедившийся в перемене воззрений Воливача, Судских ответил не колеблясь:

— Готов.

— Тогда будь у меня сегодня часикам к восьми. Покажу кое-какие документы, обсудим новую операцию. За день завтрашний не волнуюсь. А после мы введем в окружение президента своею проверенного человека, пора отнимать рычаги власти, чтобы лишить коммуняк всякой возможности мутить волу…

Коммунистам, как рыбе вода, обязательно нужна смута, в чистой среде они не выживают, не приспособлены жабры. В этой среде они размножаются, в ней прячут хвосты, там и гадят. Человечество вполне могло убедиться, какие блага сулят людям коммунисты и какие на самом деле дают. Приучив народ жить в мутной среде, они перво-наперво делят всех на чистых и нечистых — по своим мутным марксистским убеждениям. Чистые — отравленные средой, нечистые — кто никак не может привыкнуть дышать гадостью. Это рабочий скот. Чистые, в свою очередь, делятся на аппаратчиков и простых коммунистов. Из аппаратчиков готовят правящий класс. Детская в принципе арифметика. Алгебра в другом. Вместе со скотом далеко не уплывешь, а без него мути не подымешь. Вот тогда и появляются индивидуальные дыхательные средства, которых всем не хватает: Расслоение налицо, начинается саботаж, и заставить скот трудиться обычными методами невозможно. Партийным щукам волей-неволей приходится дождаться воспроизведения популяции мелюзги, взбодрить ее, чтобы не вымереть самим.

Мне ли говорить тебе об этом, — продолжал Воливач, — Ты в анализе почище меня разбираешься. И если вдруг скажут, что страну развалили масоны, евреи и МВФ, — брехня. Систему развала страны спланировали сами коммунисты. Вот ознакомься, для тебя приготовил, — протянул он Судских дискету. — Тут лицо партии, ум, совесть и честь нашей догорающей эпохи. Я такого дерьма даже в имперской канцелярии Гитлера не видел. Потому спорить не буду, что коммунисты — младшие братья масонов. Пот тебе еще для ознакомления. — И вторая дискета легла в ладонь Судских. Документы повышенной секретности, раньше времени о них стоит помолчать, будь осторожен. Знакомлю тебя с ними, чтобы ты не питал иллюзий. Задача вытекает сама по себе: оторвать националов от коммуняк, а здесь, сам понимаешь, нужен особый подход.

«Если бы знать его, — вздохнул Судских. Воливач молчал. — Многие из власть имущих и не имущих желали блага русскому народу, каждый по своему методу, только благо не наступало. Привередливость русичей? Вряд ли. Знать бы что. Скорее всего не тем богам служим. Разум просит одного, душа другого, а ум третьего…» Судских неожиданно сам задумался над подобной трактовкой собственного вывода.

— Виктор Вилорович, — прервал он молчание Воливача, — вы когда-нибудь о «Силлабусе» слышали?

— Просвети, — без обиды сказал Воливач. По части истории и литературы он уступал первенство Судских. — Ты у нас дока.

— В переводе это «Основные заблуждения нашего времени», середина прошлого века, приложения к энциклике папы Пия IX. Еще в 1864 году он осудил общественные, политические и религиозные движения, мешающие авторитету папы. Документ намного тоньше, вышел он, когда коммунистическое движение стало набирать силу и требование срочные меры. Такие могла принять тогда только церковь. Но что интересно, при обсчете «Манифеста коммунистической партии» — а «Силлабус» критиковал именно этот документ в первую очередь, — Гриша Лаптев установил присутствие более раннего источника, так называемый пси-фактор. Покопавшись тщательнее, он установил тождество между учениями Маркса и древнегреческого философа Антисфена, основателя школы циников. Учения не рождаются на пустом месте, они обобщают прожитый период, чтобы доказать необходимость именно этого учения. Это я к тому, что цинизм как таковой зародился в баснях Эзопа, за сто лет до Антисфсна. А ранее «Силлабуса», за двадцать лет до него, появилась басня Крылова «Лебедь, рак и щука». Как известно, Иван Андреевич Крылов переложил на русский язык многие басни Эзопа, взял и эту, дав ей персонажи, понятные русскому человеку. Басня получилась блестящая, хотя суть ее появления во времена Эзопа сводилась к соперничеству философских школ. Неожиданно для себя Крылов очень удачно обозначил трех основных претендентов на владение человеческими умами: церковь, коммунистов и националов. О вреде национальных и коммунистических идей говорил и Пий IX.

— Так ты за Лебедя, что ли, ратуешь? — по-своему воспринял трактовку Судских Воливач.

— А в небе-то лучше, чем в воде. — по-своему парировал и Судских. — Тем более что щука и рак живут в мутной воде.

— Занятный ты парень. Игорь Петрович, — хмыкнул Воливач. — Все бы тебе поперек батьки в пекло нырять. Знакомься с материалом, после поговорим. Я меньше тебя знаком с греческими философами и попами, но слова Ленина помню хорошо: «Никто не может скомпрометировать коммунистов, кроме их самих». Это и есть наше с тобой главное оружие. Сил у нас пока мало, доверяться националам и паче чаяния демократам нельзя. «Мы с тобой вдвоем у мачты против тысячной толпы», — продекламировал Воливач, эдак с намеком, что и он смыслит в образах не хуже Судских. — В детстве, прочитав эту песню у Джека Лондона, я удивлялся, как можно выстоять против тысячной толпы? Спина к спине? Почти невозможно. Позже осознал: можно. Оказывается, на мачту надо влезть, возвыситься над толпой, а не в драку ввязываться с толпой…

«Понесло Воливача», — ухмыльнулся про себя и Судских, но шеф поспешил от эзопова языка перейти к нормальному:

— Коммуняки выкинут любой кульбит, лишь бы замешать акцию на крови. Помешаем — долго им не поднять головы. Финансовое питание им крепко урезали, пора и головку прижать.

Воливач все же передумал и настоял, чтобы Судских знакомился с дискетами у него в кабинете. Острейшие факты, программа возврата коммунистов к власти, нормальному человеку такое в голову не придет. Не побывай Судских в будущем, ужаснулся бы циничным планам. А тому, что за псевдодемократами стояли те же коммунисты, он не удивлялся, да и кто уже удивлялся этому.

Закончив читку документов, Судских поспешил в Ясенево: до начала акции оставалось не так много времени, одна ночь.

По волшебству перед машиной зажигались зеленые глаза светофоров. «Боже, зеленоглазый мой», — вспомнились слова песни Булата Окуджавы.

«Кровопролития Всевышний не терпит, но вздымать меч на головы противника разрешает. Как понимать?» — отвлекаясь, размышлял Судских.

«Вот он, мой меч», — вспомнились слова архангела Михаила.

Припомнилась и форма меча, его острие.

…Судских пригляделся, сощурившись, и ахнул: лезвие, если смотреть прямо, оказалось фигурным, удивительно напоминавшим букву, которая осталась в памяти…

Вспомни имя свое, росич…

Буква «веди». Вести. Ведать.

К часу ночи Судских закончил сверку дислокаций мобильных частей. Чтобы и глаза не лезли и могли загодя предотвратить в столице разбой, спровоцировать бунт. Милиция выполняла свои задачи, ОМОН — свои, УСИ — свои. Ведомственные раздоры учитывались. Задача одна: быть начеку.

Судских позвонил домой и, как случалось раньше, кратко, с пастельной окраской голоса сказал, что задержится.

— Не считай за дуру, Судских. — раздраженно ответила жена. — Знаю, пакость готовишь. Не хотела завтра на митинг идти, а пойду. И пусть только хоть одного мирного человека обидят, первая крикну: мой муж убийца!

— Сковородку обязательно возьми, миролюбиво подсказал Судских. — И колотушку не забудь. Стучи и кричи, стучи и кричи, помогает без мозгов. Ритм дает. Как у дикарей.

— Дур-р-рак, — изрекла она. Без злости.

— А ты у меня любимая. Какая есть. И спокойной тебе ночи. Твой муж оберегает покой.

— О-о-о-хх… Вот планида мне досталась. Спокойной ночи.

Отбой.

3 — 17

Отбой длился не так долго, как хотелось бы. Дежурный по управлению разбудил его в третьем часу ночи и доложил о происшествии на Ярославском шоссе. Якобы до роты УСИ двигалось к столице на шести грузовиках, не имея коридора прохода.

— Какие грузовики? — подхватился с дивана Судских. — Все передвижения закончились к нолю часов, везде движения были согласованы! Кто командир?

— Фамилии не назвали, сославшись на секретность передвижения. С поста требуют вас.

— Чей пост?

Двойной: милиция и ОМОН. На связи.

— Переключите на меня, — велел хмурый Судских и взялся за оперативную карту.

Дежурный поспешил дополнить:

— Наши все на местах, сверка каждый час. Это не наши, Игорь Петрович.

— Догадываюсь, — бросил Судских и взял трубку: — Здесь генерал Судских.

— Майор ГАИ Завалашин. Тут ваши ребята, товарищ генерал, без ордера. Ведут себя агрессивно. Со старшим будете говорить?

— А он рядом?

— Нет, в головной машине.

— Тогда сами поговорим. Сколько человек на посту?

— Пятеро, при оружии. Ваши с полной выкладкой.

— Так, майор: это не наши. Дальше посты есть?

— Пост ОМОНа, три человека.

— Пропустите, будто бы все утряслось. Отъедут — сразу объявляйте тревогу. Это чужаки, одним вам с ними не справиться. — Жестом руки он попросил дежурного пододвинуть оперативную карту и продолжил: — Блокировать группу будем за следующим постом. За десять минут я успею перебросить туда людей. Ваша задача — перекрыть колонне обратный путь. Согласны с планом?

— Нет, товарищ генерал. Я уже связался с оперативным…

Связь оборвалась на полуслове. Судских не питал иллюзий: пост перестал существовать, дальнейшее чревато серьезными последствиями. Не раздумывая Судских связался по прямой связи с оперативным дежурным МВД. Назвался, изложил ситуацию. В ответ услышал обвинения в превышении полномочий, и как результат рапорт о беззаконии УСИ с утра ляжет на стол министра.

— До утра еще четверть суток, — сдержался Судских. — А сейчас надо немедленно блокировать движение неизвестной колонны. Со своей стороны…

— Мне плевать на вашу сторону! — запальчиво кричал в трубку дежурный полковник. — Всюду вы лезете, никого не ставя в известность! — Ему, судя но всему, уже было известно о происшествии на Ярославском шоссе. — Вон что творите, для вас законы не писаны. За самоуправство ответите!

— Прекратите орать, как баба! — повысил голос Судских. — Немедленно информируйте министра и блокируйте самозванцев!

Больше говорить было нечего, согласия не получилось. Само собой, подымать министра среди ночи полковник не станет. Извечная вражда ментов с элитарными органами вылилась в грозную неразбериху, и медлить не приходилось.

— Моим приказом передайте командиру южного батальона выдвинуть роту прикрытия к Ярославскому шоссе — Окружная и остановить передвижение шести армейских грузовиков. Огня категорически не открывать, но все методы воздействия применить полностью, — передал он дежурному. — Я немедленно выезжаю. Бехтеренко принять управление, связаться с Воливачом.

От того, как четко сработает команда, зависело теперь многое. Милицейские посты могли открыть огонь, и ситуация станет бесконтрольной. Все шишки падут на Судских. Опасно и другое: самозванцы могли бросить машины, отказаться от камуфляжа, просочиться в столицу малыми группами, и что они затеяли, пока неизвестно. Ясно одно: скандала не миновать, а то и жертв. Милиция использует случай поквитаться с УСИ. Только ради чего?.. Ради элементарной пакости, нежелания работать вместе?

Мрачные мысли бродили в голове Судских всю дорогу до поста под завывание сирены его джипа. Езду с выхлестом, с каким по Москве носился чиновный люд, работники администрации главы страны, правительства и мало-мальски приметные сошки, Судских терпеть не мог. Сейчас было не до приличий и антипатий: любой пост ГАИ мог придраться, остановить машину УСИ, и зря бы тратилось драгоценное время. Судских стоически терпел завывание с и репы, сжав зубы.

Голос Бехтеренко по мобильной рации он воспринял с облегчением. Сразу уточнились о местонахождении.

— Вам навстречу движется взвод капитана Рузаева на двух машинах со спецпропусками, — доложил Бехтеренко. Где-то посередине колонна самозванцев. Вам в подмогу выехал Левицкий со второй южной точки прикрытия.

— Добро, Святослав Павлович. С милицией связывался?

— Сами связались. Ответственность возложили, но мешать не стали. Видимо, начальство спит, а на себя брать ответственность некому.

— Нам подойдет, — оттаял Судских. — Я вот и думаю, что так гладко едем? Обойдется миром, как считаешь?

— Игорь Петрович, колонна, пожалуй, в город не пойдет, раз их засекли на подъезде. От бензоколонки, она за постом ГАИ. есть старая объездная дорога, как бы они туда не нырнули. Я на всякий случай перенацелил гуда отделение Левицкого.

— Правильно мыслишь, Святослав Павлович, — одобрил Судских.

Освещенный козырек бензоколонки просматривался издалека и надвигался быстро.

— Проверим, — сжато сказал Судских водителю. — Маяки убери, сбавь газ и заезжай на заправку. С обратной стороны заезжай, чтобы дорогу просмотреть. Будь начеку.

Из-за яркого освещения просмотреть дорогу вглубь не удалось, но на повороте в свете фар джипа что-то взблеснуло вдали, и Судских скомандовал:

— Не сворачивай, давай прямо.

И сразу на прямом отрезке высветился кузов армейского грузовика и люди возле. Они не таились, поджидая непрошеного гостя. Судских взял микрофон рации и вызвал Бехтеренко:

— Ты прав, они за бензоколонкой. Пусть Левицкий сюда двигает. — Отпуская кнопку вызова, спокойно сказал сопровождающим: — Оружие на изготовку, сидеть спокойно, я пойду сам. Применят силу — все равно огня не открывать и никаких действий до подхода Левицкого.

Джип остановился метрах в пяти от первого грузовика. Человеку в спецназовской форме, выходившему из джипа, нисколько не удивились, будто хозяева встречали пришельца невесть откуда, только цокнул кто-то языком, разглядев генеральские звездочки.

— Кто старший? — спросил Судских, подойдя к группе вплотную. Яркий свет фар сзади помогал разглядеть каждого. Ни страха, ни удивления на лицах, все без оружия.

Ответили:

— В хвосте колонны.

— Позовите сюда.

— Кто его зовет? — услышал Судских за спиной, оглянулся и увидел вышедшего из темноты человека. Одет он был, как и все, в полевую форму спецназа без знаков различия.

«Вот это встреча! — узнал его Судских. — Сам начальник чернорубашечников, мой крестник, стрелец Олег Буйнов…»

— Генерал Судских, — ничем не выдан удивления он. — Как доложили, подведомственная мне часть движется в сторону Москвы. Пришлось выехать лично. Звание, имя?

— Вас ввели в заблуждение, генерал, — столь же спокойно отвечал Буйнов. — Ничего общего со спецназом не имеем и выполняем указание своего руководства.

— И все же представьтесь.

— Генерал-полковник Буйнов.

— Надо же… Очень вы быстро поднимаетесь в чинах, Олег Васильевич, — насмешливо говорил Судских. — По моим данным, вы только через год можете стать полковником и то не законно, а по решению Конгресса национального единства, который к присвоению званий никакого отношения не имеет.

— К чему ненужные разговоры? — недовольно спросил Буйнов. — Пойдемте к моей машине и там обсудим недоразумение, — предложил он, стараясь не терять самообладания.

— Не уполномочен обсуждать с вами что-либо до предъявления ордера на проезд.

— Пройдемте к моей машине, — настойчиво повторил Буйнов. Стоявшие рядом люди отступили в сторону и развернулись против света, как бы изготовившись к неожиданностям.

— Олег Васильевич, ваша настойчивость не делает вам чести, — раздельно говорил Судских. — Повторения с милицейским постом не пройдет. Вы уже переполошили руководство МВД, и пахнет крупной неприятностью. Вас либо вынудят сдаться, либо перестреляют. Отнеситесь ко мне как к союзнику, тогда мы можем замять скандал. Вы же русский патриот, а идете на поводу у мерзавцев.

Буйнов посмотрел на Судских пытливо и хотел было что-то сказать примиряющее, как нарастающий шум моторов заставил его измениться в лице.

— Спокойно! — предупредил Судских негромко. — Это мои люди. В ваших же целях не оказывать сопротивления. Поберегите себя и мальчишек.

Два грузовика, крытые брезентом, остановились за бензоколонкой. Выйдя из полукруга света, Судских вгляделся в бегущего к ним человека. Судских догадался: «Без оружия, и остановился подальше. Видимо, ребята в джипе предупредили Левицкого не осложнять ситуацию».

Пока Аркадий преодолевал расстояние, Судских взял Буйнова за рукав и предложил отойти в сторону. Буйнов согласился без слов.

Они перешли пятачок, что-то вроде скромного цветника, и выбрались на цементную площадку. Видимые со всех сторон, они могли говорить, не опасаясь быть подслушанными.

— Откуда вам известно мое имя? — спросил первым Буйнов.

— На то и УСИ, чтобы все знать, — ответил Судских, спокойно разглядывая лицо Буйнова. — Лучше вы мне ответьте: на кой ляд вы потащились в Москву столь, наглым образом? — Буйнов сразу набычился, и Судских предостерегающе продолжил: — Олег Васильевич, у вас не так много времени, чтобы артачиться. Скоро появится ОМОН и ситуация крайне обострится. Поэтому лучше сказать правду. Я не собираюсь чинить вам пакости в обмен на откровенность, но и совершить провокацию не позволю.

— Нам вменялось охранять колонну с лидерами нашей партии.

— В форме нашего спецназа?

— Другой не было. На фабрике, где шили форму для УСИ, остались неликвиды, и мы выкупили их. Самая удобная, кстати.

— Вы с оружием?

— С оружием, — с холодной уверенностью ответил Буйнов.

— Все понятно. — с легкой усмешкой сказал Судских. — А вы не подумали, Олег Васильевич, что вас элементарно подставляли? Любая неурядица во время прохождения колонны, стрельба — и обезумевшие люди начинают давить друг друга. А коммунисты торжествуют победу. Смута! Вот что надо им от вас.

— Мы с ними ничего общего не имеем.

— Разумеется, они вас имеют.

— А чего ради вы стали арбитром? Вашим хозяевам это не понравится, — парировал Буйнов.

— Сложный вопрос, но верный по сути. Третейским судьей я стал сам, чтобы не допустить критической ситуации. Больше некому. Обстановка накалена, и коммунистам нужен взрыв, а их располным-полно в вашем руководстве. Методы по старому сценарию.

— Я же сказал, — цедил слова Буйнов, — мы с ними ничего общего не имеем.

— А я сказал, что они имеют вас, — нажал Судских. — Из ваших чистых мальчиков делают оловянных солдатиков. Не могу я допустить этого. Это наши дети, им еще жить и жить!

— Да кто вы такой? — возмутился Буйнов.

— Хватит разговоров! — одернул Судских. — Мне еще намылят шею за ваши глупости. Не понятно-разве, что в столицу да еще и с оружием вам не пройти? Все подходы блокированы моими заградотрядами. А ОМОН? А СОБР? Пустая затея, Не выйдет гражданской войны. И вы увидите, что останется у коммунистов после этой акции. Пшик. В том случае, если она пройдет мирно.

— Убедительно говорите, — осознал наконец Буйнов. Видимо, прочная позиция генерала отрезвила его. — Но чего ради я стану верить генералу, который служит преступному режиму? Только про долг и честь не надо.

— А у вас другого выхода нет, — без напряга ответил Судских. — Сейчас я пытаюсь вытащить вас из щекотливого положения.

— Не надо нас вытаскивать, — рассмеялся Буйнов. — Менты на посту спорить с нами не стали, а майору велели помалкивать в тряпочку. У них свои игры, похожие на ваши.

— И вас сделали разменной картой…

Два крытых грузовика, спешащих на форсированной скорости, оба услышали и увидели одновременно. Один грузовик перекрыл дорогу машинам Левицкого, другой подался вперед.

— Вот и ОМОН прибыл, — подытожил разговор Судских. — Идите к своим, а я улажу инцидент. Оружие подготовить к сдаче моим.

Судских сразу двинулся к грузовикам, а Буйнов, помешкав, шагнул через газончик на свет фар джипа. К Судских подлетели два омоновца.

— Тихо! — охолонил их Судских. — Генерал УСИ, проезд везде.

— Какого черта вы кашу заварили? — подскочил еще один омоновец, явно командир, слегка располневший и самоуверенный. Приглядевшись, Судских узнал одного из рубоповских начальников. Полковник Хобот. Был он по отзывам и оперативкам крут, меры повышенного воздействия применял без оглядки на вышестоящих руководителей. Его люди высыпали из-под брезента, стояли с автоматами на изготовку, окружив машины Левицкого.

— Расхлебали уже, — не сорвался на приказной тон Судских. — Моего слова достаточно?

— Под трибунал захотелось?

— Не РУБОПу решать это, а за действия подчиненных я отвечу перед своим руководством. Уберите людей, — бросил он небрежно и зашагал к своему джипу.

— Стой, генерал! — рявкнул полковник и передвинул затвор.

Судских неторопливо развернулся и пошел обратно.

Подойдя к полковнику вплотную, он смерил его презрительным взглядом.

«Эх, сейчас бы дар Божий», — посожалел он.

— Заткнись, — тихо молвил Судских. По лицу полковника пробежала конвульсия. — Не позорься.

На этот раз окрика в спину не последовало.

Значит, он поступает верно. Спокойным шагом он подошел к Буйнову и сказал:

— Опричники уедут, тогда двигайтесь в обратный путь.

Оружие сдать немедленно. — Он не дал молвить слова Буйнову. — Поедете в сопровождении моих ребят. И без глупостей.

— Всыплют вам по первое число, — хмыкнул Буйнов. — У кого заступы искать станете?

— У Всевышнего, — лаконично ответил Судских. — Кстати, не промывайте мозги своим ребятам по поводу веры. Сначала хорошо бы знать им, кто наш Бог и кто сын Божий. И возьму-ка я, Олег Васильевич, всех вас под свое крыло. Поблажек не обещаю, но стать мальчикам истинными патриотами помогу.

Омоновцы влезали и свои грузовики, покрикивал полковник, но идти к джипу не рискнул.

Возвращаясь и Москву, Судских размышлял над тем, как неожиданно вернулась к нему возможность укрощать строптивых. Всевышний вернул ему дар или он стал другим, собрал свои силы в комок? На всякий случай он решил это проверить.

«Останови машину», — подал он мысленно команду.

Водитель как ни в чем не бывало смотрел в лобовое стекло. Одна рука на баранке, другая — на ручке переключения скоростей.

«Ан фук». — с укоризной отметил Судских. Получалось, чудные его возможности действовали выборочно. И чего бы ради водитель тормозил ни с того ни с сего? С полковником — эффект к месту и по делу.

Тогда он заново пересмотрел случай, происшедший с ним двумя днями раньше.

По договоренности с Воливачом Судских решил встретиться кое с кем из лидеров теневых структур: солнцевским авторитетом и двумя ворами в законе, имеющими крепкие позиции в Москве. «Стрелку», как выразились господа пираты, назначили в тихом и старом московском переулке один на один. Судских подъедет на перекресток, а вся троица подсядет к нему. Он выдержал время минута в минуту, однако никого. Пять минут, семь, десять. Судских стал злиться на себя. Случится же такое: один из высоких чинов оказал ворам уважение, а они кочевряжатся!

«Пять секунд, и я уехал!» — приказал он себе. Через пять секунд одновременно открылись три дверцы его «Волги» и в салоне очутились гости. Раздражение улеглось сразу: гости были чрезвычайно вежливы, извинились. Дескать, так принято, нет ли «хвоста», случай особый. Извинения приняты, и Судских изложил суть:

— Хотелось бы просить вашей помощи, чтобы послезавтра шпана не бедокурила. У вас, как я понимаю, рычаги воздействия есть. Не во время шествия, подчеркиваю, а заранее, — уточнил он.

Господа пираты, которых Судских толком не разглядел в полутемном салоне, да он и не старался, просьбе удивились, и беседа вылилась в русло своеобразного торга. А полномочий у Судских никаких нет. Да он бы и не стал делать этого в силу убеждений. Вор — он и есть вор.

— Обещать ничего не буду, но понять меня вы должны правильно. Разразится свара, плохо будет всем. Русские?

— Крещеные, — за всех ответил авторитет рядом с ним. — Сомневаться не моги.

— Тогда помогите. Желающих спровоцировать бузу много. ОМОН делить на своих и чужих не станет. И не от имени начальства прощу, от себя лично.

Повисла тишина, лишь крупные капли дождя срывались с веток сырых деревьев и стучали о волговский капот.

«Сделаем, брат», — прозвучало в голове Судских, прежде чем он услышал ответ:

— Сделаем, брат.

— А что, совсем хреново с нашим заливным атаманом, если генералы с ворами беседуют? — спросили с заднего сиденья.

Не оборачиваясь, Судских ответил:

— Если в Москве случится провокация и прольется кровь, начнется Третья мировая война. С Югославии.

Такого ответа он сам от себя не ожидал, тем более собеседник; и тон, каким это было сказано, убеждал чище трепки, плача или молитвы. Тяжело стучали капли о капот.

«Не дай Бог», — подумал Судских, и трое мужиков в возрасте смиренно повторили в лад:

— Не дай Бог.

Так и закончилась встреча без долгих слов. Теперь, подъезжая к Ясеневу, Судских пересмотрел события с другой стороны: мир подошел к критической отметке, и события в Москве могли аукнуться в Косове. В Москве смута, руки развязаны.

Этот нагорный край оставался бельмом на глазу неприметных властителей. Не королей и президентов, царей и премьеров, а князей подземелий, где копятся мировые богатства. Так началась Первая мировая — в Болгарии пискнул новорожденный фашизм. В разные времена Балканское взгорье бередило сознание тех, кто считал всю планету своей вотчиной. В этом месте Змей никак не мог схватить кончик своего хвоста, не мог закольцевать удушающих объятий и покончить с миром. На Балканах, на возлюбленной каменистой земле Святослава, выжили православные, те самые, кому не замутил посланник новой веры светлую песню славянских таинств. Шли годы, а властители тьмы никак не могли помочь всемирному Змею, отворить зловредную пасть. Нету смычки, хоть наращивай Змея, хоть выращивай другого. Хотелось бы вырастить другого, только время ушло безвозвратно. Загадили планету, ушла разумность, воцарилась суета, счет пошел на космические секунды от последнего малого к нулю…

Сербия. Серебро Божьих заповедей.

Стала подкрадываться ласковая дрема. Размежав веки, Судских посмотрел на наручные часы. Пятый час утра, спящие дома, холодок предутренней поры, зябкая листва деревьев.

— Знаешь что, — повернул голову к водителю Судских. — А закинь-ка ты меня домой. Невыспавшийся генерал хуже горькой редьки. А если долго не появляться на глаза любимой женушке, планета может дать трещину.

— Ну да! — поддержал весело шутку водитель. — По себе знаю!

— Истинно, — подтвердил Судских. — Давным-давно из-за этого взорвалась планета Рус в созвездии Ориона.

«Болтаешь много!» — услышал Судских Голос. Не сердитый, однако, будто шлепнула родительская рука легонько и велели сейчас же спать.

Сладко облапила дрема.

3 — 18

Судских едва успел выспаться, если считать, что за три часа сна человек успевает восстановить умственную и мышечную энергию. Разбудил его незнакомый голос, звучащий как из газика: жена поднесла трубку к самому его уху, и Судских воспринимал голос продолжением сна. Ему выговаривали за некую провинность и грозили отправить домой раньше срока. Вроде пионервожатый выговаривал. Само по себе не бог весть какое наказание, в городе для мальчишки развлечений хватает, только вот мать опечалится: пока он в лагере на все три смены, она отдыхает от постоянных домашних забот.

— Сынок, ты уж пожалей меня, — донесся ее просящий голос, а пионервожатый долдонил и распекал Игорька с прежним рвением.

— Повторите, не понял, — стряхнув остатки сна, старался вникнуть в суть речи говорившего Судских.

— Я твержу вам минут пять, — назидательно сказал говоривший, — вам надлежит прибыть послезавтра к одиннадцати часам в Кремль. Здание администрации президента, подъезд номер семь. Пропуск вам заказан. Вы должны быть одеты по всей форме, для такого случая штатская одежда не годится. Теперь вы все поняли?

— Так точно! — гаркнул Судских и зевнул. Не очень-то его взволновал наставительный голос кремлевского чиновника. В Кремле не убеждают, в Кремле назидают.

Теперь самое время подумать, зачем он понадобился там. Ночное происшествие вряд ли заинтересовало президента хотя бы потому, что пульс страны сместился уже в другое здание и весь персонал президентской администрации напоминает команду корабля без спасательных шлюпок, а кидаться в холодную воду еще не хочется. Команда ежится под дождичком, капитан не просыхает, зябко и неуютно.

Девять часов утра. Из управления ни одного звонка, а это лучший показатель работы персонала, служба отлажена. Притом его вызывают на послезавтра. А сегодня лень, к которому многие, если не все, готовились целый год, — акция протеста. Ельцина долой, курс долой, вообще все долой, а зарплату вынь и положь. Готовились тщательно.

А что такое тщательность? Можно и так: тщательно полируется предмет, а получилась дырка… Зависит от полировщика и политуры. Еще от температуры. Еще от профилактуры, комендатуры, кандидатуры…

Всякие необязательные сентенции лезли в голову, пока Судских мылся, брился и собирался на службу. Никакой озабоченности. По обыкновению из дома он никаких разговоров не вел, кроме связи «Че», даже заведомо экстраординарных, зато из Ясенева сразу позвонил Воливачу.

— В Кремль, говоришь, приглашают? — переспросил Воливач. — Послезавтра? Тогда ставь магарыч, Игорь.

— Не проблема. Только я туда не рвался, — ответил Судских.

— Не о том речь. Кто туда сам рвется, вылетает с гнилым билетом. У тебя другой случай. В форме, говоришь, у со всеми регалиями? К звездочке это.

— Но по какому случаю? — не поверил Судских.

— По случаю вручения очередных званий генералитету. А случай на Ярославском шоссе имеет к этому прямое отношение, и думается мне, к банту еще и Владимира на грудь получишь с мечами. Звездочку то бишь на грудь. Одного не пойму: кто нашему Борьке идею подбросил? Рад, не спорю.

Судских не обобщал оба случая и уж никак свою сомнительную услугу националам не связывал с наградами. Зная милицейское начальство, впору нарваться на скандал о неправомочных действиях УСИ, которые предотвратила доблестная милиция. Это генералу Шумайло звезду на грудь, а Судских — пинка под зад.

И когда он появился в Ясеневе, сотрудники ели и хвалили глазами своего шефа. И Воливач не назначал разборку, умолчал о пятом-десятом, чай, одобрил его действия. Такое впечатление, будто вокруг него члены тайной организации, а он только-только сподобился совершить поступок, дающий право занять среди них место равного.

Или он накручивает? Явный недосып.

Пора возвращаться к своим баранам.

Оперативки ничего интересного не сообщали. На Камчатке и в Приморье акция протеста шла вяло, ближе к Сибири взбодрения не ожидалось — заслуга Воливача, да и сами бараны поумнели. Впечатление от оперативной информации — будто выплывала из глубины большая снулая рыба, пучила глаза на дневной свет, не осознавая, на хрена ей плыть к Москве, где мельтешит рыбья мелочь, где тесно и противно.

Вся Россия переживала долгий и неровный час серятины. На поверхность всплывали неучи и амбициозные авантюристы в погонах и в штатском, но с обязательной уверенностью учителя и трибуна, словно именно он монарший спаситель отечества. Скоморохи рядились в одежды Гамлета, талдыча о тени отца своего, вчерашние партийные раскладушки — о морали, комсомольские пешки корчили из себя ферзей — все и на одну доску, будто Россия умоляла их возглавить страну или, на худой конец, минимум Центробанк. А вот Эдичка Лимонов эпатично и прилюдно послал с экрана в жопу ведущую «Пресс-клуба», где рассуждали о русской национальной идее без единою русского в кворуме и более русских имели в ней толк шахиджаняны, кургиняны и братец Чубайс. От рассуждений попахивало высокопарной хреновиной, и на прощание мэтр Лимонов попросил открыть форточку. Вонища — жуть. А принюхались, как-то надо же возвыситься, чтобы хлеб на масло поиметь.

Что могут знать о русской идее рожденные папами-юристами, если сам Господь не знает, с чем ее подают?

А суть идеи в том, что некие пан гувниш, месье золотарь и господин говночист, дискутируя о высоких материях, перестали заниматься своими обязанностями, дерьмецо расползлось из края в край, вот червячки и разрезвились на просторе, отчего и воротил нос простой люд; вот и стал Костя Райкин Гамлетом, поэт Осенев кропал стишки не в «Матросской Тишине», а в парламенте, церковь молчала в тряпочку, а президент сморкался в салфетку, а русская скатерть-самобранка отправилась в сказку.

Что делать? — не знали ни Бог, ни царь и ни герой. Так и маялись. Между прокладками «Оби» и этими — с крылышками. Не пытаясь взлететь. И посмердывало от всего этого изрядно.

А ответ прост: чаще мыться надо. Чистый за грязный стол даже с трижды Ельциным не сядет. Так лень-матушка замучила: воды нагреть, мочало намылить, а вдруг в глаза мыло попадет, лучше уж так, немытым. И родные запахи живут!

Судских решительно нажал клавишу интеркома и вызвал Бехтеренко. Святослав Павлович не ложился с вечера и вошел слегка помятым. Но выбрился и дезодорантом спрыснулся.

— Святослав Павлович, ты давно баньку посещал?

— И забыл когда, — не видел подвоха Бехтеренко.

— Тогда ноги в руки и поехали на Сорокапятку.

— Игорь Петрович, и такой день? — не поверил Бехтеренко.

— А какой такой день? Планета перестанет вращаться? Пять минут на сборы!

Через десять минут джип с Бехтеренко и Судских выбрался к Окружной, через двадцать оседлал трассу. И ничего: ни боевиков со «стингерами», ни пришельцев с бластерами. Сели и поехали без охраны, как отгул за ненормированный рабочий день.

После третьего захода в парилку узнали, что коммунячья рыба протестовала слабо, а старушки не молотили поварешками в кастрюли. Только больно было смотреть на ветеранов, которым государство показало кукиш.

— Нет, мужики, ружья с войны забирать надо, — с укоризной сказал Бехтеренко.

— Тогда по маленькой, — предложил Судских, чем удивил Бехтеренко.

Пробка скрутилась с треском, будто крякнула от блага. После третьей и телевизор не заглядывали вовсе, а спорили о работе, как принято у русских мужиков.

В бутылке «Флагмана» оставалось на донышке, когда сообщили: студенты заварили кашу на Васильевском спуске, расхлебывать ее повезли в участок человек тридцать студенческой братии.

— Обкурились на голодный желудок. — предложил версию Бехтеренко. — Забыли про них.

— Забыли, — подтвердил слово Судских. — А жизнь хороша…

— Правильно: о бабах еще не вели беседу.

На Сорокапятке заночевали. С утра Судских забрался в кущи у родничка и с блаженством слушал осенние шепоточки берез. Жизнь стала еще лучше, один вопрос свербил: до чего же надо отупеть от суеты, чтобы забыть о родстве с природой? Жить бы и жить…

Но на завтра без пяти минут одиннадцать Судских, щеголеватый, в форме со всеми регалиями, двигался по кремлевскому коридору в указанном направлении. Сопровождающий чиновник еще при встрече скосился на три ряда колодок. Красную Звезду и два боевых Красных Знамени различил сразу. Откуда бы?.. Генерал бы ответил, но откровенничать с паркетным лакеем не хотелось: за предотвращение вывоза из страны стратегического сырья и возвращение в страну тридцати полотен русских художников, за тонну наркотиков со стрельбой и за пару тонн золота с платиной.

«Я вам, плебеям, до двухтысячного года еще и не то устрою», — посмотрел он на рядом семенящего лакея с проплешью.

Возгонкой от него не попахивало, зато гусарской решимостью несло крепко. В кои-то веки в Кремле, так чего мелочиться? Либо грудь в крестах, либо голова и кустах. Так на грудь крест или над головой? А, все едино! Хорошая штука жизнь!

У массивной двери сопровождающий лакей передал Судских другому лакею, лысому, в паричке.

— Аудиенция не более пяти минут, — назидательно сказал он. открывая дверь.

— Осилим, — кивнул Судских и вошел в зал. После посещения Сорокапятки он всегда ощущал прилив сил.

Что должно было произойти, никто не ставил его в известность, но увидеть сидящего в торце длинного стола президента он не ожидал. Судских замер у двери, президенту пришлось повернуть голову. А что сказать? По вашему приказанию прибыл? Такого не было. Не брякнуть же — здрасьте…

— Приходи, садись. — сказал врастяжку президент. Жест руки в сторону — кресла рядом, и рука почти упала на стол.

Судских, не таясь, разглядывал президента. Глазеть на экран — одно, а видеть живьем — другое. Телевизор отмечал каждое движение, но скрывал естество, скрадывал и прежде всего безмерную опустошенность лица, словно забыли снять маску с человека и он силился дать знак из-под нее, показать, что жив и хочет жить. Отдельно от маски жили глаза. С хитрецой, многознающие.

— Не нравлюсь?

— Нет, — честно ответил Судских.

— А я никому не нравлюсь, — без обиды согласился президент. — Кто подальше, тот за полудурка считает, ближние делают из меня дурака… И ломают дурочку, и ломают…

Судских отвел глаза. Шевельнулась жалость.

— Стыдно? — резнул по лицу Судских глазками президент. — Да я тебя не за тем позвал. Есть и у меня честные помощники. Один такой сообщил, что генерал-лейтенант Судских, о котором я впервые слышу, не пропустил в Москву бандитов, но омоновцам не отдал. Как понимать?

Говорил он осмысленно, только после двух-трех слов делал паузы, дышал трудно, словно паровоз, тянущий в гору состав. Что ни говори, а президентское звание внушало почтительность. Пересилив неожиданную робость, Судских ответил:

— В силу причин посчитал сделать так. Формирование национал-патриотов… Мальчишки, господин президент.

— Ну и правильно поступил, — неожиданно похвалил президент, будто генерал перед ним только что обстоятельно доложил о происшествии и обосновал причину своего решения. — Уважаю. А ты меня? Нет?

— Как генерал, не имею права, как человек и гражданин, имею собственное мнение.

— Полез в камуфляж, — не понравилось президенту. — Так выскажи свое мнение. — В Судских уперлись маленькие понимающие глазки: — Шта?

— Я в форме, господин президент, — уперся Судских, и ни за какие шанежки его язык не повернулся бы иначе.

— И ладно, — опять согласился президент, опустив голову. — Остальные, кто при мне, четверть твоего не скажут. а кому дам под зад, выначиваются, понимаешь. Обидно, досадно… и ладно. Знаешь, не дурак я, не придурок, я придуриваюсь. Опустошен. Но я президент. Суверен. И пусть про меня гадости измышляют, я неподсуден. — Для большего уверения президент вскинул указательный палец, словно проткнуть ему атмосферную оболочку запросто, а он останется невредим. Как он мог не вспомнить его, когда они предстали в Кремле с Воливачом, Судских не понимал, и совсем ведь недавно было.

«Или его вправду психотропиками потчуют?» — недоумевал Судских.

— Я согласен, — посчитал нужным высказаться он. — Клинтона отстраняют по всей законности и суверенности тем не менее.

— Билла? Так я похитрее его, соломки заранее подстелил, знал, с какой шайкой тягаться буду. И Америка — не Россия. Американцы зажрались, понимаешь, мнят о себе много, дешевые спектакли крутят, а цены дерут. Нам бы такое, о-о-о… — Опять палец в небеса. — Представляешь, генерал, родовитая еврейка у российского президента хрен сосет? Нация бы так сплотилась, почище победы «Спартака» над «Реалом» было бы действо. Да настоящие американцы, англосаксы, должны Клинтону памятник из чистого золота поставить! В том и беда — свалился он из мажора в минор. В Штатах итальяшка американец и еврей американец, и скреплено это конституцией, а у нас Конституция еврею гарантирует еврейство, чукче — чукчанство. а русскому — болт со шлямбуром. Понимаешь разницу?

— Вы гарант, у вас есть право написать Конституцию для русских, — вставил Судских.

— Э, генерал, да что ты знаешь о том, как пишется она? Перо в руки берешь, а его уже все позолотили, кроме бедняг русских. Шта думаешь, охота мне, еле ползая, бремя тянуть? На хрен бы оно сдалось, будь преемник! Черномырдина? Это пахан у нефтяной мафии, ей ломти нарезает. Примакова? В тихом болоте черти водятся. Лебедю такого не объехать, не обойти, мальчишка. Лужкова? Делить будет власть с измайловскими и солнцевскими, дальше Садового кольца выпускать нельзя. Явлинского? Ну кто его всерьез примет? Его только на пятьсот дней и хватит.

— Зюганова забыли?

— Я забыл? Это он забыл, на каком драконе едет. Да тьфу на всю его партию! Одного указа достаточно. Да кто им власть отдаст? Но пасаран!

— Видишь как? Человеческое во мне отбили.

Президент посмотрел в глаза Судских и оперся на его руку:

— А дал бы ты мне толкового офицера? Не жалко? Я бы из него главу администрации сделал, нужен такой человек. Не жалко?

— Не жалко, — подтвердил Судских. — Уговорю генерал-майора Бехтеренко. Святослав Павлович — толковый офицер.

— Давай. Имя хорошее, — оживился президент. — Я тебе верю. А обо мне печалиться нечего. Понимаешь? Я не туз, но я джокер. Многим игру испортил. Ты еще обо мне вспомнишь. Все вспомнят. Очень вспомнят…

Высокие створчатые двери отворились, опираясь на руку Судских, в Георгиевский зал вошел президент. Как восклицания, ярко вспыхивали блики фотовспышек, жужжание камер наполнило зал.

Но не появившийся президент приковывал внимание всех журналистов, репортеров, чиновников и генералов, а двухзвездный их коллега, о котором они почти ничего не знали.

Судских поклонился президенту и стал в общую генеральскую шеренгу.

Действие началось.

Примечания

1

Однажды с товарищем (яп.)

2

Древнее название острова Хонсю. Именно он считается Японией.

3

Здесь никакого оскорбления инородцам, особенно лицам кавказской национальности, нет. См. указ президента Хамландии к годовщине победы демократии: "В ознаменование победы тех, кто был ничем, а стал всем, отныне присваивать к фамилиям демократов-депутатов почетные приставки: оглы, заде, баба, сан, кун — через дефис. Главные демократы получают право ношения частиц: де, фон, али. Подпись: президент Хамландии фон де Эльцин оглы-сан-заде-баба-али.

4

В здоровом теле здоровый дух. Что есть: ничто человеческое мне не чуждо (лат.)

5

Или Цезарь, или ничто.(лат.)

6

После нас хоть потоп. (фр.)

7

Закон суров, но это закон. (лат.)

Content

Гера А.И
Набат-3

Часть пятая В средине года сатаны

1 — 1

1 — 2

1 — 3

1 — 4

2 — 5

2 — 6

2 — 7

2 — 8

2 — 9

3 — 10

3 — 11

3 — 12

3 — 13

3 — 14

3 — 15

3 — 16

3 — 17

3 — 18

Часть шестая Шестерные игры

1 — 1

1 — 2

1 — 3

1 — 4

1 — 5

2 — 6

2 — 7

2 — 8

2 — 9

2 — 10

2 — 11

3 — 12

3 — 13

3 — 14

3 — 15

3 — 16

3 — 17

3 — 18

Примечания