Борис Джонсон

Мне есть что вам сказать

Издание подготовлено при поддержке ООО «Бакарди Рус»

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры Е. Аксёнова, С. Чупахина

Компьютерная верстка К. Свищёв, Ю. Юсупова

Художник обложки О. Галкин

© Boris Johnson 2006, 2008

© Издано с разрешения AP Watt Limited и The Van Lear Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2012

© Электронное издание. ООО «Альпина Паблишер», 2012

Все права защищены. Никакая часть электронного экземпляра этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Серия «Чтения Дюаристов»

«Чтения Дюаристов» – новая серия книг. Это произведения современных авторов, адресованные всем, кто ценит неординарность мышления, юмор, иронию, и особенно тем, кому близки философия и взгляд на мир выдающегося шотландца Томми Дюара. Остроумие и афористичность его высказываний – дюаризмов – стали камертоном, позволяющим объединить различных авторов в одной серии.

Томми Дюар – открывший миру виски Dewar’s – отменно разбирался не только в бизнесе. Потомкам этот человек запомнился как интеллектуал, ценивший умного собеседника… и книгу – воплощение идеального собеседника. В своем лондонском особняке сэр Томас Дюар устраивал дружеские вечера, главными героями которых становились наиболее интересные новинки литературы. На рубеже XIX–XX веков джентльмены собирались для того, чтобы насладиться остроумной беседой, мудрой книгой и изысканным виски. Эта почтенная традиция нашла продолжение и в России наших дней в виде проекта «Dewar’s Чтения» и книжной серии «Чтения Дюаристов». Самостоятельность мысли, свобода от навязанных шаблонов и догм – отличительные черты дюаристов, сторонников и последователей философии Томми Дюара, где бы они ни жили и на каком бы языке ни разговаривали. Серия «Чтения Дюаристов» может стать еще одной платформой, объединяющей единомышленников.

Борис Джонсон избран мэром Лондона в мае 2008 года. До этого он был членом парламента по округу Хенли-на-Темзе и журналистом. Автор книг «Одолжите мне ваши уши», «Друзья, избиратели и сельские жители», «Мечта о Риме» и «Семьдесят две девственницы». Живет со своей семьей в Лондоне и Оксфордшире.

Посетите его сайт: www.boris-johnson.com

Благодарности

Как журналист я обязан стольким людям, что их невозможно перечислить, но Бенедик Уатт, который уделил время моим сочинениям и благодаря которому появилась эта подборка, заслуживает почетной медали.

Я хочу поблагодарить The Daily Telegraph, The Spectator, Gardian, GQ Magazine за любезное разрешение воспроизвести статьи, опубликованные впервые в этих изданиях.

Предисловие

Когда история начала набирать обороты

Я стоял на краю воронки и думал: «Крошево». Подходящее слово. Обломки дома были величиной с кулак. Какой бы взрывчаткой ни пользовались американские ВВС в своих противобункерных бомбах, это мощная штука. Я стоял в фешенебельном районе Багдада Аль-Мансур и смотрел на то место, где, как полагали американцы, в последние дни войны находился Саддам Хусейн.

Трудно вообразить взрыв, способный сотворить такую дыру сверху и не просто разрушить четыре дома, но и каким-то образом то ли высосать, то ли выдуть землю из-под них. Скорее всего, они не достали Саддама, который, как утверждают, в это время перекусывал в ближайшей забегаловке. Но эта яма красноречиво свидетельствовала о том, что Америка сделала с его царствованием, и подытожила размах и неотразимость Америки. Когда 15 лет назад я начал заниматься журналистикой, Америка еще не достигла виртуозных технологий, позволяющих сбросить бомбу на какой угодно дом в какой угодно столице третьего мира в любое время по своему усмотрению. И лицензии на это она, конечно, не имела.

Зрелище было завораживающим. Апрель 2003 года, я в Багдаде стою и смотрю, какой контраст являют собой американцы и люди, которых они освободили. Тощие, мрачные, плохо одетые и голодные иракцы. И американцы, разъезжающие на своих «хамви» (вездеход явно больше нашего лендровера: массивный, с широкими шинами и вообще круче). Морские пехотинцы в темных очках с прорезями в уголках. Более рослые и плечистые, чем местные жители. Тяжелые подбородки с крепким челюстным аппаратом. Морпехи выглядели как космическая раса господ или персонажи кинобоевика «Судья Дредд». Справедливости ради надо сказать, что Багдад тогда они еще полностью не контролировали. Повсюду шла стрельба, хозяйничали мародеры, тянулись дымы от костров, на которых иракцы поджаривали уличные кабели, чтобы добраться до меди.

Покорение Багдада стало политически возможно в силу военной реальности. Америка тратит на оборону больше, чем следующие за ней по списку 28 стран, вместе взятые. Мы оказались в однополярном мире, в котором Пентагон может размещать базы не только в Британии, Турции и на Кубе, но и в бывшей советской республике Узбекистан, чьи ракеты 15 лет назад были нацелены на запад. Нет, когда я начинал как журналист, ничего такого и в помине не было. Да и жители Аль-Мансура понятия не имели о противобункерных бомбах.

Наверное, в 1987-м, когда я окончил университет и присматривал себе работу, были мудрые совы типа Френсиса Фукуямы, которые догадывались о том, куда все пойдет. Наверное, были умники, способные предсказать, что коммунизм скоро рухнет, что европейская интеграция начнется и споткнется, что поднимут голову антиглобалисты, а затем захлебнутся в собственных противоречиях. Возможно, кто-то предвидел появление Тони Блэра, поражение партии тори и исламский террор.

Возможно, и вы, умный читатель, были среди тех, кто догадывался, что страна захочет уйти от жесткой лексики тэтчеризма и в один прекрасный день для Британии настанет Век Дианы. Возможно, вы даже предрекали, что кажущаяся счастливой в браке привилегированная молодая женщина однажды превратится в мученицу и икону сентиментальных ценностей. Если у вас были подобные подозрения, вы меня явно обошли, ибо в 1987 году я, 23-летний молодожен, счастливый до одури, что получил лучшее образование, которое только может дать Англия, не имел ни малейшего представления о происходящем. Я пишу эти строки глубокой ночью, смотрю в темные окна и жду поезда в Паддингтон. Ни будущее, ни то, что творится там, в ночи, или когда поезда в юго-западном направлении возобновят движение, я уже не могу предсказать.

Моя журналистская карьера началась в цокольном этаже отеля «Мейфэр». Здесь бодрые консультанты по вопросам управления пытались научить меня уму-разуму. Как я ни старался, я не мог смотреть на проекцию таблицы роста прибыли и при этом сохранять сознание. После того как я погрузился в четвертый раз в кому, а потом судорожно вынырнул из нее, один из моих собратьев по учебе, молодой карьерист в сером костюме, не выдержал. Он был моего возраста и вдобавок только что согласился на абсурдную по тем временам зарплату в £18 000 в год. Он ткнул меня в бок и раздраженно прошипел: «Слушай, если ты и дальше будешь так себя вести, толку из тебя не выйдет».

Я подумал, да и теперь так считаю, что он просто надутый индюк. Надеюсь, он стал первой жертвой последовавшей вскоре чистки кадров управленческого консалтинга. Но поскольку уши мои горели, я знал, что он прав. Я прокрался к телефону, позвонил человеку по имени Питер Стотард и не успел оглянуться, как стал сотрудником газеты The Times. Начну с того, что журналистика оказалась почти таким же муторным и унылым делом, как и консультирование по вопросам управления. Большинство журналистов, казалось, просто сидели перед экранами компьютеров Atex и посылали друг другу любовные записки, а потом впадали в ужас, обнаружив, что перепутали получателей.

Работа состояла в том, чтобы заказать телефонный разговор, выслушать, что мистер Икс сейчас на встрече, подождать полчаса, а потом повторить попытку. Вспоминая статьи, которые я тогда писал, не могу найти ничего, достойного похвалы. Я гадал, сколько времени The Times сможет держать на работе такого неисправимого в своей непродуктивности писаку. Пытаясь повысить собственную результативность, я принялся просеивать сообщения информагентств. Все пользователи Atex могли звонить в Reuter или Associated Press, и вскоре я заметил, что в России и Восточной Европе происходит что-то серьезное. А поскольку у The Times не было штатных корреспондентов в Восточной Европе, я начал проявлять личный интерес к происходящему.

В порядке вещей было переписать текст агентства и заявить на него авторство, если ты сделал хотя бы один телефонный звонок и показал, что вложил в материал что-то свое. Я взял измором редактора внешнеполитического отдела Джорджа Брока и с его помощью вскоре создал сеть источников информации – преподавателей в таких местах, как Лондонская школа славянских языков и восточно-европейских исследований, которые с удовольствием подкидывали при случае нужную цитату.

Будь я в 1987–1988 годах поумнее, то обнаружил бы закономерности во всей той писанине, что тогда выдавал на-гора. Понял бы, что государственный социализм не только не способен удовлетворить материальные потребности, но и находится на грани взрыва. Говорят, что история начала наращивать обороты в 1980-е. Стыдно признаться, но я наблюдал за всем этим, не понимая, что происходит. Я был слишком занят тем, чтобы побыстрее поставить свою подпись под очередным материалом, и не морочил себе голову тем, что он может значить. Лишь годом позже, после того как я ушел из The Times при не самых приятных обстоятельствах, происходящее стало очевидно даже мне. Несчастные участники Варшавского договора не просто уступали в технологиях Рональду Рейгану. Они наконец осознали, что социализм с его государственным насаждением уравниловки не только порочен, но и несправедлив: номенклатура всегда достанет себе пару башмаков, недоступных массам. Каждый год, чуть ли не каждый месяц они видели, насколько отстают от Запада, демонстрирующего чудеса потребления и технологий.

Вот почему восточные немцы навострили свои трабанты на Запад. Вот почему рухнула Берлинская стена в ноябре 1989-го, через шесть месяцев после того, как я прибыл в Брюссель. И даже тогда, несмотря на все намеки, которые можно было уловить на страницах The Times, в других европейских столицах событие воспринимали с изумлением и тревогой. Тэтчер, казалось, попыталась помешать объединению Германии и провела реакционный семинар в Чекерсе (с 1921 года официальная загородная резиденция премьер-министра в графстве Бакингемшир. – Прим. пер.). Вывод гласил: гунны либо должны быть повержены, либо возьмут тебя за горло. Миттеран полетел в Киев для таинственной встречи с Горбачевым, где они безрезультатно пытались придумать, как воспрепятствовать неизбежному. Одним из немногих европейских государственных мужей, кто сразу понял масштаб и неизбежность перемен, был тогдашний французский премьер-министр, социалист Жак Делор, любитель курительных трубок и одежды от Кристиана Лакруа.

На днях я спросил 25-летнюю коллегу по The Spectator, знает ли она, кто это. «Имя знакомое», – ответила она осторожно. Вот, друзья мои, свидетельство скоротечной, как у жучка-светлячка, жизни журналистики. Кто знает, какую часть своей жизни я посвятил записыванию деяний Жака Делора? Месяцы, годы. А сегодняшние молодые люди (тут гневная пауза) даже не помнят, кто это!

Чем дольше я оставался в Брюсселе – где прослужил пять счастливых лет, – тем более очевидно становилось, что Европа уже не та.

Все журналисты, вероятно, тешат себя иллюзией, что влияют на историю, за обозрение которой им платят; что они, трепыхая крылышками, как мотыльки, могут вызвать бурю. Хочу похвастаться и абсолютно уверен, что это никого не колышет, но, похоже, я внес свою лепту в отказ датчан подписать Маастрихтский договор. 2 мая 1992 года я присутствовал на одной из тех увеселительных прогулок, которыми перемежается жизнь брюссельского корреспондента, – на неформальной встрече министров иностранных дел в живописном местечке Гуимар, в Португалии. Помню эту субботу. Время чаепития. Я иду к таксофону, останавливаюсь на пыльной площади, наблюдаю за двумя собаками, лежащими на солнце, потом звоню Фрэнку Тейлору, редактору международного отдела The Sunday Telegraph, чтобы выяснить, что с моей статьей. По моему мнению, это был хороший материал о планах Делора учредить пост европейского президента и сосредоточить еще больше власти в Брюсселе, когда Маастрихтский договор будет ратифицирован. Фрэнк счел материал просто потрясающим.

– Это настоящая сенсация, – захихикал он в бороду. – Я назвал статью «Делор планирует рулить Европой».

«Боже, – подумал я, – дерзкая формулировка». Я не был уверен, что мои друзья в Евросоюзе будут в восторге. Но сенсация так сенсация – центральная статья на первой полосе – и я с радостью согласился. Сообщение произвело впечатление. Конечно, у англичан за завтраком мармелад с бутербродов не свалился, но в Дании резонанс был огромный. До их референдума оставалось менее месяца, паранойя по поводу утраты страной независимости постоянно нарастала, и противники соглашения зацепились за публикацию. Ее многократно размножили, участники марша протеста в Копенгагене несли текст статьи на своих баннерах. И 2 июня, в чудный солнечный день, договор отклонили и проект сорвали.

Мне хотелось по-детски наивно полагать, что все началось с моей корреспонденции из Гуимара. Кто-то из The Sydney Morning Herald однажды доказывал, что, если бы не моя статья «Делор планирует рулить Европой», датчане не отклонили бы Маастрихтский договор, не разразился бы кризис валютных курсов, правительство Джона Мейджора не постиг бы хаос и т. д. Конечно, это чушь. У тори хватает и других проблем, а проблемы валютных курсов были связаны отнюдь не только с отказом Дании от договора.

Причина моего скептического отношения к интеграции заключается в том, что она постоянно вгоняла национальные интересы в прокрустово ложе. Универсальный механизм валютных курсов нам не подходил. Поэтому у меня были тягостные сомнения относительно единой валюты. То же самое в полной мере относилось и к планам политического объединения. Европе катастрофически не хватало единства в отношении Ирака. Но люди забывают, что она была катастрофически разобщена и во время первой войны в Персидском заливе. Бельгия не только отказалась послать свои войска. Она также отказалась продать нам боеприпасы, которых традиционно у Бельгии в избытке. Ширака критиковали за разрыв с англо-американской коалицией. Но Миттеран вел себя почти так же трусливо во время первой войны в Персидском заливе, и у меня мало сомнений в том, что он сделал бы то же самое. Поразительно, что все по-прежнему ожидают единства от Европы по любому действительно трудному вопросу внешней политики.

Когда маастрихтские переговоры достигли середины в июне 1991-го, тревожные новости пришли с Балкан. Здесь мы все пытались сфабриковать федеральное государство под лозунгом E pluribus unum («В многообразии едины»), а сербы и хорваты были готовы разрушить федеральную Югославию.

В течение трех лет проблема оставалась сугубо европейской, и это была беда. В самом начале был период, когда рассматривался вопрос о посылке экспедиционных войск, чтобы остановить этнические чистки, проводимые Милошевичем. Хёрд (Дуглас Хёрд – министр иностранных дел и по делам Содружества наций, 1989–1995 гг. – Прим. пер.) категорически выступал против подобной интервенции. В дальнейшем стратегия заключалась в примирении военных с данным положением, но при этом мы делали все, чтобы смягчить гуманитарную катастрофу. Только после осады Сараево и оскорбительной оценки операции ООН в Сребренице Соединенные Штаты решили, что пора и честь знать. Час Европы истек, и клинтоновская администрация осуществила политику под названием Lift and Strike, предусматривающую отмену эмбарго на поставки оружия боснийским мусульманам и бомбардировку сербов.

Урок Боснии казался очевидным. Европа проводила политику сглаживания конфликтов и умиротворения. Пентагон проводил политику силового решения. Лично я ничего особенного не видел, будучи приговоренным писать материалы о конференциях и саммитах и ненужные коммюнике. Чувствуя себя немного размазней, я во время первой войны в Персидском заливе позвонил в международный отдел газеты и попросил, чтобы меня послали туда вместе с Патриком Бишопом, Робертом Фоксом и другими крутыми парнями, экипированными специальными жилетами для зон военных действий по примеру Кейт Эйди (британская журналистка, прославившаяся своими репортажами из горячих точек. – Прим. пер.) «Ха-ха, – сказали в международном отделе. – Слушай, Борис, мы считаем, что ты полезен там, где ты есть». В следующий раз я позвонил во время югославского кризиса, на сей раз из зависти к Алеку Расселу, Тиму Батчеру и другим репортерам, которые передавали действительно захватывающий материал. «Как вы думаете? – спросил я. – Нашим героям нужен в помощь репортер, поднаторевший на беспредметных международных переговорах?» В ответ послышался гогот: «Нет, Борис!» Наконец отозвался редактор международного отдела: «Если ты поедешь в Югославию, ты их там всех будешь угощать обедами!» Это походило на намек на мои требования оплаты представительских расходов. «Да сиди ты спокойно в Брюсселе, – ржали на том конце провода. – И поменьше налегай на профитроли!»

Меня все это раздражало, как вы понимаете. Поэтому, когда грянула следующая война, я решил больше не попадаться на эту удочку. Как только НАТО начало бомбить Белград с намерением изгнать сербов из Косово, я отправился туда, чтобы увидеть это собственными глазами. Теперь это был 1999-й, и в международных отношениях возникла новая концепция – либерального империализма. Ушел в прошлое традиционный инстинкт Хёрда к примирению и компромиссу. Теперь два суперяппи, Блэр и Клинтон, вознамерились создать лучший мир и применить для этого умные бомбы.

Наутро, в случае если умные бомбы окажутся глупее, чем планировалось, мы должны были отправиться посмотреть сопутствующий ущерб. Было особенно грустно идти по пригородной улочке, куда свозили из домов раненых и убитых. Меня охватил гнев. Мои деньги налогоплательщика потрачены на то, чтобы устроить эту разруху, и боюсь, что, расчувствовавшись, я бормотал извинения. Трудно находиться в древней европейской столице под бомбежкой и не возражать против бомбардировок.

Я писал, как я надеюсь, ядовитые статьи – не в защиту Милошевича, конечно нет, но против такого способа избавления от него. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что не видел леса за деревьями и это позволило мне прийти ко второй войне в Персидском заливе с более ясным сознанием.

Есть немало хороших консерваторов и благопристойных социалистов, которые до глубины души ненавидят новый мировой порядок или либеральный империализм. Они считают, как Инок Пауэлл, что Британия не должна втягиваться в зарубежные конфликты, если только нет прямой угрозы ее интересам. Я в этом не так уверен. Они говорят: «Мы не можем соваться повсюду и быть каждой бочке затычкой». Это правда, но и не повод ничего не делать. Я поддерживал и поддерживаю вторую войну в Персидском заливе просто из совершенно трезвого расчета. Пусть лучше мир отстранит Саддама от власти, чем сохранять его при ней и позволять иракцам страдать еще 12 лет от тирании и экономических санкций. Можно говорить все что угодно о Блэре – а я говорил и буду говорить некоторые неприятные вещи, – но он участвовал в свержении двух тиранов, Милошевича и Саддама, которых Мейджор сохранял у власти. И в отличие от мнимых евроскептиков тори Блэр полностью проигнорировал европейское мнение или необходимость придерживаться общеевропейской позиции. Дело Косово было крайне непопулярным в некоторых странах Евросоюза, особенно в Греции. Что касается второй войны в Персидском заливе, раскол оказался самым поразительным: Франция, Германия, Бельгия прямо возражали против действий, поддерживаемых правительствами Британии, Италии, Испании, Голландии, Дании и «новых европейских» государств.

Столкнувшись с неприятным жестким выбором, Блэр пошел вместе со страной, которая обладала властью и деньгами сделать то, что он считал правильным. Он пошел вместе с Америкой и Пентагоном. И победил. Всё это, конечно, не на руку традиционным атлантистам-тори. Как, спрашивается, мы собираемся противостоять этому зануде? Мы думали, Блэр тяготел к Клинтону, потому что Билл демократ и собрат по тайнам ароматерапии концепции «третьего пути». Одним из развлечений во время первого срока Блэра было отправиться в Вашингтон в разгар скандала с Моникой Левински и наблюдать, как он старается поддержать великого бабника.

И тем не менее многогранный, как Протей, политик Блэр пятью годами позже наладил такие же близкие отношения с непьющим и не расстающимся с Библией весельчаком Джорджем Бушем-младшим. Конечно, для его партии это было словно красная тряпка для быка. Но что мы, тори, могли с этим поделать?

Я начал работать в журналистике к концу холодной войны. Пятнадцать лет спустя, когда холодная война давно похоронена, я должен сказать: кто ее выиграл, а кто проиграл, непонятно.

Можно полагать, что триумфаторы – тори, поскольку такое превращение явилось впечатляющим идеологическим подтверждением. Подтвердилось именно то, что мы всегда доказывали: социализм был безнадежно непригодной системой для удовлетворения человеческих желаний. Годами тори призывали к свободе, к демократии, к свободному рынку в Восточной Европе, и неожиданно все это свершилось! А что делали лейбористы во время холодной войны? Они обратили огонь на Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. Они участвовали в маршах Движения за ядерное разоружение, игнорировали ГУЛАГ и совершали братские поездки в Москву за казенный счет. И все же 15 лет спустя именно лейбористы лучше других приспособились к Новому порядку. С окончанием советской угрозы тори все еще выглядели как угрюмые параноики и паникеры. Но чего опасаться? Европы? Да, общественность была настроена скептически по отношению к Европе, но при всем желании было невозможно превратить таких, как Делор, и европейскую интеграцию в угрозу национальной безопасности.

Где была внешняя угроза, чтобы заменить коммунизм, против которого тори столь долго и упорно выступали? Китай? Беженцы, ищущие приюта? Это не подходило. Тори лишились козырной карты, а Блэр последовал примеру Клинтона в разработке новой формулы, привлекательной для стремительно богатеющей страны. Он позаимствовал у яппи тэтчеристские ценности, характерные для 1980-х, и смягчил острые углы. Можно оставаться либералом-рыночником, говорил он, стяжателем и материалистом. Но при новом лейборизме все это можно облечь в оболочку искренней заботы о человеке.

Наша культура, вероятно, становится более мягкой, деликатной и политически корректной, более американской, если хотите, и отчасти, это, возможно, связано с тем, что мы становимся богаче. Валовой внутренний продукт на душу населения вырос в сегодняшнем исчислении с £12 637 до £17 096. И сам мир стал лучше, в том смысле, что в 1987 году было 115 стран, которые можно было причислить к свободным или частично свободным. А сейчас их 145, хотя надо отметить, что число несвободных стран остается примерно таким же. Капитализм оказался более успешным и продуктивным строем. В библиотеке палаты общин я выяснил, что из 2,7 млн читателей The Daily Telegraph, которые могли читать мои первые статьи, порядка 700 000 сейчас уже, вероятно, умерли. Один или два из них, кто знает, могли сыграть в ящик от апоплексического удара, читая за завтраком свежие новости из Брюсселя. Поразительно, что их ряды пополняются, в том числе и теми, кто признает размах и гениальность публикации.

Все журналисты находятся в неоплатном долгу именно перед читателем: перед этим огромным молчаливым визави, с которым, как мы чувствуем, можно вести такой доверительный разговор и который сидит и терпеливо оценивает нашу болтовню. Тем немногим, самым верным, кто достиг этого этапа моих рассуждений, я хочу в очередной и последний раз повторить. Через 15 лет после краха коммунизма самым важным и очевидным политическим фактом в мире стало мировое господство Америки. Считалось, что Япония затмит ее экономически, но Япония наряду с другими азиатскими экономиками испытывает серьезные затруднения. В России дела идут неважно. Китай растет быстро, но не проявляет признаков посягательства на остальной мир. Очевидно, что мировое господство Америки вызывает и будет вызывать реакцию или, скорее, целый спектр реакций. Даже в арабском мире отношение к Америке варьирует от поддержки и одобрения до безумных атак со стороны террористических сетей бен Ладена. Американская операция в Ираке была устрашающей и выставила Европу на посмешище. Но в сердцах многих умеренных людей сама асимметрия мира требует своего рода компенсации. Война в Ираке не только подрывает идею европейского федерализма, но при этом, как ни парадоксально, привлекает сторонников европеизма.

В Брюсселе милые бюрократы, без сомнения, уже отодвигают жареные мидии и набрасывают на салфетках новые планы. Действительно, пока я пишу эти строки, они готовят новую конституцию Европы. И добропорядочный лорд Тони Блэр предлагает учредить новый пост – «президент Европы», которым должен стать, несомненно, харизматичный парень нормальной ориентации, со сверкающими зубами, четырьмя детьми и любитель рок-музыки.

Где я читал подобную историю раньше? Да, рискую повториться, но это «Делор планирует рулить Европой», мое первое сообщение из Гуимара.

На этот раз я понятия не имею, как все обернется, хотя дошел до своей главной идеи: очень трудно сделать единое политическое образование из 15 – а теперь 25 – стран; и бесполезно рассчитывать на конкуренцию с Америкой, если тратить на оборону относительно маленькие суммы. Я предскажу только одно: кто бы ни пришел к власти в Британии, эта страна продолжит попытки действовать на два фронта – изображать исключительную лояльность как Европе, так и Америке. И не потому, что мы такие двуличные, а потому, что это разумно. Мы будем держаться Америки и одновременно постараемся остаться в европейском «поезде».

И коль скоро речь зашла о поездах, поезд от Тотнеса до Паддингтона наконец прибывает на станцию. Не спрашивайте, как мне удалось написать столько всего за одну поездку. По пути мы сделали крюк и ехали через Ньюберри: чтоб вы знали, что-то случилось с сигналами. А чего вы ожидали? Правительство-то лейбористов, не так ли?

Борис Джонсон, 2008 г.

Завершив это предисловие, Борис Джонсон продолжал писать на множество разных тем. Это издание книги «Мне есть что вам сказать», совпавшее с его избранием мэром Лондона, дополнено его последними статьями в главе «Образы Британии».

Образы Британии

Кража велосипедов

Быстрее орлов. И похищен

Сначала был шок. Потом печаль. Потом ярость. Шок я испытал вчера вечером, когда завернул за угол. Независимо от того, как часто такое с тобой происходит, всегда непроизвольно сглатываешь при виде стойки, у которой оставил велосипед, и понимаешь в седьмой раз за последние семь лет, что какому-то подлому трусишке хватило наглости и ума стащить его.

При воспоминании о том, какой чудный был велик, меня охватила печаль. Быстрее орлов и сильнее львов. Велосипед Marin Sausalito серебристо-стального цвета с легкими, как перышки, спицами. При накаченных шинах и попутном ветре он превращался в двухколесную Десерт Орчид[1], способную преодолеть расстояние от Хайбери до палаты общин меньше чем за 20 минут.

А после печали накатила ярость: волна злости на охватившую Лондон и всю остальную страну эпидемию краж велосипедов – охватил гнев на наше общество за вялое, пассивное, апатичное отношение к этой заразе.

Мы рассматриваем кражу велосипедов как естественное событие типа простуды или другого морально нейтрального явления.

Если у кого-то украли велосипед, то рассуждения в основном касаются того, все ли пострадавший сделал для предупреждения кражи. Полиция рассуждает о необходимости более надежных замков и специальных номеров, а велоэксперты выдают различные сведения о противоугонных приспособлениях. «Не покупайте слишком броский велосипед, – говорят они. – Перекрасьте его в депрессивный цвет, типа оранжевого или фиолетового. Спереди прикрепите корзинку, – говорят они, – поставьте брызговики, навесьте еще какую-нибудь штукенцию, чтобы ваш велосипед выглядел задрипанным и неприглядным».

Все эти советы хороши, но от них душит ярость, так как мы постоянно сваливаем ответственность за кражу на жертву и не замечаем главного. Велики тырят не сверхъестественные существа. Не какие-то там Умпа-лумпы[2], феи или велосипедные эльфы. Их тырят воры.

На этот раз действовала банда маленьких циничных поганцев, у которых отсутствует всякое почтение к частной собственности. А тут еще получилось так, что я предпринял все возможные меры предосторожности. Приобрел необычный замок: огромную стальную штуковину германского производства толщиной с детскую руку. И пристегнул велосипед к ограде. Потом отступил на шаг и полюбовался своей работой. И обратил внимание, что и замок, и ограда такие толстые, что их вряд ли перепилишь.

Так что они сделали? Они выдрали огромный кол, который торчал рядом с саженцем. И, действуя им, как фомкой, сломали ограду, после чего свалили с моим великом, нагло оставив следы преступления на тротуаре. Да, конечно, нашему городу нужно больше шеффилдских стоек для парковки велосипедов, и все же, прикрепив велосипед к лондонской ограде с помощью кованого германского мегазамка, вы не должны, вернувшись, видеть, что кто-то стырил ваш велик.

В прошлом году в Лондоне украли 80 000 велосипедов. И эта цифра, скорее всего, сильно занижена. Почему? Позвольте мне процитировать слова прохожего, которого я встретил, когда мое лицо меняло цвет, как светофор, от шока-горя-ярости. «Ублюдки! – сказал он. – В прошлом году то же самое случилось со мной, но в полицию заявлять бесполезно, они все равно ничего не сделают».

Даже если он и ошибается, даже если иногда велосипедная кража принимается всерьез, несомненно одно – и понятно почему – полиция не занимается ими в первую очередь. Масштаб проблемы ужасает. В стране всего миллион постоянных велосипедистов, а в прошлом году украли 439 000 велосипедов, и это только цифра заявленных краж. Один эксперт по велосипедам сказал мне: иногда он надеется, что воры перестанут красть из-за переутомления, из-за слишком большого размера своей добычи и неспособности найти спекулянтов, чтобы сбыть ворованные трофеи.

Но они не останавливаются: в Интернете плодятся новые огромные рынки сбыта; по воскресеньям блошиный рынок на Брик-лейн ломится от товаров. Воровство усиливается, и каждый украденный велосипед – это не просто приступ гнева и ярости для пострадавшего; каждая кража – это фактор, сдерживающий развитие велодвижения, так как подсчитали, что 25 % пострадавших решают не покупать новый велосипед.

Удручающая статистика. И тем не менее к жертвам велосипедных краж полиция, кажется, относится как амстердамские копы, которых сыграли Гарри Энфилд и Пол Уайтхаус[3]: они решили проблему, исключив угон велосипеда из числа уголовно наказуемых.

Предположим, они найдут пятнадцатилетнего пацана, который теперь владеет моим Marin Sausalito, или кладовку, полную таких велосипедов. Что ожидает преступника? Предупреждение? Жесткое внушение? Судебное заключение о злостном нарушении общественного порядка? Эти двойные стандарты просто невыносимы, ведь все мы знаем законопослушных граждан, чье правое переднее колесо случайно заехало на дюйм за белую линию на парковке, и – бум!

Их автомобиль государство увозит на эвакуаторе, а они в конечном счете платят сотни фунтов, чтобы вернуть его обратно. Но когда вор крадет ваш велосипед, государство, кажется, просто пожимает плечами и советует вам приобретать замки. А может, лучше поменяться ролями и согнать самодовольные ухмылки с лиц этих полудурков? Не пора ли поискать новые дешевые технологии отслеживания, чтобы воры боялись быть пойманными? Хорошо бы выследить посредников – часто это торговцы наркотиками, которые вынуждают пацанов идти на воровство.

Это здорово бы помогло навести порядок на улицах, так как мелкие преступления ведут к крупным преступлениям, и если кто-то по случаю снес ограду, чтобы украсть велосипед, то дальше он точно пойдет на кражу со взломом или сотворит что-нибудь еще похуже. В какой-то степени могут помочь велосипеды-приманки; но прежде всего надо подвести общество к пониманию элементарного факта: причина проблемы не в плохих замках или слабых ограждениях. Причина – в ворах, и их надо обуздать.

2 августа 2007 г., сайт Бориса Джонсона

Превосходство женщины

…Величайшая социальная революция нашего времени…

Я объясню вам, почему женщины не хотят выходить замуж…

На днях я возвращался из утомительной поездки в одно образовательное учреждение и сидел полусонный на переднем сиденье. А сзади разместились две выпускницы лет по 20. Они говорили о мужчинах. Поэтому я попытался сосредоточиться и хитро прикрыл глаза.

Одна из них выдала вечную женскую жалобу. «В наше время от мужчин никакого толку», – сказала она. «Да, – согласилась другая. – Беда в том, что они не способны соответствовать требованиям феминизма. Они не понимают, что мы ждем от них более мужественных поступков, а они вместо этого просто сдаются».

В этот момент, боюсь, я и сам сдался и впал в забытье. Но перед этим успел подумать: «Хм, а это интересно» – и вспомнил тот разговор, когда прочитал, что продолжается поразительное преобладание женщин среди принятых в университеты.

Посмотрите на энергию этих девушек! Женщины теперь составляют 57 % абитуриентов, поступающих в университеты. Численно они превосходят мужчин во всех дисциплинах, в том числе в математике и инженерных специальностях. Это необъятная тема, и нечто подобное происходит на всех уровнях, но никто, кажется, не задумывается о последствиях.

Большинство стажеров-барристеров и две трети студентов-медиков – женщины по сравнению с 29 % женщин в начале 1990-х годов. Если настоящие тенденции сохранятся, то к 2012 году бо́льшая часть врачей будут женщины. Просто смешно слушать, как Комиссия по равным возможностям продолжает толковать о «стеклянном потолке» на вершине корпоративной Британии или в правосудии, если подумать, насколько стремительна эта трансформация.

Ошеломляющий факт – величайшая социальная революция нашего времени: сейчас гораздо больше женщин, чем мужчин, получает элитное академическое образование. Когда 20 лет назад я учился в университете, это соотношение было практически обратным. Оно составляло 60:40 в пользу мужского рода. Сейчас наши университеты оканчивают гораздо больше выпускников-женщин, чем мужчин, и через 30 лет, когда эти люди достигнут пика своей карьеры, вся структура управления в Британии будет феминизирована.

Я, как пылкий феминист, ожидаю, что это приведет к прекрасным результатам: культура выстроится по фэн-шую, станет эмоционально грамотной и прекрасной, а экономика выиграет благодаря феноменальной энергии и талантам британских женщин, которые, если аттестаты зрелости и результаты вступительных экзаменов в университеты что-то значат, уже сейчас кладут мужчин на обе лопатки.

Конечно, где-то в уголке своего сердца неандертальца я обеспокоен некоторыми аспектами грядущей феминизации. Не превратимся ли мы в жеманных, озабоченных собственной безопасностью эльфов, законопослушных и в общем-то неспособных превзойти австралийцев в чем-либо, кроме того, в чем уже превзошли их? Гм? И даже если феминистская революция – это хорошо и неотвратимо (а и то и другое верно), нам следует, очевидно, рассмотреть и некоторые недостатки. И самое интересное – то, что растущее равенство между полами ведет к усилению классового деления. Судите сами.

С момента возникновения наших видов самой показательной характеристикой сексуального поведения в любовных отношениях было то, что женщины в своем большинстве, я подчеркиваю, в большинстве, стремились выходить замуж и рожать детей от мужчин, которые либо равны им, либо превосходят их в социально-экономическом или интеллектуальном отношении. Последние исследования показывают, что, если коэффициент умственного развития мужчины повышается на 16 пунктов, его шансы жениться увеличиваются на 35 %; если же на 16 пунктов повышается коэффициент умственного развития женщины, то ее шансы вступить в брак в аналогичной пропорции снижаются.

Теперь давайте опять посмотрим на цифры поступлений в университеты с учетом этой основной человеческой предрасположенности, и станут понятны некоторые последние социальные явления. Если происходит резкий скачок числа высокообразованных женщин – больше женщин, чем мужчин, тогда не удивительно появление личностей типа Бриджит Джонс[4], которые никак не могут найти своего мистера Дарси. Печальная истина заключается в том, что 40 % дипломированных женщин 1970 года рождения, скорее всего, встретят свое 40-летие бездетными.

В результате того же инстинкта – желания женской особи произвести потомство от интеллектуально равной себе особи – огромный рост количества женщин, поступивших в университеты, приводит к росту того, что социологи называют ассортативным спариванием. Или, более понятно, гомогамии. Чем больше у нас выпускников вузов среднего класса, тем больше они, кажется, сходятся с другими выпускниками вузов среднего класса, в основном в силу уже описанного женского романтического императива. В результате расширение университетского образования фактически сопровождается снижением социальной мобильности, и все это из-за массового поступления в университеты представителей среднего класса.

Один из печальных провалов политики нынешнего правительства заключается в том, что в университеты поступает относительно небольшое количество одаренных детей из бедных семей, частично из-за недостатков начального и среднего образования, частично из-за устранения лестницы возможностей, которую предоставлял академический отбор. Поскольку им не удается попасть в университет, быстрый рост числа студенток из среднего класса только усугубляет их невыгодное положение.

Скажем прямо: милые дипломированные представительницы среднего класса либо становятся вечными Бриджит Джонс, либо выходят замуж за славных профессионалов мужского рода. И вообще, похоже, они склонны задирать свои симпатичные носики перед парнями, не имеющими дипломов. И когда два профессионала из средних слоев общества становятся парой, их доход удваивается, они покупают дома, цены при этом растут – а жизнь для оставшихся за бортом высшего образования становится еще труднее.

В результате увеличивается социальное расслоение и возникают две особенно несчастные группы: женщины с высшим образованием, которые считают, что мужчины бесполезны, и не могут найти себе мужа с высшим образованием; и мужчины без высшего образования, все больше ощущающие тиранию феминистской революции и обиженные на высокомерных образованных дамочек, которые полностью их игнорируют.

Какой же выход, друзья мои? Не знаю. Можно попытаться найти способы материально стимулировать гетерогамию. В мыльные оперы можно ввести сюжетные линии, показывающие, как отличницы то и дело выходят замуж за необразованных каменщиков.

Но единственное долгосрочное решение проблемы «бесполезности» парней, на которую жаловались мои спутницы возрастом чуть за 20, – это серьезно относиться к обучению мальчиков в начальных школах. И если Комиссия по равным возможностям хочет для разнообразия предложить разумные изменения, ей следует начать кампанию за увеличение количества учителей-мужчин в школах.

1 февраля 2007 г., сайт Бориса Джонсона

Юные головорезы

Вместе мы отвоюем улицы

Забудьте о Человеке-пауке. Не вспоминайте Гарри Поттера и его борьбу с Волан-де-Мортом. Я расскажу вам о своем герое дня.

Ему 68 лет. Он пэр, либеральный демократ. Зовут его лорд Филипс из Садбери, графство Суффолк. На прошлой неделе он так выступил в защиту свободы и здравого смысла, что, существуй справедливость, жители Садбери уже организовали бы сбор подписей за возведение ему памятника на рыночной площади. Потому что именно на этой рыночной площади лорд Филипс Садберийский столкнулся с моральной дилеммой, с которой многие из нас сталкиваются каждый день, но не признаются в этом.

В одно мгновение он решил бросить вызов современной политкорректности. Он дал пример всем нам. Он поступил правильно. Он увидел трех десятилетних подростков, которые катались по тротуару на велосипедах, и решил, что их поведение опасно и антиобщественно, так как в это время вокруг было много молодых мам с детскими колясками.

Он проявил первые признаки героизма, собрался с духом и решил дать им нагоняй. «Я лишь остановил их и сказал: “Ребята, здесь нельзя кататься. Сойдите с велосипедов”». Увы, в ответ на свои старания он получил поток брани. Десятилетние пацаны наорали на благородного лорда Филипса, состоящего в браке с 1968 года, отца трех детей. Они обозвали его «извращенцем, гомиком и педофилом».

В прежние времена детей тут же наказали бы тем или иным образом. Они вели себя постыдно и оскорбительно в общественном месте с такой известной личностью, как лорд Филипс. Когда малые дети нагрубили пророку Елисею, сказав: «Иди, плешивый»[5], Бог ниспослал на них медведей, которые сожрали их.

Но в наши дни дети знают, что им за их отвратительное поведение практически ничего не будет, так что лорд Филипс решил прикусить язык и пошел в аптеку Boots, чтобы кое-что прикупить, а велосипед оставил снаружи.

В этот момент один из пацанов – который никак не мог смириться с тем, что какой-то дядька ему сделал замечание, – опрокинул велосипед лорда. И когда лорд Филипс вышел из аптеки и увидел, как его велосипед с грохотом валится на землю, а дети врассыпную убегают, перед ним возникла дилемма.

Уличная мудрость современной Британии подсказывает: не встречаться с ними глазами, поднять велосипед, сделать вид, что ничего не случилось, и уезжать подальше. Потому что не известно, что у этих юных головорезов в карманах. Может, ножичек, который тебе воткнут под ребро.

Это мог быть даже пистолет. Большинство из нас тут же решили бы, что не стоит разбираться, и молча проглотили бы обиду. Но лорд Филипс не из того теста. Он бросился в погоню. Поймал пацана. Схватил его за свитер. Конечно, он его не отшлепал, не стал драть ему уши или применять другие способы воздействия начала XX века. Он же гуманный человек.

Лорд попросил прохожего вызвать полицию, а подростку сказал: «Если ты думаешь, что можешь вести себя подобным образом, то сильно ошибаешься». На что пацан, с отличными пониманием изменившихся отношений между детьми и взрослыми, заявил ему: «Это мы еще посмотрим».

А когда прибыла полиция, как вы думаете, чью сторону приняли полицейские? Они даже не отругали подростков, но предупредили лорда Филипса, что он поступил неправильно, взяв на себя властные полномочия. Пресс-секретарь полиции сказала: «Члены общества должны всегда помнить о собственной безопасности, и мы советуем вызывать полицию немедленно». И от этого у меня закипает кровь.

Получается, что, если взрослый человек хочет оспорить право молодого хулигана вести себя неподобающим образом, он не только идет на риск, но и выражает неодобрение силам правопорядка.

Вывод: властью на улицах обладают только два фигуранта – хулиганы и копы. Все остальные должны просто тихо передвигаться, прятать глаза в надежде, что кто-то другой вызовет полицию: что, возможно, и правильно, если есть уверенность, что полиция приедет и полицейских окажется достаточно много, чтобы справиться с любыми формами антиобщественного поведения.

Посмотрите перечень действий, классифицируемых как антиобщественные, и вы увидите ошеломительный список, который включает то, что мы с вами считаем правонарушениями – прямыми уголовными преступлениями: угон автомобиля с целью покататься, воровство вещей из машин, употребление наркотиков, разрушение телефонных будок. Почему их свели в одну группу с такими нарушениями, как включение громкой музыки, не одетый намордник на собаку или игра в футбол в неподходящем месте?

Нам что, вызывать полицию каждый раз, когда мы слышим, как кто-то громко ругается или рисует граффити? Ответ прост. Мы вызываем полицию, потому что неодобрение больше не работает и по очень обоснованным причинам мы уже не хотим вмешиваться сами.

Мы не восстановим вежливость на наших улицах, пока не поймем, что нам – всем вместе – нужно набраться мужества и восстановить наши прерогативы взрослых.

Да, нам нужно больше патрульных полицейских, а не тех, которые сидят и заполняют разные бумажки. Да, нам нужно быть уверенными в том, что такие хулиганы понесут заслуженное наказание. Но можно наводнить улицы полицейскими и забить тюрьмы арестованными, как в Америке, но фундаментальная проблема останется нерешенной: дети потеряли уважение к взрослым и знают, что взрослые не будут отвоевывать его назад.

Поодиночке нам этого не сделать. Что толку, если протестуют лишь некоторые из нас: как показывают многие последние убийства, герой, рискнувший сопротивляться, становится жертвой.

Нам необходимо работать всем вместе и воспользоваться тем, что добропорядочных, мирных, законопослушных граждан намного больше, чем хулиганов. Нам необходимо восстановить власть этого большинства на улицах, вплоть до верхних ярусов автобусов, и когда кто-нибудь, как лорд Филипс, проявит достаточную храбрость и покажет пример, полиция должна его похвалить, а не укорять.

Как сказал он сам: «Нельзя все предоставлять полиции, потому что она не всегда рядом. Нельзя проходить мимо в надежде, что все образуется». Он прав, но его понимание проблемы бесполезно, если он останется в одиночестве.

30 августа 2007 г., сайт Бориса Джонсона

Английский футбол и образование

Нужно донести следующую мысль до белых юношей. Они действительно могут стать футболистами; они действительно могут зарабатывать кучу бабок, как Дэвид Бекхэм, – хотя куда вероятнее, что не будут. Но даже если и будут, то гораздо лучше делать это, имея хотя бы небольшие знания, какие есть у наших соперников с континента.

Мы должны разобраться с футболом.

«Но что мы можем сделать? – простонал мужчина в конце моего воззвания. – Что тут сделаешь, если все повально хотят стать Дэвидами?»

Я понимал, о чем он говорит. Нас всех возмущает отставание мальчишек в школе. Мы тратим миллионы, пытаясь убедить подростков, что они должны настраивать себя на учебу в университете. Мы делаем робкие попытки социальной инженерии, ущемляя интересы детей из семей родителей с высшим образованием. Но, несмотря на все наши усилия, лишь 13,1 % детей из районов с социально пассивным населением пытаются поступать в высшие учебные заведения – по сравнению с 43 % по стране в целом.

Дело не только в том, что они не очень стремятся учиться в университете; в некоторых случаях они просто считают, что не мужское это дело. Особенно если, как пояснил мой собеседник, «они смотрят на Дэвида Бекхэма, видят, что он зарабатывает десятки тысяч в неделю, и думают: а зачем учиться?»

Они считают, что могут носить дорогую одежду, ездить на «порше», иметь роскошную резиденцию в Чешире. И конечно, ничего у них не получится. А если получится, то у какого-нибудь одаренного полубога, одного на 10 млн.

Со временем понемногу их фантазии рассеиваются, они понимают, что их образовательные возможности потрачены впустую, и они начинают, как знать, потихоньку дрейфовать в сторону проблемы номер один в нашей стране.

Они пополняют многочисленные и постоянно растущие ряды отбракованных белых парней; тех парней, которых на экзаменах обошли девчонки. В глазах девушек, которые сейчас составляют 59 % выпускников университетов, брачные перспективы таких ребят выглядят еще более ничтожными. И не удивительно, что так много ребят из этой группы становятся преступниками, а разрыв между бедными и богатыми, согласно последним данным Института финансовых исследований, увеличивается.

При нынешнем лейбористском правительстве на 40 % выросло число молодых людей в возрасте от 16 до 18 лет, которые не учатся в вузах, не работают и не получают профессиональной подготовки. И именно они с большей вероятностью связаны с насилием, хулиганством и грубым поведением.

Мы убрали старую лестницу социальной мобильности, академический отбор, который предоставлял выход из положения для одаренных детей из бедных семей. И теперь у них, как и у бразильских уличных мальчишек, остается только обманчивая надежда достичь успеха в футболе – заблуждение, особенно жестокое потому, что оно якобы предлагает перспективу фантастического личного достатка без какого-либо образования вообще.

Именно в силу того, что столько молодых парней так преклоняется перед футболом и идентифицируют себя с футболистами, нам необходимо пересмотреть связь между английским футболом и образованием. Наступило время нам как нации взглянуть ужасной правде в глаза. Нам ведь нечем особо хвастаться. Мы особо не проявили себя в Кубке мира. Едва-едва сыграли вничью с Израилем. Насколько мне известно, к тому времени, когда вы будете читать эту статью, нас отделает Андорра. А если главный тренер Стив Макларен сохранит свой пост, можно ожидать целой череды нулевых ничьих в играх с Сан-Марино, Лихтенштейном, Монако и Люксембургом.

Кроме того, наступило время проанализировать этот кризис и столкнуться с ужасающей возможностью того, что существует взаимосвязь между нашими футбольными достижениями и нашим общим отношением к образованию. Конечно, наш народ относится к интеллектуалам подозрительно, и нет ничего печальнее и смешнее, чем зубрила на футбольном поле.

Помните, как бедного старину Грэма Ле Со обзывали голубым лишь потому, что он казался слегка образованным. А теперь вспомните, какой был уровень образования у Уэйна Руни или Робби Фаулера, и сравните их с некоторыми умниками из других футбольных держав.

Можно вспомнить Альбера Камю, известного французского писателя и экзистенциалиста, который вдобавок был вратарем в университетской команде. Римский папа Иоанн Павел II явно использовал десницу Божью, когда защищал ворота команды своего городка Вадовице.

Даже если не брать в расчет Эрика Кантону, который претендует на роль философа благодаря своим пророческим высказываниям о чайках и сардинах[6], в зарубежных командах полно людей, которых можно причислить к интеллектуалам, по крайней мере по стандартам Великобритании.

Можно вспомнить Сократа, исключительно одаренного бразильского полузащитника, который к тому же был врачом; Симона Агдестейна, который в 18 лет уже был шахматным гроссмейстером и представлял Норвегию в международных состязаниях; Фабио Печиа, зарегистрированного бухгалтера, который играл за Болонью; Славена Билича, юриста, лингвиста и бывшего защитника «Эвертона».

Разве удивительно, что две наиболее успешные английские команды не смогли выбрать себе тренера из пула бывших футболистов – кузницы тренерских талантов Англии – и прибегли к услугам Венгера и Моуриньо?

Послушайте, с какой легкостью говорит по-английски Тьерри Анри, и сравните его речь с попытками изъясняться по-испански Дэвида Бекхэма.

Как ни посмотришь на английский футбол, в нем всегда меньше людей, разговаривающих на иностранных языках, дипломированных специалистов и профессионалов из среднего класса, чем во многих командах, которые доставляют нам столько беспокойства. А ведь это важно, так как для наших мальчишек эти футболисты – герои, ролевые модели. Нужно донести следующую мысль до белых юношей. Они действительно могут стать футболистами; они действительно могут зарабатывать кучу бабок, как Дэвид Бекхэм, – хотя, скорее всего, этого не случится. Но даже если у них все получится, то гораздо лучше делать это хотя бы с небольшими знаниями, которые есть у наших соперников с континента.

В английском футболе вас зовут «профессором», если у вас два сертификата GCSE[7]. Не удивительно, что нас легко перехитрить.

Конечно, не надо быть академически одаренным человеком, чтобы хорошо играть в футбол. Но это может помочь изменить отношение подростков к образованию, если они посмотрят на пример из-за границы и увидят, что быть умным – и считаться таковым – невредно для хорошей игры.

Если бедный Стив Макларен снова опозорится, то его заменит, как мне сказали, некий Стив Коппелл, который сейчас тренирует «Ридинг». В свое время он учился на экономиста в Ливерпуле.

Теперь о ролевой модели. Давайте поощрять академические стремления белых юношей – и не будем больше повторять трагическую ошибку и делать вид, что футбол – это игра для тупых.

29 марта 2007 г., сайт Бориса Джонсона

Благополучное возвращение из Ирака

Из пепла

Пока вертолет «пума» кружит над Багдадом, я выглядываю поверх пулемета и, следует признаться, меня вдруг охватывает тоска. Я уже здесь был, ровно два года назад.

Прошла как раз неделя после окончания войны. В те дни я пребывал в нервном ожидании. Бегал трусцой вдоль мерцающего Тигра. Ел в ресторанах шаурму и чипсы, которые подавали с подчеркнутым дружелюбием. Бродил по городу без бронежилета, совал блокнот под нос людям и задавал вопросы типа: «Что вы думаете о Джордже Буше, гм?» И вот теперь смотрю на любимый город. Мы находимся здесь два года. Потратили где-то £5 млрд из денег налогоплательщиков, а американцы – $400 млрд. Мы наводнили эту страну 150 000 иноземных солдат и построили такие большие базы, что нужно несколько минут, чтобы облететь на вертолете пространства, заполненные «хамви» и полугусеничными машинами. Мы опробовали кнут и пряник, подкуп и пули и теперь смотрим на государство, в которое превратился Ирак.

Прошлый раз я прибыл сюда из Иордана. Теперь же здесь настолько опасно, что даже военные перемещаются не по дорогам, а летят из аэропорта на вертолете. Наш первый вертолет, очевидно, обстреляли в Басре, пилот при этом выбросил дипольные отражатели, обманку для ракет. Следующий вертолет был поврежден голубем-самоубийцей. Мы ждем третий вертолет в аэропорту Багдада – по правде говоря, я облегчаюсь в биотуалете, когда в нескольких сотнях метров разрывается минометная мина. По багдадским стандартам, конечно, это ничто. Здесь происходит примерно 23 атаки в день, многие из них с летальными исходами, и через два года после моего первого счастливого визита американцы отреагировали со скрупулезностью на грани мании. Где бы вы ни находились в «Зеленой зоне», повсюду возведены бетонные литоны размером с валуны Стоунхенджа, загораживающие обзор. Американские солдаты, с бисеринками пота на носу, интересуются, что вы тут делаете, и знаками показывают, что малейшее неподчинение грозит вам применением «убойной силы». Никто и не думает смотаться за коврами или сгонять за пачкой сигарет. Чтобы покинуть «Зеленую зону», нужен вертолет; и хотя в «Зеленой зоне» есть базар, но и там кто-то подорвался.

Незадолго до того, как сесть и написать эти строчки, я спросил Его Превосходительство посла Великобритании, можно ли мне выйти на пробежку вокруг посольства, и он мне с сожалением сказал, что я могу это сделать только в компании двух телохранителей и одного бронетранспортера. Как экономный тори, я решил, что нехорошо использовать правительственные ресурсы подобным образом. Если это война с террором, то, похоже, террор оказывает достойное сопротивление. Конечно, ситуация в Басре улучшается, но далека от совершенства. Две недели назад машина посольства Британии подорвалась на дорожной мине. Я сижу и разговариваю с мрачным старым шиитским политиком в южной части города, когда он щелкает своей шариковой ручкой «байро» и говорит: «Пять дней назад моих двух родственников обезглавили. Каждый день отрезают головы десяткам людей». Даже если вы один их тех немногочисленных иракцев, которых напрямую не касаются отсечения голов, бомбежки, похищения людей или стрельба, у вас полно других поводов для недовольства многонациональными силами. Два года назад – всего через неделю после войны – иракцы уже вовсю судачили об относительных способностях Саддама Хусейна и американцев обеспечить свет.

Сейчас 2005 год, и не только все основные общественные здания по-прежнему искорежены, разрушены до основания и зияют дырами от крылатых ракет, но и свет дают с перебоями, санитария средневековая, инфляция 30 %, в очереди за бензином стоишь по двое суток, а коррупция – не сдерживаемая баасистским террором – больше, чем когда-либо. Они винят нас? Всё говорит о том, что да. По словам Абеда Джассима, очень храброго интервьюера, процент населения, которое считает коалиционные силы скорее «оккупантами», чем освободителями, увеличился с 48 до 85 %. На вопрос, кого они считают властью, люди в Басре на первое место поставили «племенные силы», затем «террористов», затем «иракскую полицию» и на последнее место – «британскую армию». 80 % иракцев осуждают войну, и 30 % хотят, чтобы Саддам вернулся.

И это то, за что я голосовал, друзья мои? Разве за это отдали свою жизнь 60 британцев, 1500 американцев и примерно 17 000 граждан Ирака? Довольно скверный итог, по-моему.

Мы попали в порочный круг. Жизнь в Ираке в некоторых отношениях настолько плоха, что это дает повстанцам и бунтарям прекрасный повод призывать к террору: «Посмотрите, какой мир принесли вам американцы! Смерть иностранцам!» И чем больший террор они навязывают коалиции, тем труднее нам что-то сделать для улучшения их жизни. Кто захочет приехать сюда работать? В Басре официальные британские лица живут на постхолокостных «участках», укрытых мешками с песком и укрепленных габионами Hescos (крупными армированными сталью мешками с песком). Здесь в Багдаде я пишу рядом со столом, разрезанным недавно на две половинки упавшим оконным стеклом, а посол с ангельским видом сказал мне, что обстрелять нас снова могут в любую минуту.

Если вы работник министерства международного развития и хотите поехать и помочь восстановить электростанцию, то финансовый расклад следующий. Для поездки необходимы три бронированных «лендкрузера» и сопровождение из восьми частных телохранителей фирмы под названием «группа контроля риска». Это прекрасная команда опытных загорелых мужчин в татуировках, увешанных оружием и с наушниками в ушах. Они говорят такие фразы, как «замри», что значит «стой, где стоишь»; «уходим через пять цифр», то есть через пять минут; и с новозеландским акцентом «жинлемены, просим пристегнуть ремни». Им платят примерно £500 в день, и они составляют где-то половину всего военного присутствия Великобритании в Ираке. Проблема безопасности, таким образом, не только в угрозе жизни. Она к тому же страшно разорительна.

Как разорвать этот круг террора и неудовлетворенности? Во-первых, необходимо понять, что многое на самом деле происходит не по нашей вине. Экономическая катастрофа почти ничего общего не имеет с коалицией, а является результатом нелепой приверженности иракцев к баасистским субсидиям и государственному планированию. Знаете, сколько иракцы платят за бензин? Меньше пенни за литр. То же относится и к продуктам питания. Электричество полностью бесплатное и субсидируется государством. Но когда летишь над Багдадом, видишь крыши, инкрустированные ракушками новейших спутниковых тарелок; наблюдается и аналогичный бум бытовой техники всякого рода. Другими словами, проблема с электричеством связана не столько с некомпетентностью коалиции, сколько со всплеском спроса, последовавшим после войны, с которым не смогли справиться изношенные электростанции эры Саддама.

Несмотря на трудности в логистике, у нас есть определенные успехи. МИД, несомненно, старается показать нам наиболее успешные проекты, но я был очень впечатлен терпеливыми попытками британских тюремных надзирателей навести порядок в виде закона и гигиены в зловонной тюрьме в Басре, где в одной камере сидели и воришки-подростки в рабочих комбинезонах, и убийцы, всего 34 человека. Они вцепились в меня и стали выпрашивать «прощения», которое я был бы счастлив им дать. Но более важно то, что британцы знакомят своих тюремных надзирателей с такими понятиями, как право подозреваемого хранить молчание, пока не появится адвокат.

Но если вы хотите, чтобы ваше сердце разрывалось от патриотической гордости, тогда я рекомендую слетать на «Черном ястребе» в одно местечко, что в 10 км на восток от «Зеленой зоны». Здесь вы обнаружите большой поселок, построенный – в зобу дыханье сперло, сглотнул – нами, британцами, в 1924 году. Это Военная академия аль-Рустамия, «Сандхерст пустыни». Именно здесь вы увидите зарождение новой армии Ирака, нового офицерского корпуса, созданного британцами. Несомненно, решение коалиции в мае 2003 года полностью распустить армию было кардинальной ошибкой. В результате тысячи недовольных военных взяли свои AK-47 и присоединились к потенциальным повстанцам. (Такой же ошибкой было решение уволить 30 000 баасистских гражданских служащих в качестве акта профессиональной этнической чистки, в результате чего страна стала неуправляемой.) Но сейчас мы наконец исправляем ошибки. И на этой грязной аллювиальной равнине можно видеть, как британские офицеры занимаются строевой подготовкой с хилыми – маленького роста, в не по размеру больших касках – иракскими кадетами.

Девяносто рекрутов проверяют на лидерство, каждого прогоняют через своего рода паутину из веревок. Затем они преодолевают штурмовую полосу. В ходе строевой подготовки они подбадривают себя выкриками «хваарг!». «Это новое упражнение, – с гордостью поясняет майор Акрам. – Ничего подобного мы в прошлом не выполняли. Как правило, у нас были плохие офицеры, так как офицером становился тот, кто больше заплатит. Но сейчас отбор проходит справедливо, под командованием британцев», – говорит он явно с расчетом на то, что его услышат лучезарно улыбающиеся британские офицеры, которые стоят неподалеку. Раньше он служил офицером в Республиканской гвардии, поясняет Акрам, отвечал за «химикаты», но очень доволен своей новой армейской униформой цвета «печенья с шоколадной крошкой», которую так называют из-за коричневых пятен, и новой кокардой с перекрещенными винтовками. «Я здесь, чтобы служить своей стране и отдать за нее жизнь», – говорит он; и то, что он делает, действительно требует храбрости.

За последние три месяца по ним через ограждение было сделано более 250 выстрелов. Две недели назад убили лейтенанта. Майору Акраму угрожают смертью по телефону и в письмах, но его не запугать. «Я не сомневаюсь, что однажды они убьют меня, они не дураки, а у меня всего одна шея. Но одного из них я успею забрать с собой», – говорит он. Он фанат Голливуда, и его самый любимый фильм – «Последний из могикан».

Конечно, странно, что все это происходит только теперь, два года спустя, и выглядит уж слишком скромным ответом в сравнении с масштабом проблемы. Но коалиция доказывает, что новая армия, прошедшая подготовку в Сандхерсте и ориентированная на младший офицерский состав, – начало реальной гражданской стабильности, ведь с чего-то надо начинать. Теперь огромные суммы тратятся на усиление иракской полиции и органы безопасности, численность которых составляет 142 472 человека – меньше чем полмиллиона.

По словам одного работника ООН, нельзя построить больницу, если не контролировать ход строительства на месте. Но если вы захотите отправиться на стройплощадку, то это обойдется в сумасшедшую сумму. Из $1,2 млрд, потраченных американцами на развитие, $750 млн ушло на сотрудников органов безопасности, которых теперь в Ираке насчитывается 38 000. Вот где надо приобретать акции, вот куда уходят деньги, вот почему нам нужно решение по Ираку, а это значит новое и эффективное правительство Ирака.

Как ни удивительно, но некоторые секторы экономики процветают. Зарплаты выросли. Впервые за многие десятилетия частный сектор превзошел по численности работников государственный сектор. После войны количество частных автомобилей выросло до уровня, когда 50 % иракских семей владеет по крайней мере одним автомобилем. Выступления повстанцев все еще носят серьезный характер, но их количество уменьшилось после выборов, прошедших 30 января. Дипломаты подают первые слабые признаки оптимизма. Они говорят, теперь иракцам решать, как продолжить реформы и использовать их по полной программе.

На этой неделе прошло открытие новой Переходной национальной ассамблеи, что коалиционные силы назвали историческим событием. Британцы и американцы теперь отчаянно надеются, что шииты, сунниты и курды объединят усилия и воспользуются демократическими институтами, которые они с таким старанием для них создавали. Так измученные взрослые уговаривают своих апатичных детей пользоваться конструкцией для лазания в центре раннего обучения.

Да, есть риск, что шиитские группировки захотят перехватить и монополизировать процесс написания конституции, который должен завершиться к 15 августа и превратить страну в теократию иранского типа. Но сунниты обладают правом вето, и, поскольку 70 % иракцев хотят отделения религии от политики, такой исход кажется маловероятным. Да, сунниты выражали недовольство с тех пор, как вместе с партией «Баас» выплеснули правительственного ребенка. Но все сунниты, с которыми я разговаривал, сожалели о бойкоте выборов в январе, и все указывает на то, что в следующих выборах в конце года они будут участвовать.

Сработать может все, и если сработает, думаю, что в этом предприятии все-таки удастся добиться положительного результата. Да, оно было разрушительным, гораздо более разрушительным, чем воображали те из нас, кто голосовал за него. Но, как модно говорить сейчас в британских политических кругах, эта война стала орудием созидательного разрушения. По крайней мере можно доказывать, что случившееся станет началом чего-то большого и прекрасного, и не только здесь, но и по всему Ближнему Востоку. Когда я смотрю на разрушенные здания иракского правительства, мне вспоминается лондонский пожар, без которого не было бы собора Святого Павла.

В моей записной книжке есть куча высказываний иракцев всех сословий, искренне благодарных за то, что мы устранили Саддама (и совсем немного цитат людей, ненавидящих Джорджа Гэллоуэя[8]; забавно, насколько он вырос в их воображении). Но я закончу эту статью словами иракского министра, которые он проорал нам в бешенстве, покидая комнату: «Спасибо народу Британии за то, что вы сделали! Наше вам спасибо, хвала и любовь. Восемь десятилетий назад вы строили эту страну, и ничего не получилось. Теперь вы перестраиваете ее снова, и она должна функционировать».

20 марта 2007 г., сайт Бориса Джонсона

Глобальный контроль над рождаемостью

Глобальное перенаселение – реальная проблема

Масштаб мировых изменений трагичен; и у современного человека масса поводов для обид, но есть две темы, неизбежно провоцирующие политический конфликт: материнство и яблочный пирог.

Прошлый раз, когда в порядке эксперимента предложил сказать что-то в защиту яблочного пирога, я вызвал приступ гнева среди приверженцев здоровой пищи. Он достиг такого накала, что журналисты чуть не закидали меня пирогами, требовали опровержения, извинений и официального обвинительного заключения о роли яблочного пирога в ожирении.

Что касается материнства – плодовитости человеческой расы – мы приближаемся к той точке, когда это просто нельзя обсуждать. И тем самым мы отказываемся говорить что-либо внятное о самой огромной проблеме, с которой столкнулась Земля. Что бы там сейчас ни говорили, но главный вызов – не глобальное потепление. Оно вторично. Главная проблема человечества – это воспроизводство нашего вида.

В зависимости от того, насколько быстро вы читаете, население планеты растет с каждым словом, которое проносится перед вашими глазами. За один день население планеты увеличивается более чем на 211 000 человек. За год оно прирастает на целую Германию.

Как человек, который путешествует по всему миру уже не одно десятилетие, я вижу эти изменения и чувствую их. Их запах ощущается в дорожных пробках Ближнего Востока. Их можно наблюдать, пролетая ночью над Африкой. Километр за километром вы замечаете, как горят костры в темноте, как выкорчевывают леса, чтобы отвоевать место человеку.

Вы видите изменения на снимках из космоса ночной Европы, залитой светом, как ярмарка. Вы видите их в диковинной зубчатой линии шанхайского горизонта, где круглосуточно возводятся все новые небоскребы.

Вы видите их при полете над Мехико, над этой огромной шахматной доской с окутанными смогом малоэтажными зданиями, простирающимися от одного горизонта до другого. И когда смотришь сверху вниз на то, что делается на планете, перед вами предстает ужасная картина множащихся и воспроизводящихся обитателей, подобно бациллам в чашке Петри.

Население мира сейчас составляет 6,7 млрд человек, примерно вдвое больше, чем на тот момент, когда я родился. Если я доживу до 85 лет, то на моем веку оно утроится.

В прошлом году ООН пересмотрела свои прогнозы в сторону роста и предсказала, что к 2050 году население Земли составит 9,2 млрд человек. И я просто не могу понять, почему никто не обсуждает эту насущную угрозу и почему ни у одного из мировых лидеров не хватает смелости рассмотреть этот вопрос со всей серьезностью, каковой он заслуживает.

Как можно, черт побери, дискутировать о глобальном потеплении и сокращении потребления, когда количество потребителей неуклонно увеличивается? Ответ – это политические интриги и политическая трусость.

В 1960-х и 1970-х годах было время, когда такие люди, как мой отец Стэнли, интересовались демографией и ООН проводила огромные конференции по этому вопросу. К высказываниям о том, как спасти планету путем снижения роста численности населения, относились с уважением.

Но с годами аргументация поменялась, определенные слова превратились в табу, а некоторые концепции стали запретными. Мы достигли той стадии, когда само обсуждение общей рождаемости – глобального материнства – стало более или менее запретным.

Мы, кажется, отказались от контроля численности населения и пытаемся объяснить капитуляцию разными причинами. Некоторые говорят, что все испортил безумный план Индиры Ганди стерилизовать индийских мужчин с обещанием давать им в качестве премии транзисторы.

Некоторые приписывают нашу самоуспокоенность Зеленой революции, которая вроде бы доказала, что Мальтус ошибся. Стало общепринятым представление, что население планеты может расти до многих миллиардов, поскольку человечество научилось выращивать несколько початков кукурузы там, где раньше вызревал только один.

А в последние годы идею контроля численности населения планеты начали обходить и левые, и правые. Американские правые против всего, что звучит как регулирование рождаемости. Поэтому Джордж Буш отменяет даже те крошечные вклады, которые Америка вносит в Фонд народонаселения ООН, независимо от воздействия на женское здравоохранение в развивающихся странах.

Что касается левых, то они не любят обсуждать контроль народонаселения, поскольку им чудится в этом привкус колониализма и империализма и навязывание третьему миру своих представлений о том, что следует делать. Так мы оказались в абсурдном положении, когда человечество сетует об уничтожении окружающей среды и тем не менее ни в одном коммюнике любого саммита ЕС, «Большой восьмерки» или ООН нет и намека на проблему роста народонаселения, вызывающего это уничтожение.

Дискуссии теперь, конечно, не избежать. Посмотрите на цены на продукты. Они взлетели еще выше из-за роста населения в Индии и Китае. Посмотрите на ненасытное желание китайцев потреблять мясо. В результате стоимость питания взлетела так высоко, что Владимир Путин был вынужден ввести регулирование цен с обреченностью Диоклетиана или Эдварда Хита[9].

Даже в Британии птицеводы считают, что, хотя курочка по зернышку клюет, корм стоит немалых денег, и, даже если продовольственный кризис со временем будет разрешен благодаря человеческой изобретательности, вред окружающей среде может быть необратим.

Пришло время всерьез обсудить оптимальное количество людей в этой стране и на этой планете. Хотим ли мы, чтобы юго-восток Британии, уже и так самой густонаселенной из крупных стран Европы, напоминал гигантское предместье?

Повторяю, это не довод против иммиграции как таковой, поскольку в определенном смысле не имеет значения, откуда приезжают люди, а при наличии навыков и трудолюбия иммигранты приносят значительную пользу экономике.

Этот вопрос напрямую касается народонаселения и конечного размера рода человеческого.

Все факты указывают на то, что мы можем способствовать снижению роста народонаселения, как и бедности в мире, поощряя грамотность, женскую эмансипацию и добиваясь контроля над рождаемостью. Может быть, политикам пора перестать скромничать и начать разговор о реальной проблеме номер один?

25 октября 2007 г., сайт Бориса Джонсона

Погоня за счастьем

Следует понимать, что они сделали бы это. Они пошли бы напролом и смели очередное бесценное наследие с каминной полки истории. Их бульдозеры ревели на полных оборотах и готовы были с грохотом ворваться в древнюю и невосстановимую экосистему. Еще одно великое дерево было бы спилено в роще знаний, и сова Минервы[10] в ужасе вылетела бы из своего дупла. Если бы не несколько романтических реакционеров, то технари, которые сейчас рулят нашей редукционистской системой образования – с услужливого согласия лейбористского правительства, – были бы сейчас на полпути к уничтожению экзамена повышенного уровня по древней истории.

Дети будущего, менее счастливые, чем наши дети, были бы навсегда лишены возможности познать возникновение афинской демократии или переход Рима от республики к империи. Будущие поколения восемнадцатилетних не тратили бы время на систематическое изучение событий и личностей, имевших программное значение для нашей современной европейской политики и цивилизации.

Новый век обскурантизма не всегда наступает под боевые выкрики викингов и дребезжание церковных окон. Иногда сами правительства сходят с ума и начинают потрошить собственную культуру. Если вы в ужасе зададитесь вопросом, как они могут так поступать, как «министерство образования и науки» может допускать такое безобразие, ответ будет не просто в том, что они варвары, хотя отчасти, безусловно, и в этом проблема.

Настоящая беда в том, что наши правители – пуритане, и особенно Гордон Браун, человек, который задает тон в правительстве последние десять лет. А пуританами я их называю потому, что они не видят красоты и смысла в академической дисциплине, если она не добавляет чего-то очевидного до пошлости в валовой внутренний продукт ОАО «Великобритания». Они пуритане в том смысле, что возвеличивают РАБОТУ с маниакальностью советского агитпропа 1930-х годов и превозносят добродетели труда, когда женщины, закатав рукава на своих мясистых руках, хватают молотки и встают вместе с мужиками к токарным станкам.

Постулат речей Гордона Брауна, тема, к которой он бесконечно возвращается, – это то, что работа, и только работа способствует повышению самооценки человека и уважения к нему со стороны окружающих. И хотя Гордон явно прав в том, что безработица расточительна и жестока, он постоянно забывает о цели работы. Его беда в том, что он напичкан идеями Макстона[11] и Маркса и не проявляет никаких признаков того, что читал Аристотеля. Достаточно всего лишь перестать изобретать новые налоги и взять с книжной полки труд Аристотеля «Этика Никомаха» (Nicomachean Ethics), и с первых пяти страниц он поймет, что цель экономической и политической активности каждого человека не работа и не деньги.

Мы делаем то, что делаем, потому что хотим достигнуть счастья. Каждое умение, каждое стремление, каждое практическое усилие или начинание нацелено на некое благо, говорит старик Аристотель, мой непревзойденный герой, и эта цель – счастье, а не безотрадный труд Гордона. При своем культе работы и марксистской одержимости деньгами Гордон Браун постоянно путает средства с конечной целью. Он не понимает, что образовательная система может оказаться счастливым триумфом, даже если она требует изучения дисциплин, которые ни копейки не добавляют к национальному продукту. До него и министров-лейбористов не доходит, что преимущество учебы может заключаться в счастье, порождаемом самим познанием. И хотя можно определенно утверждать, как я и делаю, что экономика только упрочится, если молодежь будет получать интеллектуальное и эмоциональное удовлетворение от понимания этой цивилизации, ее развития, суть не в этом. Познание самоценно, в нем самом и радость, и цель, а Гордон возглавляет систему псевдоутилитаризма, ориентированную преимущественно на деньги, и суть в ней теряется.

Так происходит в основном потому, что он и его брауниты – пуритане, позеры, надевающие костюмы, когда надо надеть фрак. Им претит красота или все то, что выглядит прекрасным само по себе и без всякой другой цели. Они ненавидят все, что кажется им легкомыслием и удовольствием. Вот почему за последние десять лет они потратили огромные суммы, пытаясь втиснуть в рамки и наложить ограничения на остальную часть населения. Ум пуританина любит контроль, согласованность и жесткое соблюдение стандартов и предпочитает по возможности подменять суждения других людей собственной рассудительностью.

Вот почему Уайтхолл[12] Гордона Брауна – а кто будет отрицать, что за последние десять лет он, как спрут, охватил правительство своими щупальцами? – вдвое более быстрыми темпами в сравнении с предыдущими администрациями включал в разряд противозаконных множество видов поведения людей, в том числе 3000 новых правонарушений, которые по идее полиция должна контролировать и наказывать. Тут не просто явное наступление на такие нормальные действия, как охота, курение, перекусывание, чавканье и так далее. Это правительство постоянно вынюхивает то, что выглядит опрометчивым, пиратским или рискованным. Из сотни примеров диктаторского поведения пуритан, которые я насчитал в прошлом году, хотел бы обратить особое внимание на предложенный на прошлой неделе отвратительный и драконовский план объявить велосипедистам, что они должны придерживаться своей полосы движения или их будут штрафовать.

Дорога – наша, Гордон, и не надо нам указывать, что делать. И выкиньте в мусорную корзину ваши законы о дополнительных подушках на сиденьях для детей, и к черту ваши нелепые планы в отношении информационной системы для домашних хозяйств. По ней человек, продающий недвижимость, должен платить чиновнику за официальное подтверждение покупателю того, что тот и так видит собственными глазами: да, это гараж, а это, да, дерево в палисаднике. Что касается плана идентификационных карточек, я настоятельно советую будущему премьер-министру свернуть его, прежде чем он столкнется с жакерией[13] протестующих за счет налогоплательщиков и их самих.

Тут не надо богатого воображения, посмотрите на бурное расширение законодательства за последнее время и увидите, какую фискальную катастрофу оно несет. Например, есть новый закон, запрещающий импорт польского картофеля (бог его знает почему: я полагал, что у нас единая сельскохозяйственная политика[14]). Есть закон, в котором говорится, что в случае установки охранной сигнализации вы должны указать местного держателя ключа. В чем бы ни заключалось логическое обоснование этих эдиктов, они требуют мониторинга и правоприменения; а правоприменение означает бюрократизм. И это подразумевает, между прочим, новую породу контролеров охранной сигнализации и оплачиваемых из бюджета работников, выискивающих в супермаркетах контрабандный польский картофель. Новый бюрократизм означает повышение расходов в государственном секторе (кстати, в Ньюкасле 60 % людей занято в госсекторе), и, хотя с точки зрения электората для лейбористов это хорошо, для всех остальных это означает повышение налогов.

Парадокс, таким образом, заключается в том, что пуританизм ведет к расточительности. И единственный способ обеспечить Гордона достаточным количеством денег для удовлетворения его навязчивой пуританской идеи регулирования и контроля – это еще быстрее крутиться в наших беличьих колесах и таким образом пытаться удовлетворить его пуританскую одержимость работой. Мы работаем все больше, чтобы выплатить проценты по нашим кредитам, а проценты безжалостно поднимаются еще выше, в частности в ожидании расширения госсектора.

Мы работаем так много еще и потому, что полностью забываем, для чего работаем. Мы автоматически перемещаемся из метро или поезда к телевизору, останавливаясь по пути, только чтобы заглянуть в холодильник. Британские дети настолько подвержены ожирению и стрессам, что правительство предпринимает шизоидную меру: вводит в школе уроки «счастья», оставляя таким образом все меньше и меньше времени в учебной программе на то, что действительно дает счастье, например изучение Аристотеля или высшей математики.

Похоже, эти пуритане действительно верят в то, что наше счастье всего лишь функция наличных денег, получаемых в результате нашей работы. И поэтому за последние 30 лет росла доля британских женщин, которых «стимулировали» или силком загоняли на работу под сомнительным для меня предлогом, что чем больше женщина трудится, тем счастливее она становится. А я не уверен, так ли это в отношении женщин, да и всех остальных. Чем больше мы идентифицируем наше счастье с работой, чем больше оцениваем наши достижения размером цифр в зарплатных ведомостях, тем больше склонны к депрессии, потому что печальная истина заключается в том, что при нынешнем правительстве разница в оплате труда увеличивается и социальная тревожность растет.

Колоссальный рост числа выпускниц университетов во многих отношениях впечатляет; но он усилил (и это документально подтверждено) процесс ассортативного спаривания, в результате которого выпускники вузов из среднего класса женятся/выходят замуж за выпускников из среднего класса и таким образом укрепляют свои экономические позиции, объединяют свои доходы, что способствует росту цен на дома, а они сами еще больше отгораживаются от остального общества. В результате в семьях с низкими доходами у женщин только один выбор – идти работать. Часто это приводит к отрицательным последствиям в семейной жизни и в обществе в целом, так как дети, выросшие без любви и не приученные к порядку, скорее всего, станут «худи»[15], «нитами»[16] и будут устраивать гоп-стоп за углом улицы.

Конечно, я за то, чтобы женщины работали. Мир был бы гораздо лучше, если бы им управляли женщины, но иногда я задаюсь вопросом, действительно ли они – мы – хотим, чтобы они работали так много. Новые лейбористы-пуритане побуждают нас ценить работу, и только работу, им и в голову не приходит напомнить нам, что ни деньги, ни работа не способны сделать человека счастливым. Вот почему пришло время покончить с ними.

Самодовольные, напыщенные, жеманные, педантичные, они в то же время стяжатели и к тому же неприлично расточительны. Они создали экономическую систему, которая вынуждает семьи работать еще больше, чтобы обеспечивать налоговые поступления, необходимые для обслуживания огромного и вечно растущего банка голосов лейбористов в государственном секторе, чтобы так или иначе мы все работали на государство.

Они просто не понимают, что мы работаем не ради того, чтобы пополнять закрома Гордона Брауна, а ради того, чтобы иметь время и свободу побездельничать, почитать книжку, поиграть с детьми, написать картину (не важно какую), сочинить поэму (не важно, хорошую или плохую), набросать планы экспедиции в Мато-Гроссо или просто бездумно посидеть на солнышке. Они не понимают ни сути экономики, ни сути жизни. Они понятия не имеют о границах правительства, и при их зацикленном на ВВП подходе они представляют угрозу для передачи достижений нашей культуры от поколения к поколению. По словам древнегреческого поэта Гесиода, имя которого будет вспоминать следующее правительство консерваторов, глупцы те, кто не знает, насколько половина больше целого и какое блаженство получаешь от мальвы или асфодели. На самом деле я сомневаюсь, что эти пуритане вообще знают, что такое асфодель, но самое отвратительное то, что они не дают нам, остальным, времени и возможности познать это.

23 мая 2007 г., The Spectator

Школьные спортивные площадки

Площадки слишком мягкие, убогие улицы слишком жесткие.

Понимаю, что, может, это и неприятно, но время поговорить о ссадинах. Давайте проведем очередной семинар об этих прелестных корочках, которые образуются на наших коленях. Давайте совершим вместе путешествие назад, в элизий нашего детства и вспомним, с каким восторженным интересом мы наблюдали за ранкой, пока она заживала.

Сначала твердели внешние кромки, оставляя посредине слегка слезящееся красное пятно. Затем она засыхала полностью и превращалась в чудесную скорлупу, твердую и бугристую, как кусочек сыра на подрумяненном тосте.

Ее можно было забинтовать. Можно было осторожно исследовать ее края, подобно кулинару, определяющему, готов ли пирог. Затем однажды она полностью исчезала и на ее месте появлялась новая, розовая, неповрежденная кожа.

Опыт с царапиной был прекрасным уроком по биологии. И в определенном смысле жаль, что наши дети сейчас лишены возможности где-либо оцарапаться. Прошу понять меня правильно. Я не призываю к тому, чтобы они себя травмировали.

Естественно, я не предлагаю поощрять наших детей падать с деревьев или вылетать из карусели на скорости 200 об/мин. Но меры против ссадин, предпринятые нами для защиты наших детей, дали неожиданные результаты.

Вчера Эд Боллз[17] призвал детей вновь открыть для себя радости игр на спортплощадках, в том числе и в футбол. Он нарисовал картину в стиле Брейгеля: дети играют в классики и пятнашки, тут же носится английский бульдог. И хотя все мы разделяем его стремления, он мог бы высказаться более честно и откровенно о реальных причинах упадка популярности игр на открытом воздухе и роли правительства в этом бедственном положении.

Возьмем покрытия на спортивных площадках, на которых мы обдирали наши коленки. Согласно стандарту Евросоюза EN 1176, местным властям рекомендуется не устанавливать оборудование на спортплощадках высотой более трех метров и использовать мягкие покрытия: отсюда меньше ссадин.

Справедливости ради надо отметить, что Брюссель не делает этот стандарт обязательным, но власти настолько напуганы возможностью судебных тяжб, что с рабской покорностью насаждают его. Эта мера, кажется, не особо влияет на уровень несчастных случаев на спортивных площадках: за последние 20 лет каждые три или четыре года обязательно кто-то гибнет.

Но покрытие обходится очень дорого, 100 квадратных метров стоят £7000. И эти дополнительные расходы определенно сыграли свою роль в сокращении общего количества имеющихся спортивных площадок.

Согласно эксперту по спортивным играм Тиму Гиллу, который написал книгу на эту тему, на каждого ребенка моложе 12 лет приходится примерно два квадратных метра общественной игровой площадки, и этого недостаточно.

Так что в следующий раз, когда Боллз захочет поговорить высоким штилем о том, что правительство делает для того, чтобы больше детей играло на свежем воздухе, я предлагаю ему написать пару больших вводных абзацев о гибельном влиянии излишнего регулирования и судебных тяжбах – за которыми последует прочувственное объяснение всего сделанного им для содействия этим безобразиям.

Затем он должен перейти к признанию реальной причины, почему родители так неохотно отпускают детей играть на открытых площадках, а они боятся преступников и бандитов – и это зачастую обоснованный страх.

В детстве мы с ребятами часто катались по Камдену на велосипедах. Мы ходили в школу и возвращались домой, даже не думая об этом. И хотя мы не упускали возможности купить себе мороженое Mr Whippy’s и хлопья, у нас была такая физическая нагрузка, что толстый ребенок был настоящей редкостью. Теперь мы живем в мире, в котором 3 % молодых людей носят в кармане ножи, а 20 % детей в возрасте 10–11 лет подвергались нападениям по крайней мере один раз за последние 12 месяцев.

Во многих парках и на игровых площадках хозяйничают пугающего вида молодежные шайки. И если вы не член такой шайки и не проявляете требуемого уровня бравады и агрессии, то играть в этом же районе вам будет очень непросто.

В качестве жизни детей произошли глубокие и печальные изменения, и тому есть несколько правдоподобных объяснений. Можно упомянуть революцию в отношениях взрослых и детей, и тот непонятный ужас, с которым мы смотрим на молодое поколение, и потерю уважения к взрослым.

На улицах хронически не хватает взрослых, способных проявить хоть какую-то власть. В наши дни под этим понимается, как правило, полиция.

Полицейские 14 % своего времени тратят на патрулирование улиц, а 19,3 % проводят за «бумажной работой». И этого мало. Пока мы не найдем способ увеличить количество полицейских на улицах, большая часть нашего общественного пространства будет заполнена смутным ощущением угрозы.

Если сюда присовокупить зарегулированность использования оборудования на игровых площадках, то неудивительно, что так мало детей играет на свежем воздухе. Неудивительно, что они прилипли к своим ярким игровым приставкам. На игровых площадках с таким оборудованием им и страшно, и скучно – и решение, безусловно, заключается в радикальной смене подхода.

Необходимо обуздать дикую культуру судебных тяжб, которая привела к тому, что местные власти сокращают количество каруселей, потому что карусели теперь считаются слишком опасными.

Учителя и руководители экскурсий должны быть защищены от обвинений в гражданской халатности, если только они действительно не проявили «грубую небрежность». Закон надо изменить так, чтобы местные власти не отвечали за то, что не предупредили о явном риске (например, о том, что карусель крутится). Более того, нужно добиться, чтобы судьи перестали выносить нелепые решения о выплате компенсаций – и мы можем добиться этого, если будем настаивать на введении поправки, предусматривающей привилегии для тех, кто содействует играм детей на улице.

Нам нужно понизить уровень охраны здоровья и безопасности на игровых площадках и повысить уровень безопасности на улицах. И никаких законодательных инициатив от мистера Боллза, пока он не поймет серьезность реальной проблемы.

17 декабря 2007 г., сайт Бориса Джонсона

Провал школы

Полагаю, многие читатели пропустили мимо ушей последние известия о катастрофическом состоянии британской школы. Вы, очевидно, не придали значения тому, что наши пятнадцатилетние подростки оказались среди худших учеников по математике среди стран – членов Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) и опустились на 17-е место по навыкам чтения.

Ну да, вполне возможно, что вы, перевернув страницу в поисках новостей о других бедствиях, сказали себе: «Не бери в голову. Это же не твои дети. Это другая школа. Это другие родители, которые не сумели научить своих детей читать или допустили, чтобы игровая приставка полностью заменила детям математику или любой вид академических занятий».

Такой была, грубо говоря, ваша реакция? Если это так и если действительно есть британцы, которые полагают, что их не затрагивает школьная катастрофа, тогда им следует подумать еще. Проблемы в образовании несовершеннолетних могут послужить началом экономической катастрофы во всем обществе. Вот почему математика – нравится она нам или нет – касается нас всех, а наша экономика зависит от всех групп населения, приносящих доход и разбирающихся в арифметике.

Какое у нас самое важное в жизни финансовое решение? Покупка дома. То есть как обеспечить выплату долга по ипотеке. Такое решение требует понимания принципов формирования процентов и процентных отчислений. И есть многочисленные доказательства тому, что миллионы британцев либо наплевательски относятся к долговым обязательствам, либо действительно не понимают значения всех этих цифр и закорючек для их будущего процветания.

У меня есть друг, который предоставляет ипотечные кредиты с участием в собственности[18] для некоторых наиболее обездоленных людей в Британии. Он очень хочет помочь людям подняться по имущественной лестнице. Он хочет по крайней мере способствовать их заинтересованности в своем доме. Он хочет, чтобы у них возникло освободительное чувство собственности – гордость за свое владение, та гордость, которая появилась у миллионов британцев за последние 30 лет.

И тем не менее он был удивлен, когда ознакомился со сделками, которые они хотели заключить с менее разборчивыми займодавцами, и рисками, которым хотели подвергнуть свои жизни. Они неглупые люди, говорит он. «У них просто плохо с математикой. Они не понимают, что может сделать 11 %-ная ставка. Они говорят: “Черт с ней, со ставкой, дайте нам ипотечный кредит”. Это невежество».

Последствия такого невежества могут быть очень серьезными и для индивидуального заемщика, и для остальной экономики. Посмотрите на то, что происходит в Америке. Что было изначальной причиной кредитного кризиса, который распространился через Атлантику и привел к банкротству банка Northern Rock[19]?

О том, как это происходило, рассказал мне мой друг, ипотечный брокер. Значительное количество представителей беднейших и неимущих американцев брали кредиты и денежные обязательства, в которых ничего не понимали.

И не важно, облапошили их, обуяла их жадность или просто по наивности они делали ошибки. А когда рынок жилья охладился, они отказались платить долги. В результате кредитные организации оказались с безнадежными долгами на руках, которые они бесконечно дробили, делили, переупаковывали и продавали в рамках всей мировой финансовой системы.

Это примерно так, как если бы среди мировых поставок пирожков с мясом оказалась небольшая партия субпродуктов, зараженных коровьей губчатой энцефалопатией, а так как никто не знал бы точно, какой пирожок отравлен, возникла бы всеобщая паника. Банки до сих пор не хотят кредитовать другие банки. Нет никаких признаков возврата доверия, и если сейчас в экономике произойдет серьезный спад, то пострадают все – но больше всего, конечно, достанется самым уязвимым.

Очень похоже на то, что скоро произойдет спад на рынке недвижимости, и в определенном смысле очень хорошо, если это позволит людям купить необходимое им жилье. Но реальность такова, что Гордон Браун, скорее всего, выкинет трюк, сделав дома более дешевыми, но не более «доступными» – так как у людей не будет денег, чтобы купить их.

Сектор услуг находится в трудном положении. Чистые доходы населения снижаются, и 1,5 млн людей не могут осуществлять платежи по ипотечной ссуде. И хотя кредитный кризис носит глобальный характер, положение Британии особенно бедственное, так как у нас более высокий уровень личных долгов, чем в любой другой стране развитого мира.

Мы набрали долгов в два раза больше, чем в среднем остальная Европа. За последние 10 лет уровень наших личных долгов поднялся на 59 %. У нас 27 % населения вообще не имеет сбережений, а 8,2 млн взрослого населения имеют долги. Каждый совершеннолетний из трех вообще не осуществляет никакого финансового планирования. В довершение ко всему у нас есть 1 млн человек, которые пользуются кредитными карточками с высокой процентной ставкой для оплаты своих ипотечных кредитов.

Теперь некоторые скажут, что все это промахи кредитных акул и кредиторов-стяжателей и что нам необходимо новое законодательство, чтобы британцы перестали подсаживаться на кредиты.

Социалисты, несомненно, заявят: «Долговой феномен показывает, что британцам нельзя доверять вести собственные финансовые дела, и мы должны перестать поощрять их заниматься вопросами жилья, когда они не понимают последствий и не могут позволить этого. Вместо этого нам следует развивать социальное жилье для тех, кто просто не годится для роли участника рынка недвижимости». И хотя это абсолютно верно в некоторых случаях, в то же время это голос безысходности.

Безусловно, необходимо дать людям уверенность – и интеллектуальный инструментарий, чтобы делать правильный выбор; а это значит убедить их, до того как наши дети закончат среднюю школу, в том, что математика действительно нужна. Это не абстрактный вопрос, какую правильную цифру поставить в квадратик. Это различие между счастьем и хаосом. Без базового понимания цифр люди так и будут продолжать принимать решения, катастрофичные и для людей, и для общества.

Кризис субстандартного ипотечного кредитования в Америке показал, что несколько безнадежных долгов могут поставить под удар мировую экономическую систему. Трагедия в Британии заключается в том, что наиболее экономически уязвимыми оказались те, кого не выучила наша система образования; и именно этот провал в образовании ставит нашу экономику в опасное положение – а это бьет по всем нам.

6 декабря 2007 г., сайт Бориса Джонсона

Разговор об их поколении: золотая молодежь Британии

К тому моменту, когда наша беседа уже длилась целых три часа, я превратился в выжатый лимон. Меня сразил оптимизм моих собеседников, а также талант, энергия, исключительная проницательность этих молодых людей. Все они с лучезарными улыбками вколачивали в мой одурманенный мозг одну просьбу: «Выберите меня, выберите меня». Мы всего лишь пытались взять на работу нового исследователя, а выглядело так, словно мы прослушивали кандидата в премьер-министры. Они могли писать. Они могли говорить. Они могли делать все, что угодно. Они окончили 8-летнюю музыкальную школу по классу флейты пикколо и классу альта, имели аттестаты о среднем образовании с лучшими оценками по всей стране.

Их результаты успешной сдачи экзамена второго уровня сложности самоубийственным воплем низвергались каскадами вниз по странице. Они были редакторами журналов, председателями профсоюзов, победителями юридических диспутов и печалились по любому вопросу – от регби и до лакросса. Они получали за свои фильмы престижные награды в Нью-Йорке. Выходили в полуфинал телевикторины «Дуэль университетов» (University Challenge) 2004–2005 годов. Публиковали важные статьи в The Guardian и проходили интернатуру в компаниях списка «Футси-100»[20]. Бегло говорили по-французски и уверенно владели немецким. У них безупречные водительские права. Они сумели получить дипломы с отличием по многим дисциплинам, от английского языка до машиностроения и истории, и одновременно достигли результатов в сквоше на уровне отечественных стандартов.

Пока они беззаботно трещали передо мной, я все больше утопал в своем кресле. И размышлял, не в первый раз, об удивительной черте молодого поколения. Они были не просто одаренными. Они выглядели такими уравновешенными, такими общительными, такими эмоционально безмятежными, а ведь, по правде говоря, все должно было быть ровно наоборот. Это дети Мэгги. Они родились в 1980-х годах, и, по представлениям наших ученых, их должны мучить неврозы и чувство горечи. Вспомните о трудностях, которые перед ними стоят: студенческие долги в среднем составляют £13 000; смехотворные стипендии; рынок жилья устрашает, как северная сторона Эйгера[21]. Маячит перспектива раскошеливаться до тех пор, пока не придет конец программе частной финансовой инициативы[22] Гордона Брауна, а вдобавок им придется решать малоприятную задачу содержания в старости детей беби-бума 1960-х годов. Согласно впечатляющей новой статье исследовательского центра Policy Exchange «2056: Какое будущее у детей Мэгги?», это наиболее затюканное поколение после войны. И тем не менее их внутренний мир – как бы описать это? – просто излучает приятность. Кто-нибудь понимает, о чем я?

Даже если сделать скидку на преувеличения жанра резюме, похоже, они добиваются таких хороших результатов, которые и не снились моему поколению. Они работают операторами на телефонах доверия и спасают самоубийц, помогают больным раком или борются с бешенством в Южной Африке. Как волонтеры «Оксфама»[23] они оказывают услуги на музыкальных фестивалях и возятся с неимущими и незащищенными детьми от 11 до 16 лет в Стритэме и Брикстоне[24]. И почти каждый из них делает нечто не слыханное в мое время: они посещают самые бедные кварталы наших городов, проповедуя преимущества высшего образования. Похоже, они просто гораздо лучше нас, они делают все по фэн-шую.

В отчаянной попытке классифицировать опрашиваемых я попросил их написать эссе объемом 500 слов о Тадж-Махале. Эссе получились довольно хорошие и без всякой заносчивости, вполне ожидаемой от моего поколения, никакого сарказма или яканья. Никто не сделал, например, наверняка болезненного комментария относительно индийской цивилизации, что главный памятник страны, очевидно, является мусульманским мавзолеем; никто не упомянул о неприятном факте, что герб Индии придумал итальянец. Возможно, они не хотели касаться щепетильных вопросов без особых причин?

А теперь честно заявим, в чем цель данной статьи. В ней под «молодыми людьми» я имею в виду университетских выпускников из среднего класса. Хотя их гораздо больше, чем раньше. А когда я говорю о моем поколении, я имею в виду тех, кто окончил вузы лет 20 назад: как мы работали локтями, чтобы пробить себе путь, и какими отвратительными субъектами были. Мы вечно хвастались, третировали друг друга. Отчасти мы и сейчас ведем себя так, бравируем помпезными воспоминаниями и намеренной нескромностью. Когда Тоби Янг начал статью в Cherwell со слов «Я работал упорнее других и достиг большего»[25], то мы дружно загоготали в знак одобрения такой шокирующей этики. Но будет ли кто-нибудь из сегодняшних двадцатилетних вести себя так вызывающе? С одной стороны политического водораздела у нас были тэтчеристы, говорливые или молчаливые. Когда Гордон Гекко[26] произнес: «Жадность – это хорошо», мы не аплодировали, но ухмыльнулись. Когда Теббо сказал: «Убирайтесь»[27], мы подумали: «А что, нормальная позиция». Когда Рональд Рейган заявил, что Советский Союз – это «империя зла», мы посчитали, что звучит это немного чересчур, но по сути правильно. И хотя мы сочувствовали шахтерам, мы полагали, что их ввело в заблуждение руководство.

По другую сторону аргументации было симметричное чувство сопричастности. Некоторые наши подружки даже отправлялись в Гринэм-коммон[28] или держались за руки возле посольства ЮАР. А два десятилетия спустя я знаю одну женщину – преуспевающего барристера, которая начинает произносить «хрю-хрю» и шипит «свиньи», как только видит полицейских. Когда бедный Кит Джозеф сделал обреченную на неудачу попытку реформировать финансирование высшего образования в 1984-м, его так забросали яйцами, что он отступил. Что произошло с современным студенчеством? Почему они не забрасывают министров-лейбористов яйцами? Взвинтили плату – ради бога. Только представьте себе реакцию, если бы сцены жизни современного Ирака каким-то образом показали бы в студенческих клубах Британии времен Тэтчер. Как бы студенты 1980-х годов повели себя, если бы Маргарет Тэтчер была в числе прочих ответственна за войну, в которой убиты от 58 000 до 655 000 невинных иракцев? Это правда, поначалу многие выступили против войны; но протесты не были замечены, и оказалось, что большая часть людей протестовала против закрытия сельских почтовых отделений.

А где гнев? В наше время были рок-звезды с такими именами, как Сид Вишес (Порочный Сид), и люди, который отгрызали головы голубям и глушили электротоком своих девчонок в ванной. А сегодня Джеймс Блант в шапочке льет свой гениальный елей в наши уши. Он великолепен, но не мятежник, верно? Мое поколение породило уйму энергичных журналистов правого толка, мы и сейчас не промах, горим желанием и загоняем мяч в лунку. А где их эквиваленты сегодня? Где новый Чарльз Мур, Ноэл Малколм, Саймон Хеффер, Мэтью д’Анкона, Эндрю Робертс, Найалл Фергюсон и другие? Это дерево перестало плодоносить, что, возможно, и благо, а возможно, и нет. Но это определенно перемена.

Этика молодых людей изменилась, и в определенном смысле причина ясна. Из политики ушло противостояние. В моей юности существовало два противоположных мировоззрения, сталкивающихся, как мастодонты. Капитализм свободного рынка и государственный социализм. Угроза применения Россией ядерного оружия казалась вполне реальной. Реальной опасностью было и введение лейбористами 98 %-ного налога. Нет того энтузиазма, того драматизма; и все же я не могу убедить себя, что только этим можно объяснить дзен-буддистское спокойствие нынешней молодежи.

Один мой друг, который согласен с моими наблюдениями, говорит, что, в частности, парни стали менее жесткими, в то время как девушки стали более напористыми. «В основном это касается “Что ты можешь сделать для меня?” – и набивают мой номер в свой мобильный», – говорит он. И это наводит на мысль, что это может быть связано с общей феминизацией общества, которая начинается с преобладающего влияния женщин в школе. С 1981 по 2001 год количество учителей-мужчин в средней школе снизилось на 50 %, а соотношение между учителями-женщинами и учителями-мужчинами в начальной школе теперь составляет примерно семь к одному. Может, дело в этом? Детей больше балуют, оберегают, усаживают в специальные стульчики, охраняют от рисков и лишают мужской ролевой модели, которую они всегда играли, и это плохо. Но и они склонны проявлять больше интуиции и эмоционального интеллекта. Разве это плохо?

Когда я учился в Оксфорде, там было 36,7 % женщин, а сейчас они составляют более половины выпускников. Национальное студенчество состоит теперь на 59,2 % из женщин. Сенсация. И это огромная социальная революция. Нетрудно вообразить последствия для мужской психологии. Самое крупное соревнование жизни стало гораздо легче для современного выпускника-мужчины: неудивительно, что иногда он кажется пассивным. Возможно, повсеместное присутствие женщин объясняет не только повышенную тактичность и уязвимость мужчин, но и все те забавные браслетики из бечевки, которые они носят.

А может, если честно, есть гораздо более простое объяснение доброте и добродушию поколению двадцатилетних. Может, не все так плохо для детей Мэгги. Может, причина такой разницы в темпераментах между поколениями, в том, что нам приходилось решать больше проблем. Не забывайте, что 1964-й, год моего рождения, был годом, когда британские мамочки установили рекорд и выдали на свет 875 972 ребенка, самый высший и непревзойденный подвиг плодородия по сравнению с ничтожно малым количеством 636 818 детей в 1984 году. Нас, волнующихся и мечущихся в поисках работы, было гораздо больше при меньшем количестве предложений. И неудивительно, что наши локти были острее. Да, у нас были стипендии и бесплатное обучение, но у этих парней и девчонок в их 20 лет столько прекрасного в их жизни. У них есть гаджеты, которые позволяют им вести фантастически богатую социальную жизнь. Легким нажатием нескольких кнопок они могут пообщаться со всеми своими друзьями быстро, индивидуально, остроумно и, более того, эмоционально грамотно. Куда бы они ни пошли, они, как в коконе, находятся в небольшой электронной утробе, обеспечивающей им уют и поддержку. Им достаточно послать несколько текстов, немного подождать, и, будьте уверены, к ним вернется та капля одобрения, которая увлажнит их пересохший язык и поможет прожить день.

Им проще и дешевле путешествовать; гораздо лучше стало питание. Везде полно небольших кафе. Автомобили быстрее и безопаснее. Неудивительно, что они чувствуют себя способными «следовать своим ценностям», как написано на картонных коробках мороженого Ben & Jerry, когда мороженое такое вкусное, относительно дешевое и есть что посмотреть по телику, пока его ешь. И даже если, несмотря на все эти преимущества, на них накатит хандра или неприкаянность, они всегда могут найти успокоение в Интернете.

Но важнее всего то, что им нетрудно найти работу. Конечно, было жалко не принять всех кандидатов на должность исследователя. Но с другой стороны, в этой стране почти полная занятость, и они продолжат творить чудеса в этой полной энергии экономике с низкой инфляцией. А кого они должны благодарить за это? Да, несмотря на проблемы у детей Мэгги и те неприятные стереотипы, которые они могли увидеть в фильме «Билли Элиот», истина в том, что они больше всех выиграли от реформ, начатых 20 лет назад Маргарет Тэтчер, и дали толчок развитию высоких технологий, предпринимательства и появлению приличных денег.

Конечно, во многом 1980-е – это неприятный опыт, но, если бы он не был таким неприятным, дети Мэгги не пользовались бы сейчас всеми этими благами. Если это и есть дети Мэгги, то не такая уж она плохая мать.

25 октября 2006 г., The Spectator

Храбрые солдаты

Поддержка солдат не обязательно означает поддержку войны.

Это замешательство, да? По-иному не объяснишь. Старая добрая британская боязнь всего, что может спровоцировать разногласия, публичное выражение нежелательных эмоций. Вот почему местные власти этой страны проявили такое ледяное безразличие к 13 000 военнослужащих, возвращающихся этой осенью – сотни из них с серьезными ранениями – с полей сражения в Ираке и Афганистане.

Вот почему начальник генерального штаба сэр Ричард Даннатт был вынужден выразить неудовольствие на прошлой неделе.

Вот почему не будет ни званых вечеров, ни пикников в честь тех мужчин и женщин, которые так много отдали.

Вот почему никто не планирует парада[29]. Это не имеет ничего общего с так называемыми «плотно сжатыми губами»[30] или нелюбовью к шоу. Не говорите мне этой ерунды.

Нацию захлестнула дешевая сентиментальность, но, когда британские политики местного и национального уровня пытаются вообразить себе общественный акт благодарения за военные жертвы, на них находит своего рода помрачение.

Они закрывают глаза и видят, как искалеченные солдаты едут мимо них в инвалидных колясках, – и представляют себе, как на лицах прохожих внезапно появляется выражение шока и сострадания, когда они сталкиваются с реальной ценой войны.

Политики обеспокоены тем, что дело может принять дурной оборот: открытые обвинения со стороны общественности или, что еще более неприятно, со стороны самих ветеранов.

Больше всего они обеспокоены тем, что любой такой парад или любой жест утешения и ободрения в отношении возвращающихся солдат может быть истолкован как поддержка войны, той войны, которая сейчас чрезвычайно непопулярна среди широких слоев британского электората. «Поддержка войны! – думают они. – Это было бы ужасно!» И поэтому мы коллективно и институционально проявляем нежелание выразить благодарность тысячам молодых мужчин и женщин, которые принесли огромные жертвы по нашей милости.

Такое нежелание вытекает из замешательства, а оно основано на совершенно неправильном представлении. Не так давно мой друг и коллега Ричард Беньон сопровождал группу вип-персон на скачках в Ньюбери, и, так как он местный член парламента, ему вручили микрофон. Он представил гостей остальным любителям скачек. У некоторых из них были забинтованы головы или конечности. Некоторые не могли ходить.

Не успел он сказать: «Это военнослужащие, раненные в Ираке и Афганистане», как его тут же прервали громкие аплодисменты. Это было такое открытое и горячее проявление общественной поддержки, что на секунду он лишился дара речи.

Он полагает, что подобное может повториться по всей Британии и что футбольные фанаты на стадионах «Эмирейтс» или «Крейвен Коттедж» – по крайней мере подавляющее большинство – проявят те же чувства. И все же идея таких общественных праздников вызывает у властей опасения.

Когда он приехал заниматься оргвопросами, его озадачило неприкрытое отношение министерства обороны и их навязчивое желание держать прессу подальше.

Конечно, правительство хочет, и вполне обоснованно, защитить травмированных людей от вмешательства журналистов. Но у Ричарда есть ощущение реальной нервозности, обеспокоенности по поводу зрелища огромного количества раненых людей.

Вполне вероятно, что некоторые люди в министерстве озабочены политическими последствиями такого зрелища.

Возможно, они опасаются, что само зрелище так трагично пострадавших молодых людей вызовет еще бо́льшую враждебность к войне. И все же – если мотивы действительно таковы – это показывает глубокое непонимание общественного воображения и потребностей этих солдат.

Согласно Беньону, который служил в армии, ветераны конфликтов в Ираке и Афганистане сейчас ощущают такое же отчуждение в обществе, как и американские солдаты, вернувшиеся из Вьетнама.

Но Америка вынесла урок из Вьетнама и знает пропасть, которая возникает между обществом и теми, кто воевал в очень непопулярной войне.

Поездите по Америке, и вас удивит количество желтых ленточек или наклеек на бамперах с призывами к американцам «поддержать наши войска».

Можете ездить по Британии месяцами, но вы не увидите ни единого плаката, вывески, эмблемы, значка на лацкане ни в едином месте в этой стране – общественном или частном – с призывом к солидарности с нашими войсками.

Напротив, вы увидите совершенно противоположное. Вы увидите бесконечные граффити, утверждающие, что британские войска ведут войну, которую яростно осуждает большинство населения.

В результате мы лишаем наших солдат, особенно раненых солдат, важнейшей составляющей процесса излечения, а именно ощущения того, что их ценят за сделанное ими и все мы ждем их с почестями дома. Это меньшее, что мы можем для них сделать.

Не они в ответе за обман лейбористского правительства. Им нельзя вменить в вину неспособность найти оружие массового поражения или неспособность Пентагона предвидеть последствия войны.

Их послало наше демократически избранное правительство воевать за то, что, как они честно считали, принесет нам благо и безопасность. Некоторые из них воевали дольше и тяжелее, чем любой британский солдат со времен Второй мировой войны.

Многие выжили после увечий более страшных, чем у тех, кто воевал раньше, по той простой причине, что современная медицина помогла им выжить.

Они заслужили нашу благодарность, и я уверен, что наша общественность более чем готова выразить ее. Для всех тех, кто хотел бы высказать свою признательность, в понедельник начнется новая кампания под названием «Помощь героям». В частности, ее цель – сбор средств для реабилитационного центра в Хедли-Корт, рядом с Ледерхед, графство Суррей.

Несмотря на обеспокоенность местных властей и бюрократов, я уверен, что действия данной организации найдет поддержку.

Люди без труда понимают разницу между добром и злом войны и героизмом наших солдат, которых мы посылаем воевать.

12 декабря 2007 г., The Spectator

Политика

От Тэтчер до Блэра

Новые лейбористы оказались такими несокрушимыми, так как никто не знал, за что они, собственно, ратуют…

Мистер Блэр вынес ценный урок

Всякий бизнесмен, который попытается осмыслить новый улучшенный четвертый пункт устава Лейбористской партии[31], немедленно узнает текст, воодушевивший Тони Блэра. Сдобренный, как и новая конституция, словами вроде «качество», «служение», «стремление», «достижение», «сообщество» и «процветание», текст безошибочно подпадает под современный литературный жанр: формулировка миссии корпорации в американском стиле. В решении обновить хартию корпорации лейбористов мистер Блэр подражает наиболее успешным компаниям мира.

Например, в 1952 году некий «полковник» Сандерс из Кентукки окунул цыплячью ножку в соус и (предположительно) произнес: «Вкуснятина, пальчики оближешь!» Не слишком изысканно и не лучшая манера поведения за столом; тем не менее слова отца основателя пишут на бесчисленных коробках Kentucky Fried Chicken. Недавно, однако, стратеги из Кентукки решили, что данного предложения недостаточно, чтобы вдохновить персонал и убедить апатичную публику в нравственности продажи жареных цыплят.

После полного по любым представлениям процесса консультаций с франчайзерами у Kentucky Fried Chicken появилась новая формулировка миссии компании. Как и слова Сиднея и Беатрисы Уэбб[32], искреннее восклицание Кола Сандерса было осовременено и искажено. Как я понял, главная цель в жизни Kentucky Fried Chicken – «обеспечивать семьи доступной, вкусной, преимущественной куриной пищей». Обратите внимание на искусно вставленное безотказно действующее слово «семья». «Семьи» также появляются впервые и в новой версии четвертого пункта.

При разработке своих программных заявлений Лейбористская партия и крупные компании пришли к общим выводам с противоположных сторон. Формулировка Уэббов 1918 года, естественно, была отброшена, так как лейбористы потерпели сокрушительное поражение в споре о роли торговли в обществе. С другой стороны, коммерсанты поняли, что общественности нравится, как звучит словосочетание «капитализм, проявляющий заботу». К 1995 году и Лейбористская партия, и крупный капитал стали рекламировать себя одинаковыми методами. И те и другие выпустили программные заявления, согласно которым стратегия, если говорить кратко, заключается в беспроблемном спаривании несовместимых амбиций или, другими словами, в погоне за двумя зайцами.

Возьмите для сравнения «Корпоративную миссию-1992–2000» изготовителей гамбургеров McDonald’s, которая удивительным образом напоминает язык и тон Блэра. Возможно, понимая, что их обвинят в использовании студентов на низкооплачиваемой работе, McDonald’s заявляет: «Компания будет руководствоваться потребностями наших клиентов и строго следить за социальным обеспечением и развитием нашего персонала». Видите, какое точное равновесие достигнуто между a) потребностями» клиентов, в основном в дешевой еде, и б) обязательствами McDonald’s перед своим несчастным персоналом. Сравните с новым актом лейбористов, в котором «наши права отражают наши обязанности».

Как и Блэр, коммерсанты поняли, насколько ценным может быть программное заявление, когда неудачу надо выдать за приверженность принципу. Сразу вспоминается поразительное утверждение Аниты Роддик[33], что задача компании Body Shop – «всеми силами бороться за охрану окружающей среды, прав человека и гражданских прав, выступать против испытаний косметических и гигиенических средств на животных». Великолепно, да? С одной стороны, компания Body Shop a) защищает животных. А с другой – она вынуждена, как и лейбористы, иметь дело с этим миром как он есть, а поэтому б) как и все остальные косметические компании, Body Shop должна использовать продукты, испытанные на животных.

Вот такое признание реальности заложено в основу новой конституции Лейбористской партии Тони Блэра. Фабианская цель общественной собственности в ней оставлена. Но Блэр признает, что будущая лейбористская Британия, в которой «предприятия, имеющие существенное значение для общего блага, принадлежат народу или подотчетны ему», должна быть готова согласиться с существованием «процветающего частного сектора».

Заявления подобного рода дают возможность искусно корректировать позицию. Вспомните прекрасное стремление компании KFC выпускать пищевые продукты «на основе курятины». Да, и точно так же, как меню KFC больше не исключительно куриное, профсоюзы тоже больше не доминируют над лейбористами. Как комплекс блюд Family Feast компании KFC теперь включает дополнительную порцию картофеля фри, салат из сырой капусты, моркови, лука, фасоль барбекю и яблочный пирог от Sara Lee, так и новые лейбористы будут сотрудничать, согласно пересмотренной конституции, с «добровольными организациями, группами потребителей и другими представительными организациями».

Программное заявление предоставляет, не в последнюю очередь, возможность для краснобайства. Возьмите размах амбиций компании по производству мороженого Ben and Jerry’s. Она явно намерена «улучшить качество жизни широких слоев общества как на местах, так и в национальном и международном масштабе». Именно так и лейбористы обязуются работать с «международными организациями в целях обеспечения мира, свободы, демократии» и так далее. В миссии может говориться и о том, чего компания не хочет. Pret A Manger, новая модная сеть закусочных, заявляет: «Мы категорически избегаем консервантов, добавок и неизвестных химических веществ». А новый лейборизм Тони Блэра в свою очередь открещивается от богатого меньшинства.

Схожесть новой четвертой статьи лейбористов и большинства современных рекламных программных заявлений просто поразительна. Не знаю, каким образом бывший когда-то своего рода моряком Джон Прескотт[34] использовал Body Shop. Но могу поклясться, что он стырил у Роддик клятвенное обещание «смело гарантировать, что наш бизнес экологически чистый, соответствует современным требованиям и не подвергает риску будущее». Новая четвертая статья устава лейбористов включает призыв к «здоровой окружающей среде, которую мы оберегаем, улучшаем и сохраняем для будущих поколений». Новая лейбористская партия говорит о «солидарности, толерантности и уважении».

Однако насмехаться над этим опасно. Моя цель не в развенчании нового устава Лейбористской партии. В конечном счете все эти компании, чьи напичканные мурой программные заявления Блэр копирует, феноменально процветают. Если Анита Роддик умеет убеждать миллионы людей покупать ее чудесные шампуни на кокосовом масле или скраб для лица на основе тарамасалаты, то почему идентичные технологии не могут убедить нас голосовать за лейбористов?

Где программное заявление тори? Ясно одно: чем больше людей купят бигмаки в 1997 году, тем больше голосов получат тори. Приближается момент, когда тори могут рассмотреть возможность последовать примеру Блэра, уволить Хэнли и поставить полковника Сандерса во главе Центрального совета[35].

18 марта 1995 г., The Spectator

И никто не знал, во что на самом деле верил Тони Блэр.

Кто лгал – старый или новый Блэр?

Есть одна довольно занятная игра, когда берут Библию, томик Шекспира или путеводитель по историческим местам Карла Бедекера, а еще лучше Коран и цитируют отрывок, сначала точно, а потом импровизируя, а слушатель должен угадать, с какого точно места пошло отклонение от текста. Полагаю, мне следует процитировать что-нибудь из Тони Блэра. Вам нужно будет крикнуть или свистнуть, как только я начну пародировать попытки Блэра говорить, как тори. Готовы? Начали. Вот что говорил Блэр весной 1995 года:

«Долг – краеугольный камень достойного общества».

«Полагаю, что приверженность Маргарет Тэтчер предпринимательству была правильной».

«Родителей следует предупреждать, что пропуски занятий детьми могут закончиться в суде».

«Максимальная налоговая ставка больше не уравнивает богатых».

«Я за смертную казнь для тех, кто убивает полицейских».

Хорошо, согласен, последнее я выдумал. Но мысль понятна, надеюсь.

Это вид «социализма», который обеспечит беспощадное поражение партии тори на выборах в органы местного самоуправления 4 мая и, как убеждают нас некоторые, ускорит падение Мейджора. На момент выхода The Spectator шансы Блэра потерять голоса из-за изменения четвертого пункта[36] снизились до предела.

Лидер лейбористов по любым меркам впечатляет своим пиаром. Как органный мастер он мечется между штабелированными клавиатурами прессы, играет всеми нами одновременно и даже не фальшивит. Его убедительное решение проблемы «учителей», которые напугали собаку Бланкетта[37], обратилось для лейбористов из минуса в плюс.

Стремление к переменам настолько страстное, желание довериться ему настолько отчаянное, что избиратели, кажется, готовы простить ему всё. А стоит ли?

Теоретически мера годности государственного мужа к власти определяется его tenax propositi («непоколебимость намерения»), тем, придерживается ли он принципа. Так что давайте сыграем еще в одну игру, которую могли бы транслировать на Би-би-си, будь ее ведущие чуть жестче по отношению к тем, кого нам предлагают называть «новыми лейбористами». Игра эта – старый грубый политический прием. Я прибегаю к трюку только потому, что это так старомодно, и потому, что с лейбористами тем не менее обращаются очень почтительно. Игра называется «Но вы сказали, Блэр, – и я вам зачитаю это».

Мы все слышали о Блэре-Модернизаторе. Блэр-Модернизатор уверял Среднюю Англию, что не собирается тайно изменять закон о профсоюзах, принятый партией тори, который в основном восстановил доверие к Великобритании за рубежом. Но есть и другой персонаж: можно назвать его пра-Блэр. Это Блэр-Архаик в вопросе Закона о профсоюзах 1984 года, важной демократической реформе, которая сделала обязательным голосование за проведение забастовки: «Это позор, что сегодня мы должны обсуждать отмену основных свобод, за которые боролись британские тред-юнионисты… Мы будем голосовать против законопроекта, который является позорной и недемократической мерой». Как явствует из «Хансарда»[38], молодой Тони был таким же лишенным чувства юмора левым и в отношении закона 1982 года и ограничений вторичного пикетирования[39].

Каждый может утихомириться, особенно после четырех поражений на выборах. Но политику, казалось бы, труднее менять свои инстинкты. Важный вопрос для всех нас как избирателей, голосующих за лейбористское правительство, следующий: когда они говорили правду о том, что действительно думают, тогда или сейчас?

Один из этой парочки, пра-Блэр или Блэр, лжет. Я почти уверен, что враль – пра-Блэр, Архаик. Другими словами, что вы сейчас видите, то и получаете. Он действительно социал-демократ с примесью тори, который, как ни удивительно, возглавляет Лейбористскую партию. Многие новообращенные среди нас пожелают рассматривать это именно в таком ключе. Они проявят снисхождение к пра-Блэру. Они узнают, почему он говорил «Мы обсудим условия выхода из ЕЭС, которое высосало все наши природные богатства и уничтожило рабочие места» в своем предвыборном обращении в 1983 году. Он взывал к ним, скрестив пальцы, поскольку был способным малым, который хотел сделать карьеру в Лейбористской партии, как и те тори, которые энергично отстаивали механизм валютных курсов в 1991 и 1992 году, а потом раскаялись.

Более интересный вопрос, возможно, касается другого. Какой комплекс предложений отражает истинные устремления теневого кабинета, на ведущих представителей которого Блэр должен обратить внимание, особенно если, что вполне вероятно, у него незначительное большинство в парламенте? Итак, они хитрили все эти годы, а потом – примерно год назад – решили сказать правду? Или они лицемерят сейчас? Не поленюсь повторить, что теневой кабинет единодушно выступал против каждой приватизации правительства, что 14 его членов являются, как известно, участниками Движения за ядерное разоружение и что шесть из них голосовали против членства Британии в ЕС.

Интересно, действительно ли эти коллеги Блэра утратили чувства, которые двигали ими в то время и побуждали идти в политику: глубокие сомнения в капитализме; ненависть к корысти; осторожное отношение к коммерческой конкуренции; классовая ненависть; инстинктивная вера в то, что государство лучше организует бизнес; стремление взять и перераспределить деньги?

Каков настоящий Джек Стро в вопросе образования? Есть Джек Стро, который с улыбкой приветствовал решение Тони и Шери Блэр послать своего сына Юэна в государственную школу. Или есть Джек Стро, который на конференции местных органов власти в 1992 году назвал планы тори, означавшие по сути передачу контроля над детьми от левых муниципалитетов родителям и директорам школ, «позорной и провальной системой». В пресс-релизе 1988 года старый Джек Стро, пра-Стро, заявил, что городские технические колледжи и школы, перешедшие на государственное обеспечение, «предназначены систематически подрывать центральное значение единой средней школы». Еще в 1991 году он хотел сократить «затратные» городские технические колледжи и таким образом сэкономить, по его словам, примерно £50 млн.

Я знаю, какой Джек Стро настоящий. Влезьте в мозги того, кто полагает, что «монархия – это глубоко упадническая и обособленная система, за которую платим мы все». Он – студент-социалист – переросток.

А каков настоящий Джон Прескотт? Тот, кто вместе с Блэром превратил четвертый пункт в заявление типа формулировки миссии ресторана быстрого питания, или тот, кто сказал нам всем в феврале 1994 года: «…Я вышел из чрева профсоюзного движения. Я типичное создание этого движения». Психологически убедительный Прескотт, конечно, тот, кто сказал в мае 1994 года: «Я не верю в отмену четвертого пункта, так как верю в значение общественной собственности»; тот, кто рассказал изданию Labour and Trade Union Review 1990, что он сделает с реформой занятости тори: «В этом законопроекте нет нечего, что стоит сохранить. Он должен исчезнуть».

Новые лейбористы и новый Блэр нам говорят, что минимальный размер оплаты труда не должен отражаться на количестве рабочих мест. Но 18 марта 1992 года пра-Прескотт проболтался на Sky TV: «Полагаю, следует признать, что в некоторых местах произойдут сокращения». И опять Тони Блэр искусно и туманно выразился о том, что новые лейбористы сделают с нашими налоговыми декларациями. О налогах он ничего не говорит, за исключением того, что тори лгали и грабили народ.

Но подождите, вот что сказал Прескотт в 2005 году: «Максимальная ставка, определенно, повысится… Можно возражать по этому поводу, но, если мы хотим справедливой налоговой системы, с этим придется согласиться».

А какова реальная политика лейбористов в вопросе национализации? В штаб-квартире Тони Блэра мне сказали: предположения о том, что лейбористы возьмут под контроль некоторые отрасли, «полная чушь». Но по словам морского волка и заместителя лидера, напечатанным в Morning Star 30 августа 1986-го, «коммунальные службы следует вернуть в общественную собственность и государство должно вмешиваться, когда капитализм дает сбой…». Или возьмите Фрэнка Добсона, который 2 июля 1991 года сказал в парламенте: «Мы постоянно говорим, что вернем National Grid Company[40] в собственность государства. Уверяю достопочтенных членов, это будет первоочередной задачей». Маргарет Бекетт, Робин Кук, Тони Блэр, Энн Тейлор: все призвали вернуть водное хозяйство в государственный сектор.

Что касается политики в вопросе единой валюты, что же, ответ – «да». Как изложил Блэр в палате общин: «Ответ – однозначно “да”; или как сказал Прескотт в радиопрограмме Today Programme 15 июня 1991 года: «Да, мы против единой валюты».

Теперь Джереми Хенли или тот, кто заменит его на посту председателя партии, должен убедить электорат, что новые лейбористы – это на самом деле старые лейбористы, что в реальности они остались теми же. Он должен навести всех на мысль, что это немного похоже на фильм «Вторжение похитителей тел». Похитители крадут благовидную наружность, но под ней скрываются невнятно бормочущие создания из политического космоса.

Но надо отдать должное лейбористам. Под руководством Блэра партия меняется. Некоторые левые члены парламента сообщают о получении странного письма от избирателей, сетующих на утерю радикализма. Ассоциации старомодных избирателей были глубоко оскорблены решением Блэра, что 50 % всех кандидатов должны быть женщины, и возмущение отражается на этом показателе. Но те 80 000 новых членов, вступивших в ряды партии, когда он стал лидером, разбавляют, как говорят, твердолобых левых активистов.

Следует также отметить, что часть левых старомодных лейбористов действительно не верят, что поворот на 180 градусов станет крутым маневром, когда новые лейбористы придут к власти. «Похоже на коммунистическую партию Горбачева в Советском Союзе», – грустно отмечает один известный член парламента от лейбористов. – Они просто следуют тому, что говорит их лидер. Они отупели от поражения», – доказывает он. Теневой кабинет послушен не только сейчас. Они будут послушными и когда придут к власти.

«Может, я слишком пессимистичен, но я не думаю, что Джон Прескотт выйдет из повиновения, когда встанет у руля. Джон – хороший парень, но он любит свой «ягуар». Мичер никогда в действительности не протестовал. Кук будет соглашаться со всем, что предложат».

Но следует помнить, что это критика левых лейбористов. Для здравомыслящих сторонников есть только один способ проверить, искренни с ними новые лейбористы или нет, а именно задать следующие вопросы Блэру и его компании: «Уменьшите ли вы бремя последующих поколений, следуя правительственной политике поощрения частного пенсионного обеспечения? Обуздаете ли нахлебников, сохраняя пособия по безработице? Поддержите ли попытки г-на Лилли отбить охоту у симулянтов претендовать на пособие по нетрудоспособности? Сохраните ли обязательные конкурсные торги для местных властей?»

Думаю, ответом на все эти и другие подобные вопросы будет «нет». И об этом следует открыто сказать. Гордон Браун явно говорит своим друзьям, что лейбористы сделали достаточно много, чтобы снять страхи среднего класса. «Скоро, – говорит он, – лейбористы должны объяснить свою действительную политику».

Давайте, новые лейбористы. Пришло время перейти в наступление и сказать нам, что вы действительно думаете. Это единственная надежда тори.

29 апреля 1995 г., The Spectator

Положение Мейджора стало настолько неприятным, что он в конечном счете набросился на своих критиков, объявил об отставке с поста лидера консервативной партии и провоцировал их бросить ему вызов. Что и сделал Джон Редвуд и проиграл.

Хватит о рыцарях пера и кинжала

Когда прошлым вечером в коридоре комитета стихли шаги, мобильники телевизионщиков перестали стрекотать, как кузнечики, достаточно было слегка поднапрячься, чтобы в отделе газет, что над министерским коридором, услышать тихий звук. Это пережевывали английскую прессу, которую называют обычно Флит-стрит[41], и – нет смысла отрицать – вашему покорному слуге тоже досталось.

Один-ноль в пользу Мейджора. «Не в первый раз политические обозреватели и комментаторы повержены в пух и прах!» – заявила Джиллиан Шепард. Но сам премьер-министр выразился более осторожно в заключительной части своего триумфального заявления на ступеньках дома 10 на Даунинг-стрит (лондонская резиденция премьер-министра. – Прим. пер.), поместив, фигурально говоря, ногу на животы своих реальных оппонентов. Он знает, где находятся реальные соперники, сказал он, не в Вестминстере и не в избирательных округах – отнюдь. Он знает, где настоящий враг.

«Это уладили в Вестминстере, а не внешние комментаторы с их частными мнениями!» – кричал он. Прежде чем информация о результате пронеслась по жарким коридорам комитета и прежде чем стало ясно, что Мейджор вне опасности, мнение сторонников Мейджора о поведении прессы было практически непечатным.

Незадолго до оглашения результата я столкнулся в кулуарах с одним обычно радушным министром. Он весь покраснел и принялся критиковать мою позицию, выраженную в статье. При этом выдавал такие матерные перлы, что в радиусе 25 шагов все поворачивали головы в нашу сторону. В преддверии кампании по выбору лидера партии министры поверили в существование, как сказал Гарольд Вильсон, «небольшой группы политически мотивированных людей», правых журналистов, вступивших в сговор с парламентскими евроскептиками и решивших сместить премьер-министра.

Последние четыре года они полагают, что пускают свои трусливые стрелы в Джона Мейджора, движимого либо неуместным интеллектуальным снобизмом, либо чувством обиды, что он не г-жа Тэтчер.

Эти булавочные уколы, однако, ничто в сравнении с необычным шквалом артиллерийского огня, который совсем недавно обрушила на Мейджора когда-то лояльная к нему консервативная пресса. The Daily Telegraph, The Times, The Daily Mail и почти вся остальная Флит-стрит, за исключением Financial Times и Daily Express, были убеждены, что Мейджор ведет партию к поражению на следующих всеобщих выборах и потому он должен уйти. Такое «вероломство» привело министров в ярость. Они считают, что журналисты – это чрезвычайно надменные личности с большим самомнением, безответственные бомбометатели.

Они порвали бы все отношения, если бы не реальность: как и в случае с другими террористами, у политиков нет другого выбора, кроме как вести с ними переговоры. Остальные члены партии по всей стране также возмущаются поведением прессы.

«Почему нельзя оказать доверие Джону Мейджору за то, что он уже сделал? – вопрошают местные тори. – Почему его никогда не поздравляют за успехи в достижении устойчивого экономического роста и прочного урегулирования в Северной Ирландии?»

Действительно, почему? За что ему устроили такую взбучку? Перед обсуждением принципиальных возражений против премьерства Джона Мейджора следует вспомнить железный закон Флит-стрит: мы тебя вознесли, мы тебя и свергнем.

Когда Джон Мейджор был молодым членом парламента и быстро делал политическую карьеру, он налаживал хорошие отношения с редакторами политических изданий. Члены правительственного лобби отзываются о нем как об очаровательном, привлекательном человеке. Он усваивал твое имя с первого раза и повторял без запинки. В списке возможных перестановок у каждого он значился как достойный кандидат. А после того, как он встал во главе кабинета и больше не мог оставаться на короткой ноге с журналистами, прежние отношения, конечно, пошли на спад.

Как премьер-министр поначалу он привлекал именно своей обыкновенностью, порядочностью, на что и делала упор его кампания за «бесклассовое общество». Но у журналистов широкополосных газет есть свой профессиональный синдром. Они вечно в поиске грандиозных идей для своих колонок, а Джон Мейджор не давал их. Журналистов не удовлетворяло мейджоровское «видение Британии», которое сосредоточивалось, казалось, вокруг числа туалетов на автодорогах. Они стали поговаривать, что у Мейджора нет реальной идеологической базы; и его ошибка заключается в том, что он слишком чувствителен к их подколкам.

В отличие от г-жи Тэтчер, которая, как сказали бы некоторые, лишилась власти в конечном счете, потому что не прислушивалась к критике в прессе, г-н Мейджор слишком прислушивался. Он, кажется, чересчур близко воспринимал то, что писали о нем воображаемые обладатели диковинных ученых степеней, одетые в странные жилеты и сидящие в кабинетах, заставленных книжными полками.

Было известно, что его сильно задевали наглые псевдопсихологические биографические очерки. Журналисты почуяли его уязвимость и начали еще сильнее нападать с критикой, характеризуя его без лишних доказательств как человека, способного носить рубашку, заправляя ее в трусы.

Лучший способ защиты для Мейджора – оказавшийся очень эффективным – внушить чувство симпатии. В отличие от г-жи Тэтчер он не вызывал страха. Но тут г-н Мейджор должен винить себя за то, как некоторые «заднескамеечники» (рядовые члены парламента. – Прим. пер.) и пресса старались переплюнуть друг друга в своей наглости.

Хотя все это в определенном смысле вторично. Прессу ни в коем случае нельзя винить за осевой момент пребывания Мейджора в должности премьер-министра, когда фунт стерлингов обвалился, не удержавшись в рамках, установленных механизмом валютных курсов. Можно винить Бундесбанк за то, что он не оказал достаточной помощи. Можно винить игроков на бирже.

Можно, вероятно, последовать примеру Дугласа Хёрда и обвинить The Sunday Telegraph в подстрекательстве датчан сказать «нет» при голосовании в 1992 году и таким образом вызвать Маастрихтский кризис. Но нельзя винить Флит-стрит за решения господ Мейджора и Ламонта поддерживать валютный курс в соответствии с европейской валютной системой долгое время после того, как он перестал быть экономически оправданным, в результате чего были потеряны миллиарды, а тысячи бизнесменов приперты к стенке.

И отнюдь не пресса нанесла авторитету премьер-министра самые болезненные удары. Это был Норман Ламонт, бывший министр финансов (28 ноября 1990 г. – 27 мая 1993 г. – Прим. пер.) и руководитель избирательной кампании, который заявил в палате общин: «Создается впечатление, что Мейджор пребывает в должности, но не у власти». И это был Тони Блэр, который сказал: «Я возглавляю партию, а он следует за ней». Самое главное, легкая победа в Европе не была просто выдумкой прессы.

Большой группе его «заднескамеечников» – не менее 89 из них проголосовали за Джона Редвуда – стало ясно, что заявление премьер-министра от 1 марта по единой валюте было не совсем убедительным. Пресса не явилась причиной поражения Консервативной партии в местных и европейских выборах.

Пресса способна донести разочарование общественности до премьер-министра. Но она не в силах сломать его. Результат вчерашнего вечера доказал это.

5 июля 1995 г., The Daily Telegraph

И все же центристы примкнули к Блэру.

Кто они, все эти люди?

Сумерки сгущаются, пока такси добирается до Далиджа. Это поездка сулит открытие. Я приехал в поисках новой и таинственной группы людей, чья значимость известна, но чьи особенности политологам пока не совсем понятны. «Никто не знает, что это за люди, – признался мне один из советников Тони Блэра. – Мы действительно заинтригованы».

На сентябрь 1995-го в рядах Лейбористской партии насчитывалось 351 000 членов. За 15 месяцев ее численность почти удвоилась. Эта цифра тем более примечательна, если учесть, что во всей Европе членство в политических партиях постоянно снижается. Канула в Лету массовая приверженность христианским демократам и социал-демократам и их коллегам в Британии. Это дало лейбористской партии прирост в один миллион членов, а тори – поразительные 2,8 млн в 1952-м. В наши дни мы отдаем силы Королевскому обществу защиты птиц, кампаниям помощи больным СПИДом, приковываем себя к грузовикам, перевозящим телячьи туши.

Только одна партия плывет против течения. Большинство из 100 000 новых членов вступили в нее в прошлом году благодаря одному человеку: его сияющим глазам, волнистым волосам и щербатому переднему зубу. Когда на следующей неделе Тони Блэр выступит на съезде Лейбористской партии, основная часть доклада будет строиться на не относящихся к делу доводах: что, возможно, Блэр действительно социал-демократ, но партия в целом не сумела продвинуться вперед и остается приверженной «карательному» перераспределению и государственным расходам. В ходе предвыборной кампании к следующим выборам это должно стать основным бременем пропаганды тори.

Поэтому для Блэра станет жизненно важным доказать, что партия меняется в корне. Такси останавливается у небольшого дома рядовой застройки на Гроув-Вейл. Мы прибыли. Это штаб-квартира Лейбористской партии Далиджа. Здесь каждый месяц регистрируют 80 новых членов. Сквозь пыльное окно гостиной я смутно угадываю фигуры мужчин и женщин разного возраста. Приглядевшись, вижу: они пьют вино и апельсиновый сок.

Они не сильно отличаются от нас с вами, одеты в опрятные свитеры и юбки. Это типичные новые члены лейбористской партии, которых любезно собрала для меня Тесса Джоуэлл, член парламента от округа Восточный Далидж. Она не только очень энергичная и умная женщина, но и «близка к Тони». Как любит говорить Питер Сноу[42], когда поступают результаты общих выборов, это только первая выборка. Мы предупреждаем читателя, что наши методы не являются и не могут быть научными. Но, проведя вместе с десятком новых членов более часа за бутылочкой болгарского мерло и чипсами, я чувствую, что Блэр прав, когда говорит, что партия меняется. Старый заместитель Блэра по партии Джон Прескотт, окажись он здесь, повесил бы голову; и все же у г-на Мейджора, кажется, нет никаких причин кручиниться.

На стене висит пропитанная никотином карта избирательного округа и плакат 1930-х годов с лозунгом «Завтра – когда лейбористы будут править». На нем изображены рабочие в разных триумфальных позах. В прошлом, возможно, здесь толкали речи и дискутировали, попыхивая трубками, о свободном коллективном договоре. Больше нет. Барбара Ричардсон, мировой судья лет 45 с короткой стрижкой и в светло-вишневом костюме, говорит мне, что она спешит, и поэтому кратко объясняет, почему присоединилась к новым лейбористам. Она была социальным работником в этом районе (как и Тесса Джоуэлл) и членом лейбористской партии в Норвуде. Но впала в отчаяние.

Там был такой «красный» Тед Найт. И партия каким-то образом не разрешила ей отдать детей в частную школу. И там был такой Нейл Киннок. «Я терпеть не могла Нейла Киннока», – говорит она и признается, что чувствует себя виноватой за такие слова. Некоторые из присутствующих не так горячо, но соглашаются с ней. «Я ушла к социал-демократам – и встретила среди них прекрасных людей», – говорит Барбара. Так почему же она вернулась к лейбористам? Она невольно признается: «Главным образом из-за Тони Блэра». Эту же причину указали и четверть новых членов при опросе, проведенном Labour Party News в апреле.

Эту же причину указал и Том Уорд, 19-летний бородатый картезианец в футболке с надписью Jim Beam, который только что поступил в Пембрук-колледж, Оксфорд. «Я хотел работать с большей отдачей, и Блэр сделал это возможным для человека со средним школьным образованием», – говорит он. В этот момент Уорда прерывает Джон Мактернан, мой чичероне в мире Лейбористской партии Далиджа.

Мактернан – искушенный шотландец. Он возглавлял дискуссионное объединение в Эдинбургском университете и теперь стал большой шишкой в местной партии. Он хочет убедиться, что я понял суть сказанного. «Это, – восклицает он с волнением ученого, демонстрирующего посетителю первый циклотрон в мире, – новый лейборист! Все дело в Тони Блэре, – продолжает он. – Он первый политический лидер в Британии после Маргарет Тэтчер, чьи особые социальные ценности могут изменить образ нашей жизни».

Смелое утверждение. Надо признать, что если бы не г-жа Тэтчер, то многие вообще бы не интересовались британской политикой. Перестроит ли Блэр политическую жизнь подобным образом? Я спросил об этом одного молодого улыбчивого парня лет тридцати в бежевой кожаной куртке. Его зовут Джон Бам. Он учился в «той же школе, что и сын г-жи Тэтчер (Хэрроу)», перед тем как поступить на факультет классических языков в Королевском колледже в Лондоне. Г-н Мактернан пояснил мне, что «новый лейборист представляет собой интересную смесь происхождений».

Но Бам, кажется, вступил в партию не столько из восхищения Тони Блэром, сколько из уважения к памяти Джона Смита, которого он описал как «самого великого премьер-министра, который когда-либо у нас был». Конечно, Бам в восторге от Блэра. Но было бы преувеличением сказать, что идеология Блэра вызывает у него энтузиазм. «Считают, что он мог бы выражаться поточнее», – говорит он, имея в виду, например, что Блэр мог бы доходчиво объяснить, что он намерен делать с приватизированными отраслями промышленности. Но другие новые члены партии признают, что им вообще-то непонятно, что их лидер представляет собой на самом деле.

«Я так до сих пор и не знаю его», – говорит Йэн Ричардсон, 72-летний бывший журналист из The Birmingham Post в шерстяном галстуке и крепких коричневых ботинках. Ричардсон уже изрядно подрейфовал по политической карте. В 1930-х он чуть не стал коммунистом. В 1950-х дважды голосовал за тори и один раз, к его стыду, за г-жу Тэтчер. Но себя он описывает как «лейбориста по темпераменту». Тем не менее и он вроде бы не ждет чего-то конкретного от Блэра.

Скорее, его заводит ненависть к тори. О ненависти надо было сказать раньше. Здесь она почти повсеместна. «Я бы их всех перестрелял», – говорит Ричардсон, имея в виду всех министров тори. Он зол, когда видит, как уничтожают государственную службу здравоохранения. «У меня ребенок – инвалид, и мне 72, – говорит он хорошо поставленным голосом. – Если у меня усилится синдром Альцгеймера, то впору продавать свой дом. Куда уходят деньги за нефть и газ?» – вопрошает он, и вокруг раздаются возгласы поддержки.

Когда я был вынужден напомнить, подобно одному незадачливому кандидату от партии тори, что экономика выходит из кризиса, безработица сокращается, идет трехпроцентный рост, продается много прекрасных дешевых домов, на меня накинулась Юдит Фиттон, женщина в синем джинсовом платье. Она была первой флейтой в английском национальном оркестре, и у нее двое взрослых детей. «То есть, по-вашему, у меня должно быть все в порядке, так?» – спрашивает она. – Вы понятия не имеете, что такое приобрести жилье».

Седой, в белом свитере куратор Музея реки и гребного спорта в Хенли-на-Темзе тоже «зол». У Криса Додда плохое настроение, потому что комитет «Тысячелетие»[43] не захотел дать денег на его проект.

– Это все некомпетентность и их неспособность не совать свой нос, куда не следует, – говорит Уильям Миллинчип, другой бывший журналист.

– Бездомные нищие ассоциируются у вас с третьим миром, – говорит Дженни Уик, миловидная 60-летняя женщина, которая торопится в бассейн.

– Что меня злит больше всего, – говорит Додд, – так это то, что нельзя верить ни одному слову правительства.

– У моей 80-летней тетушки в Галифаксе нет воды, – говорит Дженни.

Ничего оригинального в этих высказываниях нет, обычная вспышка гнева леваков из среднего класса, направленная против правительства. Сегодня вечером все эти люди, возможно, съехались сюда из более роскошного района Далиджа Раскина, застроенного двухквартирными особняками эдвардианской эпохи. По словам Тессы Джоуэлл, в ее ассоциацию недавно вступили бывший посол Британии в Боготе и заместитель редактора Sunday Express. Это достойные, неравнодушные люди, которые решили, что могут помочь своему коллеге и, возможно, самим себе, если приведут лейбористов к власти.

Это не значит, что раньше они были нормальными тори или что г-н Мейджор нуждается в полностью отчаявшихся людях. Хотя пополнение рядов лейбористов идет успешно, но на данный момент партия всего лишь приближается к уровню членства 1983 года. И по крайней мере треть всех новичков составляют те, кого в штаб-квартире Блэра зовут «отставными социал-демократами». Общее у этих людей в Далидже, как мне кажется, то, что они – сердитые центристы, которые отказались от идеи партии центра и обнаружили, что членство в Лейбористской партии перестало быть социально неудобным. Почти все они в свое время голосовали за социал-демократов или либералов.

Для тори, конечно, это плохая новость. Но еще хуже эта новость, конечно, для г-на Эшдауна[44]. «В этом сила нового состава лейбористской партии», – поясняет Мактернан. – Мы возвращаемся в наш истинный дом». Если г-н Блэр захочет превратить свою партию в социал-демократическую партию Марка II, он получит от этих людей всемерную поддержку.

30 сентября 1995 г., The Spectator

На одном из этапов даже колонка редактора The Daily Telegraph, казалось, почти уступила.

«Новое» Евангелие

Энтони Чарльз Линтон Блэр – привлекательный политик, который недавно произнес взвешенную и уверенную речь, временами переходя на язык страстного проповедника – звезды из религиозного рок-мюзикла. Многие, наверное, были рады слышать речь политика такой нравственной мощи, даже если у них и вызвало раздражение заявление г-на Блэра, что социалисты имеют монополию на мораль. Как и большинство речей лидера лейбористов, данная проповедь предназначалась непосредственно недовольному среднему классу. Такую речь мог бы произнести и консерватор – сторонник единой нации.

Г-н Блэр обязался, например, увеличить численность дежурных полицейских. И он постарался понравиться традиционным консерваторам, высказав предположение, что сексуальная революция привела к уязвимости и духовному смятению. Остальных скаргиллитов[45], присутствующих в зале в Брайтоне, он предупредил, что «Новые лейбористы» – это партия патриотизма и национального единства, а не классовой борьбы от лица международного пролетариата. В своей умной и изощренной речи Блэр соперничал скорее с последним лидером лейбористов, чем с Дизраэли[46] и Джоном Ф. Кеннеди.

В год смерти лорда Вильсона[47] г-н Блэр в присутствии его супруги Мэри Вильсон, которая сидела позади него, сознательно воздал должное обещанию Гарольда Вильсона, данному им в 1963 году, напрячь все физические и умственные силы, осуществить научно-техническую революцию и создать Новую Британию. Он позаимствовал у Гарольда Вильсона и основополагающую лживость его риторики. «Почувствуйте возрождение Новой Британии, – витийствовал г-н Блэр. – Почувствуйте жизненную силу, которая наполнит вены этой страны и омолодит вас». Однако не совсем понятно, какой эликсир предлагался. Кроме деприватизации British Rail, прозвучало лишь одно новое конкретное обещание: что каждый ребенок пяти, шести или семи лет будет посещать школу с классами численностью менее 30 учеников. Деньги на это, сказал г-н Блэр, получивший образование в Феттесе[48], найдут, отменив программы субсидируемых мест и аннулировав тем самым возможность для тысяч детей посещать независимые (платные) школы.

Центральное экономическое предложение г-на Блэр заключалось в том, что нация обновится путем использования информационных супермагистралей, модной системы электронной коммуникации. И не важно, что лейбористы так и не приватизировали компанию British Telecom, которая должна была обеспечивать сетевую инфраструктуру. Какое бы значение информационная супермагистраль ни имела, она вряд ли станет краеугольным камнем экономической стратегии; но в «видении» г-на Блэра она занимает именно это место.

Что касается остального, рекомендации Блэра по воссозданию «молодой» Британии были в лучшем случае сомнительны. Лейбористы возродят конституцию путем создания новых уровней бюрократии в виде региональных ассамблей в Шотландии и Уэльсе.

Компании, которые и так стонут от уймы законоположений, столкнутся, как написала недавно The Daily Telegraph, с дополнительными расходами на предложенную лейбористами «программу по правам на работе», включая Социальную хартию[49]. По главному вопросу, как будут финансироваться цели лейбористов без бурного роста государственных расходов, г-н Блэр промолчал.

Как пример вдохновенной пустой болтовни речь получила высшую оценку. В качестве четкого экономического и политического призыва под знамена она была никакой.

4 октября 1995 г., The The Daily Telegraph

Многие полагали, что реальный раскол, а для тори – лучшая надежда, проходил в верхнем эшелоне лейбористов.

У Тони – улыбка, у Гордона – мозги

Прошлый вечер (январь 1998 года) был явно временем противоборства на Даунинг-стрит. Разъяренный Тони Блэр прилетел, чтобы разобраться с министром финансов. Заголовки гласят: «Браун столкнулся с гневом премьера». «Блэр требует объяснений от Гордона, – сказали нам, – и лучше всего приемлемых.

Будучи за тысячи миль в Японии, Блэр узнает, что министр финансов наносит ему удар в спину: в «авторизованной» биографии канцлер казначейства по сути жалуется на то, что ему не удалось стать лидером лейбористов и что его «предали» блэриты.

Эх, прокрасться бы незаметной мухой прошлым вечером и понаблюдать, как Блэр дает разгон Брауну! Сенсационный материал – раскол между премьер-министром и канцлером казначейства. Мы не знаем, какими словами Блэр крыл своего бывшего друга, но вряд ли он был слишком суров. Что он мог сказать?

Брауна не уволишь. Он неколебим. Как сказал совсем недавно один лейбористский источник: «Блэр – президент, а Браун – премьер-министр»; или, если взять метафору из мира шоу-бизнеса, помните поп-группу Wham? В ней пели Эндрю Риджли и Джорж Майкл.

Суть в том, что они были дуэтом, побратимами, точно так же, как Тони и Гордон были золотой молодежью Лейбористской партии с современными взглядами. Дела у Wham шли отлично, пока не стало ясно, что Джордж, задумчивый, с тяжелым подбородком, более талантлив – а Эндрю, ну а у Эндрю более приятная мордашка. Так что дуэт распался. А если у вас есть сомнения в аналогии, взгляните на соответствующие роли Гордона и Тони и задайтесь вопросом: кто из них истинный Первый лорд казначейства?

В сегодняшней Британии половину национального достояния уже прибрал Гордон Браун и распределил между другими министерствами, и в этом смысл его естественного доминирования в Уайтхолле (Уайтхолл – название улицы в Лондоне, нарицательное название правительства. – Прим. пер.). Но Гордон пошел дальше. Его полномочия в отношении его детища – программы «От социального обеспечения к труду» – таковы, что министерство социальной защиты не было даже проинформировано о решении включить в контингент обслуживания население возрастом от 18 до 25 лет. Когда «главный кнут»[50] Ник Браун суммировал количество потенциальных протестов против надбавок родителям-одиночкам, кто первый ознакомился с его отчетом? Не Блэр и не другой чиновник из канцелярии премьер-министра. Это был Гордон, и никто иной.

Гордон Браун и его небольшая команда приняли важное решение сделать независимым Банк Англии[51] и затем продать его Блэру. Через голову правительства Гордон дотягивается до министерств образования и социальной защиты и берет под контроль реформу социального обеспечения, единственную область, в отношении которой лейбористы просят нас оценивать их работу. На практике действует неизменное правило: в каждом важном министерстве есть министр[52], лояльный Гордону Брауну. В министерстве занятости – это Эндрю Смит, в министерстве торговли и промышленности – Найджел Гриффитс, в министерстве иностранных дел – Дуг Хендерсон. Гордон Браун усиленно лоббировал, чтобы внедрить Гарриет Гарман в министерство социальной защиты.

Чтобы внушить такую лояльность, требуется определенная интеллектуальная аура, а за пределами Даунинг-стрит, 10, он, несомненно, самая яркая звезда. В свое время эти лавры достались бы его старому врагу из Шотландии Робину Куку, человеку, который считает, что канцлером казначейства должен быть он. Бедный г-н Кук пережил слишком много неприятных минут в вестибюлях аэропортов. Что еще хуже, он позволил Аластеру Кэмпбелу[53] издеваться над ним: любой смекалистый человек заплатил бы за путешествующую с ним любовницу из своего кармана. И пока Кук извивается между молотом своей жены и наковальней Даунинг-стрит, 10, единственное крупнейшее дело в зарубежной политике – ЭВС[54] – явно полностью вышло из-под контроля министерства иностранных дел.

Гордон Браун настолько уверен в себе, что в прошлом году он со своими служащими сделал попытку уговорить премьер-министра поддержать заблаговременное вступление в ЭВС. Кто-то из министерства финансов капнул об этом в Financial Times. Реакция рынка была настолько бурной, что Блэр был вынужден дать отбой. Говорят, Чарли Уилан, доверенный пресс-атташе Гордона, надиктовывал будущее фунта стерлинга по мобильному телефону в пабе «Красный лев». Уилан получил выговор? Конечно, нет.

Он выкрутился, независимо от Даунинг-стрит, пустил телекамеры в министерство финансов и признался, что иногда он может заблуждаться; а Блэр позволил браунитам выйти сухими из воды просто потому, что сам виноват.

Как поясняет Пол Раутледж[55], автор новой биографии Брауна, у последнего все еще остался горький осадок по поводу выборов руководителя партии в 1994 году. В паре Браун – Блэр всегда было понимание, что Браун будет баллотироваться на пост лидера партии. Теоретически его поддержит Питер Мэнделсон[56]. Браун все еще не забыл предательства Мэнделсона, который написал хитрое письмо о том, что он поддержит кандидатуру Брауна, но это сильно повредит Лейбористской партии.

Браун все еще переживает из-за грязи, которой его облили сторонники Блэра, приписав ему гомосексуальность. Реальность, вероятно, заключается в том, что Браун все время проигрывал в соревновании с Блэром. Браун был слишком негибкий, слишком старый лейборист для той задачи, которую замыслил Мэнделсон. Но Гордон Браун обладал властью. А Блэр – только зубами. Семья Брауна была из сельхозрабочих, а отец Блэра был консерватором!

У Брауна был диплом 1-й степени по истории, который он получил в Эдинбурге, когда ему еще не было и 20 лет, и его назначили ректором-практикантом. Блэр получил диплом 2-й степени в Оксфорде и играл в поп-группе Ugly Rumours. Браун написал книги о неизвестных шотландских социалистах и изложил доводы в пользу законодательного собрания Шотландии. Блэр вовсю заимствовал идеи у своих друзей. И если нужны доказательства, задайтесь вопросом: каким лозунгом прославился Блэр, прежде чем стать премьер-министром?

Верно. Это «Беспощаден к преступности, беспощаден к причинам, ее порождающим». А кто автор этой фразы и кто наивно предложил ее своему корешу? Гордон, которого перехитрил человек, который младше его на два года. Браун – воодушевляющий интеллект современной Лейбористской партии. Блэр – тот, кто определяет политику и придает ей блеск.

В известной мере это удачное сочетание. Они дополняют друг друга. Браун приходит в казначейство в шесть утра. Придумывает блестящие способы одурачить средний класс. Блэр выступает на телевидении и убеждает его представителей быть одураченными. На этой неделе нам скажут, что лейбористы предлагают обложить налогом общие пособия, которые в настоящее время выплачивают среднему классу. Могут быть урезаны детские пособия, пособия по инвалидности, пособия по беременности и родам для состоятельных людей без какого-либо компенсационного снижения налогов. А завтра Блэр отправится в агитпоездку в Бирмингем, чтобы успокоить общественность в отношении его планов – или, вернее, планов Гордона.

Но игра в паре создает напряжение. У двух политиков разные приоритеты. Тони Блэр желает закончить данную сессию парламента заявлением, что он сдержал свои обещания и оправдал надежды бывших тори, которые перешли под его знамена. Когда разговариваешь с Гордоном Брауном, чувствуешь, что им движет чувство социальной несправедливости; он хочет перераспределения богатства.

Гордон хотел ввести максимальную налоговую ставку начиная с 50 пенсов. Блэр сказал «нет». Гордон предложил снизить планку не подлежащих налогообложению сбережений с суммы более чем £50 000. Теперь Даунинг-стрит говорит, что эта политика была «плохо представлена». Гордон Браун сознательно позиционирует себя, по словам одного члена парламента, как «душа Лейбористской партии». В ближайшей перспективе Блэру нечего опасаться своего друга, так как их интересы в основном совпадают. Но вот в долгосрочной перспективе он не должен забывать афоризм Макиавелли, что лучше не доверять человеку, который знает, что ты поступил с ним несправедливо.

14 января 1998 г., The Daily Telegraph

Но если Блэр лицедействовал, то делал он это прекрасно. Он заимствовал у всех, даже у своих предполагаемых идеологических противников.

Он говорит и говорит, но он не г-жа Тэтчер

Дайте этому мужчине сумочку! И скажите ему, чтобы в следующий раз, когда он захочет преподнести себя как величайшего премьер-министра мирного времени, он надел бледно-голубой костюм и парик цвета ананаса.

Мы знали Тони – старосту класса в привилегированной частной средней школе с его пламенными речами в перерывах. Мы знали пышногрудую евангелистку. Вчера перед нами предстал срамной комик.

Дорога длинная. Отступать нельзя. «Пути назад нет», – сказал наш лидер и сверкнул глазами с калигульским блеском нашей незабвенной Лидерши[57]. Как изящно сформулировал г-н Мэнделсон, который, по его утверждению, больше не занимается пиаром: «По существу, это речь Тони аналогична речи «Леди не отступает» М. Тэтчер на съезде консерваторов в 1981 году».

Верно. «Хотите, отступайте, зануды и нытики», – сказал Тони, показывая всему миру, что он обладает мужеством La Dama di Hierro («железной леди»[58]). «Имейте твердость характера и не отступайте! – выкрикнул он на съезде. – Возьмитесь за ум, люди!»

В истинном стиле мадам Тэтчер он принялся бичевать истеблишмент или по крайней мере рациональный отбор, и ради справедливости надо сказать, что пассажи крутого парня согрели мое сердце. «Учителям надо взять себя в руки и свыкнуться с тем, что зарплата зависит от результата», – кричал он. И они аплодировали!

Усердие! Продолжал шуметь премьер-министр. Просто ливень. Нерешительные начальники и ленивые работники; ну, начальников он покритиковал слегка, пробормотал что-то о «недостатке эффективности». Тони все еще любит критиковать рабочих, но поживем – увидим. Он высказался за автомобили, вылитая Она.

«Семейная жизнь изменилась в силу разных причин – достаточных и недостаточных», – сказал он. Хотите сказать, что лидер лейбористов действительно полагает, что есть недостаточные причины для распада семьи, морально не обоснованные? Кто-то почти слышно цокал языком.

«Государство всеобщего благоденствия разоряют попрошайки», – сказал Тони Блэр, а его партия настолько отупела, что похлопала и этим словам. Он сказал, что гордится снижением корпоративного налога до небывало низкого уровня. Но аплодисментов не последовало. Но это, конечно, могло быть взято прямо из речи бывшего лидера тори. Ему надо было сказать: «Мы – бабушка» или «Нет, нет, нет» – и была бы полная клятва верности. Или полный плагиат.

До этого Блэр уже проделывал этот трюк. Перед выборами он увидел, что значительная группа былых избирателей тори потеплела к стилю руководства г-жи Тэтчер и разочаровалась менее крутым стилем ее преемника. «Что касается того, чем она нравится, – говорили эти недовольные тори, – по крайней мере она знала то, о чем думала».

Вот почему Блэр начал хитро распространять слухи, что «восхищается» г-жой Тэтчер и якобы ищет ее совета. Он подкатился к нужным тупым тэтчеристам в прессе правого толка, чтобы договориться с ними о критике Мейджора. И с момента выборов нас постоянно предупреждали, что эра Тэтчер сопоставима с эпохой Блэра.

Как и г-жа Тэтчер, Блэр хочет, чтобы его рассматривали как лидера, воюющего с малодушными, безвольными людьми и леваками в собственной партии, которые призывают к смене курса во время экономического кризиса. Вот почему столько места в недавней речи было уделено «вызову». С яростно раздутыми ноздрями он убеждал их возвыситься над собой. Он даже подначивал СМИ требованиями не клевать его за нравоучения и не совать нос в частную жизнь министров-лейбористов: немного чересчур для человека, чья партия так ловко использовала разоблачения из сексуальной жизни министров тори во время провала программы «Назад к основам»[59].

Но есть другой и более важный аспект, в котором Блэр жаждет сравниться с М. Тэтчер. Ее правление вошло в историю как период идеологического триумфа, когда идеи правых победили идеи партии г-на Блэра. Г-жа Тэтчер первой осуществила революцию, которую так или иначе повторили во всем мире. И вот такую аналогию Блэр надеется провести.

Вот почему его льстиво представляли как пример для подражания для честолюбивых лидеров от Германии до Японии. Вот почему он так неослабно твердил о «Третьем пути». Почти не прибегая к глаголам, он пытался импрессионистически, пустой болтовней о духовном подъеме объяснить, что это значит. «И в этой новой эре новая повестка дня. Экономики, которые соперничают в области знаний, в созидательной мощи большинства, а не меньшинства. Общества, основанные на присоединении, а не разделении. Страны – интернационалисты, а не изоляционисты, это и есть “Третий путь”…» Если вы сможете разобраться в этом, мой друг, вам следует стать политтехнологом Лейбористской партии.

Г-жа Тэтчер никогда попусту не болтала, пытаясь дать определение тэтчеризму, прежде чем он состоялся как факт. Термин придумали уже после того, как ее достижения стали очевидны. Почему Блэра так волнует «Третий путь»? Потому что Блэр очень боится, что такой вещи, как блэризм, на самом деле не существует.

В период своего первого правления г-жа Тэтчер приступила к программе реформирования британской экономики в аспекте предложения и правительственных расходов. В известном смысле проблемы, с которыми столкнется новое правительство лейбористов, довольно значительные: как реформировать государство благоденствия и как достичь урегулирования отношений Британии с федерализирующейся Европой.

По обоим этим вопросам подход Тони Блэра поражает больше, в силу его преемственности по отношению к правительствам тори, чем любой революционный «Третий путь». Он назначил Фрэнка Филда[60], чтобы тот додумался до чего-то немыслимого[61] в социальном обеспечении. Сумасшедший Фрэнки выдал это немыслимое, после чего получил пинка под зад вместе с Хэрриет Харман за все свои старания.

Левые лейбористы рассматривают это как победу, и они, наверное, правы. Что касается его европейской политики, то она идентична той, что проводили Джон Мейджор и Дуглас Хёрд. Настроить нас на своевременное решение по евро, отстаивать свои позиции, не давать другим совать нос в наши национальные дела.

Не скажу, что это неудачная политика, но извини, Тони, ей не хватает жизненной силы тэтчеризма. Что приводит нас к решающему атрибуту эпохи тэтчеризма, который Блэр, несомненно, надеется сымитировать: долговечность.

Наблюдая вчера за Блэром и состоянием оппозиции, можно было видеть, как он говорит и говорит. Но если сейчас «год вызова», как он неустанно повторяет, следующий год может оказаться годом опустошения наших кошельков, так как непомерные обязательства по расходам лейбористов совпадают с бременем рецессии.

Однажды, трудно сказать каким образом, этот полубог завершит свою имитацию Тэтчер. Его турнут с позором и слезами на глазах. Как сказал Инок Пауэлл[62], это общая судьба всех политиков.

30 сентября 1998 г., The Daily Telegraph

Лейбористов постигло несколько бедствий, и они блистательно навлекли их на себя сами.

Он жил интригами и умер от интриг

Плачьте, о вы, производители рубашек на Джермин-стрит, портные Cool Britannia[63] и другие творцы человеческих удовольствий. В Ministry of Sound[64] педики в маечках рыдают над пивом «Пилзнер».

В деликатесных магазинах на улице Элгин Кресент опилки промокли от слез. Месяцами, годами Карла Пауэлл будет теперь в трауре, вся в черном. Ибо Мэнди[65] мертв, умер, не достигнув расцвета лет![66]

Да, уже слышны сдавленные всхлипы и рыданья, даже среди левых, которые еще недавно требовали его напомаженного скальпа. «Такой благородный», «Такой достопочтенный», «Упал на собственный меч», «Хороший конец – не то что другие!».

В слабоосвещенных питейных заведениях Сохо, которые часто посещал Мэнди со своими друзьями, его деяния будут сравнивать поступком капитана Оутса, который выполз из палатки в метель, чтобы не быть обузой для своих товарищей. Напрашивается сцена в стиле прерафаэлитов – «самопожертвование Мэнди».

На одном телефоне Блэр, изможденный, в смятении, умоляющий, и на другом – Мэнделсон, непоколебимый, решительный, его выпуклые надбровья искажены странным лучом света. Блэр: «Питер, передумай, умоляю тебя!» Мэнделсон: «Я принял решение. Я должен уйти ради блага партии», и так далее.

Так Мэнди хотел бы представить события последних 24 часов. Увы, они не соответствуют фактам. На этот раз, во вторник, Питер Мэнделсон говорил: «Я никаких ошибок не совершал» и «Я не уйду». Он писал вычурные, самооправдательные письма Элизабет Филкин, парламентскому уполномоченному по кодексу поведения, и все о займе, который тайным образом организовал ему Джефф[67] через Midland-Bank по особым ставкам. Правительство уведомляло, что за такое «не вешают», и некоторые из нас настолько оболванены, что верят политтехнологам.

Предполагалось, что он с Блэром будет стоять плечом к плечу, но тут надо пояснить, что, когда вчера я писал, что Робинсон уйдет, а Мэнделсон «выживет», это было, гм, правильно в чисто биологическом смысле, как у Глории Гейнор.

Теперь ясно, что Мэнделсон висит на волоске, а Тони, который вдруг дистанцировался во всех отношениях, наблюдает за событиями в Чекерсе. И что он просматривает? Данную статью или подобные ей. В итоге именно освещение событий во вчерашних газетах – многочисленные пути расследований, конца которым не было видно, – убедило Али Кэмпбелла, что Мэнди должен уйти.

Он жил интригами. И умер от интриг. Не верьте ни на секунду, что это своего рода хитрая «тактическая» отставка, reculer pour mieux sauter («отступить, чтобы лучше прыгнуть»), призванная вызвать сострадание и ускорить его возвращение. Питер Мэнделсон будет вечно носить эпитет «опозоренный», как и «опозоренный Сесил Паркинсон[68]». Вот что такое отставка. Это признание вины.

Мэнделсон не ушел в отставку из-за дезинформации в прессе и вызванных этим неприятностей для премьер-министра. Его выперли, потому что: a) без ответа остались вопросы относительно его заявления об ипотеке в Britannia; б) похоже, он нарушил букву и дух кодекса поведения; в) он окончательно скомпроментировал себя как главный распорядитель, ответственный за деловую и финансовую честность своей страны. Так как один из главных объектов расследований в его министерстве выдал ему ссуду в £373 000 по такой выгодной ставке, что Мэнделсон фактически получил £10 000 в подарок.

Это почти невероятное недомыслие, что тори должны глазеть с видом изумленной радости, как в фильмах о войне, как бомба удивительным образом попадает по дымовой трубе точно в укрепленный нервный центр врага. Мэнделсон был неотъемлемой частью новых лейбористов во всем: как в хорошем – а хорошего было много, если взять за меру отсчета старых лейбористов, – так и в плохом.

И в той мере, в какой партия сдвинулась вправо и отказалась от враждебности к предпринимательству, он заслуживает доверия. Правда, он успешно ставил перед бизнесом разные «административные рогатки», вводил евронормативы по времени работы и так далее. И все же нельзя не признать его популярности у Конфедерации британских производителей, и, по их представлениям, он хорошо начал.

А в той мере, в какой новые лейбористы склонны к показухе и мишуре, Мэнделсон должен разделить вину. Если кто-то и несет ответственность за триумф стиля над содержанием, так это он. Он – гений рекламы, и он понимал, что можно взять красную розу, добавить сверкающие зубы, дрожащую губу, пустой набор слов о «Третьем пути» и сделать вид, что это нечто новое и прекрасное.

Теперь, когда Мэнди ушел, опасность для Тони Блэра заключается в том, что помада, лак, внешний лоск начинают исчезать… а за внешним лоском? Что мы увидим? Лишь кучку политиканов-карьеристов: мужчин и женщин, движимых не лучшими – и не худшими – побудительными мотивами: жаждой власти и ее атрибутов, желанием снискать расположения медийных магнатов и очаровательных девушек, покусывающих за ушко. Не так уж сильно все это отличается от прошлых лет партии тори.

Мэнделсон был человеком, чья изобретательность в работе с имиджем и миссией сделали немало, чтобы партия казалась особенной. Теперь же новые лейбористы выглядят менее необычными, а бессодержательность их лидера – менее защищенной. У него была еще одна жизненно важная функция. Я не имею в виду «Купол тысячелетия», хотя, между прочим, можно задаться вопросом: кто теперь будет высказываться в защиту этого уродливого гриба-дождевика? (Ответ – обаяшка Крис Смит[69].)

У кого хватит смелости обманом объединить всех в этом проекте, как, я уверен, это сделал бы Мэнделсон? Я Озимэнделсон[70], король пиара; посмотрите на мои работы, вы, сильные мира сего, и вы, отчаявшиеся. И все же важнее его функции как главного Куполократа было то, что именно он наконец достиг урегулирования между британцами и Европейским союзом.

Мэнделсон не делал секрета из своего желания превзойти своего деда Герберта Моррисона и стать министром иностранных дел. То, что у Робина Кука был такой отвратительный год, можно отчасти приписать тому, что Мэнделсон буквально дышал ему в затылок. Мэнделсон – ключевой игрок в организации «Европейское движение». Он тот, кому Блэр исключительно доверял в вопросе, когда и как Британии переходить на единую валюту. Теперь он будет доверять мнению Мэнделсона? Почему кто-то из нас должен доверять его мнению?

Это несчастье, которое по классической традиции следует за злом, причиненным раньше другому человеку. Мы вряд ли когда-либо узнаем, каким образом эта история достигла ушей Пола Раутледжа, журналиста и сторонника Гордона Брауна. Но мне интересно, может ли она вообще не иметь никакой связи с чувством обиды, которое все еще осталось у Гордона после того, как Питер поддержал Тони, а не его в борьбе за лидерство в 1991 году.

В самых истоках нового лейборизма лежат кровопускание и вероломство: и вот теперь их тлетворное влияние принесло свою первую и самую наглядную жертву. Можно не сомневаться, Мэнделсон отомстит. Трагический цикл нового лейборизма запущен.

24 декабря 1998 г., The Daily Telegraph

Все еще пытаясь определить, что такое новый лейборизм, люди, приближенные к Гордону Брауну, завели разговор о подражании Америке. Но готовы ли они делать то, что это подразумевает?

Американская революция

Любопытным последствием окончания холодной войны стало изменение отношения в рядах левых к Америке. Теперь, когда мы больше не зависим от Соединенных Штатов, нас не надо защищать, не надо противопоставлять свободу тирании в Восточной Европе, – левые, кажется, уже не испытывают отвращения к Дяде Сэму. Если верить сообщениям, то и Гордон Браун, и Тони Блэр покорены книгой колумниста газеты The Guardian Джонатана Фридленда «Устроим революцию у себя» (Bring Home the Revolution). Многим мыслям г-на Фридленда вторил г-н Блэр в яростной критике сил консерватизма в прошлом месяце.

Если коротко, тезис Фридленда гласит: «Америка – прекрасная страна по двум причинам. Американцев просто распирает от предприимчивости и энергии. Они обладают реальным ощущением, что они – Народ, и отвечают за собственную демократию, ни перед кем не ломят шапку и считают президента Соединенных Штатов своим слугой, а не хозяином». Было бы чудесно, говорит Фридленд, сумей мы перенести в Великобританию такой дух бесклассовости и практической смекалки. В качестве решения он предлагает не забывать, что именно британские мыслители инспирировали американскую революцию и конец власти Георга III над североамериканскими колониями. Давайте устроим революцию у себя, призывает он, и первым делом, конечно, избавимся от монархии.

Упраздните королеву, говорит он, и сразу же с плеч британцев свалится громадный груз символов. Волшебным образом испарится огромная невидимая классовая машина, и на свет появится новая нация: нецеремонная, непочтительная, динамичная, рождающая новые идеи сетевых стартапов. Хотя г-н Блэр и г-н Браун проявили осторожность и не повторили мысль Фридленда о монархии, они – горячие сторонники основополагающего тезиса: нам необходима новая идея «британскости», отбрасывающая тиранию родовых символов в пользу «новой нации» равных граждан, каждый из которых яростно протискивается вперед в лучших американских традициях.

Теперь можно было бы поспорить с аргументацией Фридленда и ответить, что королева держится на безоговорочной любви большинства, что любая замена – как недавно показали австралийцы – почти наверняка будет еще хуже в том смысле, что он или она будут явно продуктом партийной политики и в любом случае наличие или отсутствие института монархии (или даже потомственного пэрства) не влияет – ни хорошо, ни плохо – на дух предпринимательства или демократии в этой стране. Но это было бы слишком любезно по отношению к господам Фридленду, Брауну, Блэру и их нелепой ошибке.

Не надо быть новым Токвилем[71], чтобы понять, что удивительные экономические успехи Америки имеют мало общего (или вообще ничего) с избавлением от короля в 1776 году и со всем, что связано с американским подходом к бизнесу: с культом успеха и с их способностью выходить сухими из воды. Почему американский бизнес так процветает и почему Америка так легко создает новые рабочие места? Потому что прежде всего совокупное налогообложение в Америке составляет около 32 % ВВП, тогда как в этой стране оно немного выше 40 %. И потому, что условия найма не такие обременительные, как в Британии. Пожалуйста, давайте устроим у себя революцию, если это означает снижение налогов на 20 % и создание истинно американских условий для предпринимательства. Если Гордон Браун говорит это серьезно, то он предположительно остановит поразительный рост налогообложения при лейбористах, самый быстрый сейчас среди европейских стран. И что касается импорта любви американцев к демократии, мы говорим «ура!», и момент для этого самый подходящий.

Безусловно, пусть будут выборы на все должности, начиная с муниципального собаколова, как предлагает г-н Фридленд, и пусть британцы вновь обретут ощущение, что Мы – Народ и действительно управляем нашей страной. Поразительная черта американской демократии заключается в том, что американцы не потерпят подчинения их суверенной воли международным организациям. Соединенные Штаты, как правило, игнорируют постановления различных секций Всемирной торговой организации. Какая страна против учреждения надгосударственного Суда по правам человека в Гааге? Не Китай, не Индонезия, а Соединенные Штаты. Не надо заходить так далеко, как некоторые американские политики, которые полагают, что ООН представляет собой недопустимое вмешательство. Но возможно, что-то есть в американской любви к народному самоуправлению. Возможно, это одна из причин, почему г-н Фридленд считает их демократию такой разумной: американцы все еще полагают, что политики, которых они избирают, управляют страной и оказывают влияние на их жизнь.

Так что давайте, Фридленд, давайте, Браун и Блэр. Устроим революцию в стране. Окажем честь англосаксонским принципам демократии, все еще действующим в Америке, и покончим с передачей суверенитета Европе. Если бы г-н Фридленд и его сторонники среди лейбористов имели хоть малейшую интеллектуальную честность, они бы признали, что американская революция основывалась на одном основополагающем принципе, полностью несовместимом с евро и расширяющимся экономическим правлением Европы. Принцип называется «Нет налогам без представительства»[72].

13 ноября 1999 г., The Spectator

Как я уже отмечал в других изданиях, партию тори опять обвели вокруг пальца, и Уильям Хейг, который однажды станет канцлером казначейства, по крайней мере признал себя побежденным.

Это не борьба за душу тори

Все, больше не могу. Если еще хоть кто-то с самыми лучшими намерениями будет умолять меня признать, что партия тори находится на грани вырождения, думаю, я прыгну в Темзу. Такого неуместного пессимизма я еще никогда не слышал, да еще и в основном от читателей данной газеты. Ох, если такой-то станет лидером, это просто какая-то казнь египетская – язвами и нарывами, причитает одна группа корреспондентов. Казнь нарывами? Вопрошает другая группа. Везет же нам. Ведь если другой парень станет лидером, то одной казнью не отделаешься: будут и кровавая луна, и падеж скота, а у детей наших заведутся гниды.

«Гниды, – говорит первая группа, – это что. Если такой-то станет лидером, гниды превратятся в мутантов, невосприимчивых к шампуню…» И так далее и тому подобное. Люди, перестаньте. Возьмите себя в руки. Действительно, из-за странного алгоритма выдвижения нового лидера тори оставили блистательного кандидата на обочине.

В этом месте можно сочинить огромную проповедь о том, почему он проиграл, о тайных планах газет, о слегка фашистском тоне некоторых статей об «отцовстве». Можно скучно писать о его внутренних мучениях, сложной личности, артистическом темпераменте, благородном испанском происхождении и всякую другую чепуху. Но поскольку Майкл Портилло проиграл с разницей всего в один голос человеку, которого все называли ведущим кандидатом, думаю, вы согласитесь с тем, что любая такая статья будет перевернутой пирамидой вздора.

Так что мы остались с двумя кандидатами, и это уже преподносится как борьба света и тьмы, как инь и ян, как Том и Джерри и прочее.

В то же время, согласно некоторым любителям писать мрачные письма, есть человек, который хочет сдать фунт стерлингов за ненадобностью в утиль и превратить Вестминстер в своего рода отделение Брюссельской бундесканцелярии. «О да, – продолжают они, – и он хочет загнать евроскептиков в норы, как когда-то было с католиками, заставить всех наших детей учить хоровую партию Девятой симфонии Бетховена и вытатуировать уродливую 12-звездную эмблему Евросоюза прямо на животах некогда гордых футбольных хулиганов».

«Ха! – говорит другая группа моих корреспондентов. – Но если мы поддержим другого парня, он заведет нас в зловонный тупик правых 1950-х годов, полный авторитарной морали и потайных бельевых ящиков с аксессуарами из шкуры леопарда. В воздухе будут раздаваться удары плеток о сапоги, мужчины будут похожи на Терри-Томаса[73], а общественность будет думать, что тори бесполезны как никогда. Все это симметричные сценарии Судного дня, и оба, конечно, полная чушь.

Теперь каждый согласится с анализом Майкла Портилло, что партия в определенном смысле не сумела «определиться», похоже, она копалась в относительно второстепенных вопросах и вроде бы ничего не сказала о коммунальных услугах. Если почитать манифесты Кларка и Дункана Смита, они уже давно говорят практически то же самое.

Поэтому хватит фальшивых заверений, что один из двух оставшихся кандидатов вызовет конец известной нам цивилизации. Назовите меня тупым оптимистом, но самое время рассмотреть этот вопрос с другой стороны: не в аспекте урона, который каждый из них может нанести, а в аспекте замечательных добродетелей обоих.

Итак, Иан Дункан Смит, молодой человек, учтивый, дружелюбный, способный, в этой колонке в 1994 году его назвали будущим консерватизма. У него куча детей (спешу заявить, что это не так уж и важно). Жил и работал в том мире, который политики и журналисты трогательно называют «реальным», и своей прямотой он выгодно отличается от Тони Блэра.

Теперь Кен Кларк, за плечами работа в глубинке, увлечение джазом, крикетом, в родстве с королями Анжуйской династии и все такое. У него тоже есть дети (не то чтобы… и т. д.) и прекрасная жена, которая занимается гобеленами. У него большой опыт в государственном управлении. Он обладает бурным, напористым и дружелюбным темпераментом и приличным животиком и посему являет великолепный контраст с манерным Тони Блэром.

Правда, они не пришли к соглашению по Европе. Дункан Смит мог бы возглавить партию тори в ходе кампании по референдуму о бескомпромиссном пренебрежении единой валютой. Кларк не мог бы, хотя и позволил бы, остальным членам партии проявить бескомпромиссное неповиновение.

Вопрос заключается в том, будет ли от этого лучше: а) фунту стерлингов и б) партии тори. Подозреваю, что результат референдума вообще ничего не даст. Опыт других стран по еврореферендуму говорит, что лучший способ добиться ответа «нет» – это обеспечить ответ «да» от политического истеблишмента. В этом случае общественность находит особое удовольствие сказать всем: «Идите к черту!»

Если бы Блэр был достаточно глуп, чтобы проводить референдум, он почти точно получил бы от ворот поворот, будет Кларк лидером или нет, и это был бы довольно безумный эксперимент. А вот был бы такой раскол в верхах во время кампании по референдуму выгоден тори – это вопрос. В ходе последних выборов позиция была более или менее единой (хотя и слишком слабой для многих из нас), и победа нам досталась отнюдь не быстро. Во время своей кампании Майкл Портилло сделал одно из своих проницательных замечаний относительно того, что во время следующих выборов Европа уже будет другой.

Давайте посмотрим, кто из двух предложит в течение следующих нескольких недель что-то наиболее интересное по коммунальным услугам, а также по вопросам, которые начинают интересовать богатых британцев: окружающая среда, глобализация, даже третий мир. Что бы ни происходило, нельзя говорить, что идет борьба за душу партии тори. Таковой не существует. Партия тори – огромный организм, приводимый в движение несколькими туманными общими принципами, такими как традиция и любовь к стране, но прежде всего – стремлением получить и удержать власть.

19 июля 2001 г., The Daily Telegraph

Несмотря на громадное большинство, министры-лейбористы показали во всей красе свой дар к саморазрушению.

Может ли Блэр сделать Мэнди канцлером?

Черт возьми. Да пропади все пропадом! Я придумал такую блестящую кампанию для тори. Кампанию по сохранению поста за Стивеном Байерсом[74]. На шестом месяце героического сопротивления Байерса, тягучего и безумного, как выживание немцев под Сталинградом, стало ясно, что его увольнение с должности уже ничего не давало. Тори надо было признать, что он достиг своего апогея в нашей национальной культуре, и нацепить на него охранную грамоту. Его место на министерской скамье лейбористов следовало отметить мемориальной табличкой в дань уважения его личному достижению в эволюции человека: хватательная ягодица.

Место Байерса в кабинете надлежало обозначить как «Место особого научного интереса» – уникальная среда обитания для новой и замечательной формы человекообразной улитки. Государственные организации «Английское наследие», «Английская природа», «Совет по охране безнадежных политиков», каждую квазиавтономную неправительственную организацию[75] можно было мобилизовать для защиты г-на Байерса от бульдозера. Ибо спустя месяцы абсурдной лжи и некомпетентности он превратился в памятник лживости лейбористов, подлежащий охране государством по высшему разряду. Байерс олицетворял обманчиво пышное, как сахарная вата, ничтожество этого правительства. Безусловно, все добропорядочные консерваторы обязаны были сохранить и выставлять его перед общественностью как постоянное напоминание о том, что на самом деле было в голове Блэра и его сотоварищей. Конечно, прошли почти сутки после того, как меня осенила вдохновляющая идея, что г-ну Байерсу пожаловали фантастическую привилегию уйти в отставку с Даунинг-стрит, и это показывает, вероятно, что мозги у лейбористов работают в одном направлении с моими.

Проводив его с Даунинг-стрит, Тони дает понять, что Стивен по-прежнему его любимый последователь, который безжалостно подвергнут гонениям. Как эпонимический святой, Стивен забит до смерти – только на этот раз снарядами Флит-стрит, говорят лейбористы. Его выжил с должности и заставил молчать какофонический треп прессы. Или по крайней мере это трактовка Даунинг-стрит, и она, кажется, сработала. Во вторник днем я в шоке лицезрел прощание женской половины персонала The Spectator с Байерсом. Слышались охи и ахи, и даже наша обычно невозмутимая американская издательница Кимберли Фортьер, кажется, смахнула слезу.

«Что за дела? – заорал я на них. – Как можно запасть на парня только потому, что он учтивый, опрятный и жалостливый? Он не был жертвой согласованной медийной кампании, – напомнил я им. – Он стал жертвой собственной межгалактической бездарности и халтуры, которые он постоянно прикрывал ложью». Если и назвать кого-то причиной происходящего хаоса на железных дорогах, так это Стивен Байерс. Никто не знает, когда компанию Railtrack выведут из-под управления государством, где ее, как в криогене, сохраняют юристы и бухгалтеры. Может, в ноябре. Может, еще позже.

Никто не знает, когда и в чьи руки она перейдет, кто восстановит моральный дух и устранит задержки, вызванные сбоями инфраструктуры, которые увеличились на 45 % за два месяца после экспроприации в стиле Мугабе, проведенной Байерсом в октябре 2001 года.

Наверняка известно только следующее: если принять во внимание счет, выставленный аудиторской компанией Ernst and Young и другими на сумму £1 млн в день, и стоимость компенсации акционерам, составляющей на данный момент £500 млн и постоянно растущей, Байерс добился ошеломляющего результата. Налогоплательщик уже платит больше за госуправление, чем Railtrack просила в прошлом году для поддержания себя в рабочем состоянии.

Байерс лишил акционеров Railtrack прав владения, чем ошарашил Сити[76], но не настолько, как предполагали некоторые, ибо он бывший троцкист. Это правда, что «Вернем железную дорогу» – старый троцкистский лозунг. Но справедливости ради, вероятно, следует отметить, что Байерс сам лоботомировал свою идеологию. И сделал это, чтобы завоевать популярность у заднескамеечников – лейбористов. Его поведение, движимое его собственной целью, как оказалось, имело гораздо более серьезные последствия, чем введение в заблуждение палаты общин по поводу неувольнения Мартина Сиксмита[77].

Прежде чем деприватизировать компанию в октябре, он должен был доказать в суде, что Railtrack не имела альтернативного источника дохода. Но дело обстояло не так. Railtrack не была неплатежеспособной, по крайней мере Том Уинзор, инспектор по железным дорогам, мог вкладывать в нее больше, повысив тарифы для компаний по эксплуатации поездов. Суммы по счету, оплаченные 25 эксплуатационными компаниями, затем переложили бы на налогоплательщиков – так что некоторым образом Уинзор контролировал денежные потоки от налогоплательщика к компании Railtrack. Байерс об этом знал; и, чтобы не дать Тому Уинзору спасти Railtrack, он прибегнул к угрозам. Если Уинзор воспользуется своей властью и поможет Railtrack избежать банкротства, предупредил его Байерс, то он законодательным путем отменит его распоряжения. Другими словами, Байерс был готов превратить идею независимого инспектора по железным дорогам в полный абсурд.

Когда его упрекали в том, что он угрожал инспектору по железным дорогам, Байерс постоянно отрицал это. Но никто – особенно в Сити – ему не верит. Если бы он не ушел в отставку, ему не доверили бы ни одной сделки с частным сектором, ибо он мог самовольно изменить нормативную базу.

Байерс был лгун, приспособленец, головотяп, и его кардинальной ошибкой было то, что он, не подумав, сболтнул о еврореферендуме. Ему пришлось уйти. Жаль. Интересно, есть ли желающие присоединиться к кампании по защите Прескотта? Или поскольку Мэнди сказал, что он верит в то, что «появился на земле, чтобы быть министром» (какие инопланетяне это сделали, он не сказал), возможно, нам следует убедить Блэра сделать его канцлером.

28 мая 2002 г., The Daily Telegraph

В меня снова вселился оптимизм.

Мы вручили Блэру награду – а затем пузырь лопнул

Продано. Теперь убирайтесь. Вы пытаетесь избавиться от какой-то собственности? Загоните по-быстрому, так как теперь с этим будет туго, и я с полной уверенностью могу сказать, что игра фактически закончена.

Не нужно запускать канарейку в шахту, чтобы предсказать наступающий коллапс. Не нужно наблюдать за полетом птиц, гадать на бычьих потрохах или даже читать цифры в окнах агентов по продаже недвижимости.

Я нашел ключевой экономический показатель, он точно укажет, куда двинется цена вашего дома. Боюсь, это политические успехи Тони и Шерри Блэр.

Обратитесь к истории британского рынка недвижимости за последние 10 лет. Сопоставьте ее с развитием нового лейборизма – и вас охватит дрожь. Представьте себе картину: супруги Блэры, городской особняк в Ислингтоне, предназначенный для продажи, и будто это 1994 год.

Продажей занимается – первоначально дом предназначен для Лейбористской партии – трастовая компания Campbell Millar, состоящая из Аластера Кэмбелла и его партнера Фионы Миллар[78], самых пробивных из всех дельцов в мире агентов по недвижимости в Ислингтоне, и это кое о чем говорит.

«Мы рады предложить этот восхитительный особняк, – сыпали подробностями Кэмпбэлл и Моллар. – Внутри он полностью обновлен. Выглядит обманчиво: больше, чем на самом деле» (слово «обманчиво», разумеется, относилось к помещению).

Но не беспокойтесь. Покупатель, Лейбористская партия, был в восторге, и инвестиция принесла плоды. С 1994 по 1997 год рынок жилья процветал и симметрично преуспевали супруги Блэр, самое впечатляющее политическое достояние Британии за несколько лет.

Тони отредактировал четвертый пункт. Он создал новый лейборизм. Он выиграл выборы в 1997 году с ошеломительным успехом – и тогда его рыночная стоимость действительно взлетела. Просто супер! Тони-Супертон казался непобедимым.

У него приторно-сентиментально дрогнул подбородок, когда погибла Диана, принцесса Уэльская, и этим он всем понравился. Он бомбил сербов, и его провозгласили спасителем Косово. Результаты опроса общественного мнения взлетели на беспрецедентную для действующего премьер-министра высоту – и довольно сверхъестественным образом рынок жилья четко следовал показателям его деятельности.

Первоначальная популярность Тони и Шерри основывалась на гениальном достижении. В целом уничтожение социализма и развал старых лейбористов дело хорошее. Но после 1997 года преданность Блэру – и соблазн инвестировать в строительство – кажется, стала приобретать элемент иррациональности.

Ничто не могло удержать биржевых игроков от покупки домов. В промышленности началась самая длительная за послевоенное время рецессия. Гордон Браун бесчеловечно обошелся с пенсионной системой страны. Британия медленно сползала в низ списка наиболее продуктивных экономик мира. А рынок жилья продолжал безудержно расти вверх, разве что несколько неровно. И история с Блэрами выглядела почти так же.

Скандал с Экклстоном[79], дело о выдаче британских паспортов владельцам Hinduja[80], позорный и нелепый «Купол» – дела, после которых практически с любого лидера слезла бы краска, на нем не оставили и царапины.

К 2001 году его рейтинг в опросах общественного мнения был настолько устойчив, что он с бурным успехом прошел вторые всеобщие выборы – а потом, откровенного говоря, на рынке жилья началось безумие. В 2001 году он вырос примерно на 30 %. Гаражи в Ислингтоне уходили за четверть миллиона. Мужские туалеты в Челси переходили из рук в руки за деньги, на которые тремя годами ранее можно было купить дом в Фулеме[81] или замок в Луаре.

Фондовая биржа была теперь в полном минусе, и тем не менее каждый с упорством маньяка делал вливания в недвижимость. Так оно было, увы, и в отношении супругов Блэр. Все видели, что экономика держит курс на рифы, что цифры займов Брауна резко возрастают, налоги обещали вырасти без ощутимого улучшении коммунальных услуг – и все же люди были готовы ставить на Тони. В Европе на полном серьезе задались вопросом, соблаговолит ли он согласиться на вновь учрежденный пост президента.

В припадке сумасшествия – коллективной ошибки, за которую я в принципе виню Фрэнка Джонсона, – жюри парламентских наград The Spectator присудило ему не деревянную ложку, не утешительный приз, а «Топ Гонг»[82].

Этот момент, эту награду будущие историки будут рассматривать как случай, когда стрелка одобрения качнулась к высшей точке. Это было мгновение, после которого стоимость Блэров как собственности стала быстро и неумолимо снижаться. Значит, надо продавать.

Он выявил все, что необходимо было знать o рынке в случае Блэров: они были перепроданы. И затем, словно в подтверждение точности моего анализа, Блэры сделали то, что полностью подтвердило, насколько смехотворно дутым стал рынок жилья. Они взяли £500 000 и спустили их на две квартиры в Бристоле. Одну квартиру приобрели для семьи, а в другую просто вложили деньги. Достаточно было увидеть эти квартиры с их причудливыми волнистыми линиями фасадов, чтобы вспомнить все те непомерно переоцененные квартиры в Доклендсе[83], которые в 1992 году превратились в обесцененный капитал.

Не знаю точно, в чем именно лгала Шерри. В известной мере ей можно посочувствовать. Как над ней издевался Daily Mail за ее дружбу с гологрудой массажисткой, этаким Распутиным в юбке, и ее аферистом-любовником.

Немного странно для Daily Mail жаловаться, что Шерри интересуется кристаллами «нью-эйдж»[84], если сама газета ежедневно приглашает читателей поверить в то, что пирамиды построили древние рыбы-боги, веснушки лечат целлюлит и в прочую ерунду.

Пустяки. Она лгала. Министерство внутренних дел вынуждено расследовать все аферы, связанные с экстрадицией стройного жулика, а Тони был вынужден в абсурдной спешке заявить, что его жена, не сказав ему ни слова, потратила семейное состояние на две квартиры. Продавать! Продавать! Продавать Блэров!

12 декабря 2002 г., The Daily Telegraph

Заканчиваются 15 лет британской политики, а на избирательных участках тори больше 30 % так и не набирают. Возможно, Блэр и выиграл в Ираке – но социальное обеспечение не реформировано. Коммунальные услуги не улучшились. Европейский вопрос не решен, а его конституционные реформы – чистое недоразумение.

Попка Кайли показывает пример лордам

Вчера вдруг мир обнаружил конкретную политику в первобытном словесном супе под названием «политическая речь Тони Блэра». Словно шестипенсовик в пудинге или гренки в мясной похлебке. Он отстаивал свою точку зрения.

Просидев на скамье так долго, что некоторые из нас испугались, что его придется извлекать хирургическим путем, он сказал нам все, что думает. Пока рядом с ним возмущенно хмурился Робин Кук, Блэр высказал свое мнение о будущем верхней палаты. Прежде чем я расскажу вам, о чем он говорил, должен пояснить: я понимаю, что тема реформы палаты лордов не считается особенно увлекательной. Возможно, некоторые читатели предпочли бы увязать эту тему, как и многие другие интересные статьи в этой газете, с попкой Кайли Миноуг.

Могу сказать только одно – я сделаю все возможное, чтобы упомянуть ее в этой статье в ближайшие 900 слов. Я знаю, чего хотят редакторы в наши дни. Я просто прошу их, прежде чем перейти к обсуждению попки Кайли Миноуг, согласиться с тем, что данный вопрос тоже жизненно важен. У нынешнего правительства есть масса способов морочить людям голову и не оправдывать их законные ожидания, за что, откровенно говоря, правительственных чиновников можно и уволить. Сразу вспоминаются истории с Railtrack, продвинутым уровнем в школе и пенсиями. Но особенно противно то, что они решили так небрежно поработать ножницами с нашей конституцией, покромсать ее, как пьяный садовник, без малейшего понятия, каким в конечном счете они хотят видеть парламент.

В следующий вторник членов парламента попросят проголосовать по семи вариантам будущего лордов парламента. Все варианты никудышные. А вариант Тони, решительно поддержанный вчера, естественно, самый спорный из всех. Тони хочет изгнать оставшихся наследственных пэров и иметь полностью избираемую верхнюю палату. Если вообразить комиссию по назначениям, которая будет формировать эту палату, сразу видно, по какому ранжиру будет выстроена вся работа.

Представьте себе ланчи; литературную поденщину; закулисные сплетни и сговоры; тихие слова «главного кнута» правительственной фракции; подмаргивание, постукивание по носу, легкую отрыжку в гриль-баре отеля «Савой», в Глайндборне[85] или Аскоте[86]. Отвратительный способ выбирать переформированную палату великой и древней законодательной власти. Вот почему это привлекает таких политиканов и фанатов власти, как Блэр, и вот почему это вызывает неприязнь у Робина Кука, который все еще остается демократом. Как и другие вдумчивые люди на скамье консерваторов, Куки хочет полностью выборную вторую палату.

Преимущество заключается в том, что это защитит верхнюю палату от использования служебного положения в личных целях и желания премьер-министра ввести в нее по блату своих знакомцев. Недостатки народного голосования, увы, почти такие же, что и у невыборной системы. Это означает создание еще одного корпуса назойливых кадров, призывающих избирателей поддержать их. И это в то время, когда избирателей едва заманишь на всеобщие выборы, а в стране больше выборных политиков на душу населения, чем за всю ее историю. И всем этим людям придется платить – зарплату, пенсии, командировочные, скидки на топливо. Но хуже всего то, что они смогут претендовать на демократический наказ. Это в порядке вещей, что две палаты выражают разные мнения. Но в предложениях Робина Кука отсутствует весьма очевидная причина, почему избранные члены палаты общин должны превалировать над избранными членами верхней палаты. Это рецепт обструкции и катастрофы.

Вот почему громадное количество членов парламента от Лейбористской партии и тори отвергают такое решение, и их аргументы убедительны. Итак, что остается?

В одном Блэр был вчера прав: любая гибридная система – частично избираемая, частично назначаемая – объединяет недостатки обеих и имеет дополнительный минус: у ее членов не будет единой платформы и одинаковых полномочий. Одни будут бахвалиться и притязать на поддержку народа; другие смущаться оттого, что попали сюда по знакомству. Независимо от результата члены реформированной верхней палаты должны иметь легитимный паритет. Нам нужно то, что объединяет преимущества обеих, – элемент выборов, но без народного мандата, – и тогда, полагаю, будет самое то. Такой ход не включен в число семи вариантов, рассматриваемых во вторник, но это надо срочно сделать.

Суть такого решения в том, что сами лорды, а их почти 700, должны формировать коллегию выборщиков. А если кто-нибудь из них умрет или покинет пост, они должны выбрать другого – среди населения всей страны, – кто займет его или ее место.

Привлекательность этой идеи, в отличие от системы назначения, в том, что она обеспечит явные отличительные особенности и престиж тем, кто будет избран служить. Когда вопрос, заслуживаешь ли ты доверия, решают люди твоего круга – это прекрасно. При таком раскладе труднее дать на лапу, у правительства меньше возможностей для контроля и запугивания, труднее продвигать своих по блату, чем при системе назначения, и к тому же все это обойдется без новых избранных политиков, претендующих на народный мандат.

Возможно, необходимо оговаривать сроки полномочий в 10 лет и предусматривать в списке кандидатов максимально широкое представительство групп и интересов по всей стране. Но, откровенно говоря, это вряд ли понадобится.

Положение лордов и так означает независимость мышления. Лейбористы и тори сейчас почти сохраняют равновесие. Баланс сил удерживают независимые члены парламента. А они из тех, кому доставляет удовольствие представлять все слои общества.

В этом случае две половинки парламента подойдут друг к другу и обеспечат функционирование государства. Каждая палата будет по-своему безупречна, но при этом каждая отличима от другой. Такое решение так же прекрасно, как две симметричные, но анатомически отдельные половинки попки Кайли Миноуг.

30 января 2003 г., The Daily Telegraph

Поверьте, быть уволенным не так уж и страшно

Теперь, когда штукатурка перестала сыпаться с потолка и отзвуки моей последней катастрофы перестали раздаваться в ушах, самое время признать, что увольнение несет с собой определенный сюрреалистический кайф.

Когда я говорю, что само по себе это переживание имеет неожиданные преимущества, это не означает неуважения к человеку, который уволил меня. Возникло внезапное чувство свободы. Ощущение необъятных горизонтов и ветра в лицо, и не только для меня, но и для всех лидеров оппозиции, не обязанных отныне соглашаться с каждым словом редакционной статьи в The Spectator.

Но главное, я бы рекомендовал быть уволенным позорно – и хочу, чтобы вы знали, это я настоял на своем увольнении: «Если вы меня не уволите – то увольняйте!» – таков был мой ультиматум, потому что только после увольнения к тебе начинают испытывать истинную симпатию. Ничто так не вызывает сочувствие и у друга, и у врага, как твой поверженный вид на гудронированной площадке с пропеллером, ушедшим вглубь метра на два. Ничто так не растопит сердца ваших врагов. «Как поживаете?» – спрашивают они и пожимают вам руку с искренней озабоченностью. А когда вы, запинаясь, мямлите слова благодарности, они повторяют: «Нет, а все-таки как вы поживаете?» И кто упрекнет их за невинное Schadenfreude (злорадство) за их сладкую удовлетворенность вашим состоянием? И другой огромный плюс такого отлучения от скамьи лидеров оппозиции в том, что это экономически безболезненно. Компенсационного пакета нет. Пособия по сокращению штатов нет. Обременительная система официальных предупреждений или трудовых трибуналов или исков о несправедливом увольнении отсутствует. Да и к чему все это? Работа была хорошая. Я гордился, что выполняю ее. Но это был «театр теней», и он не приносил никаких заработков. Существование моей семьи не зависело от наличия этой работы, на хлеб я этим не зарабатывал, и хорошо, что так. Мое исчезновение не только ничего не значило в масштабе космоса, оно было из категории тех, которые казначейство расценивает как не оказывающие влияния на доходы государства.

Чем больше рассматриваешь эту ситуацию, тем яснее становится, что сочувствовать мне не было никаких оснований. Вот почему я хочу, чтобы мы лучше подумали о десятках тысяч людей по всей Британии, которым сейчас грозит потеря работы не по их вине и в обстоятельствах гораздо более серьезных, чем у меня.

Все политические силы сходятся на том, что государственный сектор разрастается слишком быстрыми темпами, и это ведет к большим затратам. Когда мы, тори, обсуждаем этот вопрос, мы неизменно высказываемся с жесткой беспристрастностью. Мы восторженно говорим о новых рабочих местах в госсекторе, созданных с 1997 года, численность которых по нашим оценкам составляет от 530 000 до 650 000. Мы размахиваем экземплярами The Guardian, в которых неделю за неделей публикуют объявления о странных политкорректных не-работах, часто с очень хорошими привлекательными зарплатами и левыми приработками.

Или мы можем процитировать еженедельную колонку Росса Кларка «Работа недели» (в журнале, который я не осмелюсь назвать), где подобраны самые нелепые вакансии, координаторов по гендерным вопросам, бесчисленных специалистов по пропаганде и социокультурным различиям. И зазвучит иная тема: все это не только слишком дорого, но еще и абсурдно. И так оно есть.

Обращаем внимание, что с апреля 2003 по апрель 2004 года численность чиновников только в Уайтхолле выросла на 12 280. Это больше мои друзья, чем население Хенли-на-Темзе. И больше, чем в городке Тейм. Если бы мы, тори, захотели обратить вспять рост английского правительства, только за год понадобилось бы уволить столько людей, сколько живет в Илфракуме, приморском городке в Девоне!

И вот об этой проблеме нам следует подумать более обстоятельно и не потому, что мне нравится Илфракум и там мне когда-то сшили пиджак. Может оказаться, что большая часть из этих 650 000 новых рабочих мест – это «не-работы» в том смысле, что они были созданы по какому-то ненормальному политкорректному алгоритму. Но в то же время мы должны учитывать, что служащие, имеющие эту работу, – люди; у них есть семьи; на них висят кредиты; у них есть право голоса.

В расширении госсектора лейбористами есть одна хитрость: они создали мир госслужащих, чья занятость зависит от политкорректного правительства с высоким налогообложением и высокими расходами. И посему любое новое правительство тори должно понимать, что сокращение госсектора потребует реального мужества и причинит настоящую боль.

Надо признать, что единственная быстрорастущая группа в госсекторе – сборщики налогов, и это неудивительно, если учесть замысловатую сложность правительства Гордона Брауна. Эта страна обрастает налоговыми инспекторами гораздо быстрее, чем медсестрами или полицейскими.

Верно и то, что упрощение налоговой системы, как это сделал Найджел Лоусон, и устранение необходимости в таком количестве этих людей будет великим благом. Но и сборщикам налогов бывает больно, и поэтому мы должны объяснить им, почему их увольнение принесет благо не только экономике в целом, но и им самим.

В первую очередь следует объяснить, что с идеей прополки части новых рабочих мест в госсекторе согласились все партии, и отчет Гершона[87], подготовленный по поручению лейбористов, предусматривал сокращение почти 80 000 рабочих мест. Также стоит повторить, что многие из этих рабочих мест – результат опрометчивых законодательных инициатив: если бесконечно принимать бессмысленный закон об охране труда, то потребуется бесконечное количество работников, следящих за выполнением его норм и так далее. Но самое главное, что рабочие места в госсекторе отвлекают огромные материальные ценности из производственного в непроизводственный сектор экономики, в то время как в частном секторе на рынке труда спрос доминирует над предложением и квалифицированных людей не хватает. Есть и другие виды работ, ждущие своих исполнителей, и будет неплохо, если будущая перетряска кадров направит людей обратно на этот рынок.

Друзья мои, как я обнаружил, не бывает катастроф, есть только возможности. И воистину это возможности новых бед.

2 декабря 2004 г., The Daily Telegraph

Вспомните, что случилось со Скаргиллом

Я помню точно, где я был, когда впервые пережил приступ дикой правой ярости. Это было в 1984 году, во время завтрака – примерно в 10.40. Я почти поднес полную ложку хлопьев Harvest Crunch ко рту. Дело происходило в общей комнате для студентов колледжа, где я учился.

Предыдущие два десятилетия мое отношение к политике представляло собой точно выверенную смесь цинизма и апатии. Я читал под одеялом все, что угодно, но только не «Хансард». Как и все ученики нашей школы, я испытывал некоторый энтузиазм, когда вернули Фолклендские острова, но в остальном мне было, честно говоря, на все наплевать.

Иногда я просматривал статьи политических колумнистов в газетах и удивлялся, как им могут платить за такую ерунду. Я понятия не имел, кто члены кабинета. Мир был слишком прекрасен, чтобы тратить время на такие вопросы.

Итак, я сидел в состоянии восхитительного безразличия, похмелья и, вероятно, любовного томления, когда случилось то, от чего мой мозг внезапно пронзило чувство гнева. Кто-то прогремел перед моим носом жестяной банкой.

Я поднял глаза. Перестал жевать хлопья Harvest Crunch. Это был один из козлобородых марксистов. Он хотел, чтобы я раскошелился на шахтеров. Как правило, если нужно, я даю деньги, как и любой другой: на списание долга, излечение проказы – можете на меня рассчитывать.

Но, сунув руку в карман, я вдруг вспомнил статью, которую прочитал об этих шахтерах и о том, какой хаос они вызвали своей незаконной забастовкой. «О-о, – сказал я своему однокурснику. – Нет. Этим проклятым забастовщикам не дам ни копейки, так как, насколько я понимаю, им просто задурили головы, законных представителей у них нет и они просто пытаются сместить избранное правительство страны».

Козлобородый студент-марксист (думаю, он сейчас работает в Goldman Sachs) посмотрел на меня с таким удивлением, что чуть не выпрыгнул из своего полупальто, но я стоял на своем. Мое возмущение даже стало расти. И теперь, когда я со смешанными чувствами предвижу кампанию неповиновения в отношении охоты, я, конечно, вспоминаю тот инстинктивный взрыв возмущения представителя среднего класса.

Прошлым вечером я выступал перед аудиторией, численностью человек 200, с речью о чудовищности запрета. Когда я резко раскритиковал Блэра за его трусость, раздались аплодисменты и выкрики «Верно!». «Можно понять, – сказал я, – почему жители сельской местности чувствуют, что их предали, и многие выражают желание поднять знамя восстания». Пока я говорил, между столиками пронесся крик. «Отис[88], – кричали все. – Нам нужен Отис!» По всей Англии тысячи людей жаждут увидеть того, кто возглавит восстание. Им нужен Спартак, Уот Тайлер или Жанна Д’Арк.

Им действительно может стать Отис, сын Брайана Ферри, основателя арт-рок группы Roxy Music, а может и кто-нибудь другой. В еженедельнике The Spectator Чарльз Мур[89] говорит, что организация Союз сельских жителей прошла период своего Чемберлена и теперь ей нужен Черчилль. Чарльз слишком скромен, чтобы сказать, что он сам идеально подходит на эту роль и что всю свою жизнь он положил на подготовку к этому моменту и к этому часу.

Но если у них не получится уговорить Чарльза пойти к ним на службу, в следующие несколько недель или месяцев они найдут кого-нибудь другого, и клянусь, что генералиссимус начнет серьезную и организованную кампанию. У этих людей бесчисленное количество «лендроверов». У них земля. Землеройные машины, бульдозеры и неограниченный доступ к органическим удобрениям. Они владеют полями, примыкающими к ключевым стратегическим железным дорогам и шоссе. Они знают всё о том, как жечь тюки сена. И они, несомненно, сумеют вызвать серьезный экономический спад.

Все мои романтические инстинкты говорят мне, что их благое дело возвышенное, благородное и справедливое и заслуживает поддержки. Но когда они заводят речь о «смещении Блэра», должен признаться, меня охватывает страх, что с ними случится потом; и не только с ними, но и с любым другим делом, которым они занимаются.

Вернемся к той забастовке шахтеров и бунту Скаргилла. Вспомните, как поначалу люди испытывали симпатии к бунтовщикам. Их посыл мы поняли: угроза местным общинам, поселки в духе рекламы хлеба Hovis, образ жизни, который никогда уже не вернешь.

Но сельская Британия вовсе не была склонна потакать Скаргиллу слишком долго. И как только появились фотографии полицейских, из-под шлемов которых текла кровь, отношение стало меняться. Вчера на этих страницах Нейл Дарбишир очень точно подметил исходное отсутствие интереса к вопросам охоты у жителей пригородов. В принципе Средняя Англия может интересоваться доктриной свободы, однако если лобби любителей охоты начнет ограничивать право местных жителей пользоваться автодорогами или приезжать домой на ужин, то это им дорого обойдется.

Скаргилл привел своих людей к краху. Поражение забастовки шахтеров не только положило конец воинственности профсоюзов, но и ознаменовало поражение такого рода социализма в целом. Это была катастрофа не только для Национального профсоюза шахтеров. Это была катастрофа для тред-юнионизма. Были дискредитированы сама программа и цели, и с тех пор членство пошло на спад.

И забастовка шахтеров оказалась неудачной не столько из-за выбранной агрессивной тактики, сколько из-за того, что они не добились успеха. Скаргилл сильно злоупотребил настроением общественности. Тактические приемы не сработали, потому что в конечном счете жители пригородов Средней Англии посмотрели на него и сказали: «Все, хватит, мы не хотим, чтобы ты использовал хулиганскую тактику для свержения избранного правительства».

Вот почему будущий лидер сельского бунта должен хорошенько продумать свою тактику. Если она окажется неудачной, все, что с этим связано и что они поддерживают, – включая и охоту с ружьем – тоже обречено на поражение. Победа, вероятно, возможна, но нет ничего хуже, чем ввязаться в драку и проиграть.

23 сентября 2004 г., The Daily Telegraph

А какое отношение это имеет к шотландцам?

Знаменитый очеркист этой газеты Фрэнк Джонсон как-то поведал мне удивительную правду о своей работе.

Читатели газеты думают, что он постоянно присутствует на заседаниях палаты общин, сидит на галерке, как горгулья на соборе Нотр-Дам, и набрасывает свои заметки. Легионам фанатов Фрэнка простительно полагать, что он впитывает каждое слово, просеивает каждую никчемную фразу членов парламентов в надежде услышать что-то интересное.

«О нет, старик», – сказал Фрэнк. Бывали времена, когда его ум отключался на целых полчаса и он не был в состоянии следить за парламентскими дебатами. Внезапно, рассказывал он, вдруг все начинали говорить на суахили. Он пытался врубиться и с помощью логических ножниц пробиться сквозь заросли словоблудия. Но так и не понимал, что происходит.

Он словно находился на съезде арабских продавцов ковров, но кто-то спер наушники для синхронного перевода. В такие моменты, по его признанию, он начинал думать о вавилонском столпотворении.

Он парил на восходящих потоках теплого воздуха, как хищная птица, пока до него не доносилась броская фраза, вызывающая его интерес, типа блеяния больной овцы на пастбище внизу. И тогда он устремлялся вниз.

На днях и я, как Джонсон, безучастно сидел на обсуждении законопроекта об охоте. Аргументы пережевывались до состояния мелкой кашицы.

Консерватор за консерватором говорили о свободе. Члены парламента от лейбористов состязались, кто самый остроумный и вызовет больше разногласий. Несмотря на все мои усилия, веки у меня постоянно падали, как крышки унитаза, которые никак не стоят вертикально, пока я наконец не уловил фразу, от которой моя спина выпрямилась.

Я потер глаза, моргнул и начал закипать от гнева. Тори с юго-запада страны объяснял печальные последствия запрета охоты на оленей для деревни Эксфорд и других мест, которые я знал и любил. Как и многие другие, он говорил о потерянных рабочих местах и вреде, наносимом образу жизни.

Во время его речи кто-то с шотландским акцентом перебил его со скамейки лейбористов. Голос принадлежал накренившейся фигуре с пропорциями Хагрида[90], явного любителя калорийных батончиков «Марс».

«А шахтеры? – сказал он. – Шахтеры вас не интересовали, так ведь?» Боюсь, в этот момент меня охватил гнев, что бывает со мной редко. Что он имел в виду?

Следует ли понимать, что этот одиозный запрет, по его разумению, был своего рода местью? Он, кажется, говорит, что палки в колеса заработкам на охоте – это своего рода справедливое воздаяние за то, что Маргарет Тэтчер сделала с шахтерскими поселками в 1980-х.

Какой отвратительный способ управлять страной: допускать несправедливость в отношении одной группы (скажем) преуспевающих охотников в ответ на предполагаемую несправедливость в отношении шахтеров. Но покраснел я не от этого. Меня достало не то, что он говорил, а его акцент.

Он был из Шотландии. А собирался запретить охоту в Англии и в Уэльсе. А я как член парламента от Англии не имею права обсуждать судьбу охоты в Шотландии.

В довершение абсурдности он, член парламента от Шотландии, заседающий в Вестминстере, не имеет права решать этот вопрос по Шотландии, так как охота в Шотландии больше не относится к компетенции палаты общин и передана в юрисдикцию парламенту Шотландии.

Уродливая асимметрия. В соответствии с конституционными «Хорликс» (это теперь не только название молочного напитка на сон грядущий, но и универсальный термин для обозначения событий и стратегий второго срока пребывания Блэра у власти) такое происходит раз за разом.

Во вторник вечером 40 шотландцев проголосовали вместе с правительством за недоработанный план учреждения больниц (хорошая идея, опороченная проволочками казначейства). Большинство лейбористов составляло всего 35, что показывает, насколько важны эти шотландцы при таком герметичном голосовании. Но дело не в количестве шотландцев, проголосовавших за или против правительства. Позорно то, что им вообще разрешают голосовать по этому вопросу.

Как и охота на лис, вопросы здравоохранения были полностью отданы на усмотрение парламента Шотландии. Члены парламента от Шотландии голосовали по вопросу, который был чисто английским, тогда когда члены парламента от Англии не имели такого ответного права по вопросам здравоохранения Шотландии. При этом, чистый сюр, сами члены парламента от Шотландии не имели права высказываться по вопросам здравоохранения в своих собственных избирательных округах.

И вот эту аномалию первым, конечно, обнаружил Тарн Дэльелл, Отец палаты[91] и первый, кто поставил Западнолотианский вопрос[92]. И он был не одинок среди шотландцев – членов парламента от Лейбористской партии, кто посчитал такое недопустимым.

Кто был рыжеватый представитель теневого кабинета по здравоохранению, который в 1992 году сказал: «Как только у нас будет шотландский парламент, рассматривающий вопросы здравоохранения в Шотландии, я больше не смогу работать министром здравоохранения в Англии»? Это был Робин Кук.

И как он проголосовал во вторник, в состоянии головокружения от интеллектуального обмана? Он проголосовал как шотландец за реформу Государственной службы здравоохранения (ГСЗ), которая касалась только Англии.

Наш новый министр здравоохранения Джон Рейд олицетворяет именно ту невменяемость, что предвидел Куки. Он – член парламента от избирательного округа «Гамильтон Норт и Белзхил» (в Шотландии) и теперь возглавляет министерство, чьи постановления не распространяются севернее Твида (река в Шотландии. – Прим. пер.).

И каков был ответ лейбористов на Западнолотианский вопрос? Просто люди должны перестать задавать его и ничего не делать по сокращению 72 членов парламента, составляющих раздутый шотландский контингент.

Самый логичный ответ – иметь не английский парламент (у нас вполне достаточно политиков), а английские голоса по английским законам и выкинуть шотландцев и валлийцев из лобби для голосования по вопросам, касающимся только Англии.

Вернет или нет правительство тори охоту, не знаю, но я не хочу, чтобы мой шотландский приятель прерывал оратора криками, не говоря уже о голосовании.

10 июля 2003 г., The Daily Telegraph

Конец Блэра?

Блэр в состоянии глубокого кризиса? И не надейтесь.

Я полон оптимизма, но это смешно. В Вестминстере есть уважаемые мною люди, свидетели подъема и падения правительств, которые полагают, что политическая жизнь Тони Блэра близится к завершению.

«Если Шерри не определилась с метражом штор для Данспиннин[93], ей следует поторопиться», – говорят они. «Для Блэра все кончено, – сказал мне на днях один политический комментатор. – Он даже не поджаренный хлебец. Он – сплошные крошки. Он уже не история. Он – биология. Физика».

«Посмотрите, – постоянно говорят мне люди, – как он правит страной». Он уверяет всех в Лейбористской партии, что не собирается проводить референдум по европейской конституции, только через его труп. Не менее 319 членов парламента от партии лейбористов жестко обработали в коридорах лобби против голосования за такое консультирование. Затем Блэр отрывает свой взор от звезд на Бермудах, возвращается и объявляет о самом удивительном и решительном развороте со времен, когда Эмерсона Фиттипальди занесло юзом на узком повороте дороги в Монако.

Он убеждает своих бедных тупоумных заднескамеечников поддержать вторжение в страну третьего мира на том основании, что эта страна обладает ОМП (оружием массового поражения), которое она может применить против нас в течение 45 минут, и рассчитывает, что они останутся лояльными к нему, если: а) ОМП Саддама Хусейна окажется не более грозным, чем кадка с протухшей тарамосалатой, и б) ЦРУ ясно предупреждало правительство Великобритании, что 45-минутная готовность – полный бред.

Он ведет заседание по поводу полной дезинтеграции системы иммиграции и предоставления убежища; затем на последней минуте произносит паническую речь, в которой запоздало излагает идеи тори об ограничении льгот для тех, кому в действительности не грозит преследование. После семи лет массированного расширения госсектора с заполняющими бланки программистами, с руководителями групп и нормировщиками он проводит экстренное совещание, чтобы определить, почему 60 % населения не видят улучшения в работе государственного сектора. Вот это да!

«Он не понимает, что делает, – говорят мне люди. – Плывет без руля и ветрил в огромном Саргассовом море идеологического вакуума новых лейбористов». По словам самого Питера Осборна, политического редактора The Spectator, премьер-министр посмотрел на календарь и прикинул, когда именно этим летом он может внезапно исчезнуть – и хлоп! – заново объявиться в образе кормчего, скажем, Европейской комиссии.

Но, мои друзья, я смотрю на жизнь с оптимизмом. Я делал ставки на «Гранд Нэшнл»[94]. Я вложил деньги в автоматы для продажи шоколада на станциях метро, хотя это чисто учебное упражнение. У меня такой прирожденный оптимизм, что на днях я привязал цепью свой велосипед к ограде снаружи одной из крупных станций, наивно полагая, что, когда вернусь, он все еще будет там.

Конечно, я потерял оба колеса, но этот акт доверчивости ничто по сравнению с оптимистичной коллективной манией, захлестнувшей некоторые консервативные СМИ. Вы ошибаетесь, люди! Отложите некрологи. Избавьтесь от праздничных флажков.

Блэр не уйдет этим летом. Он не собирается уходить до следующих выборов. Этому есть по крайней мере три причины. Во-первых, не в характере политиков отказываться от собственной политической жизни; они словно осы в банке для варенья. Гудят еще долго после того, как умерла надежда. Они не исчезают, потому что им так положено по природе; потому что все политические карьеры должны заканчиваться в слезах. И общество заинтересовано в том, чтобы они вели себя так, ибо политики будут работать больше и лучше, если будут знать, что единственный выход для них – дарвинистская борьба за народную любовь и интересы.

Блэр не уйдет, так как есть большое количество его заднескамеечников, которые знают, что они попали в Вестминстер не за красивые глаза. Они знают, что места им выиграл Тони, потому что он предложил Средней Англии[95] партию типа тори-лайт, с разумной вроде бы экономической политикой, без той рискованности, которая ассоциировалась с моей великой партией.

Они знают и то, что у них практически нет способа избавиться от Блэра, так как выборы руководителя потребуют голосов 80 членов парламента, четверти парламентской партии и у многих не хватит духа запустить процесс.

И третья причина, почему Блэр останется у руля и продолжит бой, заключается, конечно, в том, что его некем заменить. Плохо ли, хорошо ли, он – новый лейборист. Стро? Фи! Бланкетт? Бросьте! Что касается Гордона Брауна и идеи плавной передачи эстафетной палочки канцлеру – обманным образом лишенному неотъемлемого права на порцию вяленого тунца с шербетом – это фантастика. Даже если технически такой переход можно было бы осуществить, это стало бы оскорблением демократии. И не в последнюю очередь потому, что Браун, как и многие другие лейбористы, занимает в парламенте место от Шотландии и в настоящее время принимает законы для Англии. И в то же время члены парламента от Англии не имеют права голосовать по этим же вопросам в Шотландии, и прежде всего он, Гордон, не имеет права участвовать в решении этих вопросов в Шотландии. Я даже осмелюсь заявить, что Западнолотианский вопрос сейчас настолько актуален, что ни у одного члена парламента от Шотландии нет надежды стать премьер-министром.

Именно Блэр, Блэр и только Блэр олицетворяет новых лейбористов, гигантскую нео-СДП, которую предвидел Рой Дженкинс. Вот почему у него нет ни малейшей перспективы уйти, и вот почему он не отступит, а его войско будет все больше впадать в отчаяние. Его стратегия заключалась в триангуляции: задвинуть тори вправо и разогнать Старых лейбористов. Все закончилось тем, что он бухнулся между двух стульев. Его партия разлюбила его, а многие уже мысленно находятся в оппозиции ему (так почему не доставить им дополнительную радость стать и официальной оппозицией?); но они сохранят его как лидера, и он не уйдет.

Если я ошибаюсь, то я, как и обещал ранее, съем свою шляпу. С радостью.

29 апреля 2004 г., The Daily Telegraph

С какой стати мне извиняться

Пишу эти строчки в холодном, сыром трехзвездочном отеле в Ливерпуле и должен признаться, что никуда не хочу выходить. Не только потому, что идет дождь, но и потому, что меня могут избить. По-моему, все знают, что я приехал сюда, чтобы извиниться перед людьми этого огромного города, и сердце у меня ушло в пятки. Операция осложняется тем, что, похоже, никто не хочет принимать мои извинения. Местные тори заявили, что намерены удержать меня. Функционеры либеральных демократов, которые возглавляют городской совет, вообще сделали встречу невозможной. Полиция заявила, что ожидается огромный медиацирк, который перекроет проход в музеи. Мы планировали сделать запись в книге соболезнований в память покойного Кена Бигли[96], но с сожалением отказались от этого мероприятия, посчитав, что это будет выглядеть как использование трагедии в политических целях.

Но что делает операцию «Скаус-подхалимаж»[97] еще более удручающей, так это то, что на меня нападают мои же соратники. Применив журналистский прием, равнозначный фреггингу[98], который американские солдаты применяли против своих офицеров, Стивен Гловер, наш собственный корреспондент, заявил, что мой приезд в Ливерпуль наносит вред репутации The Spectator. В номере Daily Mail за вторник он утверждает, что, собираясь извиниться по поручению Майкла Говарда, лидера тори, я веду себя как побитая дворняжка и компрометирую журнал. С XVIII века, говорит Гловер, никто не обращался с редактором национального издания, как с игрушкой политических хозяев. Это позор, говорит медиакорреспондент The Spectator, и показывает, что я не могу одновременно следовать двум лидерам – Майклу Говарду и передовице за прошлую неделю. Он заканчивает свою статью мрачными предчувствиями относительно свободы прессы.

Первое, что нужно сказать, – это то, что статья Гловера показывает, конечно, бесстрашие и независимость всех колумнистов The Spectator. Он не только устраивает взбучку Майклу Говарду и партии тори, но и дает звучный пинок собственному редактору – с которым обедал менее недели назад, а в ходе дружественной церемонии с возлияниями попросил существенной прибавки к зарплате и получил ее! Молодец, Гловер! Если это не свобода прессы, тогда я не знаю, что это такое. Стивен также в духе своей беспристрастности перед сочинением данного протеста явно решил не звонить мне и не узнавать, как именно я буду просить прощения перед Ливерпулем. И наконец, следует признать, что, как и во всех своих прекрасных статьях, Гловер, по-видимому, говорит абсолютно по делу.

Действительно, на первый взгляд выглядит странно, что редактор должен совершать покаянное паломничество по распоряжению лидера партии. Надо признать, что, когда на прошлой неделе The Spectator начали захлестывать волны гнева, я тут же подумал о поездке в Ливерпуль, чтобы извиниться за нанесенное оскорбление, но потом нерешительно отложил план на том основании, что жители Ливерпуля вряд ли воспримут все это всерьез. Когда в субботу позвонил Майкл Говард и предложил ту же идею, я согласился, решив, что от нее будет больше добра, чем зла. В тот момент я не просчитал возможную угрозу Гловера редакционной независимости и не предвидел, что прекрасные «препараторы» Майкла представят все это как своего рода дисциплинарную процедуру, по которой идеальный заголовок должен гласить: «ПРИСТЫЖЕННЫЙ ТОРИ – ФИГЛЯР ДЖОНСОН ПРЕСМЫКАЕТСЯ В ЛИВЕРПУЛЕ – ЖЕЛЕЗНЫЙ МАЙК ЖЕСТИТ». Создается впечатление, что Гловеру претит образ редактора, щелкающего каблуками при получении приказа от политика, и я могу понять почему.

Я прошу от своего старого друга только одного: сказать, что же такого делает Джонсон-политик, что компрометирует честность Джонсона-журналиста. В своей статье в Mail Гловер критикует передовицу в прошлом номере The Spectator за инсинуации в адрес жителей Ливерпуля. Он пишет, что было бестактно приплетать сюда трагедию на «Хиллсборо»[99] и что нам следовало бы правильно преподносить факты об этом страшном событии, унесшим жизни 96 человек. Он прав, и возникает единственный вопрос, почему он считает необходимым критиковать меня за абсолютное согласие с его взглядами. Может, и есть ливерпульцы, которые сидят на соцобеспечении и соответствуют характеристикам из передовицы, но оскорбительно и неправильно намекать, что этот стереотип применим ко всему городу в целом. Неосторожно было повторять старый ложный слух, что трагедия на «Хиллсборо» произошла из-за пьяных фанатов, ведь в результатах расследования никаких доказательств не приводилось. Судя по полученной мною огромной почте, эта ошибка вызвала настоящую обиду и причинила боль. Столкнувшись с такой гневной реакцией, любой редактор почувствует себя обязанным загладить вину, что я сейчас и делаю.

Это правда, что, будь я просто редактором, то ограничился бы извинением в виде короткого взвешенного письма. Это правда, что я в Ливерпуле потому, что я еще и политик. Но мое извинение отличается по масштабу, а не по характеру, от любого другого компетентного редакторского извинения. Джонсон-политик извиняется и отказывается извиняться именно за те же вещи, что и Джонсон-журналист. Майкл Говард, Стивен Гловер и жители Ливерпуля совершенно правильно возражают против отдельных частей статьи, но я не могу согласиться с мнением Майкла Говарда, который называет всю статью «вздором от начала и до конца». Для этого мне потребовалось бы провести что-то вроде префронтальной автолоботомии.

Несмотря на искажения фактов и бестактность, за что я приношу свои извинения, в передовице прошлой недели высказываются и правильные мысли: о фальшивых чувствах, о жалости к себе, риске и нашем отказе понимать, что иногда мы бываем авторами собственных несчастий. Эта мысль дошла до меня, когда я вез ребенка на футбольный матч и слушал репортаж об игре сборных Англии и Уэльса, на которой планировалось помянуть минутой молчания Кена Бигли. Я слушал с возрастающим недоверием и отвращением, так как вместо того, чтобы помолчать, болельщики принялись тараторить, сквернословить, отпускать колкости и свистеть. Через несколько секунд рефери в замешательстве не выдержал, свистнул и начал матч. На следующий день газеты ни словом не обмолвились об этом ужасном событии, и я задумался над причинами. Как люди могли вести себя, словно какие-то головорезы? Реакция толпы показала, что там была фальшь: церемония потребовала от людей проявить те чувства, которых они – явно, увы – не испытывали.

Предположим, болельщиков попросили бы почтить минутой молчания память тех, кто погиб на войне, или жертв террористических актов ИРА. Молчание прерывалось бы только покашливанием. Так что большинство фанатов в некотором смысле испытывали протест против навязанных им эмоций. И это заставило меня задуматься о передовице на тему культуры сентиментальности в современной Британии, которая близка культуре жертвенности. Мне захотелось написать об этом статью не потому, что я хотел оскорбить жителей Ливерпуля, а потому, что, на мой взгляд, в последнее время мы не упускаем возможности обвинить государство и потребовать от него компенсации, и это серьезная проблема. Да, нетактично было указывать на это в контексте смерти Кена Бигли, и я прошу у его семьи прощения, если причинил им боль. Но когда член семьи погибшего заложника говорит, что у премьер-министра «руки в крови» г-на Бигли – это чушь. Руки в крови только у тех, кто убил Кена Бигли, и надо обязательно напоминать об этом.

Важно отметить нашу склонность винить государство, так как мы живем во все более разобщенном обществе. В таком обществе государство делает все больше и больше, множатся пособия для нуждающихся, а добрые прежние человеческие чувства и привязанности к соседям и семье теперь выливаются в потоки сентиментальности. В некотором роде мы так же бесчувственны по отношению к нашим старикам, как и любая другая страна в мире. И все же мы настолько сентиментальны к существам, не принадлежащим к человеческому роду, и так деспотичны в нашей сентиментальности, что скоро станем первым форпостом цивилизации в запрете охоты.

Мы настолько готовы видеть себя в качестве жертв, что наша культура все больше превращается в культуру истеричной компенсации здоровья и безопасности, где главные виновники – журналисты-паникеры, трусливые политики и бестолковые судьи, которые должны пресекать попытки адвокатов обвинить кого-то другого – обычно государство – в несчастьях своих клиентов. Таковы взгляды The Spectator, его редактора, Стивена Гловера и, держу пари, Майкла Говарда. Я искренне и от всего сердца извиняюсь за оскорбление, нанесенное в передовице на прошлой неделе, и за бестактную неточность изложения. Но от своей точки зрения я отказаться не могу.

23 октября 2004 г., The Spectator

Нам нужна атомная энергетика и новое поколение ученых

Этого достаточно, чтобы зарыдать. Вот мы и докатились, нация, которая когда-то лидировала в мире по научным открытиям. Кто выдвинул теорию гравитации? Британец. Кто открыл кровообращение? Мы. Где обитал Фарадей, когда разработал теорию электромагнетизма? Именно здесь, в Британии.

Мы ответственны почти за каждое революционное научное открытие, от телевидения и компьютера до судна на воздушной подушке и пресса для брюк. Мы открыли ДНК и разработали антибиотики. Было время, когда в верхушку британского истеблишмента входили ученые: Джон Холдейн[100], Чарльз Сноу[101] – всех не перечесть.

До того как стать политиком, г-жа Тэтчер с гордостью утверждала, что она радикально изменила состав мороженого Mr Whippy, чтобы оно включало больше холодных воздушных пузырьков на кварту растительных жиров. Но прежде всего мы были нацией, которая возвестила о начале века атома.

Это была тема моего первого серьезного эссе, и я с радостью признаюсь, времени прошло достаточно, что я полностью переписал его из книги издательства Ladybird. Эссе называлось «Атомная энергия». Я написал его в возрасте девяти лет в духе ничем не омраченного и буйного технического оптимизма, в котором я воздавал хвалу удивительным открытиям, последовавшим за расщеплением атома урана-235.

Думаю, таких детей, как я, были тысячи. Нас изумляли и зачаровывали портреты Кокрофта[102] и Уолтона[103] в кембриджских лабораториях и жуткое радиоактивное свечение в трубках и дистилляторах, их волосы гладко зачесаны назад, на лицах восторженная сосредоточенность гениев.

А как можно забыть великого Резерфорда[104] – так и стоит перед глазами – и как он догадался, глядя на стопку падающих книг, что более тяжелые изотопы более неустойчивые? Это нация, которая расщепила атом. Однако сегодня, друзья мои, как мы пали, насколько изменились с того времени, когда занимали ведущее положение в мире.

Все больше людей признают, что впервые за четверть века мы должны строить ядерные реакторы. Можно спорить об их количестве, но они должны стать частью решения наших все возрастающих энергетических проблем.

Но вот на днях делегация инженеров и ученых поведала мне ужасную правду. «Если правительство сегодня решит построить ядерный реактор, то в этой стране мы едва ли наберем полдюжины людей, способных на это, и все они уже пенсионеры». Приехали, мои дорогие: родина Ньютона, Бойля и Дж. Дж. Томсона – и не может даже строить собственные атомные электростанции!

Правительство отчаянно пытается решить проблему с помощью программы по ядерной физике стоимостью £6,3 млн, нацеленной на поддержание ядерных исследований, которые будут проводиться в течение следующих четырех лет в семи университетах, но в ближайшей перспективе это не улучшит положения. Если мы хотим иметь экологически чистый ядерный источник, за необходимой технологией нам придется обратиться к французам, японцам или даже южноафриканцам.

Если, конечно, нынешние и будущие студенты не увидят, какая огромная возможность таится в этой области, и не повернутся лицом к дисциплинам – в естественных и технических науках, – которыми они пренебрегали последние 20 лет. Надеюсь, меня не будут считать однобоким технофилом, помешанным на атомной энергетике, если я выскажу надежду, что так или иначе они это сделают. Как я писал здесь ранее, я слишком напуган, чтобы оспаривать все более распространенное в мире представление о глобальном потеплении.

Но даже если окажется, что страхи преувеличены (иногда просто до смешного, не так ли?), аргументы в пользу атомной энергетики остаются весомыми. Взгляните на квитанцию за газ. Проанализируйте стремительный рост доли газа в наших энергетических потребностях. В 1970 году она составляла около 5 %, а сейчас примерно 45 %.

Страшно подумать, что г-н Путин или его менее сговорчивый преемник может перекрыть краник в нашей газовой трубе. Страшно подумать, что мы будем постоянно нуждаться в защите от причуд какого-нибудь европейского газового картеля. Нам нужна альтернатива, но не ветряные двигатели, бороздящие наш пейзаж, способные при их мощности разве что снять корку с рисового пудинга.

Вот почему я возвращаюсь к своей приверженности к атомной энергетике в девятилетнем возрасте: потому, что если есть ответ глобальному потеплению, то атомные электростанции должны стать частью системы; потому, что мы не можем позволить себе зависеть от зарубежного газа, и, наконец, потому, что это поможет укрепить рассыпающуюся в прах научную базу этой страны.

У нас хорошие позиции в фармацевтике, и тут есть мудреные области, например геном человека и проведение опытов с животными, в которых мы – мировые лидеры. Но в области естественных и технических наук мы давно уже утеряли лидирующие позиции, и, если то, что говорят мне технари, верно, проблема начинается в школе.

У нас почти нет выпускников физических факультетов, которые преподают физику; у нас почти нет выпускников математических факультетов, которые преподают математику. В результате на первом году обучения в университете слишком много времени тратится на коррективную математику. И очень трудно найти преподавателей естественных наук – особенно если в частном секторе они могут получать раза в два больше.

Вот почему научные кафедры закрываются. За последние 15 лет количество факультетов естественных наук сократилось на 30 %, а без специалистов в естественных науках хороших учителей не получишь. Получается порочный круг. Вот почему программа атомной энергетики, если ее примут, кажется, дает надежду.

Атомная энергетика не только безвредна для окружающей среды сама по себе, она обеспечивает дешевый способ выработки энергии, необходимой для получения водорода, водородных топливных элементов и бог знает чего еще. Она также дает надежду, что мы сможем восстановить британскую активность и престиж в естественных науках. И это не самоцель, просто если мы будем вынуждены бесконечно полагаться на российский газ и на арабскую нефть, то отсутствие атомных новостей у нас будет плохой новостью.

2 марта 2006 г., The Daily Telegraph

Блэр не собирается прогонять молокососов с улиц – придется это делать вам

Ощущение было, что тонешь в сиропе. Словно тебя поливают патокой. Я лежал в состоянии послеобеденной дремы, пока какая-то восьмилетка бесконечно крутила свою любимую мелодию. Она проникала сквозь дверь, забиралась в кровать и в мой автомобиль, пока наконец не заполонила мои мозги такой липкой сентиментальной чепухой с привкусом аспартама, что я наконец не выдержал и заорал: «Достаточно!» Джеймс Блант, подумал я, возьми себя в руки наконец! Давай, чувак: нельзя же быть таким неописуемо плаксивым. Если она так прекрасна, не стой там в майке с челкой на лбу и кончай безнадежно выть фальцетом.

Иди и найди ее – вот тебе мой совет. Но если Джеймс Блант выглядит сентиментальным рядом с рок-звездами былых времен, он все же мачо по сравнению с «Кайзер Чифс», этими торчками из Лидса. Они выпустили хитовый сингл «Я предвещаю бунт» (I predict a riot), песенку о мрачных предчувствиях городского парня, который пытается поймать такси субботним вечером в центре города.

«Смотреть, как люди становятся недоверчивыми / Не очень приятно, скажу я тебе. / Прогулка по городу довольно ужасна / И не очень разумна к тому же», – поют эти эпические слабаки. Затем этот парень встречает другого парня в спортивном костюме. У спортсмена вид, словно сейчас побьет, но не бьет, вот и все. Проникновенно!

В годы моей юности рок-звезда обычно начинал вечер с того, что откусывал голову голубю, выкидывал телевизор из окна, потом глушил током свою подругу в ванной и почти тонул в коктейле из виски, героина и собственной блевотины. Уважающие себя британские панк-рокеры не влезали на сцену и не плакались о том, как они предсказывают бунт. Они подстрекали бунт. «Белый бунт, хочу бунт, белый бунт, мой собственный бунт», – пели они, если меня не подводит память.

Давайте честно признаемся, ролевые модели рок-звезд прошлых лет были гораздо более брутальными, бандитскими и нахальными, чем у нынешних рок-звезд, большинство из которых своей миловидностью доводят до смущения. А если вспомнить 1970-е и 1980-е годы, то и бунты тогда были тоже круче. Я делаю такой беглый обзор, потому что нам снова предлагают устроить истерику по поводу нынешних тинейджеров и культуры гопников. И снова Тони Блэр позирует перед нами как отец нации, pater patriae, человек, который собирается, фигурально говоря, сломить хулиганствующую шантрапу через колено и от всех нас задать им хорошую порку.

И конечно, он прав в том смысле, что Британия давно славится довольно большим количеством плохо образованных и плохо воспитанных молодых людей. Он прав также в том, что при лейбористах все больше и больше семей оказывается в нижних 20 % тех, кто одновременно и слишком обременены налогами, и слишком зависят от социальных пособий, и у кого не всегда хватает, мягко говоря, социальной ответственности. Но есть нечто в решении Блэра, что мне не нравится. И это не только его противный, покровительственный тон кокни, на который он переходит, когда говорит то, что, по его мнению, понравится всем без исключения сословиям Британии.

Что меня действительно угнетает, так это то, что все эти уловки приобретут, вероятно, огромную популярность. Люди посмотрят на Блэра, распинающегося по поводу уважения, и скажут: «Вот молодец, Тони, выскажи им. Оштрафуй их! Пошли их на курсы для родителей! Конфискуй у них аэрозольные баллончики и отправь всю семью на скамейку штрафников. Отбирай у них деньги при малейшем подозрении, что они нечисты на руку».

Совершенно верно!

Я возражаю не потому, что это меры централизованной и авторитарной власти – вряд ли это возражение дойдет до людей, которые мирятся с антисоциальным поведением. Беда в том, что они опять заставляют людей верить в то, что правительство реально готово решать их проблемы. Но в действительности польза от новой антигопниковской программы, курсов для родителей и всего прочего для семей отморозков будет такая же, как и от обреченной на неудачу задумки Блэра выстроить их прямо на местах в очередь к банкоматам, то есть никакая.

Полицейские уже обладают целым арсеналом полномочий для работы с такими типами. У них просто не хватает людей для того, чтобы быть везде и сразу, и Тони своими действиями только усиливает иллюзию, что он, Большой Тон, явится к вашим шумным соседям, утихомирит их или пошлет на курсы для родителей.

Я бы стал ценить его больше, если бы он уставился на нас своим блестящим глазом и сказал: «Знаете что, вряд ли я смогу сразу решить эту проблему с хулиганьем, когда школа ничего не может поделать с миллионом детей. А вы, – следовало бы сказать ему, тыча пальцем в аудиторию, как лорд Китченер, – вы что делаете?» Мне не нравятся его уловки, потому что на каждом этапе личные и общественные обязанности подменяются государственными. И чем больше государство склонно брать на себя обязательства по проблемным детям, тем меньше люди понимают, что воспитание отчасти заключается в том, чтобы иметь мужество сделать замечание за неуважение к бабушке, а не проходить мимо. Если мы будем продолжать считать, что мелкими выходками хулиганов должно заниматься только правительство, хулиганы с наших улиц никогда не исчезнут, а мы, британская общественность, никогда не восстановим нашу индивидуальную и коллективную отвагу, пока считаем, что нянька Блэр будет решать эту проблему сам.

Печальная истина относительно «заявлений» Блэра заключается в том, что они действуют безотказно. Все поймут, что кто-то как-то решает эту проблему, и опять погрузятся в апатию и прострацию. Г-н Блэр явно решил, что последние месяцы его пребывания у власти должны быть украшены «броскими инициативами», с которыми он может ассоциироваться персонально, чтобы никто не мог сказать, что он «тихо уходит в нежную ночь»[105]. Но когда все те же хулиганы и все те же семьи вызывают все тот же хаос, а «скамейка запасных для проблемных семей» уже опробована в качестве обещанной им «броской инициативы», люди могут решить: хорошего понемножку. И в таком случае я не предвижу достойный и славный уход с Даунинг-стрит. Я предвижу бунт.

12 января 2006 г., The Daily Telegraph

Где окажутся бестолковые независимые члены партии без Чарли?

В это время доброй воли и братства, о милейшие и лояльные читатели, мне хорошо известно о наших призывах с просьбой о благотворительности, и я знаю, как великолепно вы реагировали. Но сегодня я хочу привлечь ваше внимание к судьбе жертвы, заслуживающей внимания не меньше, чем причины, по которым вы недавно звонили в ответ на рождественское обращение The Daily Telegraph.

Он гораздо более обаятельный, чем бельки – детеныши тюленей, аппетитно пожирающие треску на льдинах около Канады. Он в бо́льшей опасности, чем большая панда, чье вальяжное кувыркание на спине он прекрасно имитирует. Он – красная белка британской политики, веселый штрих к унылому ландшафту, и его планируют безжалостно уничтожить большие братья в серых костюмах.

Вот он, тот парень, который фактически увеличил представительство либеральных демократов в палате общин в результате последних выборов. Он – жертва жестоких указаний «безымянных» членов парламента от либеральной партии. «Чарли должен уйти», – говорят эти анонимные источники. «Он – в салуне “Последний шанс”[106],– говорят они и добавляют: – Ха-ха».

Почему они так нервничают и не хотят называть себя, эти анонимные либералы – члены парламента? Их имена все равно никто не опознает. Единственный четко названный член парламента от либеральных демократов – мой друг Лембит Опик, прекрасный звездный оратор. Он один из немногих, кто имел мужество высказаться в поддержку Чарли.

Другие остаются анонимными и жестокими. Жаль такое наблюдать. Вот почему настоящим я объявляю себя президентом-основателем Королевского общества защиты Чарльза Кеннеди и надеюсь, что многие из вас почувствуют желание вступить в это общество.

И не потому, что Чарли – прекрасный парень, а он такой и есть. И не потому, что он, как известно, пытался дополнить свой парламентский паек появлениями в телешоу. Я симпатизирую ему частично потому, что он, как известно, питает пристрастие к дарам Диониса и нуждается в защите.

Мы живем в век непринужденных, талантливых, телегеничных политиков, которые никогда не ошибаются или не ляпают лишнего в ночных выпусках новостей на Би-би-си. И посему прекрасно, что либеральными демократами продолжает руководить лидер с Черчиллевой способностью быть в центре внимания. Но прежде всего я награждаю Чарли Кеннеди охранной грамотой и заношу его в перечень объектов культуры первой степени, потому что он, и только он представляет существенное электоральное меньшинство.

Чтобы понять современных либеральных демократов, надо понять ключевые особенности человеческой психологии. Мир полон людей с достаточно твердыми представлениями о политике и четким пониманием своего места в раскладе сил. Есть миллионы людей, которые хотят свободы, более низких налогов, меньше предписаний, меньше волнений, сохранения демократических институтов Британии, культуры предпринимательства, побуждающей людей преуспевать, достойных коммунальных услуг и доходов, ниже которых никто не опустится. Такие люди склонны быть консерваторами.

И есть другая огромная группа людей, которые верят в высокие налоги, в увеличение государственных расходов, в предписания, администрирование, контроль, в уступку Брюсселю в отношении Британской льготы[107] без всякого пересмотра плана действий страны и любят ужасные автобусы-гармошки, которые давят велосипедистов. Эти люди в основном голосуют за лейбористов.

Но есть и третья группа, меньшинство, но меньшинство, которому свойственна необычная психологическая деформация. Его представители не выносят мелочной интеллектуальной последовательности. Они хотят всенаправленности и способны занимать две взаимоисключающие позиции одновременно. Они хотят иметь пирог и в то же время хотят съесть его, и им нужна партия, которая отражает в политике их шизофренические индивидуальности.

Вот почему так важно продолжать работу с либеральными демократами Чарли Кеннеди и их прикольным двоемыслием. В парламенте не так много либеральных демократов, но даже в этой крошечной группе они воплощают десятки диаметрально противоположных позиций. Например, вы хотите знать, какую политику либеральные демократы проводят по налогообложению, настроены они «за» или «против» 50 %-ной налоговой ставки. Одна половинка вашего мозга полагает, что это совершенно правильно, богатые должны платить больше; другое полушарие считает, что налоги и так достаточно высоки. Вы – идеальный либеральный демократ, с массой противоречий, и ваша партия предоставит вам именно то, чего вы ищете.

Вот что сообщил Крис Хьюн, член Европейского парламента, главный экономист партии, в этой газете 20 сентября 2005 года. «Высшая ставка налогообложения в 50 % с международной точки зрения выглядит совершенно неконкурентоспособной… и есть альтернативные пути перераспределения».

А вот что в этой же газете в этот же день сказал сэр Мензис Кэмбелл: «У меня 50 %-ная налоговая ставка не вызывает никаких затруднений, и я не вижу причин, почему те, кто зарабатывает свыше £100 000, не должны вносить больше». Фантастика! Взятые вместе такие подходы отменяют друг друга, и все сводится к пустой болтовне. То же самое относится к политике либеральных демократов в отношении ГСЗ (государственной службы здравоохранения). Ник Клегг, член парламента, говорит: «Полагаю, роспуск ГСЗ именно то, что необходимо сделать, чтобы превратить ее в более эффективную службу… откровенно говоря, британская служба здравоохранения с ее пороками в сравнении с другими все еще оставляет желать лучшего».

А вот Эван Хэррис, член парламента: «Представителям партий следует понимать, что обсуждать реформу надо в жизнеутверждающих фразах, а разговор о разрушении непродуктивен». И так далее. Винсент Кейбл хочет взимать налоги и тратить. Дэвид Лоз против налогов и трат. Дэвид Лоз высказывается за то, чтобы рынок регулировал здравоохранение. Стив Уэбб выступает против. Только Чарльз Кеннеди способен связать эту коалицию вместе. Теперь совершенно ясно, что, если он уйдет, его заменит тот, кто может рискнуть приблизиться либо к той, либо к другой позиции, а не будет следовать удивительной стратегии либеральных демократов по поддержанию обеих. Партию, вероятно, возглавят люди типа Марка Оутена и Ника Клегга, которые во многом кажутся очень похожими на тори Дэвида Кэмерона. Или партия может полеветь при Саймоне Хьюзе и остальных болтунах, толкущих воду в ступе.

Как и при расщеплении атома водорода, эта микроскопическая партия внезапно превратится в неопределенный протон тори и неопределенный электрон лейбористов. А где окажутся бестолковые независимые члены партии, которые одновременно хотят и высоких и низких налогов? Огромное политически шизоидное меньшинство будет лишено представительства. Это несправедливо.

Боже, сохрани Чарли Кеннеди до этого Рождества.

15 декабря 2005 г., The Daily Telegraph

Кэмерон

Кэмерон знает, как примирить сострадание с консерватизмом.

За последние несколько месяцев я потерял счет людям, которые саркастически спрашивали меня, почему я не участвую в текущей борьбе за лидерство в партии тори. После моего невнятного ответа они неизменно уточняли: «Ну да, а кого вы поддерживаете?» «Дэвида Кэмерона», – мгновенно отвечал я. И до сих пор этот ответ почти всегда вызывал смущенный озабоченный взгляд. Такой бывает у человека, когда он уверен, что наверняка должен знать какое-то классическое произведение, а теперь не может решить, то ли блефовать, то ли признаться в своем невежестве. «Ах, да», – говорят они, а про себя отмечают, что надо срочно разузнать, кто такой Дэвид Кэмерон, а заодно прочитать «Краткую историю времени» Стивена Хокинга и «Детей полуночи» Салмана Рушди.

Я надеюсь, что если кому-то и не известно о достоинствах Кэмерона, то на этой неделе с неведением покончено. Далеко ходить не надо. Брюс Андерсон написал статью о Кэмероне в The Spectator в духе слезливого церковного песнопения. Как старец Симеон в храме, Брюс увидел наше спасение, и, хотя можно не соглашаться с ним, что Кэмерон наш спаситель, светоч просвещения для иноверцев и триумф партии тори, наиболее непредубежденные комментаторы наверняка согласились бы, что это была неделя 38-летнего политика.

Кэмерон – тот, кто наверстывает упущенное. Кэмерон – кандидат, на котором расхождения существенно сократились. И прежде чем они стали еще меньше, я призываю вас выйти и сделать ставки. Это касается моих коллег в парламенте, которые пока не определились. Дэвид Дэвис и Кен Кларк – это два великих человека во всех отношениях. Но не забывайте и о себе. Представьте: возможно, сейчас наступил момент прицепиться к вагону Кэмерона по той абсолютно циничной и шкурной причине, что он не только лучший кандидат, но и выиграет выборы.

Кэмерон почти нашел язык, который делает значение консерватизма понятным для нового поколения. Мне нравится выражения типа «мы, как и я» в политике. Мне нравится, как он постоянно повторяет «в этом деле мы все вместе». Я достаточно тщеславен, чтобы подозревать, что это он стибрил у меня. Идея проста, но требует пояснения. Неверно представлять себе идеологию тори так: одна часть общества угнетает другую часть общества, а тори-политики при этом ловят кайф от абсолютной идеологической чистоты и нетронутости всего этого.

Это означает признание того, что всегда будут победители и побежденные, и если мы хотим вдохновить людей на победу – что мы и делаем, – то нам следует быть готовыми к тому, что придется заботиться и о проигравших. В этом деле мы все вместе, так как, если люди на дне чувствуют себя в потерянными и проигравшими, тогда они, скорее всего, впадут в отчаяние и пойдут по преступному пути, отчего станет плохо всем, в том числе и им.

Мне нравится призыв Кэмерона, так как он понимает огромную важность оптимизма в политике и подчеркивает, что тори – это партия энергии и возможностей, тогда как Лейбористская партия Гордона Брауна, как ни крути, всегда будет строиться на политике козней, зависти и презрения. По сути, мне в его речи понравилось все, и многое меня восхищает. Поэтому я закончу парочкой предостережений моим друзьям-«модернизаторам». Во-первых, я так и не понял, что мы понимаем под «модернизацией».

Если бы я делал выбор, я бы устал слушать, что тори поют по поводу того, хорошие они или плохие, педики или нормальной ориентации, большая у меня задница по сравнению с другими или нет, и все такое. А что это за разговоры о «переменах»? Если мой слух не изменяет мне, кто-то сказал с трибуны, что мы, тори, должны теперь поменять походку, манеру говорить и гендерный состав партии. Ну, я не думаю, что нам следует усугублять трудности национального здравоохранения и выстраивать тысячи карьеристов тори в очереди на прием к логопеду или на операцию по смене пола. С точки зрения избирателей, эта затея со сменой нашей внешности глупа, отдает нарциссизмом и не имеет никакого отношения к их проблемам. Никому нет дела, носим мы галстуки или нет, надеваем бейсболки или танцуем брейк-данс на променаде в Блэкпуле.

Им интересно, и это второй момент, как ими управляют. Мы, тори, должны прояснить, что такое новый сострадательный консерватизм, ни в коем случае не забывая о том, что, предлагая людям голосовать за нас, мы в сущности просим их взять на себя бремя налогов и трат и что наша первоочередная обязанность – это ввести новый и более разумный – и более консервативный – стиль экономического управления. Похоже, мы сталкиваемся с Гордоном Брауном в тот момент, когда результаты его деятельности кажутся все более уязвимыми. Инфляция растет, розничная торговля испытывает трудности, а он не сократил ни одного из 84 000 рабочих мест, которые обещал урезать в государственном секторе. А это значит, что госсектор продолжает расширяться, а Браун забирает все больше денег из частного сектора на его расширение. И не направляет их на повышение благосостояния или создание новых рабочих мест. И при этом никакой реформы, которая реально улучшила бы положение дел в госсекторе, не проводится.

Было бы, конечно, ошибкой идти на следующие выборы с обещанием существенно сократить рабочие места в госсекторе. С точки зрения завоевания избирателя это было бы глупо, ибо 800 000 новых чиновников, которые появились при Гордоне, имеют не только работу, но и семьи; у них голоса. Но тори не следует забывать, что миллионы людей смотрят на них с надеждой, что их спасут от сборщиков налогов, – и эти миллионы отнюдь не самые богатые, а самые бедные в обществе, и платят они смехотворную долю своего дохода в виде налога.

Конечно, тори должны вновь открыть для себя сострадательный консерватизм. Но особенно важно в следующие несколько лет показать, что вы можете проводить сострадательную политику в пользу бизнеса и предпринимательства и способны постепенно сократить расходы и налоги таким образом, чтобы это устраивало всех. Вот эту взаимосвязь мы и должны продемонстрировать. Это предстоит делать Кэмерону, и Кэмерон подходит для этой работы.

6 октября 2005 г., The Daily Telegraph

Кто такие британцы?

Никогда еще британцы не ощущали такой угрозы. Не проходит и месяца без новой элегии Роджера Скрутона или Питера Хитченса с названием типа «Смерть Британии» и оплакиванием нашей исчезающей древней нации. Откуда такая угроза? Существует ЕС с неутолимой жаждой гармонизации национальных различий. Есть лейбористские конституционные реформы, которые раскололи страну и вызвали волну английского национализма. Делаются попытки уничтожить все то, что сильно напоминает Британию: охоту на лис, наследственное пэрство, телесное наказание. И наконец, повсюду распространяются политкорректность и сентиментальные ценности американских ситкомов, что особенно проявились после смерти принцессы Уэльской. Страна изменилась, стала более многообразной и толерантной. Что, в общем, неплохо.

Заметьте, самые нелепые законы часто оказываются британскими.

Поздравляем! Она бельгийка

Г-н Говард, министр внутренних дел, у вас репутация евроскептика, оправданно это или нет. Позвольте предложить вам еще одну причину, почему нелепо полагать, что Британия находится сейчас в «сердце Европы». Мы, британцы, можем жить на континенте. Согласно основным положениям ЕЭС, мы можем там работать. Но если мы будем настолько глупы, чтобы завести там, на континенте, в прекрасных родильных домах детей, мы рискуем лишиться того, что, согласно вашим законам, самое ценное в их наследии. Когда я смотрю в бледно-голубые, как линялые джинсы, глаза моей семилетней дочери Лары Леттис, я просто слепну от несправедливости. Господин министр внутренних дел, моя дочь – бельгийка.

Эта убийственная правда обнаружилась в шикарных новых отделанных велюром и сосной апартаментах посольства Британии на Рю д’Арлон в Брюсселе, и тогда неловкость сгладила моя очаровательная дама, проинформировавшая меня. «Очень сожалею», – сказала Мишель Роелли, крупная бельгийка в очках для чтения с восьмигранными линзами и оправой, украшенной множеством драгоценных камней. Если бы это был один из белолицых британских чиновников, который оторвался от кроссворда, чтобы сообщить мне, что моя дочка не британка, думаю, я бы стал орать через пуленепробиваемое стекло, как пьяный в собесе.

У соседнего окошка китаец из Гонконга мистер Тань и его двое малышей с аккуратно приглаженными чубчиками находились в состоянии такого же недоумения. «Что-о-о такое?» – спросил мистер Тань служащего посольства, тоже бельгийца, помахивая тремя явно идентичными темно-бордовыми британскими паспортами. Как так получилось, что один из его сыновей британец, а другой нет? «Что нам делать?» – вопрошал он, вежливо, но безнадежно.

Следующий в очереди беглый тамилец пытался послать сообщение своим родственникам в Стрэтеме[108], что с ним все в порядке. Сразу показалось, что ты находишься на острове Эллис[109]. Именно так себя чувствуют эти бедные люди, о которых мы читаем, которые стремятся прорваться в Европу из средиземноморских стран или Восточной Европы на приливной волне?

Вот к чему мы пришли. После четырех лет усиленной работы в Брюсселе, сообщений о британских интересах в Европейском сообществе в основном для британского читателя я стал наивным? Получается, мы с Мариной, моей женой, иностранцы?

Назовите меня идиотом, если хотите, – некоторые мои родственники так и сделали, – но, пока жена была беременна, я не задумывался, что потомки двух свободнорожденных британских граждан могут оказаться иностранцами. «Да, вполне, – сказала Мишель, – ребенок может не считаться гражданином Британии», – подытожила она, рассматривая наши разные свидетельства о рождении. Причиной тому Акт о британском подданстве 1981 года Уильяма Уайтлоу[110], который вступил в действие в январе 1983 года.

Чиновник в министерстве внутренних дел был вполне откровенен относительно цели закона. Тори решительно намеревались окончательно перекрыть доступ иммигрантам из стран Карибского бассейна и Индостана. «Ваш грех, – весело сказал он, имея в виду мой грех с Мариной, – в том, что вы оба родились за рубежом». Верно, так оно и было. Но все было бы нормально, если бы наши отцы в 1964 году работали в ведомстве, которое министр внутренних дел иностранных дел сподобился определить в Примечании К как «государственную службу», например в Комиссии по сохранению могил погибших на войне или в Европейском патентном ведомстве.

Но в действительности они просто работали на Би-би-си и во Всемирном банке. В результате мы испытываем на себе позорное деление на хороших и плохих в соответствии с Актом Уильяма Уайтлоу от 1981 года. Не важно, насколько британскими были наши предки, факт нашего появления на свет в Берлине и Нью-Йорке означает, что мы просто «британцы по происхождению». А все вы, счастливые читатели, появившиеся на свет в Великобритании в семьях британских родителей, согласно ханжескому определению британского правительства, относитесь к «британцам по иным признакам, нежели происхождение»; другими словами, к истинным британцам, славным британцам, без вопросов.

А суть принадлежности к категории второго класса «британских граждан по происхождению» в том, что, будучи за рубежом, вы не можете передавать вашу национальность собственным детям. Цель, как сказали в министерстве внутренних дел, – предупредить распространение, скажем, в Калькутте больших семей, никогда не бывавших в Великобритании, но имеющих и передающих из поколения в поколение британское гражданство, которые потом могут заявиться с одной из упомянутых выше приливных волн.

Следовательно, по умолчанию, как подтвердили в министерстве внутренних дел, у нас растет прелестная бельгийская девочка. Она не получает даже двойного гражданства, если только вы не валлон и фламандец.

И не обращайте внимания на практические неудобства: ее сомнительное право на получение образовательного гранта от британского местного органа власти, отсутствие права играть в крикет за Англию, работать в министерстве иностранных дел, быть избранной в парламент, стать главой Службы безопасности. Но меня сейчас интересует принцип. Она не бельгийка. А утешительный приз, как жизнерадостно заявил чиновник в министерстве внутренних дел, что у нее будет «паспорт одного цвета» с паспортом уроженца Британии.

Итак, г-н Говард, позвольте заявить вам без обиняков. Вы действительно хотите, чтобы Лара Леттис была верноподданной короля Бодуэна и королевы Фабиоле, а не Ее Величества? Вы желаете, чтобы она служила нации, которая отказалась продавать нам боеприпасы во время войны в Персидском заливе? И теперь она должна резво носиться с лицом, блестящим от чипсов и майонеза, как носились недавно тысячи брюссельцев, смотреть фейерверк в день национального праздника, и сердце ее будет биться от вида черно-красно-желтых флагов?

Но это можно исправить. Мы можем обратиться к вам, г-н Говард, вложить в конверт не подлежащие возврату £85 и просить вас рассмотреть ее дело. Правда, как подчеркивает Мишель, за последние два года никто не добился положительного решения. Лично я больше склоняюсь к варианту Золы Бадд[111]. Даже за семь недель можно понять, как она могла послужить стране, предоставившей гражданство, на ниве легкой атлетике. Так почему не отказаться от правил, господин министр внутренних дел, с перспективой на Олимпийские игры 2012 года?

Но лучше всего, говорит Марина, юрист ЕЭС, – это поехать в Люксембург, в Европейский суд. Конечно, у меня не лежит душа обращаться к этому палачу британского национального суверенитета. Тем не менее похоже, что Акт о британском подданстве входит в конфликт с законодательством ЕЭС, ограничивает права рабочих на свободное передвижение и обустройство в другом государстве-члене путем лишения их права передачи гражданства своим детям. «Если посмотреть на судебную практику, например судебное решение по делу Шоке в 1974-м, то у вас 50 % шансов на успех», – говорит юрисконсульт ЕЭС. Можно с этим смириться.

Вы можете сказать, что в таких судебных делах присутствует элемент Риса-Могга[112]. Но, как он обнаружил, столкнувшись с глупостью правительства в таком масштабе, судебная тяжба оказывается единственным ответом.

31 июля 1993 г., The Spectator

Теория о нашем шизоидном подходе к Европе.

Откровение по дороге из Гастингса в Маастрихт

Если вы раньше не видели этого в Нормандии, то будете в состоянии некоего ступора брести по затемненному коридору, слушая через наушники рассказ и пытаясь постичь, что этой слегка выцветшей голубоватой, охряной и ржаво-коричневой шерсти уже более 900 лет. Вы наблюдаете забавные мелочи, кухонную утварь, изящные руки и анемичные средневековые тела с покачивающимися бедрами и шеями. На полотне длиной 70 метров вы видите к тому же назидательную историю, оправдывающую нормандское завоевание.

Гобелен из Байё считается одним из чудес света наряду с пирамидами и Пантеоном. То ли магия искусства, то ли фляга нормандского сидра так на меня подействовали, но я пережил нечто вроде откровения, прервавшего мои почти непрерывные размышления о месте Британии в Европе.

Часто говорят, что Британия занимает особое место в Европе, так как в наше время ее никто не завоевывал; поэтому она и не желает передавать свой суверенитет Брюсселю. Все другие европейские страны, приводится довод, порабощались. Их политические классы были дискредитированы во Вторую мировую войну, их институты уничтожены. В Британию, напротив, никто не вторгался или по крайней мере, поправят люди, никто не вторгался с 1066 года.

Я всегда чувствовал какую-то недосказанность в таких доводах. Как насчет самого нормандского вторжения? Каковы последствия завоевания? Готов выложить свои карты на стол. Меня давно беспокоило политическое значение битвы при Гастингсе.

«Et fuga verterunt Angli», – гласит последняя строка пояснения на латыни, в сцене, где нормандские рыцари усаживаются на своих боевых коней. И англичане, хиляки, обращаются в бегство. Англию захватил народ, который на гобелене назван «Franci» – французами. О позор этих слов! Возможно, для Британии важно, что ее с тех пор никто не завоевывал. Но важно, разумеется, что в 1066 году она была захвачена и как это было.

Можно доказывать, что это завоевание принесло пользу, например, для строительной индустрии. И было бы преувеличением говорить, что сегодня патриотично настроенные англичане склоняют свои головы при упоминании битвы при Гастингсе. В пабах не наступает тишина при словах «Певенси»[113] или «Тостиг»[114]. Но для англичан, которые тогда жили, Гастингс был катастрофой.

Это была не просто битва, в которой Гарольд был убит стрелой в глаз. Это была наша битва при Седане, битва при Эгоспотамах[115] и даже хуже. Это было не просто поражение, за которым последовало проконсульское правление оккупационной державой. События 1066 года были, по выражению историка Джона Гиллингэма, «катастрофой для англичан. Ни одно другое вторжение не принесло столь полного уничтожения Старого режима». Что стало с ними, телохранителями короля Гарольда, с теми, чьи трупы не показаны нагими и расчлененными внизу гобелена? Аристократов лишили собственности или изгнали. Их язык испоганили заимствованиями. Они бежали в Шотландию, Данию, Россию. Некоторые оказались в лейб-гвардии Византии. Уильям Малмесбери[116] писал в 1125 году: «Англия сегодня – это пристанище для иностранцев и территория чужестранцев». Страна превратилась в заморскую территорию, так в наши дни правительство Франции называет Гваделупу или Мартинику заморскими доминионами.

Страну полностью разграбили, как северное Эльдорадо. Норманны были грабителями, говорит Ордерик Виталис, англосаксонский летописец. Нормандский монах Гитмунд заявил в лицо Уильяму Завоевателю, что «по всей Англии идет сплошной разбой». Сэр Ричард Сазерн[117] подытожил результаты завоевания: «Ни одна страна в Европе с момента появления варварских государств и XII веке не подвергалась таким радикальным преобразованиям за столь короткое время, как Англия после 1066 года».

Но интуиция мне подсказывала, не знаю, под влиянием сидра или нет, что с политической точки зрения то, что мы были покорены, важно. Предвижу ваш возглас: «Хватит трепаться. Говори о древней истории. И что ты имеешь в виду под “мы”, говоря о проигранном сражении? Разве англичане сейчас не представляют собой благополучное соединение воюющих сторон?»

Ладно, вспомним, что к 1075 году, когда все норманны окрестились, они были крошечным меньшинством: где-то от 10 000 до 20 000 из населения в 1,5 млн. Таким образом, генетическое происхождение современного англичанина явно не нормандское. Спросите ваших друзей: кто выиграл битву при Гастингсе, они или мы? И бьюсь об заклад, ответ будет – «они». Меня же интересует национальный миф и национальное самосознание, которые в результате сложились.

Полагаю, память о завоевании – одна их тех многих вещей, что заставляет нас мучиться сомнениями, стоит ли нам радоваться или тревожиться относительно наших связей с континентом. Споры о завоевании шли в XVII веке и вспыхнули вновь при викторианцах. Они искали национальную идентичность. Некоторые популярные историки, например Эдвард Фриман, подчеркивали восхитительную изоляцию Англии и рассматривали завоевание как нападение иностранцев. «Мы, англичане, – писал он, – живем на острове и всегда вращались в собственном мире».

Томас Карлейль[118], напротив, высказался в пользу захвата на том основании, что Британию населяла «прожорливая раса ютов и англов, не способных на великие дела; неповоротливых и невозмутимых толстопузых». Точка зрения Карлейля спорная. Большинство современных историков скажут, что в музыке, танце, литературе, вышивке и других искусствах предокупационная Англия была по крайней мере такой же цивилизованной страной, как и Нормандия. Да и сам этот гобелен – англосаксонская работа и, вероятно, сохранился до наших дней именно в силу своей уникальности, так как соткан он был не из золотых или серебряных нитей.

Главное, однако, что разногласия сохраняются на всех уровнях. Раскол – суть этой страны. Все это – компромисс между двумя наследиями. Наш язык – слияние двух мощных потоков (вот почему он так богат каламбурами). Не будет большим преувеличением сказать, что г-н Мейджор идет на компромисс между сторонниками «Малой Англии[119]» в партии тори и теми, у кого нет неприятия идеи интеграции с континентальной системой правительства. Я не хочу сказать, что все проевропейцы – генетические нормандцы и наоборот, но тем не менее обращаю внимание, что фамилии Баджен, Марлоу, Шеперд звучат как истинно англосаксонские.

Сейчас два стремления в национальной душе готовятся начать битву на будущих конференциях по изменению Договора, подготовка к которым начнется в июне. На прошлой неделе Европейская комиссия предложила планы голосования квалифицированным большинством, что означает конец права Британии на вето.

Если нужна первая путеводная ниточка к тому, как отреагируют политические классы, вспомните о самой знаменитой дате в английской истории. Когда в партии тори произойдет раскол по поводу реформ «Сына Маастрихта» и единой валюты, вспомните о Гастингсе. Он будет в нашей памяти вечно.

9 апреля 1995 г., The Daily Telegraph

Может вы забыли о Cool Britannia. Прошу прощения, что опять вспоминаю об этом.

Британия: клевая до одури

Боже правый, я только что видел самое хипповое, балдежное место на земле. Я тусовался с самыми крутыми чуваками и классными девчонками в костюмах, очках и туфлях с пряжками и других чумовых шмотках… и угадайте, где они были? Прямо здесь, в моем офисе в Кэнэри-Уорф[120]!

Я всего лишь отлучился купить в Pret a Manger[121] модный сэндвич «без химии» – все только лучшее, – поприветствовал редактора «Обжору» Мура шлепком пятерни о его ладонь и уселся работать в блаженной уверенности, что нахожусь там, где и нахожусь: в самом клевом офисе, в самом клевом городе на планете.

В журнале Time именно так и пишут. И все благодаря Тони Блэру. В нем даже есть фотка нашего офиса, на странице с оглавлением Time: «Башня власти: Кэнэри-Уорф отражает новую Британию».

«Обновленная Британия», – гласит обложка журнала международных новостей. «С обновленным правительством, сильной экономикой и в уверенном настроении Британия выздоравливает». Вот это да! В статье Блэр объясняет редактору отдела Атлантики в Time, его заместителю и директору лондонского бюро, как он собирается «менять имидж» страны.

«Когда я вижу парадную сторону Британии, то думаю: “Великолепно, но это не дает определения сегодняшней Британии”», – говорит премьер-министр. В эту пятницу в Эдинбурге, где соберутся 2000 делегатов на конференцию стран Содружества, начнется поиск новой идентичности для всех нас. Будет показан видеофильм «Британия: Молодая страна», снятый Spectrum Communications.

Никаких волынщиков, никаких духовых оркестров, никакой традиционной ахинеи. Видео показывает ошеломляющие образы лучшей Британии: дерзкие молодые дизайнеры, вундеркинды от рекламы, модные молодые шеф-повара из ресторана Mezzo сэра Теренса Конрана[122], клевые молодые Лиам и Ноэль[123] в головных уборах от Kangol и, конечно, уважаемый лидер собственной персоной.

«Да, Британия переживает не что иное, как ребрендинг», – говорят на Даунинг-стрит, 10, и давно пора. Согласно «мозговому центру» Demos, который оказывает большое влияние на Блэра через его советника Джеффа Малгэна, у нас серьезные проблемы с имиджем за рубежом. Мы запаршивели, закоснели и заплесневели. «Британия считается отсталой страной с плохой погодой, плохой едой и надменными неприветливыми людьми», – отмечает Demos. Само слово «британский» настолько смущает, что такие компании, как British Telecom и British Home Stores, перешли на аббревиатуры. Авиакомпания British Airways стыдливо убрала с киля государственный флаг Соединенного Королевства. И разве можно их винить? Семьдесят два процента крупнейших мировых компаний считают национальную идентичность решающей при покупке продукции, а само слово «Британия» ассоциируется с забастовками, домами, в которых дует, мечтами об империи, снобизмом – и так далее, говорится в докладе Demos.

Сейчас Блэр едва ли может запретить слово «Британия» – пока. Но он может изменить связанные с названием страны ассоциации. Отсюда операция по созданию нового образа, которую Time назвала Britannia redempta. Отсюда видео «Молодая страна», торжество по случаю нового восходящего таланта.

И сразу чувствуешь поразительное лицемерие. После десятилетий яростной критики консерваторов за поддержку якобы бесполезных отраслей инфраструктуры за счет доброго старого тяжелого машиностроения теперь лейбористы приветствуют их как триумфаторов Британии. Именно тори создали условия для такого процветания. Эти рестораны и безумно дорогие художники с их животными в формалине косвенно субсидируются финансовым бумом тори, реформами, которые подразумевали, что зарегистрированные в Лондоне фирмы управляют 60 % оборота в акциях на международных рынках. Просто бедные старые консерваторы не смогли выразить дух времени. Когда во время последней избирательной кампании агентство Saatchi and Saatchi заявило: «Британия процветает» – все захихикали. Когда Майкл Хезелтайн[124] выступал с речами о Cool Britannia, никто его не слушал. Популярным героем Джона Мейджора был Колин Каудри[125].

Не прошло и шести месяцев, как возрождение Британии стали приписывать Тони Блэру. Это противоречит здравому смыслу, но не берите в голову. Пойдем дальше, скрипя зубами, и посмотрим, что же там лейбористы понимают под «молодой страной». Блэр не может иметь этого в виду в буквальном смысле слова. По количеству стариков среди населения Британия занимает шестое место в мире, 15 % населения составляют люди старше 65 лет. Если Тони Блэр хочет управлять действительно молодой страной, ему следует поехать в Кот-д’Ивуар, 50 % населения которого составляет молодежь до 15 лет.

Фраза явно метафорична, и часть блэритов подозревает, что ребрендинг Британии в реальности – дымовая завеса для ее разрушения. Как выразился Марк Леонард[126] в своем революционном памфлете, опубликованном Demos, «Британия как бренд», время пересматривать «печати, фирменные бланки и официальные документы». Это правильно: убрать голову королевы, гербовые марки, все остальное. Молодая страна подразумевает ликвидацию старой страны: палаты лордов, охоты на лис, изъеденных жучком старых понятий, таких как парламентский суверенитет и объединение с Шотландией 1707 года. Это подразумевает борьбу с ветряными мельницами в духе «культуры уважения» – которая едва ли существует – и лишение университетов Оксфорда и Кембриджа их высокого статуса.

А если говорить по существу, то стремление создать «Молодую страну», скорее всего, разрушительно. Как пиар-прием оно вряд ли сработает. Люди инвестируют в Британию, не потому что Тони Блэр устраивает гламурные вечеринки для футболистов на Даунинг-стрит, 10, или может сыграть на «стратокастере» Фендера[127]. Они вкладывают в эту страну, потому что в Британии до сих пор есть высокообразованные рабочие и служащие, которые теперь станут менее покладистыми из-за решения лейбористов подписать Социальную хартию (Маастрихтского договора) и ввести минимальную оплату труда.

Когда бы британские премьер-министры ни пытались понять дух нации, они всегда, кажется, действуют на ощупь и промахиваются. Стэнли Болдуин[128] говорил в 1924 году: «Это звуки Англии: стук молота о наковальню в деревенской кузнице, скрипучий крик коростеля росистым утром, побрякивание оселка о косу и картина, на которой пахарь переваливает за плугом бровку холма, – так выглядела Англия с тех пор, как стала Англией, и так будет выглядеть еще долго после гибели Империи и прекращения всех работ в Англии – это непреходящая картина Англии».

Ну и когда вы в последний раз видели пахаря с плугом, переваливающего через бровку холма, не говоря уже о стуке молота о наковальню? Видение Болдуина уже 30 лет как неуместно. А видение Джона Мейджора по Оруэллу: «Длинные тени на сельской земле, теплое пиво, непревзойденные зеленые пригороды и старые девы на велосипедах, направляющиеся сквозь утренний туман к святому причастию» – было осмеяно помощниками Блэра.

А видение «Молодой страны» Тони Блэра заслуживает лучшего? Толпы молодых дизайнеров, специализирующихся на показе задниц, немного неотесанных звезд британского попа второй величины, рестораторов-мультимиллионеров, предлагающих по £5 сдобную булочку с изюмом? В принципе, все в тему. Но еще несколько лет такой раскрутки, и, бьюсь об заклад, мы будем обливаться слезами по старому недооцененному косноязычному самоуничижению Мейджора.

Насколько я знаю, для британцев характерно больше ценить иностранцев.

22 октября 1997 г., The Daily Telegraph

«Проект» Блэра по передаче власти начинает раздражать.

Боже, храни Англию и святого Георгия

Его устанавливают на такси. Он развевается на крышах пабов. Лет десять назад этот флаг, кажется, представлял чисто антикварный интерес. Да, под звуки потрясающих аккордов гимна «Иерусалим»[129], на трибунах с боевой красно-белой раскраской, на фоне неясной смеси ароматов говядины, соуса «Бисто», сладкого крема и носков идет рост нового национализма.

Это забытое чувство, подзадоренное перспективой шотландской автономии, усугубленное валлийским нытьем, сдерживаемое регионализмом, пасующее в Брюсселе, сопровождается пониманием, что может наступить конец «Британии». И испытывает его только один народ на этом острове, который, как говорит Алан Форд, никогда не довольствовался тем, что ему доставалось.

Шепот переходит в скандирование, скандирование в крик, и, к ужасу политкорректных, но к радости некоторых романтически настроенных консерваторов, раздается боевой клич – «Англия! Ангерландия!»[130]. Боже, храни Англию и святого Георгия, чей день приходится на конец этой недели.

Саймон Хеффер[131] написал манифест «Меч не уснет в моей руке»[132], только что опубликованный издательством Weidenfeld. А теперь Би-би-си нашла Алана Форда, чья программа «Яростный протест» завтра выйдет в эфир. «Я хочу вернуть свою страну, это последняя черта, и я не одинок», – говорит Форд, житель Линкольншира, отец двух детей.

Г-н Форд выражал свой гнев относительно незаметно, пока статья сэра Перегрина Ворсторна не привела его в состояние крайней ярости. Сэр Перри, сказал Форд, утверждает, что национализм шотландцев и валлийцев восхитителен, а вот «англичане не должны проявлять его, так как он превращает нас в футбольных хулиганов и фашистов. Я не согласился с этим и написал письмо в The Spectator».

Г-н Форд, менеджер по продажам в издательской фирме, говорит, что он получил огромную поддержку и очень привлекательное предложение от Би-би-си предоставить ему трибуну. Можете послушать, как он обличает бюрократов из полиции, которые отказали хозяйке гостиницы из Эссекса в праздновании дня святого Георгия[133], в то время как празднование дня святого Патрика[134] разрешено.

Он раскрыл абсурдность запрета на исполнение песни «Край надежды и славы»[135] футбольным клубом «Гиллингэм». Изобличил чудовищность поведения полиции Лестера, которая вторглась в дом и конфисковала у хозяйки коллекцию фарфоровых поросят, разбив несколько из них, потому что она выставила их в окне, а это оскорбляет чувства мусульман.

Среди сотрудников СМИ, говорит г-н Форд, существует перекос в сторону неангличан. «Дикторы новостей не англичане. Это ирландцы, шотландцы, индусы или африканцы. Когда они берут интервью в супермаркетах, то опрашивают всех, кроме англичан».

Он считает, что в наших школах история Англии преподается безобразно и в то же время национальное самосознание валлийцев, шотландцев и других народов всячески поощряется. «Если мы не будем преподавать им историю, то они и уважать ее не будут, а если нет уважения, то нет и любви. Если не привить детям понимание истории их страны, то нельзя ожидать и преданности ей; нельзя жить здесь, получать защиту от этого государства, но заявлять: “Я верен Бангалору” или еще какой-то стране».

Но послушайте, г-н Форд, не слишком ли вы преувеличиваете угрозу английской «культуре»? Английский язык – язык мировой торговли, Интернета, контроля воздушного движения. Откуда такое ощущение незащищенности?

«Нас как нацию, представляющую 84 % населения на этих островах, выталкивают на социальное дно, потому что треть кабинета министров составляют шотландцы, а наши государственные учреждения ничего не предпринимают в отношении этих агрессивных меньшинств.

У меня нет комплекса неполноценности относительно империи, но я считаю, что в интересах 6 % подрывается история моей страны.

Все направлено на контроль над англичанами. Нас унижают», – говорит он и цитирует рекламу IKEA со слоганом: «Не будь таким уж англичанином».

Да, но что вы подразумеваете под англичанами? «В основном наша культура – это культура белых европейцев англосаксонского происхождения. По морали она протестантская, даже если многие не ходят в церковь. Мы скорее язычники, чем кто-то еще. Англичанина из меня делают тысячелетия культуры. Если взять любых белых англичан англосаксонского происхождения, то их корни можно проследить на 6000 лет вглубь веков».

Нельзя быть чернокожим англичанином, говорит г-н Форд. Нельзя быть индусом-англичанином. А можно быть евреем-англичанином? Он мешкает. «Вполне возможно, в силу восточноевропейского происхождения, как частично у моей жены, да. Они достаточно страдали. Кромвель, мой герой, пустил их обратно».

Ну вот и приехали. Вот в чем суть. «Английскость» касается расы, или «культуры», как вам больше нравится.

Г-н Форд хочет прекратить небелую иммиграцию. Англичане, несомненно, платят втридорога за Шотландию, и, если шотландцы настолько глупы, чтобы отделиться, английский налогоплательщик может надеяться на процветание. Но если в этом случае мы будем действовать в духе английского национализма, как у г-на Форда, и лишимся понятия «британский», мы можем отбросить и защитную универсальную идентичность.

Г-н Форд определенно считает меня бесхарактерной личностью, но не будет ли лучше, если люди будут считать себя «британцами», а не англичанами или иностранцами?

«Нам говорят, что мы нация расистов. В ответ таким людям я парирую: “Если вы так считаете, то почему не уезжаете?”».

19 апреля 1999 г., The Daily Telegraph

В новой эпохе древние способы под угрозой.

Да, я действительно почувствовал себя везунчиком

«Отлично, птенчик», – прошептал я фазану и повел полированным дулом «Беретты» 12-го калибра вслед за этим дурачком, пока он стремительной темной тенью летел мимо. Сердце стучало так, что отдавало в ребра.

«И ты хочешь, чтоб тебе повезло?» – прошипел я, как Клинт, пока фазан набирал максимальную скорость не менее 40 узлов, четко вырисовываясь на фоне деревьев. Бах. Ага. Вроде удачно. Но, слушай, несчастный, я выстрелил один или два раза? Клянусь, я выстрелил два раза; но фазан продолжал движение, не обращая внимания на огромный косяк свинца, который мы всадили в небо.

Я повернулся посмотреть на Билла Митчелла, а он прискорбно посмотрел на меня из-под козырька своей твидовой кепки, украшенной значками спортивной охоты, и произнес неизбежные слова, которые до сих пор кажутся мне непостижимыми.

«Сожалею, но ты сильно запоздал». Запоздал! Черт! Если одна из этих птиц не выйдет прямо на нас и не спасет меня, позор неминуем. Я тут стою разодетый, изображая нечто среднее между лордом Эмсвортом[136] и Отто фон Бисмарком, загрузил полный комплект боеприпасов, меня обучает, обхаживает, мгновенно перезаряжает мое ружье самый чуткий тренер по стрельбе в Шотландии – а я впустую трачу килограммы дроби.

Несмотря на холод, а холодно было так, что я натянул под одежду еще и пижаму, спина вся взмокла. Насчет нас, журналистов из Telegraph, существует какое-то недопонимание. Возможно, из-за репутации прежних и нынешних редакторов, которые и теперь продолжают руководить по мобильникам из охотничьих угодий, дырявя одновременно воздух свинцом.

«Не могу поверить, что ты прежде никогда не стрелял», – сказала мне за день до этого Каззи, то бишь графиня Дерби, за обедом в замке Дэлмени. Ну, гм, я как-то никогда и не собирался этого делать. В возрасте 13 лет я не сдал так называемый Имперский экзамен, который включал чистку, зарядку и стрельбу из винтовки «Ли Энфилд-303», которой пользовались в битве при Монсе[137].

«А со стрельбой я познакомился, когда мой брат прострелил мне ногу из пневматической винтовки», – пояснил я изумленной графине, которая станет известной многим как девушка принца Эндрю. Таковым было положение дел до предыдущего дня, пока Билл и Гарри Дэлмени не провели со мной урок стрельбы по мишеням.

Так как целью было поднять моральный дух, результат оказался неоднозначным. Мягко говоря. Метательная машинка выпускала одну за другой оранжевые тарелочки. Они задумчиво проплывали по дуге в осеннем воздухе через мой сектор обстрела и приземлялись в целости и сохранности в траву на растущий холмик. Понаблюдав немного, как я веду огонь, Ники, симпатичный немецкий граф, который жил в Дэлмени, а за это должен был следить за кое-каким инвентарем, сказал: «Так, надо переместить тележки чуть дальше».

Наконец, когда они оттащили метательную машинку вверх по холму и она стала метать мишени прямо на нас, одна из тарелочек, как усталая снежинка, приземлилась прямо на конец ружья, и я отыгрался на ней по полной. Бах. Но как говорил Билл, первый парадокс стрельбы в том, что ты стремишься вовсе не к этому. «Ты стреляешь только в охотничью птицу», – сказал он.

Перед рассветом я смотрел сквозь шторы на темнеющую лужайку и силуэты дремлющих фазанов. Мозги охватила накаченная парами виски паранойя. Эта птица обречена умереть от моей некомпетентной руки? А что, если она воплощает, согласно доктрине Ходдла[138], душу одного из моих грешных предков?

Но еще хуже, если я промахнусь. Гарри, то бишь 31-й лорд Дэлмени, выдал мне один из любимых твидовых комплектов шестого графа. Когда я зашел в столовую позавтракать, самым необычным видом для меня стала панорама поля для игры в гольф на берегу Фёрт-оф-Форт[139]. «О нет», – хихикая, сказали остальные, еще круче смотрелись брюки гольф шестого лорда.

К задней части брюк можно было прицепить парочку фазанов. «У шестого лорда зад был толстоват», – сказал кто-то, и все покатились со смеху над тарелками с беконом и грибами. «Вот потеха», – добавил другой, глядя на мои лилово-белые гольфы. И мы покинули столовую.

Мы стояли снаружи у замка, внушительного зубчатого сооружения из серого камня, возведенного в 1815 году четвертым графом в поместье, принадлежащем клану Розбери со времен Карла I. Гарри Дэлмени, сын и наследник графа Розбери, дал нам инструкции, в том числе номера колышков, возле которых мы должны стоять при первом загоне.

«Через пять секунд мы отправляемся стрелять фазана, голубей и вальдшнепа, если вы их увидите»… Или имеете хотя бы малейшее представление о том, как они выглядят. Тут до меня дошло, что девчонки тоже едут с нами. Для меня это был момент унижения. Меня обставят в стрельбе пышная Тамсин Леннокс-Бойд, и жена Гарри, божественная Каролина, то бишь леди Дэлмени, в прошлом эксперт-аналитик Портилло. Ее 30-й день рождения мы будем праздновать сегодня вечером. «Тамсин бьет наповал», – сказал Тев Ленок-Бойд, когда мы садились в джипы.

И вот мы стоим на своих местах и таращимся на деревья, как американские солдаты в поисках вьетконговцев. Откуда-то из-за горизонта Джо Оливер, главный лесник, который служит здесь с 1974-го, дунул в железнодорожный рожок и объявил о начале охоты.

Все осталось по-прежнему. Затем в лесу на вершине холма послышался неясный шум, появились рыскающие вокруг собаки и люди. «Они налетят, как ураган, пардон», – сказал Билл. Но ничего не происходило. Приближался момент кары божьей. В душе отзывались эхом вчерашние слова Гарри Дэлмени.

«Главное – присутствие духа», – сказал он. По большому счету именно это показывает, насколько ты мужчина. Когда тебя охватывает нервное возбуждение, оно становится частью тебя. Шестого графа, дедушку Гарри, чьи ягодицы так великолепно заполняли заднюю часть этого костюма, уже в преклонном возрасте вывозили в вертикальном положении на коляске, с ружьем наперевес: и он бил дичь.

Это гормон, страсть к охоте, который придает героическим джентльменам силы продолжать заниматься своим делом, несмотря на финансовые убытки и трудности нашего времени. Лорд Розбери, который не охотится, а украшает посетителей замка Дэлмени точечными мини-татуировками парапетных стен с бойницами, пояснил, что лейбористы устроили налоговую подлянку.

Как я понял, это значит, что теперь нельзя списывать убытки от охоты за счет прибылей с поместья в целом. Кроме того, по словам Гарри Дэлмени, отношение общества к охоте очень неоднозначное. Газета The Scotsman вообще не печатает рекламу охотников, сказал он. А мясные магазины отказываются закупать птицу, так как боятся, что кто-нибудь сломает зуб о дробь и на них подадут в суд.

Если дела не улучшатся, говорят они, отстрел птиц в Дэлмени, где ее доставали с небес с момента изобретения охотничьего ружья, прикроют. «Никогда!» – поклялся я, и мне налили еще чашку чая.

«Вас женщины любят, Бейзил?» – спросила леди Розбери. И вдруг мои мечтания прервались. Именно в тот момент, когда я обдумывал вопрос мужской отваги, слева от меня раздалось хлопанье крыльев и – надо же! – мимо меня на уровне плеча со свистом пролетела птица.

«Нет, – сказал Билл, пока руки нашаривали предохранитель. – В тех вы не попали». Конечно. Фазаны Дэлмени – не такие, как все. Это особая энергичная порода под названием «скандинавская» или «синеспинка».

Так как именно у неторопливых и жирных птиц, которые отказываются летать, продолжительность жизни больше, то у британского фазана развивается медлительность и ожирение. А вот скандинавские фазаны или синеспинки, то ли в силу атлетизма, то ли по глупости, все еще хотят летать – вот и сейчас они летят: один, два справа, и у меня снова учащенно забилось сердце…

Но нет, проклятье, они делают вираж, сворачивают за бук и подставляются, самоубийцы, под прицел Гарри. Бах, бах – и прекрасные, стремительно летящие ракеты превращаются в линялые кувыркающиеся метелки из перьев. Бен, собака Гарри, рванула за ними, как лорд Крэнборн. А затем на фоне серого неба появился еще один темный силуэт. Прекрасно, детка, теперь ты моя. Самое время показать себя мужчиной. Ружье наведено. Блям, блям. Мы таращим глаза. Птица как летела, так и летит. И – блям, блям – все повторилось опять. «Надо вести ствол дальше, – сказал Билл. – Надо брать прицел с опережением в два с половиной – три метра». А меня опять охватил колючий страх.

Рельеф местности в Дэлмени идеально помогает птице уходить от ружейного огня. Крутые холмы поросли лесом. Так что, пока птица долетает до вас, она уже высоко в небе. Охотники считают, что это хорошо. Тогда нужно приложить большие усилия и действовать как можно проворнее.

Эта стая синеспинок-камикадзе прибыла из Шрусбери, когда им было всего семь недель, и чудесно провела начало осени в лесу, где были поилки, а менеджеры и ограда держали лис снаружи. «Искусство охоты на фазана заключается в том, чтобы вывести его в одном лесу, вскормить в другом и застрелить в третьем», – мрачно говорит Гарри.

Каким бы ни был секрет, фазаны, кажется, считали мой сектор в 45 градусов надежным убежищем, били крыльями по 12–20 раз кряду, как обычно делают фазаны, и беззаботно планировали в воздухе, пока вокруг них рвались патроны.

Ладно, похоже, попасть в фазана в тот день мне было не суждено. Но церемония была великолепной, настоящий ритуал. Вскоре после второго или третьего попадания полагалось полакомиться консоме с чилийским перцем, хересом и колбасой из объемного походного холодильника. Здесь на подхвате было 18 помощников. Один из них, не старше трех лет, напоминал персонажа Толкина или Гарди в своем изумительном зеленом твидовом костюме с двойными отворотами и уймой клапанов и карманов.

Собаки, романтичные разговоры, прогулка по полям с озимыми и постоянный выброс адреналина, напряженное ожидание и пристальное высматривание дичи среди деревьев. «Да, Бруно, – сказала леди Розбери, моя хозяйка, которая раньше работала в театре. – Я готовила сцену и проектировала декорации, и каждый приходит и вносит что-то свое. Волнение, как в школьной постановке. У участников глаза горят». И конечно, она права, даже если это роль шута, который не может попасть в амбар.

Так я размышлял, когда, ух ты, еще один, высоко, стремглав – и это было чудо. Похоже на ощущение, когда ловишь мяч в крикете прямо у себя над головой, а ты его едва видишь. Я взглянул на Билла. У него глаза расширились от восторга. И я понял, он просто дублирует мое выражение лица. «Это была охотничья птица!» – закричал он.

Да, я вручил этой птице дар смерти, как говорит Хемингуэй: просто так вышло, если судить по реакции птицы, но лучше отдавать, чем получать. Затем Билл открутил колпачок фляжки, полной того, что он называл «заячьей кровью», смесью виски, драмбуи[140] и вишневого ликера, и по жилам растеклось ощущение бурной радости.

Ну, и что теперь? Он подошел с фазаном в руке и пометил мне лоб кровью. «Не смывай, плохая примета», – сказал он. Так что день обошелся без позора, и после первого попадания мы пошли взглянуть на сумку, которая висела среди остальных на трейлере, прицепленном к старенькому трактору Massey-Ferguson 35X.

Печаль закрытых глаз, невидимые раны, переливающийся синим, красным, зеленым, черным воротник вокруг шеи. «Ты не рождена для смерти, птица вечности»[141], – писал Китс. Но в этом случае, увы, я вынужден сделать исключение.

День продолжался. И когда мой счет достиг четырех, я распетушился, как один олигарх из Осаки, впервые оказавшийся в охотничьих угодьях. Хватит британских обычаев! Для такой охоты требуется оружие побольше и помощнее. Дайте мне базуку!

И что я уяснил? Когда Тедди Дерби говорил «птицы летят замечательно», он имел в виду не то, что их легко подстрелить, а то, что они высоко и попасть в них трудно. Это и есть охотничьи птицы. Нам рассказали о человеке по имени Каннингэм Райд, так он настолько меткий стрелок, что пользуется только заржавелым старым ружьишком. Наступило время ланча: после пирога с курятиной последовали пирожки из слоеного теста с черникой и яблоками, потом аккуратно разломанные кусочки Kit-kat и компот из фруктов. А после ланча в ход пошло вино, и начались доверительные разговоры.

«Ох, как ты мог упустить ее?» – спросил печально Билл, когда очередная птица прошмыгнула рядом с нами. «Ладно, – сказал Гарри под конец, – ты точно убил пять птиц». Так, стоп… Мы с Биллом посчитали, наш общий счет составил восемь. Восемь, почти девять. И все же ужасная правда состояла в том, что Гарри поставил меня на самое лучшее место, а я расстрелял кучу патронов.

Сам Гарри расстрелял 35 из 106. Для обеих девушек я перестал существовать. Леннокс-Бойд, мой ближайший сосед, после медленного старта обогнал меня. И пояснил: «Не могу же я бить по “колбасе” весь день», а затем все же вдарил – по колбасе!

Перед этим в Дэлмени, кажется, побывал косметический олигарх из Чехии. Он стрелял еще хуже. Но у него была деревянная нога, стеклянный глаз и куча других физических недостатков. В конце я спустился к шумному морю в состоянии эйфории после пропущенного стаканчика, стал размышлять как Фотерингтон-Томас[142] о мертвых птицах.

Последнее, что они видели, прежде чем сложили крылья перед смертью, – это замок Дэлбугл и Фёрт-оф-Форт. Лучше не придумаешь. Чувствую ли я вину? Нет, хотя и особой жажды крови я не испытывал. Эти фазаны ничего мне не сделали.

Это было просто соревнование. Тем вечером мы бражничали, праздновали, на лестнице играли волынки. И когда сомкнулись мои очи, я увидел, как из призрачного леса быстро летели птицы, одна за другой: высоко, свободно, – и никто не мог причинить им вреда.

6 февраля 1999 г., The Daily Telegraph

Держу пари, они голосовали за новых лейбористов.

«Ха, – подумал я. – Оба зарабатывают. Детей нет. Вот оно что. Подонки»

Самолет был полон британцев, представителей среднего класса, загорелых, стройных, насколько это позволяет питание в альпийской гостинице. Чартерная компания, как всегда, устроила неразбериху. Каждый раз, когда вы появляетесь с кучей детей, они решают почему-то разбросать вас как можно дальше друг от друга по всему самолету.

Так что когда моя жена с младенцем и еще одним ребенком устроилась в первом ряду, места A и B, я уселся вместе с остальными двумя в 20-м ряду и повернулся к своим соседям. Обычно в таких случаях обращаются к стюардессе, но я решил уладить дело с помощью своих чар. Самолет еще стоял. До конца посадки оставалось еще десять минут. «Не знаю, – начал я свое обращение к супружеской паре справа от меня, стараясь быть как можно сердечнее и обаятельнее, – могу ли я попросить вас…» А хотел я просить их о том, чтобы они поменялись местами с моей женой и двумя детьми.

Насколько я понимал, для счастливой пары ситуация, как и для нас, была выигрышной. Они освобождаются от меня и моих двух детей и пересаживаются в передний ряд: завидные места, откуда они первыми покинут самолет. Что касается нас, мы оказываемся все вместе и делим радости и горе, неизбежные при путешествии с четырьмя детьми на борту самолета. Как я сказал, этот тривиальный дипломатический прием я уже несколько раз успешно применял.

Так что можете представить мое удивление, когда мужчина, сидевший дальше от меня, у окна, даже не дал мне закончить предложение. «Нет! – рявкнул он. – Господи, полет длится всего час с четвертью. Куда вы смотрите?» Тут я понял, что, очевидно, тупо смотрю на него и шепчу что-то, вовсе не имея намерения таращиться на него. «Что вы уставились? – повторил он более воинственно. – Вы спросили, я ответил, что еще?» Я, очевидно, молча воззвал к его жене (у нее было обручальное кольцо), но она закатила глазки, отвернулась и сказала: «Трудный сегодня день».

Да, рискну согласиться – день был трудным. Мы все еле выбрались со слякотных перевалов, искали варежки под кроватями, ждали в машинах в бесконечных пробках в Бур-Сен-Морис и все такое. Но такую отъявленную злобу ничто не могло оправдать, как мне кажется. Как потом сказала мне жена, она бы показала этой парочке, где раки зимуют. Она бы сказала им пару ласковых, например: «Смотрю так, потому что за всю свою жизнь еще не сталкивалась с такими хамами».

Увы, мне не хватило храбрости. Я задрожал, словно щенок, который неожиданно получил пинок. У меня была небольшая возможность отомстить, когда один из детей пожаловался, что его сильно тошнит, и я достаточно громко, чтобы слышали несколько рядов, сказал: «Пойди сюда, пусть тебя вырвет на этого парня». Но в основном я сидел, мрачно размышлял, внутри у меня все кипело. Я вспомнил обрывок мокрой и мятой газеты, которую я нашел в шале. В ней было написано о неком епископе, который накидывался с руганью на тех, кто по той или иной причине решил не иметь детей.

«Ага», – презрительно усмехнулся я про себя, и украдкой кинул на парочку взгляд. Им было едва за тридцать, явно женаты и зажиточны. На нем часы Tag Heuer, модные очки. Он отвернулся к окну, стараясь не встречаться со мной взглядом. И хотя в моей памяти его образ, возможно, искажен омерзением, мне кажется, что он напоминал самодовольный, одутловатый, жалкий, мятый помидор. Она читала Tatler. К тому же, чтобы усугубить мои страдания, она внимательно читала статью нашего Тоби Янга. Одну из тех, в которых он описывает, как одеть девушку или завалиться в постель с супермоделью или что-то в таком духе. «Ха, – подумал я. – Оба зарабатывают. Детей нет. Вот оно что. Подонки».

Словно почувствовав мой взгляд, парочка отодвинулась от меня, съежилась и сцепилась руками. Он поглаживал ее по волосам, словно говоря: все будет хорошо, дорогая. «Тьфу», – подумал я и подкрепил свой гнев полузабытыми высказываниями епископа. «Эгоистично не иметь детей», – говорил епископ. Ага! Брак создается ради детей, и те, кто уклоняется, – предатели, утверждал он. Точно, брат. «Только люди, которые ничего не понимают в жизни, могут вести себя так», – сказал я себе. Во мне все бурлило до тех пор, пока, ну вот такое у нас воспитание, мой интеллект не потребовал смены позиции и я стал рассматривать противоположные аргументы.

«Минутку, – подумал я. – С какой стати бездетная пара должна считаться с нахальными чужими детишками, продуктом ничего иного, как эгоистического желания воспроизвести собственные гены? Бездетной матери и так несладко – и Бог ее знает, почему она бездетна, – чтобы еще и принуждать себя терпеть шумное, вонючее, неделикатное потомство других людей. Почему я считаю, что имею право помазанника Божьего рассовывать людей по самолету только потому, что мы сподобились завести семью?

Молодец, старина Tag Heuer, – начал я размышлять. – Может, в конечном счете он выказывал не что иное, как ту старомодную англосаксонскую несговорчивость, которой так восхищался Редьярд Киплинг. Может, отказываясь пересесть с 20-го ряда на первый, он проявлял то упрямство, которое погубило Гитлера…»

Думаю, я полностью ушел в мысли, потому что в этот момент один из детей разлил воду и надо было вытереть ее, а другой захотел в туалет. Тут я пролил кофе и подумал, как все было бы удобнее и веселее, будь мы все вместе. И мой гнев опять обратился против Tag Heuer и его жены.

Запомните это, господин и госпожа Tag Heuer, если вы проявите благоразумие, то отбросите Tatler и начнете читать The Spectator. Таким образом, вы сможете поучаствовать в выплате абсурдных детских пособий, которые перечисляются на банковские счета наших детей. Ибо, когда вы станете старыми и немощными и вам потребуются финансируемый государством уход и медицина, именно наши дети будут оплачивать из своих заработков ваше содержание.

Так что в следующий раз, когда услышите робкую застенчивую просьбу поменяться местами ради детей, советую вам прислушаться. Иначе пройдет немного времени, и какая-нибудь сметливая политическая партия пообещает в рамках программы борьбы за семью запретить ленивым чартерным компаниям разделять детей и родителей в самолетах, а тех, кто будет этому препятствовать, будут высаживать в аэропорту Женевы.

18 марта 2000 г., The Spectator

Джек Стро предлагает слабое средство для выполнения невыполнимого.

Единая нация

На днях Джека Стро осенила идея, и футбольный мир был потрясен. «Я понял, – сказал он, – давайте создадим британскую футбольную команду. Англия, Шотландия, Уэльс, Северная Ирландия объединятся и создадут команду суперзвезд». Его предложение не встретило радостного приветствия на трибунах, а мужчины в дубленках тихо ржали. Несчастный Стро вынужден был пойти на телевидение и сделать опровержение. И все же в его мысли была логика, которой многие из нас симпатизируют. Министр внутренних дел вынужден иметь дело с преступностью в городских районах, примером которой является дикое убийство Дамилола Тейлора, десятилетнего нигерийского иммигранта.

Вдумчивые лейбористские деятели уже несколько лет размышляют о том, почему Пекэм и другие подобные районы более опасны, чем, скажем, сельская местность в Нигерии, откуда родом Дамилола. Ответ, полагают они, заключается в аномии (потере социальных связей) жителей, в отсутствии заинтересованности в своем обществе. Они получают пособия от государства, но особой лояльностью не отвечают. Там, где продолжается активная первичная иммиграция, слабо развито чувство принадлежности. Чему они принадлежат? Афро-карибскому сообществу? Вьетнамской диаспоре? Ответ часто неясен, и это имеет психологические последствия. Нет, кажется, никаких причин вести себя уважительно к маленькой пожилой женщине, выходящей с почты, если вы считаете, что она принадлежит культуре, чуждой вашей. Такое чувство отчужденности еще сильнее, если вы подозреваете, что она, со своей стороны, смотрит на вас свысока. Почему бы не пописать на стену, если вы считаете, что эта стена не ваша, а часть другой страны?

Один из ответов на эту проблему – призыв сжечь мосты. Но это бесперспективно, и не в последнюю очередь потому, что существуют убедительные моральные и экономические аргументы в пользу ограниченной иммиграции для тех, кто хочет работать, а не будет просто обузой для государства. Решение Джека Стро – другое и подразумевает заимствование (да, снова) старой идеи тори. Министры-лейбористы надеются создать столь важное чувство принадлежности пропагандой «британскости» и добродетелей Британии как страны, с которой могут себя идентифицировать все ее жители. Гордон Браун и другие министры изучили опыт Америки и сильное гражданское чувство, привитое иммигрантам. Всех американских детей учат клясться в верности флагу. Все граждане должны иметь базовые знания конституции. Люди иммигрируют в Америку, потому что хотят стать американцами, и когда им это удается, их распирает гордость. Может ли кто-то, положа руку на сердце, сказать, посмотрев на жителей иммигрантских трущоб, что они приехали сюда потому, что хотят славы во имя британцев?

Министры-лейбористы отчаянно ищут символы британскости, которые создадут ощущение принадлежности и которые в свою очередь создадут ответственность. Ирония, конечно, заключается в том, что, пока Стро толкует о британских футбольных командах, существует множество институтов, которые уже сотни лет служат задаче объединения совершенно разных людей. От их перечисления чувствительная душа нового лейбориста вздрогнет, а именно: корона, флаг, верховенство закона; британская армия и парламентская демократия, изображение Биг-Бена, с которым все еще идентифицируется Британия по всему миру. Как это странно, как противоестественно, что г-н Стро должен требовать лояльности к британской футбольной команде, если лейбористы сделали больше, чем любое другое правительство для раскола Британии. Просто абсурдно, что лейбористы призывают всех нас вспомнить полезность этого всеобъемлющего слова «британский», когда именно программа ограниченной автономии собственного правительства спровоцировала зарождение чувства шотландскости и английскости.

Что касается других символов британскости, можно понять, почему правительству трудно обратиться к ним. Корона, флаг, армия – все это так или иначе жертвы Cool Britannia. Лейбористам в конечном счете трудно просить людей объединяться вокруг нашего национального наследия парламентской демократии, если на этой неделе правительство занято тем, что подрывает парламент в Ницце и медленно превращает самоуправление в абсурд. Если оно хочет, чтобы мы все чувствовали лояльность к британским институтам, пусть перестанет разрушать их.

8 декабря 2000 г., The Spectator

У тори раньше был хороший лозунг. «Лейбористы говорят: он – черный. Мы говорим, он – британец». Можно быть антирасистом и выступать против индустрии расовых отношений.

«Я виноват в расовых предрассудках? Мы все виноваты»

Я – расист? Да ни в коем случае. Посмотрите, как я живу. Дом в «медиаприиске» Ислингтона[143]. Детишки шумно играют в минималистическом полуподвале. Парочка белоголовых арийцев, один с кожей оливкового цвета и еще один – что-то среднее. Они – потомство четырех поколений, выходцев из Индии, Турции, Франции, Германии, России, международного еврейства, Уэльса и Англии.

В действительности мне нравится думать, что мои инстинкты в этом отношении такие же безупречные, как у среднего читателя The Guardian. И тем не менее я виновен. Но не в расизме, надеюсь, а в приступах некорректности, которые быстро проходят и сразу же вызывают сожаление. Когда я прогуливаюсь по парку в тренировочном костюме и наталкиваюсь на стайку черных пацанов, которые орут в зловещем закоулке у заброшенного мужского туалета, я предпочитаю делать вид, что и в ус не дую.

Можете назвать меня рохлей. Можете сказать, что в данном случае риска не больше, чем при столкновении с любой пьяной компанией. И тем не менее у меня в мозгу что-то тихо щелкает. Отчего не знаю (то ли из-за рассказов сэра Пола Кондона[144], то ли из-за статей в The Evening Standard), но я, как жалкий трус, прибавляю скорости. Можете сказать, что в ответ на их выкрики мне следовало бы улыбнуться им и помахать ручкой. Но, знаете ли, такой изнеженный слабак, как я, способен рвануть и от банды белых пацанов.

Вполне возможно. Беда в том, что я не уверен. Я не могу исключить, что страдаю некоторой предвзятостью. Наверное, на основании сообщений в газетах правого толка о большей вероятности быть избитыми молодыми черными парнями, чем другими, я предубежден в отношении этой группы. И если это расистское предубеждение, то я виноват.

И ты тоже, детка. И мы все. Если кто-то из читающих эти строки не испытывал подобного позорного чувства, ну, тогда – я просто не верю вам. И правые, и левые политики сходятся в одном, расизм – это «естественно», и он возникает органически во всех цивилизациях. Так же естественно, как сточные воды. Все согласны, что это отвратительный, побочный продукт несовершенной эволюции человека. Вопрос в том, что делать со стоками? Мне кажется, что современные решения почти так же неверны, как и решения Инока Пауэлла[145] 30 лет назад.

Один из лицемерных приемов консерваторов – утверждение, что «Инок по убеждениям не расист». «О нет, – говорят мои друзья-пауэллиты. – Он просто обращал внимание на то, что нельзя ожидать от других людей – невежественных жителей Вулвергемптона – такой же сдержанности». Это либералам Хампстеда[146] легко проявлять толерантность; а как насчет городской бедноты, тех, кому приходится нелегко? Сам Пауэлл не расист, утверждают пауэллиты, но он говорил от имени тех, чьи не слишком благородные чувства были вызваны поведением их соседей. Он не был расистом; он просто предрекал расизм. Хорошо, если даже принять это отличие, следует признать, что как пророк Пауэлл страшно ошибался.

Где река, пенящаяся кровью? Можете считать меня чересчур осмотрительным журналистом, но я не вижу расовой войны. Я вижу бесчисленные примеры взаимопомощи без расовых предубеждений. По расовым вопросам надо слушать не Инока Пауэлла, а У.Ф. Дидса[147], который работал в том же кабинете консерваторов и который полагает, что наша страна в этом плане не хуже других. Пауэлл все понял неправильно, так как недооценил толерантность британцев и вообразил дух расизма, который оказался не таким страшным, как представлялось. Ту же ошибку, безусловно, совершает сейчас индустрия межрасовых отношений.

Бог его знает, почему Макферсон дал странную рекомендацию изменить закон так, чтобы разрешить судебное преследование за расистские высказывания или поведение «не только в общественном месте». Я не могу понять, что заставило этого рассудительного старикана заявить, что можно так определять инцидент расизма в отношении пострадавшего или «любого другого лица». Ну, чисто по Оруэллу.

Даже по законам Румынии времен Чаушеску нельзя было подать в суд на человека за его высказывания на собственной кухне. Неудивительно, что полиция жалуется на то, что не может никого арестовать в Лондоне. Неудивительно, что служба уголовного преследования стонет вместе с подразделениями по борьбе с дискриминацией из-за неразберихи во многих делах.

Предположим, расистская фраза или инцидент действительно зафиксирован в полном соответствии с пониманием некой третьей стороны. Вот что писал Гэри Янг в Guardian по делу Али Г. «Представьте, роли поменялись и чернокожий комик создал образ белого еврея, который откалывает шутки о том, какой он прижимистый и амбициозный маменькин сынок».

Конечно, г-н Янг использовал этот уродливый стереотип, чтобы показать: некоторых людей может оскорбить то, что комик изображает чернокожих как «глупых бездельников, ненавидящих женщин и подсевших на наркотики», но разве не может кто-то обидеться на слова самого Гэри?

Если бы идеи доклада Макферсона реализовали полностью, то вам бы, Гэри, досталось на орехи. И это было бы сумасшествием, не так ли? В чем левые, The Guardian, Макферсон и вся полицейская бригада ошибаются, как и Пауэлл, так это в том, что мы, по их разумению, должны бесконечно гоняться за свидетельствами одной из отвратительных черт человека, запрещать ее в законодательном порядке, все время твердить о ней и создавать тысячи рабочих мест, финансово зависимых от ее раскрытия.

В действительности при наличии разумной правовой структуры для минимизации проблемы, схожей со службой канализации, можно будет, наверное, достичь таких же результатов, если даже не лучших. Но при условии, что мы сильно сократим антирасистскую индустрию, прекратим напрягать стольких людей угрозой правовых действий и будем бороться с расизмом посредством толерантности и хороших манер.

21 февраля 2000 г., The Guardian

Это сокращенная версия доклада, прочитанного в Центре политических исследований 25 марта 2004 года в память Кита Джозефа[148].

Королева наносит ответный удар

Отец отца моего отца был романтичным турецким политиком. У него был небольшой, но известный консервативный журнал. И его карьера закончилась рядом решений, романтичных и, конечно, консервативных, но неумных и иногда опрометчивых.

Наиболее опрометчивым из всех было решение моего предка как министра внутренних дел в правительстве последнего султана подписать ордер на арест Ататюрка, которого теперь считают отцом современной Турции и чье лицо украшает почти каждое муниципальное здание в этой стране. Некоторое время спустя мой прадед брился в городке под названием Измит, где его забили до смерти и повесили на дереве. Вот почему мой дед по отцу, урожденный Осман Али, приехал в Англию в поисках того, что сейчас называют убежищем.

Я рассказываю все это, чтобы показать, что хотя я, конечно, британец и во мне течет английской крови гораздо больше, чем турецкой, но я склонен проявлять симпатию к тем, кто приезжает в эту страну из-за страха за свою жизнь или по другим причинам, но с намерением начать новую жизнь.

Масштаб и темпы иммиграции нас беспокоят сегодня потому, что, грубо говоря, современные иммигранты, кажется, не ассимилируются так, как это было с их предшественниками. Согласно Эндрю Грину из организации по контролю над миграцией (Migrationwatch), чистый приток иммигрантов в Британию сейчас составляет примерно 170 000 в год. Эта цифра не учитывает тех, кто не получил право на убежище, но страну не покинул, а также других нелегалов. В каждом десятилетии нас, по-видимому, ждет приток еще 2 млн иммигрантов из стран, не входящих в ЕС, и, хотя я на стороне иммигрантов, эта цифра заслуживает политической дискуссии. Правые никогда не упускали своего шанса, и Дэвид Бланкетт уже предупреждает, что народ просто задыхается от этого потока. Но более важно, и в левых кругах согласились с этим, привлечь внимание к угрозе, которую представляет иммиграция для британского образа жизни.

Два гарвардских экономиста, Альберто Алесина и Эдвард Глезер, предложили прекрасное объяснение тому, насколько по-разному в Европе и Америке проявляется желание забрать деньги у богатых и потратить на бедных. Государственные расходы в Америке составляют примерно 30 % от ВВП, а в Европе примерно 45 % от ВВП, и одно из важных объяснений отличия, говорят эти экономисты, – расовое. Похоже, что люди более склонны поддерживать благотворительность, если они живут бок о бок с получателями помощи своей расы, и настроены против, если живут рядом с представителями другой расы. За такой вывод ухватились левые. В результате в Prospect появилась статья Дэвида Гудхарта под названием «Слишком разные?». В ней он пишет, что если мы живем в слишком многообразном, слишком мультикультуральном, слишком раздробленном на иммигрантские группы обществе, то мы теряем чувство взаимности, обоюдности и общности, которое нам необходимо для поддержания в людях чувства причастности к государству всеобщего благоденствия.

Так что в начале XXI века среди общей паранойи по поводу глобализации и иммиграции к национализму призывают левые ради спасения социализма в одной стране. Теперь вы или я можем думать, что было множество других веских причин для желания сохранить дух взаимности и общности, помимо стремления Гудхарта защитить первозданную целостность нашего соглашения о социальном обеспечении 1948 года. Но в рассуждениях Гудхарта, Бланкетта и Грина есть одно основополагающее допущение, и это реальность расизма. Левые теперь, кажется, согласны, хотя до этого и отрицали, что расизм присущ человеку как виду.

Я не хочу, чтобы мои налоги тратились на халявщиков, независимо от цвета их кожи. Но вроде считается общепринятым, что возмущение сильнее, если люди чувствуют, что их деньги тратят на иностранцев, и особенно на иностранцев с другим цветом кожи. Это, конечно, печально, но, вероятно, неизбежно. И в этом смысле расизм схож с нечистотами: цивилизованное общество умеет с этим справляться и канализировать. Вопрос – как.

Наиболее очевидный ответ – предупредить наплыв огромного количества неассимилированных людей в случае, если это возмущает коренное население. А если вы не против иммиграции, как я, то вам следует приветствовать тех, кто приезжает в эту страну, чтобы работать. И система предоставления им убежища должна действовать так, чтобы сотни тысяч нелегалов не оказались забытыми. Их нельзя лишать возможности проявлять экономическую активность, отсутствие которой раздражает налогоплательщика. Но с учетом масштаба и темпов уже идущей иммиграции этого недостаточно. И тут наступает вторая и самая удивительная трансформация взглядов левых.

Через семь лет после того, как новые лейбористы пришли к власти и поклялись разделаться со Старой Британией, они вновь открыли жизненность старых символов довольно забавным и трогательным образом. В этом году 26 февраля члены клана Хаттержи стали британскими гражданами в ходе церемонии, описанной Фердинандом Маунтом в последнем номере The Spectator. Их приветствовали под звуки национального гимна, и они обменялись рукопожатием с принцем Уэльским. И все эти люди, тысячами в месяц, не только клянутся или подтверждают свою верность королеве, ее наследникам и преемникам. Появился новый обет, который можно назвать формулой «Типтон Талибан»[149]. «Я буду верен Великобритании и уважать ее права и свободу, – говорится в обете. – Я буду защищать ее демократические ценности. Я буду честно соблюдать ее законы и выполнять свои обязанности и обязательства как британский гражданин».

Обратите внимание на удивительный подтекст этих слов – так как для этой страны удивительно требование клятвы: «Я буду верен Великобритании». Десять лет назад Норман Теббит[150] заявил, что иммигранты должны сдавать тест на игру в крикет: чтобы третье или четвертое поколение граждан Великобритании, сидя на трибунах крикетного стадиона «Лордз» и поддерживая Англию одобрительными возгласами, отрабатывали привилегии, получаемые ими в этой стране.

На тот момент политики всех мастей осудили это коварное заявление как безответственное и провокационное. А сейчас лейбористское правительство недвусмысленно требует лояльности к Великобритании. Если согласиться с тем, что верность Великобритании логически неотделима от спортивной лояльности, что вполне разумно, то получается, что Дэвид Бланкетт придал крикетному тесту Нормана Теббита церемониальную форму. Первые сообщения наводят на мысль, что натурализованным иммигрантам эти церемонии нравятся. Им нравится «Юнион флаг»[151] – тот самый флаг, который запрещено изображать на шкафчиках на рабочих местах, так как это проявление устрашающего национализма. И правительству нравятся подобные церемонии. И все потому, что уже давно признали: Британия не будет работать, если станет тем, что Филипп Боббит[152] назвал рыночным государством.

Теоретически можно создать государство, в котором ни у кого не будет особой романтической привязанности к нации. И мы все сможем проживать в любом месте в одинаковом состоянии эмоциональной безучастности, платить налоги, а взамен получать определенные услуги и защиту. Такое место, конечно, было бы довольно мрачным, и практически это неосуществимо. Потому что ключевой признак национальных государств состоит в том, что они действительно требуют от своих граждан готовности приносить жертвы ради всеобщего блага. В целом люди могут пойти на такие жертвы, только если они чувствуют элементарную верность нации. Похоже, что правительство пришло в ужас от нарушения целостности, вызванного мультикультурализмом, и внезапно стало искать клей.

Вот в чем смысл этих церемоний предоставления гражданства. Левые наконец уяснили, что, если страна хочет добиться успеха и остаться сплоченной, у нас должно быть основополагающее и единое понимание того, что значит быть британцем. Надо отдать справедливость лейбористам: в 2004 году они пришли совсем к иному пониманию того, что значит быть британцем, в сравнении с их начальным представлением в 1997 году.

Большую часть своего семилетнего пребывания во власти лейбористы вели наступление на то, что они считали институтами Старой Британии. Вспомните Cool Britannia, дебильный и антиисторический Купол, отказ Шерри делать реверанс, нелепое и коммерчески глупое решение Боба Эйлинга[153] убрать флаг с хвостового оперения самолетов British Airways. И это было только началом проекта новых лейбористов по пересмотру того, что считать «британским». План решения задачи озвучил Гордон Браун в своей речи в апреле 1999 года, всего лишь четыре года назад. «Старая Британия уходит», – объявил Гордон, который все еще любит выказывать презрение традициям и появляется в костюме на банкете у лорд-мэра Лондона. – Старый порядок нереформированных институтов уходит в историю».

Понятно, что под этими институтами он понимал союз между Англией и Шотландией, доктрину парламентского суверенитета и, sotto voce (про себя), монархию. Он с восторгом цитировал опрос, который показал, что общественность невысокого мнения о палате общин как эмблеме британскости. «Старомодно думать, что власть должна быть сосредоточена в Лондоне», – говорил он и превозносил талант и динамизм новых региональных правительств. Он цитировал профессора Линду Колли касательно того, что институты объединенной Британии в действительности были творением империи и внешней угрозы; а с их исчезновением старые изношенные институты Британии можно демонтировать и реформировать, а суверенитет можно объединить с Европой. Нет, сказал он, нацию в действительности объединяет не парламент, а национальная система здравоохранения (НСЗ), которая, согласно 71 % опрошенных, лучше всего представляет Британию.

Можно понять, почему это так привлекательно для политика-лейбориста, который существенно расширил государственный сектор и укрепил положение НСЗ как самого крупного государственного работодателя по эту сторону Урала. Но когда вы торчите за границей в какой-нибудь забытой богом дыре и ностальгируете по родине, разве вы думаете о НСЗ со всем ее прелестями и преимуществами? Разве вы тоскуете, как Руперт Брук[154] в Первую мировую войну, и желаете оказаться в палате в больнице НСЗ? Вряд ли.

А если нацию объединяла не НСЗ, сказал Гордон Браун, то ее объединит Би-би-си. И опять понятно, почему идея о 20 000 журналистов в основном левых взглядов, которые кормятся за счет налогоплательщиков, привлекла Гордона тогда, если не сейчас. Тогда он сказал нам: британскость означает, что все, кто может работать, имеют на это право и обязаны делать это. По-моему, это по меньшей мере несерьезно. Нет ничего небританского в том, что жена сидит дома и смотрит за детьми или телевизор. То же относится и к новоиспеченному графу, который не заработал за свою жизнь и трудодня. Но именно НСЗ, Би-би-си и одержимость Гордона Брауна работой лейбористы посчитали британскими проявлениями и принялись их превозносить. А другие изношенные старые символы британскости они решили умалить или уничтожить.

С официального бланка министерства финансов убрали корону. Помню, я был удивлен, как при обсуждении какого-то полицейского закона мы с ходу приняли поправку, вычеркивающую из присяги, которую приносят констебли, упоминание королевы. Я пошел в кулуары палаты общин, нашел Криса Монкрифа из Press Association, высказал бурное порицание и больше об этом ничего не слышал.

Правительство вскоре будет согласовывать новую конституцию нашей страны. Конституцию сляпали в ходе непонятных переговоров с другими европейскими странами и даже не дадут нам проголосовать за нее. Абсурдность регионального управления продолжается в том смысле, что копать гравийный карьер или строить дома в южном Оксфордшире можно по разрешению некоего бюрократа из Гилдфорда. Сейчас у нас действует система передачи полномочий, согласно которой шотландские члены парламента могут навязывать решения Англии, тогда как я, член парламента от Англии, не могу высказываться по этим же вопросам в Шотландии и – как окончательный абсурд – парламентарии от Шотландии и сами этого не могут. Передача мест в парламенте по наследству или уже запрещена, или скоро будет. И все же культуркампф продолжается.

Если вы останавливаетесь в отеле Marriott Kampala и встречаетесь с кем-то в Windsor Suite, где менеджеры делают все, чтобы раздобыть и развесить на стенах эстампы в британском стиле, что вы видите? Ставлю десять центов против доллара, что на этих картинах, которые, по задумке глобализованного гостиничного бизнеса, должны напоминать Британию, изображены сцены охоты на лис. Тот вид охоты, который лейбористы собираются запретить не из-за его жестокости, а из-за мелочной классовой войны, а также потому, что от охоты на лис веет духом Старой Британии.

Только в прошлом месяце правительство объявило без всякой причины, из непонятного подросткового республиканизма, что собирается изъять слово «королевская» из названия службы уголовного преследования. Однако то же самое правительство сейчас просит новоприбывших принести клятву верности не только короне, но и Соединенному Королевству. Это правительство обиженных инфантильных лейбористов после шести лет злопыхательств и козней учредило церемонию, когда вывешивается «Юнион флаг» и все поют «Боже, храни королеву». Что происходит? Ответ – мы просто являемся свидетелями резкого и недостойного разворота на 180° по крайней мере одной части правительства.

Когда к нам приезжают иммигранты, они сразу видят суть символов, таких как флаги, гимны и королева, ДНК которой воплощает историю Британии таким образом, который понятен людям по всему миру. В течение 20 лет лейбористы были абсолютно не правы в основанных экономических аргументах. Теперь до них доходит, правда не совсем быстро, что они, скорее всего, ошибались и в культурных доводах и что их приверженность доктрине мультикультурализма была ошибкой, так как она приводит к сегрегированному рыночному государству, в котором люди заявляют о своих правах, но не обладают чувством обыкновенной лояльности или цели. Если нужно возродить лояльность, зачем взывать к НСЗ, Би-би-си или нашему желанию работать, как предлагает Гордон Браун. Следует обратиться к вещам, которые действительно находят отклик в сердцах людей. И пока консерваторы не обладают монополией на такие институты, именно консервативная интуиция подсказывает, что их не стоит так легко отбрасывать.

27 марта 2004 г., The Spectator

Это поворотный пункт: мы должны снова нести знамя британскости

Я достаточно наслушался того, какими нормальными и очаровательными ребятами были эти молодые парни. И как они любили помогать или отцу в магазинчике, торгующим горячей пищей, или старушке при переходе улицы, или играть в крикет в парке.

«Он просто хотел посмеяться, – сказал прошлым вечером кто-то из соседей об одном из четырех уродов, которые убили себя и по меньшей мере 52 человек в Лондоне. – Да, он был в полном здравии». Так-так, интересно… Если эти четыре молодых парня были абсолютно нормальными йоркширцами, тогда что за ерунда творится со страной? Из всех шокирующих откровений последних нескольких дней самым худшим было то, что все четверо были британцы.

Они были нашими – дальше некуда. Они были такими же типичными для Британии, как дождь в воскресенье. Британскими, как «Тайзер[155]», как очереди, как футболки с у-образным вырезом, как смена караула королевских гвардейцев и чипсы, которые сделали из них то, чем они стали. Они родились в британских роддомах и получили от государства все, что оно могло им дать.

Они ходили в британские школы и узнавали о Британии от своих британских учителей. А когда они убили столько своих земляков-британцев, именно британская служба скорой помощи пыталась спасти как можно больше жизней.

Этот поразительный факт их британскости говорит нам нечто пугающее и о них, и о нас, ибо для террористов-смертников они необычны. Палестинские смертники, устраивающие теракт в Иерусалиме или Тель-Авиве, бывают выходцами из убогих кварталов Наблуса или Хеврона. Те 19 террористов-смертников, которые уничтожили небоскребы-близнецы, все без исключения были выходцами из арабского мира, в основном из Саудовской Аравии.

Похоже, нам удалось совершить невероятное и вывести породу террористов-смертников, готовых уничтожить то общество, которое их вырастило. И возникает вопрос «почему?». Почему Америка импортирует террористов-смертников, а мы производим своих собственных?

Прошлое лето мы провели в прекрасной поездке по Америке. Для циничного британца было удивительно видеть, как американцы вывешивают свой флаг. На каждой веранде, на каждом флагштоке, на каждом бампере гордо и независимо в изобилии висели звездно-полосатые флаги. Сравните с тем, как мы обращаемся с нашим «Юнион флагом», который постоянно упоминают в делах о расовом преследовании на том основании, например, что наклейка с флагом на шкафчике в раздевалке носит провокационный характер. Вспомните Боба Эйлинга, бизнесмена – сторонника лейбористов, сменившего великого лорда Кинга в компании British Airways, который решил, что «Юнион флаг» многих смущает, и дал указание удалить их с килей самолетов компании.

Наш подход к национальным символам американцев поставил бы в тупик. Для них флаг – это жизненно важный инструмент интеграции, способ подтвердить, что в этой огромной стране иммигрантов каждый человек не только американец, но и равноправный американец с равными шансами. Вот почему американские дети свой день в школе начинают с того, что дают клятву верности флагу, и вот почему американцы демонстрируют патриотизм и просто болеют за свою страну, тогда как наши пресыщенные соотечественники находят такие чувства детскими.

А если посмотреть, чему учат в британских школах, и вспомнить, что один из убийц был учителем начальных классов, то трудно отрицать: в своей оценке того, что нужно нации для единения, американцы правы, а мы, как ни печально, нет. И это не просто потому, что большая часть британских детей уже многого не знает об истории Британии (13 % молодежи от 16 до 24 лет думает, что Армаду[156] разбил Хорнблауэр[157], а 6 % приписывают великую морскую победу Гэндальфу[158]). Беда в том, что мы больше не требуем лояльности от иммигрантов или их детей. Виновников много, и в первую очередь это Инок Пауэлл. Как годами твердил Билл Дидс, проблема заключалась не столько в катастрофичной тираде Пауэлла в 1968 году против иммиграции, сколько в том, что это повлекло невозможность для любого серьезного политика обсуждать последствия иммиграции и то, как должно функционировать многонациональное общество.

После расистской атаки Пауэлла никто не осмеливался говорить о британскости или о необходимости настаивать на лояльности иммигрантов к стране иммиграции, что успешно делают американцы.

Так мы и дрейфовали в течение всех этих десятилетий и создавали культурно многообразное общество, очень привлекательное и имеющее массу преимуществ, в котором, однако, слишком многие британцы абсолютно не обладают чувством привязанности к этой стране или ее институтам. Это культурная катастрофа, на устранение последствий которой уйдут десятилетия, а начинать следует с того, что я назвал в сегодняшнем утреннем выпуске The Spectator ребританификацией Британии.

Это означает отстаивание определенных ценностей, которые мы считаем британскими в доброжелательной и вежливой манере. Если это подразумевает конец ненависти, фонтанирующей в мечетях, и обращения с женщинами как с людьми второго сорта, пусть будет так. Нам необходимо приучить второе поколение мусульманских общин к нашему образу жизни и покончить с явным отчуждением, которое они ощущают.

Это значит, что имамам надо сменить тон. А Мусульманскому совету Великобритании прекратить бесконечные разговоры о том, что «проблема не в исламе». Ведь абсолютно ясно, что во многих мечетях можно услышать проповеди ненависти и найти литературу с прославлением 9/11 и оскорблением евреев.

Мы достигли поворотного пункта в отношениях между мусульманским сообществом и остальными. И для умеренных сейчас самое время показать себя лидерами. Вот почему я хочу закончить статью словами моего коллеги – лейбориста Шахида Малика, члена парламента от Дьюсбери, который вчера сказал: «Задача ясна – мы не должны больше терпеть тех речей, которые терпели до этого, будут ли они раздаваться на улицах, в школах, молодежных клубах, мечетях, закоулках, дома. Надо не просто порицать их. Надо противостоять».

Хорошо сказано, Шахид. Самое время имамам последовать этим словам.

14 июля 2005 г., The Daily Telegraph

Конец части Англии

Когда я увидел, как у нижних ворот Берта развернулась ко мне крупом, я подумал: тут какая-то ошибка. Мне обещали найти красивую спокойную кобылу с учетом того, что я никогда не ездил на лошадях. А на меня надвигался вздымающийся зад самой крупной гнедой, которую я когда-либо видел.

Ошеломленный, я взобрался на стул, приготовленный для меня Ди Гризеллем, совладельцем фермы, сунул ногу в стремя и попытался закинуть себя в седло. Берта в этот момент подалась назад, и я начал свой первый день охоты в последнюю, согласно древней традиции, неделю с медленного, как во сне, падения на бетонный пол фермы.

Так что оставим меня там, зависшим между стременем и землей, и рассмотрим причины этого отчаянного поступка. «Ты очень храбрый, – постоянно талдычат мне все, – если не сказать отчаянный». В действительности же к тому времени, когда я разобрался с Бертой, я стал – подозреваю, намеренно – трусливым. «Когда в 1997 году я решил вновь заняться охотой, – рассказал пригласивший меня Чарльз Мур, пока мы ехали на сбор охотников, – я уже не занимался ею 25 лет и в ночь перед выездом не сомкнул глаз». «Правда?» – сказал я, и тут до меня дошло, что я прошлую ночь проспал с невозмутимостью невежды.

Когда мы проезжали мимо одинокой сороки[159], я не мог не заметить, что Чарльз забубнил длинную искупительную молитву: «Поздоровайся с миссис Мэгпай… передай ей мои лучшие пожелания… меня зовут Чарльз Мур» – и так далее, да так подробно, что я даже всерьез забеспокоился. Чарльз – ветеран, профи. Он имеет право носить красный с зеленым воротником камзол Восточного Суссекса и Ромни-Марша (графство Кент). Он счастлив, когда его выбрасывает из седла на какую-нибудь каменную стенку или куст с шипами. И если его настолько страшат предстоящие события, что он молится при виде сороки, то что ждет там меня?

Если не считать часа, проведенного на верблюде в Египте и нескольких часов на слоне в Индии, я вообще никогда не ездил на крупном млекопитающем. И хотя я совершал храбрые поступки, может и сомнительные, например присутствовал при рождении четырех детей, гонял по автостраде М40 со скоростью 260 км/час, но верхом на лошади на скорости никогда не ездил. Знаю, что мой отец и дед охотились с шотландскими борзыми в Девоне и Сомерсете, но мне такая возможность не представилась.

А сейчас я собрался на охоту по одной причине: выказать свой гнев и поддержку, хотя я выступаю как человек, у которого никогда не было особого желания убивать животных. На самом деле, когда в нашей долине разрешили охоту на оленей и среди холмов стали разноситься крики, подобные воплям племени сиу, нас, детей, стало переполнять чувство сострадания к оленям. А когда охотники шли через двор с фальшивыми улыбками, которыми они одаривают простых обывателей, мы выбегали к ним и кричали: «Он туда ушел! Он туда ушел!», как французские крестьяне, которые пытались спасти летчика от гестаповцев. Но охотники продолжали фальшиво улыбаться и не обращали на нас никакого внимания. Все, кто сталкивался с этим, знают, нет ничего более страшного и душераздирающего, чем вид загнанного под лай собак оленя.

Утверждать, что заключительные фазы охоты в некотором смысле не жестоки, значит нести чушь, но не в этом суть. От запрета охоты масштаб британской жестокости к животным не уменьшится ни на йоту. Дело тут не в жестокости. Это марксистская атака на то, что лейбористы абсурдно принимают за классовый интерес. Это эгоистичная попытка премьер-министра вознаградить своих тупоголовых заднескамеечников за их поддержку войны в Ираке. Отвратительный способ управлять страной. Я, может, тайно помогал оленю скрыться от охотников, но все-таки я хочу, чтобы олени водились в нашей долине в Эксмуре. А если численность оленей уменьшится после отмены охоты (а все указывает на это) и фермеры перестреляют их всех до одного, вот тогда я буду бесконечно презирать это лейбористское правительство и всех его сторонников и преследовать их до самой смерти, ибо они уничтожат то, что являет собой часть Англии, просто из желания навредить.

Именно гнев заставляет меня натянуть на себя взятое напрокат охотничье снаряжение и снова взобраться на Берту. «Он так побледнел», – сочувствует женщина. «Вот, – говорит мужчина и протягивает бутыль с желтой жидкостью, – хлебни для храбрости». Чарльз представляет меня другому хозяину фермы, Тому Артуру, красному, как почтовый ящик. Он протянул для рукопожатия левую руку, так как правую ему на днях повредила лошадь. Я стараюсь не слететь с Берты, которая беспорядочно пятится назад, и замечаю, что лопнувшие капилляры на щеках моих друзей-охотников, оказывается, не столько пурпурные, сколько черные.

Я отмечаю, как прекрасно выглядят охотники в черных жакетах с белыми шарфами (педант Чарльз говорит, что их правильно называть «охотничьими галстуками»), но думаю о том, насколько крошечная наша группа. Раздражает обилие умелых детей в стиле Телвелла[160], но в обществе охотников Восточного Суссекса и Ромни-Марша всего 50 действительных членов, и сдается мне, что уничтожить и это меньшинство для лейбористов – сплошной позор. Однако прежде, чем защитить их должным образом, я должен понять, чем они занимаются. И поэтому я сейчас беру ускоренный курс верховой езды у хорошенькой блондинки по имени Дженни.

Обычно Дженни Йо предпочитает целый день энергично скакать в седле и преодолевать пятиярусные ворота, но она согласилась помочь, и, откровенно говоря, мне ее помощь необходима. Я уже научился целовать Берту в ее ароматную шею и приговаривать: «Спокойно, спокойно, дорогуша, ты же не хочешь прикончить меня, правда?» Но прежде чем я успеваю овладеть элементарными навыками езды, звучит горн, и мы трогаем с места вдоль скотного двора, сквозь редкую толпу, чтобы приступить к охоте.

Первые несколько сот метров Берту ведет за поводья конюх по имени Зоя, но, когда мы достигаем конца первого поля, она настолько заляпана грязью, что кажется негуманным просить ее продолжать. Так что потом Дженни берет повод свободной рукой, и я с ужасом понимаю, что рано или поздно мне придется править лошадью самому. Но сейчас я следую за Дженни, словно потрепанный генерал времен Первой мировой войны, и пытаюсь понять, что происходит. Все довольно загадочно. Как на войне, в том смысле, что после длительного периода затишья следует период страшного напряжения и бездумной храбрости. Конные подразделения, кажется, застряли не на том поле и кружат, выделывая кульбиты на мокрой траве.

Мы с Дженни остановились отдохнуть у лесистого склона, откуда можно видеть, как в подлеске судорожно крутятся собаки. «Гончие исправно подают голос. Хорошо лают», – говорит Дженни. Гончие действительно шумят вовсю. Затем Дженни и миленькая леди по имени Полли заводят разговор о предстоящем успехе, и тут мы необъяснимо перемещаемся вперед через полузатопленную браунколь и брюссельскую капусту в другую часть того же леса.

«Так все дело в конкуре, да?» – спросил я у Чарльза, когда он вернулся весь заляпанный грязью, взяв очередное препятствие. «Нет, – ответил он. – Все дело в охоте». И боюсь, что это правда. Мы обманываем себя, если считаем, что радость охоты заключается только в прогулке по свежему воздуху вместе с друзьями или в пышности этой церемонии. В основе охоты – отстрел лисы. Хорошо провести время можно и просто покатавшись верхом на лошади, даже если поначалу это и больно.

На рыси, например, – как бы это сказать – возникают неприятные ощущения в яичках. И когда я, охнув, выдаю свою беду Дженни, она заразительно смеется и напоминает, что у нее яичек нет. Мы веселимся, так как находим это забавным. Тогда посторонний свидетель укорачивает стремена, и, не успев оглянуться, мы с Бертой трусим рысцой в унисон. А затем наступает славный момент, когда вся охотничья братия направляется вверх по холму в сторону отдаленного муниципального микрорайона. Ветряную мельницу освещает бледное солнце. Земля стонет под ускоряющимся топотом копыт. Гончие подают полный голос в соседней роще. Мы с Бертой мчимся на рыси как ненормальные. И каждую секунду я жду, когда мой зверь перейдет на кентер (укороченный полевой галоп. – Прим. пер.). Тут Дженни восклицает: «Ну вот!», и дело пошло.

Стараясь скрыть гримасу боли, я вцепился в уздечку, пока Берта набирала скорость, уф, километров 30 в час. Но казалось, все 150. И все под грохот, грохот, грохот на всем пути с одного конца поля на другой, в общем, под конец дня у меня сформировался собственный эстетический взгляд на охоту. Это как кататься на лыжах, в том смысле, что ты на скорости движешься, следуя рельефу ландшафта. Плюс к этому возникают странные полусексуальные отношения с лошадью, некая иллюзия понимания и контроля. Есть в этом какое-то армейское удовольствие командовать и при этом нести ответственность, состязательная радость военной игры.

По мере того как проходит день, я начинаю усваивать крупицы этикета, тонкости обхождения с воротами и необходимость при виде ямы кричать «Осторожно, яма!» («Ware hole!» или «Уорхол!», как это делает Чарли, возможно, в честь художника). Уголком глаза я постоянно слежу за солнцем и по мере того, как оно садится и золотит заболоченные поля Суссекса, я понимаю, что почти достиг своей цели – остаться в живых.

Но у всех остальных свое понимание целей, и они это постоянно подчеркивают. «Жаль, что вы не видели лису», – говорит Ди Гризелль, совладелец. «Боюсь, мы так и не показали вам настоящую охоту», – добавляет еще кто-то. «Скучноватый денек», – говорит Том, другой владелец, когда мы в сумерках возвращаемся в боксы. По словам Чарльза, охотники подстрелили четырех лис («две пары», быстренько поправляется он), но они умерли на руках хозяев терьеров. Лис неправильно загнали, и в этом, кажется, все разочарование.

Друзья, скажем прямо: вся эта история о том, как загоняют и убивают лис. Это нехорошо? Получилось так, что сегодня утром я уже видел мертвую лису на автостраде A20 недалеко от Сидкапа. Ее так посекли колеса автомашин, что она превратилась в мокрый серый лист картона. Лисиц на дорогах погибает в десять раз больше, чем их убивают на охоте. И в отличие от лисиц, подстреленных на охоте, лисицы на дорогах погибают мучительной и медленной смертью, истекая кровью от скользящих ударов. Собирается ли лейбористское правительство запретить автомобили?

Таким образом, получается, что лейбористов не устраивает душевное состояние охотников, факт жажды крови. Хорошо, оставим в стороне отвратительное бесстыдство правительства, которое выносит суждение относительно нашего душевного состояния и при этом просит всех нас проявлять терпимость к разного рода отклонениям. Запрещая такое тривиальное и ритуальное выражение жажды крови, они совершают в буквальном смысле что-то аморальное. Они идут против сути человеческой природы и с помощью законодательства подавляют инстинкт такой же древний, как и сам человек. И все же реальные причины запрета не имеют ничего общего с жестокостью или жаждой крови.

Этот запрет проистекает из ненависти, из той ненависти, которую лейбористы питают к тому, что они считают «Старой Британией». Это попытка уничтожить часть нашей культуры. Не просто охоту, а все то, что связано с ней: балы и ужины охотников, шум и неразбериху в духе романов Джилли Купер. Это попытка лишить заработка мужчин и женщин в зеленых твидовых костюмах с эмблемами, как у персонажей из «Властелина колец», которые присматривают за гончими, лисами и лошадьми и чье чувство собственного достоинства заключается в том, чтобы мы денек хорошо поохотились.

Это жестокое и бессмысленное уничтожение образа жизни. Они запрещают, потому что могут запретить; а люди, в которых я потерял веру, – это те идиоты, которые говорят, мол, «им что так, что этак, наплевать». Пять или шесть лет назад я встречался с Блэром и спросил его, почему он запрещает охоту. «О, я не из тех, кто охотится по субботам, но и протестовать я не пойду», – сказал он. И разве это не отвратительно вдвойне, что он принял эти тиранические меры и проголосовал за них сам?

Мне понравился день, который я провел вместе с охотниками, и надеюсь, у них хватит мужества и организованности не бросать охоту. В эту субботу они собираются поохотиться с собаками, и если гончие возьмут лису, то пусть так и будет. Как бедные полицейские будут доказывать mens rea (вину)? Не придется ли им представлять лису в качестве доказательства? Надеюсь, охотники поднимут запрет на смех, который он заслуживает, и бросят вызов полиции, магистратам и правительству, пока новое правительство не придет на спасение старой традиции и восстановит ее ради свободы, и только свободы.

19 февраля 2005 г., The Spectator

Лучший способ излечится от исламофобии – это смех

К несчастьям начала моей журналистской карьеры относится период, когда отдел новостей послал меня в Уолсингем в Норфолке написать статью о том, что обещало стать главным религиозным скандалом. «Там живут англокатолики, – объяснил мне редактор отдела, – и они хотят устроить шествие к храму с изображением девы Марии. Там же живут протестанты-евангелисты. Так что там назревает реальная драка», – сказал редактор отдела новостей. Ему нужно описание акции, колорит, цитаты, персоны. Ему нужна церковная кулачная драка вперемешку с критикой за неправильное обращение с сектантами. Ему нужен сектор Газа в Норфолке.

Насколько я помню, конфликт конфессий слегка разочаровал меня. Он разгорался, и евангелисты напрашивались на скандал, выкрикивая антипапистские лозунги, в то время как англокатолики смиренно пели псалмы. Но тут Господь наслал на всех нас – праведных и неправедных – летний ливень, и я рванул в кафе передать по телефону свой репортаж. И как только он достиг апатичных улиц Британии, начались протесты.

Напрягая мозги в попытке придумать, как описать образ Богоматери Уолсингема, я нашел фразу «прыгающая кукла». Сравнение показалось оправданным, так как у статуэтки были прелестные розовые фарфоровые щечки и она действительно подпрыгивала, когда ее несли на плечах священники.

Но, по словам многих, кто звонил и писал, это было далеко не меткое словцо. Мне сказали, что я – грубиян, идиот, бесчувственный хам и чрезвычайно агрессивный человек. Один мужчина сумел найти меня в телефонной книге, позвонил поздно ночью и устроил мне такой нагоняй, что я почти решился совершить паломничество к храму на коленях, избивая себя экземпляром оскорбительной статьи.

И все же, когда я сейчас оглядываюсь назад, примечательно не то, как много шума они наделали, а то, как мало, особенно если вспомнить, чего мы теперь ожидаем от некоторых мусульман. Я имею в виду не только убийства Пима Фортёйна[161] и Тео ван Гога[162], но и отказ известного исламского ученого написать статью для The Spectator. «Вы не понимаете, – пояснил он дрожащим голосом. – Эти люди убьют меня, если я выскажу то, что действительно думаю. Они точно убьют меня».

Современный ислам стал политическим бедствием, так как некоторые мусульмане принимают на свой счет не только оскорбление ислама, но и оскорбление кого-либо из собратьев по вере. Именно такое глубокое чувство личного поругания – едва ли понятное нашим душам эпохи постпросвещения – и помогает чокнутым имамам отравлять сознание отчужденных молодых людей и превращать их в террористов-смертников. Вот почему сегодня мы так отчаянно вводим в действие новый закон, чтобы сдерживать высказывания немусульман об исламе и то, что мусульмане могут сказать об их собственной религии.

Большая часть предложений Чарльза Кларка абсолютно верна. Нам, конечно, следует принять решительные меры против сеющих ненависть мулл. Лишить их привилегий. Выкинуть их. И если их появление не благоприятствует общественному благу, запретить их въезд. Надо намного лучше использовать существующие законы против любых подстрекательств к убийству и террору. Но новые ограничения свободы слова меня убеждают меньше.

Предлагаемый запрет на разжигание «религиозной ненависти» не имеет смысла, если только он не подразумевает запрет самого Корана, что было бы совершенно абсурдно, если учесть, что цель законопроекта – борьба с исламофобией. Что касается мер, о которых Кларк объявил вчера и которые направлены на то, чтобы помешать людям «превозносить или оправдывать» акты вандализма, то они нас, кажется, заведут в семантические дебри. Что означает «оправдывать» террористический акт?

Вчера The Daily Mail осудила злонамеренных мулл, которые «обвиняют нас» за бомбардировки в том смысле, что мы приняли участие в интервенции в Ирак. Но, хм, та же самая The Daily Mail две недели назад напечатала статью сэра Макса Гастингса, в которой говорится, что главной провокацией бомбардировок была роль Британии в войне в Ираке. Мы что, предлагаем засадить в тюрьму сэра Макса, Джорджа Гэлловея и миллионы британцев, которые говорят о том же, что и зловредные муллы?

Такие запреты, скорее всего, вызовут смятение и разочарование, так как их невозможно будет осуществить. И в любом случае это выглядит как замалчивание реальной проблемы, которая называется страх ислама; не исламофобия, а страх обидеть кого-либо, обсуждая понятия добра и зла в этой религии. Это должно стать частью общей долгосрочной программы привлечения на свою сторону недовольных британских мусульман, чтобы они больше не считали, что их определяет исключительно ислам и любое оскорбление ислама – вызов самому их существованию.

Вот почему нам необходима ребританификация, о которой я писал на той неделе. А британская часть души признает, что это свободная страна, в которой люди свободно обмениваются мнениями о религии. Воинственный ислам прячется от обсуждения под щитом страха, политкорректности и расистского допущения, что меньшинству следует предоставлять привилегии, даже если это меньшинство оказывается средневековым. Самое время прибегнуть в дискуссии не просто к благоразумию, но к самому лучшему союзнику благоразумия – юмору. Вместо запрета обсуждения 72 девственниц в раю, предполагаемого вознаграждения террориста-смертника, может, гораздо полезнее было бы посмеяться над этим нелепым утверждением?

Когда в шоу «Маленькая Британия» появится скетч с Мэттом Лукасом в роли одной из девственниц? Ислам только тогда действительно адаптируется к нашему образу жизни, когда зрители в Брэдфорде будут валяться со смеху на представлении «Жизнь Мухаммеда» комиков «Монти Пайтон» и когда случайно статья об исламе заденет чьи-то чувства, газета получит не угрозы смертью, а раздраженные, но в основном доброжелательные письма от христиан.

Нам предстоит долгий путь, но в первую очередь надо прекратить рассматривать эту тему как устрашающую и не подлежащую высмеиванию. Некоторые вещи могут быть священными, но они не будут менее священными, если станут предметом добродушных шуток. И если это легкомыслие, то легкомыслие с очень глубоким серьезным смыслом.

21 июля 2005 г., The Daily Telegraph

Naturam expellas furca, tamen usque recurret: «Гони природу в дверь, она войдет в окно; врожденный характер неискореним».

Гораций (65–8 гг. до н. э.)

Левое мышление

Совсем недавно меня привезли для выступления в один университет, и мои кураторы предупредили меня: назревает что-то нехорошее. «У парадной двери собираются устроить беспорядки», – сказали они. И они не могут гарантировать мою безопасность. Некоторые ученые не согласны с моими взглядами на финансирование высшего образования и вооружились яйцами.

«Противные типы, – сказал один их моих опекунов. – Мы имеем в виду всех этих бузотеров в Сиэтле. Лучше зайти с черного входа». Так что мы быстренько прошли через кухню, пожарный выход в зал, где под почти непрерывный обезьяний визг и улюлюканье я попытался произнести речь. Это оказалось невозможно. И после того, как кто-то любезно вылил на меня пинту пива и тем самым освежил меня, я сделал то, что делают все политики в таких случаях.

Я направился прямиком к оппозиционерам, которые раскачивались и скандировали: «Борис, убирайся!» – с самой лучезарной улыбкой из репертуара Сесила Паркинсона. «Привет!» – сказал я и протянул руку ближайшему левому агитатору. К моему удивлению, он ее тепло пожал. Я повнимательнее присмотрелся к моим идейным противникам и под лозунгами и агитпропом увидел всего лишь группу очаровательных ребят, в основном выходцев из среднего класса, у которых были достаточно разумные соображения относительно долга.

Они не были наглыми. Они не заплетали волосы в тусклые жгуты и не протыкали лекарственными флаконами нижнюю губу. Они не взывали к Грамши и не выкрикивали неоанархистские и синдикалистские лозунги. Это были милые, приличные, трудолюбивые буржуа, и через 25 лет, уверен, они станут королевскими адвокатами, главами новостных отделов на Би-би-си, а кто-то и следующим главой тори. «Что, – подумал я про себя, – случилось со старыми левыми? Где троцкисты? Где металлисты?»

В мои дни все было по-другому, вспоминал я. Именно это и поняли, что, вероятно, неудивительно, все бывшие криптокоммунисты, которые теперь возглавляют Би-би-си. Прошлым вечером Би-би-си-4 начала показ нового сериала под названием «Левые». Это элегия, плач по исчезающему виду. Их тезис – щеголяющие в беретах старые левые исчезают с этих островов. Их вытеснили с нажитых мест в профсоюзах и политехнических институтах, и они нашли себе прибежища в самых неожиданных местах: в случайных профессорских, в парламенте, на форумах некоторых либеральных газет. Они, как те бедные рыбаки на Андаманских островах, пришибленные XXI веком, цепляются за свой старый язык и обычаи, но история их по большому счету перехитрила и уничижила.

Достаточно вспомнить 1970-е или 1980-е годы, когда на политической сцене превалировали левые, чтобы понять, насколько внезапным было их вымирание. И дело не в Скаргилле: при каждом включении телевизора на экране всегда кто-нибудь произносил фразу «стремления моих членов». Люди слушали Эрика Хобсбома[163], монотонно бубнящего про «противоречия капитализма», и каждый член Лейбористской партии брал на себя личное обязательство по национализации командных высот британской экономики.

Левые разъезжали на «ситроенах 2CV» с наклейками на бамперах, призывающими протестовать против атомной энергетики. Левые говорили, что богачи – это кровососы и что королевскую семью и другие символы привилегий надо предать истории – или госпоже истории, как они называли ее из уважения к феминистской доктрине. Вчера в палате общин встал член парламента от Лейбористской партии и поздравил всех с 100-й годовщиной основания парламентской Лейбористской партии. Все зааплодировали и замахали повестками дня. И все же как разительно отличаются современные лейбористские члены парламента от своих предшественников. Это уже не выходцы из глубин британского рабочего класса: они не докеры, не шахтеры и не слесари, таких очень мало. Они пиарщики, подставные лица групп давления и журналисты. Если перефразировать Библию, они могут плести интриги, но добывать пропитание тяжелым трудом им не приходилось. Все это мы, по так называемую правую сторону дискуссии, приняли как огромный комплимент. Это уже банальность в политическом анализе, что Тони Блэр – величайшее творение Маргарет Тэтчер и что левые всего мира прошли идеологическую закалку в тигле 1980-х годов в Британии.

«Мы победили, – говорят правые. – Мы нанесли им поражение, всыпали по первое число и оставили их умирать». Они верили в социализм; они верили в карательное налогообложение; они верили в общественную собственность на средства производства, и все их бесполезные идеи получали смутное негласное признание, пока существовал советский коммунизм. Но тот загнулся. Берлинская стена пала. Лейбористы отменили «четвертый пункт», и с тех пор Эрик Хобсбом стал, откровенно говоря, выглядеть немножечко идиотом. Так говорим мы, консерваторы, но наш долгий триумф сделал нас опасно самоуверенными.

Мы правы, конечно, мы правы. Но левый инстинкт нельзя истребить; его нельзя победить в споре. Как поют Гилберт и Салливан, он – существенная часть человеческого характера.

Каждый маленький мальчик или девочка,

Который появляется на свет в этом мире,

Либо маленький либерал,

Либо маленький консерватор.

Я твердо убежден, что можно вывести огромную биноминальную кривую политического родства, при этом основная часть населения будет находиться где-то посередине, а значительные количества – по краям слева и справа. Левый инстинкт не исчез: он мутировал. Левые обнаружили, что они потеряли существенные экономические аргументы, и решили, что нет необходимости владеть значительными объемами промышленности. Они могут достигнуть своих целей посредством законоположений и тирании политической корректности. Левые по сути заинтересованы в понуждении и контроле, и, глядя на британское общество, можно видеть, какого прогресса они достигли в достижении своих целей. Это наступление и на свободу слова, и на гражданские свободы при нынешнем правительстве. Это все более изощренное регламентирование рабочих процессов. Вводятся запреты на охоту, на поцелуи, на курение, дикие правила относительно количества детей, которых можно взять с собой в плавательный бассейн. Предлагается метить автомобили, чтобы знать, где кто был, запустить безумные спутники-шпионы Прескотта, чтобы знать, кто без разрешения построил себе теплицу.

Левые не умерли, друзья, они просто блестяще адаптировались к новым обстоятельствам. Гони природу в дверь, как говорят у нас в Хенли, а она войдет в окно.

9 февраля 2006 г., The Daily Telegraph

Литературные герои

Как только я благодаря редакторам отделов The Daily Telegraph научился писать на удобочитаемом английском языке, каждый раз, когда в моем тексте проскальзывало прилагательное, редакторы его вычеркивали. Когда я вставлял шутку, они так ее редактировали, что вся соль исчезала. Они всегда все улучшали. Вот еще некоторые из моих героев, хотя для равновесия следовало бы написать статьи о Гомере, Шекспире, Мильтоне, Ивлине Во и остальных обычных подозреваемых[164]. Я по-прежнему наслаждаюсь произведениями П. Вудхауза, хотя в наши дни это все равно что слушать Ван Моррисона: через полчаса наступает передозировка.

Дело Хорнблауэра

О, хвалебные песни в честь Патрика О’Брайана[165]. Никогда еще писателю не воздавали таких светских почестей. Макс Гастингз[166] устраивает в его честь банкеты. Уильям Уолдгрейв[167] пишет научные монографии об интересном совпадении между жизнью капитана Джека Обри и его прапрадедушки на борту военного корабля «Фетида».

Но как же раздражает всех герой моего детства. Топорный, безжизненный – говорят о Горацио Хорнблауэре le tout Londres (все лондонцы). Он ничто в сравнении с О’Брайаном, утверждают они. И для тех, кто проводил ночи с фонариком под одеялом и читал о разгроме в морских водах французского флота, это звучит слегка оскорбительно.

Вот почему как-то раз я встал рано утром и прочитал по 100 страниц каждого – С. Форестера[168] и О’Брайана. И теперь должен сказать всем критиканам Хорнблауэра: «Отставить, крепить футоксы, парни, всем по местам, выполнить поворот оверштаг».

У Патрика О’Брайана командир корабля уходит в море на седьмой странице, и спасибо за такое хорошее начало. «Ну же, ребята, – так и хочется шепнуть Обри и Мютьюрину, когда они бесконечно играют в пикет и обсуждают свои любовные дела. – Подойдите к врагу ближе!»

Не спорю, О’Брайан – человек прекрасной эрудиции, тонко стилизует под Джейн Остин, которая никогда не упоминает о наполеоновских войнах. Он помещает своих персонажей в обстановку в духе романов Остин: тут тебе и хлопотливая матушка, и дочки, стреляющие глазками в морских офицеров в черных париках.

Отлично. У него полно острот по поводу медицины и диеты XVIII века. Он прекрасно выписывает диалоги. Но пока наши герои тратят время на безрезультатные будуарные встречи, читателю хочется услышать треск шпангоутов под грохот пушек и свист раскаленной картечи. Почитайте стостраничное описание отчаянной храбрости Хорнблауэра.

Едва они отошли от Спитхеда, он дает отпор Симпсону, страшному забияке, и шокирует флот дуэлью. К 21-й странице гардемарин Хорнблауэр получил назначение на прославленный фрегат «Неутомимый», который бороздит воды Английского канала в поисках столкновений с французами.

К 40-й странице звучит команда «Все наверх!», он на брам-траверзе и отпускает фалы, на горизонте появился корабль. «Мне не нравится силуэт его кливера, сэр. Это французы». В мгновение ока Хорнблауэр, которому всего 17 лет, назначается капитаном захваченного судна «Мари Галант».

Через несколько страниц, к его стыду, его трофейный корабль тонет. Груз риса, расположенный ниже ватерлинии разбух от воды, проникшей сквозь пробоину. И помню, что, хотя я был ребенком, я задумался о весе этого жуткого ризотто. Далее, он попадает в плен к французскому каперу. Затем он поджигает корабль и в плен берут французов. После этого они захватывают другой французский корабль, потому что Хорнблауэр сумел преодолеть приступ леденящего страха и взобрался по рее, на 30 метров вверх, без футропа.

Вскоре Хорнблауэр прекращает отвратительную игру, в которой матрос по имени Стайлз убивает крыс своими зубами. Затем он помогает французским контрреволюционерам взорвать мост, собственными глазами видит, как работает гильотина, и в том месте, до которого я дочитал, явно назревает что-то нехорошее…

Поговорим о сюжете, да? На том же этапе повествования О’Брайана Обри и Мэтьюрин все еще произносят фразы типа: «Боже, как мне хочется в Бат» и «У тебя действительно унылый вид». И две страницы занимает прогулка по холму, чтобы увидеть зайца.

Говорят, у Хорнблауэра нет отличительных характеристик. Да, он описан не столь витиевато, как Обри, жизнерадостный повеса Тори, и Мэтьюрин – угрюмый шпион и судовой врач. Но Форестер всегда описывал Хорнблауэра очень сдержанно.

Страдает от морской болезни, но все же обещает стать гением морского дела; худой, бледный, замкнутый, молодой, но авторитетный: октавианская личность. Нам говорят, что он читает Гиббона[169] и поэтому склоняется к атеизму. У него обостренное чувство чести. Говорит сдержанно. У него нет музыкального слуха. Если это не характеристика, то что тогда характеристика, не знаю.

Чем больше сравниваешь О’Брайана с Форестером, тем яснее становится, кто из них истинный мастер жанра. Форестер в первую очередь видел драматический потенциал вселенной линейного корабля. А О’Брайан просто развивал тему, такую, например, как попытка вывести корабль из беды. Это не умаляет литературных заслуг О’Брайана. С единственной поправкой, что это эволюция, но не революция.

11 октября 1998 г., The Daily Telegraph

В защиту Вудхауза

Если кто-то считает, что П. Вудхауз[170] был нацистским коллаборационистом или, как в прошлую пятницу о нем писала газета The Independent, «темной личностью с крайне правыми взглядами и даже симпатизировавшей нацистам», то это говорит только о катастрофической безграмотности нашего времени. Вряд ли найдешь более уничижительный портрет фашиста, чем в книге Вудхауза «Фамильная честь Вустеров». Вспомните Спода, самозваного диктатора, который способен взглядом открыть устрицу с расстояния 50 шагов и чьи последователи расхаживают в черных трусах. («Наподобие тех, в каких играют футболисты? – воскликнул Берти. – Какая гадость».)

В кульминационной точке повествования Берти распекает Спода за заносчивость в отношении сливочника в виде серебряной коровы. Да, за весь период своего успешного безделья Берти Вустер умудрился высказать другому человеку все, что он о нем думает. «Ваша беда в том, Спод, – говорит он, – что вам удалось собрать вокруг себя десяток слабоумных и обезобразить Лондон, расхаживая по его улицам в черных трусах, и вы возомнили себя бог знает кем.

Они орут: “Хайль, Спод!”, и вы принимаете эти вопли за глас народа. Но ваш промах именно в этом, Спод. Глас народа говорит иное: “Вы только гляньте на это чучело, Спода, щеголяющего в футбольных трусах! Хоть раз в жизни видели такого придурка!”»

Надо поставить в вечную заслугу Вудхаузу, что его сатира на Мосли, и фашизм, и всю истеричную помпезность этого движения появилась в 1938 году, который был годом «политики умиротворения» и дополнительных выборов в палату общин по Оксфордскому округу. В этих выборах в списке кандидатов от сторонников «умиротворения» оказался некий Квентин Хогг, который в 1941 году опозорил свою семью тем, что обвинил Вудхауза в «предательстве».

Обвинения против Вудхауза настолько необоснованны, настолько искажены злобой, что их стоит повторить только потому, что они проливают свет не на Вудхауза, а на его врагов. В двух словах: в 1940 году Вудхауз находился во Франции, в Ле-Туке, и пытался закончить очередную книжку про Дживса под названием «Утренняя радость». Ему оставалось написать еще четыре главы, и для него было непостижимо – как и для верховного командования Британии, – что немцы достанут его прежде, чем он допишет тщательно продуманное заключение. Но как оказалось, и здесь появляются, возможно, настоящие виновники всей этой истории, французы сдались в рекордное время. Вудхауза схватили и посадили в тюрьму в Лозе, Льеж, а затем – в местечке под названием Тост, о котором он придумал несколько шуток. Он провел войну в плену, и поэтому ему пришлось выбивать гонорары из таких нейтральных стран, как Швеция и Испания. Эти деньги выплачивались ему через германский МИД. Теперь из документов, рассекреченных государственным архивом, мы знаем, что эта вполне невинная процедура озадачила британскую разведку МИ5, а сейчас и The Independent.

После того как он попал в Берлин, его уговорили записать на немецком радио несколько беззаботных рассказов о его лагерной жизни: как они сделали мяч для игры в крикет из ореха, обмотав его веревкой; каково это принимать душ под бдительным оком французского охранника («Ты выходишь из него более прекрасным, глубоким и серьезным человеком») – и тому подобное. «Конечно, – написал он в письме другу 11 мая 1942 года из Берлина, – у меня должно было хватить ума, чтобы понять, что это чистое сумасшествие – выступать по германскому радио даже с такими невинными вещами, но у меня не хватило. Думаю, тюремная жизнь иссушает интеллект».

Если вышеописанный эпизод вызвал сбой в чьем-то моральном компасе, то Хогга и некоторых других в Британии эта информация подвигла на преследование Вудхауза. Как писал Джордж Оруэлл в своем эссе «В защиту П. Вудхауза», левые усмотрели в этом «возможность изобличить богатенького паразита». Любой, кто изучал его скромную жизнь и методы неутомимой работы – в тюрьме он написал пять романов и десять рассказов, – знает, что это далеко от истины, так же как и кретинические утверждения The Independent, что он был «крайне правым» по убеждениям или «симпатизировал нацистам».

Другими его главными критиками были такие писатели, как А. Милн. Для некоторых из нас деяния Кристофера Робина[171] становятся еще более тошнотворными, когда мы вспоминаем, как вел себя его создатель. Что хуже всего, в эти дела вмешалось правительство. Дафф Купер, министр информации, подбил Би-би-си уничижить Вудхауза, посмеяться над его именем и обозвать его «плейбоем». Вскоре колонка писем в The Daily Telegraph наполнилась желчью, и Квинтин Хогг сравнил его с лордом Ха-Ха.

Мой школьный список книг, рекомендованных для чтения, включал книгу некого Вулф-Троттера под названием «Стадные инстинкты во время мира и войны», в которой объяснялось, как афинян настроили против Сократа во время Пелопонесской войны. Нет ничего ужаснее демагогии с целью разжигания предубеждения в отношении тех, кого по какой-то причине считают неверно понимающими дух эпохи. В этом искусстве преуспевает, конечно, нынешнее правительство.

Мы почувствовали это во время кризиса в Косово, в ходе которого беспристрастные репортажи Джона Симпсона из Белграда были опорочены Аластэром Кэмбеллом[172], а патриотизм других репортеров поставлен под сомнение. Можно также вспомнить, как премьер-министр присоединился к толпе, травившей Гленна Ходдла, у которого были несколько странные, но безобидные представления о реинкарнации. Как и они оба, Вудхауз по-своему был невиновен. Конечно, он не был юродивым, не способным понимать моральный аспект собственного затруднительного положения. Как отмечали те, кто слушал его передачи, он понимал, что представляют собой нацисты. Его радиопередачи использовали в течение войны в американской разведшколе в Кэмп-Ричи как пример антинацистской пропаганды.

Он высмеивал своих захватчиков так же мягко и убийственно, как высмеивал Спода, который «выглядел так, словно природа намеревалась сотворить гориллу, но в последний момент передумала». Он не учел одного: после того как в 1941 году настроения в стране изменились, к его поступками могли придраться скандалисты и зануды, которые до сих пор, к сожалению, имеют большой вес в общественной жизни. Как и Спод, чьей тайной мечтой было стать владельцем «Юлейлии», магазина дамского белья, они получат по заслугам. Им тоже есть что скрывать. У Кэмбелла есть своя «Юлейлия».

25 сентября 1999 г., The Spectator

Послание Вергилия Ближнему Востоку

В течение многих веков было принято, а кое-где этот обычай сохранился до сих пор, в случае кризиса обращаться к Вергилию. Откройте собрание сочинений великого римского поэта, закройте глаза и ткните пальцем. Если ваш палец, например, попал на Equo ne credite, Teucri («Нет, коню вы не верьте, троянцы!», «Энеида», книга II, 47), не делайте ставку на 4:15 в Донкастере. Похоже, этот обычай появился во времена первых христиан, так как установили, что Четвертая эклога, опубликованная примерно в 40 году до нашей эры, включает удивительные сведения о рождении ребенка-спасителя, не говоря уже о деве. «Этот парень, Вергилий, – сказали ранние христиане, – должно быть, был пророком». Король Карл попробовал sortes Virgilianae (погадать на Вергилии) накануне битвы при Нейзби[173]. И если вы читали Вергилия, то можете смутно почувствовать почему. Возможно, причина в возвышенном стиле, поэтическом напряжении. Может быть, дело в его словах (которым, как он говорил, он придает форму, как медвежатам[174]), что несут в себе множественные смыслы. А может, он действительно был удивительным феноменом и понимал человеческую натуру неким глубоким и универсальным способом.

Больше всего я поразился его дару провидения однажды летом, когда изнывал от безделья в кибуце в Израиле. Незадолго до этого произошло вторжение в Ливан и резня в Шабре и Шатиле. Имя Ариэля Шарона, который сейчас премьер-министр, поносили по всему миру. Я, как студент-недоучка, пытался отделить правду от вранья, штудируя Энеиду, когда вдруг от слов у меня голова пошла кругом. Я увидел скрытый смысл текста. И пророческая истина Вергилия приобретает большую ценность сейчас, когда ближневосточный конфликт, кажется, ужесточается и выходит из-под контроля и находит отражение в увеличении потока писем в наш журнал.

Разве вторая половина Энеиды, в которой рассказывается об основании Рима, не является удивительной аллегорией, предвосхитившей за 2000 лет послевоенное основание Израиля и жестокую борьбу с коренными палестинцами? Помните это? Слышите, как из глубин времен доносится звонок на урок латыни в пятом классе, как колокольный звон ушедшей в морские глубины деревушки? Не слышите? Тогда позвольте напомнить вам.

В конце Троянской войны город лежит в руинах, население вырезано. В живых осталась небольшая группа жителей. Их возглавляет Эней. Выбор у них один – бежать через море в поисках новой родины. Во время странствий их преследует Юнона, царица богов, мстительная и суеверная до глупости. Наконец, они прибывают к предначертанной им земле, в Италию. Я не ошибся, именно предначертанной. В поэме нам постоянно напоминают, что Италия – место, предназначенное судьбой, особое место, зарезервированное богами для тех, кто выживет после резни в Трое. Вергилий всячески обозначает связь между Троей и местом будущего Рима. Нам сообщают, что давным-давно призрачный герой по имени Дардан покинул Италию и направился в Трою.

Другими словами, для Вергилия важно, чтобы мы думали, что троянцы имеют право вернуться в эту страну в силу определенной связи, санкционированной мифом (хотя согласитесь, троянцы имеют гораздо менее внушительные территориальные притязания на Италию, чем евреи на Палестину). И конечно, когда Эней и его товарищи прибывают в Италию, там уже живут люди, коренное население, и они смотрят на вновь прибывших со страхом.

Эней и троянцы оказываются втянутыми в войну с Турном и итальянцами, латинами. По видимости, это борьба за руку прекрасной Лавинии, но ее имя совпадает с географическим районом вокруг города Лавиниум. Это борьба за землю и власть. Латины живут в регионе Лаций. Троянцы хотят жить там. Кто-то должен уступить. Лаций, к слову, находится на западном берегу Тибра. Для последних шести книг поэмы это значит bella, horrida bella: война, свирепая война.

Кто тут прав? Чью сторону должен, по нашим понятиям, принять Вергилий? Для поэта не столь великого это не вопрос. Энеида – политический заказ, поэма, написанная, чтобы ублажить императора Августа. Это эпос, прославляющий основание Рима. Вергилий был римлянином. Он мог бы демонизировать всех, кто мешал величию Рима. Мог очернить Турна, чтобы Эней засиял ярче. А что он делает вместо этого?

С полным почтением я советую всем, кто серьезно относится к арабо-израильскому вопросу, почитать кульминацию поэмы в Книге XII и посмотреть, как лучший поэт Рима решает трагическую дилемму.

Турн спасается бегством от разъяренного Энея. У него нет оружия, только камень, и, когда он пытается бросить его, кровь его леденеет, подгибаются ноги, он в смятении. А Эней вооружен гораздо лучше, у него новое копье и меч, которые выковал ему Вулкан. Останавливается ли его рука? Оказывает ли он милость побежденному? Нет.

Он мечет копье подобно черному вихрю. Оно пробивает внешний край семислойного щита, проходит сквозь латы и вонзается в бедро Турна. Затем, когда Эней встает над ним, сраженный латин поднимает руку в универсальном и вечном жесте капитуляции. Секунду или две, пока мы читаем последние 20 строчек эпоса, троянец медлит. Он опускает занесенную руку с мечом, пока вдруг его взгляд не падает на трофей на плече Турна, портупею Палланта, другого троянца, которого убил Турн.

Охваченный яростью и страшный в своем гневе Эней дает волю мщению и убивает Турна. В ярости он вонзает меч в грудь своего врага, и, по словам поэта, «объятое холодом смертным тело покинула жизнь и к теням отлетела со стоном»[175]. Вот и все. Конец.

Вы откладываете «Энеиду», как обычно пишут на задней стороне обложки блокбастера, с трудом переводя дыхание, в состоянии глубокого потрясения. Всех поражает внезапная жестокость Энея. И всем жалко Турна. И в этом величие поэмы и Вергилия. Его чтут на протяжении многих веков, потому что он обладает моральной силой и поэтическим чутьем, помогающим видеть трагедию обеих сторон.

Эней не виноват в том, что ему пришлось искать новую родину в Италии. Это было предопределено богами. И в любом случае, где еще должны были жить троянцы, если и на земле, и на суше их преследовала ненависть Юноны? И бедные латиняне не виноваты, что они жили именно в том месте, которое судьба предназначила для новой нации.

Помню, как я жевал фалафели в кибуце, готовился к очередной 12-часовой смене мытья посуды и думал: «Бог ты мой, а ведь Вергилий прав. Вот как надо рассматривать Израиль и вытесненный палестинский народ. Можно поддерживать право Израиля на существование и верить в предназначение Израиля так же страстно, как Вергилий верил в судьбы Рима, и в то же время сочувствовать страданиям тех, кто был вынужден уступить».

С поэмой Вергилия в руке вы тоже начинаете по-новому смотреть на врагов Израиля. В некоторых последних сообщениях корреспондентов The Spectator есть что-то, конечно, от непримиримости Юноны. Я вспоминаю гневную речь Юноны в Книге X, в которой она осуждает троянцев и их незаконные поселения. «Вправе троянцы чужие захватывать пашни, грабить, вторгаясь в страну латинян с факелом черным», – говорит она, негодуя на то, что Юпитер допустил это. И здесь, думаю, впору вспомнить Иэна Гилмора и его сторонников, которые обращают внимание на нарушения деклараций ООН, расстрелы, непропорциональные потери арабов.

В чем-то они правы; у них своя точка зрения. Но их представления однобоки, и возникает вопрос, допускают ли они в глубине души суровую предопределенность существования Израиля. Лорд Гилмор в свое время сравнил оккупацию Израилем Западного берега с оккупацией нацистами Франции, а также с оккупацией Советским Союзом Венгрии или Афганистана. Я не считаю эти сравнения удачными или точными. Несмотря на все промахи, Израиль является единственной демократией в регионе. И мне кажется, что критики Израиля обращают мало внимания на другой аспект палестинской трагедии: то безумие, с каким лидеры арабов подбивают арабскую молодежь на применение силы.

Но все это можно найти и у Вергилия. У него описано, как вирус безумия и гнева охватывает латинян в тот момент, когда можно достичь мира. Вы можете найти у Вергилия и предсказание, что однажды после смерти Турна «paribus se legibus ambae invictae gentes aeterna in foedera mittanf («оба народа, непокоренные, объединятся по одинаковым законам бессрочного соглашения»). В те дни, когда члены парламента еще помнили латынь, они обычно приводили такие цитаты об Ирландии и с такой блаженной настойчивостью, что О’Коннел[176] вынужден был умолять их остановиться.

Я понимаю, что разговор о соглашении между арабами и Израилем звучит оптимистично. Можно также сказать, что сейчас страдающему населению Наблуса, Хеброна и Иерусалима как-то не до Вергилия. На это я отвечу, что ничего лучшего пока не придумали. Вергилий-пророк не всегда ошибался, и он понимал трагическую симметрию войны между предопределенными судьбой поселенцами и вытесненными местными жителями. Почитайте Вергилия, Гилмор, и поймите точку зрения Юноны такой, какая она есть.

7 апреля 2001 г., The Spectator

Какой дом?

Какой автомобиль?

Какого черта?

Конец холодной войны и распространение рыночного капитализма, по-моему, стало поворотным моментом последних 15 лет. Здесь мы рассмотрим лишь некоторые из ценностей, которые наше общество потребления распространяет по всей планете: скоростные автомобили, порнография, постироничные телеигры, дорогие детские игрушки, роскошные телохранители, спекуляции на рынке жилья и, самое радостное, приватизированная система железных дорог.

Цены на дома в Лондоне

В свое время, по-моему, был железный закон экономики: когда отцветали крокусы, а может, желтые нарциссы, на улицах Лондона – сначала по одному, потом по паре, а там уже и веселыми яркими группками появлялись вывески «Продается». Но последние несколько лет это уже явно не так. Так как я сам в поисках дома в течение двух месяцев обошел всю столицу страны, нажимая на дверные звонки и восхищаясь альпинариями, то, полагаю, в этом году выбор и предложение будут чуть лучше.

«Все пойдет на лад», – говорят риелторы. Они, как гончие весны, всё вынюхивают и везде суются. На данном этапе, конечно, от такого оптимизма станет только хуже. Он сеет надежду, что если собственники просто выждут, то это лишь вопрос времени, когда цены снова поползут вверх. Для английского владельца жилья такая надежда еще опаснее, чем отчаяние. Думаю, для них припасено еще немало потрясений.

Сразу предупреждаю, все это лишь наблюдения неотесанного провинциала, деревенщины, который просидел в Брюсселе пять лет, не имея возможности посещать бесчисленные симпозиумы по рынку жилья, заканчивающиеся фуршетами, и изучить предмет так, как большинство читателей The Spectator.

Но заявляю со всей ответственностью, что такого склада ума, как у лондонского продавца, нигде больше в Западной Европе не найдешь. С точки зрения потенциального покупателя (чуть не сказал «покопателя»), такие предположения всегда кажутся ненормальными.

Несмотря на трудности последних четырех лет, средний класс никак не может отделаться от предрассудка, что естественная кривая стоимости их домов головокружительно идет вверх. Эта вера, как я понимаю, настолько сильна, что вместо того, чтобы отказаться от своих взглядов, они скорее будут сидеть в полумраке своего холодного дома, распродавать мебель, жевать Kit-e-Kat и ждать, ждать, когда рынок изменится и снова начнется массовый ажиотаж.

Как следствие, жилой собственности, выставленной на продажу, очень мало и почти ничего нет в самом центре по доступной цене. Я знаю, что некоторые потенциальные продавцы, а их фактически 2 млн по всей стране, оказались со своим капиталом в минусе, ипотечный кредит обходится дороже, чем стоит сама недвижимость.

Печаль этих отчаявшихся людей ощущается просто физически. Страстные любители делать все своими руками потратили десятки тысяч на переделку вполне хороших домов, на стенные шкафы персикового цвета и ванные комнаты с зеркалами и отдельным входом. Все это теперь оказалось в недостроенном состоянии из-за нехватки денег.

Есть и другие, не менее горькие причины, почему люди хотят продать жилье: молодая пара устала от адского шума и пахучих мешков для подгузников; жена музыканта, который внезапно заболел и не может работать. «Не спешите, подумайте», – говорят они. Один из них отрывает взгляд от захватывающих дневниковых записей на прикроватном столике. Другой размышляет о несправедливости жизни. Печальное свидетельство: встроенная разделочная доска, иссеченная за 20 лет служения г-же Битон[177], – придется ее оставить. Кошки, верный признак неудовлетворенных человеческих стремлений, – откидные заслонки в дверях, когтеточки, многоярусные корзины для кошек.

Я почти вздрагиваю при виде того, насколько явно владелец, обычно жена, постарался прихорошиться, несомненно, по совету одного из хвастливых приложений по недвижимости – губная помада, прическа, ожерелье, – как она разложила фотографии крохотного дворика, вымощенного плиткой. Снимки сделаны летом, когда ползучие растения покрыты обильной листвой.

А потом, когда, беспокойно понаблюдав за вами краешком глаза, они понимают, что дом, в котором они были порой так счастливы, вы, похоже, покупать не собираетесь, трудно не услышать их горький вздох облегчения. «О, думаю, он будет для вас слишком маленьким, у вас ребенок» – и так далее. Чувствуешь себя незваным и бессердечным гостем.

Но при всем сочувствии им эти люди все же изначально заблуждаются. Цены, которые они запрашивают, просто нелепы.

Я всегда думал, что Ноттинг-Хилл считается слегка богемным районом. Мы с Мариной рады бы жить в этом доме, рядом с Лэдброук-Гроув, например, среди выщербленных стен, которые производят впечатление заброшенной международной биржи марихуаны. Но г-н Фарон Сутариа просит £395 000 за такую привилегию.

Можно смеяться над моей наивностью, но разве это не ужасно, что от представителей моего поколения ждут, что они станут влезать в долги на сотни тысяч фунтов стерлингов, чтобы жить в пределах броска крикетного мяча с западного конца Портобелло-Роуд? Разве только я считаю странным, что чьи-то родители, с некоторыми оговорками, жили заметно лучше, чем мы, в сравнимые периоды их жизни, могли приобретать огромные замки в центральном Лондоне?

Что же касается нынешнего скудного рынка, одним из наиболее разумных по цене объектов считается приобретение знакового статуса. Кажется, чуть ли не каждый риелтор в Лондоне предлагает «редкую возможность купить» дом на Себастьян-стрит на нулевом цикле. Накиньте еще пару сотен тысяч фунтов сверху, намекают они, и вперед, договорились!

Мы заинтересовались довольно дорогостоящим, но вполне удобным таунхаусом в стороне от Хайбери-Филдс, и продавцы тут же согласились. Лишь позже конкурирующий риелтор сказал нам, что подземная железнодорожная ветка тоннеля под Ла-Маншем до Сент-Панкраса предполагала вентиляционную шахту, а ее аварийный люк должен был находиться где-то около кухни.

Остальные предложения были от людей, которые запрашивали цену, которой, по их представлениям, она должна «достичь» через два года. Если кому-то интересно, я могу показать небольшой дом в Брук-Грине в мрачном районе Хаммерсмит. Ну хорошо, в нем сосновый паркет и ванна, встроенная в пол. Но дом стоит £350 000! Donnez-moi un break («Дайте перевести дыхание»), как говорят у нас в Брюсселе. В тот день, когда мы его осматривали, в кухне находился Майкл Фрейн, выдающийся сочинитель фарсов. Может быть, в этом дело. Может, £30 000 только за то, что в этом доме Майкл Фрейн по субботам, обхватив руками кружку с чаем, оттачивал свои эпиграммы.

И если через пару лет люди действительно бы посчитали пустяком заплатить такие деньги, повышение цены рассматривалось бы как самая лучшая из всех хороших новостей, попало бы на первые страницы газет, чистый Мартин Льюис[178]. В то же время, как однажды сказал г-н Ганс Титмайер, президент Бундесбанка, в Германии и других странах эта новость была бы дурным знаком. Приехав из Брюсселя, я вдруг понял, почему британский средний класс никогда не примет единую европейскую валюту, чтобы там ни говорил сэр Леон Бриттан[179] в своей новой книге. Это будет похоже на механизм валютных курсов, только хуже. И инфляции цен на дома наступит конец.

26 марта 1994 г., The Spectator

Have I Got News For You

[180]

На днях вечером иду по Холловей-Роуд. Настроение не очень. Направляюсь в угловой магазин купить пива. Мимо проезжает парень на велосипеде. «Эй, ты, – кричит он, – слабовольный дрочила». Меня это почему-то приводит в ярость, и я кидаюсь за ним, но у него преимущество – он на колесах. Я не против, чтобы меня обзывали дрочилой, но не безвольным, воли у меня хватает.

Расстроенный, я бреду дальше и задаюсь вопросом, что вызвало его нападки, и прихожу к выводу, что это должно быть телешоу, в котором я постоянно появляюсь. Многие говорят, что член парламента не должен участвовать в подобных телешоу. Они говорят, это не соответствует достоинству должности.

Вспомните великих государственных деятелей прошлого, говорят они. Принял бы Уинстон Черчилль участие в Have I Got News For You? А Перикл? Послушайте, говорят они. Участвовать в подобном шоу – это все равно что выйти с гордо поднятой головой и заложенными за спину руками на ринг с Майком Тайсоном и сказать: «Давай, ты, златозубый слабак». И конечно, тебя уложат на лопатки. Из тебя там сделают дурака, идиота, тупицу, шута.

Нужно быть совершенно чокнутым, говорят мои критики, чтобы тягаться с такими остроумными аналитиками, как Мертон, Хислоп и Дитон. Несколько лет назад один человек сказал мне, что я изъяснялся не более членораздельно, чем тот жиртрест, которого они однажды поставили вместо Роя Хэттерсли[181]. Другой нелестно уподобил меня Пауле Йейтс[182], которая назвала Йэна Хислопа дьявольским отродьем и разревелась.

Очень приятная женщина, которая управляет рестораном для руководства газеты The Telegraph, однажды сказала мне, словно хотела подбодрить меня, что я кажусь менее хитрым, чем Нил и Кристина Гамильтон[183]. Если помните, в конце шоу им вручили конверты.

Фактически за все эти годы мои три появления так много критиковали, что я считаю своим долгом защитить свои мотивы участия в шоу. Так как я знаю, что найдутся те, кто прочитает эту страницу, – возвышенные интеллигенты, которые считают, что «электрический стул» ведущего телепередачи Have I Got News For You не для homme serieux (серьезного мужчины). Вы именно так считаете? Если да, позвольте с вами не согласиться.

Как сказала мне одна из девушек-продюсеров с наивным взором, приглашение поучаствовать в программе – вот уже одиннадцатый год – ни в коей мере не редкость и не исключительное явление. Я случайно узнал, что они недавно пригласили Макса Гастингса, одного из героев моих репортажей. И почему он отказался? Потому что посчитал, что участие в шоу ниже его достоинства? Возможно.

А может быть, его внезапно охватил приступ неуверенности к себе? Не знаю, может, освободитель Порта Стэнли[184] просто смалодушничал, когда поразмыслил, что ему придется целый час выслушивать колкости Йэна Хислопа. Не знаю, тряслись ли у него коленки. Только великий военный репортер может сказать нам, не опасается ли он втайне, что станет вторым после Пола Мертона. Но разве он не должен доказать нам, что наши подозрения необоснованны, взять телефонную трубку и согласиться на участие в телешоу?

Первое и главное соображение в пользу участия состоит в том, что не сделать этого – подлая трусость. Можно и дальше развивать эту мысль, вплоть до политических причин.

Говорят, что палата общин стала не той, что была. Говорят, что члены парламента терпят неудачу в Дарвиновой борьбе за власть. Их конституционно выдавливают пресса, Брюссель и изобретательные судьи. Ну так тем более, разве это не причина оторвать свои задницы от зеленых скамеек и ввязаться в драку во вражеском лагере? Почему на больших разговорных телешоу не должно быть трибун, полных людей, это же не передачи после полуночи, которые ведет Эндрю Нил?

Если я правильно понял девушку-продюсера, последним членом парламента от тори, который побывал на шоу, был мой коллега, евроскептик Тедди Тейлор, пять лет назад. Это не из-за недостатка приглашений.

И последнее, но ни в коем случае не менее важное соображение. Вам дают £1000. На эти деньги можно свозить двоих детей покататься на лыжах. На мой взгляд, эта хорошая цена за унижение на ТВ. А если и это вас не убедило, если вы продолжаете считать, что это недостойно, тогда я сдаюсь. Но у меня только один вопрос. Что вы делаете в пятницу в девять вечера и в десять вечера по выходным, в первую очередь смотрите это шоу? Вот уж действительно позор для шоу Have I Got News For You – его смотрит столько людей.

Я был удивлен тем, сколько интеллигентных и образованных людей не находят ничего другого, как смотреть эту программу. Они могли бы пойти со своими любимыми куда-нибудь поужинать, или в театр, или слетать самолетом Easyjet в Ниццу, или предпринять другие меры для активного роста британской экономики и остановить наше сползание в рецессию. Они могли бы почитать изданную Harper-Collins книжку – веселый отчет о последней избирательной кампании, стоимостью всего £14,99. Они могли бы брать уроки игры на пианино. Они могли бы писать пьесы. Но вместо этого они сидят, как пленные в Платоновой пещере, наблюдают за мигающими перед ними изображениями и ошибочно принимают их за реальность. И это шок: нельзя сказать, что они настолько глупы, чтобы появиться на ТВ, но эти люди настолько праздны, что они смотрят его.

И это, конечно, лучший способ защитить себя от позора, если вы продолжаете делать это. Не смотрите его. Я не смотрю… пока.

8 ноября 2001 г., The Daily Telegraph

Леди на железе

«Отлично, – сказал я. – Класс». Время от времени асы стиля и виртуозные продавцы автомобильной рубрики журнала GQ подкидывают действительно сногсшибательную идею, остается только включить внимание.

«Великолепно, – сказал автомобильный авторитет Тим Льюис. – Мы возьмем новый Mini Cooper S, не автомобиль, а фантастика, настоящий монстр, и нанесем картинку на крышу».

«Потрясающе, Тим, – воскликнул я, потому что своим боссам важно потакать, – и чье изображение вы предлагаете? Саддама Хусейна?»

«Почти угадали, – сказал Льюис, – но без сигары. Вы собираетесь участвовать в съезде Консервативной партии? Тогда вы будете самым популярным членом парламента там. Почтенные матроны станут крутиться возле вас. Прыщавые юнцы тори с бейджами «Сохраним фунт» оближут колпаки ваших колес, Борис. Потому что мы украсим ваше авто роскошным ротогравюрным фотоизображением… Маргарет Тэтчер!»

«Тим, – сказал я робко и закрыл глаза, чтобы успокоить нервы, – это чертовски удачная идея». И в течение следующих нескольких дней в ожидании прибытия машины я пытался убедить себя, что мне ничего не стоит вести себя невозмутимо.

«Да, ну и что?» – ответил бы я, если бы меня спросили, какого черта я разъезжаю с изображением Мэгги на крыше. Почему британский автомобиль не может воздать должное женщине, которая оживила нашу автомобильную промышленность тем, что мудро решила продать ее японцам и немцам? Может, Тим и прав. Может, самое время нам, тори, постоять за Мэгги и ее заветы и не дать возможности Блэру претендовать на все то, что было самым лучшим в ее наследии.

Я уже почти убедил себя, что это сработает, когда Она прибыла. «Фантастика!» – пробормотал я, заикаясь, когда Тим снял покрывало с мини-Тэтчер.

Она была в своем образе Gloriana Imperatrix, темно-синее платье, руки в брюликах по-королевски сложены на коленях. Волосы – не привычного цвета ананасовых ломтиков, а бронзового оттенка ближе к мармеладу или пшеничным отрубям – уложены в безукоризненную прическу.

Выглядела она великолепно. С точки зрения автомобильной иконографии ее образом было сказано все. Но следовало ли так рисковать? Если принять участие в телепередаче Question Time[185] и сказать, что Мэгги Тэтчер сделала много хорошего для страны, публика взвоет и начнет изрыгать проклятия, чесаться и гукать, как покрытые вшами гиббоны. «О, Мэгги, детка, – подумал я, как только Тим ушел, – что мне теперь делать? Они же начнут соскребать тебя кольцами для ключей. Будут грозить кулаками».

По всей Британии лекторы с кислым видом за деньги налогоплательщиков поучают молодежь, что Тэтчер – это подлая мегера, которая поощряла эгоизм и жадность, разрушила всю нашу обрабатывающую промышленность и отрицала само существование общества. Все это, конечно, ложь, но что современная молодежь сейчас может знать? Я запаниковал и решился на то, чего никогда прежде не делал. Я не послушался Тима.

Я загнал Мэггимобиль на подземную стоянку на Рассел-сквер в Лондоне и поехал в Борнмут на поезде. Но той ночью случилось все же нечто странное. Когда я лежал в гостиничном номере, в темноте мне послышался голос, контральто с придыханием. «Сумасшедшие старики, – произнес Мэггимобиль из гаражной темноты. – Они все предали меня. Хезелтайн, Хёрд, Паттен – и теперь вы, Борис. Почему вы не ездите на мне? Боитесь? Вы гомик?» Это продолжалось часами, и через два дня я не выдержал.

Я вернулся в Лондон и помчался в гараж. Она была в порядке. Никто ее не трогал и не царапал. Я ласково погладил ее сверкающие бока, такие же голубые, как платформа партийной конференции тори. То ли у меня разыгралось воображение, то ли она действительно улыбалась сегодня вечером особенно по-королевски. Я включил двигатель. Она с одобрением откашлялась тем барственным и громким голосом, который так смущал и пугал Хауи, Гилмора, Пима и «мокрых»[186]. Вскоре мы уже ехали в Борнмут с решительностью и уверенностью британских спецподразделений, направляющихся на Фолклендские острова.

Мне предстоял официальный обед с поощрительными вознаграждениями с участием 600 сборщиков налогов (согласитесь, у меня довольно приятная работенка), и я сильно опаздывал. Но, боже, какая у Мэггимобиля скорость. Поразительно, как он маневрировал среди потока машин в час пик, и это при объеме двигателя 1,6 литра. Я обнаружил, что у него шесть передних передач, и в одно мгновение набрал 110 км в час, и не случайно.

Одному богу известно, как быстро мы мчались, когда где-то на M25, после очередного поворота перед нами выросла стена машин. Везде горели одни красные стоп-сигналы. Надо было или тормозить, или умереть. Тут тачка продемонстрировала дар самосохранения, благодаря которому я проездил на ней еще дивных 11 лет. Мы остановились. Мы стали ждать. Вскоре я забеспокоился. Мне предстояло сделать основной доклад, и я заготовил проповедь о радости сбора налогов или что-то в этом роде.

Следует ли мне свернуть в сторону на следующем повороте и попытаться найти другую дорогу на Борнмут? В моей голове снова прозвучал голос, словно говорило мощное авто. «Поворачивай, если хочешь, – сказал автомобиль по-женски нежно и вместе с тем твердо. – Леди возражает против поворота раньше, чем через один перекресток!» И как всегда леди оказалась права. Вскоре машин стало меньше: мы добрались до M23, повернули направо и помчались к побережью.

Интересно было наблюдать, пока мы кружили по улицам, кишащим студентами, как люди реагируют на явление Маргарет Хильды Тэтчер. Они вытягивали шеи, чтобы разглядеть картинку, и их лица расплывались от широких улыбок. «Верните Мэгги!» – проорал кто-то, и его призыв не показался ни устаревшим, ни безумным.

На следующее утро, сделав доклад, я вернулся в Лондон, чтобы вернуть автомобиль. Чернокожий парнишка в капюшоне не старше лет восьми как раз шел в школу. «Кто это? – спросили мы его и показали на крышу. «Это королева», – ответил он и просиял.

Январь 2003 г., GQ Magazine

Два колеса – хорошо, четыре – плохо

«Есть идея, – сказал я своему издателю на днях, когда на меня снизошло озарение. – У меня для вас есть книга». И я кратко описал блестящую идею убойного международного супербестселлера под названием «Не знаю, как ему это удается» или другой вариант: «Мужчины, которые делают слишком много». Книга будет огромная, сказал я ей, рассчитана на растущий рынок измотанных, делающих карьеру мужей. Кто-то должен высказаться в защиту того парня, который выходит к трибуне с докладом в зале заседаний совета директоров или палаты общин, подносит руку к нагрудному карману, чтобы достать заметки, и вынимает домашнее задание восьмилетнего ребенка.

Безусловно, сказал я ей, существует невообразимое количество мужчин, которые отчаянно пытаются справиться с многочисленными ролями, которых требует от них XXI век: муж, отец, кухарка, уборщица, предприимчивый управленец и так далее. Не скрою, на лице издательницы появилось слегка безжизненное выражение. У меня сложилось впечатление, что она подумала: больших продаж не будет – так что я отложил проект.

В этой статье у меня более скромные амбиции, а именно: удовлетворить смутное любопытство тех, кто понял, что я не только замордованный член парламента, но и редактор The Spectator. «Не знаем, как вам это удается», – говорят они. Всем им я отвечаю: я расскажу, как я это делаю. С помощью велосипеда.

Для профессионала и няньки ребенка, члена парламента + журналиста + мужа и домохозяйки велосипед – обязательный инструмент выживания. Я могу добраться от Холборна до лобби для голосования в течение 11 минут. Ни одна технологическая штуковина – даже мобильник – не может быть настолько необходимой.

За четыре года постоянной езды на велосипеде по Лондону я упал только раз, и то во время обсуждения мероприятия на Трафальгарской площади по мобильнику. Так что я чувствую, что способен дать маленький совет моим коллегам-трюкачам. Вот некоторые соображения о том, что можно, а чего нельзя делать на велосипеде в Лондоне[187].

Оскорбления. Откровенно говоря, принимайте их стоически. Оскорбления будут сыпаться на вас от всех подряд: от водителей грузовиков, частных машин, мусоровозов или любого другого четырехколесного средства передвижения. Автомобилисты могут разораться на вас, если вы даже слегка прикоснетесь к их боковому зеркалу или оставите едва заметный след на краске, такие вещи легко устраняются хорошей полировкой или, если не поможет, легким мазком краски для моделистов Humbrol. Если вы член парламента от партии тори, то вам также будут постоянно напоминать совершенно незнакомые люди, что вы «консервативный мудак».

Пошел ты! Это наиболее решительный ответ, который вы можете себе позволить, но лучше шепотом. Независимо от серьезности провокации, никогда не орите в ответ, так как это всем действует на нервы и ухудшает общую атмосферу невоспитанности на наших улицах. В крайнем случае можно пробормотать «тьфу» или «заткнись».

Защитный шлем. Настаиваю на обязательном ношении шлема. Хотя в ослушание категорического императива Канта сам шлем не надеваю. Мое объяснение (согласен, что оно не убедительно) – я не люблю, когда аргументируют фальшивым чувством безопасности. В Австралии шлемы обязательны, и многие люди перестали ездить на велосипедах. Так вот, доктора стали сообщать о росте проблемы ожирения, а с этим помогает бороться велосипед.

Смерть. Каждая успешная поездка на велосипеде должна считаться победой над ней.

Напряжение, эндорфины и экстаз. Первое вызывает второе, а второе – третье. Вы едете по красивым улицам Лондона. Вы любуетесь игрой света в ветвях деревьев, вдыхаете свежий воздух и вспоминаете о простофилях, которые сидят в такси, автомобилях, автобусах и, Боже, помоги им, в метро.

Свобода. Ни один другой вид транспорта, за исключением, пожалуй, лыж, не позволяет так точно определить путь своего следования и прибыть на место так быстро. Прелесть езды на велосипеде в том, что на расстоянии 10 метров можно определить, проедет ли ваше переднее колесо в 15 сантиметрах справа от крышки колодца и в 30 сантиметрах слева от разбитой бутылки. И вам это удается! Это и называется самоуправлением.

Передача. Можете считать меня еретиком, но я не вижу смысла в очень высоких передачах. К чему сидеть и жать на педали, как маньяк, когда гораздо легче привстать и крякать? Однажды мой велосипед стырили, но, поскольку перед этим мои дети что-то подкрутили в механизме передач, я легко бегом нагнал воришку.

Руль. Главное – не перелетать через руль. Как бы нежно вы ни держались за ручки, постоянная езда на велосипеде вызывает зуд в ваших ладонях.

Указующий жест. Полагаю, это вы непременно делаете со всей экстравагантностью, с лучезарной улыбкой помахивая рукой и шевеля бровями, как Саймон Рэттл[188], когда он вводит духовую секцию.

Желе. Это то, во что вы превратитесь психологически, а может, и физически, если забудете показать жестом путь, перелетите через руль и поцелуете асфальт на Трафальгарской площади.

Клаксон. Мой отвалился, и я, в принципе, не рекомендую их. Не стоит тратить время. Чем жать на рожок или звонить в звонок, лучше сразу жать на тормоза, вильнуть в сторону или просто заорать.

Сигнальные огни. Обязательно нужны. Они значительно снижают шанс быть раздавленным ночью грузовиком.

Брызговики. Установите их. Иначе от дорожных брызг у вас на брюках появятся двусмысленные пятна, даже если нет дождя.

Езда без рук. Что я люблю делать поздно вечером на темной пустынной улице в Ислингтоне, когда пропущу пару пинт пива и чувствую себя относительно неуязвимым.

Масло. Появляется на руках после исполнения вышеописанного маневра, когда шлепнешься на задницу и вынужден тратить уйму времени, чтобы в темноте натянуть цепь.

Телефон. Не вижу причин не считать велосипед собственным офисом. Если вы врежетесь в бордюр, как корабль «Сент Полз» врезался в средиземноморский берег, вы должны иметь право на звонок. Безопаснее, конечно, иметь гарнитуру Hands free, но всем тем, кто хочет запретить использование мобильников при езде на велосипеде, скажу одно: в мире полно одноруких людей. Разве мы так жестоки и пристрастны, что запретим им пользоваться велосипедом? Нет, конечно. Что такое пользователь мобильника, как не велосипедист, у которого по сути только одна рука? Я все сказал. Под этот пункт подпадает и тротуар, на который вы должны заезжать в самых крайних случаях (например, если вас вытесняет с дороги один из дебильных одноэтажных автобусов Кена Ливингстона[189] с трудом выполняющий поворот). Еще в этом пункте следует отметить парадокс (paradox в английском на ту же букву, что и телефон phone, и тротуар pavement. – Прим. пер.) съездов с тротуаров для инвалидов, на которые в Лондоне потрачены колоссальные деньги. Они, конечно, очень облегчают велосипедистам заезд на тротуар на высокой скорости, но сильно увеличивают риск столкновения с пешеходами и нанесения им увечья.

Пробки. Вереницы пульсирующих, тяжело дышащих, томящихся в очереди автомобилей. Гы-гы.

Риджбек. Марка моего велосипеда, звучит одинаково с названием породы расистской родезийской собаки. Я редко так балдею, как от восклицаний хулиганов «О! Смотрите! Велик “Риджбек!”», когда проезжаю мимо них».

Седло. За последние четыре года у меня украли пять велосипедов, что красноречиво свидетельствует о законе и порядке в Британии Блэра и современной концепции meum and tuum (мое и твое). Но самый травмирующий момент наступил, когда я вышел из кинотеатра и обнаружил, что кто-то снял сиденье с моего велика. Почему? С какой извращенной целью?

Воры. Они вездесущи. Когда мы с товарищами по партии придем к власти, мы беспощадно разделаемся с ворами по законам шариата (почетные члены: «Правильно, правильно!» – и размахивают повесткой дня). Здесь также следует упомянуть шины. Не ищите шины с шишечками. Не старайтесь достать шины с усиленным протектором для горных велосипедов. Лондон полностью гудронирован. Берите шины лысые и гладкие, как голова Коджака[190], и вы сократите на 10 минут 45-минутную поездку.

Зонтик. Возможно, это единственное преимущество пешехода перед велосипедистом, когда идет дождь. У меня есть красная резиновая куртка типа паранджи, но иногда капюшон падает мне на глаза, а это, откровенно говоря, опасно.

Знак «V». Разрешен, но только при самой грубой провокации.

Женщины-велосипедистки, которых не отличишь по манерам и морали от велосипедистов мужчин. Некоторые настолько очаровательны, что при их виде так и хочется сказать: «Только после вас». Другие же чрезвычайно агрессивны и субъективны.

Ксавьера Холландер[191], которой в данном справочнике не место, за исключением того, что она в своем роде сама велосипед или была таковым.

Желтый свет и старая дилемма. Что вы делаете, когда видите такой огонек светофора на расстоянии 20 метров, – прибавляете скорость и пытаетесь проскочить, прежде чем вас собьет первый же мотоцикл? Или ведете себя осторожно, ставите левую ногу на бордюр и делаете короткую передышку?

Делать свечку. Если решили сделать свечку, ради бога, но, по совести говоря, не рекомендую вам этого. Будьте осторожны, друзья.

16 августа 2003 г., The Spectator

Этот Nissan не подведет

10.30. Пасмурное, холодное утро, Наступил тот день, хотя я еще об этом не знаю, в который мне предстоит пережить то, что мы, политики, называем «небольшой локальной проблемой». Я выхожу на Камден-стрит и понятия не имею, что время пошло и что всего через несколько часов я перестану упиваться ролью теневого министра культуры.

Но я знаю, что меня начинают брать в кольцо мои враги, и похмельными глазами осматриваю местность. Вон он. Конечно, он.

Папарацци из News Of The World ждет меня в своем уморительном, напичканном современными гаджетами «лендровере» с затемненными стеклами, с кенгурятником и примерно 12 фарами. Некоторые из них установлены словно для высвечивания зайца. И заяц, несомненно, я. Ну, нет. Не сегодня. Не я. Я не собираюсь сдаваться так просто, потому что в этот критический момент моей жизни мне дали поездить на Nissan 350Z, самом опьяняющем спортивном Nissan за всю историю фирмы.

Открыв его, я увидел, как оторопел репортер и стремглав понесся к своему «лендроверу». Он не мог поверить, что это моя тачка.

«Хи-хи», – сказал я и запустил двигатель. Не какой-то там старый двигатель, а грозный 3,5-литровый и 6-цилиндровый. Ward’s Auto World ежегодно преподносил его последние 11 лет как двигатель, входящий в лучшую десятку мира. Трым, включился двигатель, трым, трым, трым, арааа, и автомобиль мордой вперед выезжает с парковки словно рыщущая пантера. «Ну, таблоидные извращенцы, – думаю я, – сейчас я вас сделаю».

10.35. Увы, я забыл, что на этой улице одностороннее движение, а когда разобрался, увидел, что этот маленький нахальный ублюдок уже висит у меня на хвосте.

10.35.00001. Поворачиваю на Морнингтон-Кресент и перехожу на сверхзвуковую скорость.

10.35.00002. Черт! «Лендровер» продолжает висеть на хвосте, и при такой плотности движения ничего сделать нельзя.

10.59. Я подбираю коллегу в Ноттинг-Хилле и объясняю ей проблему. Она смотрит на папарацци, который припарковался у двойной желтой линии рядом с ее домом. Нам его видно сквозь затемненные окна. Он радостно и горячо говорит, затем стекло опускается, и из окна высовывается телеобъектив размером с маслобойку.

Камера клацает, как наглая чайка. Я собираюсь задать ему трепку. Направляюсь к «лендроверу» с непроницаемым выражением лица.

«Я очень извиняюсь, – говорит папарацци-любитель, опуская камеру, – но мне сказали следовать за вами весь день. Я всего лишь делаю свою работу».

«Хорошо», – говорю я. Мне все еще хочется заехать ему в лобешник, но меня вдруг охватывает постыдное чувство солидарности с коллегой-журналистом, отправленным на задание своим отделом (нам всем иногда достается такая работенка – нарыть что-нибудь интересное). И у меня возникает идея получше.

«Слушай, – говорю я свой спутнице, – давай оторвемся от него». Включаю первую передачу. Прибавляю обороты. Отмечаю, что двигатель может достигать максимального крутящего момента в 363 Н · м при 4000 об/мин.

И как только светофор на углу улиц Элгин-Кресент и Лэдброук-Гроув переключается с желтого на красный, я с визгом трогаюсь с места, поворачиваю налево на красный и, откинув голову, закатываюсь победоносным смехом.

11.00. Провались все пропадом. Он так и висит на хвосте! Это превращается в борьбу между двумя великими коммерческими империями XXI века – Nissan и News International.

Невероятная способность прилипать у этого «лендровера». Но мой Nissan набирает 100 км/час всего за 5,9 секунды, и здесь, в Ноттинг-Хилле, у меня преимущество. Я здесь вырос. Жил с 15 до 18 лет. Знаю все дороги. Ну, по крайней мере я так считаю. «Держись», – говорю я своей спутнице, и она вскрикивает, когда мы даем крен влево…

11.01… мчимся по Арундел-Гарденс, защищенные многорычажной подвеской, словно в материнской утробе…

11.01.34… и ууу, с креном сворачиваем на Кенсингтон-Парк-Роуд…

11.01.35… затем на Колвилл-Террас…

11.01.36… выбрали не тот путь, помчались по Портобелло-Роуд, разгоняя американских фанатов Хью Гранта, как голубей…

11.02… не могу поверить. Я снова с триумфом вылетел на Лэд-Броук, изрядно поплутав на пятачке по соседству.

А «лендровер» News Of The World просто стоял и ждал меня. Через тонированное стекло мы видели, как он сидит и лыбится. У него там что? Радиолокационный маячок? Устройство наведения?

12.30. Но когда мы выехали на автостраду, соревнование с лендровером заканчивается в мою пользу. А по-другому и быть не могло. Я за рулем спортивной тачки, развивающей скорость 250 км/час, а его машина годится разве что для вытягивания коров из болота. Он умудряется не терять меня из виду, пока мы плетемся в плотном потоке в районе Хаммерсмита, но как только мы выбираемся на M4… прощай, беби, аминь…

13.00. Я так наслаждаюсь скоростью и удалью Nissan, что перестаю смотреть в зеркало заднего вида. И только когда мы достигаем поворота на *****, я смутно замечаю, что за нами следует Audi Quattro, и она направляется, кажется, туда, куда и мы.

«О боже», – думаю я. И сбрасываю скорость. То же делает и Audi. Да, мне следовало догадаться, что папарацци не будет полагаться только на «лендровер». Я направляюсь к Quattro, которая остановилась у бордюра. Водитель опускает окно. Я знаю, что он скажет. «Я только делаю свою работу, Борис», – скулит он.

С 15.00 до 18.00 часов. И так далее продолжается весь день. На каком-то этапе, когда я пытаюсь оторваться от чертовой Quattro на какой-то грязной узкой дороге (еще один тупик и сложные развороты в обратном направлении), группа преследователей увеличивается. Появляется еще один папарацци в потрепанной Toyota Corolla. Я боюсь, что сейчас сдамся и мы отправимся обратно в Лондон в сопровождении конвоя из вереницы фотографов, как у О. Джей Симпсона[192].

И в течение этих нескольких часов, справедливости ради надо отметить, события развивались, как говорил император Хирохито, не в выгодном для меня как политика свете.

Но я во всяком случае посидел за рулем сказочного Nissan 350Z и оторвался по крайней мере от одного из моих преследователей. И если парни из Nissan разочарованы моими способностями в управлении машиной, позвольте напомнить, что у меня в мыслях много чего было и мое местоположение определяли целых три папарацци.

Апрель 2005 г., GQ Magazine

Иностранные дела

Вскоре после моего приезда в Брюссель в 1989 году я направился в Страсбург понаблюдать за работой Европарламента. Темой недели была слабоумная критика Америки, и особенно кока-колы, со стороны фактически мумифицированного французского кинорежиссера Клода Отан-Лара (1903–2000 гг. – Прим. пер.). Своего рода утешением может служить то, что прошло 14 лет, а язык обвинений французов в адрес Америки не изменился. Между тем Европа, увы, не смогла прийти к соглашению относительно действий в первой войне в Персидском заливе, в югославском кризисе и во второй войне в Персидском заливе. Все признают, что общая внешняя политика и политика безопасности – это анекдот. И наоборот, «особые отношения» между Британией и Америкой, похоже, пребывают в добром здравии. Но что бы ни думали о французах, они заслуживают восхищения за один огромный геополитический подвиг. Они создали европейскую валюту, конкурирующую, по крайней мере потенциально, с долларом.

Я включил эту историю в книгу, потому что The Daily Telegraph была первой британской газетой, написавшей об убийстве Джеральда Булла[193], которого определенно убрали израильтяне за попытку поставить Саддаму «суперпушку» (24 марта 1990 года).

Торговца оружием нашли мертвым

Известного международного торговца оружием нашли мертвым возле собственного дома в пригороде Брюсселя. Джеральд Булл, 62 года, американец, был президентом Space Research Corporation, мультинациональной компании, торгующей ракетами и прочим вооружением.

Бельгийская полиция главным мотивом преступления посчитала ограбление, так как рядом с трупом были найдены $20 000 наличными.

24 марта 1990 г., The Daily Telegraph

Звучит знакомо? Столкнувшись с проблемой Саддама, британский МИД отчаянно пытается добиться определенных действий со стороны европейцев.

Хёрд предупреждает ЕС о недовольстве США

Г-н Хёрд, министр иностранных дел, прошлым вечером (4 декабря 1990 года) предупредил об отрицательной реакции в Соединенных Штатах на разобщенную и неоднородную реакцию Европы на решение военной проблемы во время кризиса в Персидском заливе. Он заявил: «По мере того как в США анализируют обстановку в Персидском заливе, возникает ощущение диспропорции усилий США и их европейских союзников».

Выступая после заседания министров иностранных дел в Брюсселе, он сказал, что теперь есть веские причины для более близкого сотрудничества в рамках ЕС в областях обороны и безопасности.

На следующей неделе эти темы будут основными на повестке дня межправительственной конференции по вопросам политического единения ЕС.

Джеймс Бейкер, госсекретарь США, уже выразил протест Европейской комиссии по поводу медлительности в оказании помощи прифронтовым государствам – Египту, Иордании и Турции.

Высокопоставленные британские источники пояснили, что Вашингтон больше озабочен количеством солдат, которое Европа собирается выделить.

В течение следующих 10 дней Хёрд будет формулировать планы, чтобы представить их на саммите в Риме. В планах будут изложены новые британские идеи по более тесному сотрудничеству в рамках ЕС по вопросам безопасности.

Правительство настаивает, чтобы любые шаги в этой сфере не умаляли роли НАТО. Хёрд также отклонил предложение Франции принимать конкретные решения по координации зарубежной политики, например санкции, большинством голосов.

Он предусматривает «треугольник», состоящий из ЕС, НАТО и Западноевропейского союза, органа по координации обороны, состоящего из девяти членов, хотя прошлым вечером он не очень подробно изложил детали взаимоотношений между ними.

Вчера министры иностранных дел пришли к соглашению, что Италия, которая сейчас председательствует в ЕС, может провести переговоры с Ираком, если США и Ирак проведут встречи, предложенные президентом Бушем.

На пресс-конференции Хёрд сказал, что на любых таких переговорах вопрос заложников в Ираке и оккупированном Кувейте будет главной темой повестки дня.

5 декабря 1990 г., The Daily Telegraph

Вечные истины европейской политики Франции.

После Миттерана ничего практически не изменится

Мы стояли в праздничном зале Елисейского дворца Наполеона, когда старик вручал ордена Почетного легиона. С позолоченного потолка, расписанного путти и русалками, свисали люстры размером с небольшие автомобили. Награждаемый делал шаг вперед: ученый, посвятивший всю свою жизнь изучению диакритического знака; Сильви Гиллем, балерина; дородный старик, который когда-то бежал из нацистского плена. Каждого президент республики благодарил, произнося безукоризненно написанную речь, и каждый целовал Франсуа Миттерана в обе щеки, где-то в области уха, со смесью преданности и эгалитаризма, характерной для французского президентства.

Церемония задумывалась трогательной, и она была таковой для небольшой аудитории, состоящей из семьи, лояльных к Миттерану политиков и странного навязчивого журналиста из Лондона. Глядя на восковую кожу и полысевшую от химиотерапии голову, все мы понимали, что эта встреча может быть последней. Самое позднее к маю Миттеран должен оставить дворец. Заканчиваются два срока по семь лет его президентства.

Интересно, а какой панегирик заслужил сам Миттеран. Несомненно, он хочет остаться в истории как один из основателей единой Европы. Но наследие Миттерана под угрозой. Он даже не назвал своего преемника. Созданная им Социалистическая партия развалилась. На его руках кровь Мишеля Рокара, его бывшего премьер-министра, а Делор вышел из игры. До президентских выборов осталось четыре месяца, а французские политики уже почти в маниакальном состоянии. Способных молодых людей мучают сомнения, на какую лошадку из правого крыла ставить.

Будет ли это Жак Ширак, напористый и напомаженный, лидер голлистов? Или Эдуар Балладюр, щеголяющий в гольфах лилового цвета в стиле Дживса, которого Ширак по ошибке назначил премьер-министром? Все ставят на Балладюра, хотя у Ширака в руках административный ресурс партии. Кто бы ни выиграл, что-то меняется с уходом Миттерана. В Елисейском дворце царит печаль. Европа, говорят они, пойдет ко дну без его макиавеллиевских талантов. «Это вопрос размаха, – сказал советник, – разницы между статическим и динамическим видением».

Лондон приветствовал неизбежный триумф голлистов. Если верить МИДу, мы будем свидетелями возврата голлизма, который ставит суверенитет государства на первое место и противостоит Брюсселю. Если это верно и мы увидим забвение всех усилий Миттерана по строительству франко-центристкого европравления, то это будет явление исключительной важности для Британии и Европы. Однако такое предположение пока преждевременно.

Приведем по возможности весомые доводы, почему на Даунинг-стрит могут радоваться, если президентом Франции станет голлист. Согласен, падение Берлинской стены привело к фундаментальному сдвигу баланса сил в Европе. Прежнее равновесие между Францией и Германией исчезло. Британию, столь долго презираемую и отвергаемую, тоже прижмут к галльской груди. «Это простой здравый смысл, что Франция, Британия и Германия должны быть направляющими странами в ЕС», – сказал мне Морис Кув де Мурвиль. Да, тот самый Кув де Мурвиль, который, будучи премьер-министром, блокировал вступление Британии в ЕС в 1963 году.

Францию и Британию сблизили события в Боснии. Убедительнее 100 франкофильских речей Дугласа Хёрда оказался сюжет на французском ТВ о генерале сэре Майкле Роузе, который командовал французскими войсками, и притом на французском языке. Французские политики наконец последовали примеру Британии в том, что стали замечать голоса, критикующие Брюссель. Г-н Паска, корсиканец, который питает надежды стать премьер-министром при президенте Балладюре, более или менее забраковал шенгенский план по отмене пограничного контроля, который когда-то привел Британию в смятение.

Во всяком случае французское мнение о Европарламенте более едкое, чем мнение Британии. Оживление в Лондоне относительно грядущего правления голлистов еще больше усилится в силу того, что это означает продолжение приватизации в духе Тэтчер компаний Radio Monte Carlo и, кто знает, может, даже Air France, а также критику огромных вливаний работодателей в государство всеобщего благоденствия.

Хотя между сменой интонации голлистов и политическим потрясением есть разница. Не надо, во-первых, преувеличивать желание французских правых последовать экономическому примеру Британии. Во Франции, где рост экономики готов обогнать рост экономики в Британии и где на прошлой неделе Банк Франции объявил, что критерии для валютного союза будут достигнуты к 1996 году, отношение к британской экономике остается раздражающе сочувственным. Лучшим выходом, как предполагают правые тори, будет победа Ширака. Но в некоторых отношениях он левее Миттерана. Его голлистская концепция нации означает Францию, более яростно защищающую своих фермеров; более склонную попрать конкурентное право ЕС; еще больше защищающую интересы своих рабочих.

Конечно, сейчас федерализм такое же ругательное слово во французском политическом лексиконе, как и в Британии. Представители г-на Балладюра говорят, что они хотят наказать Брюссельскую комиссию, которая привела французский истеблишмент в ужас тем, что использовала свою прерогативу вести переговоры по вопросам более свободных мировых рынков. И все же решение голлистов на миллион миль дальше от того, что приемлемо для Лондона. Я слышал, что группа сенаторов-голлистов строит собственные планы для межправительственной конференции 1996 года. Они хотят ограничить права комиссии созданием постоянного комитета министров в Брюсселе и второй палаты Европарламента: другими словами, двух более централизованных институтов ЕС.

Будет ли следующим президентом Ширак или Балладюр, французы останутся преданными идее европейской pouvoir politique (политической власти), сказал один политолог. А один политик, фанатично выступающий против единой валюты, предупредил: «Я бы сказал г-ну Мейджору, не думайте, что французы собираются отказаться от своих стратегических целей». Возможно, решению Делора не участвовать в выборах придали слишком большое значение. В действительности разница была бы небольшой. Когда Делор занимал пост министра финансов в Париже, едва ли он был его величеством Европой. Он восстановил валютный обмен и девальвировал франк в четыре раза против немецкой марки. Закон «О единой Европе» подписал Жак Ширак, а на прошлой неделе он написал ошеломительную статью в Le Monde, восхваляющую франко-германскую ось.

Миттеран сейчас – торопливый старик, отчаянно пытающийся спрогнозировать будущее, которого не видит. Если спросить, потеряла ли европейская программа Франции свою псевдорелигиозную безотлагательность с его уходом, ответ будет «да». Но если британские политики полагают, что французы отказались от своей политики, что европейские институты, базирующиеся в Брюсселе, предлагают лучшие способы защиты французского языка и культуры, распространения французского влияния и контролирования немцев, то они глубоко заблуждаются.

19 декабря 1994 г., The Daily Telegraph

Триумф Делора, Коля и Миттерана.

Рождение евро

Вчера (декабрь 1995 года) в Мадриде выпал снег. Он падал и падал. В унылый день зимнего солнцестояния явились волхвы, главным образом с Востока, чтобы узреть чудо.

Они пришли, чтобы засвидетельствовать рождение единой европейской валюты и дать ей имя.

С этого дня и впредь апостолы евроденег смогут распространять эту радостную новость в ходе масштабной пропагандистской кампании Брюсселя.

«Евро, евро, евро», – вторят листовки, падая в почтовые ящики ничего не ведающего континента.

«Как Петр был камнем, на котором создавалась церковь, так евро – это камень, на котором будет возведен Европейский союз», – восторгался Антонио Гутеррес, премьер-министр Португалии. Это слово будут лепетать младенцы еще до своего рождения.

Если план комиссии сработает, миллионы людей будут упоминать евро в каждом разговоре. А наши внуки будут спрашивать друг у друга, как Британия могла согласиться на такой неологизм морозным декабрьским днем в мадридском аналоге Кэнэри-Уорф за полчаса до обеда.

Что, у правительства не было своей позиции? А с мнением обычных людей на этих островах вообще не считались? Если когда-либо монета была самым низким общим знаменателем, это как раз тот случай.

В Дании это название можно произнести по меньшей мере четырьмя разными способами – эйро, эоро, юро и ойро – и все они переводятся примерно как «гадость».

И когда наши внучата обратятся к нам и, округлив свои большие глазки, спросят: «Бабушка, дедушка, а почему наша денежка называется “евро”?» – мы покраснеем и скажем:

– Видишь ли, лапонька, у доброго дяди Мейджора не было выбора. Тогда жили так называемые тори-евроскептики, и они поджидали, когда он вернется из Мадрида. Это были жестокие, тупые люди, которые очень хотели избавиться от дяди Мейджора. Если бы он действительно ратовал за лучшее название, такое как флорин или крона, они бы очень возражали. Они бы сказали, что он готов сдать фунт стерлингов.

Внучата помолчат, подумают и потом скажут:

– Так что, дядя Джон Мейджор вроде как ничего не сказал?

– Совершенно верно, лапонька.

– И он согласился на евро, потому что не посмел ничего об этом говорить?

– Верно, лапонька.

Особенно трудно будет объяснять события, если, и это выглядит вполне вероятным, будут хитрить немцы. Именно герр Вайгель, министр финансов Германии, предложил вчера «евро» и объявил, что очень взволнован результатом.

Это все потому, что Германия не отказалась от намерения завоевать симпатии своей общественности и собирается называть новую валюту за рубежом «евромаркой», а внутри страны – втихаря – маркой. Британия, что характерно, намерена придерживаться правил, на которые она апатично согласилась. Если Британия присоединится к единой валюте, то ее назовут «евро».

«Ах вот где собака зарыта, – можете сказать вы, – правительство явно считает, что валютного союза не будет?»

Далеко не так. Вчера самым удивительным было предположение Кларка, что Европейский валютный союз уже фактически состоялся на 60–40 %. До этого, несомненно, с целью уверить скептиков в Вестминстере, правительство демонстрировало другую точку зрения.

Мейджор лихо сравнил размышления иностранцев по поводу единой валюты с шаманскими заклинаниями, чтобы вызвать дождь. А его министр финансов заявил, что у Европейского валютного союза «шансов меньше, чем у снежка в аду».

Похоже, что у правительства есть хорошие новости для аборигенов Америки: у вашего ритуального танца шансы вызвать дождь в среднем составляют 60–40 %.

А Кларк явно полагает – как когда-то древние греки, – что в аду может оказаться и прохладно. Тогда у снежка шанс выжить там равен 60–40 %.

Пока они любовались вчера мадридским зимним пейзажем, многие представители говорили, что у евро все же больше шансов. Что же касается возможностей выживания снежка, то они пока еще лучше.

16 декабря 1995 г., The Daily Telegraph

Клинтон указал на главное интеллектуальное затруднение еврофедералистов.

Билл Клинтон прав

Браво, Клинтон. Хорошо сказано. После восьми непонятных лет, в течение которых мы вынуждены были терпеть его эгосексуальную психодраму, президент Соединенных Штатов сделал главное официальное заявление по внешней политике, одновременно и волнующее, и глубокое, и дальновидное. Какое счастье было бы посидеть на прошлой неделе среди дородных еврознаменитостей и понаблюдать вместе с ними, как Билл получал приз Карла Великого за «вклад в единство Европы», высшую награду на континенте. За день до этого The Financial Times опубликовала елейную передовицу, выражающую одобрение Клинтона за поддержку интеграции ЕС. И все же, когда он выступил с речью после получения награды, он дал совет настолько ошеломляющий и настораживающий, по мнению нежной, федерастически чувствительной FT, что газета в ответ прошипела: «Ему никто не давал права делать такое предложение».

Он говорил с простотой ребенка, который тайком подглядел, что император – голый. Он рекомендовал принять Россию не только в НАТО, но и в ЕС. И можно вообразить глухое недовольство, которое он вызвал среди континентальной элиты. Ответа на позицию Клинтона нет, поэтому она их страшит. Если сказать, что Клинтон ошибается, что Россия не европейская страна и, таким образом, ее нельзя принять на условиях Римского договора, тогда надо определить, что такое Европа. И что же она такое?

Когда отказывали туркам, то немецкие христианские демократы и сторонники Жака Делора намекали, что ЕС – наследник империи Карла Великого, так как она находится в границах христианского мира. Это, конечно, не так. Если «Европа» означает христианский мир, тогда давайте включим в нее Америку, Северную и Южную, где гораздо больше христиан на душу населения, чем в большинстве европейских стран, да и русских тогда никак нельзя исключать. Некоторые в Брюсселе будут по секрету намекать, что под Европой в действительности понимаются такие парни, как мы: ну, знаете, белые на краю Евразийского континента.

Оставим в стороне расизм, который подразумевается в отношении турок, израильтян и других жителей средиземноморского побережья, хотя следует заметить, между прочим, что все те, кто обвиняет евроскептиков в «ксенофобии», в реальности защищают политический уклад, явная цель которого – не пускать мусульман. Даже если для строителей Маленькой Европы в этом и заключается подспудная идея, у них все равно нет ответа на вопрос, поставленный Биллом Клинтоном. Предположим, что Кен Кларк, Майкл Хезелтайн и Тони Блэр действительно склонны к подобным предубеждениям и хотят создать Европу без «тюрбанов», у них нет ответа на требования славян, прибалтийцев и бесконечной череды белых христиан, растянувшейся до Владивостока.

Клинтону или тому, кто написал его речь, понятно только одно – за последние десять лет Маленькая Европа утратила свою геополитическую логику. Европейская интеграция была благородной идеей, возникшей из желания, чтобы Франция и Германия больше не воевали. Пока шли 1950-е и 1960-е годы, американцы решительно поддерживали интегрированную Европу как ценный бастион против советской угрозы. В 2000 году, по прошествии более десяти лет после падения Берлинской стены, оба эти аргумента выглядят абсурдными. Франция и Германия воевать не будут, а советская угроза превратилась в ничто. Поэтому настоятельная необходимость создать сплоченную Маленькую Европу отпадает. Она остается разве только в сердцах тех, кто настолько пропитан антиамериканскими настроениями, что готов отказаться от национальной независимости в несбыточной надежде создать соперничающее супергосударство. С этой целью они продолжают разбавлять федеративное законодательство (на этой неделе, перестав изображать притворное неповиновение, лейбористы приняли новый закон ЕС для изменения бремени доказательств в случаях расовой дискриминации) и препятствовать присоединению Британии к евро.

Делается все, чтобы не только осложнить жизнь бизнесменам, но и сорвать планы вступления в ЕС других стран. В чем смысл этой новой нелепой Хартии фундаментальных прав, которую хочет навязать нам ЕС? Почему Брюссель должен давать нам «право улаживать семейную и профессиональную жизнь»? Каким образом это увязывается со свободным движением товаров, людей, услуг и капитала? Цель – поднять разводные мосты перед теми нациями, особенно, возможно, перед турками, которые не могут подвергнуть свои национальные традиции такому целенаправленному и последовательному разрушению. Тони Блэр заявил, что наложит вето на хартию, когда она поступит перед саммитом в Ницце в конце этого года. Будем надеяться, что он так и сделает, хотя история его противостояний не убедительна.

А до этого премьер-министр мог бы нам сказать, согласен ли он с Биллом Клинтоном, своим политическим ментором. Является ли Россия частью Европы? Существуют ли причины, по которым Россию нельзя в конечном счете принять в члены? Если нет, то почему? Если премьер-министр или один из его гномов на Даунинг-стрит захотят написать для нас статью, наши колонки всегда в их распоряжении. Итак, г-н Блэр: Чехов – европейский автор? Санкт-Петербург – европейский город? Да или нет?

10 июня 2000 г., The Daily Telegraph

Интервью, взятое в феврале 1999 года у человека, который оказался Немезидой для Саддама.

Джордж «Дабья» Буш

[194]

«Рад видеть вас», – сказал Джордж Уокер Буш, и, как только мы обменялись рукопожатиями и его голубые глаза с привычной твердостью взглянули на меня, без лишних предисловий я выпалил очевидный вопрос. Вопрос, на который хочет ответить le tout (весь) Вашингтон, готовясь избавиться от злосчастного Клинтона.

«Вы будете баллотироваться?» – спросил я, и не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы угадать его мысли. Согласно опросам, этот 52-летний человек должен выставить свою кандидатуру на выборах. Его отец, на которого он так жутко похож, заявляет, что он должен баллотироваться, не говоря уже о 30 000 остальных финансовых сторонниках из структуры его отца.

Все больше и больше влиятельных политических обозревателей полагает, что именно этот человек выиграет у Эла Гора в 2000 году и отвоюет Белый дом для республиканцев после вавилонских безрассудств последних семи лет. Он начал с нерешительных формулировок.

«Придется многим пожертвовать, – сказал он и быстро добавил: – Как пришлось бы и вам, и любому другому человеку. Если я сделаю это, то уже никогда больше не стану частным лицом». И он знал, о чем говорил, не понаслышке представляя, что такое быть самым могущественным человеком в мире. «Это решение ума и сердца».

Умом он почти решил, намекнул он, но сердцем пока еще не определился. «У меня двое детей, и они закачивают сейчас колледж. Это такое интересное время. Время, когда хочется расправить крылья, – сказал он, – а не чувствовать за спиной телохранителей на вечеринках студенческих братств».

Его только что переизбрали губернатором Техаса, что по определению ему следовало превозносить как «лучшую работу, какая только может быть у техасца». Особенно если учесть, что Дж. Буш-младший – настоящий «uberpreppy[195]» из Кеннебанкпорта, штат Мэн, который, как и его отец, и дед, поступил в Йельский университет до того, как сделал состояние на недвижимости и купил техасскую баскетбольную команду.

Посмотрите на величественное здание Законодательного собрания штата в Остине. Зачем ему менять его на Белый дом?

Он носил черные ковбойские сапоги из кожи страуса с надписью «губернатор» и со знаком «одинокой звезды»[196]. Зачем ему печать президента, оркестр, исполняющий «Салют командиру»[197], когда его жену Лауру уже называют «первой леди», а ее собственный рецепт приготовления горячего шоколада уже выложен в Интернете?

В соответствии с федеральной системой у него огромные полномочия, право распоряжаться жизнью и смертью. На самом деле до июня он не может покинуть Техас, настолько неповоротлива законодательная программа, а согласно дальновидному ограничению законодательная власть Техаса не может собираться более 132 дней в году.

Относительно своего лидерства в опросах он сказал: «В 1992 году за 11 месяцев до выборов опросы показывали, что Джордж Герберт Уокер[198] Буш опережает Клинтона. Я не верю опросам».

Но, несмотря на гамлетовскую дилемму, было очевидно, в каком направлении работает его ум. Коллеги его отца по кабинету министров, бывший госсекретарь Джордж Шульц и министр обороны Дик Чейни, натаскивали его в сфере международной политики.

Хотят ли они, чтобы он занял этот пост? «Да, хотят. Они все хотят», – сказал он. В тот самый вечер он уезжал в Луизиану посоветоваться с тамошним губернатором. Ага. О чем?

«Мы собираемся обсудить с ним вопрос, как готовить тушеных раков [étouffé]», – захихикал Буш, и все засмеялись вместе с ним, так как он пользуется популярностью как в местных СМИ, так и среди избирателей. «Поговорим и о политике», – признался он позже.

Чему бы ни учила своих сыновей мамаша Буш Джеб, младший брат, губернатор Флориды – но они знают, что говорят. Как и «Поппи» (прозвище Буша-старшего. – Прим. пер.), Джордж-младший служил морским летчиком и всем своим видом воплощает американские ценности.

Если говорить о президентстве второго Буша, оно будет отмечено его патентованным «сострадательным консерватизмом», что подразумевает среди прочего длинный перечень показателей грамотности среди национальных меньшинств.

«О нет, – говорит Буш-младший, – сострадательный консерватизм – это больше, чем блэризм или клинтонизм».

«Наша философия превозносит личность и доверяет человеку», – говорит он, в то время как демократы и новые лейбористы все еще предпочитают доверять правительству. «Очень многое необходимо гармонизировать с сутью человеческой натуры».

В его сострадательной философии нет ничего нудного или даже либертарианского[199]. Он выступает за уведомление родителей об абортах их детей, более жесткое законодательство в отношении управления автомобилем в нетрезвом виде и дал разрешение на законный расстрел 40 убийц.

Его глаза загорелись при виде моих броских часов. «Не доверяю браслетам», – сказал он. Узнав, что на циферблате изображен Че Гевара (я покраснел), он сказал: «Хм. А это интересно. У нас здесь к таким людям относятся довольно жестко. Так что будьте осторожны».

Я попытался тронуть его сердце объяснением, что это часы жены, просто для прикола, а другие сломались в истребителе F15E при перегрузке в 6g; но ему надо было ехать в Луизиану к фаршированным ракам.

«Что собираетесь делать сейчас? Походите по барам на 6-й улице»? – сказал, протягивая руку.

Следует ли нам упоминать его имя? «Если сделаете это и отправитесь за решетку, никогда оттуда не выберетесь».

15 февраля 1999 г., The Daily Telegraph

Вот некоторые машины, которые делают Америку самой мощной нацией на свете.

Полет на Scudbuster

Проклятая пуговица кислородной маски никак не хочет застегиваться, когда Мэтт Меллер, мой пилот ВВС США, подает условный знак, персонал на взлетной полосе отвечает что-то вроде «да, сэр», и мы трогаемся.

Я все еще вожусь со шлемом, когда мы проезжаем мимо других истребителей Strike Eagles, их 92, и они стоят рядами по обе стороны, как почетный караул на длинных тонких ногах: тестостерон из стали и титана стоимостью £4 млрд.

Чудный январский день в Северной Каролине. В самолете номер два за нами крадутся британские пилоты, находящиеся здесь по обмену. Через несколько минут я получу ответ на несколько ключевых вопросов. Действительно ли эти машины способны делать то, о чем заявляют военные: закинуть бомбу в почтовый ящик Саддама и попасть в бутылку сливовицы именно в тот момент, когда он поднесет ее ко рту?

Как же, черт подери, надевается эта кислородная маска? Сильно меня будет укачивать или не слишком? Вы не представляете, скольких людей пришлось подключить, чтобы добиться разрешения порулить этим «агрегатом» на авиабазе «Сеймур Джонсон», родине истребителя F15E Strike Eagle – Scudbuster. Окончательное добро должен был дать четырехзвездный генерал в Пентагоне, но и после этого мне не разрешили лететь с одним из британских пилотов: не дай бог, уведем самолет на Бермуды.

На взлетной полосе чуть не рыдает от зависти пресс-секретарь министерства обороны майор авиации Том Раундс. Он говорит, что дал бы руку на отсечение, лишь бы оказаться сейчас в моем противоперегрузочном костюме. Мы подъезжаем к концу трехкилометровой взлетной полосы и оборачиваемся. Мэтт Меллер, 34 года, кличка Крот, позывной «Сладж», говорит: «О’кей, Борис?» В наушниках звучит голос авиадиспетчера: «Сладж-31, вертикальный взлет разрешен».

И слава богу, эта штуковина на кислородной маске наконец встает на место. Два двигателя издают что-то типа лая, по мере того как реактивные сопла сжимаются, подобно сфинктерам, для максимального набора тяги, и мы отправляемся в путь. Через три секунды Мэтт орет «100 узлов», и шум начинает возрастать. По мере активизации форсажных камер чувствуешь, как тебе все больше давит в спину, и при 200 узлах мы в небе. Мимо мелькают, как прошлая жизнь, база, автомобили и деревья. Тут меня осеняет, что мы, по сути, привязаны к двум ракетам, которые в данный момент сжигают 104 тонны топлива, и через пару мгновений мы набираем 450 узлов. Мэтт обещал «взять ручку управления на себя».

Затем мы вертикально взмоем в синее небо, как фейерверк за $60 млн, проплаченный налогоплательщиками. Как мне все говорили последние два дня, риск погибнуть небольшой, гораздо больше риск, что будет мутить.

На тренировке выхода – катапультирования – капитан Эрин Пикель весело рассказал о судьбе австралийского фотографа. Тому пришлось прыгать с парашютом с высоты 6100 метров. Один парень при приземлении на воду забыл отстегнуть парашют, и его затащило на дно озера. А другой, гм, отстегнул парашют на высоте 60 метров до земли. Одному пилоту в воздухозаборник попал двухкилограммовый гриф-индейка, и он просто сидел и слушал, как разрушается двигатель. В прошлом году база потеряла самолет, а два года назад они потеряли пилота, хотя наземный персонал полагает, что «им не хотят говорить всю правду об этом».

Но все успокаивают меня: с тобой все будет в порядке. На случай, если Мэтт подаст условный сигнал, означающий, что мы «выбрасываемся», я прицепил к своей заднице следующие предметы: пятидюймовый охотничий нож, противомоскитную сетку, таблетки от поноса, аварийный запас питьевой воды, 16-дюймовую пилу для пилки дров, аспирин, лейкопластырь, мыло, бритвенные лезвия, антисептические марлевые прокладки, жгут, таблетки от малярии, светло-серое одеяло на случай аварии, зеленую краску для маркирования морской поверхности, как при приводнении «Аполлона», двухметровый надувной спасательный плот с емкостью для СО_2 и две губки цвета хаки для удаления воды.

Возможно, особенно полезны три гигиенических пакета в наколенном кармане летного костюма. Следует пояснить, что мужское достоинство до известной степени связано с вопросом рвоты. Единственный другой британский журналист, которого должны были допустить к полетам на этих машинах, Джереми Кларксон, блевал 11 раз. Они не забыли этого.

«Такие проверки дорого обходятся, – сказал перед этим подполковник Дель Грего, зам. командира эскадрильи, в столовой. – Так что придется выставить счет правительству Великобритании». И загоготал, и все вокруг поддержали его. Так что я весь затянут ремнями и готов принять вызов. Тяну ручку управления на себя и внезапно чувствую, как мне давит на грудь.

Ты смотришь прямо в небо. Машина с ужасающим ревом взлетает. Ты, затаив дыхание, с трудом поворачиваешь шею в фонаре кабины и видишь, как под тобой сжимается земля, а потом ты издаешь стон, потому что земля оказывается там, где должно быть небо, а ты переворачиваешься вверх тормашками…

И самое неизгладимое впечатление от первых 30 секунд в истребителе F15E Strike Eagle – не от его технических характеристик, хотя они, несомненно, поразительны. По мнению Рича Уолтона, одного из британских офицеров по обмену, сейчас следующих за нами, это «лучший истребитель-штурмовик в мире». А Грэм Дэвис, его пилот-напарник, советует мне считать эту вылазку «гран-при пилотирования». И хотя каждый из двигателей создает сейчас тягу 14 528 тонн, а гондолы его двигателей и пусковые установки адаптированы к новому программному обеспечению, меня поражает, насколько близка эта машина по духу и по механике к истребителю Sopwith Camel[200].

Та же ручка управления, те же педали управления закрылками. Та же борьба между дерзостью и осторожностью пилота. За исключением того, что он сделан не из дерева и клея и летит со скоростью, превышающей в два с половиной раза скорость звука. Но сейчас, так как мы спикировали вниз и скользим на высоте всего 150 метров над фермами, Мэтт лишь слегка жмет на рычаг управления газом.

Нестерпимая боль в ушах спадает. Перегрузки, о которых все предупреждали, до сих пор были едва ощутимы, и начинается приятное возбуждение. «Ну, – можете сказать, – все это пиаровские штучки». Но поскольку Грэм Дэвис и Рич Уолтон, два британских пилота в американском истребителе, летят крылом к крылу, можно утверждать, что наш небольшой боевой вылет символизирует нечто важное.

Если проводить исторические параллели, то оказывается, что именно эти американские эскадрильи, 334-я, 335-я и 336-я, возникли в лоне ВВС Великобритании. В 1940 году группа американцев, выпускников средних школ, приехала в отважную маленькую Британию и сформировала 71 эскадрилью Eagle (орел). В течение двух лет, пока Америка не вступила во Вторую мировую войну, они летали на «Спитфайрах». До сих пор эти привлекательные парни, похожие на Кевина Костнера, носят крылышки ВВС Великобритании по пятницам на вечеринках эскадрильи с пиццей, цыплятами и пивом.

Эти отношения каждую неделю подтверждаются атаками Америки и Британии – и больше никого – на Ирак. Данью этой дружбе является и то, что двум иностранным пилотам разрешили не только летать на таком истребителе, но и учить американцев летать на нем. Грэм, 31 год, суровый «Бигглз», который 11 лет назад перековался из банковского клерка в летчика-аса, служит здесь два с половиной года, несомненно, звездная личность. Они с женой устраивают тематические вечеринки «Битва за Британию». В его подчинении 16 военнослужащих ВВС США.

«На моей памяти он первый офицер из союзных ВВС, который стал инструктором инструкторов, – говорит Дон Сейлер, командир его эскадрильи. – Я отдал одно из своих жилых помещений офицеру-натовцу». Рич, 31 год, с маленьким ребенком, выпускник городского университета. Он давно здесь не был, но ему нравится все, кроме привычки американцев сплевывать жевательный табак в банки из-под колы. И я не думаю, что командир базы генерал Рэнди Бигем проявляет излишнюю сентиментальность, когда говорит, что он хочет, чтобы они оба перешли под его полное командование.

Таким строем англо-американская ударная группа следует на восток, набирая скорость и высоту. Где-то в 80 милях отсюда на болотистом побережье в пустынной перепаханной бомбами местности огромный белый контейнер – назовем его бункер Саддама, – и наша задача, как говорится, «трахнуть эту детку!».

При выполнении поворота на высокой скорости мы начинаем испытывать серьезные перегрузки, и пора психологически подготовиться к этому. Назначение противоперегрузочного костюма с множеством неудобных переплетений в районе паха – не допустить оттока крови из мозга в ноги. И когда входишь в поворот, внутренние органы сдавлены и в ногах появляется ощущение, что стоишь в очереди на выставку Моне, но только гораздо хуже.

Ты крякаешь, словно по заказу, а потом вдруг все заканчивается. Это была – ну и ну – перегрузка в 6g. Говорят, при перегрузках выше этой совсем невыносимо, а я чувствую себя вполне бодро. Теперь Рич и Грэм кружат над нами, наши металлические обшивки на расстоянии считанных сантиметров, и ощущение такое, что истребители, словно пара ладоней, формируют воздух. Теперь понятно, почему этот истребитель – с его массивными, сутулыми плечами вокруг воздухозаборника и надменно задранным носом – назвали орлом. Более выразительной и агрессивной машины не найти. Мы пролетаем над стаей лебедей, сидящих на залитом солнцем озере. Плексигласовый фонарь кабины может выдержать удар 19-килограммовой птицы на скорости 480 узлов. Мы не обсуждали, что случится с фонарем на скорости 490 узлов, если не переключить тумблер с желто-черными полосками и в результате сработают две ракеты – одна подаст кресло слегка вперед, а другая выбросит его через плексиглас кабины, и все это за четыре десятых секунды.

По крайней мере, я думаю, это тот самый тумблер. Или вот это что за кнопка, на которой написано: «Выбрать ядерный вариант»? Есть одна кнопка, которую я не должен обсуждать, так как это может навести иракцев на некоторые идеи. Я играю маленькой красной штукой, которая запускает высокоточное оружие, ракеты AIM-9 mike sidewinders и AIM-20 alpha slammer, и размышляю над словами Грэма: «Я просыпаюсь. Прекрасный день. Заправляю свою тачку почти бесплатно, еду на ней, а потом лечу на F15Es».

Жизнь прекрасна, если обладаешь нужными качествами и способностями… но вот вопрос: обладаю ли ими я? Мэтт напоминает мне о маленькой кнопке, которая отключает шум, идущий от моего места оператора систем оружия в его часть кабины. «Простая любезность», – говорит он, так как следующий этап «будет чуть жестче» и он не хочет слышать неприятные звуки типа «уф». Мы набираем очередные шесть гауссов, и земля с небом опять меняются местами.

А теперь испытание. Генерал Бигам сказал мне: «Чем сильнее хочет наше руководство попасть бомбой в окно со стопроцентной точностью, тем больше оно рассчитывает на эту машину». Обладают ли эти истребители такой точностью, какой требует демократия?

Пока я безуспешно пытаюсь сосредоточить взгляд мигающих глаз на приборах, мы начинаем заход на бомбометание. Выполняем заход точно так же, как это делается в Ираке: серия устрашающих выпадов и наклонов вперед с возвратом и затем, ух ты, мы выходим из пикирования, чтобы избежать тройного А. «Это один из лучших заходов на цель, которые я когда-либо делал», – сказал впоследствии Мэтт. Бункер Саддама на самом деле снесло, говорит он, хотя утверждать, что бомба попала в почтовый ящик, я не могу. Поскольку, хотя я и был оператором систем оружия, они мудро решили не вставлять взрыватели в бомбы.

Честно говоря, меня сейчас волнует другое: холодный пот и тошнота. Мэтт проницательно облегчает мое состояние тем, что преодолевает звуковой барьер. Мы оказываемся над Атлантикой и – я вспоминаю этот момент с определенной грустью, так как такой кайф я вряд ли когда-либо испытаю, – он дает мне порулить самолетом.

«Подай резко влево», – говорит он, и мы начинаем вертеться в медленной бочке, словно сушильный барабан. Затем я подаю вправо и никогда не забуду, как море взметнулось вверх недалеко от курортного городка Кити-Хок, где когда-то поднялся в воздух первый аэроплан, и красоту сумасшедшего штопора вниз, да такого стремительного, что рев двигателей оставался где-то позади.

«Ух, ну все, беру управление на себя, Борис», – говорит Мэтт, а потом возвращение домой на закате, чувство, что очень повезло, и огромная гордость, что не стошнило. А вот Джереми Кларксон оказался слабаком.

17 февраля 1999 г., The Daily Telegraph

Почему либеральные СМИ Лондона так взъелись на Буша, если у них была такая любофф к Клинтону? Оба любят цитировать Библию по поводу и без повода, ратуют за смертную казнь, оба из южных штатов, и вроде бы оба глобалисты. Это потому, что Буш – республиканец?

Молодец, Буш-беби: давай, растолкуй им

Знаете, каждый раз, когда на телеэкране появляется Джордж Дабья Буш с его прищуром сарыча и наклоном головы, как у Рональда Рейгана, я чувствую, как меня подмывает поприветствовать его.

«Эй, Буш-беби, – говорю я, сжимая банку пива, словно чокнутый деревенщина, – выскажи им все. Выдай этим умничающим либералам по полной программе». Даже если вы считаете, что ему просто повезло, что он попал в Белый дом; даже если вам не нравится его синтаксис и привычка выключать свет в девять вечера, вы обязательно согласитесь: есть что-то грандиозное в том, как он принял вызов великих трансатлантических леволиберальных соглашателей – сторонников третьего пути – и привел их в состояние апоплексии, с глазами навыкат и вздымающейся грудью.

«Он – монстр», – визжит Полли Тойнби из The Guardian и добавляет, что Америка превратилась в «экстремистское государство» через два месяца после того, как Клинтон ушел с должности. The New York Times и The Washington Post старые левые вне себя от ярости и горя. Они обвиняют Буша в том, что он цинично притворился сострадательным консерватором, чтобы получить место в Белом доме – и он не завоевал его, ворчат они, а скорее украл.

Он – псих, говорят они. Он – завязавший алкоголик – баскетбольный фанат, который пролез на эту должность только благодаря папочке. И он не понимает, что если будет вести себя подобным образом, то всем нам хана. И чем больше они беснуются, тем больше я чувствую, что втайне восхищаюсь стилем этого парня.

Он не церемонится с Северной Кореей, которая в конечном счете представляет собой варварский сталинский режим. Он отказывается извиняться перед китайцами за сбитый шпионский самолет EP-3. И с какой стати он должен это делать? Это был их ляп, когда один из их истребителей врезался в американский самолет в международном воздушном пространстве и потом рухнул в море. Он начал реализовать обещанный им план сокращения налогов на $1,6 трлн в течение следующих 10 лет, что выглядит совершенно разумным, если учесть, что он заявил об этом перед выборами и что американская экономика остро нуждается в стимулировании.

Он решил аннулировать Договор по ПРО, подписанный в 1972 году, что тоже выглядит вполне разумно, так как этот документ сейчас не более важен, чем Версальский договор. Вы можете сомневаться в том, что есть способ соорудить зонт, защищающий от ядерной атаки, исходящей от России или какой-либо другой страны. Но я никогда не понимал, почему мы должны на таких пораженческих основаниях останавливать американцев от попытки защитить себя, не говоря уже об остальном человечестве.

Но из всех крутых поступков Буша за несколько первых месяцев кипучего рейганизма ничто так не возмутило мир, как его решение не ратифицировать Киотский протокол и не принимать его к исполнению.

Малколм Брюс, член парламента от либеральных демократов, уже обвинил Буша в том, что он массовый убийца, но не за то, что он разрешил смертную казнь в Техасе, а за то, что обрек будущие поколения на жизнь на планете пыльных бурь. Вчера в палате общин бородатый лейборист – член парламента спросил Тони Блэра, как Америка может быть такой эгоистичной, если учесть, что земля принадлежит не Бушу, а каждому человеку, который ходит по ней.

Полли Тойнби, моя давнишняя приятельница, говорит своим читателям, что Америка «трансформируется в империю зла». Во вторник в Вашингтон отправилась специальная делегация ЕС в составе Кьелла Ларссона, министра охраны окружающей среды Швеции, и Марго Уоллстром, уполномоченной ЕС по проблемам окружающей среды. Не ясно, будет ли у Буша время встретиться с этими важными персонами лично при его плотном распорядке дня, включающем бег трусцой, игру в гольф и просмотр кинофильмов, но, согласно Financial Times, им вежливо отказали.

Понятно, куда все это ведет. Скоро нам скажут, что Америка настолько эгоистична, так изоляционистски настроена и так озабочена своим суверенным правом усадить свой толстозадый народ в неэкономные автомобили Chevy Suburban, что ей больше нельзя доверять глобальное лидерство.

Нам скажут – и уже говорят, – что Британия должна сделать выбор между Америкой и Европой. Либо мы должны идти по пути необузданного торгашества, казино-капитализма Америки и Джорджа Буша, где бензин стоит доллар за баррель и где Дабья только что отклонил предложенные демократами законы о запрете мышьяка в водопроводной воде. Либо нам надо примкнуть к Европе, более мягкой, спокойной зоне серьезных шведских уполномоченных, участия рабочих в управлении, более высоких налогов и более строгого законодательства.

Если Буш намерен вести политику устрашения в отношении Китая и Кореи, рассуждают люди, тогда лучше создать свою евроармию. И совершают глупейшую ошибку.

Потому что нам все еще нужна богатая и уверенная в себе Америка, и не только для того, чтобы предоставлять деньги на глобальное военное лидерство, которое Соединенные Штаты обеспечивают от Персидского залива до Косово, но и для того, чтобы развивалась мировая экономика. Лицемерие европейцев по поводу Киото просто поражает. Они истерично критикуют Америку, а 15 стран – членов ЕС никак не могут достичь поставленной задачи по снижению на 8 % своих выбросов углекислого газа. Они даже не согласовали, какие страны должны сократить их больше всего. Если бы Америка выполнила свои обязательства по Киотскому договору, ей бы пришлось сократить выбросы на 30 %, а как это осуществить при нынешнем экономическом спаде?

Придет время, когда рынок и американские технологии неизбежно сделают планету более зеленой, автомобили будут ездить на воде или фотогальванических элементах. Но, как признал Клинтон, когда конгресс проголосовал против Киотского договора 95 голосами против одного, просто нелепо просить Америку о таком сокращении выбросов.

Это усилило бы рецессию, и, если Буш говорит «нет», он делает то, что правильно не только для Америки, но и для мира. Да, кстати, мы, европейцы, уже допускаем в нашей воде уровень содержания мышьяка 50 микролитров на литр.

5 апреля 2001 г., The Daily Telegraph

Без согласия ООН Билл и Тони решили бомбить Милошевича.

Блэр и Клинтон – подведет ли Билл Тони?

Это было так прекрасно. Они были Ахиллом и Патроклом. Они были двумя молодыми лидерами нового поколения, ведущими первую «прогрессивную» войну.

«Президент Клинтон – человек, которого я с гордостью могу назвать не только коллегой, но и другом», – сказал хриплым голосом Тони Блэр в Белом доме в феврале прошлого года, в самый разгар неприятностей Билла, связанных с Моникой Левински. И Билл отвечал взаимностью, где бы они ни встречались.

Теперь Блэр, должно быть, задается вопросом, присоединится ли он к длинному списку разочаровавшихся в президенте Клинтоне – от Моники до представителя госдепартамента Майка Маккарри, советника Джорджа Стефанопулоса и множества других, кто работал с блестящим и умеющим манипулировать людьми президентом.

С самого начала войны между двумя лидерами было разделение труда. Соединенные Штаты обеспечили более 80 % вооруженных сил. Бомбардировщики B2, которые атаковали среди всего прочего посольство Китая, не совершали посадок в Европе при перелетах туда-обратно из Миссури.

И все же Клинтон даже не побеспокоился подготовить американский народ к предстоящим событиям, если не считать странной и путаной пресс-конференции в ночь перед бомбардировками, на которой он призвал аудиторию посмотреть в географический атлас. С тех пор, казалось, риторику войны доверили Блэру и лейбористам, словно это было нечто вроде театральной постановки, в которой изощряется Новая Британия.

Но разбираться с пиарщиками из НАТО в Брюссель отправился Аластер Кэмпбелл, не американец. Министерство иностранных дел послало молодых карьеристов типа Джулиана Брейтвейта в объединенный штаб в Монсе, чтобы помочь генералу Уэсу Кларку ускорить его действия. Все это время Тони Блэр все более шумно выдавал воинственную риторику, признаков уменьшения которой вчера не наблюдалось.

«Никаких компромиссов, никакой подтасовки фактов, никаких непродуманных сделок», – предупреждал он белградского тирана, хотя военный вклад Британии с точки зрения боевых вылетов и сброшенных бомб составляет 5,6 % от всех боевых действия НАТО.

На саммите НАТО 23–25 апреля, который считается поворотным пунктом в кризисе, воинственно настроен был именно Блэр. Воздушная война шла неважно. Гибли гражданские лица. В глазах сербов Милошевич становился почти Черчиллем. Говорят, Блэр требовал рассмотреть вопрос применения наземных сил; но, если бы он преуспел, его ждало бы поражение.

Мы уже семь недель ведем войну и планы наземного вторжения – единственный способ быстро вернуть косоваров в их разрушенные дома – кажется, сошли на нет. А кто страдает в политическом смысле слова, если НАТО терпит поражение? Отчасти это должен быть президент Клинтон, который берет вину на себя. Он сделал ошибку, поверив Мадлен Олбрайт, и полагал, что Милошевич скоро уступит под воздействием бомбежек. Блэр был всего лишь ярым сторонником американской политики.

И все же парадокс заключается в том, что в результате пропаганды с гладстонской[201] непреклонностью в отношении сербов именно Блэр оказался самым политически уязвимым. Когда к народу обращается Билл Клинтон, он одинаково много распространяется как о контроле над оружием и прописной морали, так и о войне в Косово. Что касается Блэра, тон его речей отличается от клинтоновского. «Мы здесь говорим не о каких-то далеких местах, о которых ничего не знаем. Мы говорим о пороге Европейского союза, нашем садике на заднем дворе», – сказал он вчера в Ахене. Беда в том, что для американского электората Косово именно этим и является – задворками, о которых они мало что знают. Ни одной потерянной жизни у американцев нет – в этом основная цель.

Получилось так, что именно Блэр, а не Клинтон умудрился связать свои успехи с судьбой Слободана Милошевича. Премьер-министр несколько раз повторил, что будущего у Сербии или Косово с Милошевичем у власти не будет. Клинтон был достаточно осторожен, чтобы не заявлять подобных вещей, и, казалось, предусматривал соглашение, по которому Милошевич сохраняет суверенитет не только Сербии, но и Косово тоже.

Операцию в Косово начали Соединенные Штаты. И только Америка может довести ее до успешного конца.

Без решимости и твердости друга в Белом доме воинственные слова Блэра окажутся не более чем жалким и никчемным бахвальством.

14 мая 1999 г., The Daily Telegraph

Чтобы заполнить паузу между интервью, я рискнул переговорить со знаменитым головорезом и массовым убийцей. Теперь мне неловко вспоминать мой тон. Он был монстр и не заслуживал, чтобы с ним обращались как с взбунтовавшимся фигляром-заднескамеечником.

Аркан

Его лицо ребенка мгновенно узнаешь в кафе отеля «Хайятт»; оно фигурирует в официальном обвинении Гаагского суда в воинских преступлениях. Он – владелец югославской футбольной команды № 1, сети хлебопекарен «Сербская корона», муж исполнительницы народных песен Сербии № 1 и человек, которого министр обороны назвал олицетворением сербского хаоса.

Его зовут Желько Ражнатович, кличка Аркан, и у него для нас есть сообщение. Нет, его не было в Косово, когда Джордж Робертсон сказал, что тот стоял у истоков конфликта. Но его боевики – «тигры» обучаются по всей Югославии, и Аркан ждет…

«Если придут ваши наземные войска, я пойду в Косово. Я вырос в Приштине, столице Косово», – говорит Аркан. Теперь понятно, как он лично воспринимает эти события. Боевик-предприниматель окружен несколькими очень привлекательными женщинами – в их числе его жена в голубом атласном брючном костюме – и очень крутыми парнями.

Одного из них зовут «полковник Игорь Игорев», русский в темном костюме и с унылыми глазами. Игорь присутствует при нашем разговоре, а другая пара помощников Аркана сидят позади меня. Итак, Аркан, что вы скажете о ваших военных преступлениях в Боснии?

«Я многих убил в честном сражении, потому что я иду впереди и за мной идет моя армия. Я не могу жить без риска. Зверств в Биельине [город в восточной Боснии, где его люди выгнали основную часть мусульманского населения из их домов] не было. Там жили 40 000 мусульман и 20 000 сербов. Эти мусульмане начали стрельбу, и только после этого мы вошли в город и перебили этих ублюдков. Мусульманское и сербское население приветствовало меня, я произнес речь, обратился к людям, и они принялись кричать: “Спасибо, Аркан, спасибо, Аркан”. Так как я спас их от этих мусульман.

Я уважаю мусульман. Я, например, не ем свинину, но я не мусульманин. Я просто не люблю свинину», – говорит 47-летний отец девятилетнего сына.

Какое прелестное кольцо, ведь это не кастет, говорю я, показывая на бриллиант размером с шоколадное драже Smarties. Нет, не кастет, подтверждает он: «Это подарила жена. Она записала седьмую песню и сделала мне подарок на день рождения». Аркан раньше жил в Лондоне и бегло говорит по-французски.

А как насчет нынешних зверств сербов в Косово? «Возможно, некоторые сербы разозлились и наделали делов, – говорит он. – В нашей стране действует закон и порядок. В нашей стране президент не военный преступник». А изнасилования? «Их никогда не было. Я первый тут же пристрелю того сербского солдата, который пойдет на это. Он не проживет и двух секунд. Мы не звери. Мы не нацисты. Мы не убиваем людей».

Как вы считаете, наземная война будет? «Конечно. Как вы думаете, почему я подстригся? Отнюдь не для крутости. Фуражку легче надевать, когда волосы короткие».

Вы уверены в победе? «Я ни секунды не сомневаюсь, что мы победим. После это мы споем “We are the champions”».

Вопрос на более мирной ноте: планирует ли он вести какой-нибудь бизнес? «Я буду продавать пластиковые мешки, так как для солдат нужно много пластиковых мешков. Это будет хороший бизнес».

Полковник Игорь отходит под предлогом, что надо выключить музыку. «Ммм, хороший костюм», – говорю я. Белый в тонкую черную полоску. «Мой друг, итальянец, привез из Италии. Хочу быть похожим на Мартина Белла[202]. Я считаю его своим другом».

Разве не досадно, что он не может сейчас ездить по Европе из-за обвинений Гаагского суда в военных преступлениях? «Мне плевать. Я этот суд не признаю».

«Мы воины по крови. Мой дед воевал с австро-венграми и немцами. Мой отец был партизаном. Я честно говорю вам: нам плевать. Мы защищаем свою страну. Защищаем наших детей. Всех, кто будет выяснять с нами отношения, мы убьем. Вы должны понять, что мы воюем лучше, чем вьетнамцы, и мы устроим вам новый Вьетнам в сердце Европы. Мораль на нашей стороне, и мы готовы умереть. Мы соберем армию в 2 млн. Вас будет убивать моя жена. Вас будет убивать мой сын, которому 15 лет».

Ага, полковник Игорь и другие, они вооружены? Игорь заерзал. «Э, ну да, конечно, у них есть оружие, – говорит Аркан. – Но не в отеле».

«Я буду убивать британских солдат, потому что они убили моего друга и сказали, что он был военным преступником».

«В спину», – говорит Игорь безучастно.

«Он не был даже вооружен, но они убили его: Специальный военно-воздушный полк, – уточняет Аркан. – Вы же видите по Блэру, по Робину Куку, что в основном эту войну и ненависть к сербам раздули британцы».

Он касается уха и что-то бормочет Игорю. «Они и сейчас бомбят, – говорит он мне. – Я слышу это. У вас плохой слух».

«Этого капитана регбистов они уничтожили просто так, ради забавы. А эту, с обнаженной грудью; вы хотите убить ее, как убили Диану. У вас, британцев, есть какая-то жестокость в менталитете, вот почему вы побеждаете».

31 мая 1999 г., The Daily Telegraph

Четыре сердитых послания из Белграда.

Неумелые налеты из-за облаков

Это может случиться не сегодня. И не на этой неделе. Но у меня предчувствие, что в ближайшем будущем эта ненормальная война все же закончится. Под бетховенский финал бомб, сбрасываемых американской военной авиацией, Черномырдин в последний раз полетит в Белград.

Слободан Милошевич подпишет нечто, подразумевающее принципы НАТО, принципы «Большой восьмерки» и декларации ООН, и все будут подскакивать к трибуне и провозглашать триумф. «Слобба[203] сдается», – заявит The Sun по указанию Аластера Кэмбелла.

Гордый премьер-министр обратится к благодарной, но в душе апатичной нации. В Вашингтоне будет царить такая же радость, но и апатии будет не меньше. Большая часть Сербии, где из-за дороговизны газет население в основном смотрит новости по сербскому телевидению RTS, также будет ликовать.

Впервые после начала бомбардировок Милошевич напрямую обратится к своему народу, привыкшему видеть его в хронике, где он сидит за столом, покрытым зеленым сукном, в окружении кивающих министров или приветствует делегации из Москвы или Афин. Он провозгласит победу сербов в том смысле, что они выжили после 70-дневного смертельного дождя, устроенного им самой продвинутой и устрашающей военной державой в мире, и защитили себя от альянса стран, общий ВВП которого в несколько тысяч раз больше, чем их собственный.

Кто будет прав в этой какофонии пропаганды? Посмотрим на так называемые факты, лежащие на поверхности. Как хвастают сами натовцы, они врезали Югославии, которая уже до 24 марта была совершенно измотана. Я видел мосты, электростанции, правительственные здания, «резервуары с горючим», они же заправочные станции, превращенные в непонятные обугленные куски; не забыты и школы, больницы, дома престарелых и вообще жилые дома, разрушенные до основания.

Почти каждый день журналисты покидали Белград под прикрытием медицинского конвоя, чтобы посмотреть на новые чудовищные преступления. Мне хочется сказать: «Не верь глазам своим. В последние 48 часов бомбы сбрасывали просто куда попало. На мост, забитый покупателями, на санаторий, где одни старики. Пока Джейми Ши[204] в НАТО делает вид, что он расследует ту или иную допущенную ошибку, искусно откладывая огласку результатов расследований, чтобы снять напряжение, количество погибших увеличивается и составляет уже примерно 1200 гражданских лиц.

Что касается Косово, бедной горной провинции Югославии, из-за которой мы и ведем войну, то что мы видим там? В действительности мы ничего не знаем, так как одним из последствий не поддерживаемых ударов авиации явилось то, что организациям, оказывающим помощь, и СМИ очень трудно работать в зоне боевых действий. НАТО заявляет, что 340 албанцев расстреляны сербской армией; такая оценка кажется заниженной. Еще неизвестно, какое побоище нам откроется, когда туман рассеется.

Мы также знаем по опыту Боснии и Хорватии, что многие из них откажутся возвращаться. Кто их будет винить? Дома многих из них разрушены.

По любой из предстоящих договоренностей Милошевичу будет разрешено держать определенное количество войск в этой провинции. Помните те щекотливые положения, которые премьер-министр постоянно выдвигает: «Его войска уходят, наши войска входят, и беженцы возвращаются»? У нас отсутствует главный квантификатор «все». Более того, как признал президент Клинтон, ни один из принципов «Большой восьмерки» или НАТО не ставит под сомнение верховенство Югославии над Косово.

Белград сейчас кишит слухами, что Слобба согласится на присутствие солдат НАТО как части миротворческих сил, включая определенную степень присутствия американцев и британцев в Косово или достаточной части Косово, чтобы Тони и Билл завили, что их условия для победы удовлетворены.

Если он пойдет на это, Милошевич может ожидать что-то в ответ. Возможно, западные страны не будут так сильно настаивать на обвинениях в военных преступлениях, как они поступили в отношении Ратко Младича и Радована Караджича. Возможно, они отменят эмбарго на торговлю. В любом случае бедные югославы продолжат жить, изнывая от своего блатного социализма, а Слободан Милошевич останется у власти.

Война – глупое занятие. Война – ад. Но никогда еще не было войны, такой неумелой с точки зрения соответствия цели и средств. Существует множество теорий о том, почему было убито столько гражданских лиц, и теперь понимаешь, почему сербское население считает, что главная цель – терроризировать их. Натовцы умудрились обезглавить священника среди белого дня во время празднования Троицы. Они убили малышку, которая сидела на горшке.

Конечно, все это не специально, в том смысле что некий генерал в Монсе не целился именно в этого священника или малышку. Но преднамеренность проистекает из того, что натовские летчики сбрасывали бомбы с высоты 4500 метров в абсолютной уверенности, что будут убиты гражданские лица. Самое удивительное в репортажах из Белграда, где бомбы взрываются днем и ночью, – то, что натовских самолетов никогда не видно.

Натовцы совершают около 1000 боевых вылетов в день, и летают на такой высоте, что их и не увидишь. Неудивительно, что они по ошибке попадают и в больницы. Причина полетов на такой высоте в том, что эта война ведется на основе морального расчета, который гласит, что жизни югославских и албанских граждан стоят очень мало по сравнению с жизнями солдат и летчиков союзников. Такой моральный расчет объясняет, почему самолеты не снижаются настолько, чтобы уверенно поразить цель. В этом случае они рискуют попасть под огонь зениток. Поэтому Клинтон с Блэром не хотят начинать наземную операцию.

Можно было бы оправдать воздушную войну, если бы она хоть как-то предотвращала жестокие чистки, проводимые сербской армией в Косово. Но все наоборот.

Да, это был предлог для интервенции с целью защиты косовских албанцев. Да, я, как и многие другие, мог бы поддержать безотлагательную массированную наземную операцию. Но если реалии американской внутренней политики означали ведение войны трусливыми, неумелыми налетами из-за облаков с последующими причитаниями по поводу жертв среди гражданского населения, то доводов в пользу начала войны не было.

После того как наступит «победа» НАТО и Блэр с Клинтоном будут принимать парад, надеюсь, на триумфальной колеснице позади них будет стоять человек, который нашепчет им в уши не только об их собственной смертности, но и о смертности всех тех, кого они, по их словам, защищают.

2 июня 1999 г., The Daily Telegraph

Сербы обвинят нас и будут правы

Итак, мы выиграли. Мы провели блицкриг против сербов так тщательно и с таким азартом, что сегодня я гуляю по улицам Белграда как скромный гражданин страны-победительницы.

Пока на границе с Македонией продолжаются переговоры, мы разбомбили нефтеперерабатывающий завод в Пачево, убили отца семейства и его двухлетнего сына. Вчера вечером я смотрел в отеле полный насилия фильм с Джоном Траволтой в главной роли. А в это время снаружи оранжевыми сполохами били зенитки и светилась молниями горящая нефть. Я несколько раз подходил к окну, потом бросил и стал смотреть, как Джон Траволта взрывает самолеты и яхты, посчитав, что это как-то более правдоподобно.

Да, как и предсказывала эта колонка с самого начала, Тони Блэр добился почета, лавров и до неприличия обласкан поклонниками. Еще немного – и состоится тщательно срежиссированный визит премьер-министра в Косово для сопровождения домой заплаканной албанской семьи, а сербы вступят в свою последнюю великую битву информационной войны и проиграют ее.

Будет обнаружено, что в Косово происходили ужасные вещи. И сербам нечего будет возразить. Если их армия и полиция в какой-то мере участвовали в убийствах, поджогах и изнасилованиях, в которых их обвиняют, тогда военные действия НАТО при всей глупости ведения войны будут оправданы стократ.

Нелепые атаки на санатории и дома престарелых, бомбардировки поездов и мостов – все сотрется из памяти и забудется. Общественность будет до головокружения благодарна, что все закончилось именно так, как надо, и с волнением примется думать о королевской свадьбе.

Некоторые из нас могут сказать, что погромы не произошли бы, если бы натовцы (и в частности, Мадлен Олбрайт) не повели себя так глупо и не начали налеты без поддержки в виде наземной операции, что в первую очередь привело к отключению в Косово СМИ и мониторов. Но тех, кто выступит с такими протестами, обвинят в казуистике, и в любом случае с сербов не снимут обвинений.

Сербам бесполезно будет говорить, что они лично не принимали в этом участия или что в этом виноват Воислав Шешель, зубодробительный ультранационалист, который убеждал сербов выгнать косоваров, как только начались бомбардировки. Нет никаких сомнений, что в течение нескольких следующих недель появится огромное количество албанцев, которые заявят, что покинули свои дома из-за натовских бомбардировок.

Это тоже ничего не прояснит. Белград потребует, чтобы мы оплакивали судьбу 190 000 сербов в Косово, которых вскоре выдавит из края в отместку за насилие Освободительная армия Косово, чрезвычайно мерзкие террористы, поддерживаемые НАТО.

По справедливости мы должны заботиться о судьбе сербов в Косово так же пылко, как заботились об этнических албанцах. Многие из них абсолютно невиновны в преступлениях против своих албанских соседей. Но раз уж мы на Западе думаем о них, то мы потягиваемся и с зевком говорим: мол, ну и поделом им.

Само слово «серб» стало синонимом насилия или расовой нетерпимости. Произнесите слово «серб», закройте глаза, и перед вами предстанет коротко стриженный, исколотый татуировками тип в полевой форме с темными очками на глазах, с бутылкой сливовицы в одной руке и АК-47 в другой. Мы понимаем, что такой стереотип несправедлив, что сербы бывают мягкими, миролюбивыми, чопорными людьми, каких можно увидеть в скверах Белграда, где они, пощипывая себя за бороду, играют в шахматы. Я пробыл там две недели, постоянно консультировался с Вокспоповичем, сербом с улицы, и могу свидетельствовать о его огромной врожденной вежливости. Только один человек орал насчет бомбардировок, да и то сразу после того, как у его дома снесло крышу. Можете назвать меня простофилей, но мне нравились почти все сербы, с которыми я познакомился, и мне их очень жалко.

Чтобы объяснить, почему так получилось, что эти люди стали не только потерпевшими, но и злодеями, надо рассматривать всю совокупность роковых факторов. Естественная склонность к расизму существует на всех Балканах, где люди мгновенно примыкают к соответствующим группировкам. В Сербии Слободан Милошевич усилил действие этой тайной отравы своими манипуляциями.

Как только Югославия начала разваливаться – событие, которое он сам ускорил, – он стал раздувать страхи, что сербы потерпят неудачу. Они и потерпели. Они потеряли Словению, Хорватию и Боснию. Сараево они уступили мусульманам, и, как они неустанно подчеркивают, более четверти миллионов сербов подверглись «этническим чисткам».

Сербы тоже творили страшные жестокости. Они совершали массовые убийства мусульман и хорватов. Но вся прелесть подконтрольных Милошевичу СМИ заключалась в том, что эти зверства можно было минимизировать наряду с чувством вины, а сербскую паранойю подогревать богатым опытом поражений.

Чем больше они теряют, тем большими националистами становятся. Демократическая партия – несомненно, одна из тех оппозиционных партий Сербии, которая, как наивно надеется Робин Кук, однажды отстранит Слоббу от власти, – описывала свою политику в отношении мусульман как «кастрацию», и даже Вук Драшкович[205], когда придет его время, может заняться националистическими разглагольствованиями.

Сейчас Милошевич завершил программу поражений. Он почти определенно потерял Косово в том смысле, что сейчас он мало что может сделать для защиты косовских сербов. И вместо Милошевича сербы начнут винить НАТО.

Вместо того чтобы винить в разрушении страны своего лидера, они винят Запад. А так как НАТО сделало ошибку и развязало воздушную войну, не подумав, сколько времени война займет и какие страдания принесет, то сербы правы.

Хорошо, конечно, думать, что НАТО будет вознаграждено, если лишит Милошевича власти. В реальности мы все, очевидно, сыграли свою роль в его сложной игре на чувствах обиды, паранойи и национализма. Через пять-десять лет Косово и его святые места могут превратиться в отрезанную часть отечества, приманку мгновенного действия для любого, кто захочет пробудить жажду возврата земель.

Натовские бомбардировки могли в некоторых случаях быть тайным благословлением, грубо говоря, на перестройку таких старых заводов, как «Застава»[206], с нуля. А как на это смотрит средний серб? Только как на западный заговор с целью захватить лучшие сектора их экономики. А кто получит прибыль от будущих сделок по перестройке завода? Милошевич, конечно, и его социалистические дружки.

Проблема натовцев в Югославии заключалась в том, что они вели войну не просто с национализмом, а с манипуляционным брендом социалистической квазитирании. И нельзя избавиться от одного, если не избавиться от другого.

Если кому и следует стыдиться, так это тем на Западе, кто в течение последних 10 лет потворствовал тому, что Слобба оставался у власти.

9 июня 1999 г., The Daily Telegraph

Как сербов превратили в нацию жертв

Если бы вы были сербом, то ничего, кроме очаровательного сельского кладбища здесь, на юге Косово, вы бы не увидели. Синее небо, живописно разбросанные холмы, щебечущие птицы. Вы победоносно показывали бы старательно окученную мальву.

И не хотели бы замечать зловещие признаки гибельности этого места. Да, вы могли сказать, столько людей умерло так сразу. Возможно, деревню поразила эпидемия испанки. Вполне возможно. Странно, что никто не позаботился написать имена умерших на небольших деревянных столбиках. Странно, что здесь одни номера.

Вы бы с пониманием дела пожали плечами и, наверное, пошутили по поводу уровня грамотности. Но если бы какой-нибудь истеричный иностранец с Запада попытался сказать вам, что это массовое захоронение, результат военного преступления и что под землей лежат изувеченные тела примерно 89 албанцев, которых загнали в дорожный туннель, забросали гранатами и затем добили контрольными выстрелами, ваш мозг мгновенно самопроизвольно заблокировался бы.

Вы бы замерли, и, несмотря на самые убедительные доказательства, факты тут же перешли бы в разряд великого антисербского заговора. Эти факты загоняются в затхлый уголок, зарезервированный для вещей, о которых вы не хотите знать. Если вы серб и видите горящий многоквартирный дом на окраине Приштины, ваша логика переворачивается с ног на голову. Вы игнорируете правдоподобие и доказываете себе и другим, что это дело рук АОК (Армии освобождения Косово).

«Да, – гневно говорите вы, – это сделали албанские террористы. В этом доме жили сербы», – говорите вы нагло. Но впоследствии оказывается, что это была незанятая албанская квартира, а поджог устроили однозначно боевики-сербы, которые использовали ее как командный пункт. Тогда вы отклоняете это предположение как пропаганду со стороны тех, кто хочет сделать из сербов новых евреев Европы. Если ехать по дороге из Косово, что я сделал вчера вечером, то видно, как горят только что подожженные албанские бары и стога на фермах, чтобы возвращающимся мусульманам ничего не осталось на зиму. И в ваших мозгах происходит удивительная умственная гимнастика.

Вы хотите почему-то убедить любого иностранца с Запада, оказавшегося в вашей компании, что, вполне вероятно, это сотворили сами беженцы-сербы. Вы будете настаивать, что они сожгли свои фермы, чтобы ничего не досталось убийцам из АОК. Тот простой факт, что так было пару раз, для вас означает, что это верно для всех случаев. И вы начинаете убирать в своем перевернутом, полном сумбура балканском уме страшные разрушения бесчисленных албанских домов за последние два месяца.

Причина, почему вы мыслите именно так, преимущественно, хотя и не исключительно, результат работы одного человека. Вы мыслите как жертва, потому что каждый день вам втолковывают, что вы жертва. Будучи неспособными отбросить коммунизм с его уютной и комфортной тиранией, вы и ваши СМИ оказываетесь заодно со Слободаном Милошевичем и участвуете в его ужасной игре. Зачем он начинает эти глупые войны, которые неизбежно проигрывает? Затем, что по-своему он хочет, чтобы сербы проиграли.

Чем более уязвленными, напуганными и обиженными они себя чувствуют, тем больше им по нраву расистская и националистическая политика. Как и любой другой расизм, сербский вариант проистекает от страха: страха принижения, потери старых привилегий, проигрыша в гонке роста населения. И этот страх порождает националистический гнев, которым и пользуется Милошевич. Все это было видно по лицам моих друзей-сербов, когда мы ехали по стране АОК.

Суставы пальцев водителя-серба на рулевом колесе побелели, пока мы мчались со скоростью примерно 130 км/час по извилистым узким теснинам, и позже мои спутники признались, что на них были бронежилеты (хотя, нет, конечно, ремни безопасности; а то получается, что они маменькины сынки). Видя их явный страх, я вдруг понял, что заставило одного, в общем-то, доброжелательного человека сказать, глядя на группу албанцев, которые провели два месяца в бегах и теперь возвращались в свою деревню: «Вонючие обезьяны».

В какой-то мере он так относится к албанцам, поскольку чувствует, что они одержали над ним победу. Но за это он должен благодарить Милошевича. Он решился на войну с НАТО. И проиграл. И как обычно, когда сербы проигрывают, государственное телевидение показывает одни и те же ужасные сюжеты: сербов тысячами выкидывают из собственных домов. Охваченные паникой, они бредут колоннами, как сербы, которые вчера покидали Сува-Реку привычным балканским способом: красный трактор ТС-133 плюс члены семьи в разном состоянии отчаяния на прицепе, словно на «Плоту “Медузы”[207]». И если мы, на Западе, вежливо кашляем и напоминаем им, что, кажется, в Сува-Реке устроили страшную резню мусульман и это, вероятно, будет доказано неприятными эксгумациями, нас обвиняют в необъективности. «Видите, как Запад настроен против нас», – скажет Милошевич.

Сербы попадались на эту удочку в Словении, Хорватии и Боснии. Сможет ли Слобба снова провернуть этот трюк и превратить их в мучеников? Возможно.

Конфликт заканчивается, а Милошевич все еще у власти в Белграде, и агентство новостей «Танюг» говорит только об одном: как несправедливо поступили с сербскими беженцами. Британская армия проводит такую огромную работу в Приштине, возвращая жизнь на улицы этого города и демонстрируя такое отсутствие всякой предубежденности, что тебя просто распирает от гордости. Если же, однако, у них возникает конфликт с АОК, это льет воду уже на мельницу Слобба. Он скажет: глупые британцы, суют нос в наши дела. Мы же говорили им, что АОК – террористы.

Что касается бедных албанцев, сербская пропаганда утверждает – прекрасный пример ошибочной причинно-следственной связи, – что они бежали вследствие натовских бомбардировок. Это, конечно, верно в том смысле, что неумелая стратегия НАТО привела к резне и изгнанию. Те братские могилы заполняли трупами сербы-убийцы, пока натовская авиация бомбила с высоты 4500 метров. Но смогут ли сербы на сей раз реабилитировать сами себя? Смогут ли снова закрыть глаза на это?

В этот раз Милошевич переоценил свою удачу.

Как сказала мне вчера одна сербка: «Знаете, когда против нас 19 государств, время признать: что-то не так». Во многом это жалкая война. Но что-то говорит мне, что еще немного и сербы наконец поднимутся и скинут человека, который так долго извращал их патриотизм и, цепляясь за власть, довел страну до разрухи.

16 июня 1999 г., The Daily Telegraph

А как насчет других зловещих тиранов?

Зимбабве – мы для них ничего не сделаем

Дай мне географический атлас, дорогая, пока у меня не случился удар. Давай пошлем канонерку в Матабелеленд по реке Лимпопо. Нет; вот, где мы. Давай отправим морских пехотинцев на каноэ по озеру Кариба и одновременно сбросим парашютистов-десантников для охраны усадеб в Машоналенде. Сколько можно сидеть, сложа руки, пока наших друзей и родню – нашу плоть и кровь – грубо сгоняет с их ферм Мугабе и его банда головорезов, вооруженная пангами[208]?

Не хочу, чтобы меня принимали за истеричного или несерьезного человека, но, согласитесь, наступило время оказать хоть какую-то помощь этим людям? Каждый день мы видим новые фото невинных белых поселенцев, фермеров, которые тяжелым трудом, кровью и потом добывали себе пропитание на африканской земле. На данный момент вооруженные «скваттеры», подстрекаемые Робертом Габриелем Мугабе, марксистским лидером страны, захватили более 1000 ферм. Толпы штурмуют дома, стреляют из автоматов и вышвыривают на улицу обитателей.

В южной части Африки, кажется, началась расовая война. И сразу все в этой стране, от правых до левых, стали выступать против лидера Зимбабве. В кругах, приближенных к правительству, и среди издателей The Guardian Мугабе безнадежно утратил доверие, как только заявил, что новые лейбористы – это «банда гомиков» (хотя, гм, в этом наблюдении и есть доля истины). Питер Хейн, министр иностранных дел, человек, чьи лучшие годы были потрачены на кампанию за окончание белого правления и привод к власти Мугабе, осудил его. Робин Кук осудил его. В палате общин Френсис Мод, пресс-секретарь тори, обвинил правительство, вполне справедливо, в нерешительности и пассивности. Колумнисты правого толка причитают над судьбой своих растерзанных родственников, словно тоскующие антилопы гну, когда видят, как их потомство утаскивают шакалы.

Нам говорят, пора отомстить за предательство Ланкастер-Хауса[209], когда беспринципный лорд Каррингтон сдал британских поселенцев в долине реки Замбези. Пора убрать тропические шлемы и белые гетры и взвалить на себя бремя белого человека… Правда, конечно, мы этого не сделаем. Если бы мы планировали что-либо подобное в отношении Зимбабве, то давно бы это сделали. Но вместо этого мы согласились 20 лет назад на передачу власти в стране марксисту, который сразу предупредил, что «ни один белый эксплуататор не получит ни акра земли».

Конечно, некоторые были настроены не так пессимистично, наблюдая приход нового человека со смешными усами, напоминающими волосатую гусеницу. Вот запись Тони Бенна[210] в его дневнике от 4 марта 1980 года: «Роберт Мугабе безоговорочно победил на выборах в Родезии. Это фантастическая победа. Я уже давно не испытывал такого удовольствия. Когда я задумываюсь о систематических искажениях в британской прессе, это просто позор. Тори должны прийти в ярость». Но, как указывает Стив Гловер в еженедельнике The Spectator, Бенн был не одинок: правительство Тэтчер (хотя не сама Тэтчер) тоже визжало от оптимизма по поводу Мугабе, но не в таких безумных выражениях.

Тори ничего не сделали в 1982 году, когда Мугабе развязал войну в Матабелеленде, а пятая бригада национальной армии, подготовленная инструкторами из Северной Кореи, убила от 20 000 до 30 000 черных граждан. И теперь мы ничего не сделаем, когда страна поставлена на колени в результате коррупционного правления одной партии, а Мугабе в конечном счете натравливает воинственно настроенные массы на белых фермеров, которые еще остаются в стране и пока благоразумно держатся вне политики. Что мы можем сделать? Страшная правда – или так нашептывает лейбористское правительство – заключается в том, что в действиях Мугабе прослеживается жуткая логика. Да, эти экспроприации отвратительны и незаконны; но в его воображении они исторически симметричны действиям белых поселенцев, которые сгоняли черных с их земель вплоть до 1950-х годов.

Согласно соглашениям, достигнутым в Ланкастер-Хаусе, Британия обязалась оказать помощь в переселении тысяч бедных черных фермеров. И хотя Британия выплатила несколько миллионов, вся операция должна обойтись в миллиарды. Будем мы платить за это? Конечно, нет. И не должны, так как все указывает на то, что исход белых фермеров приведет к сельскохозяйственной катастрофе: молочный скот забивают на мясо, ирригационные системы разрушают, чтобы делать кастрюли и сковородки. Если и были аргументы в пользу британской помощи, то их опроверг своими действиями Мугабе, который раздал страну своим дружкам. И даже если бы мы сделали так, как он хотел, и выложили со скрипом денежки на программу переселения, есть ли какая-то гарантия, что он сейчас не устроит такого же рода гонения против оставшихся белых?

Кто-то скажет, что Хейн и Кук всегда сердцем были на стороне Мугабе; что они так и остались студентами-переростками, политиками из студенческих союзов, бывшими участниками митингов против апартеида, и поэтому они считают, что выселение белых колонистов – заслуженное наказание за колониальный порядок. Возможно, в их поведении просматривается тот инстинкт, который объясняет их непонятное колебание от поступательной тактики к псевдокрутой. Но этот фактор не является определяющим в отношениях Британии и Зимбабве. Причина нашего ничегонеделания не в этом.

А в том, что мы не способны сделать что-нибудь. У нас нет ни желания, ни средств защитить наших родных и близких. Американцы ни в коей мере не заинтересованы в судьбе горстки британских фермеров в не имеющей выхода к морю части Африки. Пентагон не пошлет туда бомбардировщики «Стелс»[211]. Это не Косово, ядро Балкан. Этичной внешней политики здесь не будет, так как Вашингтону не с руки навязывать здесь таковую.

Фактически ничего утешительного для нас нет, кроме следующего: Зимбабве еще не погиб и на момент написания этих строк ни одного поселенца пока еще не убили (хотя черного полицейского убили, но об этом факте британская пресса писала совсем мало). И есть еще шанс, что Мугабе не удержится у власти и проиграет выборы в следующем месяце. Это не очевидно, что он продолжает проводить выборы, или что существует независимая судебная власть, или все еще сохранилась свободная пресса, которая постоянно берет интервью у Яна Смита[212]. По сути, весь порядок – это дань уважения Британской империи.

Если Мугабе уйдет, то здравый смысл, возможно, вернется в Зимбабве и белым фермерам позволят заниматься сельским хозяйством и дальше. А если продолжатся погромы… ну, я даже не знаю, что мы сделаем, но они превратятся просто в пугало для всего мира. И надо думать, Зимбабве изгонят из Содружества.

17 апреля 2000 г., The Daily Telegraph

Здесь, вероятно, происходит столкновение цивилизаций и в основном на почве феминизма. С гордостью заявляю, что Полли Тойнби[213] воспроизвела эту статью почти дословно.

Кого в действительности боятся исламские террористы, так это женщин

Итак, мы начинаем. Через несколько дней наши ребята возьмутся за «Талибан», и давайте помолимся за их успех. Пусть они выковыряют его из этой пещеры. Пусть они взорвут склады вооружения Усамы бен Ладена и разгромят его сторонников; завалят Хайбер[214] ломтиками ананаса, чтобы ублажить гражданское население, а затем, затем… ээ, похоже, никто не знает, что будет потом, так как эта война против терроризма отличается от всех других войн.

В течение последних 30 лет мы сами вели такую войну и знаем, каким лицемерием она сопровождается. С одной стороны, мы делаем все, чтобы поймать их, или иногда просто стреляем. С другой – ведем секретные переговоры с ними и передаем им то, что они просят. Сначала в 1973 году мы приглашаем их на Чейни-Уок[215] и в конечном счете на Даунинг-стрит. Дорогой мой Джерри, дорогой мой Мартин[216], что требуется для того, чтобы ваши парни перестали нас взрывать? Министерский «ровер»? Сделаем. Упразднение королевских констеблей Ольстера? Можете не продолжать, все ясно.

Проблема войны с исламскими фундаменталистами в том, что сами террористы не заинтересованы в переговорах. Бен Ладен призывает своих сторонников убивать неверных. Убийцы в этом случае попадут в рай. Оснований для переговоров в таких случаях нет. Даже за чашкой чая на Даунинг-стрит, 10. Нас не просто ужасают действия 19 террористов-смертников, уже две недели мы в тупике.

Что происходит? Что питает такую ярость? Мы все читали, что эти свихнувшиеся парни ненавидят Америку за поддержку Израиля; что они считают чрезмерными страдания иракского народа; что они ненавидят свои собственные продажные режимы, особенно в Саудовской Аравии, и обвиняют Америку в поддержке этих режимов. Но ни одна из этих геополитических причин лично меня ни в чем не убеждает. Должно существовать нечто более серьезное, что оскорбляет их гордость.

Думаю, это связано с их ощущением, что они представители культуры, подвергающейся нападкам. Они боятся, что их поглотят американская мораль и ценности, точно так же, как кока-кола и «Макдоналдс» завоевали весь мир. Но в чем главное различие между их культурой и культурой Запада? Ответ очевиден: в отношении к женщинам.

Не все исламские общества одинаковы в смысле половой дискриминации. Вы не поверите, но турки разрешили женщинам голосовать еще до того, как это сделали британцы. Но послушайте, как привычно звучит дискриминирующее женщин обращение бен Ладена «братья-мусульмане». Посмотрите, в какое ненормальное женское одеяние облачался журналист Би-би-си Джон Симпсон, когда тайком пробирался в Афганистан, что-то вроде синей палатки с квадратным отверстием для носа.

Это мир, в котором женщин наказывают плетьми за супружескую измену, где маленьких девочек не пускают в школу и где женщинам отказывают в элементарном медицинском уходе. Мохаммед Омар, лидер «Талибана», говорит, что смешение женщин и мужчин – это западное упадничество и ведет к распущенности. Назвать эти взгляды средневековыми – оскорбление для Средних веков. И тем не менее их придерживаются в той или иной степени во всем мусульманском мире.

В Кувейте, в стране, за которую мы воевали, недавно приняли решение лишить женщин права голоса. Ахмад аль-Бакер, просвещенный член парламента Кувейта, пояснил это так: «В священном Коране Аллах сказал, что мужчины лучше женщин. Почему нам не следовать этому?» Позже в Кувейте были дебаты об Олимпийских играх в Сиднее. В ходе дебатов чудак по имени Валид аль-Табтабе призвал запретить женский пляжный волейбол на том основании, что он «слишком сексуален и неприличен».

В городе Кано, Нигерия, мусульмане запретили женский футбол. В Дакке, Бангладеш, женщинам запретили работать в неправительственных организациях. Малазийский министр недавно объявил, что любая юбка – это приглашение к изнасилованию. Иранские журналы не могут демонстрировать фотографии Моники Левински или других женщин, которые находились в сексуальных отношениях с президентом Клинтоном. Имам мечети в Фуенгироле, Испания, некто Мохаммед Камаль Мустафа, опубликовал карманный справочник, разъясняющий, как можно бить свою жену. Бить разрешается только по рукам и ногам, написано в нем, тонким и легким прутиком. Все это, конечно, абсурд. Глупость. Но этих предрассудков настолько упорно придерживаются исламские фундаменталисты, что за них готовы идти на смерть.

Они смотрят на Америку и видят мир, полный влиятельных женщин, таких как Хилари Клинтон. Успехи западного феминизма настолько устрашающи, что ее муженька могли запросто лишить власти за сексуальную связь с практиканткой. Мусульманские фанатики видят неестественных мужчин, аборты, распад семей и распутных женщин, которые заказывают мужчин на дом. Это их искушает, отвращает и, наконец, приводит в ярость. Мохаммед Омар говорит, что «только уродливая и отвратительная западная культура позволяет оскорбить и обесчестить женщину как игрушку». Он имеет в виду, что только на Западе разрешено обращаться с женщинами как с равными.

Сейчас многие британские консерваторы считают, что эти талибские парни заставляют всех ходить по струнке. Феминистское движение – это не чистая блажь, посмотрите на всех этих педиков и других трусливых мужчин. Найдутся даже бывшие феминистки, как, например, Жермен Грир, которые с извращенным удовольствием заявляют, что женщины в чадре выглядят очень привлекательно.

Эти вопросы могут быть правомерными или нет, но это не суть. Женская эмансипация стала самой крупной социальной революцией после изобретения печатного станка. Пытаясь ей сопротивляться, исламские фанатики позиционируют себя как обреченные культурные луддиты. Позвольте мне сказать то, чего не скажут левые, так как им мешают противоречия в их позиции, – феминистской и вместе с тем релятивистской.

Наступило время согласованного культурного империализма. Они ошибаются в отношении женщин. А мы правы. Мы не можем позволить им взрывать нас. Нужно научить введенных в заблуждение фанатиков воспринимать мир более великодушно. Просвещение женщин – это ответ на глобальную проблему народонаселения. И это окончательный ответ на проблему террора исламских фундаменталистов.

27 сентября 2001 г., The Daily Telegraph

Охота на Усаму.

Сначала мы должны отдать бен Ладена под суд

Предположим, вы один из парней поисковой разведгруппы «Браво-два-ноль»[217]. Вас забросили в холодную пустыню Тора-Бора[218], и вы оказались посреди разрушений, вызванных ударами по позициям «Аль-Каиды» осколочными авиабомбами с настильным разлетом осколков. Вокруг ужасающий лунный ландшафт, земля усеяна кусками взорванной породы, окровавленной одеждой, чайниками, пищевыми консервами и останками арабских террористов.

Затем, как солдат в поэме Уилфреда Оуэна, вы, спотыкаясь, входите в темный туннель, заполненный мертвыми телами. Вдруг перед вами поднимается одно из тел и, как излагает поэт, горестно вздымает руки, словно воздавая хвалу. Вы смотрите в его темные глаза и сразу же узнаете этого человека.

Его тюрбан слегка сдвинут набок, щеки грязные, но это он. Это лицо – причина тысячи воздушных ударов и конечная цель войны с террором. Это Усама бен Ладен, весь израненный, и, вопреки всем предсказаниям, он пытается сдаться. Человек, который толкал на смерть сбитую с толку молодежь, делает жалкую попытку спасти собственную жизнь.

Что вы сделаете? Прикончите его? Можно случайно нажать на курок – и, бах, нет бен Ладена. Если это сделать, вряд ли кто на Западе осудит вас. Но в The Guardian, разумеется, появятся длинные передовицы, осуждающие принцип стрельбы на поражение вооруженных сил Ее Королевского величества, а Джон Пилжер[219] заявит, что вы военный преступник.

Но почти все другие уравновешенные представители человечества, услышав новость, что бен Ладена как бы случайно прикончили британские десантники в горной пещере, скажут, что так ему и надо. Среди общего восторга с облегчением вздохнут в Вашингтоне и Уайтхолле: главную проблему дипломатов и военных решили одной пулей. Но может случиться, что у вас рука не поднимется забрать жизнь таким образом.

Не важно, насколько вы обозлены и насколько ярко помните события 11 сентября, но, целясь винтовкой ему в грудь, вы можете подумать, что британских солдат не учат убивать людей, когда они сдаются. Вас может внезапно охватить чувство раскаяния и смутные воспоминания о Женевской конвенции.

И если вы такой щепетильный, мои симпатии на вашей стороне. Конечно, круче всего убрать террориста-маньяка в ближайшие дни либо из карабина М16, либо из джезайла[220] стоимостью 10 монет. Но это не самый лучший выход. Бен Ладена следует отдать под суд. Но не в Британии, а там, где он организовал самый крупный и кровавый теракт, – в Нью-Йорке.

Его надо судить, так как только суд был бы самой основательной и красноречивой демонстрацией различий между нашими и его ценностями. Он хотел убить как можно больше невинных людей. Мы хотим справедливости. Этот суд завершил бы трагический цикл «Орестеи» и утвердил бы триумф разума над безумием и мщением.

Но есть и такие, которые обеспокоены тем, что суд даст ему возможность привлечь к себе внимание. Они говорят, что если сажать неделя за неделей бен Ладена на скамью подсудимых, то это лишь создаст ему ореол мученика и арабская «улица» просто взбунтуется, увидев, как с ним обращается Запад. Уже сейчас многие считают его мучеником и героем. Вполне вероятно, что судебный процесс выявит жесткость и никчемность этого человека, путаницу в его убеждениях, банальную продажность его политики.

Усама бен Ладен – это не современный Сократ, мудрец, самозащита которого могла, как говорят, пристыдить самих обвинителей и запомнилась на века. Усама и ужасен и смешон одновременно, и суд продемонстрировал бы это. Если суд действительно способен вызвать волнения на арабских базарах, то это небольшая цена за то, чтобы показать восточным базарам, как мы на Западе соблюдаем законность.

«Вполне справедливо, – говорят противники судебного процесса, – но вы уверены, что мы добьемся обвинительного приговора? А если суд превратится в фарс типа О. Джей[221] бен Ладен, гротескную пантомиму высокооплачиваемых адвокатов в области прав человека, пытающихся заморочить присяжным голову?» На это можно ответить только одно: улики по теракту 11 сентября четко указывают на бен Ладена как главного виновника этой бойни. И теперь это, во многом благодаря похвальбе самого бен Ладена, уже не оспоришь.

Кажется немыслимым, что, представ перед нью-йоркским судом, бен Ладен не будет признан убийцей. «Да, – говорят противники суда, – но как насчет присяжных? Не станут ли они и судьи потенциальными жертвами эскадронов смертников бен Ладена?» На что вам резко возразят, что если бы безопасность судей была главным соображением для судебной системы, то никогда не было бы судебных процессов над мафией. Весь смысл правосудия, весь смысл антитеррористической войны в том, что мы верим в надлежащую правовую процедуру и защиту цивилизации от варварства.

«Хорошо, – говорят противники судебного процесса, – но как вы можете отправить его в Америку, где не отменена смертная казнь? Действительно, в данное время существует абсурдное положение, по которому мы не можем передать его Америке без гарантии, что его не казнят. Однако это положение не действует, если мы захватим его в Афганистане, где британские военные могут отдать его американцам без такого соглашения. Да, в случае нашей передачи американские солдаты могут и поджарить бен Ладена. Но я бы не стал чересчур убиваться. Тем более что сначала они устроят над ним суд.

13 декабря 2001 г., The Daily Telegraph

Пока озабоченный президент бомбит Багдад в 1998-м, ветеран войны в Персидском заливе делится соображениями о нашей предыдущей неудаче.

Мы упустили шанс прикончить Саддама

Итак, все. Миссия выполнена. Саддам «низложен» к удовлетворению Вашингтона и Лондона. Его «взяли измором», как прекрасно выразился Колин Пауэлл.

Сотни летающих ракет, каждая стоимостью $1,3 млн, разнесли на куски всю недвижимость Багдада. Иракцы хоронят погибших, ухаживают за ранеными и ходят с совками для мусора и вениками.

И кто выступает по радио и говорит людям, что они вели себя как герои? Опять не он? Не этот старик с усами моржа? У него не хватило порядочности сгореть от стыда за те разрушения, которые он навлек на свою страну?

Восемь лет назад Запад отправил полмиллиона человек на войну с этим человеком. Но результат все тот же, хотя кампания другая. И он вновь клянется мамой отомстить.

Почему мы всегда даем ему уйти? Эту ошибку, очевидно, совершили 28 февраля 1991 года, когда фактически окончилась война в Персидском заливе. Полковник Майк Викери вспоминает это с горечью.

За три дня напряженных боев его 53 танка «Челленджер» 14/20-го Королевского гусарского полка прошли из Саудовской Аравии на север в Ирак. Затем они повернули на восток в Кувейт, крушили на своем пути бункеры, уничтожали солдат противника и тысячами брали их в плен, как он говорит, «с применением значительного насилия».

Но в 35 км к западу от Кувейт-Сити полк остановили.

«Это было, как мы говорим, End Ex – окончание учений. Мои солдаты были поражены тем, что мы не добили Саддама. А потом мы узнали, что он повернул армию против своего же народа. Мы испытывали потрясение, смешанное с отвращением».

Его продвижение остановили публичные протесты, последовавшие за бомбежкой автострады № 6, известной как «стрельба по индейкам». Расстреляли иракцев-беженцев, уходящих на север по дороге в Басру.

В действительности, похоже, многие автомобили уже были брошены. Но для СМИ – которым для возмущения не хватало жертв на Западе, – это было настоящим зверством. Вашингтон немедленно приказал генералу Норману Шварцкопфу прекратить огонь.

«Это ускорило конец войны, – говорит Викери. – Такие дела – плохой пиар. А пиар имеет большое значение».

Беда заключалась в том, что Саддам, безусловно, еще не выдохся. «Он – безумец, но прекрасный шахматист. Он отдал нам все пешки, а более сильные фигуры переместил в тыл и почти ни одной из них не потерял. Они должны были стать его мощной базой после войны».

Союзники могли уничтожить эти силы, не нарушая мандата ООН, считает Викери. «Британские подразделения могли продолжать наступление. Мы могли сбалансировать наши силы и запереть его в котле под Басрой. Могли, но не сделали. Мы не хотели продолжать и убивать невинных иракцев. Мы хотели закончить свою работу.

«Мне очень хотелось остановить его, чтобы он перестал уничтожать болотных арабов[222] и курдов. Нашей позорной ошибкой было то, что мы позволили ему сохранить вертолеты. Он сказал, что они нужны ему для миротворческих операций, а использовал их как боевые вертолеты».

Он считает также, что следовало заставить Саддама сдаться лично на аэродроме в Сафване.

Викери полагает, что союзникам не надо было вторгаться в Багдад. «С точки зрения добрых старых имперских традиций Багдад надо было захватить и взять все в свои руки, но никто из нас не был готов к этому».

Он полагает, что можно было сделать гораздо больше, при этом законно, чтобы уничтожить боевую технику Саддама и помочь оппозиции. «Я жалел о том, что мы не помогли диссидентам, хотя бы намекнув им – тут я не хочу задеть ничьих чувств, – что окажем им поддержку».

Сейчас Викери – военный консультант. Субботние дни он проводит стреляя – с большей точностью, по его словам, чем иракские зенитки, но с меньшей, чем крылатая ракета. Он поддерживает последнюю операцию, но не верит, что Клинтон начал рисковую операцию за рубежом в надежде преодолеть внутренние проблемы. «Это не поможет, и он понимает это».

Для кавалериста Викери поразительно оптимистичен в отношении бомбардировок. «Точность крылатых ракет такова, что они в окно здания попадают. Погибших в Ираке на удивление мало, если учесть, сколько бомб на них сброшено.

«Так что в дальнейшем война будет бескровной». Он даже настаивает на термине «ослабление» применительно к снижению вражеской угрозы на определенный процент.

«Нельзя сделать другое – выиграть войну, занять территорию и удерживать ее с помощью авиации. Авиационные удары сыграли свою роль, но это была “ограниченная война”, – говорит он. – На экзамене в Сандхерсте[223] был вопрос, возможна ли ограниченная война. Получается, что да.

Не думаю, что она приведет к его свержению. Она помешает ему на какой-то период вновь собрать такое вооружение. Боевую технику можно восстановить, на это уйдет много времени, и стоить это будет немало. Но я не думаю, что это расстроит планы Саддама или отобьет у него желание делать то, что ему хочется».

У нас был шанс сделать это восемь лет назад, но мы его упустили.

21 декабря 1998 г., The Daily Telegraph

Страх, нищета… и надежда

Мы почувствовали: что-то назревает, как только подъехали к заправочной станции. Среди огромной толпы иракцев с канистрами стоял американский танк. Необычное зрелище. Солдаты спрыгнули с танка и расхаживали вокруг с винтовками наизготовку. Затем я услышал крик и увидел, что американцы, используя свои винтовки как палки, отгоняют тех иракцев, которые явно искушали судьбу. Затем стоявший рядом со мной чернокожий сержант принялся орать на иракца. «Слушай, ты, вали отсюда, кому говорят!» – орал он и размахивал винтовкой.

Иракец оказался телефонистом с кусачками и телефонной трубкой в руках. Он стоял перед открытым релейным шкафом, обмотанный проводами по самые уши, и пытался устранить неисправность, которая оставила Багдад на три недели без телефонной связи, электричества, а в некоторых местах без водоснабжения и канализации. Американец повторил свою команду еще раз. Иракец даже не пошевелился, хотя остальные бурно и невразумительно пытались объяснить, что он делает. Американец начинал терять терпение.

«Ладно, тогда я объясню это по-другому, дружище, – рявкнул сержант, вскинул винтовку к плечу и прицелился иракцу в голову с расстояния полуметра. – Если не уберешься, пристрелю!» В этот момент трагедия казалась неминуемой, поэтому я, к своему ужасу, вмешался. «Слушай, успокойся», – сказал или скорее прохрипел я. Три пары армейских солнцезащитных очков развернулись ко мне, а пара американских винтовок угрожающе качнулись в мою сторону.

В Багдаде стреляют постоянно. Выстрелы звучат за каждым углом. Каждая ночь оживляется хлопками и треском, словно кто-то рядом рвет простыню. В течение последнего получаса я крался мимо десятилетнего пацана с АК-47 через плечо. Он стоял и болтал со своим отцом в дверях магазина. Пять минут назад я вздрогнул, когда другой владелец магазинчика наставил на меня свой пистолет, чтобы показать, как он борется с эпидемией воровства. Но за мои три дня в Багдаде данный инцидент был, безусловно, самым страшным. И в какой-то момент я по-настоящему пожалел, что не надел бронежилет, который любезно предложил мне Фёгал Кин из Би-би-си. «Ты!» – крикнул американец. Именная тесемка на его каске указывала, что его звали Кучма, группа крови А, резус-фактор отрицательный. «Кто такой? Убирайся! Нет, стой, дай-ка мне это, – сказал он, содрогнувшись от гнева, когда увидел мою камеру. – Дай сюда, или я тебя арестую».

Я отказался. Но уже через пару минут мы с Кучмой успокоились и помирились. Он объяснил мне, в каких сложных условиях находятся его люди, пытаясь поддерживать порядок в городе без признанной власти; у каждого иракца под подушкой по пистолету, а у его парней всего в обрез. Мы пожали руки, я извинился, что случайно помешал его работе. Я поздравил его с удивительными достижениями его подчиненных, да и всей американской армии.

И это не потому, что у него была винтовка, а я был безоружен. Я сделал это от души. И сейчас так считаю. Как и все в Багдаде, Кучма спросил меня, какого черта я тут делаю. Частично я приехал из-за любопытства, но в основном для очистки совести. Я писал, говорил и голосовал за войну и испытал большое облегчение, когда мы выиграли. Но в силу, несомненно, какого-то недостатка моего характера мне оказалось трудно оставаться воинственным. Моя агрессивность никогда не горела таким бенгальским огнем, как, например, у Марка Стайна[224].

Было что-то тревожное в том, что мы готовили войну против суверенной страны, которая пока ничего плохого непосредственно нам не сделала. И чем дольше Бликс[225] со своей комиссией искал оружие массового поражения, тем более циничным я становился в отношении предлога, под которым это делалось. Если поверить, что ОМП просто болтовня, неудачная попытка вовлечь французов и других, тогда был только один хороший аргумент насильственного отстранения Саддама Хусейна от власти. Это надо было делать не в интересах мира и безопасности, а главным образом в интересах иракского народа.

Таким образом, это был просто пример утилитарной арифметики. Оставалось сопоставить ужасы войны с ужасами жизни при режиме Саддама. Следовало сравнить невзгоды старого Ирака с неизвестностью, ожидающей свободную страну. Вот такая калькуляция. И было бы совсем нетрудно прийти к убедительным доказательствам, что эта операция – катастрофа. И для этого не надо быть Робертом Фиском[226]. Просто закрываете один глаз в Ираке и оглядываетесь вокруг.

Когда мы ехали в Багдад из Иордании, я наблюдал некоторые картины, знакомые еще с Косово. Например, как бомба с лазерным наведением разрушает автомобильный мост: скрученная, как спагетти, арматура; раскрошенный, словно штукатурка, бетон. Но в 80 километрах от города, в пригороде Рамадани, становится ясно, что дел тут натворили гораздо больше, чем в Косово. Танки не просто нейтрализовали. Они сожжены до окалины. У некоторых вывернуты люки – вместе с пулеметной турелью – словно у банок с печеньем. Разбитые в лепешку автомобили, сброшенные прямо с мостов. Каждая искореженная зенитка на каждой огневой позиции говорила об унижении иракской армии.

Мы проехали мимо багдадского музея[227], который тогда еще не получил обратно вазу из Урука[228] и 300-килограммовую бронзовую голову царя Аккада. Каждый иракец считает, что эти музейные ценности были похищены по тайному сговору с американцами, кувейтцами или теми и другими вместе. Мы миновали торговый центр. Авиабомбы сплющили его, как мог раздавить коробку с попкорном, сев на нее в своем «Стингрее», толстозадый американский охранник. Мой переводчик показал жестом на министерство ирригации. Ирригация – подходящее слово. В здании было больше дырок, чем в садовой лейке.

Однако самые серьезные разрушения принесли Багдаду не американцы. После вторжения прошли недели, а здания все еще горели, но не от авиабомб, а из-за мародеров. Большинство магазинов закрыто. Везде битое стекло, улицы забиты мусором, так как муниципальные службы не работают. Мимо проносятся небольшие японские пикапы, груженные медными проводами, вырванными с корнем на улицах. И те же самые мародеры грозят кулаками и жалуются, что нет электричества. Как и любой другой репортер в Багдаде, я провел десятки общественных опросов. Совал блокнот под нос прохожим, которые понятия не имели о подобной процедуре, и спрашивал их мнение о тех болезненных переменах, которые мы привнесли в их городской пейзаж и политический расклад. С моим переводчиком Томасом мы прошли до Садр-Сити, бывшего Саддам-Сити, где 2 млн шиитов живут в обстановке непреходящей разрухи, когда на широких улицах, словно созданных для проезда танков, то возникают, то исчезают рынки.

«Здравствуйте, – обратился я к Хамаду Казиму. – Как вам все это? Вы счастливы, что Саддама больше нет?» Пастух в джеллабе рубанул воздух ладонями, как бы отгоняя мух от ушей и сказал: «Мы 35 лет прожили под гнетом и теперь счастливы, что пришли американцы». Затем он попытался продать мне одну из своих вонючих бурых овец за $50. Другие посчитали, что его слова нуждаются в подтверждении. «Американцы пришли и очистили нас (перевод Томаса) от Саддама, но до сих пор мы ничего больше от американцев не видим», – кричал другой мужчина. Обнаружив, что я по-арабски почти ничего не понимаю, толпа повела себя более агрессивно. Все принялись нервно препираться с Томасом.

«Где наш газ, наше электричество? Они кормят нас одними обещаниями!» Страсти накалялись, я застегнул куртку, и мы стали отступать к машине. Тощий мужчина в жилетке высунул нос из окна. «У меня нет работы. У меня нет денег. Бандиты повсюду убивают людей. Если так будет продолжаться, – заорал он и зловеще похлопал жилеткой, – я стану террористом-смертником!»

Именно подобные слова и достают таких, как Кучма. Задерганный морской пехотинец на заправочной станции готов снести башку телефонисту, который то ли что-то чинит, то ли готовит взрыв. Прошло две с половиной недели, как свергли Саддама, а американские войска так и не готовы к восстановлению страны, которую они с таким блеском захватили. Оставшись на задворках, едва переведя дыхание, иракцы начинают проводить сравнения с прежним режимом. «Когда закончилась предыдущая война, – говорит Томас, скрытый баасист, по моим подозрениям, – не прошло и недели, как Саддам все восстановил».

Да, соглашается Мохаммед, его коллега, для управления этой страной нужны два Саддама. «Ваш Уильям Шекспир написал в романе “Юлий Цезарь”, – говорит Томас, вращая глазами и размахивая пальцем, – что страна под властью тирана лучше, чем страна без руководителя вообще». Действительно, вступает в разговор кто-то, может, Саддам и был головорезом и убийцей, но при его режиме был по крайней мере закон и порядок. Получается так, что, пока мы его не поймаем или не предъявим труп с его усами, тень диктатора так и будет висеть над городом, как джинн. Где он? Что с ним случилось?

Кто-то говорит, что его видели в мечети в Адамии в тот день, когда американцы преодолели багдадскую линию Мажино. Кто-то говорит, он укрылся в Рамади, на бесплодных землях к западу от города, там сопротивление оказывали в течение шести недель. Другие утверждают, что его перевозят от дома к дому, в каждом из которых ему с радостью предоставляют кров. Я скажу, где его нет. Его нет на дне той огромной воронки, которая образовалась после сброшенной американцами бомбы на фешенебельный район Аль-Мансур, где, как им сообщили по наводке, у Саддама был деловой ужин с его приверженцами. Может, он и был в ресторане «Аль-Сааб». Прекрасное, кстати, место, мне там подали вкуснейшую шаурму с картофелем фри, но бомба упала в 100 метрах от заведения, не нанеся ему никакого вреда. Искореженные кровати, обрывки штор и другие остатки четырех жилых домов были. Но Саддама не было.

В понедельник предположительно отмечали его день рождения. (На самом деле никто не знает, когда он родился в убогой деревне Ауджа около Тикрита. Саддам присвоил себе чужой день рождения, как и все остальное в своей жизни.) Всех охватила легкая паранойя, что он неожиданно появится, словно ужасная колдунья Саддамограма с особым поздравлением в день рождения. Почти все его изображения расстреляны или обезображены. Мохаммед, мой водитель, с радостью присоединился к процессу и попрыгал на сваленной статуе. Но изображения Саддама по-прежнему видны на каждом углу. Он улыбается сквозь дыры от базуки.

Понятно, почему имя Саддама все еще имеет власть над людьми, и невероятно, но иногда упоминается со сдержанным уважением. И все потому, что еще никто не взял власть в свои руки. Во всяком случае таким способом, который одобряют иракцы. В понедельник вечером обаятельный работник МИДа устроил брифинг для международной прессы, прибыв со спонтанным визитом, одна нога здесь, другая там, вместе со своим министром Майком О’Брайаном. Он сидел за столом – галстук цвета лососины, голубая рубашка, слаксы – и крутил носками коричневых башмаков. На вопрос о законности и правопорядке и создании нового правительства он ответил, что мы находимся в «процессе» или на «пути» к тому, что иракская полиция вскоре начнет наводить порядок своими силами.

Пока иракская полиция считает, что она не готова к работе, так как, несомненно, у нее есть обязательства, связанные с мародерством. Американцы разъезжают на «хамви» или сидят в своих укрытиях за колючей проволокой. У них не хватает личного состава для пешего патрулирования. Они оставили все попытки конфискации оружия у населения, так как это все равно что конфисковать всю марихуану в Брикстоне. Результат – они не контролируют улицы. И никто не контролирует. Ирак 2003 года будут изучать в течение поколений все, кто интересуется вопросами власти и возникновением государственного управления в человеческом обществе. В образовавшийся вакуум хлынули конкурирующие иерархии – религиозные, военные, светские – и уморительное количество политических партий, демонстрирующих друг к другу взаимное отвращение в стиле Монти Пайтон[229].

Дворцы Саддама сейчас контролируют американцы. И мне никак не удавалось попасть в них. Но тут полно и других разграбленных палаццо, которые когда-то принадлежали важным лицам партии Баас и другим важным чиновникам. Табличка возле дома сводного брата Саддама Ватбана аль-Тикрити гласит, что теперь здесь штаб-квартира демократическо-либеральной партии. Каковы их политические цели, спросил я у людей, которые пустили меня внутрь. Они ухмыльнулись. В главном пункте устава демократическо-либеральной партии прописано снятие ограничений наиболее демократичным способом с владений Ватбана аль-Тикрити.

Затем я отправился на виллу Тарика Азиза в тщетной попытке превзойти Дэвида Блэра и найти документы, уличающие западных политиков. Мои пальцы жадно схватили выброшенные наружу смятые бумаги. О, да! Между Ираком и иностранной державой действительно было общение. Были письма от посла Швеции, датированные 1982 годом, с жалобой об избиении его помощницы по хозяйству, а также документы, свидетельствующие о ввозе в Багдад автомобиля «форд капри». Я решил не беспокоить машинисток The Telegraph. За мной апатично наблюдала группа под названием «Освободительная армия офицеров». Их цель, по их словам, – очистить армию от коррупции.

С таким же успехом они могли сделать на своих лбах татуировку «мародер». Я отправился к следующему разграбленному дворцу. Раньше им владел вице-президент – баасист. Но за ним присматривала уже другая группа. «Мы – партия, но свое название мы вам не скажем», – заявил мне эпатажно-внушительного вида парень. «Хорошо, – ответил я, – а как зовут вашего лидера? «Он – религиозный человек. Я не скажу вам его имени». – «Понятно. И чего он хочет?» – «Он хочет патриотичное правительство. Он хочет свободы». Это представители шиитов, которые составляют 60 % населения. При Саддаме их усмиряли, и именно этих людей Томас, христианский баасист, боится больше всего.

Все видели фотографии свихнувшихся головорезов из Карбалы. Но опасными шиитских клерикалов делает не это, а их стремление к власти и то, что они прекрасно знают, как этого достигнуть. Имя ведущего муллы Багдада, Мохаммеда аль-Фартузи, наводит на размышления. Американцы его уже один раз арестовывали. В понедельник вечером коалиция собрала на внеочередную встречу всех, кто мог играть какую-либо политическую роль в возрождающемся Ираке. Собралось человек 250, в том числе 50 шейхов, главы племен в национальных головных уборах; пришли и иракские интеллектуалы, которые страдали при Саддаме, а также эмигранты, вернувшиеся для оказания помощи.

Но Фартузи не было. И дело не в том, что его не пригласили; он так или иначе бойкотировал бы мероприятие. Не вышел он и на интервью, когда я появился у его мечети. Но если внимательно посмотреть на толпу у его ворот, которая просила у праведника разрешить вопросы ростовщичества, воровства или расторжения брака, то становилось понятно, почему христианин Томас ощущал такую угрозу. «Они хотят закрыть все винные магазины, – сказал он и добавил: – Они – люди средневековья». И Томас абсолютно прав. Закон шариата означает, что церковь и государство составляют одно целое. Духовные лица выполняют работу гражданских судов, и в отсутствие другой власти их влияние однозначно растет. И кто будет им противостоять?

Доктор Ахмад Чалаби не особо в чести. Его «Борцы за свободный Ирак» находятся на полном содержании американцев. Пару дней мэром Багдада пробыл некто Зубейди, которого поддерживает Чалаби. К сожалению, первое, что умудрился сделать мэр, это стырить телевизионное оборудование на $3 млн, и разъяренные американцы посадили его под арест по обвинению в «превышении полномочий». Тогда кто обладает полномочиями? Не Джей Гарнер[230]. «А кто такой Джей Гарнер?» – спросил меня один морской пехотинец, охранявший здание, в котором, как мне сказали, находится проконсул.

На каждом углу идет борьба за власть между шиитами умеренного толка и шиитами-экстремистами. За власть борются многочисленные курдские, ассирийские и светские партии. Конечно, есть какой-то абсурд во всех этих конференциях, организуемых американцами, в бесконечной болтовне мелких партийных группировок под настенными портретами полуобнаженного Саддама, противостоящего американским бомбардировщикам. Был потрясающий момент, когда Фейзал Иштараби не мог вспомнить, как называется его партия: Иракская независимая демократическая партия или Иракская демократическая независимая партия. А какая разница?

В то же время это было впечатляющее зрелище. Это был рынок, восточный базар, на котором иракцам не разрешали торговать последние 30 лет. Это был свободный рынок политиков. Одним словом, демократия. Рано или поздно в Ираке состоятся выборы. И как ни странно, большинство людей считает, что шиитские экстремисты не пройдут и власть не будет передана Тегерану. Людей больше не будут пытать так, как одного человека, который показал мне хрящ своего уха цвета слоновой кости. Его отрезал Саддам за то, что тот дезертировал из армии. И не будет таких, как едва передвигающийся старик, трех сыновей которого убили баасисты.

И если где-то есть оружие массового поражения, то хорошо, что им не будет угрожать Саддам или какая-нибудь террористическая группа. И поскольку самое время добавить хороших новостей на наши утилитарные весы, вот статистика, которую вам следует знать, господа Фиски, Пилжеры и Робин Куки, которые предсказывали тысячи и тысячи смертей. Я решил встретиться с Кусеем Али аль-Мафраджи, который возглавлял Международный Красный Крест в Багдаде. Хотя многие именные жетоны были утеряны и в некоторых районах еще не провели окончательный подсчет, угадайте, какую цифру погибших, как гражданских, так и военных лиц, в Багдаде иракцев он привел? 150 человек, а причин лгать у него не было.

Конечно, и это ужасные потери. Но если вы меня спросите, стоило ли платить такую цену за устранение Саддама и режима, при котором убивали и пытали сотни тысяч людей, то я скажу «да». Что сейчас видишь, когда идешь мимо иракских магазинов бытовой электротехники, которые люди без опасений открывают каждый день? Спутниковые тарелки, которые Саддам запрещал. Один торговец мне сказал, что за последние четыре дня он продал десять штук стоимостью от $200 до $300 за каждую.

Чванливые либералы и вообще многие тори скажут, что все это вульгарные и дешевые вещи. И начнут отпускать глупые, презрительные шутки о бедных иракцах, которые теперь будут смотреть Topless Darts[231] и телеканалы Руперта Мёрдока[232]. Такие противники войны не понимают, что иракцы не только впервые получили возможность что-то узнать о других странах. Они теперь могут познавать и собственную страну. Они теперь могут смотреть каналы, которые не посвящены, как раньше, исключительно делам и свершениям Саддама.

В ходе этой кампании сделаны ужасные ошибки, хотя тем, кто следил за катаклизмом в багдадском музее, будет интересно узнать, что, когда я приехал туда, музею вручили три больших ящика с артефактами, отобранными у мародеров. Полагаю, что украденные клинописные печати в количестве 170 000 создали на рынке, независимо от их древности, небольшой переизбыток.

Получилось так, что, когда Джордж Буш выступал с речью во вторник вечером, я слушал его вместе с тремя иракцами. Когда он произнес: «в Ираке теперь окна держат открытыми», имея в виду, что теперь в Ираке люди могут разговаривать без страха за свои жизни, они рассмеялись и застучали кулаками по столу. Я представил себе, как в Британии компания людей с антивоенными настроениями и невысокого мнения о Буше тоже смеется над его простонародной риторикой. Но когда я спросил мнение иракцев о его речи, то оказалось, что я совершенно неправильно понял причину их смеха.

«Мы согласны с Бушем на 100 %», – сказал один из них, и все горячо его поддержали. «Действительно? – спросил я. «Да, – заверил он меня. – Теперь мы свободны». У Ирака огромные проблемы, включая и колоссальные долги. Им практически никто не управляет. Отказаться от участия Америки и Британии в его судьбе просто немыслимо. Но он говорит, что его страна теперь свободна, а для меня это главное, ради чего стоило сражаться. А Саддам превратился в призрак, вот и все.

3 мая 2003 г., The Spectator

Так держать, Дабья

Нью-Йорк

«Хватит трепаться», – подумал я про себя. Последний раз я слушал основного докладчика республиканцев, который выступает вечером по вторникам, неделю назад. Я лежал сонный на кровати в мотеле в Северной Каролине и переключался с канала на канал. Он явился голый, в чем мама родила, из космоса в плексигласовом пузыре. Насколько я помню, он поменял батарейки, проделав дырку в грудной клетке, разрушил почти весь центр Лос-Анджелеса сорвавшимся краном и в самую последнюю секунду предотвратил полное уничтожение Земли.

Трудно принимать политика всерьез, когда его обнаженные формы напоминают презерватив, набитый орехами, а большинство его ролей требуют от него одного: сказать своим роботам-соперникам, что им «пришел конец». Но американцы все больше и больше принимают его всерьез.

По счастливой случайности я оказываюсь в секторе амфитеатра «для друзей и семьи», всего в нескольких метрах от Дика Чейни, и могу вблизи наблюдать, как принимают звезду. Каждый раз, когда Арни упоминает какой-нибудь ключевой штат, например Огайо или Пенсильванию, толпа приходит в возбуждение, вскакивает со штандартом штата и приветствует его «мексиканскими волнами»[233]. Позади меня какой-то парень в буквальном смысле визжит «Арнольд», словно бывший бодибилдер раздавил его попкорн. И чем больше говорит Арнольд, тем более самозабвенно киваю в знак согласия я сам.

Просто и прямо восстановленный андроид говорит о величии Америки и что оно значит для него. «Нет более великодушной, сострадательной и гостеприимной страны, чем Америка», – говорит он. Арни не говорил по-английски до 20 лет. Его австрийский акцент настолько заметен, что слушатели смеются над ним по всему миру. И тем не менее он стал губернатором Калифорнии, боже мой. Это удивительно. Это чудесно и заслуживает восторженных аплодисментов.

Теперь Арни объясняет, почему он не только патриот, но еще и республиканец. Он приехал в США не так давно и в 1968 году увидел дебаты кандидатов в президенты – Ричарда Никсона и Хьюберта Хамфри. Арни пришел в ужас, говорит он, от трусости социалиста Хамфри. И попросил друга перевести ему речь Никсона.

«Он гаварил о свободном предпринимательстве, и это было глотком свежего ’уха». (Аплодисменты.)

«Он гаварил о сокращении налогов и что нужно согнать государство со спины». (Ха-ха и т. д.)

«Я спросил, какая партия он есть, и мне сказали – он республиканитс, и я тада сказал, и я республиканитс!!» (Мама родная, аплодисменты, крики, и т. д.)

«Эге, – подумал я. – Молодец, Арнольд».

«Если вы считаете, что ваша семья знает лучше правительства, как потратить свои деньги, тада вы – республиканитс!»

«Вполне справедливо, майн фройнд», – думаю я. Затем Арни переходит к смертельной развязке. Его сообщение бьет промеж глаз аудитории со всей предсказуемостью взрыва со спецэффектами. Есть только один человек, который может обеспечить эти ценности нации, и этот человек – ДЖОРДЖ У. БУШ (овации, овуляции и т. д.), говорит Арнольд, и хор скандирует:

Еще четыре года!

Еще четыре года!

Арни начинает реветь, как клейменый вол, с усилием двигая огромной квадратной челюстью, и на холмах и в долинах Мэдисон-Сквер-Гарден бесчисленное республиканское стадо в ответ ревет: «Еще четыре года!»

Среди этой какофонии в моей голове жужжат два неотвеченных вопроса. Выиграет ли Буш эти четыре года? И далее главный вопрос: а он заслуживает победы? Пожалуй, неразумно предсказывать исход выборов, когда до них еще 60 дней и даже такие интервьюеры, проводящие опросы общественного мнения, как мой старый друг Фрэнк Лунц, говорят, что результат решит перевес в 1 % в ту или иную сторону. И мне кажется, совсем уж нелепо считать, что он выиграет, и, в общем-то, желать ему победы, когда перечень проступков Буша такой длинный и убийственный.

Во-первых, меня кое-что смущает. Есть нечто настораживающее в человеке, который вообще не пьет, ложится спать в девять вечера, каждое утро посещает занятия по изучению Библии и не может съесть крендель, чтобы не подавиться и чуть не умереть. Теперь – о его владении родным языком. Однажды мы смотрели его выступление, которое транслировалось на большом экране. Он рассказывал, что его жена Лаура полагает, что детей нужно поощрять к чтению. «Она хочет, чтобы Америка стала самой грамотной нацией для каждого ребенка», – сказал он, и было слышно, как скрипели шестеренки в его мозгу.

Понять, что он имеет в виду, конечно, можно. Но это просто дикость, что, когда лидера свободного мира просят сформулировать простое предложение относительно детской грамотности, он делает это хуже моего семилетнего ребенка. Далее, есть вещи, которые по-настоящему беспокоят. Пошлины на сталь, которые подорвали доверие к его заявлениям о свободной торговле. Субсидии сельскому хозяйству, которые больше европейских. Экспансия государства, подразумевающая, например, компенсацию расходов на рецептурные лекарства, которая при всех ее достоинствах обойдется государству в $534 млрд в течение следующих 10 лет.

Теперь Ирак. Отвратительно, что после событий в тюрьме Абу-Грейб[234] никто в американской администрации не подал в отставку. Только на этой неделе появилось сообщение, что генерал-лейтенант Санчес, старший военный начальник в Ираке, разослал предписание с запретом использования следователями собак для запугивания арабов. Теперь понятно, почему эти молодчики использовали восточноевропейских овчарок для устрашения беззащитных иракцев и тем самым сводили на нет наш главный аргумент, что цель войны – прекратить пытки в иракских тюрьмах.

Они делали то, что им говорили. Кто будет за это расплачиваться? Бушу как главнокомандующему неизменно вменяют в вину то, что он вторгся в Ирак без определенного плана управления страной, имея туманные представления о возможной реакции народа. Какого черта правительство США – и наше правительство – не рассказывает нам, сколько иракцев погибло в этой войне?

И все же, как поняли британские консерваторы, трудно проводить военную операцию и при этом увиливать от прямого ответа на вопрос об ее исполнении. Например, можно поддерживать цели войны в целом и призывать – как это сделал данный журнал на прошлой неделе – к импичменту Блэра на том основании, что он намеренно вводил всех в заблуждение относительно оружия массового поражения. Такая позиция интеллектуально последовательна, но следует признать, что ей не хватает политической ясности. И если Буш доминирует как политик, то, похоже, потому, что доходчиво объясняет вещи.

Либо черное, либо белое. Либо за войну, либо против. В этом его преимущество над Керри[235]. И есть разные хитрости, которые могут оказаться полезными для нас, британских консерваторов, и которые, если он выиграет, объяснят его победу.

Буш хорошо умеет поддерживать духовный подъем и оптимизм. Он искренне и убедительно для нацменьшинств, особенно испанцев, говорит об участии в общественной жизни, о надежде. Несколько вечеров по вторникам его команда потчевала нас фразой в духе сострадательного консерватизма, объясняя неудачи в образовании чернокожих. «Своего рода заведомо заниженные ожидания», – говорили они, и сторонники Буша понимающе и сочувственно аплодировали.

Особенно красноречиво говорит о нем то, что он избегает каких-либо заявлений в поддержку «ограниченного государственного регулирования». Он может сократить налоги, но он точно не будет сокращать правительство так, как считают необходимым сократить таковое британские тори. Напротив, он был инициатором бурного роста государственного сектора в стиле Гордона Брауна. Это правительство из народа, при народе и для народа – из, при, для, с массой людей.

Поскольку он представитель крайне правого крыла, такие затраты сопровождаются, можно сказать, реформами с упором на индивидуальную ответственность и инициативу, как, например, возможность выбирать школу. Здесь он ведет себя смелее, чем британские тори, которых раздражает идея, что клиентам нужен выбор.

Потом принял ряд консервативных в социальном отношении мер, для британских тори, вероятно, неприемлемых, но все более популярных в Америке. Аудитория просто выпала в осадок, когда один из выступающих сказал: «Эмбрион – биологически человеческое существо. Он заслуживает морального уважения». Заявление вызвало самый искренний восторг в зале. С таким же восторгом принимались упоминания о супружестве, на радости и горести которого, по мнению Буша, имеют право исключительно гетеросексуалы.

Для некоторых из нас, британцев, все это выглядит довольно жестко с учетом нашего мягкого, светского подхода. Многие из нас, вероятно, думают, что если геи захотят вступать в брак – если они и действительно захотят рожать детей каким-нибудь ужасным способом посредством единственного отверстия, – то это их дело. Как, спрашивается, можно оплодотворить нацию в духе свободы и преданности идее, что все люди созданы равными, если президент вводит конституционную поправку о запрете браков между гомосексуалистами? Этого ли на самом деле хочет Америка?

Этого хотят христиане. Побывайте в сельской Вирджинии, как это сделали на днях мы. «Черт, – сказал я, – мы заплутались: всего 20 минут назад мы уже проезжали мимо этих трех крестов, расположенных на холме в форме Гефсиманского сада. Затем мы поняли, что это были другие кресты и что фактически кресты были повсюду.

Мы с вами можем думать, что довольно странно ставить крест в загоне для скота, но тут делают именно так. Церкви здесь стоят рядами, и они не находятся в процессе реставрации или переделки в квартиры для яппи. В них полно благочестивых, истово молящихся людей. Буш знает, что в 2000 году на выборы не пришло 5 млн христиан. Поэтому он использует проблему абортов, исследований стволовых клеток и браков между гомосексуалистами, чтобы подстегнуть прихожан и заставить их прийти на избирательные участки – почти как Блэр, который постоянно предлагает своим разочарованным левым перспективу запрета охоты.

Последняя причина, почему Буш, скорее всего, выиграет, состоит, безусловно, в том, что эта страна находится в состоянии войны, а Керри совершил глупейшую ошибку, припомнив свои подвиги во Вьетнаме. Каждый час на CNN появляются ветераны, служившие на патрульных катерах Swift во Вьетнаме, и рассказывают, что говорил Керри об этой ужасной войне в Индокитае и тех, кто участвовал в ней. Цель – игнорировать отношение Керри к войне во Вьетнаме и к войне в Ираке и превратить его раз и навсегда в нытика, парня, который не поддерживает своих ребят. Если учесть, что в Ираке сейчас рискуют своими жизнями 144 000 американцев, то политическое позиционирование Керри не идеальное.

Как указывает Фрэнк Лунц, все эти развороты на 180° в отношении войны вроде бы и поддержка и в то же время не поддержка, все это вредит претенденту. «Правдоподобие важнее, чем идеология. Важнее, чем принципы. Он слишком часто меняет свои взгляды, а мы уважаем людей, которые придерживаются своих принципов».

Вот почему война сейчас вопрос номер один для тактика Буша, Карла Роува. Вот почему Арни закончил свои комментарии анекдотом о раненом солдате, с которым он познакомился в Ираке. Как рассказывает Шварценеггер, состояние парня было очень плохим, весь в дырках, ноги нет и т. д.

«Он сказал, ему сделают новую ногу, и тахда он пойдет лечение и снова будет воевать вместе со своими братанами… И знаете, что он сказал мне… он сказал, «Арни, Я ВЕРНУСЬ!» (Всеобщий приступ эпилепсии, всех бьют конвульсии, как в Бромптонской молельне на Святую Троицу, затем начинается ритуальное песнопение USA, USA, USA.)

Неоспоримое превосходство Америки сохранится лет пять или десять, кто знает, и в течение этого времени она может тем или иным образом распространять свои ценности; и не всегда это будет плохо. «Если упорно работать и соблюдать правила, эта страна по-настоящему открыта для вас. Вы можете достигнуть любой цели», – сказал Арнольд. В отношении Америки это верно, чего не скажешь о Британии. Колин Пауэлл, госсекретарь, мог быть британцем – он родился в Вест-Индии, но он однажды сказал, что никогда не достиг бы таких высот в Великобритании, каких достиг в США.

Жестко, но справедливо. Его слова отражают великую веру в Америку. Как сказал государственный деятель Шварценеггер: «Америка по-прежнему остается светочем мира… Это великая идея, которая вдохновляет весь мир». (Аплодисменты.)

По словам первого республиканского президента (Авраама Линкольна. – Прим. пер.), Америка – последняя надежда человечества. Беда Керри в том, что, похоже, он так не думает. На этих выборах у нас особого выбора нет: между человеком, который вызывает не слишком много доверия, и человеком, который вызывает его чуть меньше. По мне лучше президент, который не просто оптимист в отношении будущих свершений Америки, но и без зазрения совести верит в неизменное превосходство Америки.

4 сентября 2004 г., The Spectator

Даже бомбы не смогли испортить этот день

Багдад.

«Бомбы? – сказал я. – Какие бомбы? Я не слышал никаких бомб». Не хочу изображать из себя беззаботного военного корреспондента, но, когда вчера нашу встречу обстреляли из минометов, я просто ничего не заметил. Если бы мне сказали, что всего в ста метрах от меня разорвались четыре осколочных снаряда, то я бы, пожалуй, тут же шлепнулся плашмя на пол, как и любой другой уважающий себя член парламента, особь, широко известная тараканьим инстинктом к выживанию. Если бы звук разрывающегося снаряда не утонул в шуме зала, я бы точно испугался. И в этом смысле я хотел бы успокоить бедных, некомпетентных, обманутых террористов, так как сегодня они, очевидно, очень разочарованы. Несмотря на минометный обстрел комплекса для конференций в Багдаде, мероприятие им сорвать не удалось. Нас уже несколько дней предупреждали, что следует ждать фейерверков, но в конечном счете террористы потерпели фиаско.

Вчера утром на берегах мутного Тигра прошла церемония во многом прекрасная, трогательная и по-настоящему утешительная для таких страждущих душ, как ваш покорный слуга, который голосовал за эту исполненную противоречий войну. Шииты, сунниты, ассирийцы и так далее: оратор за оратором приветствовали рождение новой демократии на Ближнем Востоке. Среди букетов искусственных гладиолусов, напоминающих банкетный зал в Румынии Чаушеску, лидеры партий праздновали рождение свободного Ирака.

Присутствовали холеные бизнесмены-эмигранты, вернувшиеся в поисках власти, и древние, цвета жженого сахара, бедуины в традиционных тюрбанах. Сердитые курды требовали перевода каждого слога на их язык со всей страстью представителя «Плайд камри»[236], обвиненного в превышении скорости, более того, там были священники. Один из них, ключевая фигура в Верховном совете исламской революции в Ираке, начал со слов: «Мы славим Аллаха и благодарим его за то, что он удовлетворил желания народа» – и закончил: «Ты лучший из владык, вершитель судеб наших. Поем тебе хвалу, владыка мира». А в промежутке приписал почти все финансовые, внутренние, денежные, фискальные свершения милосердию Аллаха.

А по мере того, как многие шииты в его списке высказывались в ответ и реагировали на его ссылки на Коран, мы могли видеть, какие у них впереди трудности. Во-первых, им необходимо сформировать правительство, а это достаточно трудно, так как курды и шииты борются за обладание нефтяными месторождениями Киркука. После этого до 15 августа они должны подготовить конституцию. Существует риск, что шииты попытаются встать у руля и превратить Ирак в теократическое государство по типу Ирана с ограничениями на женское образование. Затем существует постоянный риск безопасности для каждого человека в этом пространстве. Ярость отказников и повстанцев превращает Ирак в зону, запретную для иностранцев и демократических политиков.

Вчера итальянское правительство Сильвио Берлускони – прежде яростного сторонника войны – объявило, что они выводят 3000 итальянцев из Ирака в ответ на убийство американцами офицера итальянской разведки. Все это печально и достойно сожаления. То, что происходит в Багдаде, очень важно, и при всех правдах и неправдах войны все мы, кто принял в ней участие, должны оставаться там, пока новорожденная демократия не будет в полной безопасности.

Когда вчера утром я осматривал один из бункеров Саддама, я задумался: сколько всего было достигнуто и почему это надо было сделать. Это был фантастический бункер. Построили его немцы. Трехтонные стальные двери поставили швейцарцы. В бункере располагались штабные пункты, боевые командные пункты, огромные нетронутые генераторы, машины производства Siemens, Германия, и Bobinindus, Бельгия, настолько огромные, что даже мародеры отступили от них. Там находились также резервные оперативные пункты и даже места, куда предполагалось складывать трупы.

Но когда мы бродили по бункеру с фонариками в руках, самое жуткое, что мы там обнаружили, касалось системы безопасности. Саддам настолько заботился о своем убежище и так мало о гибели людей, что установил противопожарную систему. Как только возникает риск для помещения, система автоматически срабатывает и заполняет пространство газом хладон, нейтрализующим кислород и убивающим всякого, кто окажется в жутких коридорах бункера. Вот таким человеком был Саддам. Таким был и его режим. При нем людей не только пытали и убивали, но и безопасность своих работников он ни во что не ставил.

А почему ни во что не ставил? Потому что они не могли проголосовать и наказать его за сумасбродство. Вот почему нам необходимо работать над расширением демократии в Ираке, и вот почему итальянцы делают ошибку, что уходят из Ирака. Как выясняется, Берлускони неправильно провел операцию по спасению журналистки Джулианы Сгрены. Говорят, он заплатил огромный выкуп похитителям, что дало повод этим чокнутым похищать других людей. В том числе он повысил риски для сотен британцев, которые отдают все силы перестройке этой страны.

Все попытки обеспечить водоснабжение, канализацию и электроэнергию уже натыкаются на необходимость сопровождения каждого западного работника личной охраной, состоящей из внушительного вида ольстерцев в темных очках и пистолетами на бедре. Проблемы безопасности не только угнетают, они еще и очень дорого обходятся. Нам необходимо, чтобы западные войска оставались здесь до тех пор, пока иракцы не научатся сами бороться с террористами. Этот день может наступить очень скоро, но пока я не встречал ни одного человека, который хотел бы, чтобы мы убрались отсюда поскорее – отнюдь, – или сожалел об изменениях, которые мы привнесли в их жизнь.

Начав эту операцию, при всех ее сложностях, мы приняли на себя обязательство помочь довести ее до конца. Если это означает отправку дополнительного контингента вместо ушедших итальянцев, пожалуй, мы должны это сделать – и многие бравые бриты здесь в Ираке только «за».

17 марта 2005 г., The Daily Telegraph

Это просто: нет демократии – нет ядерного оружия

Иранский посол – чрезвычайно импозантный мужчина, высокий, эрудированный, безукоризненно причесанный, хоть выставляй его портрет в витрине парикмахерской. И пока мы сидим и беседуем в его гостиной на Принсес-Гейт – когда-то лихо разукрашенной САС (Специальной авиационной службой)[237], – как-то неудобно не соглашаться с тем, что он говорит.

Но чем больше он говорил об отсутствии ядерных амбиций у его страны, тем отчетливее всплывала в моем мозгу знаменитая острота сэра Генри Уоттона[238]: «Посол – это добропорядочный человек, которого послали за рубеж лгать в интересах своей страны».

«Послушайте, г-н Амбо, – говорит мой друг и коллега Стюарт Рейд, заместитель главного редактора The Spectator, – вы говорите, что вам необходимы мирные атомные станции, но ведь Иран – вторая нефтедобывающая страна в мире. Перестаньте, дружище, – предлагает Рейд, – зачем вам строить дорогостоящие атомные станции – типа тех, от которых Британия собирается отказываться, – когда недра Персии полны ископаемым топливом, бьющим из каждой трещины?»

Намек моего друга ясен: Ирану необходимо обогащать уран только по одной причине – стране нужна атомная бомба. «Разве не так?» – спросили мы. И посол, конечно, пустился хитро аргументировать, как семинарист из города Кум[239], что ее не будет. «Бомба! – начал он на манер леди Брэкнелл[240]. – Атомная бомба? Это последнее, что хотела бы заполучить страна, так как, несмотря на все оружие, которое в конечном счете произвели аятоллы, оно не сравнится с арсеналом Америки. Зачем же, – вопрошает он, – воевать со страной, которая может превратить пески пустыни в расплавленное стекло?»

Поэтому я попробовал зайти с другого бока, применив, как я думал, более хитрую аргументацию. Если бы я восседал в Тегеране, сказал я, то полагал бы, что в первую очередь я немедленно должен обеспечить свой народ оружием массового поражения, и в частности ядерным.

Какой другой вывод можно сделать из истории с Саддамом Хусейном? Единственной причиной его свержения и унизительного вторжения в Ирак было то, что у него не было такого оружия. Именно потому, что у него не было ничего более смертоносного, чем несколько стареньких «Скадов» – эффективных, наверное, как корова, выпущенная из катапульты, – американцы посчитали нужным наброситься с таким азартом. Разные деспоты по всему миру вынесли для себя урок номер один из судьбы Ирака: как можно скорее обзавестись ядерным оружием.

Посол, как и следовало ожидать, оказался слишком осторожным, чтобы его можно было провести на мякине. Не зря страна, которую он представлял, родина шахмат. Улыбаясь в безукоризненно подстриженную бороду, он продолжал вкушать плов с бараниной и затем огласил курс Тегерана: мол, ядерного оружия у них нет, и что касается их интересов, то отсутствие ядерного оружия – хорошая новость. Что тут можно сказать? Я подозреваю, что это не вся история, и если такие эксперты, как Али Ансари из Чатем-Хаус[241], правы, то сейчас происходит медленное наращивание потенциала, и этот процесс тревожит весь остальной мир, но остановить его он вряд ли сможет.

Так что, прежде чем начать паниковать, пожалуй, стоит задать такой вопрос: на каком основании, строго говоря, может одна страна – не важно, насколько мощная, – запрещать другой суверенной стране приобретать оружие, которое пожелает правительство этой страны?

Вот мы в Соединенном Королевстве готовимся приступить к серьезной проработке вопроса пределов самоуправления, предусматриваемых в конституции ЕС. А что дает нам и американцам право диктовать иранцам, на что они могут или не могут тратить деньги в целях своей обороны? Разве у нас есть такое право и если есть, то что поставлено на карту?

В детстве я с неподдельным ужасом рассматривал в газете пиктограммы противоборствующих ядерных арсеналов Америки и России. У меня возникало ощущение, что, несмотря на их показатели, американцы вряд ли первыми нанесут ядерный удар, но вот русские…

Меня беспокоило то, что Россией управляют старики, одержимые странной идеологией; люди, способные нанести безрассудный удар, считая, что они выполняют волю народа. И это, несомненно, относится и к Ирану. У русских сейчас установилась относительная демократия, и они определенно живут в светском, плюралистическом обществе с рыночной экономикой. Каждый при этом без ущерба для себя зарабатывает и тратит деньги, и не в последнюю очередь на английские футбольные клубы премьер-лиги.

Но в Иране нет демократии в нашем понимании этого слова. У них способы решения политических вопросов определяют имамы, а выборы фальсифицируются. Эта страна все еще активно платит людям за то, чтобы они натягивали на себя пояс шахида и взрывали пиццерии в Тель-Авиве. Решая, может ли страна владеть ядерным оружием, пожалуй, следует учитывать, что содействие террористам-смертникам настораживает.

В заключение мой критерий. Удивительно, что Израиль остается единственной ядерной державой на Ближнем Востоке. У него 200 атомных бомб, а запасов плутония больше, чем у Америки, Франции, России и Британии вместе взятых. Но это хорошо, поскольку Израиль – единственная демократическая страна на Ближнем Востоке. Вот почему американцы допустили роковую ошибку, позволив пакистанскому диктаторскому режиму тоже заиметь такое оружие. Вот почему Индия с Пакистаном остаются наиболее опасным очагом напряженности.

Иран делает успехи, и они хотят быть друзьями: иначе зачем было приглашать нас на обед? Но Иран – теократическое государство. Ему нельзя угрожать, это может лишь подтолкнуть его к ускоренной разработке ядерного оружия. Лучше предложить рассматривать вопрос в следующей плоскости: как только в стране установится полная и действенная демократия, она может заиметь и бомбу.

24 июня 2004 г., The Daily Telegraph

Буш в долгу перед Блэром

Одно из самых зловещих пробуждений в моей жизни произошло вчера утром в гостиничном номере в Тель-Авиве. Один, голова трещит с похмелья. Телевизор так и не выключен с прошлого вечера. Дон Кинг, печально известный бокс-промоутер с убеждениями профессионального убийцы и лохмами в стиле рок-музыкантов группы «Ван де Грааф Дженерейтор», объявляет с экрана ошарашенной планете, что американский народ продлил на следующий срок полномочия косоглазого техасского поджигателя войны Джорджа Дабья Буша.

Если и был подходящий момент опять зарыться с головой в многочисленные гостиничные подушки и стонать от жалости к самому себе, то он наступил. Нельзя оставлять у власти еще на четыре года человека настолько ни на что не способного, чтобы едва не подавиться насмерть сухим крендельком, и умудриться внедрить американских палачей в иракские тюрьмы. «Боже, – простонал я, – кто же содействовал этому маньяку, однообразная бредовая риторика которого вызвала дикий антиамериканизм, захлестнувший весь мир? Кто это сделал? Что за идиоты поддержали его?» – скулил я в бессилии еще не позавтракавшего человека.

Но потом я вспомнил. Подумать только, так это же я его поддержал. Ведь я не только хотел, чтобы Буш выиграл, но мы подчинили всю работу The Spectator этой цели. Написали прекрасную передовицу, в которой перечислили все хорошо известные слабости Дабьи и сравнили их со слабостями Джона Керри: унылый вид, как у Германа Манстера[242], частая смена настроений относительно Ирака, враждебность к свободной торговле, любовь к высоким налогам. После чего мы зажмурились и в заключительном хвалебном абзаце призвали народ Америки голосовать за Буша как за относительно менее бездарную из двух бездарных альтернатив.

Хорошо известно, что передовицы The Spectator могут производить взрывной эффект даже среди той части населения, которую обычно не относят к заядлым читателям. Вполне возможно, что мы склонили чашу весов в штате Огайо, и в каком-то уголке моего сердца навсегда останется подозрение, что именно статья в Spec принесла победу Дабье.

Но не все читатели удовлетворятся этим мнением и будут задаваться вопросами, какие другие факторы спасли президента. Определенное количество чепухи этим утром напишут об «уроках», которые тори могут извлечь из победы республиканцев. О том, что британским консерваторам необходимо стать похожими на своих симпатичных, богомольных, не расстающихся с Библией американских кузенов. И о том, что нам следует имитировать семейные ценности огромной провинциальной страны, проголосовавшей за Буша.

Я не уверен, что эти качества, какими бы замечательными они ни были, можно легко внедрить в мозги провинциальных британцев, но в любом случае отстаивание таких позиций не было самой важной причиной триумфа Буша.

Как предсказывал Карл Роув в речи, которую я услышал на съезде республиканцев, Буш выиграл благодаря войне. Он выиграл не потому, что хорошо вел ее (как раз наоборот), а потому, что он был президентом во время войны, и в конечном счете обеспокоенное население – особенно, полагаю, женщины – выбрало определенность, а не раздражающую неоднозначность и увиливание от ответов Керри.

И представляя себя как полууспешного военного лидера и человека, на которого страна может положиться, он заработал себе бесценную репутацию. При всей значимости поддержки британского еженедельника еще более важной, возможно, оказалась поддержка Тони Блэра. Не раз в агитационных поездках Буш упоминал имя нашего премьер-министра, демонстрируя одобрение своей кандидатуры на международной арене.

Он не вспоминал лидеров Испании, Южной Кореи, Австралии, Афганистана и других стран коалиции. Имя Блэра находило отклик у американцев. Блэр пользуется в Америке успехом, и теперь успех Блэра принес успех Бушу, так что Буш в долгу перед Блэром. И ради всех нас Блэр должен сделать так, чтобы Буш вернул долг.

Весь день провел я в тяжелых мыслях об Израиле и Западном береге, о каменистом ландшафте Иудеи и Самарии, где чувство несправедливости – непосредственная или исходная причина столь сильной ненависти мусульман к Америке. Я могу понять ограниченность возможностей любого американского президента. Не в его силах мгновенно остановить возведение Израилем трагической и гибельной стены. Не в его силах помешать «Хамасу» заманивать нищую молодежь в ряды террористов-смертников, взрывающих себя на базарах.

Но кое-что Буш может сделать на втором сроке. Он может использовать все свое влияние – которым должно сопровождаться выделение более $3 млрд на помощь Израилю, – и ускорить исполнение планов Ариэля Шарона по уходу из сектора Газа и, будем надеяться, с остальной части оккупированных территорий. Лишь немногие в Британии понимают грандиозность планов Шарона на следующий год.

Он планирует выманить 6000 поселенцев из сектора Газа, территории, которую они считают отданной им милостью Божьей. Ему грозят психопатические возмездия, типа ниспосланных поселенцами на Рабина[243]. Буш должен помочь Шарону, подбодрить его и настоять на том, чтобы тот остановил пагубное строительство новых поселений – мера, жесткая в отношении самих жителей, так как однажды они вынуждены будут покинуть свои дома. И если Буш на это не решится, на этом должен настоять Блэр, и притом публично.

И еще одно. Некоторые из нас голосовали за войну в Ираке. Мы дали Бушу и Блэру вотум доверия и не чувствуем, мягко говоря, отдачи. Британия поддержала эту военную операцию, но с ней даже не советовались по практическим аспектам, и, как теперь уже ясно, планы Пентагона следовало обсуждать более детально. Если Буш собирается применить силу против Фаллуджи, то мы, как члены коалиции, заслуживаем консультации с нами по этому поводу.

У Буша есть возможность стать великим президентом второго срока. Если Арафат исчезнет, возникнет фантастическая возможность установить мир в Палестине. Если Буш не сумеет повлиять, то и для Блэра это будет провалом.

4 ноября 2004 г., The Daily Telegraph

Не впадайте в панику по поводу Китая

Очень часто по средам в обеденный перерыв мы обсуждаем с моим другом Руди, человеком-рекламой, безумства Кена Ливингстона[244] и его чудовищный последний проект для Лондона. Руди клянет плату за въезд в центр города, из-за чего растут его расходы. Я терпеть не могу проклятые автобусы-гармошки, которые прижимают велосипедистов к бордюру.

Однако на этой неделе неутомимый в своей дури изобретатель превзошел самые дикие фантазии. Знаете, как он распорядился потратить £1 млн наших денежек? Этот чокнутый старый троцкист купил 100 000 доз вакцины против птичьего гриппа, чтобы его ключевые сотрудники не болели и продолжали блокировать автомобили и собирать долбаную плату, пока остальные будут вымирать во время приближающейся эпидемии.

Это абсурдная трата денег налогоплательщиков, но, прежде чем проигнорировать ее как очередную причуду «Красного Кена», знайте, что сумасшествие охватило все министерство здравоохранения. Они составили список «элитных» персон, включающий в основном министров правительства и верхушку Би-би-си, – тех, кто понадобится для управления страной, пока будет бушевать птичий грипп, и кто, следовательно, должен получать чудо-лекарство бесплатно.

Бесит не то, что меня в этом списке нет (ничего удивительного, управлять страной можно и без политиков-оппозиционеров), а то, что раздувается ажиотаж вокруг птичьего гриппа, который с момента его обнаружения в 2003 году унес в общей сложности жизни 57 человек. И большинство из них – владельцы бойцовых петухов, которые приводят в сознание своих измордованных питомцев кормежкой изо рта в рот.

Чтобы представить эти цифры наглядно, как это делает Росс Кларк в текущем номере The Spectator, следует знать, что 9 млн людей страдают от туберкулеза и 2 млн из них умрут в следующем году, а полмиллиарда людей болеют малярией. Так почему же нас до безумия пугает эта азиатская псевдочума птиц? Да потому, что это неотъемлемая часть нашей новой фобии в отношении Дальнего Востока, и Китая в частности.

В нашем воображении Китай становится модным новым благоговейным страхом, инкубатором странных болезней, огромной загрязненной территорией с заводами викторианских времен. Здесь рядами сидят в ожидании кули, которые питаются только рисом и селезенками ящериц, производят несметное количество дешевых бюстгальтеров и нижнего белья и отправляют его за моря, что позволяет свести производство на Западе к выпуску спичек.

Уже стали избитыми высказывания геополитических аналитиков типа: Китай – следующая сверхдержава; XXI век принадлежит Пекину и что нам стоит нанимать репетиторов и учить наших малышей китайскому языку, чтобы они преуспели при новом мировом порядке.

Все это абсолютная чепуха, основанная на том же превратном понимании, что и слабоумное решение Питера Мэнделсона внезапно повысить квоты на китайский текстиль, будто иначе устья рек Шельде и Рейна забьются 50 млн пар удешевленных китайских брюк. Идиотизм, и не только потому, что едва ли Мэнди может встать между британской женщиной и ее панталонами.

Позвольте мне доказать со всей возможной убедительностью: нам нет нужды бояться китайцев. Китай не будет доминировать на земном шаре. Нет никакой необходимости учить наших детей китайскому языку. Наша синофобия безосновательна. Даже при населении в 1,3 млрд человек и при быстром росте экспорта китайская экономика меньше итальянской, но дело не в этом. Мировое доминирование – сверхдержавность – связано с силовой и несиловой мощью, с военным могуществом и культурным влиянием.

В сравнении со старой британской империей и новой американской империей культурное влияние Китая почти нулевое и вряд ли усилится. Маловероятно, что китайская культура получит широкое распространение за рубежом, как, например, английский язык и голливудские фильмы, она так и будет процветать строго в границах Китая. В действительности высокая китайская культура и искусство почти полностью повторяют западные формы: китайские пианисты обладают блестящей техникой, но исполняют они Шуберта и Рахманинова. Китайские балерины танцуют по партитуре Дягилева. Ни один из китайских ученых, взращенных на родной почве, не получил Нобелевскую премию, хотя легионы смышленых китайцев рвутся попасть в Стэнфорд или Калифорнийский технологический институт.

По всему миру разбросаны чайнатауны и китайские рестораны готовых блюд, но в Британии кулинарное влияние Китая затмевается влиянием субконтинента. Оборот китайских ресторанов составляет примерно £282 млн, по сравнению с £2 млрд оборота индийских ресторанов. Трудно вспомнить хотя бы один китайский вид спорта среди олимпийских, в то время как несчетное их количество изобретено британцами, в том числе, обратите внимание, пинг-понг, который возник за обеденными столами высшего сословия и сначала назывался «виф-ваф».

Китайская письменность – чертовски сложна, настолько, что они даже не могут придумать клавиатуру для нее. И как вы думаете, сколько людей знает хотя бы одно предложение по-китайски? Если речь идет о глобальном доминировании, то оно должно подразумевать распространение культуры, языка и нравов, как это было с римлянами, британцами и американцами. Китайцы от этого бесконечно далеки.

Что касается военной – силовой – мощи, наши страхи и здесь преувеличены. Китайская армия может насчитывать 2,5 млн человек, но из того числа ракет дальнего действия, которые должны быть у мировой державы, Китай располагает всего 20 штуками, что в случае войны с американцами покажется забавным фейерверком.

Ничто из вышеизложенного никак, конечно, не принижает величия китайской культуры. Она не обладает глобальным масштабом или – и это важно – не предназначена для этого. Китайцы не обладают ни потенциалом, ни склонностью доминировать в мире. Они просто хотят свободно торговать, и не надо им мешать. Позитивные достижения Китая и его интеграция в мировую экономику подстегивают рост и тормозят инфляцию. Это польза в чистом виде, и очень печально наблюдать малодушную, паранойяльную реакцию наших политиков.

3 сентября 2005 г., The Daily Telegraph

Первые надежды на Ближнем Востоке

«Но зачем он это сделал?» Мой вопрос адресован смуглому худощавому молодому человеку в ермолке, который все еще прибирается на месте убийства. Мы стоим у прилавка из черненой стали магазина «Шимми» по продаже сыров и оливкового масла. Вчера здесь террорист-смертник убил троих и серьезно ранил 13 человек. Доказательством живучести рынка «Кармель» в Тель-Авиве было то, что торговля на соседних торговых местах возобновилась через минуты после взрыва, словно акт самоуничтожения и убийства, совершенный 16-летним пацаном, был таким же банальным, как дорожная авария. В сырном магазинчике «Шимми» все еще зияют дыры, светильники полопались, но не прошло и суток, как продавец готов открыть его снова и, похоже, не расположен размышлять над моим вопросом. «Не могу понять, зачем это делать», – сказал он. Я повернулся к Рэну, моему любезному сопровождающему из МИДа Израиля. «Зачем он это сделал?» – повторял я, глядя на зловещие подтеки жира на прилавке.

Еврейская религиозная организация Zaka обыскивает это место уже много часов. Согласно правилам все части тела должны быть преданы земле. Но вид пятен наводил на размышления. Омар аль-Фар был совсем дитя, самый молодой из всех террористов-смертников. Что заставило его покинуть лагерь беженцев недалеко от Наблуса, пройти через КПП Хавары и убить себя и трех невинных израильтян, в том числе и 67-летнего Лейха Левина, который пережил холокост? Как можно вообще убедить ребенка совершить нечто подобное?

«Он надеялся на встречу с 72 девственницами, – сказал Рэн, – как вы написали в своем романе». Каким бы льстивым ни был ответ, на меня он не произвел впечатления. Может, и правда, Омар аль-Фар втайне надеялся, что в раю его будут ласкать 72 черноглазые красавицы из Священного Писания, которых, как говорят некоторые авторитетные специалисты, следует идентифицировать с изюминками, а не с девственницами. Но была ли эта надежда достаточной, чтобы побудить разумного молодого парня прийти в магазин и взорвать себя так, чтобы превратиться в компот из сыра, хурмы и человеческих останков? Похоже, ни у кого не было ответов на рынке «Кармель» и менее всего у старика, который, как написали в утреннем выпуске The Jerusalem Post, пристально посмотрел на искалеченные тела и объявил: «Это все свинина. Это свинина навлекла на нас это несчастье». Он имел в виду, что рынок наказан за то, что разрешил открыть торговую точку по продаже явно некошерной мясной продукции Baboy, две палатки с вывеской, на которой изображен круглый, розовый, сияющий, с загнутым хвостиком поросенок и рекламный слоган: «Всегда в продаже свежая свинина». За последние годы приехал миллион русских евреев, и их любовь к «белому стейку» наносит большое оскорбление.

Так что я ушел с рынка «Кармель» с двумя мнениями, представляющими две противоборствующие теологии: убийство было инспирировано либо божественным обещанием устроить встречу на небесах с 72 девчонками с персиковыми попками, либо божественным гневом по поводу употребления свинины. А так как ни то ни другое не казалось адекватным, я решил поехать в Наблус, где родители парнишки рассказывали самые удивительные вещи.

«Конечно, жаль, – сказала мать, – что он погиб, но больше всего жаль, что он умер таким молодым. Им надо было подождать, когда он повзрослеет, – сказала она, – а потом превращать его в живую бомбу». И это говорила мать! Что же за больное общество сформировалось в этих лагерях беженцев, если мать может мириться с самоубийством (в любом возрасте) своего сына?

Проблема моей поездки в Наблус состояла в том, что мне надо было улизнуть от моих чудесных израильских кураторов, но когда я подъехал к КПП, то обнаружил, что не могу въехать. «Нельзя», – сказал израильский солдат, оставив без внимания все мои разрешительные документы, какие я только смог предъявить, включая новый израильский пропуск для прессы. Город закрыли для «операции», под этим, как оказалось, имелись в виду поиски соучастников террориста-смертника и привычное разрушение дома его семьи – сдерживающая мера для других семей. Но когда я смотрел на палестинцев, стоящих в очереди, чтобы попасть в свой родной город через пропахший мочой турникет мимо израильских солдат, во мне зародилось чувство безысходности, способное перерасти в культ мании самоубийства. Не перспектива встречи с 72 девственницами подтолкнула молодую талантливую женщину-юриста бежать с оккупированных территорий в Хайфу, смешанный арабо-израильский город. Не верю я и в идею плотского блаженства, которая заставила ее заказать ленч в переполненном ресторане, заплатить за еду, затем встать возле детской коляски (в инструкциях террористов-смертников всегда рекомендуется стоять – в автобусах или ресторанах – для пущего обезглавливающего эффекта) и взорвать себя. Это все от бессилия, ярости, ненависти и чувства несправедливости.

И если вы хотите увидеть физическое воплощение такой несправедливости, придите к стене[245] или к забору, как израильтяне предпочитают называть ее. Из 700 запланированных километров пока возведено только 200 км этой стены/забора, и как мера безопасности она должна иметь победоносный успех. По замыслу это огромное, гораздо выше Берлинской стены, серое, угрожающего вида сооружение, все покрытое проволокой и оборудованное сторожевыми башнями. Но так она выглядит лишь на очень коротких отрезках и действует по принципу электронной ограды без каких-либо противопехотных приборов.

Нас повели внутрь станции мониторинга, где сидели молодые израильские женщины-солдаты и следили за мониторами и другими сверхсложными передающими камерами (предоставленными, как ни странно, французской компанией Alcatel). Стоит прикоснуться к забору, и станция оглашается звуками популярной песни группы Queen. «Dum dum dum dum / another one bites the dust!» На экране мгновенно появляется изображение любого участка стены на протяжении 55 км, и в течение пяти-шести минут на место происшествия приезжает израильский армейский джип. Благодаря стене, как говорят израильтяне, число атак террористов-смертников сократилось на 75–90 %. Даже угонов машин стало значительно меньше. Начальник станции описал, как один потенциальный террорист-смертник попытался обойти стену и заплутал. «Мы слышали, как он спрашивает дорогу», – сказал израильский солдат. Верно: они перехватили его разговор по мобильному телефону и сразу же задержали. И кто может отрицать, что израильское правительство имеет полное право, обязанность прибегать к таким мерам для защиты своих граждан от безумных террористов-смертников? Цифры говорят сами за себя: в марте 2002 года от террористов-смертников погибли 126 человек. Были периоды, когда люди гибли каждую неделю. Вчерашний случай был вторым в этом календарном году. И в то же время сама стена, конечно, разжигает безумства, которым она призвана помешать.

Яков, наш вооруженный гид из сил обороны Израиля, не устает объяснять, насколько все просто для арабского фермера, который выращивает маслины, если нужно собрать урожай с олив, половина из которых находится по одну сторону стены, а половина – по другую. Достаточно дойти к ближайшим сельскохозяйственным воротам, нажать на кнопку звонка, и, hey presto, появляется отряд дружественных израильских солдат и тебя пропускают в ворота. Яков заговорщицки понизил голос и поведал нам, что одна арабская семья настолько внушила доверие, что армия обороны Израиля выдала отцу семейства ключ! Он может назвать нам эту семью? Увы, нет: по причинам безопасности.

Такой радужный взгляд не разделяли палестинцы, с которыми я позже разговаривал в деревне Турмус-Айя. По их версии все выглядело иначе: стрельба израильтян, украденные маслины и отобранная земля. Любой чистосердечный израильский политик скажет вам, что нет даже малейших намерений, перепроектировать стену/забор и устранить все ее ответвления на Западном берегу. Эти выступающие участки заселены израильтянами, и на любой мирной карте особняки с красными крышами, расположенные рядом с Зеленой линией 1967 года, останутся израильскими. «Истина в том, что ты не строишь забор внутри собственной страны; ты строишь забор между двумя своими странами», – сказал член парламента Израиля, а он относился к умеренным политикам. Последующие правительства в Израиле – даже правительство Барака – потворствовали или поощряли заселение территорий, которые мировое сообщество считает палестинскими.

Возьмите эту несправедливость, добавьте отвратительные условия жизни в лагерях беженцев, промывку мозгов «Хамасом» – и получим условия для душевного расстройства и мученичества. Но есть решающая причина, почему палестинцы идут на самоубийства и почему израильтяне возвели эту ужасную стену, и эта причина – преступная деятельность Ясира Арафата, который сейчас умирает в Париже и который более 35 лет вел свой народ от одной катастрофы к другой.

Для окончательного вердикта о мотивах Омара аль-Фара, подростка-смертника из Наблуса, я поехал на огороженную территорию Арафата в Наблусе. «Считаю, он должен был сделать это, – сказал охранник, который сопровождал меня на территории. – Они убили его отца, они разрушили его дом. Что ему делать? Израильтяне уничтожают все. Убивают стариков, женщин, детей. Что мы можем сделать? Мы можем только сидеть и ждать. Вот посмотрите, – не прерывая разговора, он показал на своего рода скульптурный парк автомобилей, в лепешку раздавленных израильскими танками в 2002 году, – взгляните на это. Вот вы что сделали бы? Что может сделать человек?» – сказал он и вытер лоб рукой. Через некоторое время, боюсь, я начал терять терпение, и мне захотелось ему сказать, что ущерб был нанесен более двух лет назад и пора бы уже все тут убрать.

Но это означало бы непонимание сути принципа Арафата, который заключается в том, что всегда надо быть мучеником. Печальный, но очевидный факт жизни: террористы постепенно превращаются в государственных деятелей: Кениата[246], Бегин[247], Макгиннес[248] и так далее – все они прошли такую эволюцию. Самое яркое и печальное исключение во всем мире – Ясир Арафат.

Судя по тем предложениям, которые были сделаны ему в 2000 году в Кэмп-Дэвиде и в последующем, он не был заинтересован в управлении государством или в состоянии государства. Ему отдавали 93 % Западного берега и предлагали заключить соглашение относительно святых мест Иерусалима, согласно которому Израиль передавал ему суверенитет над Куполом Скалы как над своего рода посольством, которое считается иностранной территорией. Арафату предлагали восточный Иерусалим, уступка, которая для Барака оказалась политическим ядом. У него были палестинские переговорщики, готовые заключить такую сделку и которые только и ждали, что он так поступит. Израильтяне были готовы на это, так как все разумные израильтяне – даже Шарон – знают, что решение должно быть двусторонним.

На данный момент 3,5 млн арабов проживает на Западном берегу. Добавьте к ним 1,2 млн израильских арабов, и получаем 4,7 млн арабов во всем регионе. Несмотря на огромный приток иммигрантов из России, евреев насчитывается всего 5,5 млн и с учетом коэффициента воспроизводства арабов перед евреями встает ужасающая перспектива превратиться в ближайшем будущем в белых южноафриканцев – меньшинство, лишающее большинство всей полноты гражданских прав и управляющее этим большинством силой. Так продолжаться не может. Поэтому Ариэль Шарон в одностороннем порядке обязался покинуть сектор Газа. Так почему же Арафат четыре года назад не согласился на куда более выгодную сделку? Почему он начал вторую интифаду, которая унесла жизни многих тысяч, включая и этого подростка-смертника и его жертв в Тель-Авиве?

Он сказал «нет», потому что такое соглашение лишило бы Арафата статуса мученика и, следовательно, его власти. В течение всей своей карьеры он всем свои видом олицетворял жертву. При его низкорослости, отвислых губах, похожих на пару перезрелых абрикосов, он вызывал сочувствие. Он был воплощением аутсайдера и вечной несправедливости. И ему не хотелось лишаться этой роли. Это был эгоистичный и самовлюбленный человек, который требовал от своего народа принять вечный пораженческий тон охранника из Рамаллы ради сохранения выбранной им роли мученика и лидера. При этом он – убийца, основатель не только ФАТХа (Движения за национальное освобождение Палестины), но и «Черного сентября». Именно организация Ясира Арафата расстреляла израильских спортсменов в Мюнхене в 1972 году. На пленке слышен голос Арафата, приказывающего уничтожить посла США в Судане и других лиц. С одной стороны, он рассказывает англоговорящим репортерам, что призывает к прекращению огня и останавливает террористов-смертников, а с другой – приказывает очумелой палестинской молодежи продолжать джихад.

Если оглянуться назад, кажется странным, что столько лет перед ним заискивали, и его близкая смерть может вызвать слезы у репортера Би-би-си. Такая сентиментальность простительна только в том случае, если предположить, что за маской революционного эксцентрика, за всеми безумными требованиями скрывался человек, имеющий план, человек, желающий попасть на вершину новых политических институтов. Но вместо того, чтобы стать отцом своей страны, Арафат умрет политическим недорослем.

Его трагедия заключалась в том – как он признался в 2000 году, – что у него не было стремления эволюционировать из террориста-мученика в зрелого политика. Для палестинцев трагедия заключалась в том, что он так долго выражал их ожидания. Он умер слишком поздно для тех, кто погиб в ходе интифады, большинство из них были палестинцы. Но его неминуемый уход несет надежду: израильтяне вновь будут вынуждены по демографическим причинам выдвинуть предложение Барака, а палестинцы найдут себе государственного деятеля, обладающего мудростью и полномочиями принять его.

13 ноября 2004 г., The Spectator

Манеры и нравы

Люди в наши дни запутались и никак не могут объяснить, что такое консерватизм. Кто мы – сторонники гражданских свобод, авторитарной власти, вегетарианской пищи или ротарианцы? Следует ли нам иногда быть немного растаманами? Ниже я излагаю, кем нам следует быть: сторонниками свободного рынка, либертарианцами (хотя, нет, возможно, ультралибертарианцами), склонными к соблюдению традиций, противниками всяческих инструкций, сторонниками иммиграции, быть независимыми, выступать против запрета алкоголя и охоты, выступать в защиту автомобилистов и быть готовыми стоять насмерть за право Гленна Ходдла верить в реинкарнацию.

Алкоголь полезен

«Официант, мое каберне совиньон пьет кто-то еще», – заявила молодая темноволосая женщина напротив – из чьей визитной карточки теперь я могу узнать, что ее зовут Каролин Панцер, из Portman Group, включающей семь крупных британских компаний по производству напитков, – и с осуждением посмотрела в мою сторону. Так получилось, что к третьему блюду обеда, устроенного новым и удивительным обществом под названием «За умеренное питие», все действительно перепуталось.

Место действия – старинный Страсбург. В алькове обеденного зала для членов Европарламента окна запотели из-за холодного воздуха снаружи. Привратники в черных фраках с золотыми брелками скользят среди гостей, рассаживают европейских представителей за стол: здесь – представитель зеленых из Бельгии, там – бывший штурмовик СС.

Примерно 20 членов Европейского парламента, полузнакомые лица различных евроконсультантов и лоббистов, собрались вместе отпраздновать самоочевидное предположение, что алкоголь полезен. Перед нами закуска: chiffonade de la laitue с креветками и вареными устрицами, в качестве гарнира огромное, непонятного вида ракообразное.

Это было томительное утро лекций о медицинских данных в пользу «умеренности», которая в данном случае подразумевала постоянную, но не чрезмерную трату денег на алкоголь. И вот наступило время для практических занятий. Лицо одного молодого блондина настолько отмечено bienfaits de la moderation (положительными результатами умеренности), что приняло цвет почтового ящика (в Англии они ярко-красные. – Прим. пер.).

Что касается chiffonade de la laitue, для меня это могло означать все что угодно – вплоть до французского шеф-повара по листьям салата. В действительности это оказался вкуснейшей пирожок, фаршированный вареной зеленью. Пока морскую тварь разламывают и начисто высасывают, шум компании затихает. Для тоста в бокалы наливают шардоне 1988 года.

Вино тоже превосходное. Его явно произвел мой сосед слева: энергичный калифорниец лет 60 с низким голосом и лицом, как у черепашки. «Мы делаем вина только очень высокого качества, – говорит он. – У них свой особый вкус и характер, но они помогли задать тон в производстве вин по всему миру».

Мне вдруг становится ясно, что я сижу рядом с колоссом мира виноделия и имеет смысл вникнуть в его слова. Это мистер Роберт Мондави, тот самый «Роберт Мондави из долины Напа»[249]. Что, кроме репутации ресторана для членов парламента, привело его в Европарламент в Страсбурге, дом проигранных дел?

Года два назад г-н Мондави обеспокоился неопуританизмом, захлестнувшим Соединенные Штаты и весь мир. Его отец, американец с итальянскими корнями, делал деньги во время сухого закона на том, что поставлял виноматериал по всем Соединенным Штатам, чтобы обычные семьи могли делать вино сами. Но эти деньги были ничто по сравнению с серьезным винным бизнесом, который Мондави наладил в долине Напа.

Подают пино нуар, которое также производит г-н Мондави, и мы обсуждаем нарастающий вал глобальной нетерпимости. Во Франции только что приняли «закон Эвина» (Loi Evin), который ограничивает рекламу простым изображением бутылки и описанием, каким образом производилось вино. В 1990 году в Италии закон Мамми (Mammi) наложил ограничения на спонсорство. Более жесткое регулирование планируется ввести в Испании, Люксембурге, Дании и Бельгии.

Этот обед в Страсбурге знаменует окончание мирового турне в рамках кампании по пропаганде права на потребление алкоголя – умеренное. «Они лишают нас свободы выбора и самовыражения. Мы нуждаемся в просвещении, а не в контроле», – говорит Мондави.

И кто эти «они»? В разговор вступает хозяин званого обеда и приводит удивительный факт. Хозяина зовут Питер Дафф. Он вел утренний симпозиум, возглавляет алкогольную инициативу Роберта Мондави и является европейским консультантом Института вина Калифорнии. Он раскрывает секрет. Оказывается, Саудовская Аравия закачивает огромные финансовые ресурсы в кофры постоянно разрастающегося мирового лобби трезвенников.

«Коран говорит, что алкоголь – грех, хотя в следующей жизни пить будет можно. Они хотят уничтожить алкоголь», – поясняет он. Похоже, что во Всемирной организации здравоохранения велико влияние арабов. Эта организация ООН приняла постановление о снижении мирового потребления алкоголя на 25 %. Но более омерзительно то, что ВОЗ приравнивает алкоголь к наркотикам.

К этому приложили свою руку и некоторые представители западных стран. Некий доктор Крапле, который живет в Париже. Его имя смакуют за столом: «Ха-ха-ха… только чуть-чуть!» И есть такой доктор Дерек Резерфорд, который подготовил отвратительную «Алкогольную хартию Европы». Но Дафф подчеркивает, что они находятся в меньшинстве. «Где они берут деньги? Если посмотреть на имена, они не европейцы и не американцы», – говорит он. Они арабы…

Единственный способ вести свой крестовый поход наоборот – это призвать на помощь науку. Вот почему сегодня утром ключевым докладчиком была доктор Агнесс Хайнц, которая сейчас сидит через два человека от меня. Она – директор отдела питания и биохимии американского Совета по науке и здравоохранению. (И почему такого рода посты всегда занимают хорошенькие тридцатилетние женщины? Антропологи, палеографы, эксперты по гориллам и т. д.? Может быть, есть какой-то договор с Голливудом?)

Доклад доктора Хайнц был образцом скрупулезного научного анализа. Негативные стороны алкоголя, несомненно, тоже отражены. Но послание надежды светило всем нам, как маяк: «Печень – огромный самовосстанавливающийся орган… умеренно пьющие люди живут столько же или даже дольше, чем непьющие… алкоголь может предупредить ишемическую болезнь сердца».

Что? Алкоголь предотвращает сердечные приступы? Пожалуй, стоило продолжить эту тему с доктором Хайнцем за обедом, когда подали каберне совиньон из долины Напа. Да, верно. Исследования в Гарварде показали, что те, кто потребляет вино, на 25–40 % меньше подвержены риску сердечного приступа. Кроме смягчения стресса, алкоголь помогает вырабатывать жизненно важный животворный липопротеин высокой плотности (ЛВП). В некотором роде он полезен, хотя доктор Хайнц застенчиво улыбалась, показывая, что я вряд ли пойму, как именно.

Любой, кто видел, как журналисты-коллеги возвращаются на свои рабочие места, приняв на грудь три пинты пива и семь порций виски, и пишут прекрасную статью за 20 минут, или как товарищи по занятиям сдают выпускные экзамены в таком подпитии, что не в состоянии даже поправить очки на носу, интуитивно понимает преимущества ЛВП. Как говорит доктор Хайнц, они «полифакториальны». Для меня ЛВП работает другим образом. После такого необычного обеда он вызывает состояние такой глубокой задумчивости, которую не могут прервать даже драматические дебаты в Европарламенте.

9 ноября 1991 г., The Spectator

Богатые стали кошмарным сном для алчных

Редко в истории среднего класса Британии бывало такое единодушное негодование. Редко большинство нашей нации в едином порыве выражало свое возмущение меньшинством. В определенных кругах достаточно прошептать «зарплата высшего руководства», «опционы на акции», «бонусы», «пенсионные права топ-менеджеров» или «Седрик Браун», и у ваших друзей рефлекторно вылезают глаза из орбит.

Те, кто считает себя активным сторонником предпринимательства, проявляют иррациональную праведность в этом вопросе, присущую, как кто-то воображает, колдунам, изобличавшим коррупцию от имени зулуса Чаки[250]. Морща нос, они указывают на советы директоров в Британии. Посмотрите, говорят они, на избранный круг лизоблюдов, готовых ублажать друг друга и не интересоваться судьбами молодых специалистов, оказывать почет и щедро вознаграждать друг друга, даже если фирма находится на грани банкротства (иногда кажется, что в этом случае – особенно щедро).

Почти каждый день появляется новая статистика, подливающая масло в огонь общественного гнева. Словно объявления о завещаниях газеты публикуют подробности явления, получившего нарицательное имя «жадность советов директоров». Нули через всю страницу. Мы узнаём, что NetWest Bank собирается выплатить лорду Александру Уидонскому премию в £100 000. Руководители приватизированных коммунальных предприятий имеют шансы получить £100 млн. Среди них можно найти Джона Бейкера, генерального директора National Power, которому вдобавок отвесят лакомый кусочек в сумме £675 000 прибыли по опционам.

Голос Гордона Брауна, теневого министра финансов, дрожит от кальвинистского презрения, когда он ежедневно твердит об этом. Негодуют по поводу этой практики редакторы отделов финансовых новостей. Создаются комитеты, члены которых в отчаянии заламывают руки, обсуждая эти вопросы. Бывшие депутаты-консерваторы, например сэр Энтони Бомонт-Дарк, предупреждают правительство, что уровень гнева уже превзошел негодование в адрес профсоюзов в 1970-х. Исследователи общественного мнения говорят, что если что-то погубит тори на следующих выборах, так именно этот вопрос.

Итак, на фоне такой коллективной истерии разве не самое время кому-то высказать иную точку зрения? Друзья, прошу вас, успокойтесь. Давайте рассуждать логически.

Возможно, есть законные причины недовольства действиями приватизированных коммунальных предприятий. Трудно отрицать общее впечатление, что такие люди, как Седрик Браун, председатель совета директоров компании British Gas, сумели раздуть свое жалованье, потому что стали монопольными поставщиками основных жизненных благ и одновременно снизили свои расходы, уволив тысячи работников. Но такое самообогащение кучки баронов, с точки зрения общественности, дискредитирует мотивы и репутацию тех, кто зарабатывает более £100 000. Или, может быть, £50 000? Где нижний предел?

Возможно, я сгущаю краски, но хотелось бы напомнить, какую ярость Сталин разжег против кулаков. Вряд ли кто-либо, даже благотворительные учреждения левого толка, минует своей участи при таком обширном вынюхивании приплат и привилегий. Вчера мы узнали, что г-н Пьер Сане, довольно низкооплачиваемый франкоязычный босс Amnesty International, нарвался на неприятные разбирательства со своими подчиненными по поводу получения им дополнительных £3000 на обучение своих детей во французской школе в Лондоне.

Что на нас нашло? Не наступаем ли мы на очередные грабли коммунизма? Опять повсюду сторонники уравниловки? Если я задам вопрос: «Есть что-нибудь зазорное в том, чтобы делать деньги?» – вы ответите: «Конечно нет, что за глупый вопрос: все зависит от того, сколько и как делать деньги».

Независимо от того, сколько комиссий Гринбери[251] учредит Сити для рассмотрения этого вопроса, остается только один способ регулирования зарплаты руководителей – рынок. По сути, эти люди стоят столько, сколько им платят, не больше и не меньше. Даже в случае приватизированных коммунальных предприятий, газа, воды и электричества, где на рынке возможны спекуляции, не стоит обижаться на Седрика и подобных ему и завидовать их вознаграждениям. Они зарабатывают деньги для акционеров. И если они выполняют свои задачи, то в силу своей генетики бизнесмены обязательно воспользуются предоставленной им возможностью сделать запасы, пока Тони Блэр и лейбористы не победили на следующих выборах. Если кого и винить в высоких заработках руководства коммунальных предприятий, так это регуляторов, таких как профессор Стивен Литтлчайлд[252], и правительство, которое намеренно или нет, но недооценило их прибыльность.

Винить Седрика – все равно что сердиться на гончую за то, что она хочет преследовать зайца. И не забывайте, дорогой читатель, что Седрик и ему подобные могут приносить пользу. Когда они поднимаются ни свет ни заря и проводят долгий день в мыслях, как приготовить печенье или продать газ, мы не можем сбрасывать со счетов то, что эти директора компаний создают добавочную стоимость своим компаниям. Отчасти сильное желание среднего класса украсить «роллс-ройс» соседа царапиной понятно. С началом рецессии такие настроения распространились среди тех, чей капитал обесценился, кто вынужден был забрать детей из платных частных школ, кто ощутил проблемы на страховом рынке. Но больше всего их достает разрыв между, например, повышением зарплаты м-ра Кита Оррелла-Джонса, президента компании Blue Circle, на 173,7 %, тогда как у служащих компании оно – на 21,5 %. Как сообщает Служба сбора данных по доходам, с 1979 по 1995 год разрыв между доходами руководителей предприятий и доходами среднего звена руководства увеличился. Оплата средних менеджеров возросла на 409 %, а высшего руководства – на 645 %.

В своем недоброжелательстве представители населения Британии со средними доходами пришли к абсурдному выводу о перераспределении, словно сокращение премиальных лорда Александра на несколько нулей что-то изменит для клиентуры банка NatWest. Мы, кажется, забыли о том, что обществу нужны богатые люди, даже тошнотворно богатые люди. И не только для того, чтобы создавать рабочие места тем, кто чистит плавательные бассейны и ухаживает за теннисными кортами.

Если бы в истории Британии не было возмутительных финансовых вознаграждений небольшому количеству важных лиц, то не было бы замков Чэтсворт или Лонглит. Не были бы построены старинные усадьбы Англии, не развивалось бы великое искусство. Не возник бы фонд Nuffield Trust[253]. Да! Если бы некая семья квакеров не получала огромные прибыли от производства шоколада, то не было бы фонда Раунтри[254]… Думаю, можно не продолжать.

Точно так же, чтобы сделать образ конкретного бренда капитализма приемлемым, Седрик может со временем профинансировать премию за поэтическое произведение или учредить кафедру по физике. Возможно, так и будет. Скрестим пальцы. А пока давайте не путать подлинное моральное оскорбление с политикой зависти.

27 февраля 1995, The Daily Telegraph

Права и обязанности

Некоторые задаются вопросом: где же амбиции парламентской Лейбористской партии? Интересно, как эти бывшие шахтеры, профсоюзные организаторы, чопорные юристы сдерживают себя, глядя, как Тони Блэр дрейфует вправо и всячески рядится под тори. Он отдал своего сына в государственную школу. Он переписал священный текст Лейбористской партии. Он прочитал профинансированную The Spectator лекцию, в которой упорно твердил об Ответственности с большой буквы. Но левое крыло лейбористов даже не пискнуло в знак протеста. Кажется, они потеряли дар речи.

Возможно, просто их устраивает наблюдать, как СМИ снова и снова пережевывают давно пережеванный вопрос, способна ли смена лидера повысить шансы тори выиграть следующие выборы. Вероятно, они считают, что следует подождать, пока власть сама упадет к их ногам. А может быть, есть и другая причина, почему рядовые лейбористы прикусили языки: они не могут до конца поверить своей удаче. Левые, по моим догадкам, втайне поражаются, каким образом средний класс и, в частности, СМИ правого толка повелись на рассуждения нового лидера лейбористов.

Только прислушайтесь к этим наивным выражениям восторгов последних дней. Блэру аплодируют со всех сторон за мнимое возрождение понятия Долга. Говорят, он уводит лейбористов от идеи о том, что, по нашему мнению, общество должно нам, и возвращает к викторианской концепции о том, что мы сами должны делать для других. Все провозглашают: «Общество ответственности!» На днях кто-то предположил, что морализаторство Блэра сродни тэтчеровскому. Ну что ж, всех нас можно простить за жажду смены правительства. И у нас, наемных писак, есть профессиональная обязанность выдавать парадоксальные заголовки, типа «Блэр – новая Тэтчер» или «Фредди Старр[255] съел моего хомячка». Но у меня сердце разрывается от мысли, что мы должны молча соглашаться с тем, как нас дурят.

Ознакомьтесь внимательнее с новой формулировкой Блэра четвертого пункта: «Права, которыми мы пользуемся, отражают обязанности, которые мы должны исполнять». Это наводит на размышления. Создается впечатление, что Блэр придумывает цепочку красивых формул, начиная с «Ваше право – жить: ваш долг – не убий». И далее: «Ваше право – жевать жвачку: ваш долг – не лепить ее под сиденье» и так далее. На самом деле баланс между правами и обязанностями – совсем иной. В наши дни «право» – это обычно соответствующий официальный документ, который часто стоит налогоплательщикам денег. Обязанности в то же время рассматриваются как моральные обязательства, но без какого-либо принуждения, кроме укоров совести. Права и обязанности могут расти рядом, как щавель и крапива, во что, похоже, верит Блэр. Стоит ли говорить о том, что современные британцы охотнее пользуются правами, чем исполняют предполагаемые обязанности (как, впрочем, и в пищу они более склонны употреблять щавель, а не крапиву). Курильщики обычно выбирают право курить, а не обязанность беречь здоровье других. Тот, кто страдает от вросшего ногтя, скорее вспомнит о своем праве вызвать медицинскую помощь, чем о долге перед теми, кому она действительно необходима срочно.

Парадокс и стыд в том, что такая культура «приоритета прав» усиленно взращивалась при тори. Вопреки своей риторике это правительство инициировало бурный рост всевозможных прав и льгот, и не только увеличением расходов на старые права, но и на новые тоже. Можно привести в пример Закон о детях 1989 года, который дает детям права в отношении их родителей. Можно упомянуть законопроект «О дискриминации по инвалидности», который тори внесли на рассмотрение в январе и который предусматривает непомерные расходы в промышленности. Типичный образец подобных затрат – решение Мейджора скорректировать детские пособия даже для самых богатых семей. В итоге бюджет государства всеобщего благосостояния увеличился на ошеломительные 75 % в реальном исчислении с 1979 года. Неудивительно, что правые консерваторы взбешены и разочарованы правлением тори и желают, чтобы оно закончилось.

Тони Блэр, возможно, и обращает внимание лейбористов на «обязанности», но он не может игнорировать их важнейшие интересы, которые неизменно связаны с расширением всевозможных «прав». Блэр даже не сумел пошатнуть убеждение профсоюзов в том, что мы все имеем «право» на минимальную зарплату. Кроме того, Блэр решительно настроен, оказавшись в правительстве, принять детально расписанные права Европейской социальной хартии: минимальный отпуск, минимальный отдых в течение недели, отпуск по уходу за ребенком для отца.

Как минимальная зарплата, так и социальная хартия нанесут ощутимый удар по рабочим местам. И каков ответ лейбористов на безработицу? Всем, кому интересно, с какими проблемами столкнется премьер-министр Блэр, следует читать Tribune, орган левых лейбористов. В номере за эту неделю Роджер Берри, депутат от округа Бристоль Кингсвуд, выдвинул блестящую идею о предоставлении «права» на работу. Он подсчитал, что обеспечение занятости каждому из миллиона безработных, например предоставление места в мастерских, где вырезают лобзиком или плетут макраме, обойдется всего лишь в £20 000 на человека. А это «всего» £20 млрд бюджетных денег, говорит Берри, который является экономическим корреспондентом Tribune.

Лейбористы отметут те немногие улучшения, которых добились тори для государства всеобщего благоденствия, например вознаграждения для тех, кто ищет работу, предназначенные стимулировать людей искать работу, а не стоять в очередях за пособиями. Лейбористы откажутся от планов тори накапливать собственные пенсии, в результате с будущих налогоплательщиков будут взиматься неподъемные сборы на нашу старость.

Что хуже всего, концепция «долга», выдвигаемая Блэром, при тщательном рассмотрении оказывается порочной. Он отнюдь не желает оставлять ответственность на личное усмотрение, он хочет передать местным властям больше полномочий для решения проблем с шумными радиоприемниками, опасными собаками или бродячими детьми. Это не есть долг; это законное принуждение и хорошо знакомый излюбленный прием лейбористов. Сидя на своих местах позади Блэра, депутаты-лейбористы знают, что новый разговор об обязанностях служит просто огнем для прикрытия расширения прав и, следовательно, трат. Отсюда и опасное самодовольство.

Все остальные тем временем должны понять, что нам пускают пыль в глаза. Британское общество следует улучшать не путем принуждения к «долгу» посредством нового и назойливого законодательства. Надо просто расчистить разросшуюся чащу дорогостоящих и зачастую универсальных прав и льгот.

27 марта 1995 г., The Daily Telegraph

Размышления о крахе Эйткена

В Древней Греции обычно проклинали «источник зла», безобидное с виду событие, вызвавшее цепь причинно-следственных связей, которое привело к гибели какого-то великого человека, к началу какой-то войны. «Горе, горе!» – выкрикивает хор в греческой трагедии. Если бы не был построен «Арго», Медея никогда не убила бы своих детей. Если бы Парис не украл Елену, Ахилл и Гектор остались бы живы, а вместе с ними и тысячи бесстрашных героев.

«Горе!» – выкрикивает хор старых консерваторов при виде получившего справедливое воздаяние Джонатана Эйткена[256] и партии тори. Если бы только Майкл Говард[257] – или, точнее, его младший соратник Чарльз Уодл[258] – не проявил своих сомнений. Если бы только Мохаммед аль-Файед[259] и его брат Али получили британские паспорта!

Тогда бы владелец Harrods не явился в The Guardian со своими пошлыми небылицами[260], а тори не предали бы анафеме. Тим Смит остался бы депутатом от округа Биконсфилд. Бедного сэра Робина Батлера, человека, который «снял подозрения» с Эйткена, не забросали бы яйцами. Нила Гамильтона не выставили бы взяточником. Кристина Гамильтон не стала бы домохозяйкой-суперстар. «Наличные за вопросы»[261] превратились бы в пилотный проект телеигры. Лоббист Ян Грир так и продолжал бы заниматься своим веселым ремеслом в Вестминстере. Детям Британии не снились бы кошмары, как к ним приходит Питер Мэнделсон с вопросом, съели ли они свои овощи, а уважаемый, уважаемый Джон Мейджор… Джон Мейджор оставался бы у власти!

Тори выиграли бы выборы! Трижды горе. «Если бы тори не перешли дорогу аль-Файеду, свирепому торговцу из Александрии, – стонет хор, – тори избежали бы мести фараона и трагедию можно было бы предупредить». Такова контрфактуальная (альтернативная) история последних нескольких лет. И все же достаточно изложить ее таким образом, чтобы почувствовать беспокойство.

Допустим, что великая трагедия тори не была предопределена. Даже если вернуться обратно во времени, умиротворить аль-Файеда, уничтожить компромат, разве стало бы лучше? Проблема альтернативной истории – несмотря на прекрасную новую книгу моего бывшего коллеги Найла Фергюсона – в том, что она слишком часто лишает события формы, пропорции и симметрии.

Отмена гнева аль-Файеда была бы обманом, фальсификацией того, что в ретроспективе можно рассматривать как законченный исторический цикл. В истории с Эйткеном и, конечно, тори есть нечто поучительное и утешительное. Возьмем сначала Эйткена.

Это сюжет, в котором есть все: блестящие, располагающие к себе выпускники Итона; экзотические югославские наследницы, нелегальный экспорт оружия; телевизионные станции; красные чемоданчики министров. Разве что картину слегка портит потеря Эйткеном избирательного округа Тэнет-Саут на последних выборах. И все это летит к черту в старомодном стиле XIX века, а затем следует бегство из страны в духе лорда Луканеска на борту частного самолета, похоже, с целью обмануть таблоиды, но инспектор Нэкер[262] из Скотленд-Ярда уже идет по следу. Последнее, что мы слышим о бывшем главном секретаре министерства финансов, что он где-то в «Америках». Перед глазами встает картина, как репортеры, изо всех сил работая веслами, плывут в лодке по реке Ориноко или пристрастно допрашивают разговорчивого повара в забегаловке в Сан-Диего, Калифорния. И вот появляется новость, принесенная, возможно, маленьким аборигеном из жаркого штата Мату-Гросу[263], что Эйткен подал в отставку из Тайного совета. И мы киваем. По-другому и быть не могло. По-другому и не должно было быть.

Этот человек, и ниже об этом еще будет сказано, хотел привести в суд свою невинную дочь-подростка, чтобы она оговорила себя и тем самым поставила под угрозу собственную свободу. Мы не можем считать его «жалким типом», как предлагает редактор The Guardian. Но в нем есть что-то от Дариуса Гуппи[264] или, если взять пример из моего поколения, от Уолтера Митти[265], не желающего смотреть в лицо жизни и отличать хорошее от дурного. Давайте как можно точнее воспроизведем события в парижском отеле Ritz в пятницу 17 сентября 1993 года.

Самое подходящее объяснение такое: отель был под контролем секретной службы Ее Величества. Это делалось – ну, вы же понимаете – в национальных интересах. Министру обороны надо было остаться наедине с парнями в фесках, чтобы создать соответствующую атмосферу, что, вероятно, шокировало его личного секретаря в министерстве обороны. Г-н Эйткен, очевидно, так все и объяснит, когда вернется, если вернется. Но такой аргумент не проходит. По меньшей мере это было нарушением министерских инструкций, не говоря уже о попытках поставить проституток из числа добропорядочных леди из Кинтбери, а также о том, что именно он знал или не знал об экспорте оружия Bmarc в неспокойные регионы Ближнего Востока.

Как и все трагические персонажи, Эйткен сам был автором собственного падения, и, как у большинства трагических персонажей, у него изначально была жажда величия, если не героизма. Эйткен, возможно, и не был особо выдающимся главным секретарем министерства финансов. Но у него были значительные достижения. Он написал книгу о Никсоне – достаточно пухлую, чтобы заткнуть ею сломанную кроватную пружину. Он владел несколькими шикарными домами на Лорд-Норд-Стрит и в Кенте. Вместе со статусом пришло высокомерие.

Он настолько был уверен в себе, что готов был сунуть голову в пасть льва под названием «иск о клевете против The Guardian». Это был акт безумия, ослепления, ниспосылаемого на тех, кого боги хотят уничтожить. Как сказал доктор Робин Кирк, директор отеля-водолечебницы в Инглвуде: «Думаю, он слегка свихнулся. Он не следует нормам поведения обычных людей, таких как мы с вами».

Затем последовала неизбежная перипетия, или смена фортуны. Момент крушения, когда он читает подготовленное дознавателем компании British Airways Венди Хэррисом досье, из которого следует, что его жена была в другом городе, подобен моменту, когда Эдип понимает то, что он все время знал: он женат на своей матери. А потом возмездие, полет, крах, вся страна поддакивает, поедая корнфлекс, ощущение, что воля богов свершилась, страх и жалость при виде такого сокрушительного падения. «Согнута ветвь, которая могла расти прямо, – шепчем мы про себя. – Усохла лавровая ветвь Аполлона» – тут мы откладываем газету в сторону и просим жену передать мармелад.

И что это за чувство, что за легкое самодовольное удовлетворение? Это катарсис: чувство очищения, искупления, правоты, меньшая версия той же эмоции, которую многие из нас в этой стране, кажется, испытывали в конце 18-летнего периода правления тори. После героических свершений первых лет пришла чванливость от слишком долгого пребывания у власти, промахи, «нечистоплотность». В результате даже у тех, кто умом понимал, что тори имеют наибольшие основания быть у власти, наступило сильное желание, чтобы они оставили сцену. И в ночь на 1 мая грубые силы демократии так вмазали тори, что даже сторонники лейбористов прониклись сочувствием к Джону Мейджору. Утром наступило чувство удовлетворения, известное как катарсис.

Вот основная драма политики. Политика – это постоянный повтор циклов разной длины, одного из самых старых мифов в человеческой культуре. Мифа о том, как мы делаем королей для наших обществ и через какое-то время убиваем их, чтобы достичь своего рода возрождения – как сформулировал бы это Тони Блэр – новой жизни для Британии. Некоторые короли – невинны; действительно, некоторые из них берут на себя грехи мира. Некоторые – менее невинны, как господин Эйткен. По существу это не имеет значения. Они должны умереть.

25 июня 1997 г., The Daily Telegraph

Моменты морального выбора

Вы находитесь в автомобиле со своей секретаршей после званого вечера и, с трудом лавируя, пытаетесь выехать с парковки, когда, черт подери, бьете автомобиль спереди. На детском сиденье зажат какой-то французский отпрыск, его отец негодует. Вы – бывший министр правительства тори и предвидите все неприятности, связанные с проверкой на алкоголь, и вдруг оказываетесь в ситуации, хотя и не осознаете это, когда важно не промахнуться.

В мгновение ока нужно принять решение, разумнее ли остаться на месте и ждать последствий или, что, может, не очень предусмотрительно, поскольку вы видите, что с ребенком ничего не случилось, взять и уехать. В это мгновение должны проявиться глубинные черты вашего характера. От вашего поведения зависит, не окажется ли ваша добропорядочность, взращиваемая на протяжении всей жизни, ложной.

Впоследствии, со стыдом оглядываясь назад на такие моменты морального апокалипсиса, каждый может определить, что следовало тогда делать. Если все вернуть назад, мы бы не колебались. Счастливчики те, кто умеет вовремя угадать мяч, сразу определить, какую сторону морального выбора принять, левую или правую, сказать «да» или «нет», чтобы не читать потом в газетах: «Вы – лжец! Вы – трус!» Счастливчики мгновенно соображают, что скрыть правду не удастся.

Чтобы распознавать такие моменты, требуется опыт, так как решения в такой ситуации необходимо принимать срочно. Трудно сохранять ясность ума, когда среди ночи съезжаешь с моста в Чаппакуиддике[266], над твоей головой смыкается вода, а ты должен определиться в приоритетах: спасаться самому или спасать свою спутницу – хорошенькую блондинку. Затем следует решить, то ли отрицать все, что знаешь о Мэри-Джо Копечне, в надежде спасти свою политическую карьеру, то ли поступить правильно и сказать всю правду.

Такие решения – тоже своего рода искусство, ведь у большинства из нас так мало практики. Вопреки представлениям различных теорий нравственной философии, современная городская жизнь – это не бесконечный ряд бифуркаций между добром и злом. Можно поколебаться секунду или две, прежде чем бросить монету в фунт стерлингов продавцу Big Issue[267]. Но в силу существования гигантского аппарата государственного контроля и социального обеспечения, защищающего общество, большинство из нас с трудом, к счастью, смогут припомнить последнюю серьезную моральную дилемму, с которой сталкивались.

Действительно неприятная жизненная ситуация, в которую попал сэр Николас Скотт, бывший министр по делам инвалидов, – готовый материал для художественного произведения. В некоторых отношениях этот случай напоминает знаменитую сцену, с которой начинается роман Тома Вулфа «Костры амбиций» (который сам кое-что позаимствовал из «Великого Гэтсби»). Там – смятение бывшего министра консерваторов и его секретарши, здесь – страдания Шермана Маккоя, магистра вселенной (героя Тома Вулфа) и его спутницы и маленький инцидент в Бронксе, который переворачивает их жизнь. По сути, такие моменты разоблачительного морального выбора настолько редки, что иногда их следует специально создавать тем, кто хочет докопаться до глубин своего характера. На ум приходит дело с «наличными за вопросы», когда члены парламента столкнулись с искусственной дилеммой, предложенной The Sunday Times.

Именно потому, что подобные моменты так редки – или по крайней мере так редко приобретают огласку, – они так много объясняют и настолько важны. Расследование дела лорда-судьи Скотта прежде всего говорит о том, что даже самый опытный министр кабинета подвержен такому же дикому самообману, как Тедди Кеннеди или Шерман Маккой: они могут сотворить зло и удрать с места преступления.

Для любого заинтересованного министра кабинета момент кризиса, решения может выглядеть примерно так: засиделся допоздна дома за правительственными документами, глаза слипаются от усталости, даже виски не помогает. Ему надо решить, подписывать или не подписывать эти странные документы, эти сертификаты о неприкосновенности общественных интересов[268]. Он понимает, что и то и другое неправильно. Если он позволит предъявить некоторые документы суду, тогда будут обнародованы компрометирующие колебания в правительственном эмбарго против Ирака.

С другой стороны, если он подпишет «распоряжение о неразглашении», он должен знать, что будет препятствовать правосудию и в тюрьму могут попасть невинные люди. Этот выбор лежит в основе расследования дела Скотта. И не обращайте внимания на софизмы Уильяма Уолдегрейва, который, как утверждают, выдал следующий странный силлогизм: 1) все изменения в политике по Ираку должны утверждаться правительством; 2) правительство не санкционировало изменения политики; 3) следовательно, изменения политики не было.

В конечном счете, полагаю, мы, скорее всего, простим Уолдегрейва, который был отличником в университете и имеет представление о Витгенштейне, за его слова, что здесь может быть изменение, которого нет. Наиболее разумные люди согласятся с тем, что по самым секретным вопросам ближневосточной политики нет необходимости вытанцовывать дипломатический менуэт в палате общин. Нет, моральный динамит заложен в вопросе, а надо ли было отдавать под суд Хендерсона и его коллег, директоров компании Matrix Churchill[269], чтобы не краснело от стыда британское правительство.

В отличие от сэра Николаса Скотта в ситуации на дороге, у этих министров была куча времени подумать. Поразительно то, и я удивлюсь, если это будет опровергнуто заключительным отчетом лорда-судьи Скотта, что все они так или иначе не прошли испытание: Кларк, Гарел-Джоунз, Рифкинд, Лили, Бейкер. Хезелтайн, вероятно, острее всех почувствовал, что это моральная дилемма (или, скорее, что будет ужасно, если дело получит огласку), что это случай, когда надо думать наперед, и думать здраво. Но даже он подписал распоряжение о неразглашении.

Еще более поразительно то, что все эти министры теперь говорят в свое оправдание: «Меня попросил подписать эти документы Лайел». «Пришлось судье принимать решение отклонить сертификаты, но министр остался на своем посту». Могут быть и другие объяснения действий этих принимающих решения лиц с годовой заплатой в £65 000 и широкими властными полномочиями. В их распоряжении армии гражданских служащих для исполнения их поручений. Сфера деятельности и компетенция этих людей заключаются в выборе вариантов, и не для себя, а для миллионов других людей. Но они не могут говорить, что у них не было выбора.

10 июня 1995 г., The Spectator

Кто хотел бы стать депутатом от партии тори в наши дни?

Стоит задаться вопросом, почему все хотят занять места выдающихся личностей, которые сейчас уходят. Хёрд, Бейкер, Рентон, Биффен, Уолден, да и вообще чуть ли не все старожилы на скамейках тори словно вдруг проснулись, посмотрели на часы и поняли, что сидят тут уже 25 лет. О боже! Время собирать свои манатки и дать дорогу молодым. А пока местные объединения консерваторов проводят отбор кандидатов, на ум приходят мысли о чуде непрекращающегося возрождения партии.

Да, это чудо, что все хотят начать борьбу за власть с проведением довольно дорогостоящих уик-эндов в отеле Slough Marriott в окружении сотни других сторонников с нагрудными визитками на лацканах. Экспертная группа опросит их на предмет малейшего признака евроскептицизма, а потом, в случае положительного результата, начнется унизительное движение ползком в сторону Вестминстерского дворца. В этом здании царит общее представление, что в истории парламента не было более неподходящего времени для попытки стать депутатом, и не только из-за предсказуемого удела консерваторов на следующих выборах.

«Нет денег», – говорит Джордж Уолден, который только что выдал явно удручающее объяснение своего отказа участвовать в следующих выборах. Под фразой «нет денег» он имеет в виду, что его зарплата остается на уровне жалких £32 000 в год, и его можно понять. «Нет секса»[270], – продолжает он, имея в виду не только недозволенный секс, но и отсутствие каких-либо затруднений с девчонками, а заодно и неприятных последствий.

Послушайте Уолдена, о вы, поколение карьеристов. Посмотрите на него внимательнее. У вас отберут частную жизнь и однажды утром вернут через прорезь для писем в виде напечатанных курсивом инсинуаций и ложных выводов журналистов. В результате такого мелкотравчатого очернительства общественность теперь полагает, что есть что-то пошлое в самой концепции мужчины депутата от партии тори. «Люди не уважают нас так, как раньше, – грустно говорит один депутат. – В прежние времена стать депутатом – это было нечто. О! Парламентарий! Лучший столик в ресторане и все такое. Сейчас только хихикают».

Вы должны примириться с нечеловеческим распорядком дня, небольшими офисами, иногда с чересчур властными секретаршами, феноменальным уровнем смертности, почти всегда не без содействия пива и скуки. Согласно правилу, введенному в 1885 году, дебаты продолжаются после обеда до 10 вечера, а в действительности иногда и всю ночь. В общем, эта работа все больше напоминает работу члена Европейского парламента, но без командировок или страсбургского питания.

Но в конечном счете, мой друг, будьте готовы к поражению. «Все политические карьеры заканчиваются слезами», – говорил Инок Пауэлл. Он мог бы еще добавить, что многие парламентские карьеры так и не начинаются. Обычная жалоба – сейчас нет такой личности в Британии, как успешный неправительственный парламентарий. За исключением Билла Кэша, Фрэнка Филда и еще одного или двух других, мало кто из заднескамеечников позиционирует себя как независимую фигуру, уважаемую за компетентность в какой-то области. Таким образом, пройдут годы умасливания парламентского партийного организатора в надежде заполучить «красный чемоданчик» или достичь фиктивного звания личного парламентского секретаря министра (да помогут вам боги, как Гео). Но это если, как подчеркивает Уолден, вы проявите что-то, похожее на независимость мышления.

Возьмем, к примеру, Иана Дункан-Смита, одного из самых ярких депутатов-новичков 1992 года. Так как Мейджор продолжает наказывать этого мудреца за его сомнения в отношении Общего рынка и отказался продвигать его на административную должность, то Дункан-Смит, вероятно, должен ждать, пока партия опять не встанет у руля – через сколько: пять, десять лет? – прежде чем он почует власть.

Кто-то сказал «власть»? Ха. Прежде всего, по крайней мере согласно анализу Уолдена, это уже совсем другая должность. Британия стала относительно более бедной и менее значимой в советах наций. Палата общин потихоньку теряет власть. Суверенитет парламента теперь оспаривается судебной властью, и прежде всего Брюсселем, что объясняет, почему столько депутатов-тори выбрали «Европу» объектом недовольства.

Когда слово берет Патрик Кормак и говорит о Боснии, его вежливо выслушивают и только совсем незаметно закатывают глаза. Но его речи никто не придает большого значения. Континентальная Европа особо не прислушивается к словам какого-то британского члена парламента, как она внимала, когда Гладстон бил тревогу по поводу нарушения прав человека в Неаполе или Афинах. Не хлопая подтяжками и не глядя за горизонт, члены парламента жалуются, что с ними обращаются как с прославленными социальными работниками. «Мои избиратели спрашивают меня об их браках. А что я должен сказать об их браках?» – говорит Иа-Иа[271]. В довершение ко всему Лорд Нолан вьется над всеми, как хищная пуританская птица, готовая вырвать самую мелкую крошку финансового утешения из их уст.

Повторю наш первоначальный вопрос: почему все стремятся к этому? Существуют многообразные вознаграждения. Существует тщеславие. Впрочем, почти у каждого члена парламента, полагаю, есть хотя бы крошечная крупинка инстинкта государственной службы. Вероятно, большинству из нас следует потихоньку отвыкать от желания стать членом парламента точно так же, как не всякому стоит писать роман. Но, как и в случае написания романа, здесь есть один шанс из тысячи выиграть джекпот. Шанс, что выпадет роль, какая была у миссис Тэтчер, или Нормана Теббита, или Найджела Лоусона, немного поучаствовать в формировании нации. Единственное место, где этого можно достичь, – верхний уровень правительства.

Вот почему внизу под ними, по мере того как они готовятся к уходу, уже раздается топот молодежи, спешащей занять их места. В известном смысле нам везет, что столько в общем-то неплохих людей готово на слезы и разочарования, которыми, несомненно, закончатся их карьеры.

Нашей нации посчастливилось, что столько смышленых людей не смогут радоваться жизни, если не вытащат себя из постели в 3.15 утра во вторник, не предстанут в прекрасно сшитых жилетках, с напомаженными волосами и с квадратными глазами перед избранными зрителями Би-би-си-2 и не спросят: «Скажите, пожалуйста, достопочтенный друг, какой из своих талантов вы считаете главным для себя как выдающегося лидера?» Все-таки это достойное стремление. В конце концов, без политиков не было бы политической журналистики.

29 июля 1995 г., The Spectator

Убивать оленей, чтобы спасти их

Единственным предостережением был треск веток ольхи, склонившейся над рекой Экс, и затем на нас вышел олень-самец. Я до сих пор вижу, как он идет, высоко ступая в воде, вращает глазами, язык высунут, весь взмыленный, с рогов свисают папоротник и листья, словно со шляпки слабоумной старухи. Позади него слышен возбужденный, визгливый лай собак. Такого жалкого или ужасного зрелища мы еще не видели.

В тот момент мы бы сделали все, чтобы помочь оленю уйти. Полагаю, мы невнятно кричали и махали руками, но было слишком поздно. Через мгновение гончие загнали оленя, почти у наших ног, на лугу. Затем охотник со старинным наганом в руке, похожим на стартовый пистолет, сделал выстрел в голову, и оленю вспороли брюхо, как при лапаротомии.

Мне запомнилось, как дымились внутренности, из брюшной полости на траву вывалились оленьи экскременты. Потом охотники вырезали сердце и отдали его моему шестилетнему брату. Оно еще билось, как он утверждал потом, или подергивалось. И он шел домой напевая: «А у нас есть сердце! А у нас есть сердце!» Мы приготовили его, вываляв в муке, а немецкая девушка, помощница по хозяйству, на следующий день уехала.

Нет, не надо мне говорить, что охота с гончими – жестокая забава. Не надо приводить сообщения ученых о том, что животные переживают «стресс». Глядя на этого оленя, никто не станет отрицать, что это существо пережило крайние страдания. Это была не остановка декартовых часов[272]. Это было варварство и причина решительно высказаться за запрет охоты – но этого недостаточно.

Когда завтра в Гайд-парке 80 000 участников соберутся на демонстрацию за сохранение охоты и рыбной ловли, я их поддержу. Потому что считаю, что лейбористы сошли с ума. Сначала они так успешно перетянули на свою сторону стольких бывших тори, а потом своим запретом восстановили против себя огромную часть жителей сельской Британии.

Такая позиция с моей стороны может показаться странной, коль скоро я был очевидцем такого ужасного убийства, сам никогда не охотился и некоторые доводы сторонников охоты действительно выглядят неубедительными. Доказательство от противного гласит, что каждый день мы убиваем тысячи коров при печальных обстоятельствах. Более того, этот парень Майк Фостер, депутат от Вустера, который предложил законопроект, занимается спортивным рыболовством, вырывает крючки из рыбьих щек, и чем быстрее он их выдергивает, тем лучше. С какой стати ему запрещать охоту? Такой запрет, следует аргумент, снимет всего лишь камушек с горы жестокого отношения людей к бессловесным тварям. И, как часто бывает с доказательством от противного, это не такой решающий довод, как кажется. Если мы не можем прекратить жестокое обращение с животными полностью, это не причина не запретить таковое хотя бы частично. Медицина не может радикально избавить человека от боли. Это не причина отменять медицину.

Далее есть доказательство от традиций. Охота – древнее занятие, в чем-то основа основ. Вы можете находиться в каком-нибудь занюханном отеле, например Marriott на перевале Хайбер, и вам, как Стиву Гловеру[273], в столовой за завтраком может попасться на глаза эстамп со сценой охоты. И вдруг вы окунаетесь в атмосферу поэзии Руперта Брука о теле Англии, вдыхающем английский воздух, омываемом реками и согреваемом солнцем дома. Что же, это хорошо до известной степени. Но многие традиции уже утеряны: рабство, право голоса только для мужчин, абсолютная монархия. И надо быть изрядным реакционером, чтобы желать их возврата.

Но есть и некоторые убедительные доводы в пользу сохранения охоты. Самый простой аргумент – свобода. Свобода, унаследованная от предков. Лишение людей свободы делать то, чем они занимались всегда, чревато серьезными последствиями. И когда выясняется, что охоту запрещают люди, не имеющие о ней ни малейшего понятия, новые лейбористы, которым только и надо, что «заявить» о той Британии, в которой, по их разумению, нам следует жить, без учета последствий для сельской занятости, для скачек с препятствиями, для состязаний по конному спорту или туризма, – тогда это грубое вмешательство.

И особенно одиозно, как это часто бывает, когда оппозиционеров заботит не столько судьба животных, сколько неприятие чужой страсти к охоте вкупе со здоровым всплеском классового инстинкта. Если нужны доказательства, что это во многом классовый инстинкт, посмотрите предлагаемую лейбористами поправку, защищающую капканы – которые так и рвут лисицу на части, – но налагающую запрет на щеголей в алых камзолах.

Мне, вероятно, достаточно и одного доказательства – с позиции свободы, чтобы желать сохранения охоты. Но это не самый сильный довод в защиту шотландских борзых Девона и Сомерсета – я выбрал шотландских борзых, так как именно их я видел вблизи и, по распространенному мнению, они свирепее, чем английские паратые гончие. Лучший довод в пользу их сохранения – тот, что охота идет на пользу оленю, как показал Дик Ллойд, историк эксмурского оленя. На прошлой неделе суть дела прекрасно изложил Тед Хьюз.

За последние 300 лет численность оленей колебалась в прямой зависимости от успехов на охоте. С ранних времен на оленя мог охотиться только барон, и основная угроза исходила от недовольных саксонских фермеров. Численность оленей росла вплоть до Гражданской войны[274], когда запрет на охоту сняли, и к 1660 году благородный олень почти исчез в графствах, расположенных к юго-западу от Лондона.

После Гражданской войны охота возобновилась с использованием северодевонских шотландских борзых, и численность оленей восстановилась до 200 особей. Когда в 1825 году шотландских борзых перестали использовать, численность оленей снова резко упала до 50 особей к 1850 году. Большую часть из них изрешетили ружейными выстрелами. Но затем вывели породу девонских и сомерсетских шотландских борзых.

В охоте участвовали и фермеры. Охота на оленя стала частью их фермерского образа жизни. И олень попал под систематическую защиту. С тех пор Северный Девон и Сомерсет превратились практически в олений заповедник со свободным выгулом, и численность благородного оленя возросла до 2500 особей согласно переписи 1995 года, гораздо больше, чем прежде. Когда охотники говорят, что численность резко упадет, если охоту запретить, похоже, исторические факты подтверждают их слова. Оленей и так уже отстреливают фермеры. Если олень перестанет иметь ценность для охоты, он просто станет вредителем, которого можно превращать в мясо. И они исчезнут.

В другой раз мы поехали в угодья и наткнулись на охотников. Их автомобили были припаркованы у изгородей. Встав на крышу, мы увидели оленя. На солнце его шерсть была скорее палевой, чем рыжей. Он бежал быстрее гончих. Громкими возгласами мы приветствовали, когда он перепрыгнул через одну изгородь, потом другую и затем помчался в сторону моря, а мы наблюдали, как его рога исчезают за гребнем холма. Впоследствии мы узнали, что он все-таки ушел от гончих, и мы только порадовались за него. Но это не значило, что мы против охоты. Кроме всего прочего, не будет охоты, не будет и оленей.

9 июля 1997 г., The Daily Telegraph

Почему Тони молится в храме окороков

Моя рука зависла над бараньей ножкой. Именно в этот момент мне стало не по себе от своего поступка. Я пришел в Sainsbury’s в Тонтоне с намерением купить баранью ногу в супермаркете. Здесь, в секции охлажденного мяса, в районе третьего ряда, во мне что-то дрогнуло и меня осенило, что только вчера вечером я клялся себе, что больше никогда не буду покупать мясо в супермаркете.

Прошлой ночью я стоял на вершине плато в парке Эксмур и слушал фермера, который дошел до отчаяния и пустил под нож своих овец, чтобы не терять деньги, пытаясь продать их. Его добила крайняя тупость распоряжений, связанных с коровьим бешенством. Свинина и говядина были в таком изобилии, что рынок баранины находился в свободном падении.

Но главным образом его и других фермеров достал сговор крупнейших супермаркетов: Sainsbury’s, Tesco, Asda, Somerfield, Safeway. Эта пятерка теперь продает более 70 % мяса в Британии. Их покупатели рулят в животноводческой отрасли, призывают фермеров вступать в их «клубы производителей» и, пользуясь тем, что они единственные закупщики, снижают цены.

Эту баранью ляжку в пищевой пленке, которую я намеревался швырнуть в тележку, чтобы приготовить воскресный обед, Sainsbury’s продал мне за £7,45. А сколько магазин заплатил производителю-самоубийце? Примерно одну восьмую от этой суммы. Супермаркеты и их агенты сейчас скупают баранину по 76,5 пенса за килограмм, а продают по £8,01 за килограмм. На 50-м году своего существования супермаркеты превратились в коммерческих и политических головорезов. Они контролируют сельское хозяйство. Они диктуют, что и где нам покупать. Ни один политик не осмеливается встать на их пути.

С помощью своих сбытовых сетей супермаркеты вынуждают британских овощеводов соревноваться бок о бок с африканским югом. Однажды фермеры Корнуолла предложили исключительно вкусную, но слегка желтую цветную капусту, боссы супермаркета сказали «нет», и в результате 100 акров земли перепахали. Пользуясь попустительством сменяющих друг друга правительств, супермаркеты возводят огромные каменные соборы за пределами городских центров. Расторопных мясников и зеленщиков сменили бары с игровыми автоматами, в которых тусуется отталкивающего вида молодежь. Рыночная площадь, форум[275], агора[276], центр каждой общины с момента зарождения цивилизации выдраны и перенесены на парковку автомобилей посреди глухомани. Занятость, конечно, упала; в довершение всего они нас еще и объегоривают.

В Британии основные продукты питания на 20 % дороже, чем во Франции. Вчера немецкий профессор показал, каким образом типичная корзина из 38 продуктов из Tesco в Кембридже становится на 55 % дороже, чем в продовольственном магазине этой же системы в Касселе, Германия. Все эти мысли, или по крайней мере некоторые из них, промелькнули в моей голове, пока рука зависла над морозильником.

Тут я посмотрел на часы и вспомнил: боже праведный, через 10 минут мне нужно забрать семью у станции. В тележку полетела баранья ножка, и затем, если можно так выразиться, я задал тележке жару. В течение примерно семи минут я накупил продуктов и вина на £83, как Шумахер в Монако, с безжалостной удалью прошел коварный узкий поворот между бытовыми чистящими средствами и средствами по уходу за ребенком и с писком и треском прошел через кассу. Если бы я так не торопился, то, наверное, задумался бы о том, что супермаркеты в атмосфере высокой конкуренции провоцируют британцев на предельный обман и лицемерие.

Конечно, мы отчасти ненавидим их за то, что они делают с фермерами и городскими центрами. Но в глубине души мы их все же любим. Мы любим их за быстроту обслуживания и удобство. Мы любим делать покупки по воскресеньям в этих храмах окороков, восхищаемся 20 000 волнующими линейками товаров, выставленных в главных магазинах. Может быть, и есть люди, до сих пор тоскующие по такому шопингу, каким он был в прежние времена. Тогда мамы с детьми проводили всю субботу, пробивая себе путь из переполненной старомодной мясной лавки в очередную новую галантерею.

Конечно, хорошо бы вернуться в те времена, которые я смутно помню. Тогда владельцы магазинов знали своих покупателей, обменивались с ними последними новостями, и в результате возникало чувство общности. Проблема в том, что нет никаких доказательств, что мы хотим именно этого. Не успеет открыться супермаркет, как люди цинично бросают своего старого бакалейщика и садятся в свои автомобили. Если кратко, супермаркет – это суть центральной дилеммы современной политики.

Когда Николас Ридли и Джон Гаммер давали разрешение на строительство торговых центров за чертой города, они следовали одному из двух противоречивых направлений мыслей тори: обеспечить бурный рост рынка; позволить людям решать самим, как им жить, дать им выбор. Тори ошиблись в том, что все делали по-старому, для небольших групп, сообществ. А это создает чрезмерное напряжение.

Супермаркеты не отменишь. Да и не получится. Можно сказать только одно: некоторые аспекты их нынешнего доминирования становятся реальной политической проблемой. Нельзя допускать, чтобы они давили мелких фермеров, сбивая закупочные цены. Им нельзя позволять обдирать нас путем взвинчивания цен продажи. Управление законной торговли показало, на что оно способно. Отреагирует ли правительство?

Черта с два. Показатель оппортунизма Блэра до выборов – политика лейбористов, направленная против новых торговых центров. К ужасу Фрэнка Добсона и Майкла Мичера, именно в тот момент произошла встреча в офисе Блэра, организованная Джоном Менделсоном, одним из его советников, и баронами супермаркетов. Политика лейбористов по вопросу торговых центров «дозрела» на тот момент до хорошо взвешенного нейтралитета. Менделсон уже покинул правительство Блэра, учредил юридическую компанию лоббистов и на какое-то время попал в заголовки газет во время скандала с лоббистами, который раздул Долли Дрейпер[277]. В число его клиентов входят и компании Tesco.

Tesco отдала много миллионов на «Купол тысячелетия». Лорд Сейнсбери из Турвилля в частном порядке щедро дотирует лейбористов и сейчас занимает министерский пост. Somerfield[278] профинансировала изготовление личных жетонов для партийной конференции Лейбористской партии. Лейбористы полностью продали свои душу большому бизнесу. И тут есть над чем подумать Уильяму Хейгу и тори.

Это вопрос не только критики супермаркетов, но и защиты потребителя и сельской Британии. Это вопрос помощи жертвам несправедливости. Вопрос британского пути. Кто проведет атаку лучше, чем председатель правления Asda[279] и заместитель председателя партии консерваторов? Давай, Арчи. Не думай о прибыли. Думай о людях.

14 октября 1998 г., The Daily Telegraph

Призыв к повышению предельной скорости

Вы когда-нибудь гоняли на высокой скорости по автостраде? Я гонял. В качестве автокорреспондента журнала GQ я иногда достигал скоростей, не совместимых с моим новым статусом трибуна народа.

Не так давно я оказался за рулем Ferrari Maranello Testadicazzo, или что-то вроде этого, согласно хвастливым цифрам на приборной доске которого машина способна достичь скорости 350 км/час. На что мой шестилетний пацан после длительного напряга своего интеллекта сказал, что это в три раза превышает общенациональное ограничение скорости. Усекли? В три раза! Вот это да! Если бы я действительно отжал педаль до упора, то пересек бы «горизонт событий» нашей планеты и оказался в середине следующей недели.

Вопрос: кому нужен такой скоростной автомобиль? Кому тесен старый, уютный корсет, ограничивающий скорость до 112 км/час? Ну, все что я могу сказать, это: поезжайте-ка на ближайшую дорогу и оглянитесь. Вам. Мне. Всем.

Если увидите кого-нибудь, кто соблюдает правила, за исключением чудаковатого моторикши, то позвоните мне. Общенациональное ограничение скорости de facto составляет 159 км/час, потому что все знают, что права отбирают при скорости 160 км/час. Законом страны пренебрегают добропорядочные люди, его презирает Средняя Англия, и на него хотел плевать не кто иной, как сам Джек Стро, который, будучи министром внутренних дел, считал уместным орать, преодолевая звуковой барьер.

Нет, ну мы иногда пытаемся соблюдать законность. Если на дороге появляется полицейская машина, мы сбрасываем скорость до 112 км/час и прижимаемся к копам, как виноватые овцы к пастушьей собаке. Какое-то время мы соблюдаем скорость, вежливо ползем рядом, пока не почувствуем, что приличия соблюдены, и отрываемся на пару сотен метров вперед, поддаем газу, и тогда законность только нас и видела. И что они делают? А что они могут сделать? Ничего. У них нет ни времени, ни денег на надлежащее обеспечение соблюдения закона, который уже не отражает мощности и безопасности современных автомобилей. Но прежде всего не отражает привычек людей, которые по сути заботятся о собственных и чужих интересах.

Такое же соображение можно высказать, конечно, и в отношении марихуаны, которая сейчас стала предметом оживленной дискуссии в партии консерваторов. Кстати, не говорит ли это о том, что тори сейчас самая крутая, интересная и современная партия?

Я обращаюсь ко всем слоям молодежи нашей страны, которые могут прочитать эту статью: врубайтесь, вступайте в партию тори, помогите снизить средний возраст с 67 с лишним и станцуйте брейк с Питером «Тош» Лилли[280] и с Чарльзом «Растаманские вибрации» Муром, апостолами свободы.

Забудьте о Тони Блэре и его отвратительных претензиях на буржуазные ценности. Присоединяйтесь к тори. Только они по-настоящему понимают, что такое буржуазные ценности и как их можно модифицировать. Если вы собираетесь посетить этим летом какое-нибудь общенациональное празднество, регату например, то увидите там цвет молодежи Англии. А если вы попросите их вытряхнуть ящики для хранения носков, сумки и карманы, то обнаружите удивительный урожай: нечто, слегка напоминающее сухой помет хомяка, который после анализа окажется перуанской марихуаной, или колумбийским клеем, или иной дурью.

Полицейские говорят, что они не могут применять букву закона в том виде, как он сейчас сформулирован. Они не могут арестовать этих людей и возбудить против них уголовные дела. Точно так же они не могут арестовать тех, кто гоняет с превышением скорости на М40. Но на деле они все же арестовывают некоторых наркоманов, отчего применение закона кажется непоследовательным и, соответственно, несправедливым.

Теперь аргумент в пользу такого несовершенства, и именно с ним я в прошлом соглашался. Могут быть законы, например, относительно скорости на дорогах и контролируемых веществ, которые не призваны проводить четкую грань между тем, что можно, и тем, чего нельзя.

Они могут действовать как своего рода плавучие якоря культуры, буксиры совести. Ограничение скорости в 112 км/час может регулярно превышаться, но сам факт его существования действует как молчаливый укор автомобилисту и удерживает его от настоящего безрассудства. Точно так же нельзя где попало курить марихуану, но сам факт, что она все-таки формально незаконна, служит знаком общественного неодобрения наркотиков.

Как запреты оба закона безнадежны. Но их цель – не сам запрет, а попытка формирования психологии масс. Стадо прорвалось через забор и вовсю пасется на запретном пастбище. Но животные при этом слегка нервничают. Их одолевает смутное чувство ограничения, так как они знают, что некоторые из них могут наткнуться на электропогонялку для скота.

С этим аргументом, повторяю, я был согласен в прошлом. Тем не менее мне интересно, действительно ли он работает. Мы оплачиваем полицию, чтобы она применяла закон, а не играла с автомобилистами и любителями анаши в игры, в которых полицейским постоянно приходится блефовать.

Ограничение скорости в 160 км/час слишком низкое. Оно не имеет отношения к той скорости, с которой ездят автомобилисты, при этом, как пишет Алан Джадд в последнем еженедельном выпуске The Spectator, в 2000 году на дорогах погибло меньше людей, чем в любом другом, – за время статистических наблюдений с 1926 года. В прошлом году погибло 3409 человек, а в 1926 году, когда по дорогам ездило всего 1,7 млн автомобилей, – 4886.

Да, марихуана опасна, но не более, чем другие совершенно легальные препараты. Пришло время пересмотреть этот вопрос, чем и занимается партия консерваторов – самая прикольная, самая живая партия на земле.

12 июля 2001 г., The Daily Telegraph

Думы об индийском слоне

Слон подо мной завибрировал. Под словом «завибрировал» я имею в виду, что он пришел в движение. Слон запыхтел, вдох, выдох, вдох, выдох, как старый вымирающий автобус «Рутмастер»[281], махнул пегим хоботом, фыркнул на нас соплями и выдал слоновье ржание. А при виде стрекала погонщика слонов вы бы поняли почему.

Это был кованый железный прут весом порядка трех килограмм. Один конец заточен и остр, как игла. И теперь погонщик тыкал концом стрекала в бородавчатую, покрытую черными волосами, интеллектуальную плейстоценовую башку животного, бум, бум, бум, с силой экскаватора, укладывающего рельсы.

Лично я не жаловался, ибо не дело давать «ценные указания» водителю. Более того, мне нравилось кататься на слоне, и, сидя в паланкине, я представлял себе, как топчу вражескую пехоту. Но пока животное труси́ло дальше, а мы мерно покачивались на его огромных боках, меня одолевала мысль, что все это скоро могут запретить. Не только стрекало, но и вообще поездки на слонах. Однажды глобальный блендер закончит свою работу, и западные ценности пропитают все стороны индийской жизни. Мой прогноз: к началу 2013 года начнется кампания по запрету использования стальных стрекал для слонов.

Могут даже раздаться призывы покончить с обычаем обрезать им хоботы, метить лбы краской и возить на них по шесть тяжелых туристов вверх по холму в форт Раджи. Параллельно пройдет кампания с целью запретить укротителям бить флейтами бедных глухих кобр, чтобы убедить их «танцевать». И все эти кампании будут профинансированы не скромными лептами вдов – любителей животных в Доркинге, а самими индийцами. Телевидение разнесет семена западных ценностей повсюду. Расцветут многие прекрасные начинания, но многие чудесные вещи будут утеряны.

Мы провели шесть дней, окунувшись в атмосферу приготовлений и ритуалов огромной двойной свадьбы. Лучшего способа изучить различия между индийским и западным обществом не придумаешь. Индийцы относятся к свадьбе очень серьезно. Она касается всех членов семьи. Семьи в Индии большие, и не потому, что индийцы такие энтузиасты воспроизводства населения. Они поддерживают тесные контакты с родственниками, которые, по представлениям британцев, достаточно дальние. Они созваниваются. Они наносят друг другу визиты. Они постоянно совещаются. У них нет таких понятий, как шурин, деверь или золовка, свояченица или кузина. Каждый – или сестра, или брат.

Наблюдая такой сложный расклад, я невольно вспомнил толстенный американский бестселлер прошлого года, в котором так хорошо описана разобщенная западная семья. В романе Джонатана Францена «Исправления» (The Corrections) рассказывается о жалких попытках несчастной Этель, пожилой женщины, собрать воедино свою небольшую, разбросанную семью на последнее Рождество. У ее мужа Альберта слабоумие в начальной стадии. Все ее трое взрослых детей знают, что она будет очень рада, если они сподобятся собраться вместе. Францен создает прекрасную реалистичную картину – своего рода Норман Рокуэлл[282] наоборот, – показывая их эгоизм, попытки увильнуть, желание ублажать только себя. Здесь хуже избалованного 11-летнего внука, отказавшегося ехать к бабушке, только его отец-яппи: он уступает ему, так как ребенок сделал свой «выбор», который следует «уважать».

Все эти вещи – легкомысленное отторжение кровных уз, предоставление детям преждевременной самостоятельности – вызвали бы у индийцев недоумение, так же как и наше обращение со стариками. Многие добропорядочные, честные британцы в наши дни приходят в ярость, обнаружив в самом расцвете лет, что государство больше не собирается помогать им в заботе о стариках: им нужно воспитывать детей, платить за их обучение, помнить о выплатах в пенсионный фонд и процентах по ипотеке.

Большинство индийцев, наоборот, удивились бы такой идее. Они не отсылают стариков в дома престарелых, даже огромный и растущий средний класс не делает этого. И это не вопрос оплаты содержания. Иное считалось бы посягательством на семейный долг. Все это не говорит о том, что в традиционной опоре на семью в Индии есть какое-то внутреннее превосходство или что создание системы социальной защиты на базе отчислений налогоплательщиков обязательно несет в себе угрозу.

На самом деле очень легко увидеть, как мы позволили государству занять то место, которое когда-то занимала семья. Государство за нами присматривает так, как это не способна сделать семья. Оно издает законы о здоровье и безопасности. И все, кто в качестве туристов посетил обветшавшую и развалившуюся крепость Раджпут в Джайпуре, могли только пожелать, чтобы здесь побывали строгие санитарные инспекторы из Голландии, Бельгии или из скандинавских организаций по защите детей. Государство не порицает нас, не настаивает на том, чтобы судить о нас по стандартам наших ближайших родственников. Государство не суетится, не кудахчет и не станет плакать, если мы не наденем галстук, который оно нам купило. Государство не требует ответных знаков любви или даже уважения. Государство просто дает нам деньги.

Государство не подавляет, не притесняет, не устраивает ссор, как это бывает в больших семьях. И не государство служит моделью для крупнейших криминальных организаций, в которых кодекс чести сосуществует со страхом и правилом молчать при посторонних. Это модель Семьи. Всем этим можно объяснить, почему искушенные западные люди предпочитают принимать помощь от государства, а не от родственников.

Можно, конечно, сказать, что государство всеобщего благоденствия лишает людей подлинного тепла и потребности заботиться о других, а заодно забирает немалую часть заработанных тяжелым трудом денег. Если судить по газете, которую я купил за 150 рупий, тори, возможно, однажды вернут часть денег, которые они в настоящее время тратят. Но суть не в этом.

Суть в том, что, если индийцы начнут сближаться с нашим образом жизни, они, конечно, приобретут что-то хорошее, но и потеряют тоже, и не только их незабываемое умение заставить слона идти в нужном направлении.

2 января 2003 г., The Daily Telegraph

Мы запретили ягоду – и требуется Брюссель, чтобы мы не глупили дальше

Пока мы обсуждаем идиотские британские инструкции и попытки действующего правительства вмешаться в каждый аспект нашей повседневной жизни, давайте не будем забывать историю о том, что предпочитает на завтрак господин Рон Джонс из Чиннора в славном графстве Оксфордшир, и о безумных, дорогостоящих и абсолютно тщетных попытках запретить ему есть определенный вид ягод.

Вы, очевидно, не слышали об ирге. Я, откровенно говоря, тоже. Но г-н Джонс много путешествовал и увидел эти необычные пурпурные ягоды в Канаде. Он положил одну себе в рот, как это делают индейцы в той части мира вот уже тысячи лет. Разжевал. И подсел на них. Надеюсь, я не выставлю его в ложном свете, если скажу, что в Британии он стал главным фанатом ирги, и кому придет в голову винить его?

А вы знаете, что ирга среди ягод – это все равно что «Коиба[283]» среди сигар? Она – королева кустарников. Вся Канада готовит из нее повидло, сиропы, соус для салатов и даже крем-брюле. Согласно некоторым материалам, которые я получил из канадского представительства высокого комиссара, на всех канадских государственных банкетах каждое блюдо принято посыпать ягодами ирги. Если вспомнить кипучую деятельность великих канадцев нашего века, от Марка Стайна, Конрада Блэка до Маргарет Трюдо, то их энергию можно приписать только национальной диете на основе ирги.

Ирга (Amelanchier ainifolia) известна и как июньская ягода, алоза или шэд. Она растет в виде высоких кустов на северо-западе Канады. Относится к семейству розоцветных, и из нее можно готовить почти все, в том числе и сидр, и не в последнюю очередь благодаря ее сенсационным питательным свойствам. Например, в 100 граммах ирги – 84 калории. Сравните с никчемной 51 калорией в ягодах голубики, 37 – в клубнике и 49 – в малине. В ирге больше протеина, углеводов, в три раза больше витамина С, гораздо больше калия, клетчатки и железа, чем в любой из перечисленных ягод.

И меньше жира. Это удивительный плод, и, когда в феврале этого года г-н Джонс увидел иргу на полках местного супермаркета, он воспел хвалебный гимн глобализации и три счастливых месяца не обходился и дня без ирги.

Увы, он недооценил мстительность и назойливость бюрократии. Оказывается, существует закон, направленный против разумной практики свободной торговли и запрещающий британцам есть на завтрак то, что едят их друзья и родственники в Канаде. Он называется Инструкция о новых продуктах питания (ЕС 258/97). В Британии он вступил в силу в 1997 году и гласит, что власти не могут считать тот или иной продукт питания безопасным только потому, что население в Канаде бесконечно верит в него.

Но и этого недостаточно. Согласно Инструкции о новых продуктах питания любой новый продукт, появившийся на рынке ЕС, следует в течение по крайней мере двух лет неторопливо проверять и доказывать его безопасность, прежде чем выставить на полки магазинов. Как оказалось, первые импортеры ирги просто проигнорировали эту инструкцию как явно абсурдную, и таким образом Джонс обнаружил ягоду в супермаркете. Затем, очевидно, кто-то накапал об этом властям. Есть компании, которые специализируются на том, что помогают фирмам преодолевать тупые противоягодные правила, и поставщики ирги, похоже, сделали ошибку, проигнорировав их. «Ирга – это голубика, – сказали импортеры на таможне, – просто канадская голубика». «Э, нет, – сказали посредники, разозлившись, что теряют часть бизнеса. – Ирга – это вид шиповника! Ничего похожего на голубику! Это новый продукт питания!»

И сообщили о появлении ирги новому и нелепому органу – агентству по пищевым стандартам (АПС). В мае 550 чиновников из АПС начали жесткую полномасштабную проверку по всей Британии, и ягода с полок исчезла. Джонс возмутился и написал мне письмо. Я сделал запрос в министерство здравоохранения, министерство сельского хозяйства и в агентство по пищевым стандартам и получил в ответ полный набор нелепых ответов, поясняющих, что, увы, но продажа ягоды в Британии не разрешена. А разрешение будет выдано не раньше чем через два года, когда проведут все тесты и проверят, правильно ли население Канады считает ее съедобной. И не о чем больше говорить. Все правильно: ягода сейчас запрещена. Поставлена в один ряд с героином. И только благодаря отваге импортеров J. O. Sims, Spalding и Lincolnshire у меня на столе лежит немного контрабандной ягоды. Ягоды далеко не свежие и скукожились до размера черной смородины. Когда я их жую, то лишь отдаленно могу представить себе тот вкус, который привел в восторг Джонса (у свежей ягоды привкус миндаля и вишни).

Печально, что и эти остатки теоретически могут захватить сотрудники агентства по пищевым стандартам в черных пижамах, вломившись ко мне через окно. А абсурднее всего то, что фетва[284] АПС, как это ни странно, может быть отменена не парламентом, а Брюсселем!

На днях германское правительство приняло решение, что ирга вполне нормальная ягода и что финны едят ее целую вечность, и согласно базовым положениям единого рынка ЕС ирга считается съедобной во всех странах – членах ЕС, включая Британию. Другими словами, запрет АПС оказался бессмысленным. И тут возникает вопрос: в чем смысл этого агентства, которое в 2001 году изобрели лейбористы со штатом в 550 чиновников, оплачиваемых из денег налогоплательщиков? За что мы им платим, когда их кретинские запреты могут отменить благоразумные немцы? В чем их смысл?

Ответ: а смысла никакого. Но если вы захотите понять, каким образом лейбористы создали 530 000 рабочих мест в общественном секторе и промотали миллиарды на реализацию нескончаемых распоряжений, вспомните, как они пытались запретить иргу. С ягодным Рождеством всех моих читателей!

23 декабря 2004 г., The Daily Telegraph

Напрасно мы жаждем кого-то обвинить

Мы можем снабдить их питьевой водой. Предоставить лейкопластырь и похоронные мешки. Позвонить по телефону доверия и переслать деньги наличными. Так и следует делать.

Но когда мы размышляем по поводу тысячи смертей на берегах Индийского океана, вся планета хочет того, чего мы не можем. Все хотят найти виновного. В глубине души мы хотим найти человеческий фактор в катастрофе, как это делал наш род со времен… – о’кей, со времен Потопа.

Что было причиной первого огромного наводнения, описанного в Ветхом Завете, после которого выжил только Ной? В Книге Бытия ясно написано: «И увидел Господь, что велико развращение человека и что все мысли и помышления сердца их были зло во всяко время. И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце своем…»[285]

Как бы там ни было, Господь ниспослал проливные дожди. Тот же миф мы находим и в греческих преданиях. Когда Зевсу надоело отвратительное поведение человека в бронзовый век, особенно поступок Ликаона, который подал своим гостям человеческое мясо, царь богов вызвал наводнение, во время которого Девкалион спасается в деревянном ковчеге. В нем он вместе со своей женой Пиррой плавает девять дней. Потом вода спала, и они вновь заселяют планету.

В шумерских преданиях вместо Ноя действует Утнапишти. А причиной потопа опять является гнев бога на падение людских нравов. В аккадской мифологии человека в лодке зовут Атрахасис, а причина потопа – гнев бога Энлиля, который возмущен тем, что его сон нарушает бурно растущий человеческий род.

Подобные повествования существуют и в мифологии хинди, древнескандинавских сагах и даже у индейцев хопи в Латинской Америке. Ученые предполагают, что все это может быть совпадением в тех человеческих обществах, которые развивались в регионах, подверженных наводнениям, на берегах рек. Но некоторые мифы – такие как миф о Ное, греческие и шумерские предания – могут относиться к одному событию, к катастрофическому наводнению, происшедшему примерно за 5600 лет до нашей эры, когда Средиземное море, кажется, влилось в Черное море.

Важно то, что люди реагировали на воспоминания о потопе одинаково – приписывали определенные грехи людям, и можно понять, почему это психологически утешительно. Идея греха несет с собой понятие человеческого фактора и скрытое предположение, что если мы ошиблись в одном случае, то в следующий раз все можно исправить. Если убедить себя, что ужасное наводнение несет в себе божественное правосудие, тогда мы утешаем себя верой в то, что человек в определенном смысле сам автор собственных несчастий.

Конечно, мы уже не настолько примитивны, чтобы полагать вместе с авторами древних писаний, что природные катастрофы можно связать с дурным поведением человека. Если и есть глупцы, которые считают, что Пхукет наказан за то, что он стал современной Ниневией, то им лучше держать свои мысли при себе.

В нашем, в целом безбожном, веке мы более тонко понимаем связь между человеческой невоздержанностью и природной катастрофой. Нашими новыми верховными жрецами стали защитники окружающей среды. И когда айсберги слишком рано раскалываются или ласточки летят не в том направлении, именно они начинают причитать и заявлять, что это божья кара за наш грешный образ жизни. Поэтому в случае сильного подводного землетрясения вы можете ощущать молчаливое «мы же предупреждали» ученых.

Что бы ни говорили о скользящих тектонических плитах на морском дне рядом с Суматрой, это не имело никакого отношения к глобальному потеплению. Причина не в декадентской привычке пользоваться дезодорантом Right Guard, не в Джордже Буше, не в пренебрежении Киотским договором или неадекватном применении Инструкции об окнах и дверях от апреля 2002 года. Нас уже ползает примерно 6 млрд по Земле, но, когда под земной корой начнется шевеление, мы можем прекратить свое существование, что бы мы ни делали.

И если жрецы и ученые не могут сказать ничего вразумительного по этому вопросу, то же самое в полной мере относится к политикам и журналистам. Мы вечно и неутомимо ищем, кого бы обвинить – но кого? Делаются жалкие попытки обвинить американцев в том, что они не сумели установить по побережью Индийского океана действенные датчики цунами. И как всегда, после случайной и беспощадной катастрофы раздаются призывы предпринять превентивные меры против следующего бедствия.

В статье во вчерашней The Guardian предлагается заранее взорвать кусок Канарских островов, на тот случай, если цунами пересечет Атлантику и разрушит Нью-Йорк.

Ладно, возможно, это действительно принесет больше добра, чем зла, и, вероятно, следует посмотреть, нет ли каких-то других подозрительных островов – Ибица? – которые можно взорвать для пользы дела. Но это, конечно, не поможет предупредить дальнейшие индонезийские землетрясения. То же самое относится и к тем депутатам европейского парламента, которые призывают построить звездный крейсер «Галактика», чтобы бороться с астероидами.

Как можно видеть, все это происходит в духе овладевшего нашим законодательством принципа истерической профилактики, но это сумасшествие. Возможно, это оскорбляет наше видовое чувство значимости человеческого рода, но, когда из космоса прилетит огромная глыба, чтобы сплющить нашу планету как яйцо, самое время будет скромно признать, что наша песенка спета.

Давным-давно один английский король показал это на примере волн. Он сидел на берегу и приказал приливу отступить. Кнуд[286] не страдал манией величия. Он просто демонстрировал, что есть вещи, не зависящие от королей, судебных законов или постановлений.

30 декабря 2004 г., The Daily Telegraph

Известные персоны

Что за странный бизнес – подробные развернутые интервью. В известном смысле это иллюстрация восстановления баланса власти в Британии в пользу СМИ. Во Франции или Америке все еще можно прочитать интервью с политиками или знаменитостями, составленные из почтительных вопросов и ответов. Пресыщенному британскому читателю подавай что-нибудь покрепче. Он хочет откровений, признаний. Ему надо во время чтения хвататься за носовой платок. Вот почему британский журналист готовится к интервью с откровенно предательской улыбкой.

Интервьюер ластится, лучезарно улыбается, косит одним глазом на красный индикатор на своем магнитофоне и затем набрасывается. В качестве отличного примера лицемерия современного интервьюера посмотрите эпизод с Мартином Баширом и Майклом Джексоном. Когда программа вышла в эфир, она казалась убедительным актом обличения Вако-Джако[287] относительно его отцовства, с подтекстом, что Башир считает своего собеседника более чем странным человеком. Однако вскоре, предъявив изъятия из видеозаписи, поп-звезда берет реванш. На не вошедших в интервью кадрах притворно улыбающийся журналист буквально со слезами на глазах превозносит умение Джако воспитывать детей и вообще самым отвратительным образом подлизывается к певцу.

Именно из-за того, что интервьюирование не исключает подобных подстав, специалисты по связям с общественностью все более жестко ведут себя: присутствуют во время интервью, вмешиваются, выключают запись и так далее. Журналисты, в свою очередь, пытаясь перехитрить их, становятся все более похожими на крыс. В принципе, конечно, я на стороне пишущей братии.

В конце концов, журналистам приходится перерабатывать кучу пустой болтовни в нечто удобочитаемое, и порой очень трудно из груды словесного щебня выбрать камушки для мозаики. Что касается меня, я всегда стараюсь соблюдать направление и настроение разговора, а в случае лишнего материала обязательно вырезать его. И я стремлюсь полюбить своих собеседников, хотя с Крисом Эвансом мы, вероятно, почувствовали облегчение, когда наша игра в гольф закончилась.

Кен Кларк

Клянусь, есть что-то нарочитое в том, как развязан шнурок на обшарпанном коричневом ботинке; как раскованно его тело; в частом смехе на его веселом лице. А когда он исчезает в прихожей, чтобы причесать волосы, перед тем как сфотографироваться, это, вероятно, признак внутреннего самообладания, которое сделало его самым долговременным из всех современных политиков.

Постоянные читатели политического справочника Wisden[288] знают, что казначейство – это седьмое министерство Кена Кларка. Вместе с Малколмом Рифкиндом[289] и Линдой Чокер[290] он входит в группу министров с самым долгим сроком непрерывной службы после Ллойд Джорджа. А в британской политике за счет одной бестактности не выживешь. Он – слон в посудной лавке. Но слон, который довольно бережно относится к посуде.

«Вы же не будете спрашивать о Европе, – говорит он с притворным благоговейным ужасом. – Люди просто одержимы этой темой», – жалуется он. Мы оба хихикаем. Конечно, я задам ему вопросы о Европе. Но для начала: как он предлагает спасти следующие выборы?

Гарантирует ли он снижение налогов в следующем бюджете, если таковое будет предусмотрено? Кларк начинает топить оппонента, повторяя слово, которое, кажется, ему особенно нравится.

– Я, я, я прошлой осенью по этому вопросу разошелся во мнениях с консервативной прессой или с теми, кто когда-то представлял консервативную прессу. Не думаю, что успехи правительства всецело зависят от снижения чрезмерных налогов для населения.

– Я считаю, что предлагать снижение налогов только с целью подкупа избирателей – значит недооценивать интеллект электората. На самом деле избиратели довольно цинично относятся к нам. И они не хотят, чтобы правительство вело себя так, словно значительное снижение налогов перед выборами дает ему право быть переизбранным на следующий срок.

– Я хочу предложить общественности такую перспективу, чтобы любое уже достигнутое снижение налогов сохранилось. А если нас переизберут, то, возможно, будут снижены и другие налоги.

– Что вы имеете в виду под подкупом? – с деланным возмущением спрашиваю я. – Это ведь наши деньги, разве нет?

– Это наши деньги, наши деньги. Верно. Правительство должно ограничить объем расходования народных денег. Но сначала должен быть контроль над правительством, а потом можно снижать налоги.

Да, но вы же не управленец в стиле мачо, чтобы так урезать бюджет? Джон Мейджор и Уильям Уолдгрейв, главный секретарь министерства финансов, кажется, полагают, что государственные расходы можно снизить до 35 % от ВВП. Но позже сообщили, что Кларк считает: 40 % – это минимум для цивилизованного общества.

«Бросьте, – говорит Кларк. – Во-первых, именно я установил планку в 40 %. Я провел три этапа сокращения государственных расходов, самых значительных, полагаю, со времен войны, и довел их до 42 %. И все еще снижаем. Лично я не считаю себя последним из великих мотов», – кряканье, кряканье, кудахтанье. Я пытаюсь перевести разговор с этим тори «единой нации»[291] на другую тему. «Какая, – спрашиваю я, – разница между вами и Тони Блэром?»

«Между мной и Тони Блэром?» – Он откидывается назад. Кларк думает, что он понял смысл интервью. Я собираюсь выставить его левым.

«Во-первых, мои инстинкты относительно рыночной экономики; относительно отмены государственного регулирования; относительно гибкого рынка труда; относительно противодействия влиянию лобби крупных предпринимателей всегда заметно выделяли меня среди всех членов Лейбористской партии».

«Если он – тори “единой нации”, то я – дядя обезьяны».

По словам Кларка, Блэра никогда особо не волновали законные права медсестер, полиции, докторов, учителей. Кларк гордится реформой государственной службы здравоохранения и приписывает свой успех «твердым убеждениям и, ха, ха, ха, вероятно, излишней самоуверенности». Про самоуверенность – это точно. Но откуда она?

«Моя самоуверенность? Полагаю, она возникла в силу того, что я уже давно занимаюсь этими вопросами, меняю должности и учусь на ошибках других».

Кен Кларк родился в 1940 году в Ноттингеме. Его отец был электриком в шахте. Дед – коммунистом.

«У него, моего деда по матери, был сложный характер. Прекрасный человек, коммунист, почти марксист, который попался на удочку дядюшки Джо Сталина[292]».

«Единственной газетой в доме была Morning Star. По его словам, верить можно было только ей».

А его воспитание повлияло на его левые настроения? «Да, но только в школе. Когда я пошел в университет, я вступил во все политические партии, потому что так делали все. Я не знал тогда, к какой политической партии я склоняюсь больше».

Мафию тори в Кембридже, членом которой стал Кларк, характеризовали скорее амбиции, чем рвение правого толка. Но он был по-своему реакционером. Например, он голосовал против вступления женщин в студенческий клуб, президентом которого был. «Сейчас я думаю, это была ошибка, – говорит Кларк. – Если бы клуб Garrick провел теперь голосование по поводу приема женщин, я бы проголосовал за».

Я говорю ему, что в последнем бонкбастере[293] Эдвины Карри[294] он изображен как Бамптон, толстопузый министр здравоохранения, любитель сигар из Мидлендса, глава традиционного семейства, отец двух детей. Бамптон – циничный сексист, постоянно унижает героиню. Рассмотрим эти обвинения Карри по порядку.

Толстопузый? Это Кларк. «Я похож на человека, который специально прикладывает усилия, чтобы быть в форме? У меня просто крепкое здоровье, – говорит человек, который был прекрасным ходячим упреком патернализму иных министров здравоохранения. – Я люблю ходить пешком, наблюдать за птицами».

Сигары курит? Ставим галочку.

Традиционный брак? Жена Кларка Джиллиан чрезвычайно умный историк по средневековой истории, выглядит как тетушка и не похожа на героинь Эдвины Карри. К тому же, говорят, Кларки преданы друг другу. Мидлендс? Да, там Кларк работал барристером в течение шести лет.

Двое детей? В самую точку, Эдвина. Оба женаты. Дети Кларка получили образование в старых добрых традициях тори «единой нации», после окончания государственной начальной школы в 11 лет перешли в частный сектор. «Я прошел тот же процесс, что и г-н Блэр, но в моем случае не было лицемерия и кризиса сознания», – говорит он.

А как насчет обвинений в сексизме, г-н Кларк? Вы не поддержали Эдвину, когда она, будучи замминистра вашего министерства, вынесла свою фетву в отношении яиц?

«Да, она была недовольна мной во время всей этой истории с яйцами – несмотря на то что я до последнего противился ее увольнению. Я пытался защитить ее.

Она, она сейчас критикует меня за то, что я сказал ей прекратить делать публичные заявления, но я сделал это, потому что она упорно повторяла одну и ту же ошибку. Она заявляет, что это сексизм. Но это чушь, полная чушь. Я считаю, что далек от половой дискриминации. Вряд ли кто-то вообще в мире считает меня сексистом».

Но у Кларка гораздо более могущественные оппоненты на противоположной стороне партии: новые правые – не буду называть их имена – считают его последним и самым опасным представителем так называемых «мокрых»[295].

«Если вы попросите меня ответить моим критикам из правого крыла, у которых, как мне сказали, я действительно вызываю опасения, то меня это ставит в тупик, – говорит Кларк. – Потому что я причисляю себя к последовательным сторонникам рыночной экономики, умеренно ортодоксальным».

«Некоторые из современных тэтчеристов, по-моему, к таковым не относятся. Не буду называть имен. Но люди, которые заявляют, что они тэтчеристы, придерживаются взглядов, совершенно отличных от взглядов правительства Тэтчер. Десять лет назад, когда реформы здравоохранения переживали самый трудный момент, меня считали крайне правым, довольно крутым консерватором».

«Это Европа, – говорит он печально. Этот вопрос поднимает он, не я. – У людей сложилось странное понятие, что если вы еврофил, то вы – левый. Если евроскептик, вы – правый».

«Я не считаю себя федералистом и никогда им не был. Я верю в союз национальных государств», – говорит он. Конечно, г-н Кларк. Но вопрос в единой валюте, горячим сторонником которой вы являетесь.

«Мне симпатична эта идея, – говорит он, хотя и пускается в обычные рассуждения относительно сближения экономических систем. – Думаю, если это случится, то в решении, вступать в валютный союз или нет, многое зависит от нас».

Коллега, министр кабинета, говорит, когда придет время, Кларк возглавит отколовшуюся группу из 40 тори, которые выступают за единую валюту. Этот момент может никогда не наступить. Но если он наступит, то мы точно знаем, какую позицию займет Кен Кларк, и это хорошо.

4 марта 1996 г., The Daily Telegraph

Клэр Шорт

Кем бы ни был тот, кто занимается связями с общественностью у Клэр Шорт, он делает это прекрасно. Упреждающие восторги в ее адрес становились все более утомительными. Едва кто-то слышал, что я собираюсь встретиться с представителем министерства транспорта лейбористов, тут же начинал взахлеб: «О, Клэр! Мой дорогой! Она вам понравится!»

«Вы влюбитесь в нее!» Такое, вероятно, несокрушимое обаяние. Цыганское очарование. Такое аутентичное, такое реальное. Я был уверен, что ей совсем не нравится ее общественный имидж.

Мне сказали: «Забудь, что таблоиды пытались описать ее как “зануду” Клэр, беспощадного преследователя торговцев голыми грудями и задницами, воинственную бездетную фенианскую феминистку с кривыми зубами, крайне левых взглядов». И конечно, чем больше меня тянуло ознакомиться с жизненным опытом Клэр Шорт, тем большая меня охватывала печаль.

Никому не хочется, чтобы о нем сплетничали. Мы, журналисты, десперадо[296] и профессиональные циники. Нам нелегко отказаться от наших предубеждений. Поэтому я вошел в ее офис на Миллбанк, 7, готовый разоблачить старую каргу-сталинистку; но часом позже вышел с чувством, что повержен сам.

Он взяла мое пальто. Легко коснулась моей руки. Хрипло рассмеялась, когда я извинился за опоздание (не было поездов до Кинг-Кросс от Хайбери). Такое известие позабавило представителя министерства транспорта накануне ее хитрого заявления о том, как лейбористы собираются выкупать железные дороги, заплатив предположительно гроши.

И только когда она налила мне кофе в кружку с надписью «Список Эмили» – организации, занимающейся вовлечением женщин в политику, я вспомнил о своем задании.

Благодаря в основном тому, что Клэр Шорт лоббировала Джона Смита, лейбористы продавили решение включить еще 35 женщин в список своих кандидатов. Европейский суд недавно запретил практику позорного сексизма. Однако если лейбористы придут к власти, то в одной только партии будет порядка 90 женщин – членов парламента.

Когда вы будете слушать заседания в палате общин в течение следующих нескольких лет, не удивляйтесь, если крики будут на октаву выше. Завтра вечером Би-би-си начинает дегустацию будущей феминократии показом сериала под названием «Дамы парламента» с описанием таких Voortrekker[297], как Барбара Касл и Джиллиан Шепард.

Клэр Шорт лидирует в первой программе. Вопрос, однако, в том, будет ли она вознаграждена лично за свою работу первопроходца? Попадет ли, подобно им, в кабинет министров?

Ибо если у нее и есть привлекательная черта, то это неумение придерживать язык. В Вестминстере говорят, что блэрократы были недовольны ее недавним выступлением в программе Today. Крутая молодежь утверждает, что ее слова звучали невразумительно; вполне простительно, если подумать, что не было еще и восьми утра.

Ходят слухи о ее вражде с Брайаном Уилсоном, способным и очень ловким шотландцем, который дублирует ее по вопросам транспорта и наступает, как говорят, ей на пятки. И хотя в парламентской партии она пользуется популярностью, все помнят, что она не голосовала за Блэра во время выборов лидера партии.

Итак, Клэр, что вы думаете об этом Крысолове, ведущем всех вас в СДП[298] второго разлива?

«У нас хорошие рабочие отношения», – говорит она с бирмингемским акцентом.

Ага. Значит, не задушевные друзья?

На самом деле, говорит Клэр, она признает у Блэра то же чувство негодования, которое, по ее словам, движет и ею.

«Он обаятелен, его фразы хорошо звучат в телерадиопрограммах, поэтому он может казаться более неестественным, чем есть на самом деле. Для меня важнее надежное внутреннее содержание, чем внешний лоск».

Очень хорошо. А как насчет г-жи Харриет Харман[299], которая отправила своего ребенка в государственную школу? Мы видели по телевидению, как от этого задрался ее носик. Новый лейборист раскололся, и наружу выполз старый лейборист.

Хорошо. Теперь, когда известны все факты, что вы думаете?

«Ну, – говорит она, – я не собираюсь здесь сидеть и с важным видом вещать о предпочтениях Харриет. У меня свои взгляды».

Вот, будь Клэр истинной блэристкой, она бы придумала какую-нибудь скользкую формулу, чтобы реабилитировать Харриет Харман, – сослаться на образовательный опцион, официально осужденный политикой лейбористов. Она нашла бы способ обвинить тори.

Но она этого не сделала. Ее мнение было написано на ее лице, которое, пока мы беседуем, выглядело гораздо более привлекательно, чем на телевидении или большинстве фотографий. Волосы и кожа слегка блестят. Хотя когда приходит фотограф, утверждает она, на ее подбородке непонятно откуда появляется какое-то пятно.

Она искренняя, эта Клэр Шорт. Оставила католическую церковь в 16 лет, ибо считала, глупо говорить людям, что не надо не пользоваться контрацептивами. Недавно она обнаружила, что оказалась в щекотливом положении с блэрократией, когда ее сочли сторонницей легализации марихуаны. Вот как она объясняет ситуацию на фронте борьбы с марихуаной: «Как член теневого кабинета министров я должна была сказать, что этим должен заниматься Джек Стро, и, похоже, на данный момент он так не считает…»

Хм, он так не считает на данный момент? Как часто он меняет свое мнение?

Она заливисто смеется. Гибкость убеждений Джека Стро по вопросам закона и порядка – источник огорчений для левого крыла лейбористов. «Извините! Это не его мнение, точка».

Начинают вырисовываться контуры подлинных старых лейбористов. С учетом того, что в рядах собственной партии Блэр может столкнуться со схизмой по вопросу единой валюты, она обескураживает своей честностью и по поводу Европейского валютного союза.

Клэр ничего не имеет против свободного обращения валют. «Помню, еще в детстве мы поехали отдохнуть на запад Ирландии, и тогда мороженое можно было купить за ирландские или за бирмингемские деньги».

Но Европейский валютный союз навевает на нее ее старомодный левофланговый ужас. «Маастрихтские критерии настолько дефляционны, что они ввергнут Европу в страшную рецессию с самыми ужасными и социально-экономическими последствиями, если она будет протекать слишком быстро. Что касается менее успешных сейчас в экономическом отношении стран, то рецессия отбросит их на второстепенные позиции в ЕС, где может оказаться и Британия».

Клэр Шорт родилась почти 50 лет назад в больнице «Дадли Роуд», Лейдивуд, Бирмингем, в ирландской семье. И она бессознательно поддерживает республиканские идеалы. «Мой отец родом из Кроссмаглена, что в пяти километрах к северу от границы, в бандитских окрестностях Южной Армы». (Под бандитами понимаются убийцы, как я понимаю.)

«Моя семья родом из региона, который располагается по обе стороны границы. И граница здесь противоречит здравому смыслу. Мой отец, незаурядный человек, очень расстраивался из-за этого, чувствовал себя уязвленным, его злило, что страну поделили таким образом. С такими чувствами выросла и я. Это повлияло на наше понимание мира.

Мы росли с мыслью, что британская империя – это плохо. А вот что Индия получила независимость и рабство было уничтожено – это хорошо».

– Вы действительно считаете, что империя – это плохо?

– Да, плохо.

Тем не менее именно британская империя положила конец рабству, и никто другой.

«Британская империя помогала организовать рабовладение».

«Ну, – говорю я, – это местные правители Западной Африки его изобрели, а потом помогли организовать».

«Это были черные африканские короли и их друзья – феодалы в Европе. Они совместно устроили рабовладение», – говорит Клэр, и наша дискуссия о рабстве закачивается со счетом ноль-ноль.

«Все зависит от того, откуда вы родом, – продолжает она. – Моих предков исторически изображают как обезьяноподобных созданий. Около деревни, откуда родом мой отец, находится скала “мессы”. Я езжу туда, поскольку у меня там тетушки, которые уже старенькие и очень мне дороги. К этой скале мои предки ходили, чтобы совершить мессу, так как бриты преследовали их за исповедование своей религии».

Во многих отношениях у Клэр Шорт была тяжелая жизнь, и не в последнюю очередь потому, что ей пришлось наблюдать, как в 1993-м от болезни Альцгеймера медленно и тяжело умирал ее муж Алекс Лайон, бывший министр лейбористского правительства. Но она, кажется, одна из плеяды людей, которые умеют держать удары судьбы и всегда импульсивно встают на защиту неудачников.

К ним она причисляет бедняков, стариков, Организацию освобождения Палестины, ИРА и честолюбивых женщин-политиков. Я наконец спрашиваю ее, почему так важно иметь больше женщин в палате общин? Это место действительно пользуется такой дурной репутацией?

Она признает, что в палате общин можно наблюдать поистине драматические моменты, такие как речь М. Тэтчер при уходе в отставку или нападки сэра Джеффри Хоу на Маргарет Тэтчер…

Или ниспровержение Джека Стро Майклом Говардом?

«Да-а-а, – начинает она и внезапно замолкает. – Ну, я там была не для этого», – говорит она дипломатично.

Но проблема с палатой общин в том, добавляет она, что в ней полно мужчин, похожих на перекормленных подростков, которые только и знают, что фыркают. «Второсортный контингент», – говорит она.

Женщины более разумны, говорит она. Они высказываются прямо. «Я не считаю, что в моральном плане женщины лучше мужчин. Но мы всегда в аутсайдерах, и поэтому мы не такие недостойные».

Но будут ли женщины всегда менее недостойными, чем мужчины? «О, думаю, если женщин продержать в институтах власти вместе с мужчинами лет 100, считая с данного момента, они приобретут те же нежелательные характеристики».

Так что, если вы пойдете своим путем, говорю я, мы все обречены пережить преобразование палаты общин из медвежьей ямы в умилительный семинар в финском стиле, на котором все сидят в кругу и стараются со всем соглашаться.

«Люди, подобные вам, вечно все искажают, поскольку вы приходите в ужас от понимания того, что женщины такие же умные, как и вы, – говорит она. – Успокойтесь!» – и смеется так, что эта идея кажется почти гениальной.

17 апреля 1995 г., The Daily Telegraph

Тони Бенн

Аааа. Я чуть из кожи не вылез. «Я шдесь», – раздается голос, и в воздухе чувствуется слабый запах табака. Я пугаюсь, потому что у моих ног из кирпичной кладки вырастает седая голова. Эти излюбленные карикатуристами глаза и трубка на протяжении всей моей жизни олицетворяли одни и те же идеи.

Как символично для Энтони Веджвуда Бенна жить не в доме на Холланд-Парк-авеню, а в подвальной квартире, что-то вроде того, как быть виконтом Стэнсгейтом, но отказаться от титула[300].

Он ведет меня в свой кабинет, полный предметов высоких некогда технологий, модель Биг-Бена в форме трубки, подарки от левых организаций и глубокое кресло. «Хотите чая или кофе?» – спросил он. Я посмотрел на подтянутую фигуру 71-летнего старика и подумал о миллионах выпитых чашек, кружек и пинт, которые, как утверждается, сохраняют жизненную силу, и о дубильных веществах, продубивших внутренности Бенна наподобие ацтекских снадобий.

Я прошу чай. Вскоре он возвращается с подносом и пускается, по сути дела, в разговор с самим собой.

«Ну, я так долго прожил, потому что вырос в семье политика, я сиживал на коленях Рэмси Макдональда[301] и с тех пор смотрю на лидеров лейбористов несерьезно», – говорит он, не дожидаясь, пока я начну задавать вопросы. Поток шепелявого красноречия продолжается, и он излагает свою теорию о том, что на самом деле случилось в XX веке. На него снизошло озарение – бах! – лет 20 назад, когда Бенн, склонный поддаваться чарам, купил историческую настенную карту The Daily Telegraph. «В верхней части были написаны слова: в первой половине XX века росло политическое влияние промышленного рабочего класса. Если взять мою жизнь и разделить ее пополам, то в первой половине усилилась власть простых людей».

Но за последние 40 или 50 лет рыночные силы осуществили контратаку против достижений демократии. И здесь, как он считает, мы должны быть единомышленниками, так как, говорит Бенн, ничто не было настолько антидемократичным, как Брюшшель: бюрократы, которые пытались помешать ему национализировать нефтяные месторождения в Северном море и хотели сорвать его планы субсидирования промышленности.

«Когда я в первый раз приехал в Брюшшель, я чувствовал себя одним из тех англов, которые маршировали перед императором в Риме. Думаю, что политики на Западе сейчас – это махараджи новой власти денег. Махараджам разрешалось править до тех пор, пока они исполняли волю королевы Виктории, а нам разрешают оставаться до тех пор, пока мы придерживаемся требований международного капитала».

Когда Тэтчер пошла против Брюсселя, она была обречена. «“Нет, нет, нет” погубили ее точно так же, как рынки погубили лейбористов в 1976 году… Я чувствую себя свидетелем неуклонного уничтожения представительной демократии». В его ораторстве есть что-то настолько гипнотическое, что лишь в какие-то моменты понимаешь, что он совершенно искажает факты.

Например, в одном месте Бенн поясняет, что британцами всегда правили иностранцы. «Юлий Цезарь пришел в 55 году до нашей эры и ввел единую валюту. Римляне правили до 610 года нашей эры, когда 7-й легион вынужден был отступить к Масаде[302]». «И?» – спрашиваю я. Я полагал, что иудейские войны шли в 17 году нашей эры. Немного похоже на теорию XX века от Бенна. Бред какой-то, но звучит убедительно, потому что строится на полуправде.

Конечно, он прав, когда говорит, что демократическая политика часто мешала свободному рынку. По мере расширения избирательных прав политики старались привлечь голоса все большего и большего количества людей, тратя на это все больше и больше денег в виде налогов или займов. Вот почему в течение века государство забирало и распределяло все большую часть богатства страны.

Тэтчер пошла против Европы не потому, что она была против свободного рынка. Европа Делора, Миттерана и Коля была во многом антисвободным рынком. Бенн проигнорировал этот простой факт, желая подогнать факты под свою теорию. Удивительно, но Тони Бенн до сих пор верит, что британская обрабатывающая промышленность могла бы быть «лучшей в мире», если бы ему позволили влить в нее денежные поступления от нефтяных месторождений в Северном море. Он с теплотой вспоминает Meriden, курьезный кооператив рабочих, который он создал в тщетной попытке возродить в Британии производство мотоциклов.

Я всегда хотел встретиться с Бенном и теперь понимаю, как его кругозор и проницательность в сочетании с одержимостью воодушевляли его последователей и держали лейбористов в забвении. Новых лейбористов он, конечно, критикует. Хотя и не теряет надежды. Если Блэра изберут, то вскоре, он считает, возникнет огромное общественное стремление к переменам, как это случилось после событий в Данблейне[303]. «Думаю, будет расти движение за более справедливое общество».

Да, интересно. Его реальная проблема заключается не в том, что свободный рынок душит демократию. А в том, что демократия отвергла беннеризм. Он не то чтобы возражает. «Я, честное слово, не веду себя вызывающе. Для вас это должно быть очевидно. Если бы это было так, то я мог бы открыть кафе с рыбой и картошкой».

3 марта 1997 г., The Daily Telegraph

Фрэнк Бруно

Когда я шел брать интервью у бывшего чемпиона мира в тяжелом весе, при всех обстоятельствах дело могло принять крутой оборот. О’кей, он – дядя Фрэнк, любимый всей страной, задняя часть лошади из пантомимы[304] (в такой «лошади» под общим костюмом находятся два человека. – Прим. пер.). Ласковый гигант (понимаете, что я имею в виду под задней частью), верный семьянин.

Но все-таки при своих 190 см с лишним и силе удара, сопоставимой, согласно сравнению Королевского медицинского колледжа, с ударом автомобиля в полтонны, он представляет опасность. Не в самом радужном настроении он выходит из своего «мерка» (сокращенно от Mercury. – Прим. пер.) с тонированными стеклами, в котором долго и взволнованно говорил по мобильнику. Хватается за свой коротко стриженный затылок.

«Мне не нужны проблемы на мою голову», – говорит он человеку, согласовавшему главные вопросы, с которыми могут обратиться к Фрэнку. Как все выглядело, когда он прошел дистанцию – два с половиной раунда – 17 марта 1996 года в бою с Тайсоном, бывшим чемпионом мира? Правдивы ли сообщения о том, что Бруно говорил, будто тайсоновские стальные зубы отхватили от него целый кусок?

Он стоит в зале школы, где его снимает телевидение, и вроде бы общается со своими незадачливыми телохранителями, когда вдруг говорит мне густым басом: «Почему вы так на меня смотрите, бригадир Джонсон? Пытаетесь меня раскусить?» «Боже, ни в коем случае», – говорю я и отмечаю, что у этих ироничных карих глаз феноменальное боковое зрение. И вот звучит гонг, первый раунд одного из самых коротких интервью в истории.

«Г-н Бруно, Фрэнк, – говорю я, – меня всегда удивляет тот факт, что вы способны на такое насилие при вашем явно мирном темпераменте…» В шикарном синем костюме, в сапогах из змеиной кожи, он начинает топтаться на манер Мухаммеда Али. «Я не лучше, но и не хуже вас, у меня те же руки, те же ноги, – он наклоняется, тычет мне в ноги, щупает мои бицепсы, – единственное отличие: я – черный, вы – белый».

Затем он поднимает кулаки, и я получаю возможность рассмотреть его драгоценности совсем близко, кольцо с дублоном, часы, все в бриллиантах.

«Вы хотите сказать, что, когда я вам вмажу, вы попросите (тут он переходит на фальцет): «О, хватит, дружище?» Вы будете так милы со мной? Когда ты делаешь свою работу, ты делаешь свою работу. Это выживание. Я делаю работу, чтобы заработать на жизнь себе и моей семье; посадите меня в тюрьму, если это преступление».

Пора переходить к делу. «Скажите, как вас побил Тайсон», – говорю я. Очевидно, это удар ниже пояса. «Я не люблю разговаривать на темы бокса. Я не даю эксклюзивных интервью. Борис, дружище, я пытаюсь вам сказать только одно – я не был игрушкой Тайсона.

Я не знаю, может, вы человек со странностями и вам нравятся жареные факты. Я – нормальный мужик. Тайсон зашел на ринг и двинул мне, типа того, но он выиграл честно, да, в конце концов, он и так наказан. Не грузите меня такими вопросами, у меня нет времени. Я не сижу за кружкой пива и не треплюсь о том, как когда-то завалил Тайсона, и если это преступление, то посадите меня в тюрьму».

На ринге появляются секунданты. «Вы говорите уже 20 минут», – сообщает испуганного вида мужчина с очень короткой стрижкой. Неужели? По моим часам всего пять.

«Да ладно, расслабьтесь, – говорит Бруно. – Не берите в голову». Бывший чемпион мира вытянул свою двухметровую руку и в шутку взял мою голову в захват. По крайней мере я воспринял это как шутку. «Расслабьтесь, бригадир», – говорит он и массирует мне большими пальцами мышцы шеи, словно готовится извлечь пробку из бутылки с шампанским. «У вас тут такой напряг. Я не хочу давать эксклюзивное интервью», – говорит он. Отлично, я с трудом ловлю воздух. И я, право же, не хочу брать эксклюзивное интервью.

Раздается гонг. Мужчина в шортах и несколько девиц с планшетами требуют закончить этот унизительный спектакль, утверждая, что я занял слишком много времени у г-на Бруно. Его ждут серьезные дела. Он собирается поездить по стране в качестве репортера для ITV, а затем появиться в фильме Spice Girls. Я тут действительно не на месте.

Но дядя Фрэнк неожиданно меняет курс и отмахивается от девиц. «Попытаюсь, насколько могу, быть вежливым, – говорит он. – Я не хочу посылать вас куда подальше», – и интервью продолжается еще несколько секунд. Он считает Мухаммеда Али величайшим боксером, Боба Марли – величайшим музыкантом, и он, нет, не планирует возвращаться.

«Если бы вы отдали мне все ваши деньги, все деньги вашей матушки, а я вижу, что денег у вас много, я никогда не вернусь. С меня хватит… Вот так, бригадир, г-н Джонсон. Я дал вам не то что несколько крошек, а целую булку».

А теперь дяде Фрэнку, боевому коню, ставшему цирковым, человеку, победившему Тайсона, пора возвращаться в затемненный салон «мерка» и продолжить длинный разговор с жестикуляцией по мобильнику.

14 июля 1997 г., The Daily Telegraph

Крис Эванс

После звонка начинается настоящая паника. Два года отдел сенсационных материалов пробивал это интервью с рыжим кутилой, и вот – джекпот: Крис Эванс согласился не только встретиться с нами – но и сыграть с The Daily Telegraph в гольф!

Мультимиллионер, владелец Virgin Radio готов запустить новую телевизионную серию под названием Tee Time (стартовое время в гольфе. – Прим. пер.), и ему нужен партнер. Когда Билл Дидз[305], Арнольд Палмер[306] газеты, нужен больше всего, он оказывается в Судане.

«Нужен хоть кто-нибудь, чтобы сыграть в гольф с Эвансом. Вам ведь приходилось махать клюшкой в гневе?» – спрашивают у меня менеджеры отдела, и я, как дурак, отвечаю «да».

И только когда я приезжаю в Джорджем с руководителем отдела сенсаций, который будет моим кэдди (помощником, подносящим клюшки и мячи. – Прим. пер.), до нас доходит, во что мы вляпались. На парковке у Бакингемширского гольф-клуба служащий задумчиво косится на нашу «фиесту».

Ого. Тут одни «роллс-ройсы» и БМВ, а не «фиесты», и у меня появляется ощущение неотвратимого рокового конца. Этот Эванс когда-то унизил в эфире одного служащего, обнародовав подробности его махинаций с расходами. Он сказал, что Энти Тернеру надо дать в зубы. А что он скажет, раскусив качества своего противника?

«Вы собираетесь переодеваться? – спрашивает Патрик Киган, заядлый курильщик, пресс-секретарь Freud Communications, недоверчиво глядя на мои брюки. – Ладно, сойдет, – говорит он наконец. – Крис не будет возражать. Он вовсе не манерный. Он легкий и щедрый». Мы спрашиваем проникновенно, что г-н Эванс хотел бы с нами обсудить.

«Гольф – его большая любовь», – говорит Патрик, наш человек в темно-синем вельветовом костюме, словно давая понять: «Говори о гольфе, сынок, и все будет в порядке». Женщина в клубном магазинчике говорит об Эвансе с уважением, и тут до меня сразу доходит, где я все это уже видел.

Это же чистый Джеймс Бонд. Кустарник, суетливые клевреты, гольф-клуб, построенный японской корпорацией Kajima, с его едва уловимой восточной атмосферой – что подразумевает, несомненно, наличие самурайских мечей на стенах, – и над всем этим витает предстоящий приезд влиятельного человека, магната – любителя гольфа.

В голове крутится песня в исполнении Ширли Бэсси: «Золотой палец! Человек с прикосновением Мидаса! Просто страх!» Он превратил свою болтовню в золото. Заплатил £85 млн за радиостанцию Virgin Radio, которая сейчас, говорят, стоит вдвое больше. В табели о рангах The Sunday Times он со своим состоянием в £30 млн занимает 668-е место среди 1000 миллионеров. Он только что получил еще одну золотую медаль от Sony Radio и – боже мой…

Когда наконец появляется Эванс в бейсболке, всего лишь через полтора часа после назначенного времени первого удара, я отмечаю, что, согласно пиар-материалам, он «младший член ассоциации профессиональных игроков в гольф и бывший помощник продавца в гольф-магазине». Это плохо.

Последний раз я играл в гольф в школе. Тогда некий майор Моркилл выгнал меня с поля за то, что я в игре использовал только одну клюшку. «Ну вот, начинаются извинения, – говорит Эванс. – Все дело в умении загнать мяч в лунку. Какой у вас гандикап[307]?» Меня так и подмывает сказать: «Деревянная нога и стеклянный глаз».

Эванс настаивает на том, чтобы показать нам, какие душевые построила корпорация Kajima. Они оборудованы стульчиками с тремя ножками, которыми обычно пользуются доярки: очевидно, японские бизнесмены перед решающим заходом дружно садятся на корточки.

Мы направляемся к первой площадке «ти»[308], и я пытаюсь побороть волнение. Японские бизнесмены прилетают сюда просто поиграть в гольф, говорит Эванс. «Это дешевле, чем играть в Японии. Здесь играют президенты компаний Mitsubishi и Toyota, и пленных они не берут». Недавно он здесь играл с футболистом Газзой (прозвище английского футболиста Пола Гаскойна. – Прим. пер.). «Газза никогда до этого не играл в гольф. Но у него врожденный дар. Он всех обыграл».

Когда мы приходим на первую «ти», Крис и Дэвид Грейнджер, продюсер телесериала о гольфе, объявляют, что они играют в игру под названием «верблюды, морская звезда и змеи». Вы – верблюд, если загоняете мяч в бункер (песчаную ловушку). Морская звезда – если в воду. Змея – если в бурьян.

Ставки начинаются с 12½ пенсов, повышаются в геометрической прогрессии и достигают тысячи фунтов. Джордж, руководитель отдела и одновременно кэдди, отказывается ставить на мое умение.

Первым начинает Дэвид. Делает отличный удар. Затем наступает очередь Эванса. На нем кроссовки «Адидас» в стиле «Оазис» и зеленая военная униформа. Он гораздо выше, чем я представлял себе, – 188 см, седеющие виски – он артистично сгибает колени, наклоняясь в сторону удара.

Раздается звук профессионального удара. «Отличный удар, Крис», – говорит Дэвид, продюсер. Дэвид явно очень высокого мнения о возможностях Криса как гольфиста и не стесняется его выражать. Теперь очередь The Daily Telegraph.

«Если вы долго не играли после школы, вам нужна клюшка айрон № 5», – говорит Эванс. Джордж протягивает мне паттер[309], который Крис любезно перехватывает и находит мне нужную клюшку. Шмяк.

Я попал в бурьян, и трава поглотила мяч марки Titleist. Дэвид вынимает другой из своей сумки, и сейчас, пожалуй, самое время продолжить интервью, пока не поступил запрет от властей. Недавно в Америке я слушал Говарда Стерна, классного радиоведущего-провокатора. Не с него ли берет пример Эванс?

Это faux pas (ложный шаг). «Меня многие сравнивают со Стерном и здорово ошибаются. В нашей стране мы два диджея, о которых говорят больше всего». Разница между ними, по мнению Эванса, заключается, кажется, в том, что Стерн полагается на шоковую тактику, а Эванс – на талант.

Пристыженный, я опять оказываюсь в жалкой роли напарника Золотого Пальца по гольфу. Я рисую картину его триумфов: его «ягуары» и «астон мартины», его роман с Ким Уайлд, придуманное им шоу под названием «Не забудь свою зубную щетку» (Don’t Forget Your Toothbrush) – триумф на Би-би-си, – которое купили по всему миру, повысив число слушателей радио номер один на целый миллион.

Что вы будете делать теперь, когда всего достигли? «Скажем так, я всего не достиг, – говорит он, когда попадает на “грин”[310] после того, как побывал в бункере[311]. – «Хороший удар, Крис», – говорит Дэвид.

Теперь мы с Эвансом переходим к паттингу, и тут же становится ясно, что паттинг – это серьезная проблема. Мячи Telegraph метались из стороны в сторону, как шары на бильярдном столе. Воздушная карта ударов была бы похожа на паутину. Наконец мы оба подбираемся близко к лунке, и Эванс продолжает свой самоанализ.

«Я стараюсь осмотреть гору и всем дать возможность взобраться на нее. Я стараюсь заглянуть с другой стороны», – говорит он. Ага! Записываю изречение, и, когда мы приступаем к освоению второй лунки, мое настроение начинает улучшаться.

Эванс в буквальном смысле слова не блестящий игрок. «Я очень слаб», – говорит он, и наши удары с площадки «ти» вполне сопоставимы.

«Отлично, Крис», – говорит Дэвид и как помощник мегазвезды направляется к грину, а затем – позор и отчаяние. Я даю отпор, далеко и точно бью, но вместо мяча в воздух взлетает огромный кусок бакингемширского луга, за которым следует несколько кусочков помельче. Мяч, шлепая, преодолевает жалкие сантиметры.

Эванс убирает комки дерна. Мои следующие два удара похожи на поколачивание верхушки яйца. Мяч каждый раз бесцельно скачет несколько метров, и тогда Эванс делает великолепную вещь. Он дает мне совет.

«Всегда доводите свинг[312] до конца, – говорит он. – А вы стараетесь только ударить». И знаете, он прав. «Я говорю о большой игре», – рассказывает Эванс по мере того, как мы двигаемся дальше. Хотя к этому моменту три игрока позади нас сигналят нам и просят пропустить их. Мы садимся в бурьян.

День – благоуханный. Высокие облака, мягкое солнышко, и Эванс, кажется, рад поговорить. Другие копались в его прошлом – отец, который умер от рака, когда Эвансу было 14, воспитание в рабочей среде в Уоррингтоне, работа за £150 в неделю в роли «Тарзана», благодаря чему он ухитрился получить работу на радио Manchester’s Piccadilly. Но не будем вспоминать прошлое. Как насчет будущего? Где он на той горе, которую упоминал на лужайке?

Похоже, на самом деле он не на вершине. Он как раз делает короткую передышку, пока остальные тщетно карабкаются вверх. «Если вы можете позволить себе остановиться, пока другие люди будут делать за вас работу, то можно оглядеться вокруг и заглянуть в будущее, – говорит этот 32-летний мужчина. – Именно это делает Руперт Мёрдок. Он думает о будущем».

Вот опять! Я слышу музыкальную тему о великом магнате в исполнении Ширли Бэсси. Нам только остается пожелать, чтобы Дэвид сыграл Одджоба[313] и обезглавил кого-нибудь своей шляпой.

Итак, в какой следующей области современной жизни Эванс предполагает доминировать? Книги? Кино?

«Речь не об этом. И книги были, и сенсационные фильмы были. Довольно легко растормошить СМИ, но никто этого пока не сделал.

Я действительно зол после телевизионного фестиваля в Монтрё. Предполагалось, что этот уик-энд откроет новые возможности. Но представители Би-би-си вернулись с Женевского озера совершенно свихнувшимися, а самый большой заголовок гласил, что они продлили контракт с Даун Френч и Дженнифер Сондерс[314]».

Полный ужас всего этого не очевиден. Еще больше озадачивает его неодобрение пьянства. А как насчет его дружбы с Джимми «Пять Желудков»[315], попойки с Газзой? «Это мой стиль. Я люблю крепко поддать, но, думаю, для меня это плохо».

«Я так напивался, что не мог назвать свое имя или адрес водителю такси. И я вынужден был съехать с Кенсингтон-Парк-Роуд, потому что мне трудно было произнести название этой улицы.

Арундель-Гарденс – произносить легче. Понт-стрит – вообще нечего делать. Попробуйте произнести “ассоциация тюремных служащих”, когда выпьете. Шансов никаких, абсолютно никаких».

А как с наркотиками? «Иногда косячок выкуриваю. У меня с этим проблем нет. Меня как-то зажали в угол какие-то люди и в течение часа говорили ни о чем, держа свои носы на расстоянии 15 сантиметров от моего лица. Теперь я стараюсь не встречаться с ними, так как они на кокаине.

Кокаин мне предлагали бесчисленное количество раз. Но я никогда не нюхал его, я им не интересуюсь. Многие, кто работает со мной, нюхают кокаин, но не думаю, что это идет им на пользу».

Именно в этот момент через газон быстрым шагом подходит Патрик в темных очках. Он делает вид, что озабочен запланированной у меня встречей в Лондоне, но настоящая причина ясна.

На некотором расстоянии от нас останавливается гольфмобиль. Наше время близится к концу. Мы замечаем фоторепортеров из газеты The Sun с фотообъективами размером с молочный бидон.

«Пройдем еще одну лунку, – говорит Эванс, возможно чувствуя, что мне надо как-то спасти свою гордость гольфиста, и попутно рассказывает о своей культурной жизни. Он известен как человек постлитературной эпохи. Он хвалится тем, что в свое время прочитал всего три книги, в том числе «Моя семья и другие животные» Джеральда Даррелла и «Леди-босс» Джеки Коллинз, но их количество возрастает. Сейчас он читает «Мир Софии»[316], а Джеффри Арчер[317] подарил ему свою последнюю книгу в надежде, что Эванс подержит его в борьбе за пост мэра Лондона.

«Я сказал ему, что не могу поддерживать его, пока в борьбе участвует Кен Ливингстон, – говорит он. – Я думаю, Кен скоро выйдет из игры».

«Вот я бы был великим мэром, – добавляет он и сразу же делает оговорку, – но не думаю, что я знаю слишком много».

Наступил момент последнего удара площадки «ти». Кто бы ни был богом гольфа – полагаю, что Геркулес: у него была булава, – с меня сошло семь потов, и, боже мой, мяч взмыл с подставки и упал на грин с одной попытки.

«Посмотрите на ваше поле, напарник, – говорит Эванс и с неподдельным восхищением показывает на отверстие от удара. – Как мы напугались, правда? Это будет “птичка”[318]» – на один удар меньше, чем при «пар».

Если бы только так было. Матч заканчивается, и мы задумываемся, какой гениальный парень Крис Эванс, хотя и не так хорошо играет в гольф, если только – отвратительная мысль – он не играл в поддавки.

12 мая 1998 г., The Daily Telegraph

Келвин Маккензи

Предупреждение о вреде для здоровья: настоящую статью не рекомендуется читать особо чувствительным людям или за завтраком.

Минуло всего два часа с момента переворота. Радиостанция не успела капитулировать, а Келвин Маккензи уже вовсю увольняет людей. На самом деле он уволил уже трех топ-менеджеров, и кажется, ему это поднимает настроение.

«Сейчас только 20 минут пятого», – радуется он, подразумевая, что до конца рабочего дня еще куча времени для увольнений. Вы могли никогда не слышать о Talk Radio и пока что безуспешной попытке имитировать чисто разговорные программы Америки или Австралии. Но если кто и может обосновать £24,7 млн, просто потраченные на бизнес, теряющий £8 млн в год, то это Келв, так как любой журналист согласится с тем, что он мастер своего дела. Он – получивший образование в частном учебном заведении кузнец слова, который наполняет отделы новостей своим лондонским рыком.

Его имя для некоторых является олицетворением всего непристойного, животного и низменного, и тем не менее период его царствования на посту главного редактора The Sun отмечен такими перлами сотрудников, как: «Попались» (когда в 1982 году в ходе Фолклендской войны потопили крейсер «Генерал Бельграно»); «Проваливайте, лягушатники» (конфликт между Францией и Британией, связанный с импортом баранины); «Пошел ты, Делор» (планы введения единой валюты) и «Фредди Старр съел моего хомяка» (заголовок говорит сам за себя, полагаю). «Редактор почти никогда не пишет заголовки, – говорит Келвин скромно. – Он приписывает себе удачные заголовки, а за неудачные приходится кого-нибудь сразу же увольнять. Заголовок “Пэдди[319] без штанов” придумал бильд-редактор, но я не люблю рассказывать о таких вещах, так как это влияет на цену в моих послеобеденных переговорах, хе, хе».

Келвин поднял The Sun на вершину политического влияния, в чем и убедился Джон Мейджор в «черную среду», 16 сентября 1992 года. «Он сказал, знаете (пародирует Джона Мейджора): “Ох, такой напряженный день, как собираетесь сыграть?” Было 7.30, потом четверть восьмого, процентные ставки то взмывали вверх, то падали, как панталоны у проституток – нет, так в The Daily Telegraph не напечатают – как брюки у Рона Дэйвиса[320]. Поэтому я сказал: “Послушайте, у меня на столе полное ведро *****, и я его вылью на вас”, – а он в ответ: “Хм, а вы шутник”. Для меня это был показатель того, что он абсолютно не в курсе дела, как живут обычные люди, и не понимает, что премьер-министру опасно общаться с редакторами таблоидов, так как в конечном счете редактор должен хранить верность только своим читателям».

Сожалеет ли он о своих диких выходках? «Нисколько. Все эти парни, которые нанимают пиарщиков, чтобы придать себе некий имидж, фактически не защищены. Они все живут в огромных домах и все такое».

А как насчет не столь знаменитых, таких, как тот мужик, который приклеился к сиденью в туалете? Разве он заслужил такое унижение? Келвин присвистнул. «Он пошел в туалет и думал, что у него с собой мазь против геморроя. По какой-то причине это оказался суперклей, и его ягодицы склеились. Добрых полчаса половина персонала Дербиширского лазарета распиливала ему задницу ножовкой. Обо всем этом рассказал депутат Джо Эштон, и вся прелесть в том, что пострадавший охотно делился пережитым».

А как насчет детей, которые из-за Келвина ушли из школы зареванными? Его настроение слегка меняется. «Вы как себя чувствуете? Хорошо позавтракали, Борис? Почему они плакали? Может, их родителям следовало подумать об этом до того, как они заплакали. На очень многих людей, в том числе и на меня, выливают ушаты грязи».

Действительно, у жертв The Sun есть одно небольшое утешение. Келвин сам, кажется, пережил кризис середины жизни и скрылся в Вест-Индии с девчонкой. И в этот самый момент его «застукал» другой таблоид. «Ну и что я мог тогда поделать, что я мог сказать? The Mail on Sunday сделал свое дело. В истории фигурировала молодая женщина, которую эвфемистически описывали как “не мою жену”, и это было вполне справедливо. Едва ли можно жаловаться».

Бывали и более серьезные промахи, например то, как The Sun преподнесла несчастье на стадионе в Хиллсборо, или клевета на Элтона Джона. Но Маккензи остался на посту. Через 12 лет он принес свой яркий талант инновации в Sky, а затем на Live TV, прославившееся передачами Topless Darts и News Bunny.

Теперь он тратит все свои накопления на Talk Radio. «Когда я сказал своей жене, она произнесла только одно: “Менять дом я не буду, я не собираюсь жить в доме с соседями в Уитстебле”».

В дверь просовывает голову человек из Apax – венчурной компании, которая финансирует Talk Radio. «Я через минуту буду, – говорит Келвин. – Мне надо закончить с ним».

Когда я ухожу, наш фоторепортер старательно ищет наилучший ракурс. «Как-то подбородок немного выпирает, – говорит фотограф, указывая на горло Маккензи. «Неудивительно, – говорит Келвин. – Если учесть, сколько в него влито шардоне».

6 ноября 1998 г., The Daily Telegraph

Танцы с Ульрикой

Древние верили, что однажды с Олимпа, Парнаса или с какой-нибудь еще подобной вершины спустится богиня или нимфа, найдет пастуха с мозолистыми руками и откроет ему секрет одного из важнейших достижений человеческой цивилизации: нотного стана, пчеловодства, виноделия и так далее.

Далее они полагали, что этот пастух, после того как обретет дар речи, пережив потрясение от прекрасного явления, расскажет обо всем своим друзьям. Вспомните об этом древнем крестьянине, друзья, и вы поймете то, что пережил ваш покорный слуга. Когда обсуждали идею, сначала все в офисе свистели и трещали, как вороны. Затем можете представить себе жуткую враждебную зависть, когда от людей Ульрики[321] пришла сенсационная новость. «Не полтора часа, старик, – молвили они побелевшими губами. – Не вдвоем, не щека к щеке. Только не это», – сказали они.

О да, и вот наша команда стоит во мраке расписанных граффити стен ночного клуба Ministry of Sound, где заправляет делами внушающий легкий трепет Джейми Палумбо, но уверенности в том, что встреча произойдет, у нас нет. В холлах Ministry, ночного клуба на площади Элефант-энд-Касл, на собраниях советов директоров компаний в черных поло намечался курс на мировое господство.

Фигуру самого Палумбо можно было видеть сквозь стеклянную стену офиса. Он давал добро на открытие новых дискотек в Маниле и Вьентьяне. Время шло. Настроение падало.

Наконец, когда мы совсем потеряли надежду, металлическая дверь щелкнула. Бесплотные духи дискотеки, казалось, стыдливо таяли при ее приближении. Привратники перестали протирать плотно пригнанные половицы. «Привет, прекрасный Борис», – сказала Ульрика с милой фамильярностью Афины, обращающейся к Одиссею. И ее зубки осветили зал не хуже лампы.

С низким поклоном я повел ее в специальное место на дискотеке в самых сокровенных потемках Палумбы под названием ВИП-бар. Включенный магнитофон бесшумно перематывал кассету. Она смотрела на меня. Я смотрел на нее. Ничего другого не оставалось.

Проблема известна. А если вы и забываете о смущении, оно снова приходит через пару месяцев. Да. Остается надеть клоунский колпак, распоясаться, напиться и начать танцевать.

Нельзя сказать, что все мужчины плохо танцуют. Но то, что многие, – это да. Наша стратегия – беспорядочно сновать, пока не врубят «Роллинг Стоунз». Тут мы выполняем нечто похожее на отжимания на полу, как это делает Джанни де Микелис, 115-килограммовый бывший министр иностранных дел Италии и большой авторитет на миланских дискотеках. И, приподняв себя на пару десятков сантиметров над полом, мы всем своим весом опускаемся с такой силой, что трещит паркет, если только наше снижение не сдерживает вросший ноготок на ножке прекрасной женщины из отдела расчета затрат.

Или же мы вытягиваем ногу. Подбородок вперед. Извиваемся, тяжело дышим и опускаемся на корточки, тут у нас лопаются штаны. На этом, откровенно говоря, наш репертуар заканчивается. Но мне его хватало, и при этом вполне, пока где-то с месяц назад я не понял, что времена меняются.

Дело было в Ницце. Я выполнял заученную последовательность Дениса Тэтчера (мужа Маргарет Тэтчер. – Прим. пер.) на конференции европейских юристов, вытанцовывая, как принято, в танцзале отеля Negresco. Внезапно я понимаю, что все вокруг занимаются тем же самым. Из беспорядочной кучи формируется фаланга. Королевские адвокаты с кушаками, парни, которые дни напролет толкуют статью 85 Римского договора в Люксембурге, сначала синхронно соприкасались локтями и трясли животами, а потом все как один заорали по-испански.

Позже мне сказали, что это называется «Макарена». Эл Гор, кататонический демократ, яркий представитель. Даже Ньют Джингрич не отстает. Изо всех сил я следил за ними уголком глаза и понял, что я никакой. Я покраснел. Стал запинаться.

Это все равно как если тебя вдруг пригласят принять участие в семинаре по физике элементарных частиц. Вот почему ради всех нас, танцоров в стиле «Ска», любителей наступить на любимую мозоль и отдавить ноги, мы упросили Ульрику дать нам урок. Мы рассудили, что она могла бы рассказать таким парням, как мы, что нас ждет на рождественские каникулы.

К моему удивлению, с великодушной отзывчивостью, сравнимой разве что с состраданием Бриджит Бардо к раненому ишаку или обреченной на отстрел дворняге, она дала согласие. Бывшая «Попа года» с вытатуированным красным дьяволом на левой ягодице, женщина, с которой, согласно опросам общественного мнения, хотят переспать большинство мужчин, согласилась снизойти с Олимпа – в Дэтчете, полагаю – и вручить нам, безнадегам, дар в виде танца.

Итак, мучительные секунды, пока зазвучит музыка. Она заметила, что здесь холодно. «Да, магнаты Ministry of Sound экономят на топливе», – неловко пробормотал я в знак согласия.

«У меня холодные руки, – сказала она, подув на них, – но сердце горячее». Зазвучали барабаны. Многообещающе. Ага, да: «Сочувствие дьяволу». «Роллинг Стоунз». Нет проблем. Вверх. Толчок. Вниз. Толчок. «Нет, нет», – сказала Ульрика. Она хотела другого, и вскоре это получилось.

Уух. Интересно почему. Кто. Он прекрасно танцует. Ульрика по-восточному двигает шеей. Ее голова двигается вдоль плеч с мягкостью, которую может превзойти только моя теща.

Интересно почему. Уух. Что я видел. Другая проблема в танцах: что, черт подери, говорить? Вспоминаешь какую-нибудь банальность и ляпаешь ее, а она спрашивает: «Что?» Ты делаешь новую попытку, и она говорит: «Что?» И после третьей или четвертой попытки ты падаешь духом и уже не хочешь ничего говорить.

Поэтому я спросил Ульрику, часто ли она, э, ходит в клубы, на рейвы и другие подобные заведения? «А вы сюда часто ходите?» – выпалила она в ответ с очаровательным смехом. Я осмелился сделать ей комплимент по поводу ее длинного черного кожаного пальто. Мечта эсэсовца.

«У нас ест способы заставит вас тансеват», – заявила она, оценивая взглядом мой стиль. – Борис, – произнесла бывший диктор прогноза погоды и универсальная комическая актриса плюс мегазвезда теплым понимающим тоном, – суть танца в абсолютной свободе тела».

«На танцполе вы можете делать то, чего никогда не сделаете в офисе. Можно позволить себе расширить границы вашей сексуальности». Сейчас она покачивалась, как ива на теплом влажном ветру.

«Представьте, что вы змея», – настоятельно посоветовала она. Но, возможно, из-за того, что в темнице Палумбо было так прохладно, я стал настолько неуклюжим и нескладным, что она посоветовала: «Помедленнее». Проблема частично в плечах, а частично в ногах – поставила она диагноз.

«Будьте сссекси», – сказала Ульрика и провела руками по тому, что ее коллеги метеорологи назвали бы ее фронтальными системами. Клянусь Зевсом. Теперь она совершала волнообразные движения, как королева сикхов, которая подкрадывается к дивану, где возлежит ее король, чтобы убить его вытяжкой из ката, укусом москита или чем-то там еще.

А может, она действительно змея, мамба в кожаном пальто, гипнотизирующая песчанку.

Вытащив из уголков памяти воспоминания о разминке перед игрой в регби, я принялся вращать своим, так сказать, тазом.

Ульрика вела себя вежливо. «В танце следует использовать свое главное достоинство, в вашем случае это лицо, – сказала она, это прозвучало необычно вежливо. – Когда мы дойдем до действительно сексуальной мелодии, вам надо будет все сказать своим лицом».

Ага. Сексуальная мелодия, да? Я был весь настроен на нее. К этому моменту Ульрика сняла пальто, и стало ясно, почему Паламбо особо не беспокоился об отоплении. Когда дискотека набита полуголыми германскими туристами, что, очевидно, и происходит каждый уик-энд, то она превращается в ад.

Но по какой-то причине следующая мелодия была образчиком технобряцанья в стиле хаус-, гараж-рок или карпарк, а Ульрике такая музыка не нравится. «Пусть под нее танцуют те, кто принимает таблетки», – сказала она. Фанатам Ульрики следует знать, что она может одним махом опрокинуть пинту светлого пива, но таблетки принимать не станет.

Пока искали новую кассету, она ходила и читала спортивный раздел в The Daily Telegraph, а точнее, разбор последнего случая постыдного поведения ее парня Стэна Коллимора, футболиста «Астон Виллы». Этот Коллимор, как вы знаете, тот самый грубиян, который не достоин называться человеком после того, как ударил Ульрику в парижском баре просто за то, что она показывала свой трюк с пивом. Поразительно то, что, как утверждают таблоиды, Ульрика все еще любит Колли. Эту мразь. Эту жалкую тряпку. Нетактично поднимать этот вопрос. Но ее бесконечную преданность Колли следует считать одной из загадок эволюции.

«Надо же», – сказала она, узнав правду о нарушении правил Коллимором и его роли в поражении «Астон Виллы». Очертания ее рта теряют выразительность. Что бы она ни думала, практическое занятие набирает обороты после того, как в исполнении группы «Систер Следж» зазвучала новая музыкальная тема, выбранная тори в качестве символа их социальной политики.

«Мы семьЯ!» Она взяла меня за талию, и мы вместе прогнулись назад, почти как на обложке того старого альбома группы «Мэднесс». «Вы падаете», – сказала она, но она ошибалась. Возможно, у меня на лбу и выступила капелька пота, но ноги были крепки, как вольфрамовые опоры. Но вскоре, надо признать, мне захотелось перейти к медленному танцу, да и какой мужчина в моей позиции не пожелал бы такого, ну хотя бы ради передышки? «Honi soit qui mal y pense[322]» – вот девиз.

Но нет, не было слабости в ногах вследствие избытка молочной кислоты. «Ночная лихорадка, ночная лихорадкА», – пели «Би-Джиз». «Надуйте губы, надуйте губы! – сказала мне Ульрика и показала как. – Это часть флирта. Это общение без записок». И я уступил, надув губы в чугунный сексапил.

«Вы выглядите как орангутанг», – сказала она, снисходительным тоном конечно. Похоже, у меня начало получаться, так как Элеонора, фотограф, крикнула: «Борис, не так близко!» И я отскочил, как напуганная лягушка.

«А я бы попросила поближе», – сказала Ульрика со спортивным задором. Я постарался вернуться к вопросу офисных вечеринок и спросил ее, что посоветовать девицам, которых в ближайшие недели станут домогаться дородные руководители средних лет. «Вымотать поганца танцем!» – ответила Ульрика и оторвалась по полной, выделывая при этом что-то своими руками.

«Стоп! Во имя любви!» – звучала песня, а Ульрика имитировала движения полицейского, приостанавливающего дорожное движение. «Прежде чем ты разобьешь мое сердце!» – и она выполняет проворное движение обоими кулаками, а затем рисует сердце в воздухе. Короли диско потом рассказали мне, что это хорошо известный способ уклониться, но, к моей радости, у меня получилось, и вскоре мы были – два разума, но с одной мыслью, два сердца, которые бьются как одно…

«Под такую песню хорошо передавать свои чувства другому человеку», – сказала она и посмотрела прямо на меня своими голубыми глазами. И затем, на какой-то краткий, как вспышка молнии, миг, который здесь, на танцполе Ministry of Sound может показаться вечностью, мы сошлись вместе и… Расслабьтесь, расслабьтесь, господа. Я это выдумал. Не бери в голову, Стэн. Легче, легче, парень. Мы, журналисты из The Telegraph, как-никак эксперты в искусстве самообороны. Но горькая правда заключалась в том, что наше время близилось к концу.

«Медленный танец исполнять не будем?» – спросила она с довольно убедительным разочарованием в голосе. Не судьба.

«Нужно еще одно занятие», – сказала она. Если это не просто вежливость в героическом масштабе, то я не знаю, что это. Итак, уважаемые друзья, мастера бальных танцев и любители порезвиться, чему меня научила Ульрика, кроме как «представьте, что вы змея»?

В конце нашего занятия она показала движение «котел». Имитируешь помешивание в котле и одновременно, но на полскорости ниже, перемещаешь свое тело. Элемент очень сложный. Затем она показала движение «Нефертити и Эхнатон» – имитируя египетские фризы, ты двигаешь руками при боковом развороте туловища. Вспомнили классику, неувядаемый элемент «укладчик товара». Изображаешь, что подхватываешь упаковку из шести бутылок пива с пола и поднимаешь ее до уровня талии.

После такой подготовки никто из нас уже не выглядел неумелым танцором. Вот так на нас низошло откровение с небес. А Терпсихора, или Мельпомена, или иная другая муза в убедительном обличии шведской вундер-женщины вернулась на Олимп, Парнас, в тот же Дэтчет или по крайней мере в лимузин, который ждал ее на улице.

Вскоре она оживленно болтала по мобильнику и помахала нам ручкой, когда мы поковыляли мимо на натруженных ногах к нашим плугам на Кэнери-Уорф. Вообще-то она нам сказала, что едет на прием к остеопату. Но это, конечно, случайное совпадение, пояснила она.

28 ноября 1998 г., The Daily Telegraph

Роберт Харрис

Когда мы пересекли мостик и увидели особняк, он усмехнулся. «Слухи о его роскоши значительно преувеличены», – сказал он. Конечно, нет.

Видимость удивительная. Вплоть до Кеннета простирается безупречный газон, на котором Блэр расслабляет свои усталые конечности, а Мэнди летними днями занимается спортом. Здесь на гравии припал к земле агрессивный «ягуар» модели XJS: трофей блистательного пера Роберта Харриса. Внутри машины сидит Джил, его жена и один из его троих детей.

Он – ответ лейбористов Джеффри Арчеру – и какой сокрушительный ответ.

Я говорю как человек, который с упоением прочитал его последний бестселлер «Архангел». Мы, простые журналисты, мы те, кем он был когда-то, мы скрипим зубами, когда наблюдаем не просто его успех, а изящество и ясность его фантазии. И почему не я выдумал небылицу об этом блестящем, но вечно пьяном британском историке (Нормане Стоуне), открывшем нечто зловещее на букву «С» на севере России?

В своем исследовании Харрис поясняет, что Сталин явился ему во сне. «От него исходил дух насилия, хотя он вел себя вполне дружелюбно». История умалчивает о том, что сказал ему Сталин. Но мы догадываемся. «Хорошее вы написали произведение “Фатерланд”, о том, что было бы, если бы Гитлер выиграл, товарищ. $1,8 млн за права издания только в США! Неплохо. “Фатерланд” и “Энигма” разошлись тиражом 6 млн. А теперь Мел Гибсон купил права на “Фатерланд”. Товарищ, пора брать власть в свои руки! Социализм нуждается в вас… ха… ха».

И с жутким хохотом грузин исчезает в кентерберийской ночи. Потрясенный таким богоявлением, 41-летний Харрис снова меняет курс.

Он – сын ноттингемского печатника и родился в «лейбористской партии». Он окончил местную школу в Мелтон-Моубрей и поступил в Кембридж, где издавал университетский журнал и был президентом студенческого союза. Он достиг высот в журналистском ремесле. Он написал несколько романов. Теперь он пытается стать медийным магнатом новых лейбористов, отвоевав New Statesman у Джеффри Робинсона.

На той неделе он написал колонку в The Sunday Times, которую можно было бы озаглавить «Мой друг, мученик Мэнделсон». «Фу», – сказал он, прижав к носу платок, пропитанный нюхательной солью. Его привело в ужас то, как обращались с уважаемым Питером. Он впервые устыдился своей профессии. Они оказались просто бандой «скинхедов».

«Эй, – сказали остальные, – с чего это вдруг вы обзываете нас скинхедами, мистер Чванливость? Полагаете, вы лучше нас только потому, что Тони Блэр – ваш лучший друг?»

«Я не обвиняю СМИ в том, что они раздули эту историю, – говорит Харрис. – Колонка была написана в Рождество, – объясняет он грустно. – Но мысль, что я не должен даже замолвить словечко за беднягу (Мэнди), мне и в голову не приходила. Я считал, что мое имя было связано с ним в хорошие времена, и теперь было бы некрасиво открещиваться от него».

Действительно. Именно Харрис первый склонил Мэнди к ошибке. Он привел его в Горнее место, Ноттинг-Хилл, и показал ему увеселительные заведения западного Лондона. В какой-то момент Харрис собирался купить ему дом.

Плохо ли, хорошо ли, но с борзописцем Харрисом что-то произошло. Он стал деятелем новых лейбористов. «Политика, – говорит он, – сейчас как во Франции в конце XIX века. Всех интересует только, кто с кем спит. По сцене с важным видом расхаживают светские хозяйки. Это как в “Ярмарке тщеславия” – есть такая необычная группа людей».

Он усматривает в критике Мэнди запашок пуританизма. «Ах ты, боже мой! – говорит он с притворным ужасом. – Кресло за £1400. Они (критики) – новые большевики».

Но, конечно, есть определенная логика, когда начинаешь злиться на людей, которые повышают нам налоги, а сами защищены от реалий жизни миллионами Робинсона?

– Ну, – говорит он, – может, лейбористы и изменили налоги, но не существенно. Не так значительно, как это сделали бы Джон Смит и Хили.

Так какую этику он имеет в виду для журнала New Statesmen, библии босоногих британских зубоскалов? The Staggers (неформальное название New Statesmen), который бубнит о «третьем пути», теряет £500 000 в год, тогда как The Spectator удвоил тираж и делает прибыль. Он хочет, чтобы The Statesmen читали с удовольствием, отвечает он, «но те самые характеристики, которые делают людей приверженцами левых взглядов, ведут к тому, что они не хотят выглядеть людьми, получающими удовольствие».

«Денежный мешок», как любовно называют Харриса, пишет биографию Джона Ле Каре, на которого чем-то похож, и заключил контракт еще на три триллера. Он клянется, что все это сочинительство и политика занимают только 20 % его жизни. «Я не хочу открывать газету и читать о себе, о том, как живу я и мои друзья». Но его 20 % – хотят.

11 января 1999 г., The Daily Telegraph

Дженни Эгаттер

«Уф, – сказали мы, – и в чем нас винить?» Было жарко. По случаю окончания полугодия смотрели видео «Американский вервольф в Лондоне». На экране появилась Дженни Эгаттер, и, уверяю вас, у своих 12-летних зрителей она имела большой успех.

Мы топали ногами. Мы аплодировали. Мы пили за ее здоровье апельсиновый сок и закусывали печеньем Nice. Вот почему десятилетия спустя, когда поздно ночью я смотрю в полудреме какое-то звероподобное дискуссионное шоу и на экране появляется она со своим вздернутым носиком, я внезапно испытываю подъем, на меня накатывают воспоминания тех затаенных чувств. Даже сталинистские черты Гленды Джексон[323] меркнут на фоне ее очарования.

Дженни Эгаттер говорит пылко, убедительно и – черт возьми – если верить субтитрам на экране, она представляет «Транспорт-2000», антиавтомобильный мозговой центр. «Было бы великолепно, – задумываюсь я, – убедить кое-кого появиться на последней полосе».

Это просто то, что нужно, разве нет? Так что представьте, что я чувствовал, когда на следующий день она действительно позвонила. «Это Дженни Эгаттер», – прозвучал ее мелодичный голос. В ее произношении фамилия прозвучала скорее как «Агата», чем как «гаттер» (gutter – водосточный желоб). И всего два часа спустя я пересек на такси юго-восток Лондона и оказался в уютной гостиной только что отремонтированного Камберуэлльского замка. На ней кружевная белая блузка, черная безрукавка и цветастая юбка. Ну разве можно забыть, как она сняла свои красные трусики в фильме «Дети железной дороги» и махала ими перед поездом? Она признает, что это событие оставило неизгладимый след в памяти экспертов «Транспорт-2000» и побудило их попросить ее стать их руководителем и поддержать их дело на телевидении.

«По правде говоря, я всегда любила поезда», – говорит она и с любовью рассказывает, как ездила от Ватерлоо до Кэмберли, где училась в школе. Действительно, было бы ошибкой полагать, что Дженни Эгаттер просто одолжила свое имя в силу того, что была «ребенком железной дороги».

Она просто кипит от эмоций, если в Камберуэлле мимо нее мчится на скорости машина. «Я стою и машу кулаком или выхожу на дорогу, чтобы они сбросили скорость». Пока мы сидим в сумерках, с ее губ срываются в изобилии идеи относительно выделенных полос для специальных видов транспорта или относительно объединений автовладельцев. Она клеймит «отвратительную» практику, когда родители возят детей в школу и из школы на машине, и удивляется, почему супермаркеты не могут наладить движение автобусов по примеру IKEA в Нью-Йорке.

Она собирается ехать в Корнуолл и обращает внимание, что билет туда и обратно первым классом стоит больше, чем трансатлантический перелет. Она задавала вопрос Гленде Джексон, почему правительство субсидирует не снижение тарифов, а повышение прибыли ж/д компании Railtrack. «Отвечала она очень сложно», – говорит Дженни.

«Почему люди стоят и ждут такси по 15 минут, когда могут за это время дойти пешком?» Почему, хочет она знать, персонал на общественном транспорте не может понять, где он находится, вместо того чтобы держать схему остановок в голове? И по мере того, как ее пыл нарастает, до меня вдруг доходит одна мысль: в искусстве Дженни Эгаттер есть две большие темы. Это экологически чистый транспорт и нагота. Помните ее сенсационную роль в фильме «Орел приземлился», где она скачет на лошади на пляж, а потом сбрасывает с себя одежду? А затем была пьеса Equus[324], в которой ключевую роль играют лошади и в которой Дженни опять снимает с себя одежду.

Потом был фильм «Бродяжничество», в котором, как можно догадаться, герои скитаются в раздетом виде. Мы уже обсуждали фильм «Дети железных дорог» и ее смелое одобрение общественного транспорта. Фактически мы довольно хорошо рассмотрели первую ключевую тему ее творчества, транспорт. Мы добрались до сути проблемы, а именно: если суметь убедить большую часть общественности прекратить пользоваться своими автомобилями, то наступит момент, когда люди вдруг заметят, что дороги хорошие и чистые, и дорожное движение опять быстро возродится.

К этому моменту я пытаюсь мысленно сформулировать вопрос по другому аспекту, о наготе, и нахожу его довольно щекотливым (как наверняка и вы), когда мы раздеваемся, окунаемся… ах, ох.

В комнату входит очень крупный блондин.

«Привет», – говорит он вызывающе и с грохотом ставит большой черный портфель на пол. Я, как идиот, мямлю: «Я просто пользуюсь случаем взять короткое интервью у вашей жены».

«Ладно, – говорит Йохан Там, владелец отеля Cliveden, – а я просто воспользуюсь случаем по-быстрому выпить». Он проскакивает в кухню, наливает по бокалу белого вина для себя и Дженни и направляется к лестнице.

«Общественным транспортом я не пользуюсь, – заявляет он у двери. – Никогда». На самом деле у него Audi A8 с двигателем объемом не менее 3,7 литра. Почему-то, возможно потому, что было слышно, как Йохан говорит по телефону на втором этаже, но я так и не стал поднимать вопрос наготы. Какая разница?

Я ушел от нее в приподнятом настроении и с решимостью внести вклад в общее дело. То есть пройти пешком до автобусной остановки. После долгого ожидания в довольно подозрительном районе автобус наконец подъехал, остановился, и я увидел надпись: «Не обслуживается». Через некоторое время появился другой автобус и… короче, я поймал такси.

26 июля 1999 г., The Daily Telegraph

Мир праху твоему

Алан Кларк (1928–1999)

Что касается обаятельных людей, есть с ними один подвох, обратная сторона: чем больше их обаяние, тем больнее бывает, когда почти наверняка без злого умысла они говорят нечто такое, что вас ранит. Я стоял в коридоре комитетов палаты общин в Вестминстере. Был день выборов руководства партии тори в 1997 году.

Появляется Алан Кларк. Идет, перебирая ногами, как ящерица, посматривает прищуренными удивленными глазами на собравшихся корреспондентов. «Алан!» – кричу я, поскольку полагаю, что мы с ним в хороших отношениях или, скорее, в отношениях предательской дружбы журналистов и политиков.

Когда-то я подготовил довольно льстивое интервью с ним – с кучей деталей, от которых не отказываюсь и сейчас. О том, что он, возможно, наш самый великий автор дневников после Пипса[325], о том, что он способен вычислить поддельного Беллини с 50 шагов, а крашеную блондинку со 100 метров. В статье подчеркивались его компетентность и оригинальность как историка. И в свое время на публике он буквально смущал меня своей любезностью. Поэтому, руководствуясь смутным ощущением товарищества, я и окликнул его по имени здесь, в коридоре, в окружении моих друзей и коллег по лобби.

«Алан», – обратился я и задал ему вполне разумный вопрос, который мы задавали всем притворно улыбающимся консерваторам, которые входили и выходили из кабинета номер пять после голосования за Уильяма Хейга или Кена Кларка.

«За кого собираетесь голосовать?» – спросил я. И когда он медленно повернул свой долихоцефалический череп с челкой, словно из проволоки, я почувствовал, как вокруг меня напряглись журналисты с блокнотами, ибо в этом вопросе Кларк был совершенно непредсказуем. Он кинул на меня взгляд ископаемого ящера. И знаете, что этот беллетрист, сочинитель замысловатых эпиграмм, наше английское всё, произнес? Он сказал: «Пшел вон»; при этом умудрился в одно слово «пшел» вместить пять слогов. Должен признаться, я почувствовал себя слегка раздавленным.

«Да, – подумал я, – конечно, он прав: мне следовало тут же отваливать. «Вон» – именно то направление, в котором я должен исчезнуть. Хороший совет, – подумал я, – нахальному журналисту». И у меня покраснели уши. Остальная пишущая братия захихикала от удовольствия. А все это доказывает только одно: насколько хрупко наше самолюбие. И в этом ключевом отношении Кларк, конечно, был таким же, как и мы все, только еще более ранимым.

Если подумать о культурном влиянии Алана Кларка в Британии 1990-х годов – таком же значительном, как влияние его отца в предыдущем десятилетии, – его популярность нельзя отнести только на счет дневников. Они, конечно, шедевр, как говорят все, но не в силу скабрезного содержания, показной болтливости о похождениях с грудастыми девчонками в поездах и красным чемоданчиком, подмигивающим ему с багажной полки.

Кларку удалось создать грустный и захватывающий триллер, в котором он постигал центральную роль неудачи в политике. Он рассказывает о почитании Маргарет Тэтчер, о старании заслужить одобрение, о его жалких, чуть ли не собачьих попытках попасть в кабинет министров. Затем, симметрично, мы узнаем о заслуженном наказании той редкой женщины, которая отказалась пройти с ним весь путь и которой он остался верен – особенно верен – в час ее политической смерти.

Читательская аудитория у дневников была обширной. Они сделали политику интересной даже для тех, кто обычно не читает даже программу в Today. Но они сами по себе не объясняют влияния Кларка. Для понимания его успеха необходимо знать, что происходило со всем мужским родом, или по крайней мере с его британскими представителями, в постфеминистские 1990-е годы мучительной неопределенности.

Был человек, который, как и читатели GQ, Esquire, Loaded – всех этих журналов, призванных поддерживать в мужчинах уверенность в себе, в изобилии появившихся в последние 10 лет, – бесконечно восхищался самыми разными преимуществами и недостатками своих собственных гонад. Интересовался автомобилями. У него были «бентли», из которых так и пер жестяной тестостерон. Были у него и «роллс-ройсы», и «астон мартины», и специальный фургон для цыпок, чтобы ездить на вечеринки, устраиваемые The Spectator. В этом отношении он, конечно, прекрасно соответствовал гедонистской юношеской одержимости автомобилями, свойственной любому читателю журнала для молодых мужчин.

Он даже дошел до того, что стал, как и бывший редактор журнала Loaded, проявлять нездоровый интерес к нацизму, или по крайней мере к нацистскому стилю, хотя Кларк, естественно, более эксцентричен. Ему, кажется, пришлись по вкусу принципы автаркии нацистской экономики, и если бы г-жа Т. ему это позволила, то он реализовал бы голдсмитовскую программу самодостаточного сельского хозяйства и протекционизма.

Как и читатели современных подростковых журналов, которым непонятно, что им делать в наши дни, когда женщины стремятся взять бразды правления миром в свои руки, Кларк тоже обнаруживает некую незащищенность. За всем этим показным бахвальством относительно секса кроется, следует признать, элемент неуверенности в себе. Прежде всего, в нем, как в идеальном читателе журнала Loaded, есть определенный эгоизм.

Он сдал своих коллег в деле компании Matrix Churchill, и некоторые из них не простили ему этого. Он сохранил лояльность Джону Мейджору после того, как сделал ошибку и оставил свое место депутата от Плимута в 1992 году, но и то, потому что, очевидно, хотел вернуться обратно в палату общин. И когда в 1997 году он вернулся, то уж точно не был лоялен Уильяму Хейгу.

Последнее визуальное воспоминание о нем – когда он не поддержал общую линию по поводу Косово и, дрожа от гнева, критиковал бомбардировки «христианской» страны. В этом был весь Кларк: дерзкий, блестящий – но уводящий вас дальше, чем хотелось бы. Войну в Косово можно критиковать за многое, но не за то, что мы поддерживали мусульман в борьбе против христиан.

Размышляя об эгоизме и единстве партии, мы смотрим на преемника Кларка в королевском округе Кенсингтона и Челси. Будет хорошо и для консервативной партии, и для Майкла Портилло, если он окажется таким человеком. Будем надеяться, что он «сделает так, что им будут гордиться». Это получится, однако, только в том случае, если он будет до конца верен Хейгу, предан руководителю партии так, как когда-то Кларк был предан Тэтчер. В последнюю очередь, что нужно сделать партии тори, так это устроить еще одну сцену, подобную той, что мы описали в коридоре комитетов, или еще одну смертную казнь путем выбрасывания из окна, тайно записанную на видео каким-нибудь любителем дневников, у которого хватит смелости последовать по стопам Алана Кларка.

9 сентября 1999 г., The Daily Telegraph

Мартин Макгиннесс

«Какое местечко», – подумал я про себя, когда прибыл в Стормонт[326]. Едешь мимо огромных газонов и великолепной бронзовой статуи Карсона[327], лидера юнионистов, излучающего неповиновение. Везде, куда ни взглянешь, видны признаки британской империи: огромный призрачный фронтон, окаймленный мраморными пальметтами; потолки, окрашенные в нежно-голубой, терракотовый и серебристый. Лев, единорог и девиз «Honi soit qui mal y pense» («Да будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает»); красные кейсы; кресло спикера; посвящения тем, кто погиб за короля и отечество. Но если пройти вниз по мраморному коридору и затем подняться на три пролета вверх по лестнице, то можно увидеть нечто странное. «Crinniu ar siul bain usaid as an doras eile», – рявкает на гэльском языке надпись на двери, требующая не вмешиваться в частную жизнь.

За ней сидит кудрявый блондин в свитере, который всю свою взрослую жизнь, по его признанию, занимался террором с целью свергнуть власть Британии над Северной Ирландией. Он почти преуспел в уничтожении Королевской вспомогательной полиции Ольстера. Он добился освобождения из тюрем сотен террористов. Этим утром он ведет словесную баталию по вопросу, имеют ли юнионисты право вывешивать флаг Великобритании на этом здании, где, если и когда администрация вернется, он снова будет министром образования[328]. При этом от насилия он не отречется и не сдаст ни одной единицы оружия.

Одни считают Мартина Макгиннесса ангелоподобным дедушкой и фанатом рыбной ловли на муху, человеком религиозных убеждений, который достиг руководящей должности в партии Шин Фейн / ИРА благодаря своей очевидной честности и который просто убедил их пойти на существенную уступку и сдать оружие на проверку. Для других он – capo di tutti capi, крестный отец ИРА, бледноглазый убийца. По словам историка ИРА Кевина Тулиса, «никто из ныне живущих не представляет бо́льшей угрозы для британского государства, чем он».

Он очень дружелюбно приветствует меня, и его очарование, возможно, отчасти объясняет хроническую уступчивость британского правительства при общении с ним. На стене висит поэма о смерти Мейред Фаррел и детские каракули во славу Шин Фейн.

Не чувствует ли он себя потерянным в окружении символов британского правления? С какими ощущениями он ходит каждый день на работу под салютующим Карсоном и каково это быть членом британского правительства? «Нет, фактически – фуктически – я никому не присягал, кроме народа, который меня избрал». Но это все-таки часть Великобритании, не так ли? «Ну, британцы – братанцы – говорят, что да, но мы хотим изменить это». Да ладно вам, Мартин. А жалованье вашим чиновникам платит Лондон или Дублин? «Зарплату, конечно, платит администрация при значительной субсидии от британского правительства». А что, если вы не будете пользоваться автомобилем и водителем, оплачиваемыми нами, британскими налогоплательщиками? «Никаких “что если“. У меня будет автомобиль. Мне не нужен БМВ. Мне не нужен “мерседес”. Мне нужен всего лишь нормальный автомобиль, ничего особенного».

Что было самым лучшим за восемь недель вашей работы в правительстве, прежде чем Мэнделсон закрыл Ассамблею[329]? «Я объявил о крупнейшей в истории севера Ирландии программе школьного строительства в размере £72 млн на строительство новых школ». И ручаюсь, тратить британские денежки было в удовольствие, да? Спрашиваю я человека, который получал пособие по безработице и в то же время пытался свергнуть британскую власть. «Да, ха… ха… ха», – смеется он.

Удивительно. Сын мясника из Богсайда[330] ведет кампанию против экзаменов 11-плюс[331], которые сам когда-то не сдал. Он против интеграции с Европой. «Мы против общей европейской армии, вот против чего мы», – говорит он и фыркает при мысли о соглашении между Шин Фейн и тори. Он и на Даунинг-стрит и одновременно вне. Он проник в высшие круги британского истеблишмента. Он проложил себе путь к власти бомбами. «У вас нет ощущения триумфа?» – спрашиваю я его. «Триумфа? С какой стати? Вы должны понять, что мы – ирландские республиканцы. Мы хотим добиться одного – покончить с британским правлением на Севере и образовать республику из 32 округов».

Мама Мартина Макгиннесса родом из Донегала. Его отец работал в литейном цехе. Будучи вторым по старшинству сыном в семье с шестью детьми, он впервые столкнулся с сектантскими предрассудками при попытке получить работу в местном гараже. Как только выяснилось, что он ходил в местную католическую школу, собеседование закончилось. Он участвовал в боях в Богсайде в 1969 году. В 1971 году как «офицер», командующий бригады ИРА в Дерри, он начал уничтожать сердце родного города. К тому времени, когда он со своими товарищами закончил свое дело, из 150 магазинов Лондондерри целыми остались всего 20.

Затем 20 января 1972 года наступило «Кровавое воскресенье»[332]. Согласно источнику из спецслужб по кличке Наказание, первым выстрелил из автомата Макгиннесс в жилом квартале в районе улицы Россвилл, что вынудило британского десантника ответить огнем. «Это опроверг другой британский солдат, дававший показания на суде». Но вы там были? «Я просто проходил мимо, как и тысячи других». Но вы в тот день не стреляли? «Все это полный бред».

Фактически Шон О’Каллаган утверждает, что осведомитель Наказание ошибается, а Макгиннесс говорит правду. «Ха», – смеется Макгиннесс над идеей поддержки со стороны О’Каллагана, одного из руководителей ИРА, который стал информатором и спас многие жизни. Если Шон говорит, что это правда, значит, это ложь, разъясняет Макгиннесс. «Какую замечательную личность вы мне цитируете. Он поставил себя в страшно трудное положение. Я уверен, что любому, кто родился на острове Ирландия, даже в таком месте, как Керри, трудно жить в таком месте, как Англия». Это звучит по-гангстерски. Почему Шон должен бояться? «Я имею в виду, если он рискнет пройти по главной улице в Трали, то не дам и двух пенсов за то, что он достигнет ее конца». Шон О’Каллаган говорит, что встречался с вами десятки раз и обсуждал планы террористических операций. «Я постоянно с ним встречался? По-моему, я виделся с ним пару раз в штаб-квартире Шин Фейн в Дублине, но, думаю, Шон – это уже прошлое».

После «Кровавого воскресенья» британское государство в Северной Ирландии находится в состоянии осады. В 1972 году было убито 500 человек, включая 150 членов сил безопасности. Охваченный паникой Уилли Уайтло[333] бежал от Временной Ирландской республиканской армии к Полу Чэннону[334] в его дом на Чейни-Уок. Интересно, именно после этого Макгиннесс впервые почувствовал нерешительность британского государства? «На тот момент мне был 21 год, и я ни в коем случае не ожидал, что войду в состав делегации для встречи с британскими министрами в Лондоне. Для меня это было абсолютно нереально». Макгиннесс выступил только раз. Он сцепился с Уайтло относительно «Кровавого воскресенья». Переговоры ничего не дали. Взрывы бомб и убийства продолжались.

Я пытаюсь объяснить, почему, еще ребенком, я возненавидел ИРА и почему так чудовищно то, что террор вознаграждается. «Но если следовать этой логике честно и справедливо, вы должны признать, что последние 30 лет британские силы безопасности прибегают к террористическим методам». «Да перестаньте», – говорю я. А он, как обычно, возвращается к «Кровавому воскресенью». «Я родом из города, в котором британская армия убила 14 человек и многие получили ранения. Но, помимо этих жертв, только в этом городе британская армия поубивала десятки людей в других местах». Но как вы можете говорить, что те выстрелы под влиянием момента морально соизмеримы с тем, что ваша организация творила с тысячами невинных граждан в Ольстере, Уоррингтоне, Манчестере и Бирмингеме? «Думаю, что жители Дерри думают иначе, чем вы, и в этом ваша огромная проблема». Он полагает, что я испытываю сентиментальную гордость за британскую армию, и снова рассказывает о том, что пережил в 1969 году, когда армия открыла стрельбу по его друзьям. «Только представьте себе, какое впечатление это оказало на 18-летнего парня из Богсайда».

В нашу предыдущую встречу с Макгиннессом пять лет назад в его засиженной мухами штаб-квартире на Кейбл-стрит в Лондондерри я спросил его, является ли он членом ИРА, он ответил отрицательно, поэтому сейчас я снова задаю ему этот вопрос.

«Я никогда не отрицал, что принимал участие в сопротивлении против британского правительства на севере в течение последних 30 лет. Я всегда был открыт в этом вопросе». Так что вы не отказываетесь от того, что сказали в январе 1973 года в специальном уголовном суде в Дублине, когда вас задержали рядом с автомобилем, в котором находилось 115 кг взрывчатки и 5000 патронов? Я зачитаю: «Я – член бригады Воинов Ирландии в Дери, и я очень, очень горжусь этим. Мы сражались против убийц моего народа. Многих моих товарищей арестовали, пытали или убили. Некоторых из них британские солдаты застрелили, хотя те были безоружные. Мы твердо и искренне убеждены, что как ирландцы мы выполняем свой долг». Наступила долгая пауза. Макгиннесс крякает и говорит: «Я не стыжусь ничего, что делал в прошлом». Вы прибегали к насилию? «К насилию прибегают все. Британские солдаты прибегают к насилию». Вы несете ответственность за чью-либо смерть? «Считаю, что мы все несем ответственность за смерти людей». Стреляя из винтовки? «Пейсли[335] стрелял словесными пулями, которые заставляли людей браться за оружие». На ваших руках есть кровь? «У нас у всех она есть, у всех. Мы все несем ответственность. Если вы меня спрашиваете, например, бросил ли я камень, который попал солдату в голову, и пролил ли его кровь во время сопротивления британским военным в ходе осады Дерри, или бросил ли бутылку с зажигательной смесью в члена Королевской вспомогательной полиции Ольстера, или сделал ли выстрел, который убил солдата, – вы знаете, ради чего вы меня это спрашиваете? В чем смысл вопросов?»

А смысл в том, чтобы понять, вы по-прежнему убийца или все осталось в прошлом? «Я не думаю, что Дэвид Тримбл[336] встречался бы со мной, если бы не считал бы нас реальной силой», – говорит он. Да и Блэр или Клинтон тоже не встречались бы. Но вы все-таки вернулись к насилию после «прекращения огня». Я помню бомбу в Доклендзе[337]. «Ну, этот взрыв устроила ИРА. Это не Шин Фейн». Шон О’Каллаган говорит, вы должны были знать о бомбе. «Как можно верить словам того, кто не был в Ирландии в течение 15 лет?»

Так война окончена? «Это вопрос подняли юнионисты-отрицатели». Послушайте, у вашей организации дурная слава: вы взрываете людей. Война окончена? Он начинает отвечать совершенно о другом, как следует судить людей по тому, какими они вам кажутся. Я его прерываю. Окончена ли война, да или нет? «Я вот что скажу. Я не верю, что ИРА когда-нибудь скажет, что война окончена, потому что это требование юнионистов».

Мартин Макгиннесс не позволит себе выглядеть проигравшим; с какой стати? Но все же я ухожу от него, лучше понимая, почему одно за другим британские правительства приходили к решению, что, несмотря на его прошлое, он человек, с которым можно иметь дело и который вместе с Адамсом владеет ключом к миру. В долгом противостоянии воль он выиграл, а британское правительство молчаливо признало собственное поражение. И сейчас лучше всего уповать на то – и несмотря на моральное банкротство еще не все потеряно, – что «мирный процесс» будет развиваться, администрация вернется и Мартин и ему подобные утратят свой инстинкт к террору и обнаружат, какое это удовольствие – тратить деньги налогоплательщиков на школы и ездить в «роверах», оплаченных государством, которое они намеревались уничтожить.

20 мая 2000 г., The Spectator

Forza Берлускони!

[338]

В Сардинии сумерки. Солнце исчезло за нависшими скалами. Сверчки тут же замолкли. Вооруженные автоматами охранники осматривают заросли мирта и олив, а самый богатый человек в Европе хватает меня за плечо. Его голос звучит возбужденно. «Посмотрите, – говорит он, направляя фонарик. – Посмотрите на силу этого дерева». Вид действительно наводит на размышления.

Оливковое дерево, явно реликт юрского периода, проросло из трещины в скале и словно неведомый терпеливый деревянный питон раскололо серую глыбу на две части. «Удивительно», – пробормотал я. Мы с хозяином стоим в растерянности и благоговении перед мощью оливкового дерева. Если Сильвио Берлускони, 67 лет, премьер-министр Италии, втайне надеется, что в моей голове родится метафора, он не разочаруется.

Что она показывает, эта неистовая олива, как не силу, которая движет самим Берлускони? А что олицетворяет огромный растресканный камень? Тут можно назвать: итальянский политический истеблишмент, европейскую политическую элиту или просто цивилизованное мнение Запада – все, на что обрушивается Сильвио и раскалывает. Еще на прошлой неделе Анна Линд, министр иностранных дел Швеции, предала анафеме не только Берлускони, но и саму Италию.

При правлении партии «Вперед, Италия» (Forza Italia), заявила она, Италия перестала быть частью традиций Западной Европы или ее ценностей. Это можно расценить как отъявленную дерзость, если учесть, что в основе функционирования Европы лежит Римский договор. Эй, где была Швеция на конференции в Мессине в 1955 году? Возможно, при виде издевательств Анны Линд над Берлускони вы, подобно мне, инстинктивно рветесь выхватить меч из ножен и броситься на его защиту. Но подозреваю, что именно критика газеты Economist стала камнем преткновения между Берлускони и его командой, и не в последнюю очередь потому, что ее читают или по крайней мере она лежит на журнальных столиках в залах заседаний американских советов директоров.

Уже дважды на данный момент эта известная газета (девиз: «Умение быть тупым») устраивала Сильвио страшную выволочку. Газета утверждает, что он не пригоден к управлению Италией. А в последнем выпуске предъявила ему 28 обвинений и заявила, что он не только не способен управлять Италией, но и быть президентом ЕС – этот пост он занимает до декабря текущего года. Вполне возможно, что именно критика Economist и стала причиной того, что The Spectator оказался здесь посреди австралийских мимоз и розмарина в усадьбе площадью 70 га в Косте-Смеральде. Ник Фаррелл, наш итальянский корреспондент и биограф Муссолини, прилетел из Предаппио. Меня вызвали с другой стороны острова, где в это время семья Джонсонов пребывала в несравнимо менее роскошных апартаментах.

Когда мы с Фарреллом встретились в баре Порто Ротондо обсудить нашу тактику, мы решили обязательно поговорить с signor il presidente (господином президентом), как ошибочно называют премьер-министра, об этих обвинениях. Но мы понимаем, что вряд ли добьемся от него мнения по ключевым вопросам, в том числе о поспешной продаже в 1985 году государственной компании по производству печенья королю спагетти Буитони. Давайте оставим эти вопросы юристам и иссушенным экспертам газеты Economist. У нас более широкая и высокая цель, а именно: определить, является ли сеньор Берлускони в целом силой добра для Италии, Европы и мира.

Три часа мы провели в его обществе. Мы сидели за столом в его гостиной, Берлускони во главе, и сквозь белую пижаму а-ля Марлон Брандо просвечивали его соски. Периодически он постукивал по столу с такой силой, что дрожали стеклянные безделушки и обнаженные женские статуэтки. Мы выпили несколько пинт сладкого холодного чая, который подавали молча и незаметно, а он излагал свои здравые, неоконсервативные взгляды на мир. В какой-то момент, примерно после часа разговора, премьер-министр сам исчез на кухне и появился с тремя порциями ванильного мороженого с фисташками, словно хотел подпитать свою безудержную болтливость. Он уже превознес Тэтчер, воспел хвалу Блэру («Я не могу вспомнить, чтобы у нас были разногласия по какому-либо вопросу»), прославил Буша и проклял итальянских чиновников как «подвид, антропологически отличающийся от остального человечества».

Это было, говорит Валентино, его очаровательный переводчик, самое подробное и обширное интервью, которое когда-либо давал лидер страны, и к семи вечера мы с Фарреллом, откровенно говоря, уже слегка утомились. Но лысого, сияющего попрыгунчика-миллиардера уже было не остановить. Пару лет назад у него были проблемы с раком. Кожа его лица слишком бледная для человека, который провел весь август в Сардинии. И выглядит он не на миллион долларов, а на миллион лир. Но он самый боевой морской волк, которого я когда-либо видел. «Facciamo un giro», – говорит он, что означает «Давайте покатаемся».

Когда Берлускони садится за руль гольфмобиля, он не переезжает с места на место, а предпочитает гонять по извилистым дорожкам своей усадьбы, как Ники Лауда[339] по крутым поворотам Монцы. И пока его пассажиры сидят и покачиваются, как актинии, он жестикулирует и рассказывает об окружающем ландшафте, который, безусловно, прекрасен; садится солнце, и Тирренское море меняет цвет с индиго на цвет линялых джинсов. Но везде он видит плоды рук своих, и все представляется ему в некотором роде как продукт его собственного воображения. «Вот, – говорит он и показывает на клумбу с синей плюмбаго. – Это цветок Forza Italia. Но цветок этого не знает, а я знаю».

Forza Italia! «Вперед, Италия!» Одного только имени, отдающего эхом футбольных трибун, достаточно, что покоробить Анну Линд и еврономенклатуру. «Вперед, Италия» – это движение он основал, когда его состояние оценивалось в $12 млрд. Тогда же он впервые занял пост премьер-министра, чтобы потерять его после того, как союзники из правых партий донесут на него и юристы возьмут в тиски. Ему предъявили различные обвинения в даче взяток и коррупции[340]. Он продолжал борьбу в оппозиции. Но forza у Берлускони была велика, и в 2001 году он с ошеломительным успехом вернулся во власть.

От порта к порту ходило круизное судно Forza Italia – похожее на то, на котором когда-то пел 17-летний Берлускони – а для съемок набирали толпы обожателей. За $20 млн он распространил среди 12 млн итальянских семей прекрасное 128-страничное цветное издание своей берлускографии «Итальянская жизнь». В ней он рассказал итальянцам о своем фантастическом вулканическом американском самопродвижении; о своих ранних способностях к латинскому и греческому языкам, благодаря которым он зарабатывал деньги на менее способных учениках; о своих преданных друзьях. Они все время были с ним, пока он расширял свою империю, начиная с города на 4000 жителей, который он построил на болотистом месте недалеко от Милана и который, если судить по его фотографиям, похож своим очарованием на Милтон-Кейнс[341].

Из этой книги итальянцы узнали о его первой жене и о том, как их чувства друг к другу «перешли от любви к дружбе», прежде чем он женился во второй раз, на Веронике Ларио, сногсшибательной блондинке из мыльной оперы. В ней он рассказал о своих костюмах (от известного итальянского мастера пошива Фердинандо Карачени), о своем поваре и о том, как переболел раком, и прежде всего о заявлении своей матушки Розеллы. Его мама сказала, что ее Сильвио еще тот парень, а все, что говорила мама Сильвио, другие матери воспринимали очень серьезно. На каждой странице сияет его улыбка бурундука и торчит его диснеевский нос. Для каждого мелкого итальянского бизнесмена он является олицетворением оптимизма, уверенности и умения вести бизнес. И вот на первой остановке по маршруту эксцентричной поездки на гольфмобиле мы получаем урок его подхода к делу.

Однажды Сильвио приехал сюда и увидел, что в радиусе 50 метров срубили деревья для строительства вертолетной площадки. Но ему не нужна была эта площадка. И он расстроился. Он отправился спать в ночь на Пасху в думах о проблеме. «В какой-то момент я решил, что нет худа без добра. И подумал, не создать ли лабиринт, а потом решил построить то, чего не было никогда, – музей кактуса!» Мы высадились из гольфмобиля и любовались причудливым амфитеатром, в котором аудитория из 4000 колючих зрителей, в том числе 400 видов из семи стран, взирает с круговых террас на прекрасный голубой пруд, выходящий на залив. Довольно безумно, но по-своему великолепно.

«Вот мозг моего министра финансов, – говорит Сильвио и показывает на нечто, похожее на сердитый артишок, – идеи так и прут». Он ласково поглаживает рыхлые бока другого растения, чтобы показать, как оно искусно защищается от муравьев. «А это, – он показывает на нечто отвратительное, утыканное шипами, – подушка для тещи. Этот камень привезли с Лансароте!» Почему понадобилось везти его с Лансароте? Так ли он был необходим, этот кусок красной пемзы? Возможно, и нет: но это показывает, что Сильвио буквально способен горы свернуть.

Он определенно произвел впечатление на Фаррелла, который проявляет все признаки восторга. «Bravo, Signor Presidente, – говорит биограф Муссолини. – Veramente bravo!»

Берлускони отмахивается от нашей восторженности, но не может упустить случай порассуждать о морали. «Смотрите, – говорит он, – вот что может сделать частный сектор! И я это сделал! За три месяца!» «Я это сделал» – типичное хвастовство альфа-самца. Так хвалится трехлетний ребенок своей любящей матери. Так хвалится Агриппа на фризе Пантеона.

Итальянцы любят его за энергичность и великодушно вернули его во власть. В 2001 году он получил беспрецедентное большинство в обеих палатах парламента. У него была полная возможность реализовать свое видение: реформу тэтчеровского снижения налогов в Италии. Его противники кривились от возмущения, и, по правде говоря, их можно было понять. Неприятно, когда один человек сосредоточивает в своих руках такую коммерческую и политическую власть. Становится не по себе от одной только мысли, что этот очаровательный человек не только самый крупный медийный магнат в Италии, владеет крупнейшим издательством Mondadori, крупнейшим футбольным клубом «Милан», несколькими газетами и огромной частью итальянского телевидения, но и премьер-министр страны.

Мы задаем все эти неприятные вопросы ему, и он с отработанной легкостью отвечает на них. Нет, он в политику пошел не для защиты собственных коммерческих интересов, как это предположил Энцо Бьяги, колумнист, после якобы его признания в частном разговоре. «Я не смог бы работать в Италии с коммунистом, левым правительством», – говорит он. Нет, конфликт интересов здесь отсутствует. Люди могут писать в его газетах все что угодно. «Я самый либеральный издатель в истории». О нет, обвинения Economist устарели, полный вздор и безосновательны. И в процессе изложения своей защиты он усиленно стучит по столу.

Это нормальная практика, протестует он, принять закон, освобождающий от судебного преследования на период пребывания в должности. Ширак проделал то же самое. Но цель нашего интервью не в том, чтобы узнать о его уловках в бизнесе. Мы пытаемся только определить, хороший ли он в конечном счете политик. И когда мы, закончив кататься на гольфмобиле, сидим, как парочка жирных кайр, за кружкой пива в Порто Ротондо, то приходим к единодушному ответу: «Да».

Трудно не попасть под обаяние человека, который так увлекается кактусами и отпускает шутки на важных встречах в ЕС не только по поводу комендантов в нацистских лагерях, но и по поводу того, погуливает его жена на стороне или нет. В его стиле есть нечто героическое, нечто имперское и ужасно забавное – от огромного плавательного бассейна, который он создал, залив водой естественную котловину в холмах Сардинии, до бассейнов для талассотерапии, которые он вырыл для Вероники и оборудовал компьютерами более мощными, чем те, что использовались для полетов на Луну.

Можно считать или не считать существенным его утверждение, что он никого из своих 46 000 работников никогда не увольнял. Мы пристально изучаем лица его повара и дворецкого, когда они проезжают мимо нас в другом гольфмобиле и по-дружески приветствуют его. «Вы куда?» – спрашивает Берлускони. «Мы – покататься!» – отвечают они. Да, они выглядят счастливыми. Для меня его притягательность заключается в том, что он похож на все то, что привез с собой на побережье Сардинии. Он – трансплантат.

Вдруг, спустя десятилетия, в течение которых итальянская политика находилась в руках мрачных, напыщенных партократов, разговаривающих на непонятном жаргоне, появляется такой образчик американского простодушия. Да, возможно, он участвовал в сомнительных сделках; его даже можно до сих пор за них прижучить. Хотя в данный момент разумнее все же дать ему возможность реализовывать свою программу. Он может потерпеть неудачу. И вот тогда, конечно, – и именно это следует написать заглавными буквами, сложить и засунуть в рот Анне Линд, министру иностранных дел Швеции, – его может отвергнуть народ Италии.

Линд это вряд ли понравится, но он избран демократическим путем, и только тот самый народ, который Анна Линд оскорбляет, может лишить его занимаемого поста. Если сравнивать Сильвио Берлускони с Анной Линд и другими европейскими политиками, которые так любят командовать и раздавать упреки, то я согласен с Фарреллом: как говорит рассказчик в романе о Джее Гэтсби[342], человеке, на которого Берлускони отчасти похож, он – «лучше, чем многие из них».

6 сентября 2003 г., The Spectator

Послесловие

Хочу напоследок утешить вас. Надо признать, что все журналисты обладают этим страшным оружием. Иногда они пользуются им, иногда нет. Но по отдельности они не так сильны, как полагают. Все журналисты в конечном счете сцепились в ожесточенной и нескончаемой схватке друг с другом и соревнуются, кто узнает первым, кто скажет лучше, кто выдаст крылатую фразу, отражающую своеобразие момента.

Другими словами, они лишь часть той развивающейся и свободной всеобъемлющей рыночной системы, которую я наблюдал в 1988 и 1989 годах. Свободный рынок уничтожил коммунизм, так как невидимая рука Адама Смита лучше, чем коллективизм, могла обеспечить губной помадой болгарскую женщину. Точно так же институты свободных средств массовой информации – газеты, журналы, Интернет, радио и телевизионные станции – всего лишь брокерские дома на гигантской бирже общественного мнения. Они – трейдеры новостей и мнений; и как всех трейдеров их может обставить тот, кто окажется более оригинальным и дерзким.

Они могут все разом решить сбросить активы, и результат окажется ужасным, особенно если среди этих активов будете вы. Но так как это свободный рынок, всегда найдется тот, кто готов пойти наперекор общепринятому мнению и купить, когда рыночные показатели совсем низкие. Допустим, трагически гибнет харизматическая молодая принцесса, и вся страна оплакивает ее. Всегда найдется несколько колумнистов, которые начнут язвить по поводу того, что за-варьете-вы-тут-устроили. Если нация решит, что Купол – отстой, найдутся журналисты, которые, изучив рынок, немедленно напишут статью, как он прекрасен.

Если принято считать, что война в Ираке закончится в считаные дни, кто-то мгновенно напророчит, что она продлится еще месяцы. Каждый день, каждую минуту средства массовой информации исследуют рынок всевозможными предположениями. Они проверяют аппетиты других журналистов, которые должны решить, принимать эти взгляды или нет. В конечном счете все эти товары предназначены для продажи публике. Верно, средства массовой информации в значительной степени могут формировать аппетиты публики. Но если они слишком долго будут кормить ее просроченным продуктом типа поддельной болгарской губной помады, то на рынке появится скрытая брешь.

Если кто-то обнаружит эту брешь и начнет предлагать другой товар, наступит переломный момент. Все вдруг перестанут продавать и начнут покупать. Приведу пример, близкий моему сердцу. Долгое время в прессе господствует мнение, что одна политическая партия изжила себя, безнадежна и не имеет шансов выиграть следующие выборы. Настоятельно рекомендую призадуматься. Настоятельно рекомендую покупать, покупать и еще раз покупать опрометчиво недооцененные голубые фишки. Вам потребуется терпение, но это во всяком случае уже другая история.

Примечания

1

Английская скаковая лошадь-рекордсменка Desert Orchid (1979–2006). – Здесь и далее прим. пер

2

Сказочные персонажи в книге Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

3

Британские комедийные актеры.

4

Героиня романа Хелен Филдинг «Дневник Бриджит Джонс».

5

Ветхий Завет, 4-я книга Царств, 23:24.

6

Слова Эрика Кантона: «Чайки летят за кораблем, когда ждут, что сардины будут выброшены в море».

7

GCSE (General Certificate of Secondary Education) – свидетельство о сдаче промежуточных экзаменов по 6–10 предметам, которыми завершается базовый курс образования в средней школе Англии. В отличие от российского аттестата зрелости GSCE не дает права поступать в вузы.

8

Джордж Гэллоуэй – британский политик, журналист, выступавший против войны в Ираке и обвиненный в получении денег от иракской разведки «Мухабарат».

9

Как Диоклетиан (245–313), римский император 284–305 гг., так и Эдвард Хит – политик-консерватор, премьер-министр Великобритании с 1970 по 1974 г., проводили непопулярные реформы.

10

Фридрих Гегель: «Сова Минервы вылетает только с наступлением сумерек».

11

Джеймс Макстон (1885–1946) – шотландский социалистический политик, лидер Независимой лейбористской партии.

12

Уайтхолл – улица в Лондоне, где расположены правительственные здания Великобритании, в переносном смысле – правительство.

13

Жакерия – народное восстание во Франции в разгар Столетней войны, в 1358 г.

14

Имеется в виду единая политика стран Европейского союза в области регулирования сельского хозяйства.

15

В Великобритании так называют уличных хулиганов, которые изначально ассоциировались choodie – толстовкой с капюшоном.

16

NEET (Not in Education, Employment, or Training) – представители низших слоев общества в Великобритании в XXI в. Живут на социальное пособие, сознательно не работают и не учатся.

17

Эд Боллз – министр по делам детей, школ и семьи Великобритании.

18

Ипотека с делением прироста капитала: ипотечный кредит, при котором кредитор при продаже недвижимости получает часть прироста ее стоимости; в этом случае кредитор нередко делает первый взнос за покупателя, а иногда выплачивает за него часть ежемесячного платежа.

19

Банк Northern Rock, основанный в 1965 г., был крупнейшей организацией ипотечного кредитования в Великобритании, пока неплатежи по ипотеке и падение спроса на ипотечные облигации в США не привели его к краху.

20

100 компаний с наибольшей капитализацией. Исходя из курсов их акций, агентство Financial Times рассчитывает фондовый индекс.

21

Эйгер (Айгер) – горная вершина в Бернских Альпах 3970 м, пользуется дурной славой из-за своей неприступной Северной стены.

22

Частная финансовая инициатива – государственная программа в Великобритании, принятая в 1992 г. и призванная способствовать решению финансовых проблем государства. Предусматривает активное участие частных фирм в государственном секторе экономики.

23

«Оксфам» – международная благотворительная организация с центром в Оксфорде; предоставляя волонтеров-стюардов на музыкальные фестивали, «Оксфам» зарабатывает деньги для благотворительных целей.

24

Неблагополучные районы Лондона.

25

Тоби Янг – британский журналист, автор бестселлера «Как терять друзей и отталкивать людей» (How to Lose Friends and Alienate People).

26

Гордон Гекко – один из главных персонажей фильма 1987 г. «Уолл-стрит» и фильма 2010 г. «Уолл-стрит-2: Деньги не спят» в исполнении Майкла Дугласа.

27

Речь идет о словах соратника Маргарет Тэтчер Нормана Теббита, адресованных иммигрантам.

28

Военно-воздушная база близ Ньюбери, графство Беркшир, где до 1989 г. размещались американские крылатые ракеты; у базы постоянно дежурили женщины из организации «Женщины за мир» в знак протеста против присутствия ракет на территории Англии.

29

Верно на момент первой публикации. 7 мая 2008 г. мэрия Лондона устроила городской салют и парад со сбором средств в пользу раненых военнослужащих.

30

«Плотно сжатые губы» – английский характер – символ выдержки и упорства, умения не пасовать перед трудностями.

31

Пункт четвертый устава Лейбористской партии, принятого в 1918 г.; провозглашает необходимость борьбы за наиболее справедливое распределение продукта труда на основе общественной собственности на средства производства, распределения и обмена; предусматривает национализацию отдельных отраслей экономики; правые лидеры партии неоднократно пытались отменить его.

32

Беатрис Поттер Уэбб – социолог и экономист, вместе со своим супругом Сиднеем Уэббом посетила в 1932 г. Советский Союз и впоследствии написала книгу The Truth About Soviet Russia в поддержку советского экономического эксперимента.

33

Анита Роддик – основатель английской компании The Body Shop, активистка движения за права человека и защиту окружающей среды.

34

Джон Прескотт – член Лейбористской партии, вице-премьер правительства Великобритании в 1997–2007 гг. В юности работал официантом на кораблях британского торгового флота.

35

Центральный совет наряду с ежегодной конференцией и исполкомом – один из руководящих органов Консервативной партии.

36

Пункт четвертый устава Лейбористской партии, принятого в 1918 г., провозглашает необходимость борьбы за наиболее справедливое распределение продукта труда на основе общественной собственности на средства производства. Правые лидеры партии неоднократно пытались его отменить.

37

Дэвид Бланкетт – член парламента Великобритании от Лейбористской партии. Слепой. Посещает заседания в парламенте с собакой-поводырем. Речь идет о Законе об опасных собаках, нападающих в том числе и на собак-поводырей.

38

«Хансард» – официальный стенографический отчет о заседаниях обеих палат парламента; в период работы парламента выпускается ежедневно.

39

Пикетирование, устраиваемое наемными работниками одного работодателя на предприятии другого, напрямую не вовлеченного в спорную ситуацию работодателя.

40

Частная электроэнергетическая компания; управляет единой распределительной энергосистемой Англии и Уэльса через холдинг-компанию.

41

На Флит-стрит в Лондоне до 1990-х размещались редакции большинства крупных газет.

42

Питер Сноу (род. 1938), – британский ведущий на радио и телевидении.

43

Комитет «Тысячелетие» – учрежден в Великобритании для финансирования различных проектов местных общин на пороге III тысячелетия.

44

Джереми Джон Дурхэм Эшдаун, более известный как Пэдди Эшдаун – британский политик, лидер либеральных демократов в 1988–1999 гг.

45

Скаргиллизм – крайне левое течение в британском рабочем движении по имени Артура Скаргилла – британского политика, председателя Национального профсоюза шахтеров с 1982 по 2002 г., возглавившего в 1984–1985 гг. стачку профсоюза.

46

Дизраэли Бенджамин – премьер-министр Великобритании в 1868-м и 1874–1880 гг., лидер Консервативной партии, писатель.

47

Гарольд Вильсон – политик-лейборист, лидер партии с 1963 г., премьер-министр Великобритании (1964–1970 и 1974–1976).

48

Феттес-колледж – привилегированная частная средняя школа совместного обучения в Эдинбурге.

49

Социальная хартия – раздел Маастрихтского договора, посвященный социальным проблемам.

50

«Главный кнут», главный организатор парламентской фракции, следит за соблюдением партийной дисциплины, обеспечивает поддержку политики своей партии.

51

Банк Англии – государственный центральный эмиссионный банк в Лондоне, основан в 1694-м; национализирован в 1946 г.

52

В Великобритании в одном министерстве может работать несколько министров; такие министерства, как правило, возглавляются государственными секретарями.

53

Аластер Кэмпбелл – британский журналист, тележурналист и писатель. Занимал пост директора по коммуникациям и стратегическому планированию в правительстве Тони Блэра с 1997 по 2003 г.

54

Экономический и валютный союз – завершающая стадия процесса европейской экономической и валютной интеграции, на которой вводится единая европейская валюта.

55

Пол Раутледж – английский журналист, политический комментатор.

56

Питер Мэнделсон – влиятельный британский политик, главный идеолог новой стратегии Лейбористской партии.

57

Имеется в виду М. Тэтчер.

58

Выражение «iron lady» («железная леди») впервые появилось в английской газете The Sunday Times от 25 января 1979 г. Так перевели слова «железная дама», которыми охарактеризовал Маргарет Тэтчер советский журналист Юрий Гаврилов.

59

«Назад к основам» – призыв британских консерваторов к традиционным ценностям, провозглашенный в 1993 г. Джоном Мейджором.

60

Фрэнк Эрнст Филд – британский политик-лейборист, министр реформ в области социального обеспечения в правительстве Тони Блэра.

61

Намек на ситком Think the Unthinkable о незадачливых консультантах по менеджменту.

62

Инок Пауэлл – известный британский тори XX в., которому неоднократно приходилось уходить в отставку.

63

Cool Britannia (крутая Британия) – многозначный термин, описывающий современную культуру Британии. В данном случае – истинно британский стиль одежды последнего десятилетия, особенно чтимый лидерами страны.

64

Ministry of Sound (MoS) – сеть ночных клубов Лондона.

65

Имеется в виду Питер Мэнделсон. 27 июля 1998 г. он был назначен министром торговли и промышленности, однако уже в декабре 1998-го был вынужден покинуть пост из-за скандала, связанного с получением беспроцентного кредита на покупку жилья в Ноттинг-хилл от миллионера Джеффри Робинсона, возглавлявшего ведомство генерального казначея.

66

Строчки из стихотворения Джона Мильтона (1608–1674).

67

Джеффри Робинсон.

68

Сесил Паркинсон – британский политик, консерватор, министр торговли и промышленности, вынужденный подать в отставку в 1983 г., после того как стало известно о его любовной связи с секретаршей.

69

Крис Смит – британский политик, лейборист, с 1997 г. министр по делам культуры, СМИ и спорта и председатель комитета «Тысячелетие».

70

Здесь, очевидно, обыгрывается созвучие с именем супергероя Озимандиаса из американского фильма «Хранители».

71

Алексис Токвиль – видный французский политический мыслитель XIX в., историк и политический деятель, лидер консервативной Партии порядка, министр иностранных дел Франции (1849). В 1832 г. Токвиль издал книгу под названием «Демократия в Америке».

72

«Нет налогам без представительства» – слоган американских граждан и политических деятелей 1770-х гг., недовольных тем, что Британия вводит новые налоги на территории своих американских колоний, которые при этом не имеют представительства в британском парламенте; протест опирался на традиционный для британской политической системы принцип, согласно которому введение налогов на территории может осуществляться только органом, в котором есть представители этой территории.

73

Томас Терри Хор-Стивенс – известный в 1950–1960-х гг. британский комедийный актер, выступавший под псевдонимом Терри-Томас.

74

Стивен Байерс – министр транспорта в правительстве Тони Блэра.

75

Неправительственные организации, которые играют важную роль в государственном управлении, финансируются государством и по сути, но не формально являются частью системы органов исполнительной власти.

76

Сити – деловая часть Лондона, олицетворение британского финансового капитала.

77

Мартин Сиксмит – британский писатель, журналист и радиотелеведущий. В 2001 г. – начальник департамента коммуникаций, специальный советник министра транспорта Стивена Байерса.

78

Фиона Миллар – британская журналистка, активистка, бывший советник Шерри Блэр.

79

Берни Экклстон – руководитель «Формулы-1», выделил лейбористам в качестве спонсорской помощи £1 млн, после чего Ф-1 получила разрешение на рекламу табачных изделий.

80

Группа компаний The Hinduja Group – владельцы Шричанд Хиндужа и его брат Гопичанд Хиндужа. В 2001-м попытался получить по знакомству британское подданство.

81

Фулем – исторический район Лондона; известен крупнейшей в Лондоне тепловой электростанцией.

82

Награда, учрежденная для поощрения талантов жителей австралийского Вуллонгонга.

83

Доклендс – полуофициальное название портовой и промышленной зоны на востоке и юго-востоке Лондона.

84

Нью-эйдж (New Age, буквально «новая эра») – общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера, сформировавшихся в XX в.

85

Глайндборн – имение на юге Англии, известное ежегодным оперным фестивалем.

86

Аскот – ипподром близ Виндзора, где в июне проходят ежегодные четырехдневные скачки, являющиеся важным событием в жизни английской аристократии.

87

Отчет Питера Гершона об эффективности в государственном секторе Великобритании в 2004–2005 гг., подготовленный по поручению Тони Блэра.

88

Джеймс Отис – политический деятель, юрист, публицист. Автор памфлета «Права британских колоний», в котором впервые решительно осуждались попытки парламента ввести новые налоги. Один из радикальных лидеров освободительного движения в 60–70-е гг. XVIII в. Организатор Конгресса гербового сбора (1765).

89

Чарльз Мур – британский журналист и бывший редактор The Daily Telegraph.

90

Рубеус Хагрид – вымышленный персонаж книг Дж. Роулинг о Гарри Поттере.

91

Отец палаты – старейший член палаты по длительности непрерывного пребывания в составе членов палаты общин или палаты лордов.

92

Западнолотианский вопрос (the West Lothian Question) заключается в том, что министры, представляющие Шотландию, могут голосовать в английском парламенте по вопросам, касающимся Англии, а министры, представляющие Англию, не могут голосовать по делам Шотландии.

93

Дом, в котором Тони Блэр планировал жить после отставки.

94

«Гранд Нэшнл» – крупнейшие скачки с препятствиями; проводятся ежегодно весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.

95

Средняя Англия – условное понятие в британской журналистике: благоустроенная Англия, не богатая и не бедная, консервативная, законопослушная, скромная.

96

Кен Бигли – британский инженер из Ливерпуля. В 2004 г. в Ираке его захватила в заложники и казнила экстремистская группировка иорданца Абу Мусаба аль-Заркави.

97

Скаус – прозвище уроженца или жителя Ливерпуля.

98

Фреггинг – в армии США атака на старшего по званию офицера с целью убить его.

99

Давка на стадионе «Хиллсборо» в Шеффилде 15 апреля 1989 г. во время полуфинального матча Кубка Англии по футболу.

100

Джон Холдейн (1892–1964) – английский генетик, член Лондонского королевского общества, один из создателей синтетической теории эволюции.

101

Чарльз Сноу (1905–1980) – физик, английский писатель и государственный деятель.

102

Джон Кокрофт (1897–1967) – английский физик, лауреат Нобелевской премии по физике за 1951 г.

103

Эрнест Уолтон (1903–1995) – ирландский физик, лауреат Нобелевской премии по физике за 1951 г. (совместно с Джоном Кокрофтом).

104

Эрнест Резерфорд (1871–1937) – британский физик новозеландского происхождения. Известен как «отец» ядерной физики.

105

Do not go gentle into that good night – строка из стихотворения валлийского поэта Томаса Дилана (1914–1953).

106

Салун «Последний шанс» – популярное название баров в Соединенных Штатах в XIX в., расположенных на границе со штатами, где запрещалась продажа спиртных напитков.

107

Тони Блэр в декабре 2005 г. под давлением всех остальных стран ЕС и брюссельских бюрократов согласился на 20 %-ное сокращение Британской льготы (British rebate) и тем самым уступил европейцам позиции, отвоеванные в 1984 г. Маргарет Тэтчер.

108

Район в южном Лондоне.

109

Небольшой остров в заливе Аппер-Бэй близ г. Нью-Йорка. В 1892–1943 гг. – главный центр по приему иммигрантов в США, а до 1954-го – карантинный лагерь.

110

Уильям Уайтлоу – член Консервативной партии, заместитель премьер-министра Великобритании в 1979–1988 гг.

111

Зола Бадд – знаменитая легкоатлетка. Когда она приехала в Англию, общественность единогласно выступила за предоставление ей британского гражданства, ведь тогда она могла выступать за Британию на Олимпийских играх 1984 г. Зола Бадд получила британское гражданство в короткие сроки – и это несмотря на некоторые перипетии политических и расовых вопросов.

112

Уильям Рис-Могг – британский журналист, автор книг, издатель. Редактор The Times с 1967 по 1981 г.

113

Певенси – населенный пункт в Восточном Суссексе, Англия. В 300–340 гг н. э. римляне возвели здесь форт. В 1066 г. захвачен норманнами.

114

Тостиг Годвинсон – англосаксонский аристократ, представитель дома Годвина и младший брат короля Гарольда II, один из организаторов норвежского вторжения в Англию в 1066 г.

115

Битва при Эгоспотамах (405 г. до н. э.), решающая битва в Пелопоннесской войне.

116

Уильям Малмесбери – выдающийся английский историк XII в.

117

Сэр Ричард Уильям Сазерн (1912–2001) – известный английский историк, специалист по средневековью. Преподавал в Университете Оксфорда.

118

Томас Карлейль – английский (шотландский) писатель, историк и философ XIX в., оказавший значительное влияние на формирование мировоззрения многих своих соотечественников.

119

Сторонники «Малой Англии» – пренебрежительное прозвище, которое сторонники расширения Британской империи в период Англо-бурской войны дали противникам новых колониальных захватов.

120

Кэнэри-Уорф – деловой район в восточной части Лондона. Один из двух главных финансовых центров Лондона.

121

Pret A Manger – сеть быстрого питания по продаже сэндвичей.

122

Сэр Теренс Конран (1931) – талантливый дизайнер, ресторатор и владелец сети магазинов по всему миру (Conran Shop, Habitat, Mothercare, Heal & Son).

123

Лиам и Ноэль Гэллахер – британские поп-исполнители.

124

Майкл Хезелтайн – британский бизнесмен и консервативный политический деятель, министр обороны Великобритании 1983–1985 гг.

125

Колин Каудри – английский игрок в крикет.

126

Марк Леонард – британский политолог, исполнительный директор Европейского совета по международным отношениям, автор бестселлера Why Europe Will Run the 21st Century.

127

Модель электрогитары, названная по имени одного из ее разработчиков

128

Стэнли Болдуин (1867–1947) – британский политик, член Консервативной партии Великобритании, 55, 57 и 59-й премьер-министр Великобритании в 1923–1924, 1924–1929 и 1935–1937 гг.

129

«Иерусалим» – стихотворение Уильяма Блейка, положенное на музыку в 1916 г. композитором Хьюбертом Пэрри, получило широкую известность и стало неофициальным гимном Великобритании.

130

Слово «Engerland» (т. е. Англия) – используют в основном футбольные фанаты. Удобство этого термина по сравнению с «Англией» – в добавочном слоге «гер», который облегчает его произношение нараспев.

131

Саймон Хеффер – британский журналист, колумнист и писатель; по политическим взглядам – консерватор.

132

Строка из гимна «Иерусалим».

133

День св. Георгия, 23 апреля, считается национальным праздником Англии, но официальным выходным днем не является.

134

День св. Патрика, 17 марта, национальный праздник Ирландии. Официальный выходной день в Ирландии.

135

Песня, прославляющая Британскую империю.

136

Лорд Эмсворт – вымышленный персонаж цикла романов и коротких рассказов о Бландингском замке известного английского писателя П. Вудхауза.

137

Битва при Монсе – сражение на Западном фронте Первой мировой войны, часть Пограничного сражения 1914 г.

138

Гленн Ходдл – английский футбольный менеджер, певец и бывший футболист. Будучи главным тренером сборной Англии, заявил в одном из интервью, что инвалиды страдают за грехи, совершенные ими в прошлой жизни, вызвавшего общественный скандал и его отставку в 1999 г.

139

Фёрт-оф-Форт – залив Северного моря у восточных берегов Шотландии.

140

Драмбуи – шотландский ликер на основе виски, меда и трав.

141

Из стихотворения Джона Китса Ode to a Nightingale.

142

Бейзил Фотерингтон-Томас – классический вымышленный персонаж серии книг, написанных Джеффри Уиллансом и Рональдом Сирли, об английском школьнике 1950-х гг.

143

Район Лондона, среди жителей которого можно встретить представителей самых разных профессий и выходцев из разных стран.

144

Глава столичной полиции в 1993–2000 гг.

145

Инок Пауэлл – английский политик, консерватор. Известен своей речью «Реки крови» (1968 г.), в которой критиковал иммиграционную политику Британского Содружества.

146

Хампстед – фешенебельный район на севере Лондона.

147

Уильям Дидс – один из наиболее влиятельных британских журналистов XX в., главный редактор The Telegraph (1974–1986), депутат парламента от консервативной партии.

148

Кит Джозеф (1918–1994) – британский барристер и политик. Считается одним из отцов тэтчеризма.

149

Типтон – город в Центральной Англии. «Талибан» – исламское движение, зародившееся в Афганистане в 1994 г.

150

Норман Теббит – британский политик, консерватор, соратник Маргарет Тэтчер.

151

Государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

152

Филипп Боббит – американский ученый, историк и юрист, писатель и государственный служащий.

153

Роберт Эйлинг – британский бизнесмен. Возглавлял авиакомпанию British Airways с 1996 по 2000 г.

154

Руперт Брук – английский поэт, известный своими идеалистическими военными сонетами, написанными в период Первой мировой войны.

155

«Тайзер» – фирменное название газированного фруктового напитка одноименной компании.

156

«Непобедимая армада» – военный флот, направленный в 1588 г. испанским королем Филиппом II против Англии и потерпевший поражение.

157

Вымышленный персонаж, офицер Королевского британского флота в период наполеоновских войн, созданный писателем С. Форестером, впоследствии герой фильма и телесериала.

158

Один из центральных персонажей легендариума Джона Толкина.

159

В Британии существует поверье, что одинокая сорока приносит неудачу.

160

Норман Телвелл – английский карикатурист, известный своими юмористическими рисунками пони и лошадей. Рисовал для сатирического журнала Punch в 1950-х гг. и иллюстрировал Chicko в детском журнале комиксов Eagle.

161

Пим Фортёйн – голландский политик, выступавший против иммиграции мусульман в страну. Убит в 2002 г. сторонником защиты животных.

162

Тео (Теодор) ван Гог – голландский кинорежиссер, телепродюсер, публицист и актер, праправнучатый племянник живописца Винсента ван Гога. Убит в 2004 г. исламским радикалом в отместку за фильм о бесправии женщин в мусульманском мире.

163

Эрик Хобсбом – британский историк марксизма.

164

«Обычные подозреваемые» (The Usual Suspects) – название фильма 1995 г. режиссера Брайана Сингера, который считается одним из стилеобразующих фильмов 1990-х гг.

165

Патрик О’Брайан (1914–2000), урожд. Ричард Патрик Расс – английский писатель и переводчик. Автор культовой 20-томной эпопеи о капитане Джеке Обри и докторе Стивене Мэтьюрине.

166

Сэр Макс Хью Макдональд Гастингз – британский журналист, редактор, историк и писатель.

167

Уильям Артур Уолдгрейв – английский политик-консерватор. Пожизненный пэр.

168

Сесил Скотт Форрестер (1899–1966) – знаменитый английский писатель, военный историк и голливудский сценарист. Наиболее известен историко-приключенческий цикл о Горацио Хорнблауэре, офицере британского военно-морского флота конца XVIII – начала XIX в.

169

Эдвард Гиббон (1737–1794) – английский историк.

170

Пэлем Гренвилл Вудхауз (1881–1975) – популярный английский писатель, драматург, комедиограф. Наиболее известен циклом романов о Берти Вустере и его камердинере Дживсе, по мотивам которых был снят сериал «Дживс и Вустер».

171

Кристофер Робин Милн – мемуарист, сын английского писателя А. Милна, прототип персонажа Кристофера Робина в сборнике книг про Винни-Пуха.

172

Аластер Джон Кэмпбелл – британский журналист, радиожурналист и писатель. Известен своей работой в качестве директора коммуникаций и стратегии при премьер-министре Тони Блэре с 1997 по 2003 г.

173

Битва при Нейзби (1645 г.) закончилась разгромом королевской армии Карла I парламентской армией, ознаменовала перелом в ходе гражданских войн.

174

Согласно средневековым представлениям, медвежонок рождается бесформенным комочком, и медведица, облизывая его, придает ему надлежащий вид.

175

Вергилий. «Энеида», перевод С. Ошерова под редакцией Ф. Петровского.

176

Томас Дж. О’Коннел (1882–1969) – ирландский профсоюзный деятель и политик, возглавлявший Лейбористскую партию Ирландии с 1927 по 1932 г.

177

Изабелла Битон (1836–1865) – автор одной из самых известных в Англии поваренных книг.

178

Мартин Льюис – британский диктор телевизионных новостей, журналист и автор, специализируется на способах экономии денег.

179

Леон Бриттан – британский адвокат, политик, автор. Бывший член парламента от Консервативной партии и Европейской комиссии.

180

Популярная юмористическая телепередача Have I Got News For You относится к разряду panel show, в которых состязаются знаменитости. Вместе с каждым из капитанов команды – Пол Мертон, Йэн Хислоп, Гордон Дитон – выступает приглашенный ведущий, политик, журналист или актер.

181

Рой Хэттерсли – британский политик, автор и журналист, в 1983–1992 гг. заместитель председателя Лейбористской партии.

182

Паула Элизабет Йейтс – британская телеведущая и писательница, известная по работе в культовых телевизионных программах The Tube и The Big Breakfast.

183

Нил Гамильтон – британский политик, один из ведущих деятелей Консервативной партии. Его карьера министра торговли закончилась в 1997 г. обвинением во взяточничестве. В 2001-м Нил и его жена Кристина были замешаны в сексуальном скандале.

184

Макс Гастингс был первым журналистом, кто вошел в освобожденный Порт-Стэнли во время Фолклендской войны.

185

Question Time – актуальная дискуссионная телевизионная программа на Би-би-си. В телепрограмме принимают участие политики по крайней мере трех основных политических партий, а также другие общественные деятели, которые отвечают на вопросы аудитории.

186

Термин «мокрые» нашел широкое применение в 1980-х гг. Под ним понимались члены Консервативной партии в правительстве Маргарет Тэтчер, которые не входили в узкий круг ее единомышленников.

187

Список Бориса Джонсона построен по алфавиту – от A до Z. В переводе сохраняется порядок оригинала, чем объясняется кажущаяся случайность в последовательности пунктов и неочевидность логики изложения.

188

Саймон Рэттл – выдающийся британский дирижер.

189

Кеннет Ливингстон – английский политик, лейборист, мэр Лондона в 2000–2008 гг.

190

«Коджак» – телевизионный сериал о работе нью-йоркской полиции.

191

Журналистка, автор книг, бизнес-леди, героиня ток-шоу. В прошлом девушка по вызову.

192

Орентел Джей Симпсон – футболист, актер, телевизионная звезда. Получил скандальную известность после того, как был обвинен в убийстве своей бывшей жены и ее друга и был оправдан, невзирая на улики.

193

Джеральд Винсент Булл (1928–1990) – канадский инженер. Разрабатывал дальнобойные артиллерийские орудия. Планировал разработать экономически оправданную установку для запуска спутника и в результате придумал для Ирака «суперпушку» в рамках проекта «Вавилон».

194

«Дабья» (прозвище 43-го президента США Джорджа Уокера Буша-мл. (G. W. Bush); от техасского произношения буквы W (дабл-ю) в инициалах.

195

Учащийся или выпускник дорогой частной школы из состоятельной семьи, особенно тот, кто хорошо одевается.

196

Штат одинокой звезды – официальное прозвище штата Техас, единственная звезда на флаге которого символизирует независимый дух штата.

197

«Салют командиру» – президентский гимн, исполняется при его официальных появлениях на публике военным оркестром.

198

Джордж Герберт Уокер Буш – 41-й президент США в 1989–1993 годах.

199

Либертарианство – политическая философия, в основе которой лежит запрет на «агрессивное насилие», т. е. запрет на применение силы или угрозы применения силы к другому лицу или его имуществу вопреки воле этого лица.

200

Sopwith Camel Scout – британский одноместный истребитель времен Первой мировой войны, отличается большей маневренностью среди самолетов тех лет.

201

Уильям Юарт Гладстон – видный британский государственный деятель XIX в. Либеральное правительство под руководством Гладстона вошло в историю целым рядом реформ, в том числе во внешней политике.

202

Мартин Белл – британский посол в ЮНИСЕФ. Бывший военный репортер и независимый политик, член парламента в 1997–2001 гг., обычно носит белые костюмы.

203

Слобба – оскорбительное прозвище, которое британские таблоиды дали Слободану Милошевичу.

204

Джейми Патрик Ши – директор департамента информации и прессы НАТО.

205

Вук Драшкович – сербский политик, дипломат, писатель, в 2004–2007 гг. глава МИД Сербии и Черногории. Активный организатор демонстраций протеста против Слободана Милошевича.

206

Завод «Црвена Застава» («Красное знамя») – крупнейшее в Югославии автомобильное предприятие.

207

«Плот “Медузы”» – картина французского художника Теодора Жерико, в основе которой лежит крушение фрегата «Медуза» и скитания его команды по морю на плоту.

208

Панга – большой нож с широким лезвием.

209

Ланкастер-Хаус – правительственное здание в Лондоне; используется для проведения официальных приемов; в нем проходят конференции глав государств и правительств стран Содружества.

210

Энтони Бенн – известный политический деятель, публицист. С 1963 по 2001 г. член британского парламента, многие годы был членом кабинета министров.

211

Бомбардировщик «Стелс» – самолет-крыло (типа «дельта»), который разрабатывался по заказу Пентагона в 1970-х. Особенности конструкции и материалов делают его трудноуловимым для радаров.

212

Ян Смит – премьер-министр британской колонии Южная Родезия (1964–1965), затем Родезии (1965–1979), ныне Зимбабве, с 1979 г. лидер белого меньшинства в войне в Южной Родезии (ныне Зимбабве).

213

Полли Тойнби – известная журналистка и колумнистка The Guardian.

214

Перевал Хайбер представляет собой важнейший пограничный пункт между Пакистаном и Афганистаном.

215

Чейни-Уок – небольшая фешенебельная улица в Лондоне, в районе Челси.

216

Джерри Адамс и Мартин Макгиннес – лидеры ирландской политической партии Шин Фейн.

217

«Браво-два-ноль» (Bravo Two Zero; B20) – позывной поисковой разведгруппы специального авиадесантного подразделения (SAS) британской армии, действовавшего на территории Ирака во время войны в Персидском заливе (1991).

218

Тора-Бора – крупный укрепрайон, перевалочная база афганских моджахедов в горном массиве – 4000 м, в 85 км к югу от г. Джелалабад, провинция Нангархар.

219

Джон Ричард Пилжер – австралийский журналист и документалист, известный репортажами из горячих точек планеты.

220

Джезайл – длинноствольный кремневый мушкет, оружие пуштунов.

221

Имеется в виду суд над Оренталом Джеймсом Симпсоном, известным игроком в американский футбол, который убил свою бывшую жену, но был оправдан, несмотря на улики.

222

Болотные арабы – мусульмане, живущие в заболоченных раньше районах на юге и востоке Ирака и вдоль иранской границы. Общая численность – около 500 000 человек. Большинство болотных арабов – мусульмане-шииты.

223

Сандхерст – военное училище сухопутных войск. Находится близ деревни Сандхерст, графство Беркшир.

224

Марк Стайн – писатель, политический и военный комментатор и культурный критик. Автор нескольких книг, особенно известна среди них «Америка сама по себе. Конец нашего мира».

225

Ганс Мартин Бликс – шведский дипломат и политик. Возглавлял Комиссию Организации Объединенных Наций по наблюдению, контролю и инспекциям, которая в 2002 г. искала в Ираке оружие массового поражения.

226

Роберт Фиск – английский писатель и журналист. Как корреспондент газеты The Independent работал в Бейруте, Афганистане, Ираке.

227

Багдадский Национальный музей Ирака – одно из самых интересных, важных и злополучных археологических собраний в мире, пострадавших во время войны с Ираном.

228

Алебастровый сосуд богини Инанны из Урука (3200 лет до н. э.) был похищен, а позже возвращен.

229

«Монти Пайтон» – комик-группа из Великобритании, состоявшая из шести человек. Благодаря своему новаторскому, абсурдистскому юмору участники «Монти Пайтон» («Пайтоны») находятся в числе самых влиятельных комиков всех времен.

230

Джей Гарнер – глава американской оккупационной администрации Ирака в 2003 г.

231

Одно из эротических шоу L!ve TV.

232

Руперт Мёрдок (1931) – австралийский предприниматель, медиамагнат, владелец СМИ по всему миру.

233

Прием, создающий иллюзию волны, которым пользуются болельщики на стадионах, когда сектор за сектором зрители встают и садятся.

234

Абу-Грейб – тюрьма в одноименном иракском городе, расположенном в 20 км к западу от Багдада. После вторжения в Ирак американцы превратили ее в место содержания иракцев, обвиненных в преступлениях против сил западной коалиции.

235

Джон Керри – кандидат на пост президента от Демократической партии на выборах в 2004 г. Он не выступал против войны в Ираке. Однако потом жестко критиковал Буша за провал американской политики в Центральной Азии.

236

«Плайд камри» – уэльская национальная партия; стоит на буржуазно-националистических позициях; выступает за предоставление Уэльсу самоуправления.

237

Имеется в виду освобождение спецподразделением САС в апреле 1980 г. 26 сотрудников иранского посольства в Лондоне, захваченных террористами Освободительного движения Арабистана (DRMLA).

238

Генри Уоттон – английский дипломат и поэт эпохи Возрождения.

239

Кум – столица провинции Кум в Иране, священный город шиитов.

240

Леди Брэкнелл – персонаж пьесы Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным».

241

Чатем-Хаус – здание в центральной части Лондона, в котором находится Королевский институт международных отношений.

242

Герман Манстер, 5-й граф Шрудшира, – вымышленный персонаж ситкома The Munsters.

243

Ицхак Рабин – израильский политический и военный деятель. Шестой и одиннадцатый премьер-министр Израиля. Убит в 1995 г. ультраправым экстремистом.

244

Кеннет Ливингстон по прозвищу «Красный Кен» – британский политический деятель, представитель крайне левого крыла Лейбористской партии, мэр Лондона в 2004–2008 гг.

245

Разделительный барьер между Израилем и Западным берегом реки Иордан. Строительство началось в 2003 г.

246

Джомо Кениата – первый премьер-министр в 1963–1961 гг. и президент Кении в 1964–1978 гг… Считается «отцом кенийской нации».

247

Менахим Бегин – политический деятель Израиля, премьер-министр с 1977 по 1983 г., в 1940-е – руководитель еврейской подпольной организацией Иргун.

248

Мартин Макгиннесс – североирландский политик от партии Шинн Фейн, заместитель первого министра Северной Ирландии с 2007 г. В 1973 г. был арестован в Ирландии за перевозку более чем 100 кг взрывчатки и 5000 патронов; отсидел 6 месяцев в ирландской тюрьме.

249

«Роберт Мондави из долины Напа» – название книги Сирила Рэя о выдающемся виноделе Роберте Мондави.

250

Чака (Шака) Сензангакона (1797 (?) – 1828) – основатель и первый правитель державы зулу – КваЗулу.

251

Ричард Гринбери – председатель правления и директор Marks & Spenser в 1988–1999 гг. В 1995 г. возглавлял комиссию, созданную для изучения вопроса о вознаграждении директоров компаний.

252

Доктор Литтлчайлд – член Комитета по монополиям и слияниям с 1983 по 1988 г., генеральный директор компании Electricity Supply с 1989 по 1998 г. При приватизации в Великобритании выполнял функции регулятора.

253

The Nuffield Trust – один из ведущих независимых доверительных фондов в области здравоохранения в Великобритании.

254

Бенджамин Раунтри – филантроп и социальный реформатор, оказавший значительное влияние на становление государства всеобщего благоденствия.

255

Фредди Старр – английский комедийный актер, пародист, певец, популярный в 1970-е гг.

256

Джонатан Эйткен – крупный бизнесмен и политик. В 1997 г. против него в The Guardian были выдвинуты обвинения в незаконной продаже оружия Саудовской Аравии и деловой нечистоплотности. В 1999 г. приговорен к 1,5 годам заключения с конфискацией имущества за ложь под присягой.

257

Лидер партии тори в 2004 г. Наложил вето на возвращение Эйткена в парламент.

258

Чарльз Уодл – консерватор, депутат парламента. Бывший министр внутренних дел Великобритании. Отказался участвовать в выборах 2001 г., когда обнаружилось, что он консультировал Мохаммеда аль-Файеда.

259

Мохаммед аль-Файед – египетский бизнесмен и миллиардер. Бывший владелец Harrods. В 1999 г. была отклонена его просьба о британском гражданстве. Получив отказ в гражданстве, аль-Файед заявил, что подкупил двух парламентариев-консерваторов Нила Гамильтона и Тима Смита, чтобы они поставили вопрос о нем на обсуждение в парламенте. Оба вынуждены были с позором покинуть парламент.

260

Аль-Файед дал информацию, что в 1993 г. министр обороны Джонатан Эйткен бесплатно останавливался у него в парижском отеле Ritz одновременно с саудовскими торговцами оружием.

261

«Наличные за вопросы» – скандал в Британском парламенте в 1994 г.: два консерватора согласились задать определенные вопросы в парламенте за взятку.

262

Британский сатирический журнал Private Eye часто называет старших чинов полиции «инспектор Нэкер».

263

Мату-Гросу – штат на западе Бразилии.

264

Дариус Гуппи – британский коммерсант-мошенник.

265

Персонаж рассказа Дж. Тербера [Thurber, James Grover] из сборника «Тайная жизнь Уолтера Митти» [The Secret Life of Walter Mitty] (1939). Неловкий, робкий человек, находящийся под каблуком своей жены. Убогость своей повседневной жизни он скрашивает фантазиями о рискованных приключениях, в которых он настоящий мужчина и герой. Имя его стало нарицательным.

266

Инцидент, случившийся 20 июля 1969 г. с сенатором Эдвардом Кеннеди. Автомобиль Кеннеди упал с моста на острове Чаппакуиддик, сенатор выплыл, оставив умирать в машине свою любовницу и помощницу.

267

The Big Issue – уличная газета, выходит в восьми странах. Газету создают профессиональные журналисты, а продают только бомжи.

268

Неприкосновенность общественных интересов – доктрина общего права, заключающаяся в совокупности правил, которые позволяют правительству исключать из законной процедуры доказательства, публикация которых наносит ущерб общественным интересам.

269

Четырех директоров британской машиностроительной компании Matrix Churchill отдали под суд за поставку оборудования и ноу-хау в Ирак, но в 1992 г. дело развалилось, так как обнаружилось, что правительство Британии консультировало компанию по продаже оружия.

270

Здесь аллюзия с английской пословицей «Нет денег, нет любви» (No money no honey).

271

Персонаж книги «Винни-Пух».

272

Согласно Декарту, животные и человеческое тело не что иное, как механизмы, «автоматы» или «самодвижущиеся машины» разной степени сложности, подобные «часам, составленным из колес и пружин, которые могут отсчитывать часы и измерять время».

273

Стив Гловер – британский журналист и колумнист газет The Independent и The Mail on Sunday.

274

Война между Карлом I и его парламентскими оппонентами в 1642–1649 гг.

275

Форум – площадь, рынок в Древнем Риме, которые были центром политической жизни.

276

Агора – рыночная площадь в Древней Греции.

277

Дерек «Долли» Дрейпер – журналист The Telegraph.

278

Сеть супермаркетов в Великобритании.

279

Название фирменных продовольственных магазинов самообслуживания и универсамов компании Associated Dairies.

280

Питер Тош – ямайский певец, гитарист, композитор; один из самых популярных и влиятельных исполнителей в стиле регги 1960–1970-х гг.

281

«Рутмастер» («хозяин дорог») – название классического лондонского красного двухэтажного автобуса, Последний автобус был списан в 2005 г.

282

Норман Рокуэлл (1894–1978) – американский художник и иллюстратор. Одна из самых известных и знаковых его картин изображает счастливое американское семейство за столом.

283

Cohiba («Коиба») – одна из самых молодых марок кубинских сигар, которая по праву считается лучшей.

284

Фетва – в исламе решение по важному вопросу, выносимое муфтием.

285

Первая книга Моисеева. Бытие.

286

Кнуд Великий (994/995–1035) – король Дании, Англии и Норвегии.

287

Прозвище Майкла Джексона.

288

Wisden – ежегодный альманах по крикету, любимому виду спорта Кена Кларка – в прошлом президента крикетного клуба графства Ноттингемшир.

289

Малколм Рифкинд – консерватор, бывший министр иностранных дел Великобритании (1995–1997).

290

Линда Чокер – государственный секретарь, министр иностранных дел и по делам Содружества с 1989 по 1998 г.

291

Идея «единой нации» сформулирована еще Бенджаменом Дизраэли (1804–1801), выступавшим против разделения общества на «нацию богатых и нацию бедных» и призывающим имущих к социальной ответственности.

292

Черчилль и Рузвельт между собой называли И.В. Сталина Uncle Joe – «дядюшка Джо».

293

Бонкбастер – роман, изобилующий откровенными описаниями сексуальных сцен.

294

Эдвина Карри – замминистра здравоохранения, 1980-м была любовницей Джона Мейджора. В 1988 г. вынуждена была уйти в отставку после заявления о наличии сальмонеллы в яйцах британского производства. После ухода из парламента начала новую карьеру как писатель и ведущая телерадиопрограмм.

295

В партии тори «мокрыми» называют реакционных старожилов, в противовес представителям прогрессивного крыла, «сухим».

296

Десперадо – лицо, склонное к совершению безрассудных, опрометчивых поступков, способное на преступление.

297

Voortrekker – так называли переселенцев-африканеров, устремившихся из Капской колонии вглубь континента в 1830–1840-е гг. В результате этого массового переселения, названного «Великий путь» (Die Groot Trek), европейцы освоили внутренние районы Южной Африки.

298

Социал-демократическая партия (СДП) в Великобритании существовала в 1981–1988 гг.

299

Харриет Харман – заместитель лидера правящей Лейбористской партии Великобритании, министр юстиции.

300

Закон о пэрстве Великобритании позволяет членам палаты лордов отказываться от своего титула (и, следовательно, иметь возможность выставлять свою кандидатуру на выборах в палату общин). В 1972 г. второй виконт Стэнсгейт, бывший Э. Веджвуд Бенн, отказывается от своего титула и берет имя Тони Бенна.

301

Один из лидеров и основателей Лейбористской партии. Трижды занимал пост премьер-министра Великобритании: в 1924, 1929–1931 гг, 1931–1935 гг. В годы Великой депрессии (1931–1935) сформировал коалиционное правительство с консерваторами и был исключен из Лейбористской партии.

302

Масада – древняя крепость у юго-западного побережья Мертвого моря в Израиле.

303

Данблейн – маленький кафедральный город с самоуправлением на севере графства Стерлинг, Шотландия. 13 марта 1996 г. Томас Уотт Гамильтон застрелил 16 детей и их учителя в школьном спортзале и потом застрелился сам.

304

После боя с Майком Тайсоном в 1996 г. экс-чемпион мира в супертяжелом весе Фрэнк Бруно уходит из бокса. В числе его занятий – участие в пантомиме.

305

Билл Дидз (1913–2007) – британский политический деятель Консервативной партии, журналист, на момент написания статьи главный редактор The Daily Telegraph.

306

Арнольд Палмер – один из величайших игроков в истории профессионального мужского гольфа.

307

Игра слов: гандикап – препятствие и гандикап – рейтинг умения игры в гольф.

308

«Ти» – а) стартовая позиция по отношению к лунке; б) подставка, на которую разрешается ставить мяч, чтобы выполнить первый удар по каждой лунке.

309

Паттер – клюшка для пата – катящего удара, выполняемого в грине.

310

Грин – участок с самой короткой травой возле лунки.

311

Бункер – песчаная ловушка, специально сделанная на поле, чтобы усложнить задачу игрока.

312

Свинг – основное движение удара всеми клюшками кроме паттера. Свинг состоит из отведения клюшки (замаха), движения вниз, непосредственно удара и завершения.

313

Одджоб – персонаж бондианы, один из противников Джеймса Бонда, обладатель стальной круглой шляпы.

314

Английские комедийные актрисы.

315

Джимми «Пять Желудков» Гарднер – строитель, прославился своими попойками с футболистом Полом Гаскойном по прозвищу Газза.

316

«Мир Софии» – роман норвежского писателя Йостена Горднера об истории философии, написан в 1991 г.

317

Джеффри Арчер – политик и писатель, попадавший в ряд скандальных историй и побывавший в заключении. В 1997 г. принимает участие в избирательной кампании на должность мэра.

318

«Птичка» (бёрди) – количество ударов на одной лунке, на один меньше, чем «пар». «Пар» – количество ударов, которое гольфист должен совершить на одной лунке или на всем поле при удачной игре.

319

Пэдди – имя нарицательное для ирландцев.

320

Рон Дэйвис – уэльский политик, в прошлом госсекретарь Уэльса, депутат ассамблеи Уэльса и депутат парламента Великобритании.

321

Ульрика Джонссон – популярная британская телеведущая шведского происхождения.

322

«Позор тому, кто плохо об этом подумает» – девиз ордена Подвязки.

323

Гленда Джексон – английская актриса и политик, снискавшая известность исполнением ролей волевых, умных женщин в кино, телефильмах и спектаклях 1960-х и 1970-х гг.

324

«Equus» – пьеса британского драматурга Питера Шеффера, 1973 г., в которой молодой человек одержим патологической страстью к лошадям.

325

Сэмюэл Пипс (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода стюартовской Реставрации.

326

Стормонт – замок к востоку от Белфаста. Используется в качестве резиденции кабинета министров Северной Ирландии.

327

Эдвард Генри Карсон (1854–1935) – политический деятель, консерватор, лидер юнионистов, выступавших за сохранение Ольстера в составе Великобритании.

328

Мартин Макгиннесс – министр образования с 1998 по 2007 г., с 2007-го – заместитель первого министра Северной Ирландии.

329

Ассамблея Северной Ирландии – высший законодательный орган страны. Кабинет министров подотчетен Ассамблее и называется Исполнительным комитетом Ассамблеи. В 2002 г. политический кризис привел к роспуску администрации и введению на неопределенный срок прямого управления из Лондона.

330

Район за чертой города Дерри (Лондондерри), куда протестанты-англичане оттеснили католиков-ирландцев. В 1960-е он превратился в гетто для обедневших ирландцев.

331

11-плюс – экзамены для одиннадцатилетних (отборочные испытания школьников в возрасте 11 лет). Проводятся по окончании общей начальной школы.

332

«Кровавое воскресенье» – 28 января 1972 г.; расстрел английскими войсками демонстрации борцов за гражданские права в Лондондерри, Северная Ирландия. Было убито 13 человек, в основном молодежь.

333

Уильям Уайтло – британский политик, консерватор, занимал ряд постов в кабинете министров, в частности пост министра внутренних дел и зам. премьер-министра в 1979–1988 гг. После введения в 1972 г. режима прямого правления в Ольстере Уайтлоу был назначен на должность государственного секретаря по делам Северной Ирландии.

334

Британский политик, консерватор.

335

Йен Пейсли – известный североирландский политик, один из лидеров юнионистского движения в Ольстере, религиозный деятель, воинствующий протестант, в 1979 г. избран в Европарламент.

336

Дэвид Тримбл – североирландский политик, лидер Ольстерской юнионистской партии с 1995 по 2005 г., первый министр Северной Ирландии (1998–2002).

337

Деловой район в восточной части Лондона.

338

Forza (ит.) – сила, мощь, порыв, власть и соответствующий призыв: «вперед», «ура» и т. п.

339

Австрийский автогонщик. Трехкратный чемпион мира в классе «Формула-1».

340

Статья написана в сентябре 2003 г. В декабре 2004 г. Берлускони по одному обвинению оправдали, а другие обвинения сняли.

341

Город на юго-востоке Великобритании в графстве Бакингемшир.

342

В романе Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби» повествование идет от лица Ника Каррауэя.

Content

Борис Джонсон
Мне есть что вам сказать

Серия «Чтения Дюаристов»

Благодарности

Предисловие Когда история начала набирать обороты

Образы Британии

Кража велосипедов

Превосходство женщины

Юные головорезы

Английский футбол и образование

Благополучное возвращение из Ирака Из пепла

Глобальный контроль над рождаемостью

Погоня за счастьем

Школьные спортивные площадки

Провал школы

Разговор об их поколении: золотая молодежь Британии

Храбрые солдаты

Политика От Тэтчер до Блэра

Мистер Блэр вынес ценный урок

Кто лгал – старый или новый Блэр?

Хватит о рыцарях пера и кинжала

Кто они, все эти люди?

«Новое» Евангелие

У Тони – улыбка, у Гордона – мозги

Он говорит и говорит, но он не г-жа Тэтчер

Он жил интригами и умер от интриг

Американская революция

Это не борьба за душу тори

Может ли Блэр сделать Мэнди канцлером?

Мы вручили Блэру награду – а затем пузырь лопнул

Попка Кайли показывает пример лордам

Поверьте, быть уволенным не так уж и страшно

Вспомните, что случилось со Скаргиллом

А какое отношение это имеет к шотландцам?

Конец Блэра?

С какой стати мне извиняться

Нам нужна атомная энергетика и новое поколение ученых

Блэр не собирается прогонять молокососов с улиц – придется это делать вам

Где окажутся бестолковые независимые члены партии без Чарли?

Кэмерон

Кто такие британцы?

Поздравляем! Она бельгийка

Откровение по дороге из Гастингса в Маастрихт

Британия: клевая до одури

Боже, храни Англию и святого Георгия

Да, я действительно почувствовал себя везунчиком

«Ха, – подумал я. – Оба зарабатывают. Детей нет. Вот оно что. Подонки»

Единая нация

«Я виноват в расовых предрассудках? Мы все виноваты»

Королева наносит ответный удар

Это поворотный пункт: мы должны снова нести знамя британскости

Конец части Англии

Лучший способ излечится от исламофобии – это смех

Левое мышление

Литературные герои

Дело Хорнблауэра

В защиту Вудхауза

Послание Вергилия Ближнему Востоку

Какой дом? Какой автомобиль? Какого черта?

Цены на дома в Лондоне

Have I Got News For You

Леди на железе

Два колеса – хорошо, четыре – плохо

Этот Nissan не подведет

Иностранные дела

Торговца оружием нашли мертвым

Хёрд предупреждает ЕС о недовольстве США

После Миттерана ничего практически не изменится

Рождение евро

Билл Клинтон прав

Джордж «Дабья» Буш

Полет на Scudbuster

Молодец, Буш-беби: давай, растолкуй им

Блэр и Клинтон – подведет ли Билл Тони?

Аркан

Неумелые налеты из-за облаков

Сербы обвинят нас и будут правы

Как сербов превратили в нацию жертв

Зимбабве – мы для них ничего не сделаем

Кого в действительности боятся исламские террористы, так это женщин

Сначала мы должны отдать бен Ладена под суд

Мы упустили шанс прикончить Саддама

Страх, нищета… и надежда

Так держать, Дабья

Даже бомбы не смогли испортить этот день

Это просто: нет демократии – нет ядерного оружия

Буш в долгу перед Блэром

Не впадайте в панику по поводу Китая

Первые надежды на Ближнем Востоке

Манеры и нравы

Алкоголь полезен

Богатые стали кошмарным сном для алчных

Права и обязанности

Размышления о крахе Эйткена

Моменты морального выбора

Кто хотел бы стать депутатом от партии тори в наши дни?

Убивать оленей, чтобы спасти их

Почему Тони молится в храме окороков

Призыв к повышению предельной скорости

Думы об индийском слоне

Мы запретили ягоду – и требуется Брюссель, чтобы мы не глупили дальше

Напрасно мы жаждем кого-то обвинить

Известные персоны

Кен Кларк

Клэр Шорт

Тони Бенн

Фрэнк Бруно

Крис Эванс

Келвин Маккензи

Танцы с Ульрикой

Роберт Харрис

Дженни Эгаттер

Мир праху твоему Алан Кларк (1928–1999)

Мартин Макгиннесс

Forza Берлускони!

Послесловие

Примечания