Барри Майлз

Бит Отель: Гинзберг, Берроуз и Корсо в Париже, 1957–1963

Аллену, Биллу, Брайону и Иэну

Перевод Анастасия Алексеева при участии Алекса Керви

Редактор Алекс Керви

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры Е. Аксенова, М. Угальская

Компьютерная верстка A. Фоминов

Дизайн обложки Ю. Буга

Фото на обложке Barry Miles

© Barry Miles, 2001

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2013

Издано по лицензии Antony Harwood limited и литературного агентства Синопсис

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2013

Майлз Б.

Бит Отель: Гинзберг, Берроуз и Корсо в Париже, 1957–1963 / Барри Майлз; Пер. с англ. – М.: Альпина нон-фикшн, 2013.

ISBN 978-5-9614-2975-6

Все права защищены. Никакая часть электронного экземпляра этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Вступление

Бит («Разбитого») Отеля больше нет. Фасад первого этажа дома номер девять по улице Жи-ле-Кер перестроен, а само здание, состоявшее из отдельных комнат с общими туалетами, а точнее дырами в полу, теперь занимает отель Relais du Vieux Paris. Его стены расписаны Пьером Фреем, индивидуальные сейфы в номерах, 19 телевизионных каналов, телефоны с модемом, мини-бары, белоснежные ванные с фенами и махровыми халатами. Узкая улочка, однако, почти не изменилась; и каждое утро, как и в Средневековье, вода стекает в канавки, образующие сложную систему канализации, и бурлит водоворотами вокруг куч тряпок, наполняющих их. Старинные серые стены по сторонам улицы такие же выщербленные и заделанные на скорую руку во многих местах, какими они и были сорок лет назад. Как обычно, от дренажных канав поднимается легкий пар, а в конце узенькой улочки открывается вид на другой берег Сены с Дворцом правосудия и стройной башней церкви святой Стефании, которая лишь немного изменилась за прошедшие сотни лет.

Номер девять по улице Жи-ле-Кер, или Бит Отель, – легендарный адрес, такой же, как отель «Челси» в Нью-Йорке или «Шато Мармон» в Голливуде – места, где жила богема разных стран. Еще были отели «Миллз» и «Альберт» в Нью-Йорке, «Свисс Америкэн» и «Вентли» в Сан-Франциско, мотель «Тропикана» в Голливуде, там жили артисты и поэты. Эти названия встречаются в стихах, мелькают в нечетких авангардных кинолентах, они становятся названиями для огромных абстрактных картин, представляющих собой нагромождение красок, они появляются в списках адресов в поэтических журналах – небрежно нацарапанные рекомендации, где остановиться, если вы когда-нибудь выберетесь за пределы Британии.

Уже в 1959 г., когда мне было 16 лет и я пошел учиться в художественный колледж в Англии, я знал о существовании битников («Разбитых») и буквально через пару месяцев заполучил некоторые их работы. Я сразу проникся этими идеями и понял, что рано или поздно нам суждено встретиться. Давно прошло время, когда художники жили в мансардах, но казалось, эти люди продолжали традицию. К сожалению, я так и не побывал в Бит Отеле во времена его расцвета. В 1963 г., когда я получил паспорт, он уже закрылся. Много лет я слушал рассказы моих друзей о путешествиях, обычно это были студенты, которые автостопом добирались до Парижа в лучших традициях романа «На дороге»[1]. Приятели из колледжа, друзья и соседи постарше по студенческому общежитию возвращались из Парижа, покуривая «Житан» или «Галуаз» и пряча только что изданный «Голый Ланч»[2] под рубашкой в надежде, что таможенники не найдут и не конфискуют его.

Да и сам Париж был в те годы своеобразным местечком. Бары там оставались открытыми после десяти вечера, не то что в Англии, в соответствии с тогда действовавшим законом. Французские сигареты были крепче и ароматнее, а в метро существовали места первого и второго класса. Было чудно слышать о туалетах в виде дыр в полу, писсуарах на открытом воздухе или о женщинах, присматривавших за уличными уборными. Путешественники рассказывали о студенческих бистро и молодежных джазовых клубах, которые в Париже были обычным явлением; в Лондоне же тогда работал только один джазовый клуб – у Ронни Скотта, – и это было довольно дорогое заведение. Они рассказывали о легкодоступном сексе и о том, что наркотики достать сравнительно просто. И, хотя мы знали, что они приукрашивают свои рассказы, жизнь во Франции в целом казалась куда более интересной, чем в Англии. И каждый говорил, что останавливаться надо в Бит Отеле, но если все номера были заняты или ты не понравился хозяевам, всего через несколько кварталов было полно подобных недорогих заведений. Кому-то даже повезло встретить Уильяма Берроуза, Грегори Корсо, Брайона Гайсина[3] или Аллена Гинзберга – они к тому времени уже стали легендами.

Впервые я познакомился с этими людьми в 1964 г. когда начал переписываться с Уильямом Берроузом, который в то время жил в Танжере. Я сводил воедино литературную антологию под названием «Darazt» и написал ему с просьбой предоставить какой-нибудь материал. Он прислал мне один текст, и мы продолжили общение. В следующем году, когда я стал управляющим лондонского книжного магазина, я познакомился с Алленом Гинзбергом и устроил там его чтения. Ему негде было остановиться в Лондоне, и он стал жить с нами: со мной и моей женой. Именно тогда были организованы знаменитые поэтические чтения в Royal Albert Hall, и вместе с Гинзбергом перед аудиторией порядка 7000 человек в июле 1965 г. выступали Лоуренс Ферлингетти, Корсо и дюжина других авторов. Корсо и Ферлингетти часто приходили ко мне повидаться с Гинзбергом, и, когда в конце лета они уехали, я был уже хорошо знаком со всеми. В том же году в Лондон переехал Берроуз, с которым я также подружился.

В следующие годы я тесно сотрудничал со всеми этими писателями. Я выпустил альбом Аллена Гинзберга, исполнявшего «Песни неведения и познания» Уильяма Блейка, и год прожил на его ферме в северной части штата Нью-Йорк, занимаясь систематизацией его музыкальных записей; тогда же там жил и Грегори Корсо. Я написал биографию Гинзберга и издал аннотированный текст «Вопля»[4]. Я всегда встречался с ним, посещая Нью-Йорк, а он часто бывал у меня в Лондоне. Аллен никогда не жалел времени на рассказы, и, несмотря на то что я уже расспросил его о Бит Отеле, работая над его биографией, он с радостью ответил на другие, более специфические вопросы о себе для этой книги. Теснее всего я работал с Уильямом Берроузом в 1960-х – начале 1970-х, когда он жил в Лондоне. Я опубликовал огромное количество его статей в андеграундных изданиях. Еще я систематизировал его архивы, выступил соавтором его библиографии для Библиографического общества Университета Вирджинии и написал его краткую биографию. Во время моего последнего визита в дом Уильяма в Канзасе я записал на пленку интервью с ним для этой книги. В последние годы мы часто говорили с ним о времени, которое он провел в Бит Отеле, его он считал лучшим в своей жизни и с удовольствием погружался в воспоминания о тех годах и историях, приключавшихся с ним.

К 1980-м гг. поколение битников перестали рассматривать как угрозу американским правящим кругам; тем его членам, что еще оставались в живых, было слишком много лет, чтобы продолжать свой протест, и все они с легким скрипом были приняты в Американскую академию. После смерти Аллена Гинзберга и Уильяма Берроуза – они умерли с разницей в четыре месяца в 1997 г. – они оба были канонизированы в The New Yorker, что, несомненно, явилось признанием истеблишмента. Поколение битников стало американским вариантом Bloomsbury Group[5], первым родившимся в самой стране литературным движением, со своими, ставшими каноническими книгами, воспоминаниями, охапками писем, альбомами фотографий, биографиями и научными работами.

Американский пуританизм и запреты, так же как и то, что доллар стал сильной валютой во всем мире, заставлял предыдущие поколения добровольно отправляться в изгнание, как правило, в Париж. В период между 1903–1939 гг. столица Франции и в самом деле практически стала домом для всех американских писателей, поэтов или эссеистов: Эрнеста Хемингуэя, э. э. каммингса[6], Гертруды Стайн, Эзры Паунда, Аарона Коуплэнда, Вирджила Томсона, Пола Боулза, Джона Дос Пассоса, Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда, Вальтера Пистона, Генри Миллера – и это только самые известные имена – своеобразная табель о рангах движения модернистов. После Второй мировой войны жизнь в Париже стала дороже для американцев, к тому же в Штатах стали возникать и свои художественные центры. Однако для афроамериканцев Париж был роскошным местом, и в 1940-х и 1950-х гг. он стал для них своеобразным укрытием от расизма, предубеждений и сегрегации, которой они подвергались дома, среди них были такие писатели, как Ричард Райт, Честер Хаймс и Джеймс Болдуин, джазмены Сидни Беккет и Бад Пауэлл.

Некоторые американские писатели продолжали жить в Париже: Нэд Рорэм, Джеймс Джонс, Джордж Плимптон, тусовка «The Paris Review»[7] и, конечно же, битники, хотя, за редким исключением в лице Уильяма Берроуза, Париж не стал постоянным местом их изгнания: год (самое большее – два) за границей – и они возвращались в Штаты. Битники ехали в Париж не потому, что страдали от расизма – это были, как правило, белые выходцы из среднего класса, закончившие колледжи: они бежали туда от конформизма и пуританства послевоенной Америки. Многие из них были геями, во Франции они чувствовали себя свободнее и почти все употребляли запрещенные наркотики. В 1950-х французская полиция мало что знала о наркотиках, во всяком случае она была слишком занята террористическими актами в Париже, спровоцированными алжирской борьбой за независимость, чтобы серьезно волноваться о том, чем занимаются группки английских или американских туристов.

Короткое время, с 1958 по 1963 г., Бит Отель в Париже был местом наибольшей активности представителей поколения битников. Многие из тех людей, которые считаются его основателями, то или иное время жили здесь. Единственным известным битником, которого никогда не видели на улице Жи-ле-Кер, был Джек Керуак. Многое из того, что «Разбитые» начали в Париже, получило продолжение в середине 1950-х в Сан-Франциско.

В 1955–1956 гг. Аллен Гинзберг, Питер Орловски, Джек Керуак и Грегори Корсо (не говоря уже о Берроузе) были в центре того, что принято называть Поэтическим ренессансом в Сан-Франциско. Именно тогда Гинзберг написал «Вопль» и впервые в жизни вышел на сцену. В 1957–1958 гг. Гинзберг, Орловски, Корсо, Уильям Берроуз, то есть практически все, кроме Керуака, были самыми заметными постояльцами Бит Отеля.

Там Гинзберг написал несколько стихотворений наиболее любимых публикой, в том числе «К тете Розе», «На могиле Аполлинера» и бо́льшую часть поэмы «Кадиш», посвященной его матери Наоми, скончавшейся в клинике для душевнобольных. В этом отеле Корсо написал свою известную поэму «Бомба», на обложке которой красовался ядерный гриб. Здесь же, в Париже, Корсо сочинил и бо́льшую часть стихотворений для популярной книги «День рождения смерти». Именно в Бит Отеле Берроуз закончил «Голый ланч», а Брайон Гайсин изобрел свой знаменитый метод «разрезок». Берроуз и Гайсин с остальными написали здесь две совместные работы с применением техники «разрезок»: «Времени нет» и «Дезинсектор!»[8]. В своем номере Берроуз приступил к работе над своей первой книгой в стиле «разрезок» – «Мягкая машина» – и написал бо́льшую часть второй – «Билет, который взорвался». В номере 25 Гайсин и Иэн Соммервиль построили первую «Машину мечты», позволявшую вызывать зрительные галлюцинации путем воздействия мерцавшего в альфа-ритме света. Гайсин и Соммервиль создали первое мультимедийное световое шоу и шоу теневых проекций, явившихся предвестниками психоделических рок-шоу, начавших греметь спустя пять лет. Кинорежиссер Энтони Бэлч четверть фильма «Разрезки»[9] отснял в самом отеле и на близлежащих улочках. Этот фильм – любопытная иллюстрация того, что творилось внутри и вокруг всего лишь одного здания – здания, которое было эпицентром креатива и осталось незамеченным многими исследователями «Разбитого поколения».

Оно дало мощный толчок развитию литературы всего мира, как и существовавшее до него «Потерянное поколение», но мне кажется, в Соединенных Штатах это не оценили по достоинству. Например, на выставке 1995 г. в Музее Уитни в Нью-Йорке под названием «Культура “Разбитого поколения” и новая Америка 1950–1965 гг.» их разделили просто на «Восточное побережье» и «Западное побережье». Эта ужасная разбивка материала по национальному признаку свидетельствует о том, что они просто не поняли, как представить работы Уильяма Берроуза, который за все эти 15 лет прожил в Америке всего пару месяцев, а остальное время провел в Мехико, Танжере, Париже и Лондоне. Не были представлены там и какие-либо работы битников, сделанные за рубежом, – ни «Машина мечты», ни журнал «Олимпия», ни работы битников-иностранцев – а это значило, что на работы Брайона Гайсина не обратили ни малейшего внимания, вместо этого бо́льшую часть стен занимали работы малоизвестных художников Западного побережья.

Не один я считаю, что интернациональное значение поколения битников было недооценено. Аллен Гинзберг провел годы, путешествуя по разным уголкам планеты, раздвигая границы и сплачивая воедино единомышленников – поэтов, писателей и художников. Гинзберг отдавал себе ясный отчет, что «Разбитое поколение» – явление интернациональное, со своим особенным подходом к реальной жизни, со сложившимися взглядами, не умещавшимися в национальные рамки; он мог найти битников практически в любой стране: кружок писателей и поэтов вокруг Симона Винкенуга в Амстердаме; группа, включавшая Карла Вайсснера и Удо Брегера в Германии; группа Еco Contemporaneo Мигеля Гринберга в Буэнос-Айресе, Серхио Мондрагон со своей фолк-группой El Corno Emplumado в Мехико; Прадип Чоудери и писатели «Голодного поколения» в Калькутте. Такие же путешествия предпринимали и Лоуренс Ферлингетти, Майкл Макклюр и некоторые молодые поэты, связанные с битниками, такие как Анна Вельдман и Джон Джиорно, выступавшие на летних поэтических фестивалях в Европе и не только, знакомя публику с малоизвестными поэтами, писателями и переводчиками, исповедовавшими те же взгляды.

Эта книга – попытка восполнить брешь в истории «Разбитого поколения». В Бит Отеле люди, составлявшие костяк нью-йоркских «Разбитых», работали не покладая рук, многие родившиеся здесь идеи оказали влияние не только на искусство и литературу, но и на культуру в более широком понятии этого слова: продюсеры охотнее финансировали CNN, чем «Разрезки» Энтони Бэлча, которые тогда рассматривались как коммерчески непригодные для показа; перформансы Берроуза, Гайсина и Соммервиля были среди самых ранних «хэппенингов»; магнитофонные записи Берроуза и Соммервиля, в которых отрывки текста микшировались вместе со звуками радийных помех и отбойных молотков, сделанные с применением техники «разрезок», стали предтечами музыки в стиле индастриэл. Позднее сама техника монтажа и «разрезок» была применена такими рок-звездами, как Дэвид Боуи, использовавшего ее при написании альбома «Бриллиантовые собаки». Здесь собирались люди, экспериментирующие с наркотиками, люди со своеобразной психикой, имеющие новые представления об обществе. Шестидесятые стали началом; появилась новая волна молодых писателей, послевоенное поколение, которое нуждалось в ориентирах, позволяющих объяснить самим себе открывшиеся новые горизонты и связанные с ними возможности. Обитатели Бит Отеля были первыми разведчиками неизвестной зоны: иногда они заходили в тупик, иногда их исследования оказывались опаснее, чем они думали, но они продолжали идти вперед.

Еще я хочу рассказать истории Брайона Гайсина и Иэна Соммервиля, которые, сложись обстоятельства иначе, сыграли бы еще бо́льшую роль в истории этого движения. Подобно Карлу Соломону, Герберту Ханке[10], Гарольду Норсу и Нилу Кэссиди, им также была отведена значительная роль в истории «Разбитого поколения». Наконец, я хочу написать книгу, посвященную моим друзьям. Прогуливаясь по старинным улочкам в окрестностях Жи-ле-Кер в поисках материла для этой работы, я чувствовал огромную боль от того, что от нас ушли Гинзберг, Берроуз, Гайсин и Соммервиль, всех их я знал и работал с ними с середины 1960-х. Я очень по ним скучаю.

Может показаться, что на меня при написании этой книги повлиял Билл Берроуз, потому что здесь присутствует момент синхронности и случайных совпадений, что ему бы понравилось. Я написал главу, в которой Аллен Гинзберг идет с Аланом Ансеном в маленький бар на улице Ушет, а через полчаса выдал отрывок о Бернарде Фречтмене, переводчике Жене. Когда я ищу материал для книги, я всегда стараюсь использовать карты того времени и мест, о которых пишу, но я не смог найти свою карту Парижа 1960 г. и посмотреть, была ли улица Ушет и впрямь столь близка от отеля, как я помнил. Мне посчастливилось стать обладателем экземпляра «Michelin Paris Index and Plan» Кеннета Тинана, датированного 1973 г., – мне его дала Кэтлин Тинан после смерти Кена, и я до того момента еще не успел посмотреть его – и когда открыл нужную мне страницу, то увидел там собственноручно сделанную пометку Кена: «Погребок Ушет, 5-я улица Ушет. 9:30 Бд. Фречтмен». Голоса из прошлого говорят с нами.

Глава 1. Жи-ле-Кер, 9

Я смотрю на жизнь, как на случайное сотрудничество, обязанное обстоятельствам, при которых личность обретает себя в правильном месте в правильное время. Для нас «правильным» местом оказался парижский Бит Отель, а если быть еще точнее – Бит Отель периода 1958–1963 гг.

Брайон Гайсин. Третий ум

В 1950-х Левый берег, или Латинский квартал, был для Парижа тем же, чем являлся Сохо для Лондона, Гринвич-Виллидж для Нью-Йорка или Норт-Бич для Сан-Франциско – недорогим местечком в центре, где встречаются и проводят ночи за разговорами и выпивкой художники и писатели, где бесхитростное проживание стоит дешево, а местные жители с пониманием относятся к юношескому безумию. На множестве маленьких улочек между бульваром Святого Германа и Сеной размещались десятки небольших недорогих отелей без особых удобств, в которых обитали многие студенты из близлежащей Сорбонны. Парижскому университету больше семи сотен лет, и жить в скромных отелях на соседних улицах уже стало университетской традицией. Еще здесь жили студенты-художники и натурщики из Академии изящных искусств, которая находилась на набережной Августинцев, да и многие именитые художники: их мастерские с застекленными крышами, обращенными на север, прятались в маленьких двориках и переулках. Богема и студенты жили бок о бок с многочисленными парижанами из рабочего класса старой закалки, каждое утро заполнявшими товарами продуктовые рынки на улице Бучи или крытый рынок на Мабилоне и возвращавшимися домой задолго до того, как юные представители богемы выпивали свою первую чашку кофе.

Недорогой, обветшавший район вокруг улицы Святого Северина был привычным прибежищем для отбросов общества, clochards (бродяг и бездельников); когда-то, в те времена, когда окрестности Дворца Мобер были населены рыбаками и кожевенниками, у них была своя улица, улица Бревр. В 1950-х таких людей было приблизительно 10 000; мужчины и женщины спали под мостами и на крышках люков на площадях, завернувшись в тряпки, грелись у коллекторных отверстий, валялись около наружных шахт метро, откуда шел затхлый теплый воздух.

Латинский квартал – это скопище пыльных букинистических магазинчиков, авангардных художественных галерей, антикварных магазинов, лавок торговцев этнологическими редкостями, крошечных тесных офисов радикальных издательств и маленьких газетенок, специализировавшихся на экспериментальной литературе и искусстве. Вдоль берега Сены продавцы книг выставляли напоказ коробки с какими-то разодранными гравюрами и захватанными пальцами книгами, эти короба крепились к парапету, и их можно было запирать на ночь. Повсюду в окрестностях улицы Сены и бульвара Сен-Мишель были расположены книжные лавки, в которых на видном месте стояли работы сюрреалистов, труды по патафизике[11], медицине, оккультным наукам, алхимии и азиатскому мистицизму. Некоторые из них таились во двориках или на верхних этажах зданий, и знали о них только ценители.

Здесь находились и артистические кафешки вроде «Пале», где можно было встретиться с владельцем галереи и договориться с ним о выставке, нанять натурщика или купить наркотики. Здесь были дюжины недорогих ресторанчиков, таких как «Кафе искусств» на улице Сены, где студенты художественных заведений сидели в рядок на скамейках, стоимость меню из трех блюд была неизменна, а красное вино стояло в литровых кувшинах на простых узких деревянных столах. Одна кафешка, «У Рато», была настолько маленькой, что хлеб там лежал в корзинках, которые подвешивались на веревках над столами, и, чтобы достать его, надо было каждый раз опускать их. Ресторан «У Жана», находившийся в двух шагах от бульвара Святого Германа, был одним их тех редких мест, где на полу по-прежнему лежали опилки. Иногда там выступал виолончелист или гитарист. «У Жана» было полно стремных типов, связанных с криминалом, но и представители богемы любили там бывать, соблюдая молчаливый нейтралитет. Рядом, в особенности вокруг площади Мобер и улицы Ушет, ютились многочисленные китайские, вьетнамские и североафриканские ресторанчики.

Каждую ночь бульвар Святого Германа становился местом самых больших гуляний в Париже, люди бродили от площади Мобер до бульвара Святого Германа и обратно, мимо больших кафе: «Пивной отвисшей губы», «Кафе двух макак», «Природы», в них сидели экзистенциалисты и состоятельные туристы, наблюдавшие за всеми и за которыми наблюдали все. Некоторые из гуляющих заглядывали в «Пиджоло», кафе сразу же за станцией метро, там было пятисотфранковое меню, и оно работало всю ночь. Это было любимое место сборищ лесбиянок и геев. Некоторые молодые люди красились губной помадой и пудрились, а наиболее мужеподобные женщины носили мужскую одежду. В «Пиджоло» также влекло студенческую толпу, среди которых были и многие обитатели Бит Отеля, располагавшегося через две улицы.

Бит Отель занимал дом номер 9 по Жи-ле-Кер, узкой средневековой улочке, начинающейся около Сены от улицы Сен-Андре – «покровителя искусств» и шедшей до набережной Августинцев в старейшей части Латинского квартала. В XIII в. улица называлась Жиль-ле-Ке (улица Повара-простофили) или Жи-ле-Ке (Жи – кухонных дел мастер, повар). Еще она была известна как Жи-ле-Пре (улица Храброго повара). Со временем название трансформировалось в Жи-ле-Кер, которое, как утверждал Брайон Гайсин, являло собой каламбур по поводу названия этой улицы, придуманный в начале XVII в. Генрихом IV, первым королем Франции династии Бурбонов, чья любовница жила именно там. Как-то король проходил по ней и сказал: «Ici gît mon coeur» («Мое сердце принадлежит этому месту». – Прим. пер.). Возможно, это была выдумка, как и многие другие истории Гайсина, но по крайней мере звучало неплохо.

Похожая история есть в «Путеводителе Николя по Парижу», там утверждается, что название улицы восславило убийство Этьена Марселя[12], главы гильдии купцов и одного из отцов Парижа. В ночь на 31 июля 1358 г. он был убит на этой улице Жаном Майларом, наемником дофина Карла, и слово «gît» обозначает «лежит»: как на могильных плитах пишут «ci-gît» или «здесь покоится».

Большинство зданий в этом квартале четырехэтажные, как правило, первый этаж нависает над улицей, а три верхних этажа резко отступают в противоположную от нее сторону. Дома номер 5, 7 и 9 построены в конце XVI в., первоначально они «окружали» особняк Пьера Сежура, маркиза д’О, позднее принадлежавшего герцогу де Люиньи, дяде Расина. В 1933 г. месье и мадам М. Л. Рашу, супруги из провинции Живерни, что под Руаном к северу от Парижа, купили дом под номером 9, чтобы сделать из него отель. За те годы, что Брайон Гайсин жил там, он сильно сдружился с мадам Рашу и говорил, что они только gérance, то есть лишь управляют отелем и он им не принадлежит, что вполне возможно, потому что сложно себе представить, откуда они могли взять деньги, которых хватило бы на покупку такого большого здания. Месье Рашу, выполнявший функции одновременно привратника и коридорного, был огромным тихим мужчиной, медлительным и терпеливым со своими постояльцами. Миниатюрная мадам была весьма энергичной, ее руки, как правило, были сложены на бледно-голубом домашнем платье с круглым воротничком – подобные платья носили в будни работающие женщины XIX в. Она заведовала крохотным бистро на первом этаже и занималась регистрацией гостей.

Рашу очень нравилось находиться в компании художников и писателей, и они прикладывали все усилия, чтобы те оставались в отеле. Мадам Рашу иногда разрешала постояльцам расплачиваться картинами, ни одну из которых она не сохранила, даже не подумав о том, что когда-нибудь она сможет за них что-то выручить. К художникам ее тянуло с юности, когда в двенадцать лет она пошла работать в сельскую гостиницу в Живерни, от которой было рукой подать до студии Моне. И в утренние часы, после работы над изображением мешков с зерном или стогов сена, Моне частенько заглядывал в харчевню, чтобы позавтракать со своим старинным приятелем, живописцем Камилем Писсарро. Мадам Рашу однажды спросила Гайсина: «А что стало с его сыном, молодым месье Писсарро?» Брайон не знал, но сказал, что сейчас в Париже проходит большая ретроспектива картин Писсарро, и пригласил ее сходить с ним, но у нее было слишком много работы в отеле, и она не могла позволить себе так отвлекаться.

Мадам смотрела за баром и ее имя, Ж. Б. Рашу, было выведено на стеклянной двери каллиграфическим почерком одного мастера графики старой школы. Рашу никогда не давали отелю какое-то свое имя, вместо этого они предпочли повесить вывески: над левой дверью висела вывеска «Отель», а над центральной стеклянной дверью: Café Vins Liqueurs, и этого было достаточно. Двадцать четыре часа в сутки во время оккупации и в тяжелые месяцы после освобождения, когда найти еду и топливо было еще сложнее, чем при немцах, они держали отель открытым, хотя супруги и так еле-еле сводили концы с концами.

В сентябре 1957 г. месье Рашу погиб в автомобильной катастрофе в городке Сен-Жермен, под Парижем. Незадолго до этого они купили подержанный «Ситроен ДС», и месье Рашу отправился в провинцию; в то воскресенье он собирался заехать за несколькими друзьями, чтобы вместе пообедать в отеле. В Сен-Жермен на перекрестке в его машину врезалась другая, он погиб, а его четверо друзей были серьезно покалечены. Это потрясло мадам Рашу, но ей ничего не оставалось, как продолжать жить дальше, ведь отель нельзя было оставить больше чем на несколько дней.

Из-за очень маленького роста мадам, чтобы обслуживать посетителей в баре, приходилось залезать на перевернутый винный ящик. На широких окнах висели кружевные занавески, на подоконниках стояли несколько чахлых фикусов, кончики их листьев, похожие на лезвия, всегда были коричневыми. В бистро был потрескавшийся кафельный пол, стояли три столика с мраморными столешницами на стройных ножках из литого железа, здесь она подавала завтрак или кофе с круассанами. Это не входило в оплату проживания, отель не предоставлял подобные услуги, и 40 сантимов, причитающиеся за кофе, надлежало заплатить сразу же.

На ланч она предлагала мясное ассорти с бобами или тушеного кролика, но после смерти мужа больше не открывала заднюю обеденную комнату, сделав исключение для нескольких случайных вечеринок полицейских лейтенантов и других fonctionnaires[13]. Это был отель 13-го класса, самого низшего уровня, что означало, что он отвечает минимальным санитарным требованиям и правилам техники безопасности, вот и все. После войны во время той самой знаменитой чистки Парижа, преследовавшей своей целью закрытие борделей, многие из отелей такого класса, расположенных по соседству и долго не обращавших внимания на введенные правила, были закрыты полицией как не соответствующие санитарным нормам. Это было одной из причин, почему на улицах появилось так много clochards. Однако у мадам Рашу были хорошие отношения с полицией еще до оккупации, и она прилагала все усилия, чтобы они и впредь оставались такими же.

Она была классической консьержкой. Свои владения она обозревала с высокого места на огромном ящике из-под вина: через стеклянную дверь справа от себя она видела узкий гостиничный коридорчик, за ее спиной была обеденная комната, отделенная от бара занавеской; в стене этого помещения было окно, выходящее на лестницу, так что она видела ноги всех входящих или выходящих – идеальное местоположение, чтобы схватить за ногу постояльца, пытавшегося улизнуть, не заплатив за проживание. Рядом с дверью, ведущей в коридор, у мадам находилась панель контроля пользования электричеством, где на маленьких эмалированных табличках были указаны номера комнат. Над каждой – маленькая красная кнопочка, загоравшаяся, когда в комнате зажигался свет. К каждой комнате было подведено электричество в 40 Вт, этого едва хватало, чтобы горела тусклая 25-ваттная лампочка и работали радио или проигрыватель. Электропроводка была древней: она была очень чувствительной и периодически, когда происходило перенапряжение, все погружалось во тьму. Когда на панели ярко вспыхивала красная лампочка, мадам знала, что кто-то включил плитку, и спешила наверх, чтобы поймать нарушителя с поличным. Нагрузку можно было увеличивать до 60 Вт, но, естественно, за небольшую доплату. Вместо того чтобы платить больше, большинство обитателей предпочитали готовить на маленьких двухконфорочных газовых или керосиновых плитках, которые они покупали сами. У каждой газовой плитки был свой собственный счетчик, и мадам всегда в самое неподходящее время приходила с человеком, снимавшим с них показания.

В 42 номерах не было ковров или телефонов. Некоторые были очень темными, потому что их окна выходили на внутреннюю лестницу, и свет в них проникал только через закопченные окошки, освещавшие саму лестницу. Коридоры изгибались под странными углами, а пол скрипел и стонал под ногами. Ручки на старинных деревянных дверях находились по центру, а не с краю. На каждой лестничной площадке был турецкий chiotte: сортир в виде дырки в полу, по обе стороны от которой было возвышение для ног, куда ты становился, собираясь сесть на корточки. Вместо туалетной бумаги на гвозде висели куски разорванных газет, хотя многие обитатели приносили и уносили обратно свои личные рулоны. На первом этаже был душ, но висела табличка, предупреждающая о том, что, прежде чем принять душ, воду нужно согреть. Естественно, за это бралась еще какая-то небольшая плата. Брайон Гайсин вспоминал, что если лежа в ванне с головой уйти под воду, то можно было услышать урчание Бьевра, подземной речки, что впадает в Сену двумя кварталами восточнее улицы Жи-ле-Кер, напротив Нотр-Дама; он развил эту идею в своем романе «Последний музей». Как и многое другое в этом здании, водопроводная система была старинной и постоянно засорялась, шумела, издавала свирепые громкие звуки и протекала. Отопление работало всю неделю, а горячая вода была только по четвергам, пятницам и субботам.

Занавески и покрывала стирались и менялись каждую весну, а постельное белье немногим чаще: в теории, в начале каждого месяца. После смерти месье Рашу мадам наняла привратника месье Дюпре, который иногда прохаживался по отелю с явным намерением убраться в комнатах и заправить постели. Его частенько сопровождала стайка ребятишек, и он, как и мадам, всегда выбирал самое неурочное время, чтобы войти в комнату. Некоторые стены были очень тонкими, чуть толще картона, и звуки могли путешествовать самым причудливым образом, иногда с громким ревом вырываясь из сливной трубы в раковине.

Входная дверь никогда не закрывалась, и за ней никто никогда не следил, но у мадам Рашу было какое-то сверхъестественное, почти провидческое знание всего того, что творится как в отеле, так и на улице рядом с ним. Она могла «услышать» беду – странные шаги, необычный скрип – и появлялась в дверях, чтобы защитить своих постояльцев от кредиторов, мошенников или случайных гостей из полиции. В любое время ночи она появлялась с каменным лицом в своем белом халате: «Monsieur? Que voulez-vous?»[14]. Мадам Рашу ничто не могло остановить, даже полиция. В 1962 г., во время алжирского кризиса, веснушчатый молодой flic (полицейский. – Прим. пер.) нес дежурство на противоположной стороне улицы, наблюдая за домом бывшего главы полиции, который находился в списке смертников OAS[15] и в него в любую минуту могли кинуть бомбу или броситься с ножом убийца. Полицейский увидел, как привлекательная молодая американка вошла в отель, он проследил за ней до ее комнаты, и тут появилась мадам Рашу и с ругательствами выпроводила его из отеля, размахивая крошечными руками, а ее волосы, крашенные синим оттеночным шампунем, мерцали в тускло освещенном коридоре.

Правда, контролировать визиты иммиграционной инспекции она не могла. «Полиция по иностранцам – иммиграционная полиция – время от времени устраивала проверку паспортов. Приходили они, как правило, в восемь утра и частенько забирали с собой тех постояльцев, чьи бумаги были не в порядке. Задержанный возвращался обратно через пару часов, заплатив немного – просто налог, и становился претендентом на carte de séjour[16], хотя редко кому хватало времени и терпения, чтобы до конца пройти все бюрократические препоны для получения требуемого документа», – писал Уильям Берроуз. Большинство, в том числе и он сам, прибегали к следующей уловке: каждые три месяца они совершали короткие поездки в Брюссель или Амстердам, так что с каждого нового возвращения во Францию они снова могли официально жить там три месяца без регистрации.

Сама культурная традиция богемы – очень французская. Кстати, Анри Мюрже, автор «Scènes de la Vie de Bohème»[17], утверждал, что настоящая богема может существовать только в Париже. Британия была менее терпима к неортодоксальному поведению. В Лондоне появлялись эксцентрики и эстеты, но не существовало традиции богемной бедноты. В XIX в. Байрон и Шелли находили жизнь на континенте более свободной. Выйдя из Редингтонской тюрьмы, Оскар Уайльд приехал в Париж, чтобы прожить здесь остаток своих дней.

На Жи-ле-Кер всегда были свои богемные обитатели. В 1930 г. в доме номер один жила Дороти Уайльд, пугливая племянница Уайльда, а лорд Жерард Вернон Вэллоп Люмингтон, девятый граф Портсмут, иногда жил под самой крышей этого же здания и там в конце 1920-х время от времени иногда курил опий с Каресс и Гарри Кросби. В 1930-х Брайон Гайсин проживал в прекрасной квартире на углу набережной, даже не представляя себе, что вернется на ту же самую улицу два десятилетия спустя.

Улица Жи-ле-Кер стала также местом знаменитого ареста э. э. каммингса. В июле 1923 г., в три часа утра, Джон Дос Пассос, Гилберт Селдс и каммингс выступили предводителями акции «Место любителей кальвадоса – Жи-ле-Кер». Когда каммингс остановился, чтобы помочиться у стены, материализовалась «целая фаланга жандармов». Его арестовали и отвели в полицейский участок на набережной Великих Августинцев, где его зарегистрировали как «un Américan qui pisse» («писающего американца». – Прим. пер.) и велели прийти на следующее утро для предъявления обвинения. Селдс позвонил своему другу-писателю Полю Моранду, работавшему в Министерстве иностранных дел, Ministre des Affaires Etrangères, и тот посодействовал снятию обвинений. каммингс об этом ничего не знал и на следующее утро вернулся в полицейский участок. Его отпустили, и когда он выходил из здания, увидел толпу приятелей с плакатами «Reprieve le Pisseur Américain!» («Помиловать писающего американца!». – Прим. пер.). каммингс был глубоко тронут их солидарностью, однако впоследствии узнал, что этот протест – просто тщательно продуманная шутка.

Рашу продолжали богемную традицию квартала. В одной из чердачных комнат жили фотограф, который за два года не сказал никому ни слова, и художник, наполнивший свою комнату соломой. Среди шлюх, джазовых музыкантов и натурщиков попадались совсем эксцентричные личности, например, мужчина из французской Гвианы такого гигантского сложения, что едва протискивался в узеньких коридорчиках, и надменная индокитайская дама, всегда ходившая в шелковых платьях, а на двери у нее висела бамбуковая занавеска. Первый из так называемых битников приехал в 1956 г., это был художник-швейцарец, которого все звали Иисусом Христом. У него были длинные, густые темные волосы почти до пояса, запущенные борода и усы. Он носил длинные грязные хлопковые одежды и ходил в сандалиях на босу ногу даже в самые сильные парижские холода. У него не было денег на холсты, и он рисовал на стенах, а потом очередь дошла до потолка и пола его номера на третьем этаже. Месье Рашу относился к этому безразлично, он надеялся, что запах краски отпугнет клопов.

В отличие от всех остальных обветшавших отелей Парижа, удовлетворявших только самые насущные потребности, Бит Отель отличался тем, что мадам Рашу прилагала все усилия, чтоб художники хотели оставаться здесь, и предоставляла своим постояльцам свободу жить как им нравится. Ты мог привести кого угодно в свою комнату – юношу, девушку, целую компанию, только им надо было записаться в fiche, книге регистрации гостей, если они оставались на ночь. На этом настаивала полиция. Во всем остальном он был таким же неопрятным и грязным, как и его соседи. Здесь были крысы и мыши, грязные комнаты и лестницы, вонючие туалеты, по коридорам вечно плыл запах готовки. Художник Жан-Жак Лебель жил неподалеку на улице, на которой находился отель «Колбе», и часто приходил в гости к американским битникам. «Там зачастую очень плохо пахло, – вспоминал он, – потому что много людей готовили в своих комнатах; там был Дикси Ниммо, парень с Ямайки, который использовал в готовке огромное количество лука и чеснока и прованивал все помещение. А еще были старики-французы, казалось, жившие там уже целую вечность, они готовили с большим количеством жира, которым пропахла вся их комната… Крысы водились на первом этаже, на верхних их не было, и только когда уровень воды в Сене поднимался, они вылезали из своих нор и ползали по наркоманам. Отвратительное зрелище, подобная атмосфера описана в “Голом ланче”».

Первым из постояльцев Рашу, который получил известность, стал писатель-афроамериканец Честер Хаймс. Его первый рассказ «To What Red Hell» опубликовал Esquire в 1934 г., тогда Хаймс отбывал восьмилетний срок в государственном исправительном заведении штата Огайо за вооруженное нападение. Первый роман «Если заорет, отпустим» вышел в 1945 г. и был на ура принят критикой, но в последовавшем за ним «Одиноком походе» слишком уж достоверно были изображены условия, в которых живут в США люди с черной кожей, и он был принят уже не так хорошо. Он приезжал в Европу в 1953 г. и жил за рубежом, по большей части в Испании, до своей смерти в 1984 г. Марсель Дюкам, переводивший его книги на французский, предположил, что он попытался попробовать себя в жанре полицейского романа, очень популярного в то время во Франции. Он выдумал пару детективов афроамериканцев из Гарлема, гробовщика Джонса и могильщика Эдда Джонсона, их приключения в восьми романах сделали Хаймса французской звездой, хотя в своей родной стране он по-прежнему был неизвестен. И так продолжалось до 1970 г., когда продюсер Оззи Дэвис поставил по книге Хаймса «Хлопок приходит в Гарлем», написанной в 1965 г., удачный фильм, принесший Хаймсу большой успех в Америке.

Впервые Хаймс испытал на собственной шкуре последствия расизма, когда пытался найти пристанище в Париже. В своей автобиографии он описал охоту за жильем так: «Одеон – любимое пристанище молодых белых американцев, презрел обычные правила отельного гостеприимства, и это стало примером для других. Они сказали, что не сдадут номер noirs, потому что их клиентам это может не понравиться. В первых девяти отелях нам отказали, потому что я был черным. Большинство хозяев так или иначе, но отказывали именно по этой причине». Многие американцы левого берега привезли с собой свои предубеждения и ждали, что и в отелях они будут, как в США, посещать бары, разные для белых и черных. К счастью, Хаймс догадался послать в отель, который заявлял, что у них нет свободных номеров, свою молодую подругу. Ей дали комнату, и они поселились там. Он путешествовал по Франции и Европе, а по возвращении в Париж весной 1956 г. ему повезло, и он встретил мадам Рашу. Хаймс поселился в отеле вместе со своей молоденькой подругой-немкой Марлен Бехренс. Это был один из тех немногих отелей, где черному человеку разрешалось жить с белой женщиной значительно моложе его и это не было чем-то постыдным.

Они жили в комнате на третьем этаже, окна которой выходили на улицу сразу над хозяевами, там был туалетный столик с мраморной крышкой, который служил одновременно и кухонным, и обеденным столом, на нем стояла газовая горелка. Почти все место в номере занимала кровать, но гигантский рассохшийся шкаф для одежды с зеркальными створками в полный рост создавал видимость пространства. Именно здесь Хаймс работал над «Мами Масон», тут же он написал «Площадь пяти углов», которую закончил 18 января 1957 г. 3 мая того же года он завершил «Ревнивому человеку не победить». Он работал быстро. После смерти месье Рашу Марлен долго успокаивала мадам Рашу, сидела с ней в баре, с сочувствием слушала ее истории о старых деньках. Во время войны она была ребенком, и истории мадам о днях немецкой оккупации Парижа стали для нее откровением. В октябре 1957 г., за несколько недель до того, как первые писатели-битники въехали в отель, Хаймс и Марлен уехали в Пальму-де-Майорку.

Новые постояльцы так никогда и не узнали, на что был похож отель при солидном месье Рашу или того, что у мадам Рашу было разбито сердце. Она продолжала жить, просто теперь она рассматривала своих постояльцев скорее как компаньонов, они стали для нее своеобразной семьей. Вечерами, до 10:30, когда закрывала бар и опускала железные шторы, она часами беседовала со своими жильцами за чашкой водянистого эспрессо, и Мирто – гостиничный кот – лежал, свернувшись калачиком, у нее на коленях.

После приезда битников в октябре для отеля начались новые времена, и в течение последующих шести лет он стал домом для мощного всплеска творческой активности, ничуть не меньшего, чем в Сан-Франциско. Присутствие Аллена Гинзберга и Джека Керуака служило катализатором для поэтов: возникло то, что стало известно под названием Поэтический ренессанс Сан-Франциско – свободное объединение поэтов, куда входили Гэри Снайдер, Майкл Макклюр, Лоуренс Ферлингетти, Филип Уолен, Ричард Бротиган и другие. (Возможно, название появилось после Ренессанса Гарлема, потому что до этого в Сан-Франциско не было никакого литературного течения.) Серия поэтических чтений, открывшаяся легендарным чтением в Шестой галерее 7 октября 1955 г., когда Гинзберг в первый раз прочел «Вопль», привела к тому, что поэтами из Сан-Франциско заинтересовался Ричард Эберхард, который написал сыгравшую важную роль статью для The New York Times. Это, как и случайная конфискация экземпляров гинзберговской книги «Вопль и другие стихотворения» по обвинению в непристойности, привело к тому, что на поэтов Города залива обратила внимание широкая общественность. Были организованы и другие чтения, в кофейнях стали устраивать живые поэтические вечера. Поэты выступали вместе с джазовыми музыкантами в ночных клубах. Внезапно вокруг магазина Ферлингетти City Lights, издателя пользующейся успехом и уважением серии карманных книг, образовалось подвижное, активное литературное сообщество, а его центром был признан гинзберговский «Вопль».

Однако Гинзберг не стал купаться в лучах собственной славы. Он вернулся в Нью-Йорк, а оттуда отправился в Танжер, чтобы помочь Уильяму Берроузу с рукописью, которая в конечном итоге превратилась в «Голый ланч». Как только «Вопль» стал популярен в средствах массовой информации, Гинзберг вместе с Питером Орловски и Грегори Корсо отправились в Париж, чтобы забронировать несколько номеров в Бит Отеле. Дешевая аренда и раскованная обстановка способствовали возникновению атмосферы свободы и творчества, которой не касались финансовые трудности. Они не говорили по-французски и поэтому не имели точек соприкосновения с французской культурой и актуальными темами, еще они не были ограничены правилами, по которым жили французы, хотя бы потому, что плевали на них. Жан-Жак Лебель писал об этом так: «Они жили на островке, одни в этом замкнутом маленьком рае, полном крыс и плохих запахов. Но он был подобен раю потому, что они могли жить так, как им заблагорассудится, не вступая в противоречие с Америкой». В Бит Отеле ты мог лениться или же, наоборот, усердно работать, коротать день в кафе или разговаривать ночами напролет. Это было место, где идеи могли развиваться в сообществе, свободном от условностей морали, оно было похоже на первое поселение богемы – знаменитый Тупик Декана, Impasse du Doyenné.

Неподалеку от того места, где сейчас стоят пирамиды Лувра, в углу площади Карузель, в тупике, когда-то стояла группа ветхих строений, где в полуразрушенном доме Декана в 1830-х и обитала маленькая самодостаточная колония богемы; несколько арок и колонн сохранились там до сих пор. Здесь, окруженные готической мебелью, в комнатах, обитых гобеленами и коврами, доставшихся им со времен мародерства во время Революции, жили и работали Теофиль Готье, Жерар де Нерваль, Арсен Оссе, Эдуард Урлиак и многие другие художники и писатели, а эти гобелены и теперь можно дешево купить в антикварных магазинах. Нерваль называл поселение la Bohème galante («Галантная богема». – Прим. пер.) и написал книгу об их жизни, которую так и назвал. Здесь Урлиак работал над «Сюзанной», сделавшей его известным, Готье написал «Мадемуазель де Мопан», Оссе – «Грешницу», а Рожье проиллюстрировал сказки Гофмана.

В этих работах было много эротики, это и отличало работы Готье и его приятелей от других писателей и художников, творивших в то время: в Тупике Декана веселые пирушки были обычным развлечением. Эти сборища и дали тему для работы Готье «Молодая Франция», в которой рассказывалось о группе молодых людей, которые собрались и решили устроить огромный фестиваль. Известен случай, когда Готье и его друзья упали на колени перед женщиной и в полной темноте пили пунш из человеческих черепов. Когда они устроили шуточный костюмированный бал в 1835 г., Камиль Коро нарисовал два больших провансальских пейзажа на стенах комнаты Нерваля. La Bohème galantе интересовала многих известных посетителей, желавших быть в курсе современной жизни, например Эжена Делакруа, Александра Дюма и Петруса Бореля. Жи-ле-Кер продолжила эту традицию, и, как и Тупик Декана, несколько лет Бит Отель был центром литературного авангарда.

Но хоть жизнь в Отеле стоила дешево, а доллар был стабильной валютой, студентам и писателям, которые жили здесь, надо было откуда-то доставать деньги. Одним из способов свести концы с концами для небогатых американцев, живущих на левом берегу, было написание порнографии для «Олимпии Пресс» Мориса Жиродиаса, англоязычного издательского дома, выпускавшего книги, которые объявили бы вне закона, если бы их опубликовали в Соединенных Штатах или Британии.

Приблизительно треть серии книг для путешественников в «Олимпии» составляли те, которые были запрещены в Британии и Америке: «Телени» Оскара Уайльда, «Имбирный человечек» Джи Пи Донливи, «Лолита» Владимира Набокова, «Дневник вора» Жана Жене, «Черная книга» Лоренса Даррелла, «Сексус», «Плексус» и «Мир секса» Генри Миллера, «Постельные фантазии», «120 дней Содома», «История Джульетты» и «История Жюстины» маркиза де Сада, «История О» Доминик Ори (известна также под именем Полин Реаж), «Кама-Сутра» и «Фанни Хилл» Джона Клиланда. Еще было несколько книг, названия которых вообще никак не намекали на секс, вроде «Зази в метро» Раймона Кено или «Моллой» и «Уотт» Сэмюэля Беккета. Но для путешествующих британцев и американских туристов бросающиеся в глаза зеленые обложки серии для путешественников олицетворяли собой «порнографию», и вполне литературные творения расхватывались без разбору и прятались на дно чемоданов вместе с другими книгами, выпущенными «Олимпией», вроде «Греха за завтраком», «Пока она кричит» или «С открытым ртом».

Жиродиас называл их НК, или непристойными книгами, и частенько упоминал еще не изданные книги. Если книгой начинали интересоваться, он поручал одному из писателей, работавших на него, написать ее. В 1950-х – начале 1960-х «Олимпия» выпустила больше сотни НК, в действительности все они были написаны под псевдонимами американцами, многие из которых так или иначе были связаны с Бит Отелем.

Когда туристы уставали от высокохудожественных произведений и им хотелось читать другие НК, Жиродиас изобретательно печатал новые тиражи, называя серии «Библиотека Атлантики», «Книги Отелло», «Офелия Пресс» или «Книги Офира»; во всех этих сериях выходили книги, совершенно не запятнанные литературными достоинствами. Самым крупным среди них было издательство «Офелия», оно издавало такие книги, как «Искушение рода», «Грех», «Английская гувернантка», «Под розгой», «Вожделение», «Без стыда», «Общества хлыста», «С хлыстом», названия которых не оставляли у читателя сомнения по поводу тематики самих произведений. Дюжины писателей постоянно писали новые НК на все вкусы.

Первым местом сбыта этих книг на левом берегу был магазин англоязычной литературы Librairie Anglaise на улице Сены, 42. Хозяйка была миниатюрной и очень красивой француженкой, звали ее Гаи Фроже, она любила американскую литературу и американцев-писателей. Родом она была из Бретани и очень верно говорила по-английски. Крошечный магазин был почти правильным треугольником, он находился в горбатом строении XVI в. между улицами Сены и Эшод. Почти все пространство в комнате занимал огромный стол, так что обойти магазин кругом было непростой задачей. На нем громоздились пыльные кучи самиздатовских поэтических сборников и небольших литературных журналов – настоящая находка для охотников за редкими книгами.

Гаи специализировалась на книгах издательства «Олимпия», они становились бестселлерами в ее магазине, но на полках стояла лишь небольшая их часть, только чтобы посетители знали, что они у нее есть. Никогда, даже ночью, она не запирала дверь на замок, и это несмотря на то, что маленькие книги в зеленой обложке из серии для путешественников и другая порнография «Офелии Пресс» стоили сравнительно дорого и были, без сомнения, притягательной мишенью для воров. Бо́льшую их часть она держала в шкафчике рядом с кассой, откуда их было легко достать по требованию. В честь выхода наиболее высокохудожественных книг «Олимпии», например, Уильяма Берроуза, написанных им в те годы, когда он жил в Бит Отеле, в магазине частенько устраивались вечеринки, они проводились в небольшом cave, средневековом подвале магазинчика, похожем на бочку с влажными стенами, свечи стояли на винных бочках. Жиродиас платил за вино и пригласительные билеты. Когда в июне 1960 г. «Олимпия» издала «Молодые и злые» Чарльза Генри Форда и Паркера Тайлера (хотя, справедливости ради, надо заметить, что первый раз книга была выпущена в Париже в 1933 г. отцом Жиродиаса), Гаи сделала выставку фотографий автора, а в витрине выставила несколько экземпляров книги.

В тесном магазинчике было всегда полно народу, книги лежали на других книгах, выставочные афиши висели на двери и окне, пустые стаканы из-под вина балансировали на шатких кучах дешевых американских триллеров в мягких обложках, выпуски Encounter двухгодичной давности соседствовали с последними тонкими сборничками какого-нибудь местного поэта. Гаи жила над магазином, и посетители частенько находили кассу пустой, а в магазине стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом пружин наверху. После переезда Берроуза в 1958 г. в Париж Гаи стала одной из его самых больших почитательниц. Когда в 1960 г. «Два города», издательство «Уходящих минут», не смогло оплатить счет из типографии на 300 долларов, она взяла проект под свой контроль, оплатила счет и устроила вернисаж книги у себя в магазине. Она также выпустила ставший известным во всем мире альбом «Я – Берроуз», спродюсированный Иэном Соммервилем, в нем Билл читал отрывки из «Голого ланча» и другие, написанные позже тексты, и запись происходила в ее cave.

В конце 1950-х – начале 1960-х в Париже жило или останавливалось проездом много американцев и британцев, и книжные магазины, стараясь угодить им, продавали книги на английском языке. Существовал магазин «Сток» на площади Французского театра, магазин «У Брентано» на улице Оперы, пять магазинов сети «Фламмарион», на улице Риволи был магазин, принадлежавший Галиньяни, а через десять домов вниз по улице – строгий и консервативный У. Х. Смита, где подавали английский чай. Но все они продавали по большей части бестселлеры и специализированную литературу для большого сообщества дипломатов и военных, а нужды молодых литераторов и студентов удовлетворяли два магазина, продающих книги на английском языке на левом берегу, одним из которых был Librairie Anglais. Другой магазин – Mistral – располагался в доме номер 37 по улице Бушери, это было еще одно старинное строение, оно находилось напротив Нотр-Дама, на другой стороне Сены, рядом с развалинами церкви Saint-Julien-le-Pauvre. Хозяином и, соответственно, соперником Гаи был Джордж Уитмен, американец, живший во Франции с 1946 г., когда приехал сюда, желая помочь детям, оставшимся после войны без родителей, обрести новые семьи. Он погрузился в книгоиздание и в 1951 г. на деньги, доставшиеся ему по наследству, купил Mistral, он преобразовал то, что раньше было арабской бакалеей, в заведение, бывшее одновременно книжным магазином, гостиницей для молодежи, где можно переночевать, и клубом, в котором можно было обсудить последние события. На верхнем этаже был оборудован читальный зал с кроватями, где путешествующие писатели и поэты могли жить бесплатно в течение недели; как и Librairie Anglais, магазин был местом встреч и местом, где можно было оставить или взять письмо для многих американцев, не живущих в Америке. Между двумя магазинами шла ожесточенная война. Фроже утверждала, что Уитмен работает на ЦРУ («А как же иначе можно объяснить его долгие отлучки из магазина?») и что он говорит всем, будто она употребляет наркотики.

«Английская литература» считалась магазином, специализирующимся на более высокохудожественной литературе, и только там продавались книги «Олимпии Пресс». Несмотря на страстные мольбы Жиродиаса и аргументы, которые выдвигали авторы книг, выходящих в «Олимпия Пресс», Уитмен отказывался продавать книги «Олимпии», быть может, он боялся возможных проблем с полицией. Это было маловероятно, потому что даже Брентано брал на реализацию книги «Олимпии», у них была потайная полка с книгами серии для путешественников, и американцы всегда знали, где она находится. Многие направлялись к ней сразу, как входили в магазин, не обращая ни малейшего внимания на остальные книги.

Mistral был намного больше, чем «Английская литература», и там было больше места для поэтических чтений. Обитатели Бит Отеля ходили в оба магазина, они были приблизительно на одном расстоянии от отеля. Mistral находился в той же стороне, что и «Олимпия Пресс», там ты мог целый день читать книги, не слушая жалоб Джорджа, а Librairie Anglais находился в двух шагах от «Пале» на углу улиц Сены и Жака Калло – главного места работы наркоторговцев в то время. У каждого из походов в ту или иную сторону были свои преимущества.

Многие обитатели Бит Отеля месяцами не удалялись от улицы Жи-ле-Кер больше чем на пару кварталов, ведь прямо под боком у них было все, что надо. Буквально в пяти минутах ходьбы была куча дешевых ресторанчиков, в которых у некоторых обитателей были даже собственные места, потому что они регулярно играли в них на гитарах или развлекали публику другими способами. В районе было полно джазовых и ночных кафе. Женщины, которые жили в отеле и работали натурщицами, должны были пройти всего пару кварталов до Художественного колледжа, а большинство американцев, которые зарабатывали себе на жизнь продажей на улицах выпускаемого в Париже New York Herald Tribune, редко заходили в поисках покупателей дальше бульвара Святого Германа. Как правило, наркотики приносили к номеру в отеле, но их можно было легко достать и в алжирских и марокканских кафе в окрестностях улиц Сены и Пале. До чудного продуктового рынка на улице Бучи идти было пару минут, а на улице Ушет существовали магазины, работавшие допоздна. Там был зеленщик, которого все звали Али-Баба и у которого жители отеля могли купить еду до двух часов ночи, если бы захотели перекусить так поздно. Чтобы фрукты, лежавшие на наружной витрине, не украли, они были привязаны леской. Большинству обитателей район казался настоящим раем.

Глава 2. Кадиш[18]

Теперь мое перо пишет в комнате на парижской Жи-ле-Кер.

Аллен Гинзберг. На могиле Аполлинера

Пятого октября 1957 г. Аллен Гинзберг, Питер Орловски и Грегори Корсо приехали в Париж, где мадам Рашу уже приготовила для них комнату в Бит Отеле. Они уже приезжали в Париж в начале лета, но в гостинице не было свободных номеров: во всех остальных приемлемых по цене отелях нельзя было готовить, так что, ожидая освобождения комнаты, они решили поехать в Амстердам. В тот день, когда они приехали, произошла авария на подстанции. Не было газа и электричества, метро не работало. Свечи продавались на улице по 35 сантимов за штуку. Но они были счастливы, что вернулись и что в конце концов после месяца скитаний поселились в каком-то определенном месте. Аллен, Грегори и Питер втиснулись в номер 32, он находился на последнем этаже, прямо под самой крышей, которая протекала во время дождя. Они скинули рюкзаки и убрали вещи в шкаф с двумя большими ящиками и украшенной орнаментом дверью с зеркалом. Выстирали нейлоновые рубашки и шерстяные носки в потрескавшейся раковине, а Аллен почистил вельветовый пиджак, заляпанный во время путешествия и развесили белье на грязной черной оконной раме. Из окна открывался романтичный вид на средневековые крыши и трубы улицы Жи-ле-Кер, через пять домов вниз по улице они могли видеть Сену и продавцов книг, выстроившихся вдоль нее, а посередине реки – на острове Сите – мрачные башни Дворца правосудия. Большая серая птица «с глазами крысы» уставилась на них с крыши. Вот наконец писатели и поселились в парижской мансарде художников. На кровати лежали два матраса, один на другом, продавленные в центре. Еще там была двухконфорочная газовая плитка, а возле окна – маленький круглый столик, покрытый клеенкой. Стены, оклеенные выцветшими обоями, были очень тонкими, и после десяти часов вечера нельзя было шуметь, потому что за перегородкой жила пара, которой надо было рано утром вставать на работу.

Аллен писал: «Питеру нужно было побриться. Мне нужно было принять ванну. Грегори нужно было стать новым человеком. Комнате были нужны стены потолще – чтобы мы могли шуметь ночью и есть зеленое масло со стен. А это что, паук на потолке? Улитка? Улитка, которая оставляет за собой серебристый след. Питер был похож на большого вшивого бродягу. Но постарайся не слишком шуметь, когда ешь этих улиток, потому что люди, которые работают по утрам, проснутся и будут ругаться за стенкой не толще бумажного листа». Сквозь отверстие перелива в раковине доносятся звуки работающего у кого-то радио. Мадам Рашу сказала Питеру, что когда он кипятит воду, то должен открывать окно, иначе стены станут влажными и выгнутся. Через неделю она пообещала им более дешевую комнату, где они смогут шуметь, сколько захотят. Они купили кастрюльки и сковородки, а очень скоро на улице Бучи, в паре улиц от них, обнаружили рынок, который работал днем, морепродукты, свежие фрукты и сложенные аккуратными кучами овощи призывно манили посетителей. Аллен был главным поваром и готовил отбивные, бобы, варил большие кастрюли спагетти, чечевичные супы и мидий на пару. Он утверждал, что французские мидии не надо чистить. Ночью все трое спали на одной большой поскрипывающей железной кровати.

Через три дня по прибытии в Париж Грегори познакомился с восемнадцатилетней девушкой и прикупил черный плащ с подкладкой из голубого королевского шелка, который он надевал, когда отправлялся на встречу с ней. У Грегори был настоящий талант находить состоятельных молодых женщин, которые с удовольствием давали ему денег, по крайней мере на крупы-макароны им всегда хватало – так что они никогда не голодали. Он прекрасно выглядел и был похож на итальянца, чем-то напоминал Синатру. Это, а также его страстные заверения в том, что он поэт, заставляло молодых женщин считать его чрезвычайно привлекательной и романтичной персоной.

Грегори Корсо был первым из битников, кто добрался до Парижа и весело проводил там время. Он уехал из Нью-Йорка 24 февраля 1957 г. на борту SS America. Одна из его подружек, к тому времени уже обитавшая в Париже, познакомилась с праправнуком Шелли (она думала, что он сознательно убирал несколько «прапра» из своего имени), и Грегори надеялся познакомиться с ним. В Париже он быстро понял, где любят встречаться писатели и художники, и сам представил себя. Там он познакомился с Марлоном Брандо и Жаном Жене. И он, и Жене подростками побывали в тюрьме, у них было достаточно общего, чтобы между ними завязались приятельские отношения, хотя и довольно переменчивые, основанные на взаимных оскорблениях, касающихся их ремесла: Грегори обвинял лично Жене и всех французов в целом в том, что они декаденты, а Жене свою нелюбовь к американцам пытался свести к их неумению говорить по-французски. Жене нравилась эта приятельская перепалка, и он даже устроил так, что Грегори смог поселиться летом в квартире его друга, но, когда друг вернулся домой, он обнаружил, что он разрисовал стены гостиной, и выгнал его. «[Корсо] говорит, что видел Жене и сильно поссорился с ним из-за того, что Грегори разрисовал стены в квартире какого-то приятеля: Жене обозвал его американской деревенщиной, а Грегори сказал, что тот – еле передвигающая ноги лягушка, что-то вроде этого», – писал об этом происшествии Лоуренсу Ферлингетти Аллен.

Несмотря на почти полное отсутствие денег, Грегори несколько раз уезжал из города, один раз он даже выбрался в Ниццу, где на открытии выставки работ Жоана Миро увидел Пикассо. Грегори закричал художнику по-французски: «Я умираю голодной смертью, я умираю голодной смертью…» – и начал нести какую-то околесицу, пока доброжелатели Пикассо не вывели его из зала. Он поехал дальше вдоль побережья до Барселоны, где каким-то образом в его руки попал пистолет. Возвратившись в Париж, он принялся размахивать им перед американцами, которые сидели на открытой веранде кафе «Две макаки», крича: «Почему вы заставили меня умирать голодной смертью, вы, ублюдки?» Полиция арестовала его за появление нетрезвым на улице и нарушение общественного порядка – кстати, он действительно был пьян – и отпустила на следующее утро.

Грегори был порывистым, общительным человеком, он не обращал ни малейшего внимания ни на славу, ни на свое положение. Поэзию он считал своим призванием, спасающим его от криминала. Грегори был настоящим ньюйоркцем. Он родился в 1930 г. в самом сердце Гринвич-Виллидж в угловом доме между улицами Блекер и Макдугал, на первом этаже которого находилось похоронное бюро, тогда этот район считался итальянским. Он абсолютно не помнил свою шестнадцатилетнюю мать, которая отказалась от него, когда он был младенцем, и собиралась вернуться в горы родной Ломбардии. (В конце концов, они вновь встретились 60 лет спустя.) Его семнадцатилетний отец не мог его воспитать, и Грегори сменил восемь приемных семей в городе. Когда ему было одиннадцать, его отец снова женился и забрал его к себе, но, когда Соединенные Штаты вступили в войну, отца забрали во флот. Через год Грегори сбежал из дома и стал жить на улицах. Как-то в 1942-м он так проголодался, что разбил окно ресторана и ворвался внутрь в поисках еды. Его поймали, когда он вылез обратно, предъявили обвинение в воровстве и отправили в печально знаменитую Tombs, городскую тюрьму Нью-Йорка, на площади Фоли, место с жуткой репутацией, закрытое в 1947 г. Позднее Грегори вспоминал: «Меня отправили туда за кражу радиоприемника… В Tombs в возрасте 12 лет! Я там пробыл пять месяцев, без воздуха и молока. Большинство заключенных были темнокожими, они ненавидели белых и ужасно меня оскорбляли, но я вел себя как самый настоящий ангел: они крали мою еду, били меня и бросали очистки в мою камеру, а на следующий день я мог выйти и рассказать им, что видел дивный сон о призрачной девушке, стоящей на коленях возле глубокой ямы и смотрящей на меня».

Когда его освободили, идти ему было по-прежнему некуда. Окоченевший от холода и голодный, он подался в юношеский центр, чтобы поспать, но его арестовал ночной патруль и прямиком отправил обратно в Tombs. Ребенку было сложно выносить тюремные условия, и он заболел. Все службы во время войны работали на износ, и больница Tombs не справлялась, так что Грегори отправили на лечение в больницу Бельвю. Бельвю была переполнена, сотрудников не хватало. Однажды днем в столовой Грегори стряхнул крошки от хлеба и случайно попал в глаз одному из пациентов. В поднявшемся вслед за этим гвалте на Грегори одели смирительную рубашку и на три месяца, до тех пор пока он не поправился настолько, что мог вернуться в Tombs, он был помещен на четвертый этаж среди пациентов с серьезными психическими расстройствами. Когда он вышел из тюрьмы, ему было 15 лет, он знал, что значит жить на улице, был груб, вспыльчив и совсем один. «Я жил с ирландцами между улицами 99-я и Лекс, с итальянцами на 105-й и 3-й, с двумя сбежавшими техасцами на 43-й, – позднее писал он, – и так до семнадцати, когда совершил кражу и попал в тюрьму Клинтон».

Он был сообразительным пареньком и однажды понял, что уоки-токи могут быть очень полезными в ограблениях. Он спланировал ограбление и сумел скрыться, но один из его шайки стал сорить деньгами. Грегори выследили во Флориде, и в 1947 г. он был приговорен к трем годам заключения в государственной тюрьме Клинтон в Даннеморе, Нью-Йорк, прямо рядом с канадской границей. Именно в Клинтоне он увлекся поэзией и классической литературой. Он читал запоем, стараясь поднять свой культурный уровень. Он начал изучение с классического периода греков и римлян, и это навсегда наложило отпечаток на его поэзию. Кстати, позднее он посвятит свою книгу стихов «Бензин» «ангелам тюрьмы Клинтон, поддержавшим меня, семнадцатилетнего, и снабдившими книгами, которые помогли мне прозреть».

Грегори рассказывал биографу Нелли Черковски: «У меня были самые лучшие учителя. Было там несколько ребят в тюрьме. Когда я попал туда, мне было семнадцать, когда я вышел – девятнадцать. Понимаете? Это два очень важных года. Я был проблемой для общества. А знаете, что я приобрел в Даннеморе? “Красное и черное” Стендаля и моего Шелли. Это здорово встретиться с Шелли ребенком, когда они запирают тебя в клетку, потому что ты опасен… Ты сам хозяин своего времени. Я использовал его, чтобы исследовать книжные жемчужины. Я в тюрьме даже словарь изучал, я все слова выучил». Он занимался по огромному словарю, изданному в начале века, – Грегори начал с буквы «А» и планомерно изучил все слова, даже те, которые были помечены как архаизмы.

Его освободили в 1950 г., накануне его двадцатого дня рождения, теперь он считал себя поэтом. Позднее Грегори писал: «Вернулся домой, пожил там два дня, сбежал из дома навсегда, правда, вернулся к вечеру, чтобы умолять о прощении и забрать мою коллекцию марок». Он устроился на работу в округе Гармент, а вскоре познакомился с Алленом Гинзбергом. Приятель Грегори работал художником и рисовал портреты посетителей в лесбийском баре «Стойло пони» на Третьей улице по Шестой авеню в Виллидже. Грегори как раз зашел навестить его, когда в баре появился Аллен. У Грегори была с собой большая пачка стихов, и каждому встречному и поперечному он рассказывал, что он – поэт. В то время в Виллидже подобные заверения были обычным делом, но Гинзберг заметил, что все стихи были набраны на печатной машинке, а это уже было необычно, к тому же ему понравился молодой человек с взъерошенной шапкой волос на голове и блестящими темными глазами, он подошел и представился.

Гинзберг удивился, увидев, что стихи оказались хорошими. Там было одно, сейчас утерянное стихотворение, в котором была строчка, запомнившаяся Аллену на всю жизнь: «Мир камня приближается ко мне и говорит, что жизни час остался». Аллен был потрясен и с воодушевлением принялся рассказывать о своих друзьях, которые тоже были писателями. Они рассказали друг другу о своих жизнях, и Аллен спросил, как у него насчет секса. Грегори рассказал ему, что мечтает об одной из своих соседок. Он жил в маленькой меблированной комнатенке под самой крышей на 12-й Западной улице Шестой авеню и со своей командной высоты мог видеть все, что происходило в квартире молодой женщины, которая жила на четвертом этаже в доме напротив. Он мастурбировал, глядя, как она раздевается перед зеркалом, принимает ванну, ходит в туалет и занимается любовью с приятелем, который приходит к ней каждый вечер. Грегори мечтал, что перейдет улицу, постучится и познакомится с ней.

Аллен тоже был потрясен, потому что по деталям истории Грегори это была его собственная подруга – Дасти Моленд – и что ее приятель – это он сам. «Хочешь, познакомлю? – загадочно спросил Аллен. – Я волшебник». На следующий день он познакомил Грегори с ней. Позднее Грегори прокомментировал это как «первое совокупление после тюрьмы».

Аллен познакомил его с Джеком Керуаком, представив как поэта. «А в каком жанре ты специализируешься?» – спросил Керуак. «Во всех», – ответил Грегори. Еще Аллен познакомил его с Марком Ван Дореном – лауреатом Пулитцеровской премии, он был профессором английского языка, учившимся раньше с Алленом в Колумбийском университете, и тот продолжал считать его мудрецом и называл «китайцем». Грегори был польщен тем, что его приняли как настоящего поэта, и купался в том внимании, что Аллен оказывал ему. Позднее Грегори писал: «Благодаря ему я узнал больше о современной поэзии, научился подавать себя в университетском обществе. Кроме огромного удовольствия, получаемого мною от веселых обсуждений поэзии, он был первым человеком, который был добр ко мне, он стал моим дорогим другом».

В 1952 г. Грегори пустился в одиночное плавание и отправился в Лос-Анджелес, там он устроился на работу в Los Angeles Examiner и раз в неделю должен был представлять отзывы о розыгрыше кубка, остальное время работал в архиве. Спустя семь месяцев, возможно, вдохновленный рассказами Керуака и Гинзберга, которые служили в торговом флоте, Грегори отплыл пароходом норвежских линий к берегам Южной Америки и Африки. Когда он вернулся в Гринвич-Виллидж, то время от времени останавливался в квартире Гинзберга на Нижней Ист-Сайд, к этому времени Корсо стал одним из ведущих представителей поколения битников. В 1954 г., когда Гинзберг уехал в Мексику, подружка Грегори Виолетта Лэнг позвала его в Кембридж, штат Массачусетс, где 50 студентов Гарварда и Рэдклиффа скинулись, чтобы собрать деньги, достаточные для опубликования его первой книги стихов «The Vestal Lady on Brattle and Other Poems», которая вышла в 1955 г. К тому же он продолжать завоевывать себе имя как поэт, публикуя стихи в литературных журналах вроде The Harvard Advocate и The Cambridge Primary Review.

Когда летом 1957 г. Грегори приехал в Париж, ему было 27 лет. Из Кембриджа он поехал в Сан-Франциско, где Гинзберг приобрел широкую известность благодаря своему «Воплю», а потом вместе с ним и Орловски они поехали в Мехико, чтобы провести лето 1956 г. вместе с Керуаком. Когда Корсо приехал в Париж, то отобрал последние произведения для своей новой книги под названием «Бензин», которую в той же серии карманных книг City Lights, где вышла гинзберговская «Howl and Other Poems», опубликовал Лоуренс Ферлингетти. Несмотря на то что у него никогда не было денег и он жил за счет своих многочисленных подружек, годы, проведенные Корсо в Бит Отеле, были для него очень плодотворны, именно тогда он написал бо́льшую часть своих лучших работ.

За Грегори в Европу отправился Джек Керуак. Джек уехал из Нью-Йорка раньше него, 15 февраля, но сначала заехал в Танжер, чтобы встретиться с Уильямом Берроузом. Джек не любил уезжать из Америки. К 1957 г. он уже был алкоголиком и жил с матерью на окраинах Нью-Йорка. К этому времени он уже написал большую часть своих произведений, принесших ему славу – «В пути», «Подземные жители», «Доктор Сакс», «Видения Коди», «Видения Джерарда», «Мехико-Сити Блюз», – но все еще не нашел человека, который согласился бы опубликовать их. Несмотря на то что он твердо верил в собственную гениальность, год проходил за годом, о его таланте никто не знал, и он приходил во все большее и большее отчаяние. Фурор, поднявшийся вокруг гинзберговского «Вопля», заставил Джека думать, что в конце концов на их группу обратят внимание, а еще была ревность к успеху Аллена. Вскоре была опубликована «В пути», эта книга принесла ему одновременно и известность, и нежеланную дурную славу.

Джек, Аллен, Питер и Грегори планировали сначала отправиться в Танжер, чтобы помочь Биллу разобрать и напечатать рукопись «Голый ланч» (опубликована в Соединенных Штатах под названием «Naked Lunch», с тех пор название стало употребляться без артикля), а потом все четверо, за исключением Берроуза, собирались провести лето, путешествуя по Европе, так же, как прошлым летом по Мексике. Берроузу по Европе путешествовать было неинтересно. С 1953 г. он жил в Танжере и до войны часто бывал в Европе по самым разнообразным причинам: сначала в 1929 г. он с семьей был во Франции, потом изучал медицину в Вене. Все остальные до этого в Европе не бывали и горели желанием увидеть все.

Джеку не нравилась примитивная санитария и непривычная еда в Мехико, его долго уговаривали съездить в Марокко. По этим же причинам ему не понравился Танжер, он горько сокрушался, обнаружив, что арабская шлюха стоит три доллара, тогда как в Мехико он платил всего лишь десять центов. Он боялся арабов, несмотря на заверения Берроуза, что уже несколько месяцев не было никаких волнений. Джек внезапно ощутил тоску по Америке, по Wheaties на завтрак[19], по сосновому запаху чистящего средства для посуды. Больше всего он соскучился по матери. Он оставил идею путешествия по Европе с остальными, совершил краткий набег на Париж и Лондон и отплыл обратно в Соединенные Штаты с намерением купить маленький домик около залива в районе Бей Эреа, где-нибудь поближе к Сан-Франциско, и жить там вместе с матерью.

В те несколько ночей, что Джек пробыл в Париже, он встретился с Грегори, который в то время жил с француженкой Николь. Джек переночевал в их комнате, всю ночь он не мог заснуть из-за того, что парочка слишком громко занималась любовью, а следующим вечером консьержка в подъезде Николь отказалась впустить Джека. Битники еще не разведали Бит Отель, и Джек там никогда не останавливался, хотя многочисленные биографы Керуака утверждают обратное. Как обычно, Грегори голодал и заставлял известного своей экономностью Джека платить за напитки и еду, Керуак потом жаловался на это своим друзьям. Грегори позднее написал Джеку, утверждая обратное: «Я тебя не заставлял пить и не заставлял тратить 5000 долларов, просто, когда я впервые увидел тебя, ты сидел пьяным в “Бонапарте”, и когда бы я ни видел тебя, ты был пьян, да-да, пьян, а теперь ты пытаешься обвинить в своем алкоголизме меня? Почему я всегда должен быть во всем виноват? Но я расскажу всему воображаемому миру, что ты врал, когда говорил, что я заставлял тебя напиваться! Я не заставлял тебя пить! Ты сам пил! Это правда, что я заставлял тебя тратить много денег на еду для меня, но что же в этом такого? Мне нужно есть! Разве я не посвятил всю жизнь красоте? И почему после этого я не должен есть? Разве не должен я спать хотя бы на соломенной постели?»

В это время Аллен Гинзберг и Питер Орловски 8 марта отправились, как Джек, из Манхэттена на югославском грузовом судне, сначала они собирались заглянуть в Танжер с заходом в Касабланку, чтобы увидеться с Берроузом. Но надежды на то, что им удастся восстановить силы в Мехико, не оправдались. Джек вернулся в Америку вскоре после того, как Аллен и Питер приехали в Танжер, Грегори тогда уже был в Париже. Так что Аллен и Питер оставили Берроуза одного в Танжере и отправились в Венецию, где жили у старого нью-йоркского приятеля, поэта Алана Ансена. Ансен был высоким, дородным женственным человеком с улыбкой безумца. Он с отличием закончил Гарвард и был потрясающе эрудированным ученым классического типа, Геродота он цитировал на греческом, Тацита на латыни, а о Гёте говорил так, словно тот был его другом. Он был секретарем У. Х. Одена, а с Гинзбергом был знаком с 1948 г., когда частенько заглядывал в бар «Сан-Ремо» в Виллидже. В 1953 г. в поисках страны, где жизнь была еще дешевле, а мальчики еще сговорчивее, он переехал в Венецию. Ансен стал поддерживать битников, покинувших США: он давал стол и кров, помогал как секретарь, иногда подкидывал кое-какие суммы и писал хвалебные отзывы на их работы (его очерк «Anyone Who Can Pick Up a Frying Pan Owns Death» в первом номере «Большого стола», вышедшем в 1959 г., был не только первым очерком по работам Берроуза, но до сих пор остается и одним из самых лучших).

Ансен с удовольствием вспоминал время, когда Гинзберг и Орловски гостили у него: «Из-за Питера и Аллена Пегги Гугенхайм сбежала из квартиры после того, как застала их молотящих друг друга грязным полотенцем, которое по ошибке стукнуло ее, почти то же самое сделал молодой голландский художник Гай Карлофф, увидев, как они, словно два сумасшедших, выкаблучиваются перед Полом Гудманом, и мысли их блуждали далеко в дюнах Лидо[20]. Именно Карлофф показал им дом номер 9 по улице Жи-ле-Кер, позднее ставший известным как Бит Отель». Карлофф тогда уже жил в Бит Отеле и порекомендовал его Аллену как дешевое местечко, расположенное в самом сердце Латинского квартала, где разрешалось готовить в комнатах, а хозяйка гостиницы к наркотикам и к людям нетрадиционной ориентации относилась снисходительно. Аллен тут же написал Корсо, прося его занять для них комнату. Но в Отеле была куча американцев, которые приехали на лето в Европу, ему сказали, чтобы он приходил через месяц, когда, может быть, появится что-нибудь подходящее. У Грегори не было денег, чтобы остановиться в обычном отеле, и, настроив против себя большое число людей неожиданно появляющимися чеками и долгами, которые им за него приходилось отдавать, он отправился в Амстердам, оставив в офисе «Америкэн Экспресс» письмо для Аллена и Питера, которые вскорости прибывали в Париж, с сообщением, что комната будет доступна только после 15 октября, а пока же они могут приехать к нему в Голландию.

16 сентября 1957 г. Гинзберг и Орловски приехали в Париж из Италии. По их внешнему виду в них с трудом можно было признать двух скандально известных представителей «Разбитого поколения». Сейчас они были не похожи на тех битников на выходные, которые фланировали во множестве по улицам Гринвич-Виллидж: с эспаньолками, в сандалиях, в одной руке – пара бонго[21], в другой – «Вопль». Аллен и Питер выглядели так же, как тысячи других молодых людей, которые тогда странствовали по Европе с рюкзаками за спиной. Их волосы были чуть длиннее общепринятых стандартов, по плечи, но они были чисто выбриты и, хотя и были без галстуков, а по одежде можно было сказать, что они носили ее, долго не снимая, одеты они были, в общем-то, совершено прилично. Аллена выдавали его глаза: люди часто удивлялись выразительности его взгляда в те дни, казалось, что его большие карие глаза отражали все. Аллен с Питером были общительными людьми и часто заговаривали с незнакомцами, спрашивали, любопытствовали, страстно желая услышать историю чьей-нибудь жизни или историю старого здания. Настойчивость Аллена иногда смущала людей, но добродушный Питер с его высокими русскими скулами, открытой улыбкой и необычным чувством юмора действовал на них успокаивающе, и многие были рады встрече с ними.

Аллен всегда хотел увидеть Париж, и тот оправдал его надежды. Он писал отцу: «Просто попасть туда – на, несомненно, самые большие подмостки Европы. Наверное, съезжу на пару деньков в Амстердам – здесь сложно найти жилье, я еще не устроился. Сплю на вокзалах и в гостиницах». Свою первую ночь Аллен и Питер провели на скамейке на Восточном вокзале. Аллен спал неспокойно и просыпался, чтобы накарябать пару строк: «Не сплю всю ночь / И пишу эти строчки / Шесть часов, шесть часов / На вокзале становится шумно».

В конце концов они устроились в отеле около площади Пигаль в номере за 700 франков (1,75 долларов) за ночь за двоих – это было дороже, чем они рассчитывали, но не так уж важно, потому что они нашли дешевые ресторанчики. После двух ночей они нашли другой отель за такие же деньги на левом берегу, окна которого выходили на Нотр-Дам и книжные прилавки вдоль Сены. За те скромные деньги, что у него были, Аллен старался увидеть в Париже как можно больше. Несколько дней он гулял по Лувру и посетил все туристические достопримечательности. Он писал Керуаку: «Мы поднялись на Эйфелеву башню, прекрасная машина мечты, взметнувшаяся высоко в небо, больше, чем я предполагал». Как литературный агент своих друзей, он допустил несколько ошибок. Одной из них стало то, что он отнес рукопись Берроуза «Интерзона» в «Олимпию Пресс». Это было рабочее название того, что сейчас известно как «Голый ланч», но когда Морис Жиродиас увидел, в каком состоянии находится рукопись, он остался недоволен. Жиродиас говорил: «Эта была каша, а не рукопись. Вы просто физически не могли ее прочитать, но то, что прочесть удавалось, было необычно и ошеломляюще. Так что я вернул ее Аллену со словами: “Это все нужно переделать”. Края страниц были объедены крысами или еще кем-то… Аллен очень разозлился на меня».

Еще Аллен общался с Бернардом Фречтменом, переводчиком Жана Жене и одновременно его литературным агентом, которому экземпляр «Интерзоны» дал Керуак, бывший в Париже пару месяцев назад. Фречтмен переводил работы Антонена Арто и других сюрреалистов, а потом познакомился с Берроузом, но вот Керуак не произвел на него хорошего впечатления, возможно, потому, что тот был пьян, когда пришел к нему. Джеку не понравился отказ Фречтмена, отчасти из-за того, что тяжелую рукопись из Танжера до Парижа он протащил на себе. Он писал другу Джону Клеллону Холмсу: «Никто не хочет иметь с ней дело, даже Бернард Фречтмен (переводчик Жене), которому я приволок ее в рюкзаке из Танжера». Фречтмен встретил Аллена сердечно, но, несмотря на то что рукопись Билла лежала у него уже больше трех месяцев, единственным, что он прочел, была глава под названием «Слово», которая ему не понравилась. Аллен был разочарован и забрал рукопись, хотя с Фречтменом впоследствии сдружился, и тот часто забегал в отель. Он жил в старой квартире Жене, и во время их встречи Аллен с плохо скрываемым любопытством глазел по сторонам.

Аллен и Питер наведались к Гаю Карлоффу в Бит Отель, и все оказалось в полном ажуре. Карлофф устроил их встречу с мадам Рашу, и она подтвердила, что после 15 октября освободится комната с плитой, до той поры оставался месяц. А поскольку ни в одной из других гостиниц, где были свободные номера, готовить не разрешалось, они решили поехать к Грегори в Амстердам и вернуться, когда освободится комната.

Пятого сентября 1957 г. была опубликована «В пути» Керуака, кто-то показал Аллену отзыв Гилберта Милстейна в The New York Times, в котором книга всячески расхваливалась, и эта рецензия сделала Керуака знаменитым. До этого Джек обижался на Аллена за то, что люди продолжают представлять его как «парня, которому Гинзберг посвятил свой “Вопль”», теперь его слава могла соперничать со славой Гинзберга. Аллен писал ему: «Мы видели отзыв в Times от 5 сентября. Я чуть не расплакался, настолько там все хорошо и правильно написано – теперь тебе не надо больше волноваться, что твое имя существует только в моем посвящении, это мне придется плакать в твоей великой тени, вот, что случилось в Нью-Йорке, – ты знаменит. Безумные волны славы грохочут в твоих ушах?»

За Керуаком просто охотились, поодиночке и группами, сильно преувеличивая его пристрастие к алкоголю. Беда была в том, что люди видели в нем Дина Мориарти, главного героя книги, жульничающего в бильярдной, любителя женщин и угонщика автомобилей, который мог очаровать любого, что часто и делал. Но, конечно же, Керуак не был Мориарти, это был портрет его друга Нила Кэссиди, очаровавшего Керуака. Джек завидовал тому, с какой легкостью тот обращается с женщинами, его ковбойской внешности красавчика с большими глазами, тому, что он лучше водил машину. И, несмотря на то, что был чрезвычайно похож на Кэссиди, и то, что он был таким же красавчиком, как ребята, снимавшиеся в эпохальных фильмах, Керуак казался себе коротышкой, коренастым, волосатым и толстым невеждой. Он рос в строгой католической семье и стыдился своего тела, был застенчив и робок с женщинами. И в то время как Джек пытался ужиться со свалившейся на него славой, употребляя огромное количество алкоголя, Аллен и Питер собирались ехать в Амстердам к Грегори.

Последнюю ночь в Париже поэты провели, гуляя по центральному рынку Парижа, они наблюдали за тем, как продается мясо, и дивились, с каким безразличием мясники в заляпанных кровью передниках таскали большие подносы с печенью или шли, сгибаясь под тяжестью половины коровьей туши, а на весь этот ночной разгул невозмутимо взирала церковь Святого Эсташа, построенная в готическом стиле. Аллен уделил описанию этой сцены большое место в своем дневнике, которую назвал «Апокалипсис на рыночной площади»: «Тележки, полные легких, тележки, полные печенок, тележки, полные сердец / Тележки, полные голов / Дрожащие и трепещущие легкие…»

Первым утренним поездом они уехали в Нидерланды к Грегори, сначала они отправились в Роттердам, где всласть походили по музеям, а потом поехали в Амстердам. Там они спали на большом ковре на полу квартиры Грегори на Реньер Винкельскаде, около канала Амстел в южной части города. У него была большая комната с центральным отоплением, так что им было удобно. Аллен и Питер еще не бывали здесь, они метались между Rembrandthuis[22], Rijksmuseum[23] и музеем Stedelijk[24], восхищались северным Ренессансом Вермеера и Рембрандта и ослепительным светом и энергией произведений Ван Гога; по подсчетам Питера, они видели порядка 105 картин Ван Гога. Они гуляли по горбатым мостикам и тихим каналам со склонившимися над ними плакучими ивами и домами, построенными в XVII в. Еда стоила копейки, пиво и большой сэндвич с мясом и сыром стоили 12 центов. Почти все говорили по-английски, и Грегори быстро завязал контакты с представителями искусства и литературы. Они часто сидели ночами в студенческих барах и богемных кафешках, где собирались поэты и издатели литературных журналов, всю ночь они разговаривали и курили марихуану.

Приятель сказал Винкенугу, что он должен познакомиться с этими американскими поэтами, так Аллен, Питер и Грегори познакомились с поэтом Саймоном Винкенугом в джазовой богемной кафешке. Саймон дружил с Гинзбергом до самой смерти, а в 1965 г., когда сидел в государственной тюрьме Утрехта за торговлю марихуаной, перевел «Вопль» на голландский. Он был издателем журнала «Подиум» и дружил с Джексоном Поллоком и Робертом Лоувелом. И теперь хотел печатать работы битников. Саймон – высокий и стройный мужчина с ослепительно светлыми волосами, был человеком кипучей энергии, он был похож на Виктора Ласло из «Касабланки»[25]. Он занимался тем, что покупал все более-менее стоящие французские, немецкие, английские и голландские газеты и, как настоящий европеец, безошибочно переводил с голландского на немецкий или английский, восхвалял и разоблачал, а потом покупал другую газету, чтобы посмотреть, что же на этот счет думают французы.

Аллен с Питером быстро нашли в центре Амстердама Квартал красных фонарей. Аллен в радужных красках описывал его Керуаку: «Огромный опрятный квартал красных фонарей, чистый, тихий – девушки сидят на подоконниках первого этажа, словно манекены, словно голландские куколки в своих кукольных домиках; стекла чисто вымытых окон сияют, они сидят на стульях, скрестив ноги, и тихо вяжут в ожидании посетителей на тихих улицах – это все похоже на рай: они тебе не кричат, не хватают за руку – просто вяжут себе и вяжут, Нил бы сошел с ума». В Голландии проституция была легализована, условия жизни в амстердамском Квартале красных фонарей были лучше многих остальных, но по-прежнему многие девушки принадлежали сутенерам и жизнь их была печальна.

Питер обрадовался, увидев женщин на подоконниках, потому как уже думал, что секса в Европе нет. До этих пор ему не удавалось снять девушку ни в одном из городов, в которых они побывали, однако в Венеции они с Алленом ходили в публичный дом, а с Джеком сняли пару шлюшек в Танжере. Питер не мог ждать, пока они устроятся в Париже и он сможет вплотную заняться поисками девушки для себя. Несмотря на то что Питер был «женой» Аллена, так его иногда называл Гинзберг, ему нравились женщины. Он всегда хотел женщин, даже когда был в одной постели с Алленом, и за время их долгой связи, как правило, с ними жила еще девушка. Они оба понимали секс как способ распространения любви и старались заниматься сексом с как можно большим числом партнеров, часто даже организуя оргии. Этот момент в философии «Разбитого поколения» потом переняли хиппи как стремление к свободе секса.

Пока Гинзберг путешествовал по Европе, в Сан-Франциско 21 мая 1957 г. «Вопль и другие стихотворения» были арестованы по обвинению в непристойности, а человек, издавший эту книгу, – Лоуренс Ферлингетти – арестован. Американский союз по защите гражданских прав занялся этим делом, и надежд на благополучный исход почти не оставалось. Суть заключалась в том, подпадает ли это дело под статью о свободе слова, прописанную в конституции, несмотря на то что в ней содержатся так называемые непристойные слова. Литературный мир Сан-Франциско бурлил.

Поначалу Аллен написал Ферлингетти о своем желании оказать ему поддержку и выступить публично, но в Сан-Франциско все были так заняты и возбуждены, что забыли сообщать ему о ходе процесса, и он так и не узнал, приняли ли его предложение, кому он должен написать или какие статьи были напечатаны. Сначала, чтобы узнать новости, он каждый день ходил в «Америкэн Экспресс» в Париже и внимательно изучал The Times и Newsweek, но он был слишком далеко, чтобы играть какую-то активную роль, и весь этот процесс стал казаться ему чем-то совсем далеким и ненастоящим. Хотя, справедливости ради, надо заметить, что время от времени Ферлингетти писал ему, новости ему сообщала и бывшая подружка – Шейла Бушер. А в это время вся эта шумиха в прессе привела к тому, что «Вопль» стали раскупать, уже ближе к концу дела Ферлингетти трижды допечатывал тираж и запустил в печать еще около 10 000 экземпляров.

Из Калифорнии почта шла не очень быстро, но Аллен уверял, что все хорошо, и писал Луису, своему отцу: «Я тут что-то ничего не слышал о суде в последнее время, может, все уже и кончилось. Наверное, скоро The Times напечатает об этом статью». Он был рад, что находится далеко от места событий, зная, что, если бы он был там, это занимало бы у него все время, свободное от сна. Адвокат City Lights Джейк Эрлич решил прибегнуть к свидетельствам местных экспертов, а чтобы показать литературную значимость работы, апеллировал к известным в литературе именам, чтобы доказать художественную ценность произведения. Он призвал Марка Шорера и Лео Ловенталя из Калифорнийского университета в Беркли, Уолтера Ван Тилбурга Кларка, Герберта Бло и Артура Фофа из госколледжа Сан-Франциско, поэта Кеннета Рексрота, новеллиста Винсента Макхью, редактора книжного обозрения San Francisco Examiner Лютера Николса и даже литературного советника армии Соединенных Штатов.

Легкие сомнения появились, когда главным судьей был назначен У. Дж. Клейтон Хорн, ставший печально известным после того, как приговорил пять женщин-лифтеров к просмотру фильма «Десять поправок» и к обязательному написанию сочинения по теме фильма. Но то, как судья Хорн обошелся с делом, можно считать образцово-показательным, он изучил все подобные случаи в прошлом, в том числе и дело по «Улиссу» Джеймса Джойса, и принял во внимание конституционную сторону дела, считая, что обсуждаемая непристойность этой книги не является общественно значимой.

Аллен услышал о приговоре судьи Хорна в Амстердаме. Четвертого октября судья объявил «Вопль» не непристойной. Судья Хорн сказал: «Я не верю, что “Вопль” имеет какое-либо общественное значение. В первой части “Вопля” мы видим изображение ночного кошмара, во второй части рассказывается о том, как разрушительны эти видения в современном обществе для лучших сторон человеческой натуры, все то, что определяется как материализм, конформизм и механизация, ведет к войне. В третьей части рассказывается о человеке, на примере которого автор пытается показать ситуацию в общем. Во вступлении к “Воплю” утверждается, что все на свете свято, в том числе названы и все части тела. А завершается все мольбой жить праведно… Тема “Вопля” – это тема “неортодоксальных и противоречивых идей”. Грубый и вульгарный язык – просто художественный прием, упоминаются и половые акты, но, поскольку книга не имеет абсолютно никакого “социального значения”, она не может считаться непристойной». В заключение он сказал: «Прежде чем назвать то или иное произведение непристойным, следует вспомнить одно выражение “Honi soit qui mal y pense”»[26] – и признал обвиняемых невиновными.

Конечно же, Аллен был очень рад приговору, хотя он и не был таким уж неожиданным, и написал Ферлингетти письмо, в котором спрашивал, кому он должен послать благодарственные письма, и извинялся за все беды, которые тот пережил из-за него. К письму Аллен приложил длинный список людей, писавших статьи, касавшиеся этого дела и способных писать рецензии на книги City Lights, ведь теперь это было довольно знаменитое издательство.

Как только он оседал где-то больше чем на пару дней, Гинзберг тут же начинал получать и отвечать на дюжины писем каждую неделю. Одним из его занятий была переписка с Evergreen Review. Evergreen как раз собирался опубликовать его большую поэму про Мехико «Siesta in Xbalba», а студия Evergreen Records уже выпустила альбом, в котором он наговаривал текст, это были отрывки из «Вопля». Аллен читал плохо, и ему было стыдно за эту пластинку. Ферлингетти заключил сделку с Fantasy Records (Беркли), которая обязалась выпустить полный альбом с записями чтения Аллена его собственных произведений, он приложил все усилия, чтобы Аллен записывался на студии в Париже. Находясь в Голландии, Аллен также продолжал работать литературным агентом. В прошлом именно благодаря ему вышла первая книга Керуака «Город и городок», он способствовал публикации и первой работы Берроуза «Джанки». Гинзберг был глубоко убежден в том, что его друзья – гении, и без устали продвигал их работы.

В Амстердаме Аллен общался с Ферлингетти и City Lights по вопросам авторских прав, копий обложек, отбора стихотворений для второй книги стихов Грегори «Бензин». Как только приехал в Амстердам, он написал Ферлингетти с просьбой предоставить ему список стихотворений, которые туда войдут, чтобы он мог написать вступление, и просил вернуть ему все не вошедшие стихотворения. Он хвалил Ферлингетти за то, что тот хотел опубликовать книгу, несмотря на недовольство многих сан-францисских поэтов, которым не нравилась манера письма Грегори: «Я знаю, что там все игнорируют Грегори, и рад, что ты не делаешь этого, я восхищен его нечеловеческой гениальностью и оригинальностью… Грегори считает, что верный цвет для обложки “Бензина” – яркие сплошные красные буквы на белом фоне. Ты это уже делал где-нибудь? (Красная окантовка? Белая обложка, как моя, красные буквы на белом?) А можно, чтобы было так же ярко, как сплошные красные буквы на знаке Esso[27]?»

Вместе со вступлением Аллен писал Керуаку и о том, какой должна быть обложка произведения Корсо, и говорил: «Мы объединимся и сделаем так, чтобы его книгу раскупили – большинство, без сомнения, будет ее игнорировать, пока мы не заставим их заметить ее. Если верить Ферлу, все в Сан-Франциско считают его “позером”, поэтому-то он и не хочет публиковать его “Власть”». Из-за стихотворения «Власть» Гинзберг с Ферлингетти даже поссорились. Гинзберг считал, что это одно из величайших стихотворений Корсо. А Ферлингетти считал, что его могут назвать фашистским, в особенности литераторы в Сан-Франциско, и отказался включить его в сборник. Аллен был убежден, что Ферлингетти был не прав, и ловко обошел запрет Ферлингетти, часто приводя цитаты из «Власти» в своем вступлении, специально называя его «неопубликованным». (В дальнейшем оно вышло в следующей книге Корсо, выпущенной New Directions, «День рождения Смерти».)

Керуак согласился, и в сообщении на обложке написал, что Грегори «возвышается словно ангел над крышами и так же сладко, как Карузо и Синатра, поет итальянские песни, только он поет их словами. “Милые Миланские холмы” живут в его ренессансной душе, вечер спускается на горы».

Наступала осень и, проведя две недели в Бенилюксе, Аллен, Питер и Грегори сели на поезд на центральном вокзале Амстердама: вскоре каналы и старинные дома сменились низкими зелеными равнинами, дренажными канавами и коровами, а над ними простиралось огромное небо южной Голландии, и лишь бешено вращавшиеся ветряные мельницы нарушали покой.

Едва поселившись в Бит Отеле, они принялись исследовать Париж. В полдень они поднимались на фуникулере на Сакре-Кер и с террасы смотрели на Париж, весь освещенный огнями, а потом брели обратно по узеньким улочкам Монмартра, мимо крошечного виноградника на улице Сент-Винсент, кафе и скверов. Они частенько заглядывали в Нотр-Дам, стоявший напротив на другом берегу Сены, удивляясь окнам-«розам». Они обнаружили, что после косяка марихуаны цвет северной розы кажется невероятно насыщенным, большая ее часть состояла из голубого дымчатого стекла 1270 г. и изображала деву в окружении пророков, королей, судей и патриархов. Они проходили под устремленными вверх контрфорсами, похожими на ноги паука, окружающие апсиду и, заплатив пожилой леди в кассе пару франков, залезали на башню, чтобы увидеть горгулий Виолле-ле-Дюка. Грегори посвятил им стихотворение: «…Они так установлены / Вытянуты горгульи шеи / Сидящая на корточках задумчивость с рвущимся с уст криком…»

Они ходили в Сен-Шапель подивиться ослепительному блеску голубого дымчатого стекла. Они ходили в Музей Родена и частенько наведывались в Лувр, но, прежде чем они вплотную занялись походами по музеям, Аллен свалился с азиатским гриппом и почти две недели провел в постели с сильным кашлем, принимая снотворное, чтобы поспать и успокоиться. У них кончились деньги, их спас чек на десять долларов, который прислал отец Аллена, и те деньги, что они взяли взаймы у подруги Грегори. Тут подоспела и ежемесячная пенсия Питера из Общества вышедших в отставку военных, так что за номер они заплатить смогли. Питера уволили из армии за психическую неустойчивость, он называл свою пенсию «деньгами сумасшедшего».

Радость Питера от прогулок с Алленом по Парижу была омрачена новостями, которые сообщила мама о его брате Лафкадио. В его семье люди страдали душевными расстройствами, а старший брат Юлиус находился в клинике для душевнобольных. Младший брат Лафкадио часто вел себя странно, но Питер был убежден, что его не нужно помещать в клинику. Пока они жили в Сан-Франциско, Аллен с Питером приглядывали за Лафкадио и прошлым летом взяли его с собой в Мехико, но Лафкадио знал, что ему вряд ли когда-нибудь разрешат выехать за пределы Штатов. Когда Аллен и Питер отправились из Нью-Йорка в Танжер, Лафкадио вернулся обратно в Ньюспот, на Лонг-Айленде, где стал жить с мамой и сестрой-близняшкой Мэри. Раз в июле он предпринял попытку жить самостоятельно и снова переехал в город к бывшей подружке Аллена Элизе Коуэн, которая жила на Четвертой Восточной улице, но это не помогло, а Элиза, которая сама не отличалась крепким душевным здоровьем, отправилась на Западное побережье.

Лафкадио вернулся домой, в перестроенный курятник, в котором жила семья Орловски, но его мать Кэтрин решила, что ей трудно с ним управляться. Как-то во время спора он ударил ее, а она в отместку кинула в него большую металлическую открывалку, распоровшую ему руку до кости. Питер боялся, что Лафкадио закончит свои дни в клинике для душевнобольных вместе с Юлиусом, и решил, что он должен вернуться и приглядывать за своей безумной семейкой: защищать мать и сестру, быть старшим братом Лафкадио, постараться забрать Юлиуса из Центрального госпиталя Айслипа, где к тому времени тот провел уже шесть лет. Аллен вспоминал, что как-то в конце ноября Питер проснулся в слезах и сказал: «Юлиус в клинике, я не могу просто оставить его там и наслаждаться жизнью здесь, слоняться по миру, забавляя себя. Я уже почти год не был дома».

Но у Питера с Алленом не хватало денег, чтобы оплатить проезд Питера на пароходе, правда, Керуак был должен Аллену 225 долларов, он одолжил у Аллена его сбережения, когда тот служил в торговом флоте, чтобы добраться до Танжера. Теперь же, когда «В пути» отлично расходился, Джек ждал чека на большую сумму и, хотя и знал о проблеме Питера, не хотел посылать деньги Аллену, потому что боялся, что сам окажется на мели прежде, чем дождется денег. В своих письмах он продолжал, крайне раздражая Аллена, говорить о деньгах, но так и не послал их. В своем последнем письме он сказал Аллену, что заплатит ему в январе, когда придет следующий чек. Питер отправился в посольство Соединенных Штатов, чтобы просить о ссуде. Они снабдили его письмами к нужным людям, но предупредили, что вся процедура может занять несколько месяцев.

Летние туристы уехали, и, как и обещала мадам Рашу, Аллен с Питером переехали в более удобную комнату. Они поселились в номере 25 на третьем этаже, а в соседнем номере обитал Гай Карлофф – художник, благодаря которому они попали в отель. Голландец с американским паспортом, Карлофф был мужчиной ростом шесть футов с длинными черными волосами, которые он зачесывал назад с помощью геля. Когда он не рисовал, то читал Генри Миллера и вступал в длинные пьяные препирательства со своей подругой Шэрон Уолш, иногда при этом страдала мебель. Однако к Питеру с Алленом он относился хорошо и частенько подкармливал их; когда они только приехали, он выдал им фунт английского бекона и пачку английского масла. Питер был очарован им, и в письме к поэту Рону Левинсону он написал, что Карлофф «всегда занимался любовью с девушками при свете свечи и хорошо питался». Карлофф был из зажиточной голландской семьи, и она посылала ему достаточно денег, вот почему мадам Рашу иногда отпускала ему в кредит в баре и позволяла задерживать плату за жилье.

В 1958 г. приехал Берроуз, и Карлофф долго без всякого заметного успеха пытался убедить его в том, что у коммунизма куча грехов. Берроуз говорил, что Карлофф «всегда акцентировал то, что он относится к пролетариату в стиле “Мы – бедные художники”, и нес прочую чепуху. Я заметил, что у него был кредит почти в каждом магазинчике квартала. Оказалось, что у него очень состоятельные родители. У него были деньги. Так что это все было просто позерством. Французы не дают в долг, если знают, что у человека нет денег. Его картины были похожи на сигаретную фольгу. Собирают же люди сигаретные пачки, ну да, они симпатичны, вся эта позолота и т. д. Именно на них его картины и были похожи. Некоторые из них были очень большими».

В новой комнате было несоизмеримо лучше. Казалось, что она не сильно изменилась с XIX в., хотя, вероятно, стены были гораздо старше. Чтобы попасть в нее, сначала они шли по освещенной газовыми рожками лестнице, потом сворачивали на лестницу XVIII в. и в конце концов добирались до комнат, которые, вероятно, снимали на несколько месяцев люди, жившие далеко от Парижа и время от времени приезжавшие в столицу. Комната номер 25 находилась в передней части отеля, два окна с длинными шторами выходили на улицу. Стены были побелены. Там были большая кровать, здоровенный гардероб с зеркалом, раковина и рабочий стол. Эта была одна из немногих комнат в отеле, где была газовая плита. Они скинули рюкзаки и разложили одежду, Аллен достал из чехла переносную печатную машинку «Роял», сложил на столе стопками тетради и рукописи и повесил на стену портрет Рембо: он был дома.

Опубликование в журнале Life отчета о суде по делу «Вопля» спровоцировало большой интерес журналистов к битникам, но настоящая шумиха поднялась вокруг них после того, как в сентябре был опубликован «В пути» Джека. Несмотря на нападки литературного бомонда и статьи в популярных газетах, в которых их сравнивали с малолетними преступниками, многие интересовались тем, что они пишут. Аллен впервые начал думать о том, что писательством сможет не только сводить концы с концами, но и зарабатывать на жизнь. Тем летом в Венеции он получил чек на 100 долларов от City Lights – гонорар за «Вопль». Благодаря суду третье издание в 2500 экземпляров было распродано, и Ферлингетти пустил в производство четвертое, так что Аллен мог ждать следующего чека с суммой где-то от 100 до 200 долларов. Еще ему платил Evergreen Review, Partizan Review заплатил за два стихотворения, а Citadel Press хотела включить «Вопль» в антологию «Разбитого поколения». Пока он ждал следующего чека, какие-то деньги ему посылал брат Евгений и отец, что-то обещал прислать и Билл Берроуз. Аллен надеялся протянуть в Париже до Рождества, когда Керуак по идее должен был вернуть 225 долларов. Пока же Питер получал ежемесячно 50 долларов от Общества вышедших в отставку военных. Джек написал из Нью-Йорка и сказал, что «Вопль и другие стихотворения» хотят одновременно напечатать в твердом переплете и Viking Press, и Grove Press. Джек считал, что «Вопль» надо было напечатать хорошо, потому что «его же еще даже не начали читать». Даже несмотря на то, что City Lights не смог извлечь выгоду из суда или разместить ссылки на те места, где люди могут купить книгу, Аллен принял решение остаться с маленькими издательствами, которые первыми отважились его напечатать. Вся эта суета вокруг «Вопля» и битников, в общем, вылилась в огромное количество писем, так что в начале сентября, еще до окончания суда, Аллен жаловался отцу: «Горы корреспонденции растут, это становится уже настоящей проблемой. Слишком много суеты. Я уже начинаю думать, что “Вопль” недостаточно объемен и не выдержит этакого количества макулатуры». В то же письмо он вложил листик клевера, который сорвал на могиле Шелли в Риме: «Самый обычный листик – но я заплакал, когда увидел могилу Китса…»

В своей переписке с отцом Гинзберг затрагивал многие темы, и, как правило, прилагал к ним длинные описания тех мест, где он побывал, сопровождая их оценками политической ситуации в мире. К примеру, узнав его позицию по поводу запуска Россией первого спутника 4 октября 1957 г., Луис назвал его сторонником России. Аллен писал: «Первым, чему мы все здесь удивились после изобретения человеком огня, стал запуск спутников 1 и 2». Америка с трудом смирилась с поражением, что вполне логично, будущее не за нами, не за Америкой, как мы привыкли думать». В своих журналах Аллен писал: «Теперь, когда Россия вышла вперед, кажется уже не важным, что именно Америка достигнет Луны, вырвавшись за пределы нашей планеты. Если Америка уже не сдержала своего обещания одержать крупную моральную победу, то теперь получается, что она просто побирушка. Что за обещание? Установить в мире братскую свободу, построенную на торжестве закона. Мы поднимем поэзию на новую высоту и обогатим мир». Луис был социалистом, не принимавшим коммунизм ни в какой форме, и ему казалось, что Аллена должно расстроить то, что Россия одержала победу в космической гонке. С годами Луис становился все большим и большим консерватором, их переписка часто становилась очень жаркой. Но большую часть ее составляли добродушные споры о поэзии, длине строк, Уильямсе и Уитмене.

Аллен вполне абстрактно интересовался практически всеми религиями, кроме той, что была его культурным наследием, и в сентябре Луис спросил Аллена, что тот думает по поводу того, что он еврей. Аллен ответил, что ему не нравится, когда его называют «еврейским» поэтом. Позднее он всячески старался избегать интервью еврейским газетам или появления в антологии еврейских поэтов. В ответ на письмо Луиса он написал: «Я думаю, что не хочу опираться на иудаизм (впрочем, и на буддизм тоже). Это теоретически позволяет мне соотносить себя с вечностью, а не с чем-то приземленным, то есть не с самим собой, с тем, кем я являюсь. Если сказать по-другому, я скорее Поэт, и это больше того, что я еврей. Конечно же, я и еврей, и поэт. Но между этим непреодолимая пропасть – сама жизнь, – и она все увеличивается. Я увлекся изучением слов Будды (и некоторых высказываний хасидов, встречающихся и в дзен-буддизме), потому что он понимает, например, что самосознание человека, который ограничивает себя самого каким-то рамками, чистая условность – и ведет к кажущемуся конфликту… Иудаизм, так же как и буддизм, кажется связанным со старинными анахронизмами всей этой системы, которые стали одновременно и правилами, и самой организацией, и мне это несимпатично. Ограничения в еде, элементы правосудия “око за око”, бабушка колотит Евгения, нисхождение самосознания в ортодоксальном иудаизме или раскрытие себя в бесконечной пустоте: душа остается душой – ни иудейской, ни буддистской. Я иногда даже задумываюсь над тем, американец ли я. И часто посреди ночи я думаю о том, кто же такой этот писатель Аллен Гинзберг, уж точно, это не я». Позже Гинзберг изменил свое мнение и с начала 1970-х говорил о том, что он – буддист.

Аллен занялся изучением французской поэзии и вскоре понял, что за то время, что они жили во Франции, он стал значительно лучше понимать французский. В магазине «Галерея Марс» на бульваре Сен-Жермен он нашел несколько сборников поэтов, имеющих отношение к кубизму и сюрреализму, – Макса Жакоба, Роберта Десноса, Пьера Реверди, Генри Пишета, Леона-Пола Фарга, Блеза Сандрара и Жака Преве: «Все оригинально и полно жизни… Мне захотелось улучшить свой французский, и я откопал их в оригинале, прочитав их длинную растянутую писанину, что они публиковали последние 50 лет, я понял, что они все неплохие люди». Он с радостью обнаружил сборники стихов и памфлетов Владимира Маяковского и Сергея Есенина, переведенные на французский, тогда их еще не перевели на английский, и последний показался ему великим поэтом. В своем письме Луису он рекомендовал его как «великого поэта, подобного Лорке или Элиоту, – первый великий голос, возвещающий о приходе нового века – века, в котором ведущая роль принадлежит Востоку».

Аллен делал кое-что для Ферлингетти, который хотел опубликовать сборник стихов Жака Преве в переводе, но никак не мог получить разрешение. Аллен предложил сходить к агенту Преве, его потрясла разница между агентом Преве и теми литературными агентами, которых он знал в Нью-Йорке. Офис находился на острове Сен-Луи в hotel privéе, доме, построенном в XVI в. Прислуга в черном провела его в заставленную книгами студию уважаемой пожилой леди, игравшей со своим пуделем. Аллен нанес четыре визита, но, несмотря на то что леди была очаровательна и учтива, ничего так и не произошло, и Ферлингетти так и не получил письма, которого ждал. В конце концов дело решилось, и «Пароли» Жака Преве вышли девятой книгой в серии карманных покетов, а предыдущей книгой был «Бензин» Грегори.

Вскорости Аллен, Питер и Грегори обнаружили, что в Париже героин был лучше того, что они брали в Мехико или у Билла Берроуза в Нью-Йорке. Главным поставщиком в отеле был человек по прозвищу Хадж, это имя означало, что он совершил паломничество в Мекку. Он был известен, потому что предлагал очень хороший товар. Аллен писал Джеку: «Героин был таким чистым, что мы нюхали его, просто нюхали, без всяких этих мерзких влагалищных иголок, и нам становилась так же хорошо, как после гашиша, но это все длилось дольше и сильнее». Марихуану было легко достать, и стоила она дешево – «для посещений Лувра».

Аллен, который был заядлым любителем музеев и достопримечательностей, с удовольствием разглядывал каждый дом и улицу. Ему нравились запущенные дома XVI в. в его quartier, нравились неизвестно откуда возникавшие маленькие скверики, шумные торговые улочки, канавы, по которым, чтобы прочистить их, дважды в день пускали воду. Он разглядывал восхитительные завитушки Гектора Гимара на входе в метро, сделанные в 1900 г. в чистейшем стиле ар-нуво[28]. Париж – изумительное место для прогулок, но Аллен редко заходил дальше «Табака Сан-Мишель» – любимого местечка жильцов Бит Отеля, или одного из уличных кафе на бульваре Сен-Жермен, бульвар тогда по-прежнему был вымощен булыжником и выглядел точно так же, как во времена построившего его сто лет назад барона Гусмана. Питер часто гулял вместе с Алленом, а Грегори обследовал город самостоятельно, как правило, с одной из своих многочисленных подруг, и частенько только под утро возвращался в их номер в отеле.

Аллену нравилось гулять по Мосту искусств, длинному и тонкому железному мосту, перекинувшемуся через Сену и соединявшему Лувр и Институт Франции; строили его первоначально как пешеходный, и люди могли сидеть на стульях, стоящих между апельсиновыми деревьями в кадках. Тут, из этого тихого рая, можно было разглядывать рыбаков на острове Сите и сказочное парижское небо. Другим его любимым местом, где можно было просто посидеть и подумать о жизни, был Люксембургский сад, он был разбит на итальянский манер, но атмосфера там царила абсолютно французская, там всегда было много студентов из близлежащего парижского университета, которые читали или загорали на скамейках. Люди собирались кучками, усаживались на спинки тяжелых железных стульев, дети катались на осликах или пускали плавать по пруду кораблики. Здесь давали представления кукольные театры, выступали музыканты, пожилые люди играли в карты и лото, иногда с близлежащего корта доносился стук теннисного мячика.

Аллен всегда любил посещать литературные местечки и поставил себе целью посетить все кафе, где собирались литераторы: Dôme, Deux Magots, Brasserie Lipp, Flore, Rotonde, Closerie des Lilas и La Coupole. Особенно ему понравилась Le Select на бульваре Монпарнас с огромным тентом и неоновой вывеской, написанный причудливыми буквами, любимое местечко Рэдклиф Холла и леди Уны Трубридж, Пикассо, Кики де Монпарнас, Андре Жида и Макса Жакоба. Как только у него появлялись деньги, он сидел в той части кафе, что располагалась на улице, и потягивал кофе, наблюдая за проходящими мимо знаменитостями. Во время этих событий в Бит Отеле Честер Хаймс написал несколько книг, сидя в уличной части Select, привлекающая глаз фигура в габардиновом плаще с короткой стрижкой и маленькими усиками. Он был похож на одного из тех детективов, о которых писал. Многие обитатели отеля любили собираться там и обсуждать планы на вечер. Тринадцатого ноября Гинзберг написал Керуаку: «Я сижу в кафе Select и плачу… я на той неделе написал первые несколько строк будущей огромной элегии, посвященной моей матери:

Прощайте

Длинные черные сапоги

Прощайте

Точеная талия и стальные пояски

Прощайте

Коммунисты и драные чулки

…

Твои глаза – изумление

Твои глаза – лоботомия

Твои глаза – удар

Твои глаза – развод

Только твои глаза

Твои глаза

Твои глаза

Твоя смерть и охапки цветов

Твоя смерть – в окна больше не бьет солнечный свет.

Мне лучше пишется, когда я плачу, словом, я написал несколько страниц подобных рыданий, мне пришло в голову растянуть эти рыдания на целую поэму, потом поработаю над ней и создам большую элегию, может быть, она не будет такой уж скучной местами, мне просто нужен ритм, подобный плачу».

Те 56 строчек, что он написал в Select, стали «Кадиш. Часть IV», и они претерпели лишь незначительные изменения: были убраны несколько повторяющихся строчек, некоторые образы слились в один: ритм стал казаться более «плотным». Большая часть «Кадиша» была написана за один раз в то время, как он ехал в Нью-Йорк, но идея написать поэму родилась именно в Париже. И хотя она и не стала такой известной, как «Вопль», ее часто называют лучшей поэмой Гинзберга.

Аллен читал Андре Бретона, и совершенно очевидно, что структурно эта часть «Кадиша» построена по модели поэмы Бретона «L’Union libre» («Свободный союз»), впервые она была опубликована в июне 1931 г.

Моя жена с животом похожая на гигантскую клешню

У моей жены спина птицы удирающей вертикально

Спина цвета ртути

Со светящейся спиной

Ее затылок похож на круглый камень и мокрый мел

…

В сексе моя жена похожа на морские водоросли, и очень мила

В сексе моя жена – как зеркало

У моей жены глаза полные слез

«Кадиш» – это биография Наоми Гинзберг, матери Аллена. Наоми была больна, у нее была прогрессивная шизофрения, или, как тогда называли, dementia praecox. В детстве Аллен часто не ходил в школу и оставался дома, чтобы присмотреть за матерью, потому что она слышала голоса и ползала на четвереньках по квартире, она верила, что бабушка Аллена думала о том, как бы ее убить. В детстве Гинзберга центральное место занимала шизофрения Наоми, и это оказало на него огромное влияние. В его дневнике, который он вел в Бит Отеле, есть строчка: «Идя и мечтая по улице, я вдруг понял, что я люблю свою маму и что она все детство унижала меня, и эта ее ненормальность…»

Наоми входила в коммунистическую партию и иногда, когда хорошо себя чувствовала, брала Аллена и его брата Евгения на собрания в Патерсоне, штат Нью-Джерси, где они тогда жили. В детстве вокруг Аллена всегда кипела политическая активность: марши, ралли, чтение воззваний, письменные кампании. Его отец был школьным учителем и поэтом, у которого вышло два сборника. Он был социалистом, и они с Наоми часто спорили на политические темы. Наоми работала натурщицей и частенько расхаживала по квартире нагишом. Она не была красавицей: она была полненькой, а на животе были видны шрамы от операций. Аллен думал, что стал гомосексуалистом, видя постоянно свою мать в таком виде, и жаловался, что всегда нравился женщинам, похожим на нее.

Когда болезнь Наоми зашла слишком далеко, ее отправили сначала в частную клинику в Нью-Джерси, потом в крупную государственную клинику для душевнобольных в Нью-Йорке, где ей проводили инсулиновую терапию, а в конце концов сделали лоботомию[29]. В «Кадише» Гинзберг рассказал всю эту душераздирающую историю во всех подробностях. Наоми и Луис развелись, так что, когда надо было принимать решение о лоботомии, эта болезненная миссия досталась Аллену, его старшего брата тогда не было. Наоми умерла в 1955 г. в госбольнице Пилгрим на Лонг-Айленде в Нью-Йорке. Когда Аллен последний раз приходил к ней, она его не узнала.

Несколько месяцев Аллен вынашивал идею написать поэму, посвященную матери. Ее смерть вскоре после того, как он написал «Вопль», который тоже в своем роде может считаться адресованным ей, потрясла его настолько, что, конечно же, тема для следующей работы у него была. Один из его парижских дневников открывается названием «Посвящается маме», в нем исписаны многие страницы, но все это так и не стало окончательной версией поэмы: «…Я больше не могу прижаться к животу моей матери, потому что она в могиле, она – пустота, я скучаю по тому, что когда-то было живой трепещущей плотью, а превратилось в пустоту».

Эти строки стали прообразом необычно длинных строчек, из которых и составлен «Кадиш», в других набросках поэмы строчки были короче, их Аллен послал Керуаку:

Мама, что я мог сделать, чтобы спасти тебя?

Должен ли погасить солнце?

Должен ли был я не звать полицию

Должен был ли я стать твоим любовником

Должен был ли я взять твои руки и гулять с ними в парке в полночь в течение 60 лет?

Я – поэт, я потушу солнце.

Сумасшествие матери стало трагедией всей жизни Гинзберга, оно определяло и руководило его идеями и намерениями. Благодаря этому он, несомненно, стал немного фаталистом, осознал, что ничто не постоянно в этом мире. Возможно, это, как и идеализм его левых родителей, привело к тому, что Аллен никогда не был материалистом: например, он жадно читал, но всегда давал книги «почитать» и никогда не хранил первые издания – книги надо читать, а не собирать. Ему не были интересны ни мода, ни еда, ни тонкие вина, ни антиквариат, ни дизайн мебели, ни все буржуазные удовольствия. Его влекло сумасшествие и острота чувств, способность самовыражения. Когда ему приходило несколько писем, он сначала откладывал в сторону письма друзей и читал десятистраничное послание, грязно написанное на линованной бумаге, от совершенно незнакомого человека.

Аллен постоянно видел рядом больную мать, и это привело к тому, что он очень терпимо относился к любым проявлением антисоциального поведения и сумасшествия, он крайне редко замечал ненормальное поведение, если уж, конечно, это был не совсем вопиющий случай. Он испытывал сочувствие к душевнобольным; к пьяным, что-то бормочущим себе под нос на Бовери; к пожилой даме, которая что-то громко рассказывает сама себе; к людям, которые слышат голоса; униженным и бездомным, его тянуло к ним. Познакомившись в колледже в начале 1940-х с Джеком Керуаком и Уильямом Берроузом, он открыл для себя мир богемы, наркотиков и мелких воришек. Тогда же он сдружился с мелким воришкой и сутенером-геем Гербертом Ханке, он вел себя настолько гнусно, что полицейские на Таймс-Сквер звали его Пресмыкающимся и иногда с отвращением вышвыривали его с площади. Ханке было все равно, бомж перед ним или нет: он крал у всех, даже у друзей. Ханке поселился у Аллена, украл его вещи, а в конце концов в 1947 г. Аллена арестовали за хранение краденого товара. И Аллен девять месяцев провел в Колумбийском психиатрическом институте, а Герберт сел в тюрьму. Ханке было суждено провести в общей сложности восемь лет жизни в тюрьме, но он стал своеобразной легендой битников и, поощряемый Алленом, написал ряд небольших рассказов, они вышли как его автобиография и назывались «Виновен во всем».

Аллен и сам слышал голоса. Как-то в полдень, когда он глядел из окна своей квартирки, расположенной на последнем этаже, на крыши Гарлема (тогда он еще был студентом), он вдруг услышал голос Уильяма Блейка, из глубины веков он читал Аллену свои стихи. Несколько дней после этого он с повышенной отчетливостью видел, как людям отчаянно нужна любовь, видел их горести и печали, разбитые надежды и мечты. И он почувствовал такое глубокое сочувствие и сострадание к человечеству, что даже испугался, что, как и мать, сходит с ума. Много лет он вспоминал об этом видении, может быть, это было просто следствием нервного перенапряжения, но после этого его стали еще сильнее интересовать люди, стоящие за чертой, душевнобольные, преступники, отверженные. Для него наркоманы и воры были святыми – «ангелоподобные хипстеры» – они стали главными действующими лицами «Вопля» и многих других стихотворений. Тот образ жизни, что вел Аллен, ставил его самого за гранью нормального общества: он был гомосексуалистом, употреблял героин и марихуану, для властей он олицетворял угрозу американскому образу жизни. Для Аллена Гинзберга образ жизни битников не был чем-то напускным, для него это был единственно возможный образ жизни, единственное, в чем был хоть какой-то смысл.

Глава 3. Изгнанники

Общеизвестно, что смена обстановки влияет даже на хорошо образованных людей. Когда молодые англичане и американцы первый раз оказывались в Париже, они вели себя так, как им бы и в жизни в голову не пришло вести дома. Надо признать, что так вели себя и молодые леди. Так было всегда.

Олдос Хаксли. Лукавый Пилат

Билл Берроуз по-прежнему жил в Танжере и часто писал Аллену, как правило, два раза в неделю. Он все добавлял и добавлял новые главы и параграфы к книге, и она уже была не похожа на ту первую рукопись, что Аллен отдал Морису Жиродиасу по приезде в Париж. Билл слал Аллену копии всех добавлений и новые материалы, так что тот мог постепенно пополнять рукопись Жиродиаса – обреченная задача. В середине ноября Аллен отдал последний вариант рукописи Билла, теперь она называлась «Голый ланч», Мейсону Хоффенбергу, «советнику» «Олимпия Пресс», который только что выступил соавтором Терри Сазерна в «Кэнди», вышедшей у Жиродиаса. Стиль Берроуза изумил Хоффенберга, и он объявил его книгу «лучшей из лучших», которые он когда-либо читал. Он заверил Аллена, что «Олимпия Пресс» напечатает книгу по его рекомендации, и Аллен вздохнул с облегчением, полагая, что в конце концов книга все-таки выйдет в свет. Но, просмотрев книгу во второй раз, Жиродиас снова отказался ее печатать, объяснив это тем, что в ней не было секса, несмотря на все заявления Сазерна, что название дано в соответствии с американским обычаем, похожим на французский cinq à sept[30] – в это время французы ходят к любовницам. Жиродиасу не нравилось и упоминание наркотиков, раньше «Олимпия» с этим не сталкивалась.

Двадцать четвертого ноября 1957 г. Питер написал свое первое стихотворение, которое так и озаглавил – «Первое стихотворение». При публикации сохранили чудаковатую манеру подачи информации, тем самым сохранив шарм: «Я ищу тапки под кроватью» или «Я пью вино с закрытыми глазами». Питер писал так, как говорил, Уильям Карлос Уильямс сказал о работе Орловски: «В ней нет ничего английского, сплошной американизм». 27 декабря он написал «Второе стихотворение», в основном там рассказывалось об их комнате в Бит Отеле: «Что же такого праведного я могу сделать со своей комнатой? Может, выкрасить ее в розовый, а может, присобачить лестницу к кровати, чтоб слезать на пол, или принять ванну в постели? …Наступает время, когда всем надо будет писать только в раковину, – мне же здесь можно даже выкрасить окно в черный, если захочется». Аллен говорил про эти стихи, что они «без сомнения, выполнены в его типичном сюрреалистическом стиле, эти стихи, построенные кольцом, отличаются достоверностью. Без сомнения, это поэзия завтрашнего дня». Европа вдохновила Питера. Первый раз он попробовал написать что-то в Каннах, когда они весной ехали к Алану Ансену. Он написал витиеватое сочинение, озаглавленное «нелинованный альбом для вырезок», оно вышло в карманном сборнике поэзии City Lights «Стихи чистых анусов и песни веселых овощей».

Питер был счастлив – в отеле было полным-полно молоденьких женщин. Они познакомились с двумя девчонками-продавщицами и понравились им. Питер писал Джеку Керуаку: «Аллен с Грегори возбудились при виде двух француженок, все четверо забрались в одну кровать, Грегори собирался трахать Н. Ох, какой секс был тем вечером!» Хотя как раз его-то в этот раз и не было. Грегори вернулся с дозой, а через несколько дней Питер рассказал в письме, что за то время, что «Аллен с Грегори пытались трахаться, причем довольно вяло, потому что находились под влиянием наркотика», он прочитал 120 страниц «Дневника вора» Жана Жене. Они проболтали всю ночь, а потом, когда девчонки ушли на работу, Аллен, Грегори и Питер отправились туда, где, как думал Грегори, теперь жил Жене, однако они его там не нашли.

Вспоминая о девчонках 25 лет спустя, Аллен сказал: «Они были первыми настоящими француженками, с кем мы познакомились… Я приглянулся одной из них, Франсуазе. Я не представлял себе последствий и не принял это всерьез. Я не понял, что это было настоящим. У меня большая проблема: я не понимаю настоящих чувств. Я думал, что любой, кто влюбится в меня, – сумасшедший. Я же гей и живу с Питером, и если кто-то на меня западает, то это просто какое-то недоразумение и мезальянс. Я не понимал, как понимаю теперь, что с ее стороны это было больше, чем просто увлечение. Наверное, я сделал ей очень больно, оставаясь таким замкнутым. Она была очень молода. Мне тогда было тридцать».

Аллен написал своему старинному приятелю Люсьену Кару, в письме он использовал некоторые сокращения («С» – секс, «Ч» – чай (то есть марихуана, план): «К нам приходит много народу, и, как правило, даже есть выбор занятных девчушек, которых можно трахнуть, они к нам забегают ближе к ужину, С, Ч, героин, короче, что угодно. Я проводил время с двумя француженками-продавщицами, Питер снимал девчонок на улице». Питер в одиночку ходил в другие бордели, они находились где-то в миле от отеля на набережной Сен-Бернар, проститутки собирались рядом с Винным портом и обслуживали мужчин, держа в руках большие бочонки с вином. Они казались старше, чем были на самом деле: рабочие девчонки, которые пили самое дешевое vin ordinaire, обувались в ботинки из черной кожи на высоких каблуках, нейлоновые колготки и юбки до середины икры, а на головах у них были стильные прически.

Одним из тех, кто бывал в комнате 25, был переводчик, англичанин Саймон Уотсон-Тейлор. Он состоял членом Колледжа патафизики, основанного группой французских литераторов в память об Альфреде Жарри, переводил на английский французский авангард и сюрреалистов. Уотсон-Тейлор где-то раздобыл их адрес, и ему захотелось познакомиться с кем-нибудь, кто смог бы объяснить ему, что же такое «Разбитое поколение». Когда он пришел, Аллен и Питер были оба сильно простужены, лежали и кашляли, вокруг валялись многочисленные бумажные салфетки. Он вошел в комнату и расхохотался, увидев, в каком они были состоянии. Уотсон-Тейлор оказался очень дружелюбным типом и угостил их хорошим ужином. Он был знаком с Марселем Дюшаном и другими сюрреалистами и мог посоветовать Аллену большое количество книг и авторов.

Наступил ноябрь, на улице стало холодно. Улицу Жи-ле-Кер с обеих сторон загораживали дома, но вот с реки дул пронизывающий ветер. Чтобы сходить в маленький tabac, который находился на набережной Августинцев рядом со старой мастерской Пикассо, надо было повернуть за угол и ощутить на своем лице дыхание ледяного ветра. Как правило, Аллен просыпался в полдень и частенько весь день гулял в одиночестве по мостовым, глядя, как по булыжникам стучит дождь, наблюдая за холодным солнечным светом на серых стенах, разглядывая статуи и мемориалы, воздвигнутые в честь умерших художников, государственных деятелей и национальных героев. Он забирался на butte[31] Монмартр, чтобы полазить между полуразвалившимися студиями на улице Равиньян, поглядеть на «Bateau-Lavoir»[32], место, которое Макс Жакоб называл плавучей пристанью, перед Второй мировой здесь жили Пикассо, Хуан Грис, Кеес ван Донген и их приятели-поэты.

Аллен часто гулял вдоль по набережным, с интересом роясь в старых книгах и картинках, продающихся на набережных под платанами. Он нашел все запрещенные в Соединенных Штатах книги Генри Миллера и Жене, выпущенные «Олимпией Пресс». Аллен не знал, что поэт Гийом Аполлинер писал порнографию, и был приятно удивлен, обнаружив его книги под названиями «Приключения молодого Рейкхелла» и «Дебош государя». Прочитав, Аллен отправлял их по одной своим родителям в Патерсон. После развода с Наоми его отец женился во второй раз, и Аллен писал своей мачехе Эдит: «Если они тебя не шокируют, будет классно, если ты прочтешь их, но не жги их, потому что они дорогие и редки в США».

Вдохновленный книгами, Аллен перечитал стихи Аполлинера, и в конце ноября они с Питером отправились на кладбище Пер-Лашез в поисках его могилы. Кладбище Пер-Лашез, созданное в 1804 г., – это большой прекрасный сад, скопление мавзолеев и надгробий, выполненных в самых разных стилях, здесь много старых деревьев и петляющих тропинок; здесь нашли последний приют Сара Бернар, Оскар Уайльд, Оноре де Бальзак, Жерар де Нерваль, Теодор Жерико, Фредерик Шопен, Колетт и Марсель Пруст, обрели покой тысячи людей, как известных, так и неизвестных. Взявшись за руки, Аллен и Питер шли по указателям мимо заснеженных деревьев и причудливых надгробий, пока не дошли до могилы Аполлинера. На менгире, иначе – вертикальной плите, тонком куске грубого гранита, было выгравировано его полное имя – Вильгельм Аполлинарий Костровицкий – и два стихотворения. В банке из-под варенья стояли маргаритки, а на могильной плите лежали дешевые керамические розочки.

Аллен пристроился на корнях дерева, растущего рядом с могилой, и закурил сигарету, наблюдая за тем, как по рукаву его вельветового пиджака ползет муравей, в кармане у него лежали «Alcools» Аполлинера. Он положил на плиту «Вопль», чтобы Аполлинер прочитал ее на небесах. На этом же участке находилась могила поэта Анри де Ренье, одного из основателей символизма, а на соседнем – Пруста. Через какое-то время Аллен с Питером обошли оставшуюся часть кладбища.

Поход Аллена и Питера на кладбище Пер-Лашез привел к тому, что на Жи-ле-Кер родилась идея обычной для Бит Отеля шалости. Художник Хоуи собирался возвращаться в Штаты в начале декабря и, наслушавшись рассказов Аллена о кладбище, в ночь перед отъездом напился и решил захватить с собой в качестве сувенира могильную плиту Бодлера. В окрестностях отеля он собрал помощников, попал туда и Аллен, все они забились в одно такси и отправились на кладбище Монпарнас на бульвар Распай, там Хоуи перелез через стену и растворился в темноте. Остальные его подождали немного на улице, а затем отправились ждать к кафе Select на бульвар Монпарнас. В конце концов Хоуи появился и заявил, что стена слишком высокая и могильная плита, которую он так и не нашел, все равно чересчур тяжелая.

Из-за холода они меньше гуляли по городу, разглядывая его памятные места. Грегори купил масляных красок и кистей и принялся рисовать абстрактные картинки на бумажных обоях в отеле. Он приобрел альбом и нарисовал штриховкой несколько легких юмористических картинок. Питер тоже обзавелся цветными карандашами и принялся рисовать странных красных ангелочков, сидящих на красных деревьях. Аллен не пытался рисовать, потому что был очень застенчив, хотя в его дневниках иногда встречаются очень интересные зарисовки ручкой. Они придумали себе экскурсию, которую можно было совершить и не попасться ветру: 7 декабря Аллен, Питер и Грегори весь день лазили по подземельям Парижа, забравшись туда с площади Данфера-Рошро. Под сводами проходов, словно дрова для растопки очага зимой, лежали человеческие кости и черепа, их перенесли сюда в 1780-х, так как кладбище Лез-Аль было практически переполнено. Питер описал потом, что они видели, Роберту Ла Виню так: «Мрачная пугающая влажность и чуть сладковатый запах от миллионов берцовых костей и черепов, аккуратно сложенных вдоль стен туннеля. В небольшом пространстве только смерть. Когда я гулял там, мне казалось, что я тоже мертв, – Грегори спер берцовую кость, и сейчас она лежит рядом с портретом Рембо на стене».

Себе и Питеру, а иногда и Грегори, если тот оказывался поблизости, Аллен часто готовил ужин в комнате, вечерами они читали и писали, а иногда совершали вылазки. Аллен ходил в музей Гиме[33] на Place d’léna, где разглядывал индийские миниатюры и тибетские танки[34], он несколько раз писал об этих походах в своих дневниках: «В глубинах Музея Гиме стоит Камень судьбы[35], подобный крылатой богине победы». Несколько раз они ходили на китайский балет, а когда у них были деньги, то отправлялись в любимое кафе Грегори «Бонапарт» на улицу Сен-Жермен, излюбленное место встреч со все возрастающим числом знакомых. В квартире над кафе жил Жан-Поль Сартр, но странно, однако, что битники никогда не интересовались экзистенциализмом и не читали этих произведений. «Я полагал и полагаю, что экзистенциализм это, скорее, тренировка мозгов, а не реальная жизнь. Они проповедуют стихию, противопоставление пустоте, но они принадлежат этому миру. И только по политическим соображениям в силу огромной агрессии и ненависти они иногда воспаряют ввысь», – писал Гинзберг. Аллен, даже несмотря на интерес к политике, открыто говорил, что разделяет специфические взгляды Керуака на жизнь, и часто заявлял, что это-то и есть официальное мнение «Разбитого поколения». Керуак проповедовал теорию полного невмешательства, или, как это назвал Аллен, «покорный отказ от жизни, жизнь образами». Керуак пошел дальше, он сочувствовал американским ультраправым и часто выступал в поддержку сенатора Маккарти. Он рассматривал экзистенциализм как коммунистический заговор. Письмо Керуака 1963 г. начиналось так: «Через годы люди вспомнят только овец, Камю желал бы превратить всю литературу в чистую пропаганду, со всеми этими его разговорами о “взглядах”… А я только моряк в отставке, я не слежу за политикой, я даже ни разу не ходил на выборы». Для Гинзберга, не обладавшего академическим складом ума, экзистенциализм был слишком европейским, слишком мудрым. И даже через много лет, когда Гинзберг уже будет преподавать поэзию в бруклинском колледже, он так и не прочтет ни одной хрестоматии по литературе, ни разу не вступит в спор, касающийся анализа и разбора текста, что в то время было очень распространено по всей Англии.

Шестнадцатого ноября проведать Аллена и Питера в Париж на три недели приехал Алан Ансен. Они отвели его в кафе «La Royal» – место встреч гомосексуалов на Сен-Жермен-де-Пре. Позднее это кафе опишет в своем стихотворении «Зеленые балеты»[36] Гарольд Нес: «Шлепаешь по улице Сен-Мишель вдоль туалетов по направлению к Флеру… Холодные порывы ветра задувают в лицо смельчаков, которые сидят на улице. На другой стороне улицы у кафе “La Royal” – юные проститутки. Стройные, как спички, шлюхи. Старые утомленные шлюхи. Округлые прически, каждый крашеный волосок на своем месте, за любую прелесть надо платить. Не очень-то здорово, врубаешься? Чувствуешь себя старым распутником. Теперь ты уже не в молодежной тусовке».

Ансену больше нравилось на улице Ушет, что была напротив площади Сен-Мишель, молодежь любила зависать в находящихся в подвалах джазовых клубах и барах, таких как «У Попова» и «Caveau de la Huchette». Аллен с Питером водили Ансена в свой любимый бар на улице Ушет: там по углам стояли широкоплечие юноши с бородками а-ля д’Артаньян, сбежавшие с уроков в школе, и их молоденькие подруги, ни первые, ни вторые не могли наскрести 40 франков (10 центов) на стакан красного вина.

Он проникся симпатией к Грегори, ему понравились его работы, и он сказал, что тот может приезжать к нему в Венецию, как только захочет. Но тогда Грегори был не нужен покровитель, потому что он встретил в Лувре богатую мексиканскую девушку, и она в какой-то степени облегчила его материальные затруднения. У нее была даже машина, и она обещала отвезти их всех в Шартр. Грегори действительно хорошо писал, и Аллен с восторгом описывал Лоуренсу Ферлингетти, как тот работает, упоминая и о его бедности: «…При всей его бедности удивительно, как он, живя впроголодь, умоляя, воя, канюча, пишет восхитительные стихи… У Грегори сейчас “золотой век”, такой же, как в Мехико, может быть, даже и еще ярче, трезвый, мрачный и серьезный гений просыпается каждое утро и печатает две-три страницы стихов, написанных ночью, он балансирует на грани между реальностью и сумасшествием, кажется, он движется вперед…»

И, хотя Ферлингетти еще раньше согласился издать «Бензин», они с Грегори решили поменять в нем стихотворения местами, решив, что отбор стихотворений был произведен не совсем верно. Аллену теперь многое в книге не нравилось, несмотря даже на то бодрое вступление, что он написал в Амстердаме. Он говорил Ферлингетти: «Я рад, что тебе понравились новые стихи Грегори, “Башня Койт” похожа на что-то действительно стоящее, вроде “Папоротникового холма”. Я был разочарован, наконец увидев его корректуру, потому что и в самом деле считаю, что он – один из великих поэтов США, но он не включил его в сборник. Мне нравятся его короткие стихи, но мне кажется, что его гений раскрывается в длинных непонятных словоизвержениях, в потоках фраз: он ведет слишком беспокойную жизнь и не может спокойно сесть и подумать и верно составить книгу – в ней должно быть больше длинных поэм. В Амстердаме я не понимал, что туда просочилось очень много ерунды вроде “Америки” и коротких бессмысленных стихов… Но теперь все почти близко к совершенству – странно, но он лучше всего пишет, когда серьезен, то есть когда он не играется в маленького Грегори и его куколок. Я рад, что мы решили заново составить книгу и снова отложили ее выпуск, чтобы включить туда “Башню Койт”». Ферлингетти сделал какие-то выводы и в самом деле отложил книгу, чтобы включить в нее новые стихи Грегори, хотя по-прежнему не желал видеть там «Власть».

Работы Грегори стали более непринужденными, он меньше переписывал и редактировал, но по-прежнему не разделял взглядов Керуака, который выступал за полную самопроизвольность. Джек утверждал, что писать можно только абсолютно спонтанно – что никогда и ничего потом не нужно менять, даже пунктуацию. Джек писал стихи рядами, их количество определяла только скорость их печати на машинке. Грегори считал, что поэт должен быть ремесленником, знающим, как можно составить стихотворение. Остальные с этим были не согласны, и это часто становилось причиной споров о поэзии между Грегори и остальными.

Раздосадованной критикой его работы Джеком, Грегори в ответном письме сам раскритиковал работы Джека, призывая его почитать Шелли: «Когда я читаю твои стихи, я тотчас понимаю, что они были написаны левой пяткой, короче, если бы красота прошла перед моими окнами, то я бы хотел, чтобы она шла медленно-медленно, а не так, как пролетает пуля, граната или теннисный мячик, чтобы понять, в самом ли деле это красота. Ну почему же она не замедлила шаг? Мне кажется, что те, кто никогда прежде не видел красоту, должны быть довольны и этим кратким мигом, но я, как и ты, видевший ее, предпочитаю длительное ее изучение – следовательно, ты пишешь не для меня, ты пишешь для всех остальных, и, конечно же, это твой стиль, и это хорошо, и поэтому мне больше нравится твоя проза, чем твои стихи, потому что твои стихи – практически чепуха… летящий теннисный мячик». А в конце он написал: «Ты человек, который пишет книгу стихов за час, можешь написать 24 книги за один день… Но, прости меня, Джек, поэзия – это Ода Западному ветру»[37].

Наступил День благодарения, отец Аллена прислал ему 15 долларов, на эти деньги они купили на праздник индейку. Горы корреспонденции погребли под собой Аллена, и он жаловался, что ему не хватает времени работать над собственными стихами – и так будет всю оставшуюся жизнь. Кое-кто из друзей засыпал его письмами, и Аллен чувствовал себя виноватым – к середине ноября он уже должен был написать Роберту Ла Виню шесть писем. Письма приходили от Майкла Макклюра, Филипа Уолена, Лоуренса Ферлингетти, его семьи, Нила Кэссиди, Рона Лувинсона и Джека Керуака, к тому же вдобавок к письмам практически ото всех он получал отнюдь не тоненькие рукописи. Он получал письма от молодых бизнесменов, прочитавших о нем в Life, один из них поздравлял его с тем, что он свободен, что он больше не участвует в этой крысиной возне, и сожалел, что тот «потерял свою душу». Аллен писал отцу: «Я много времени провожу, а можно сказать, что и трачу впустую на написание ответов на странные письма, на все, начиная от лицемерных обращений ко мне как к Христу до писем от юных поэтов на туалетной бумаге».

Последнее относилось к Лерою Джонсу из Виллиджа, который проникся «Воплем» и подумывал о том, чтобы начать издавать литературный журнал Yugen. В своей автобиографии Джонс писал: «Я хотел, чтобы он думал, что я такой же странный человек, каким странным человеком он был для меня сам, и написал ему на Жи-ле-Кер, 9 письмо на туалетной бумаге, в котором спрашивал, а существует ли он на самом деле. Ответное письмо он тоже написал на туалетной бумаге, но она была более жесткой, на ней было удобнее писать. Он совершенно честно сказал мне, что устал быть Алленом Гинзбергом (тогда его скандальная известность только начала расти). После подписи и своего имени он нарисовал цепочку разных существ и животных, у каждого над головой сиял нимб – это была какая-то странная, но веселая процессия».

Аллен отправил Лерою четыре коротких стихотворения и предложил ему написать Филипу Уолену, Гэри Снайдеру, Корсо, Берроузу и Керуаку. Уолен тотчас же переслал ему свою работу, и Аллен написал о журнале в одном из своих многочисленных писем. Джонс писал: «Он был поэтическим двигателем этой эпохи, он был тем, кем был Эзра Паунд в 1920-х, связывающий людей друг с другом, пытающийся добиться публикации для многих авторов». Он описывал письма Гинзберга как «краткие обзоры по современной американской поэзии».

Аллен очень хотел, чтобы Джонс опубликовал стихи Керуака, потому что Ферлингетти только что отказался от его «Книги блюзов» для City Lights. В начале ноября Аллен получил несколько стихотворений от Рэя Брэмзера, реформатора из Бордонтауна, и они так ему понравились, что он сразу же отправил их Джонсу. Совершенно внезапно Лерой оказался в центре маленького издательства творчества битников, а его журнал Yugen, который он издавал вместе со своей подругой Хетти Коуэн, стал одним из самых влиятельных журналов «Разбитого поколения».

Как только Джонс начал публиковать работы битников в своем журнале, Аллен стал предлагать ему и другой материал, который, по его мнению, тот должен был напечатать. Джонс писал: «Еще Гинзберг познакомил меня с Сан-Францисской школой (старой и новой, некоторые члены которой были известны как битники), с Нью-Йоркской школой (Фрэнком О’Харой, Кеннетом Кошем, Джоном Эшберри, Джеймсом Шайлером) и тьмой молодых людей. Были и поэты повзрослее, к примеру, Чарльз Олсен или Роберт Дункан и законодатели мод, к примеру, Роберт Крили и многие другие. И, конечно же, с Берроузом и Керуаком, с Джоном Вьенерсом, Роном Лувинсоном, Полом Блэкбеном, Денизой Левертофф, Ферлингетти, Джеком Спайсером…» Аллен со всеми держал связь, знакомил их друг с другом, знакомил с издателями, посылал и получал стихи.

В декабре Аллен написал первую часть «На могиле Аполлинера», этому произведению было суждено стать одним из его самых известных сочинений. Как и многие другие произведения Гинзберга, поэма носит общий характер, в ней утверждаются всеобщие истины и специально даются точные даты, к примеру, упоминается визит президента Эйзенхауэра в Париж на конференцию НАТО. Айк[38] улетел 19 декабря, и Аллен написал: «Так пусть же летит самолет в синем небе над Орли в зимний день, и Эйзенхауэр возвращается домой на кладбищенский двор Америки». И хотя в то время Гинзберг понимал, что не занимается поэзией вплотную, потому что слишком много времени отнимало общение с людьми и написание писем, позднее он понял, что во время жизни в Париже проделана большая работа. Расположившись в Бит Отеле, он самоустранился от бесконечной информации, которую ему навязывало телевидение, и полностью погрузился в изучение ежедневной жизни у себя на родине. У Парижа была своя жизнь, но это была совершенно другая страна и большая часть писем оставалась непрочитанной, потому что он недостаточно хорошо знал язык и не понимал того, на что ссылались писавшие.

Несмотря на то, что он был оторван от непосредственного влияния американской культуры, Аллен чувствовал, что его работа находится в русле литературной традиции, что, несмотря на то что он абсолютно сознательно пытался отойти от условностей, эти же условности влияют на него на подсознательном уровне: взгляды родителей и американская система ценностей. Он бы, без сомнения, согласился, что его прошлый опыт руководствовался тем, что Уолтер Бенджамин называл «злоупотреблением талантливым человеком во имя… принципа “творчества”, когда поэт полагается только на собственную систему мышления – замкнутую и герметичную». Это была экосистема, тесно переплетенная с употреблением большого количества наркотиков, истоки которой уходили в джаз и авангард, и корни плотно вросли в традицию богемы.

На то Рождество в Париж приехал Томас Паркинсон. Он преподавал английский в Беркли и в 1940-х гг. входил в кружок анархистов Кеннета Рексрота в Бэя Эреа. Аллен познакомился с ним, когда год жил в Сан-Франциско. Паркинсон получил премию Гуггенхайма, и вместе с женой Ариэль они переехали в Лондон – там ему было удобнее писать для Йейтса и Паунда. Аллен написал ему в Лондон и пригласил в гости. Когда пара прибыла в Бит Отель, Аллен показал им первую часть «Кадиша», по воспоминаниям Паркинсона, написана она была красными чернилами, чтобы «было похоже, что на страницу пролилась кровь, его кровь и кровь его матери».

Аллен и Грегори ходили с Паркинсоном по Парижу, последнему особенно понравился Музей Гюстава Моро. Паркинсон пригласил Аллена к себе в Хемстед, еще он пригласил его поучаствовать в чтении стихов на третьем канале BBC. Аллен хотел бы поехать, но Керуак все еще не вернул ему 225 долларов. Он писал Луису: «Может быть, я приеду в феврале, если Джек пришлет деньги. Он говорит о них (деньгах) в каждом письме, сначала он говорил, что заплатит на Рождество, потом – в январе, когда получит гонорар, теперь он говорит, что гонорар не пришлют раньше февраля, и я жду этого, положив зубы на полку». А Аллену уже досаждал владелец местной бакалейной лавки по поводу небольшого счета за молоко и яйца.

Для прогулок было слишком холодно, и большую часть времени Аллен читал, он пытался прочесть самые непонятные пьесы Шекспира, те, которые не читал раньше: «Тимон Афинский», «Тягостные приключения Перикла, принца Тирского», «Кориолан». Еще он читал Бальзака, Диккенса, полное собрание Вейчела Линдсея[39], подаренное ему Грегори, что подтолкнуло его на написание стихотворения «Посвящается Линдсею». Он изучал многочисленные работы французских поэтов, но, что удивительно, совершенно не хотел знакомиться с молодыми поэтами-французами.

Жаль, ведь это было время расцвета французской литературы: битники жили буквально в нескольких ярдах от кафе, где устраивали вечеринки Камю, Борис Виан, Сартр и Симона де Бовуар. Они вполне могли встречаться и с Франсуазой Саган, книга которой «Здравствуй, грусть» тогда была мировым бестселлером, с Бриджит Бардо, Жюльеттой Греко и молодыми сценаристами французской Nouvelle Vague, которые тогда часто бывали на левом берегу. Эжен Ионеско работал над своей теорией Театра абсурда, а Фернандо Аррабаль и Артюр Адамов пробовали свои силы в более традиционных областях. Кстати, Адамов жил на улице Сены и частенько сиживал в уютном «Старом Фрегате» на бульваре Сен-Жермен, где частыми гостями были и многие битники. Здесь даже Сэмюэл Беккет не был недосягаемой звездой, его часто можно было видеть в баре «Фальстаф».

Но американцам вполне хватало и компании друг друга, они предпочитали восхищаться собственным гением. Для американцев Париж был городом-мечтой – городом из произведений Джеймса Джойса и его «Улисса», Сильвии Бич и Эзры Паунда, он не был Парижем тридцать лет спустя, Парижем, окутанным мифами уже для нас. Аллен целыми днями читал стихи русских поэтов и обратился в советское посольство с просьбой разрешить ему посетить Москву. Пользуясь французским словарем, он попытался хотя бы в общих чертах перевести на английский стихи Есенина по изданию 1922 г. во французском переводе Франц Элленс и Марии Милославской «Исповедь хулигана».

На Новый год в Париж приехал агент Керуака Стерлинг Лорд и пригласил Аллена, Питера и Грегори поужинать с одним из своих друзей. Лорд рассказал о первом вечере чтений Джека в «Вэнгарде» в Виллидже и о том, как тот был великолепен. Джеку помогал небольшой джазовый ансамбль, но он слишком нервничал и слишком много выпил, он запинался, сильно потел, и его выступления, время окончания которых не было оговорено, закончились всего через неделю. Аллен договорился с Лордом, что тот предложит иностранным издателям опубликовать «Вопль».

У Аллена не было денег, чтобы отметить Новый год. И вместо того чтобы встречать новый, 1958 г. в кафе с друзьями, он написал стихотворение о раковине в их комнате, в нем он описал длинную цепочку, привязанную к отверстию перелива, свою зубную щетку и зубную щетку Питера, черную металлическую мочалку для чистки сковород и описал все действия, которые он совершает, стоя перед ней. Грегори был со своей подругой, а у Питера появились свои друзья, чуть позже тем вечером кто-то довез Аллена на площадь Пигаль на Монмартре, и он увидел парочки, целующиеся в полночь, два раза в каждую щеку, в такой огромной толпе эта церемония могла длиться часами. Всю ночь он гулял, напевая «под яркими звездами», он пошел на юг к Лез-Аль по направлению к Кварталу красных фонарей, где по улице шатались пьяные полуночники, потом он снова перешел через реку и оказался на левом берегу. Он ревновал Питера и предчувствовал, что все скоро кончится, ведь тот скоро отправлялся домой. Консульство Соединенных Штатов в конце концов все-таки согласилось, что он должен вернуться домой, чтобы присматривать за своей семьей, и содействовало ему в получении билета на «Мавританию», которая отправлялась в рейс 17 января 1958 г.

,Грегори тоже уезжал, он занял 10 000 франков у Грэхэма, «непонятного субъекта, живущего этажом выше», и 4 января уехал из Парижа, чтобы попытаться поработать продавцом энциклопедий на GI во Франкфурте. Он прихватил с собой и папку с рисунками, карандашами и красками, надеясь продать их. Он не преуспел ни в первом, ни во втором, но написал статью по американской поэзии для голландского журнала Literaire Passpoort, благодаря которой познакомился с Уолтером Холлерером, издателем немецкого литературного журнала Akzent, который хотел включить такую статью в свой журнал. Холлерер и сам был поэтом, он бывал в Сан-Франциско и общался с местными поэтами. Он сказал, что найдет переводчика для «Бензина» Грегори и для «Вопль и другие стихотворения». Уолтер предложил Грегори и Аллену устроить чтения во Франкфуртском университете, помог им с квартирой и сказал, что найдет человека, который согласится опубликовать антологию сан-францисских поэтов. В конце концов они с Грегори вместе выпустили антологию на двух языках, она называлась «Дикая американская лирика», была издана Карлом Хансеном Верлагом в 1961 г. и стала одной из первых антологий «Разбитого поколения». В нее вошла и семидюймовая сорокапятиминутная запись чтения Алленом, Грегори и Ферлингетти выдержек из своих работ.

Грегори часто виделся с Джой Анжерер – красивой индонезийкой-полукровкой, работавшей натурщицей. Она была очаровательна, жива и крайне дружелюбно ко всем настроена. Когда Грегори уехал во Франкфурт, она переспала с Алленом и Питером. Грегори предложил ее Керуаку как приложение к письму, когда он звал Джека приехать к ним в Париж, подобное отношение к женщинам вообще типично для битников. В действительности битниками были только мужчины, там не было места женщинам, если, конечно, они не были женами или любовницами. Если они были женами, то, как правило, это было сущим проклятием для них.

Такое подчас очень жестокое отношение очень точно описала Барбара Эренрайх в своей книге «Сердца мужчин: американские мечты и побег из-под стражи». «Первые битники были очень сильно привязаны друг к другу, их связь иногда прерывалась, иногда снова возобновлялась, – писала она. – Женщины с их требованиями помнить о долге в худшем случае раздражали их, гораздо чаще просто казались им неинтересными в сравнении с эстетическим удовольствием, которое могла доставить связь с мужчиной… В их делах редко присутствовали женщины, кроме, пожалуй, “легких связей”, которые могли быть у мужчин. С их точки зрения, нашедшей свое выражение в утопических мечтах контркультуры, идеи личной свободы влекли за собой презрительное отношение к женщинам, и это прошло через всю их жизнь».

* * *

Несколько месяцев Аллен звал Билла Берроуза переехать из Танжера в Париж. Билл знал, что ему нужна помощь с «Голым ланчем», и в конце концов решил перебраться. 3 января в отеле появилась свободная комната. Поскольку за комнатами шла настоящая охота, Аллен взял ее для Билла, даже несмотря на то что от того вот уже несколько недель не было никаких вестей. Это была большая комната, и стоила она дешевле, чем комната Аллена, – 25 долларов, в ней была газовая горелка, так что Билл мог купить за пять долларов газовую плитку, готовить еду и кипятить чай сам.

Билл прилетел из Танжера 16 января 1958 г., за день до того, как Питер отплыл в Нью-Йорк. И Аллен, и Питер немного боялись того, что могло случиться теперь, когда Билл оказался в Париже. В 1953 г., еще в Нью-Йорке, у Билла с Алленом был страстный роман. Аллен говорил, что он возбуждал его ум, но одновременно с этим и очень беспокоил, потому что Билл, казалось, стремился поглотить его в своеобразном телепатическом союзе – как это называл Билл, «schlepping». Через 20 лет Аллен описывал этот роман так: «Для него это был schlupp, вначале это было очень глубокое и нежное чувство, желание слиться с любовником, и именно таковым любовником был Берроуз – очень уязвимым и нежным». Аллен мирился с этим, потому что считал Билла своим учителем. Но сила чувств пугала Аллена, и когда Билл начал говорить о том, что хочет забрать его к себе в Танжер, Аллен вспылил: «Я не хочу сосать твой уродливый старый член». Это стало концом их отношений, и они расстались, так ничего и не выяснив до конца. Билл уехал в Танжер, Аллен в джунгли Чипа в Мексике. Но Биллу по-прежнему безумно нравился Аллен, и когда через четыре года, весной 1957 г., Аллен и Питер приехали в Танжер, страсть Билла к Аллену не прошла.

В мечтах он воображал себя вместе с Алленом. До приезда Аллена и Питера к нему в Танжер приезжал Керуак, и как-то вечером, к ужасу Джека, Билл разразился слезами, потому что слишком сильно хотел Аллена и больше не мог скрывать своих чувств. Кстати, когда Аллен с Питером приехали к Берроузу в Танжер, они попытались включить его в свой круг любви и секса, но это все не увенчалось успехом. Билл презирал Питера и постоянно стремился его унизить, в то же время заверяя, что он не способен ревновать. Аллен обиделся, что Билл постоянно опускает Питера, и как-то вечером, когда они все обкурились травой, остроумие Билла разозлило Аллена до такой степени, что он схватил один из охотничьих ножей Билла и порезал его рубашку цвета хаки. Вскоре после этого Аллен и Питер уехали в Испанию.

Поэтому приезд Билла, совпавший с отъездом Питера, вызывал самые мрачные предчувствия, потому что Аллен, казалось, нравился Биллу по-прежнему. Поэтому на следующий день, когда Питер уехал на поезде в Гавр, чтобы там пересесть на пароход, и его, и Аллена мучили сомнения и беспокойство. Вечером в пятницу Билл и Аллен проводили его на вокзал Сен-Лазар на поезд в 5:35, все трое выпили по чашке кофе и по бокалу перно в кафе. Расставаясь, Аллен и Питер нежно целовались, в их глазах стояли слезы, они не знали, что сулит им будущее, и увидятся ли они когда-нибудь снова.

Вернувшись в отель, Аллен впал в глубокую депрессию: он боялся, что теперь, когда Питер уехал, Билл заявит на него свои права. Он сидел на кровати и рыдал, а потом достал героин, который иногда помогал ему успокоиться. Несмотря на то что его мучили дурные предчувствия, он искренне был рад видеть Билла, и они занялись сексом, но после этого снова возникли те же споры и недопонимание, что и в Танжере. Аллен считал своим долгом заниматься сексом с Биллом во имя их старой дружбы, но чувствовал, что Билл стремился вовлечь его в прежнюю рутину schlupp. Аллен вернулся к себе в комнату и закурил травку, с недавнего времени каждый раз, после того как он курил, на него нападали припадки ревности: наркотики плохо действовали на него. Потом пришла Франсуаза, француженка, которой он нравился. Она попыталась склонить его к сексу, лаская его тело. Он почувствовал приступ паранойи и откинулся на кровать, молчаливый и потрясенный.

Раздавшийся стук в дверь озадачил его. Это оказался Грегори, вернувшийся после своих приключений в Германии с новостями о чтениях, антологиях и бесплатных квартирах. Аллен был очень рад видеть его, он излучал уверенность и спокойствие, знакомая фигура из прежних счастливых дней, когда они все втроем жили в одной комнате. «А еще я думал, что он спасет меня от грязных страстей Сатанического Билла», – писал Аллен Питеру.

Аллен и Питер всегда делились друг с другом своими проблемами: Питер беспокоился, что Аллен слишком любит его и утопит его в своей любви; Аллен беспокоился, что Питер отвергнет его любовь, – в разговорах по душам они открывали друг другу все свои страхи и печали. Аллен решил, что он должен делать то же самое с Биллом, и на следующий день они с ним уселись за круглый стол в его комнате и начали серьезный разговор. Сначала Аллен рассказал обо всех своих страхах, а потом Билл рассказал, что происходило с ним в Танжере за последние шесть месяцев, с того момента, как уехали Аллен и Питер.

Отъезд Аллена заставил Билла внимательнее посмотреть на самого себя. Каждый день он сидел у себя на кровати и старался беспристрастно разобраться в своих чувствах и привязанностях, методично прорабатывая каждый кусочек жизни, который доставлял ему боль. Он прекратил пить и писать, все больше и больше времени он посвящал тихим размышлениям и медитации, потом он прошел курс самоанализа, вновь и вновь возвращаясь к своим проблемам и фантазиям, пока они не лишались своей силы и не ослабевали. Он признал, что Аллен был прав и возможно расширить любовь за пределы личной привязанности, превратить ее в общий поток энергии, в то, что Гинзберг называл «великодушным ощущающим центром всей Вселенной» или «большим мировым любовным центром». Билл поверил, и это дало ему смелость провести анализ всей своей жизни, в том числе и своих тяжелых взаимоотношений с Алленом. Конечно же, оставалось еще много областей, где он не мог сам себя понять, и одной из целей его поездки в Париж было как раз желание найти психоаналитика, который смог бы снять с него ту зажатость, что еще оставалась.

Они проговорили весь день и вечер и пришли к таким выводам, что Аллен почти захлебывался от волнения. Эта новая близость была сродни той, что существовала у него с Питером, но в ней не было того сексуального желания. Они говорили о сексе, и в конце концов Билл признал, что Аллен был готов к сексу с ним, но не готов был отдаться всем сердцем. Билл сказал, что он больше не будет неволить Аллена, к этому выводу он пришел благодаря тому же самому самоанализу. «Я больше не нужен ему так, как был нужен когда-то, я перестал быть для него вечно желанным любовником, он думает, что, наверное, и заводился-то так из-за проблем с женщинами». Аллен чувствовал громадное облегчение. Его боязнь, что Берроуз приехал, чтобы объявить его своей собственностью, исчезла, и на следующее утро он проснулся, «ощущая блаженство свободы и радость в сердце», писал Аллен Питеру.

Аллен знал, что, когда Питер с Биллом снова встретятся, между ними не будет злобы. «Билл изменился, – рассказывал он Питеру, – мне кажется, что и я сам изменился, грозные облака растаяли, как бывает, когда мы с тобой в согласии. Наши взаимоотношения остались во мне, они со мной, они не исчезли, что-то похожее я теперь испытываю к каждому человеку… Прошлой ночью, когда я понял, что ты уехал, я заплакал, потому что я думал, что и любовь уйдет вместе с тобой и я останусь совсем один, но теперь я вижу, что Билл точно так же одинок, и я чувствую себя тесно связанным со всем и со всеми, я рад всей вселенной».

Той ночью Аллен и Билл ночевали в разных комнатах, и оба они были счастливы. В первый раз больше чем почти за год Аллен спал один. Он скучал по Питеру и принялся мастурбировать. Билл разбудил его с утра, они вместе позавтракали и принялись говорить дальше. Эти новые взаимоотношения были реальностью. Восхищенный, Аллен писал Питеру: «Я тоже изменился, я больше не подозреваю его и не беспокоюсь за него. Он больше не мучает кошек». (В Танжере Билл частенько мучил гостиничных кошек. Изменившиеся пристрастия Билла спасли от него Мирто – кота мадам Рашу.)

Аллен был рад, что теперь они с Биллом могут рассуждать о вещах, говорить о которых в Танжере было невозможно. Они говорили о новой модели взаимоотношений, пытались понять, как можно рассказать о «счастье любви» большому числу людей так, чтобы при этом не терялась индивидуальность отдельных партнеров. «Мы найдем решение этой проблемы прежде, чем сдохнем», – писал Аллен Питеру. Только почти через десять лет, в 1967 г., тысячи хиппи подхватили и развили идею, которую Аллен с Биллом обдумывали за кухонным столом в комнате Аллена номер 25: жизнь, основанная на свободной любви, мире и использовании наркотиков, расширяющих сознание.

В письме к отцу Аллен объяснял свои идеи о необходимости открытости между людьми и необходимости любить всех, в ответ он получил очень трогательное письмо от Луиса, в котором тот рассказал, как он любил мать Аллена Наоми. «Я делал то, что мне велела совесть, – писал Луис. – Это правда, что в начале, когда я полюбил истеричку, я был слеп, и в этой слепоте использовал наручники в качестве браслетов, позволяя своему духу страдать и писать стихи и стараясь сделать для Наоми все, что я мог. Я делал больше, чем мог, но судьба была против меня. …Надеюсь, что ты никогда не поймешь, что значить любить женщину так, как любил я, а потом ее потерять».

Билл объяснил свой метод медитации и самоанализа Аллену: что он принимает все самые злые или ужасные фантазии как часть самого себя и вместо того, чтобы подавлять их, дает им расширяться и принимать какие-то более определенные формы, чтобы он мог проанализировать их. Аллен думал, что его собственная боязнь марихуаны связана с его нежеланием принять параноидальное состояние и грязные чувства, которые иногда появлялись у него после приема наркотика. Он понял, что предпочитает скорее скрывать, чем преодолевать их, так что следующим вечером он решил попытаться применить метод Билла, намереваясь дойти до конца во что бы то ни стало. Вскоре он почувствовал в себе мазохистское желание переспать с Питером. Это превратилось в еще более жуткое желание, чтобы его оттрахал собственный брат, а потом ему захотелось, чтобы его оттрахал отец. А потом он вдруг осознал, что желание, чтобы отец переспал с ним, преследовало всю его жизнь, но прежде оно казалось ему слишком безобразным. Он серьезно задумался об этом в первый раз в жизни и почувствовал в себе новое знание и свободу вместо того, чтобы просто оттолкнуть его от себя как нечто несуществующее. «Точно так же, как между нами мы вычищаем враждебность и сомнения, просто не скрывая их, я делаю то же внутри себя», – писал он Питеру.

Связь Аллена с Биллом стала более глубокой и личностной. Они хорошо себя чувствовали в обществе друг друга, и хотя они пару раз и спали вместе, Аллен думал, что в конце концов секс исчезнет из их отношений, потому что Билл решил, что по-настоящему секс ему больше не нужен. С 28 января Билл стал два раза в неделю ходить к доктору Шламбергеру, чтобы убедиться, что изменения в его духовном мире, которых он достиг путем самоанализа в Танжере, долговременны. Эти встречи с аналитиком длились девять месяцев, пока Билл сам не осознал, что дальнейшего прогресса нет. Казалось, что добрые чувства витают надо всем, Билл впервые встретился с Грегори, и в приступе щедрости Грегори подарил Биллу большое кожаное пальто, доставшееся ему в Германии. В благодарность Аллен с Биллом оплатили дорогу Грегори до Венеции и выдали ему сумку, полную героина, в качестве подарка Алану Ансену. Аллен писал своему брату Юджину: «Прежде он никогда не нравился ни Берроузу, ни Ансену. Кажется, он созрел в Европе».

Даже Джек прислал ему те 225 долларов, которые был должен ему. Аллен занял денег у Билла, чтобы свести концы с концами, и предложил отправиться в «Америкэн Экспресс» в Опере, чтобы перевести деньги в дорожные чеки. Это был погожий денек, над головами было чистое голубое небо, и они решили прогуляться, потом они зашли к «Пьеру», который менял им доллары по ценам черного рынка. Аллен рассказал Юджину, что Джек заплатил ему: «Чуть раньше или чуть позже, когда он отойдет от шока, что заплатил мне долг, может быть, я напомню ему о тех 25 долларах, которые ты когда-то дал ему, чтобы он мог доехать до Сан-Франциско. Он так потешно ведет себя с деньгами, нет, он не скуп, просто ему в наследство от матери досталась чисто французская бережливость, которая не раз помогла ему в последние десять лет».

Аллен и Джек по-прежнему регулярно переписывались, Хотя, конечно же, Гинзбергу, скорее всего, было очень тяжело сохранять свое бодрое расположение духа, когда он получал от Джека письма, подобные, к примеру, этому от 21 января: «Как-то, когда я неделями изучал сутры и молитвы и чувствовал себя абсолютно счастливым и свободным, я (иногда) открывал твои письма и сразу же чувствовал непонятную грусть, словно грязные ошметки попали в мой чистый хрустальный бокал. …Знаешь, ты сам и есть черный бокал печали… такая грусть». Для Керуака решение тревог Аллена заключалось в том, что тот должен принять его собственную «аполитичную» позицию: «Ну, к примеру… почему бы тебе не игнорировать войну, игнорировать политику, игнорировать раздолбаев, список бесконечен… Аллен, прими это. Вырви в себе самом гнев, расслабься, разве не лучшее, что в принципе можно сделать, это оставить всех в покое с их добром и злом и просто сидеть в одной куче с довольными? Ага! А вот и вылез наш спор 1946 г.!»

Джек был убежден, что Аллену не надо проверять свои стихи после того, как он их написал, и его раздражало, что Аллен и Алан Ансен, когда были в Танжере, редактировали и меняли его собственный текст. Аллен попытался объяснить Джеку: «Мне так тяжело писать и редактировать, я стремлюсь к свободному выражению своих чувств, даже ночью в кошмарах я пытаюсь соединить все в одно целое. Но это не значит, что я в принципе не согласен с твоим методом творчества – просто я не обладаю твоей энергией футболиста, чтобы писать страницу за страницей: я нервничаю и волнуюсь, мне приходится заставлять себя сидеть и писать, по крайней мере так происходит в последнее время – в другое время года все бывает проще – мне кажется, что во всем виновата эта широкая огласка».

«Гроув Пресс» прислало Гинзбергу новую редакцию романа Керуака «Подземники», и он прочитал его в тот же вечер, как получил. На следующий день он написал Питеру: «Это очень личное и очень забавное произведение – кажется, Джек, сам того не сознавая, признает, что избегает длительных отношений с женщинами, потому что боится оказаться связанным и боится своей матери, но и к концу книги не совсем понимает это, он страдает и обращается к буддизму, считая, что он опустошен и не ведает радостей земной любви». Гинзберг не ставил роман в один ряд с лучшими работами Керуака, так же считал и его отец, хотя Луис и был более жесток в своей оценке. Он написал Аллену, что, как ему кажется, «он исковеркал английский, структура английских предложений отвратительно изуродована… он пренебрегает английским языком», и сказал, что он бы поставил двойку любому из своих учеников, который позволил бы себе так обращаться с языком. Многие критики Керуака согласились с Луисом.

В это время Грегори использовал в Венеции весь джанк, который должен был передать Алану Ансену, у него остались только две жалких кучки. Когда Аллен принялся увещевать его, Грегори взбесился, и Алан пригрозил репатриировать его обратно в Париж. Билл заявил, что теперь он будет делать меньше, а если еще честнее – то вообще ничего, чтобы помочь Грегори, Джой Анжерер думала так же. Они устали, что у Грегори никогда не было денег, чтобы он мог жить сам по себе. Однако, когда раздражение Ансена против Грегори прошло, они снова стали хорошими друзьями.

Грегори обладал потрясающей способностью раздражать людей. В самый первый его вечер в Венеции его вышвырнули из бара «У Гарри», потому что каким-то американцам не понравились его длинные волосы и бакенбарды. Алан вел очень обеспеченную жизнь, это видно по самой первой строчке стихотворения Грегори «Венеция, 1958»: «Я ем! и вкусно!» Они с Аланом раздобыли героина, нанюхались и стали писать стихи на пару. Алана поразил «Бензин», и он написал очень благоприятный двухстраничный отзыв для Partisan Review. Он был настолько потрясен, что сказал, быть может, немного опрометчиво, что за такую поэму Грегори стоит кормить до самой смерти.

Алан познакомил Грегори с Пегги Гуггенхайм. Это была добрая приятельница Ансена, и иногда он устраивал маскарады в ее палаццо. Несмотря на то что она покровительствовала искусствам, Гуггенхайм тогда считалась одной из самых скупых женщин в Венеции: за обедом она подавала самое дешевое вино, а чтобы купить самую дешевую туалетную бумагу для гостей, переправлялась в гондоле на другую сторону острова. Однако Грегори искренне думал, что вполне может наложить руки на несколько миллионов Гуггенхайм. Они виделись каждый день в течение недели и пили вместе. Пегги считала Грегори дикарем, и когда он «признался» ей, что побывал в тюрьме, она подарила ему часы (он опоздал на свидание, потому что у него не было своих). Проблема же была в том, что Гуггенхайм хотела затащить Грегори к себе в постель. Но 28-летнего Корсо больше привлекала ее 33-летняя дочь, а не 59-летняя Пегги. Грегори позволил себе несколько замечаний по поводу ее дочери, которые Пегги сочла оскорбительными, с тех пор его перестали пускать в палаццо.

Подобное случалось раньше и с другими битниками. Когда Берроуз был в Венеции в 1956 г., он с Ансеном оказался в палаццо на вечере в честь британского консула. Алан объяснил Биллу, что обычно все целуют Пегги руку. Билл был, как он сам себя называл, «деревенским пьянчужкой» и ляпнул: «Если такова традиция, я бы поцеловал ее влагалище». К несчастью, слуга Гуггенхайм Боб Брэди услышал эти слова и чуть не лопнул от гнева. Билла изгнали. А еще, конечно же, был случай, когда Гуггенхайм пришла в гости к Ансену в 1957 г. и ей крепко попало полотенцем, которое Питер бросил Аллену. Гуггенхайм очень сильно обиделась и не пригласила их на вечер в честь Николя Каласа. Билл писал Ансену: «Едва ли Аллен и Питер могли показаться подходящими Пегги Гуггенхайм. Хотя мне кажется слегка странным ее желание быть допущенной в богемные круги и одновременно ее требование соблюдения условностей».

Несмотря ни на что, когда летом 1960 г. Грегори и Жан-Жак Лебель сняли в Венеции домик на двоих, она уже позабыла о замечаниях Грегори, и их отношения снова были очень теплыми.

Глава 4. Бомба

Милое местечко. Очень дешевое. Мне нравится красный кафельный пол, это просто очень премилое местечко, очень-очень-очень старое. Средних веков. А мадам Рашу сама любезность.

Уильям Сьюард Берроуз

Когда Питер уехал, Аллен стал искать себе нового сексуального партнера. Когда они были вместе, Аллен с радостью позволял включать в их союз женщин, потому что те нравились Питеру. Он писал Питеру: «Видел Джой, пару ночей назад договорились встретиться, она пришла, я нет. Отговорил Франсуазу считать меня гением». Аллен стал вести более активную общественную жизнь, он частенько зависал в магазинчике Гаи Фроже, на ланч ходил в Mistral, а ужинал с Бернардом Фречтменом. Он написал Томасу Паркинсону, чтобы договориться с ним о своем приезде в Лондон – теперь он мог себе это позволить. Ночь перед отъездом он провел с Джой Анжерер и написал Питеру: «Снова спал с Джой, мы кончили одновременно, она офигительная девчонка. Она тебя любит, она по тебе с ума сходит, она думает, что ты очень умен и сложен – ты об этом знаешь? В смысле, она тебя ценит. А еще она тоже медитирует – этакая девочка-загадка из Азии».

Аллен с Грегори часто виделись с Жан-Жаком Лебелем: он был не только их другом, но и переводчиком. Лебель родился в 1936 г. в Париже, но во время войны учился в Нью-Йорке и значительно улучшил свой английский. В Нью-Йорке у него случились три важные встречи, определившие всю его жизнь: с Билли Холидей и при помощи своего отца специалиста по истории искусств Роберта Лебеля он познакомился с Андре Бретоном и Марселем Дюшаном, во время войны живших в Соединенных Штатах. Жан-Жак с раннего детства полюбил сюрреализм, первая выставка его работ состоялась в Галерее Нумеро во Флоренции в 1955 г. Впервые он встретился с битниками на чтении в cave в книжном магазинчике Фроже – читал Билл Берроуз. Жан-Жак вспоминал:

«Они думали, что я американец, подошли ко мне и сказали: “Приятель, мы хотели раздобыть немного гаша в какой-нибудь забегаловке, не посоветуешь, куда сходить?” Потом они спросили, как меня зовут, я сказал им, и Грегори удивился: “Так зовут лягушатников!” Я ответил: “Да, я француз!” Они едва могли этому поверить. Ну, потом мы спустились в метро и доехали до площади Бастилии. Там существовала маленькая алжирская забегаловка, она называлась «У мадам Али», мы провели много времени у мадам Али. Али был алжирцем, а его жена – француженкой, это заведение принадлежало мадам Али. Оно находилось в переулке Тьера, рядом с площадью Бастилии и состояло из двух комнат. В первой стояли столы и можно было заказать кускус[40], как только ты входил туда, ты сразу же улетал – дым от сигарет был настолько густым, что ты улетал, даже просто вдыхая этот воздух. За три франка мы смогли купить маленькие упаковочки гашиша толщиной в палец. По цвету он напоминал темный пластилин, его специально привозили из Кхетамы в Марокко, это была действительно хорошая штука. У мадам Али была собака, такая укуренная, что часто натыкалась на стулья. Собака была совершенно не в себе, она с трудом ходила прямо. Чтобы перейти с одного места на другое, она обходила всю комнату. С головой у собаки точно было не все в порядке.

Вторая комната была тайной, где проводились встречи ФНО[41], неформальное алжирское движение сопротивления – мы же тогда находились в центре Алжирской войны. И мы сидели там, курили, все, конечно же, говорили по-английски. И ребята-арабы были укуренными, они смотрели на нас, очень по-странному смотрели, они не понимали, почему мы не говорим по-французски, мы, конечно же, были единственными немарроканцами и неалжирцами там. А потом в один прекрасный день – бом! Как в старых черно-белых полицейских фильмах, ворвалась полиция с пистолетами-пулеметами. Французы были в теплых полушинелях, снаружи их ждал старый ситроен. «Лицом к стене!» Мы ни черта не понимали, что происходит. Так что нас поставили лицом к стене с поднятыми вверх руками, единственный, кому надо было стрематься, был Грегори, потому что героин с иглами был у него. Я только через десять минут понял. Они пришли не за нами, не за наркотиками или чем-то подобным, они пришли за теми ребятами, которые собирались в задней комнате. Там собирался ФНО. Оказывается, вот где мы были! Они не арестовали нас, потому что сразу же увидели, что мы не алжирцы. Я говорил по-прежнему по-английски, но они поняли, что я француз. Они попросили нас показать наши документы. Они не обыскивали нас, вообще ничего не сделали. Они поняли, что мы неалжирцы, и отставили нас в покое, но остальным не повезло, они ударили парня по голове, у многих шла кровь, и только увидев кровь, я понял, где нахожусь».

Второго февраля Аллен пересек Ла-Манш на пароме, он провел в Лондоне две недели. Он был разочарован, увидев, что старого Лондона больше нет. Великий пожар 1666 г. уничтожил большую часть средневековых построек, а две германские бомбардировки совместно с действиями домовладельцев почти прикончили все остальное, осталось только несколько разбросанных по всему городу церквушек, Тауэр и Вестминстерское аббатство, где Аллен увидел Уголок поэтов и гулял по крытой аркаде монастыря. Его разочаровал Лондонский мост: «Ничего особенного в этом мосту нет, похож на самый обычный автомобильный мост, ничего в нем нет красивого», – рассказывал он Питеру, не понимая, что песню сложили о средневековом мосте, которого уже давным-давно не было.

Саймон Уотсон-Тейлор, с которым он познакомился в Париже, работал стюардом на рейсах Британской компании трансокеанских воздушных сообщений (БОАК) и в тот момент должен был улетать куда-то, так что они с Алленом договорились встретиться, когда он вернется. Тогда в Лондоне жил школьный приятель Керуака Сеймур Уайз, которого Аллен знал с 1940-х, когда у него была студия в Гринвич-Виллидже, сейчас у Сеймура был свой музыкальный магазинчик в Челси. Он пригласил Аллена в гости, и они проговорили всю ночь. Как бы там ни было, Аллен знал немногих и не мог вести активную общественную жизнь. Он сосредоточился на посещении достопримечательностей и музеев. Он обнаружил, что в Лондоне полно работ Блейка и Тернера, но больше всего его удивили Elgin Marbles[42], скульптуры из Парфенона в афинском Акрополе. Он писал Питеру: «“Обнаженная любовь” Elgin Marbles в Британском музее – самая чудесная вещь в Европе».

Томас Паркинсон пригласил Аллена на BBC, чтобы тот записал пятиминутное вступление к своим чтениям по современной американской поэзии. Evergreen выпустило альбом-антологию, в том числе там была и плохая запись «Вопля», которую Аллен ненавидел, так что сейчас перед чтением он нервничал. Вскоре после того, как он начал читать, продюсер Дональд Карне-Росс остановил запись, в возбуждении вбежал в комнату с воплем «Вот она! Вот она – настоящая поэзия!» и спросил у Аллена, не согласится ли тот записать весь «Вопль» и «Супермаркет в Калифорнии» для отдельной передачи. Аллен был потрясен и стал читать медленно, с надрывом, постепенно набирая ритм, воображая, что он говорит с самим Уильямом Блейком, он был так возбужден, что иногда его голос слегка дрожал, казалось, что он вот-вот расплачется. Все сошлись во мнении, что это было великолепное чтение, после этого Аллен напился вместе с Карне-Россом, который сказал, что хочет записать и Керуака, и Корсо.

Когда продюсер ушел домой, Аллен почувствовал себя одиноким, ему было грустно. Уотсон-Тейлор только что вернулся из своей поездки, и Аллен решил навестить его. Несмотря на то что он был сильно пьян, часам к семи до места он все-таки дошел. Саймон решил взбодрить его. «Мы выехали на его мотоцикле “Веспа”, совершая сумасшедшие повороты, я балансировал у него за спиной и знал, что могу разбиться насмерть, если этому будет суждено случиться, – писал Аллен Питеру. – Мы заходили в большие бары и пабы, я всю ночь дружелюбно с кем-то общался, потом мы с пьяным Саймоном приехали домой, и он предложил мне переспать с ним, он тоже был пьян, так что мы разделись и быстро заснули в объятиях друг друга, мы не занимались любовью, мы только целовались в большой уютной кровати». Уотсон-Тейлор жил вместе с Джорджем Мелли, писателем, художником и музыкантом. Аллену очень нравилось у них. Мелли был специалистом по сюрреализму, и на стенах висели работы Рене Магрита и Пола Клее, одна картина Макса Эрнста и множество работ в стиле дадаизма[43]. Очень много крошечных собачек и большая библиотека по искусству. Саймон сказал Аллену, что тот может приходить к ним жить, когда хочет. Аллену он всегда нравился, уже много позже, в 1970-е, Уотсон-Тейлор жил с ним в Боулдере и читал лекции по патафизике в Институте Наропы.

Аллен навестил поэта-англичанина Гэла Тенбула из Уорчестера, и взял у него несколько стихов, чтобы послать их Дону Алану в Evergreen Review. Тенбул был врачом, но нашел время, чтобы опубликовать в «Мигрант Пресс» серию очень живых памфлетов, еще он вел широкую переписку с поэтами по всему миру. Тенбул отвез его в Стратфорд-на-Эйвоне, где похоронен Шекспир. Отсюда Аллен на поезде доехал до Оксфорда, где выступал перед группой очень заинтересованных студентов. Он читал «Вопль» и «Город», из «Голого ланча» Билла, и из «Свистка» Роберта Крили, и из работ Филипа Уолена и Денизы Левертов. Аллен писал Питеру: «Я снова отлично себя чувствую, выступая и плача на публике – перед спокойными замкнутыми англичанами».

Паркинсон отвез Аллена в собор в Солсбери и в Стоунхендж, и они гуляли на холодном февральском ветру среди разбросанных камней. В соборе Святого Петра он забрался в Галерею шепота под сводом и любовался оттуда Лондоном. После войны территория вокруг собора была почти уничтожена, и повсюду можно было видеть людей, очищающих те места, где падали бомбы, и строящих новые дома. В журнале Encounter Аллен нашел поэта Стивена Спендера и попросил его написать рецензии на несколько книг, выпущенных City Lights и Jargon Society Джонатана Уильямса. Еще он дал ему вырезку из «Голого ланча», но Спендер отказался писать, мотивировав это тем, что он не желает «продираться сквозь ярды и ярды внутренностей».

В то время как Аллен был далеко, Билл в Париже общался с Джоном Балфом и Мак Шелдоном Томасом. Оба они были из Техаса, последнего журналист Питер Леннон описал как «школяра, обладавшего потрясающими способностями и совершенно точно абсолютно не техасского типа». Томас жил в отеле «Пакс», который был похож на Бит Отель, и находился он тоже поблизости, в тупике улицы Сен-Анри, покровителя искусств. Шел, так Берроуз называл Томаса, был молодым писателем, пытавшимся найти свой путь, совершив традиционное паломничество в Париж. У них с Берроузом было много общего, в том числе интерес к наркотикам и мистике, а позднее он вместе с Биллом экспериментировал с гаданием по стеклу и гаданием на зеркале. Они с Биллом стали хорошими друзьями, а их роман длился до смерти Билла.

Поэт и издатель Кид Коман зашел навестить его и огорчился, узнав, что Аллена нет. Билл принял его в комнате Аллена, но во время их разговора в комнату влетела мадам Рашу и стала обвинять Комана в том, что он спал там. Билл уверил ее, что это не так и написал Аллену: «Грэхем и его молоденькие чертовы хипстеры продолжают делать короткие замыкания своей машиной, и достали леди, вывели ее из себя, а этот мальчик Дик где-то в доме постоянно устраивает короткие замыкания – вчера из-за того, что он включал разные приборы, полетело три пробки». Билл устал и стал употреблять так много болеутоляющих – в аптеках Франции абсолютно спокойно можно было купить эликсир опия, – что у него даже развилось легкое привыкание. Он сказал Аллену, что это нужно ему для его анализа, но по возвращении Аллен настоял, чтобы тот сходил к доктору, достал немного апоморфина и бросил дурную привычку. В жизни Билла произошло не очень приятное событие: арестовали Зизи, человека, который снабжал героином его и Аллена, а скоро должен был закрыться и его ресторан. Зизи продолжил торговать на улицах, но Биллу не нравилось покупать наркотики на улице. Однако он храбрился и говорил, что ему все равно, что его арестуют, и обкуривался до такой степени, что уже не знал, в каком городе он находится. Он не мог пройти два квартала до дома от улицы Сен-Жермен, а потом разлил варенье по всему этажу.

Скоро заметили, что в комнате Аллена никто не живет, Билл написал Аллену: «Этот паренек, Дик, все время, когда ошивается поблизости, пытается занять твою комнату. “Э, не-е-е-е-т, – заорал я ему очень решительно. – Ты мне не нравишься, и я тебя не знаю. Мне нужно две комнаты. Когда мне надоедает сидеть в одной, я перехожу в другую и сижу там”. Этакая наглость. Эти парижские любители жить за чужой счет въедут и вышвырнут человека из его собственной постели».

Билл очень нравился всем юным американцам-курильщикам в их квартале, казалось, в их компании он никогда не уставал, они просто сидели в его комнате и бесконечно говорили о джанке, о выращивании помидоров в Техасе, о глотателях шпаг, а также о новом любопытном предмете – раке и вирусах, а они восхищались этим «меланхоличным джентльменом». Билл зависал с компанией молодежи в кафе «Монако» на перекрестке у Одеона, большая часть людей, которые там собирались, были люди, сбежавшие из Америки и Англии, художники, писатели и исполнители народной музыки, это было для них местом встреч, местом, где они могли расслабиться и получить сообщения. Там был исполнитель народной музыки по имени Дэррел Адамс, в ухе у него была серьга, он постоянно ходил под чуть большим кайфом, чем все остальные. Адамс жил за углом в одном отеле с Шелом Томасом и часто приходил к Биллу, они сидели и разговаривали, и Билл пробивал английскую траву.

Билл писал: «Дэррел всегда приходил в гости к людям, когда они отплывали, и оставался на борту. Сейчас это стало очень забавным, потому что французы очень грубы с безбилетными пассажирами, они забирают твой паспорт, и все такое. Они на буксире вытаскивают судно на глубокую воду, и если ты смог остаться на борту к тому времени, как буксир возвращается на берег, тебе может повезти, и ты доберешься до места. Когда уезжал Ансен, Дэррел остался на борту, но ему хватило ума вернуться вместе с буксиром. Тогда было время, когда было модно ездить без билета. Первые несколько раз это прокатывало. Да, они спускали спасательную шлюпку для тебя и буек, но скоро это стало казаться им чертовски хлопотным».

Билл думал, что это новое поколение американцев будет толковым и что они постепенно смогут изменить законы и отношения дома. Он сказал Аллену, что ему кажется, для Америки должно быть какое-то искупление и что страна должна наконец найти свою душу.

В феврале приятель Шела, молодой энергичный ньюйоркец по имени Би Джей Кэрролл, которого чаще звали просто Би Джей, въехал в соседнюю с Алленом комнату вместе со своей говорящей на нескольких языках подружкой-француженкой, которая всех звала «человек». Би Джей был очень высоким мужчиной, в своем кожаном жилете, с распущенными темными волосами и густой черной бородой он выглядел грубоватым. Он курил много травы и быстро свел знакомство с Биллом и Алленом. Несколькими годами раньше у него был книжный магазинчик в Сан-Франциско, и он говорил, что его потрясали отсутствие человечности и любители жить за чужой счет и что с тех пор, как все это бросил, он совершенно замечательно себя чувствует. В первый раз битники узнали о нем из статьи Джона Клеллона Холмса в журнале Esquire, он сказал Аллену: «Вы, ребята, просто опустили страну! Мы – молодые, собираемся свалить отсюда, мы донесем ваш свет и поднимем ее! Мы сделаем это!» Аллену он казался похожим на Питера. Аллен сводил его в Лувр, в котором тот побывал в первый раз, они провели вместе много времени. Аллен писал Питеру: «Вот уже четвертую ночь мы проводим классно: мы не спим, гуляем или пишем, обкуренные или трезвые, о восходе солнца над Сеной вместе с Би Джеем, бывшим блестящим ангелом Голливуда и большим любителем поговорить, который пришел в себя два месяца назад в больнице с гнойниками на заднице и огромной надеждой на то, что небеса помогут ему превратиться из Дикой в Дичайшую Особь; сейчас он шастал по Парижу, подражая Биллу и приставая к немцам на улицах, чтобы поговорить о молоденьких молчаливых немецких кошечках… А еще в прошлом месяце он начал писать стихи и вытаскивал меня посреди ночи, и мы всю ночь курили и болтали в Холлз и смотрели, как над Нотр-Дамом восходит солнце». Следствием всех этих пирушек стало то, что Аллен стал жить по ночам и не вставал раньше четырех часов дня. Билл вспоминал Би Джея: «Он стал актером, он всегда хотел стать актером. Я часто виделся с ним в Париже, но потом он уехал в Америку, и больше мы никогда не виделись».

Еще один новым приятелем стал датчанин по имени Ли, когда он был пьян, то всегда был угрюм. Вскоре после их знакомства он так сильно напился, что упал и сломал руку. Его судили за убийство при участии в Движении cопротивления в Дании во время войны, а позднее он воевал в армии США в Индокитае. Он сказал, что отправился служить только потому, что в сражении люди любят друг друга и говорят друг другу правду, он был уверен, что настоящая дружба возможна только там. Он рассказал им о письме, которое получил от старого армейского приятеля, и к нему были приложены 50 000 франков и записка с просьбой пропить эти деньги за него, потому что он собирается покончить жизнь самоубийством. Вскоре после этого мама приятеля прислала ему телеграмму, в которой рассказала, что тот покончил-таки с собой. Иногда Ли водил Аллена в свой любимый китайский ресторанчик, они вместе ходили по барам. Ли часто напивался в «Бонапарте», начинал проклинать жизнь и пытался завязывать драки, этого Аллен не любил.

Аллен очень скучал по Питеру и как-то сказал ему, что в его голове по-прежнему звучат слова из тридцатого сонета Шекспира: «Но прошлое я нахожу в тебе / И все готов простить своей судьбе»[44]. В это самое время он написал поэму «Европа, Европа»: «Я сижу в своей комнате / И думаю о будущем / Солнечные лучи льются на Париж / Я один, здесь нет никого / Кого можно было бы любить безоглядно / Чьи губы нежнее, чем у ангела / Человек – сумасшедший, любовь сумасшедшего / Несовершенна, я / Никак не могу выплакаться до конца / В сердце моем всего будет тяжесть / До самой смерти…»

Вернувшись из Лондона в Париж, Аллен снова увиделся с Джой, но секс был не очень удачным, потому что он принял немного болеутоляющих Билла. Аллен сказал, что женится на ней, чтобы она получила американское гражданство, если хочет. «Может быть, мы трахнемся с ней на Манхэттене, – рассказывал он Питеру, – а может быть, ты женишься на ней. Хорошая девчонка – загадочная, спокойная, как вода в озере». После того как Джой ушла, Аллен отправился в бар голубых на перекрестке перед Одеоном, напился там и стал слушать проигрыватель, вокруг него толпились молодые французы и арабы. Он ходил пьяной походкой из бара в бар и, к счастью, в одном из них наткнулся на Дэррела и Би Джея. Он еще больше опьянел и принялся бесконечно о чем-то рассказывать им, пока они шатались по ночным улицам. В первый раз за неделю он курил марихуану, но почти ничего не почувствовал, потому что был очень сильно пьян. Конечной точкой стал «Бонапарт», где Аллен подцепил молодого араба. Они взяли еще выпить, и юноша вернулся с ним в отель, но Аллен бухнулся на кровать, голый и пьяный, голова у него шла кругом. Он видел, что парень собирается ограбить его. Парень стянул с себя штаны, словно бы собирался залезть в постель, но вместо этого положил их сверху на Аллена. Он начал шарить по ящикам в поисках денег. Аллену было безразлично, ему было слишком плохо. Аллен сказал Питеру: «Я сказал ему, что он может забрать мои рубашки, которые мне больше были не нужны, забавно, он взял мой новый (я его купил в Англии) шерстяной свитер с высоким воротом и вельветовый пиджак, я открыл один глаз и сказал, что они мне нужны, и он положил их обратно, конечно же, предварительно вытащив деньги из нагрудного кармана (3000 франков [10 долларов]), оделся и ушел». На следующее утро Аллен проснулся разбитым, его мучило похмелье. Билл сказал, что Аллену следовало бы получше узнать парня, но тот ответил: «Я раньше никогда не снимал арабов, но, как бы там ни было, материальные потери меня не слишком пугают, жаль вот, что мы с ним не трахнулись, это да, но ведь мир полон печальных уродов, никто не хочет жить так же весело, как я, так что не остается ничего лучшего, чем сохранять жизнерадостность и, несмотря на все случившееся, не разочаровываться в людях».

Ферлингетти дал Аллену адрес звукозаписывающей студии «Вог» в Париже, там Аллен должен был сделать запись чтений «Вопля» для «Фэнтези Рекордз» в Беркли. Ему должны были дать аванс 50 долларов. Но несмотря на то, что он потратил много часов на запись и почти потерял голос, стараясь, чтобы он звучал как надо, он не мог сделать приличную версию в стерильных студийных условиях, и, прежде чем выпустить пластинку, «Фэнтези» пришлось дождаться хорошей записи, сделанной в Чикаго в 1959 г. Аллен объяснял это Ферлингетти так: «Мысль о том, что снова придется стоять перед микрофоном, – это слишком. В смысле, что ужасно попытаться вновь ощутить то же чувство – словно юный девственник, которого не пускают в публичный дом и который остывает все больше и больше». Несмотря на то что записи на BBC были превосходны, все, что сопровождало окончательный выпуск записи, заключение пятилетнего контракта на запись и вся бумажная волокита достали Аллена. Однако он все-таки сделал короткую запись для Канадской телерадиовещательной компании, за что получил столь необходимые ему для выживания 35 долларов.

А в марте Билл обнаружил на улице Драконов медицинскую библиотеку, там были все медицинские журналы и книги, о которых Билл когда-либо только мечтал. Многие подробности ужасных болезней, которые он обнаружил за время, проведенное там, потом нашли свое отражение в «Голом ланче». Они с Алленом читали огромные тома, посвященные природе шизофрении, внимательно изучали эксперименты, где больных шизофренией лечили мескалином. Они проводили там целые дни, обсуждая, куда бы вставить то, что нашли. Одним из самых важных открытий, считал Билл, было то, что у шизофреников очень редко бывает рак. Билл думал, что так можно будет лечить рак, и принялся вырезать все статьи, связанные с раком, которые только мог найти в The Times и New York Herald Tribune. Помимо этого Билл больше практически ничем не занимался, сидел в комнате и пил чай: он поглощал чая столько, что Доктор Джонсон был бы доволен.

Время от времени он развлекался тем, что писал стишки. К примеру, такие:

Один юнец из Тимбукту оттрахал

Старого еврея необычайной полноты

И сказал: «Неплохо! Он просто лапочка,

Как с папочкой,

Я бы трахнул его еще раз, а ты?»

Дважды в неделю он ходил к психоаналитику и ждал, что его жизнь изменится. Они с Алленом по-прежнему время от времени занимались сексом, но Билл сказал, что теперь секс его не особо интересует. Он чувствовал, как с ним что-то происходит, что, может быть, он станет знаменитым, что им заинтересуются женщины – он еще точно не знал что. В следующие несколько лет Билл иногда приводил в отель женщин, но, как правило, это было сущее несчастье.

Без сомнения, психоаналитик Билла помог ему разобраться с некоторыми его проблемами в сексе, к примеру, он обнаружил, что многое берет свои истоки в сильной травме, которую тот получил, будучи ребенком. Билл был очень привязан к своей няне – валлийке Мэри Эванс, которую он звал нянюшка, он так ее любил, что по четвергам, когда у нее был выходной, он злился и кричал на всех. Где-то глубоко в его детстве скрывалось «убийство», но дойти до этого сам он бы не смог. Еще в 1940-х психолог Билла доктор Пол Федэн в конце концов не выдержал и наорал на Билла: «Что тебя мучает всю жизнь?» Но Билл просто не мог вспомнить.

В июле 1958 г., вскоре после того как Аллен уехал из Парижа, доктор Шлумбергер сказал, что «убийством» был выкидыш. Билл писал Аллену: «Исследование подходит к концу. Нет ни тени сомнений: я видел выкидыш, выкидыш у моей распутной няни Мэри, и кусок плоти сожгли в печке в моем присутствии». Позднее Билл решил, что дело было не в этом. Приятель Мэри был ветеринаром, и он как-то раз разрешил Биллу посмотреть, как он убивает двух старых собак. Билл помнил, что, когда ему было четыре года, он что-то делал со своим старшим братом Мортом. Мэри пошла повидаться со своим приятелем и взяла двух мальчиков с собой. Билл помнил, как его выставили за дверь, и пару-тройку образов: смеющееся лицо человека, голос Мэри: «Давай, Билли. Тебе не будет больно», – голос брата, который потом спросил: «Мы расскажем про няню?» Вскоре Мэри Эванс ушла из семьи Берроузов после необъяснимого странного происшествия. То ли парочка пыталась заставить Билли заняться сексом с Мэри, то ли они хотели заставить его отсосать у ее дружка… Билл так никогда и не узнал, что произошло. Алан Ансен думал, что Билла заставили сосать член приятеля Мэри и, может быть, Билл укусил его. Он процитировал отрывок из «Голого ланча» про «белых защитников» (зубы), и сказал, что тем самым Билл приоткрыл часть своего прошлого, не понимая этого. Это было что-то такое, о чем Билл и его брат не могли рассказать своим честным родителям.

Билл родился 5 февраля 1914 г. в городе Сент-Луис, штат Миссури, в спальне на Берлин-авеню, 4664, вскоре после Первой мировой переименованной в улицу Першинг. Дом их стоял в окружении таких же домов среднего класса, перед которым находилась большая зеленая лужайка, а позади раскинулся большой сад. Кроме Мэри Эванс в доме еще была служанка, садовник и кухарка-ирландка, которая показала Биллу, как можно позвать жабу, живущую на переднем дворе. Она начинала еле слышно посвистывать, и жаба выползала к парадному входу из-под большого камня.

В 1926 г. семья Берроузов переехала в процветающий пригород Ладю, там на пяти акрах земли отец Билла построил дом и облицевал его белым камнем. Билл стал ходить в Школу Джона Берроуза – школа получила свое название в честь натуралиста, между семьей Берроузов и этим натуралистом не было никакой связи. Билла назвали в честь деда Уильяма Сьюарда Берроуза, изобретателя счетной машины и основателя огромной корпорации «Берроуз». Родители Билла продали свои паи в компании в 1929 г., но все равно остались хорошо обеспеченными людьми, хоть и не миллионерами, Билл не был хозяином трастового фонда, как написал в одной из своих книг Керуак. Однако после того, как он в 1936 г. закончил Гарвард, его родители ежемесячно присылали ему 200 долларов, это продолжалось до 1963 г., когда он сказал им, что хорошо зарабатывает своими книгами.

С ранних лет Билл знал, что он гомосексуалист. Ему очень нравился его сокурсник Келлз Элвинз, и, хотя они так никогда и не спали вместе, они на всю жизнь остались друзьями, сначала они вместе жили в Гарварде, потом вместе стали выращивать цитрусовые в Техасе и были в Мехико, Танжере, Копенгагене – всюду, куда ездил тогда Билл. В Гарварде Билл с Келлзом Элвинзом написали рассказ: «Прощальное мерцание сумерек», там впервые появился ставший знаменитым персонаж – Доктор Бенвей.

В 12 лет Билл читал рассказы о бродягах и ворах, вошедшие в биографию Джека Блэка «Всегда не прав», эта книга оказала на него сильнейшее влияние. «Первый раз я прочел “Всегда не прав” в 1926 г., у того издания была красная картонная обложка, – много позже вспоминал он. – Нравы среднего класса Сент-Луиса загоняли меня в тупик и смущали, меня очаровал этот мир потрепанных комнат, тускло освещенных коридоров, воняющих котами домов и притонов, где курили опиум, шариковых ручек и сутенеров-воров и джунглей, по которым бродили бродяги. Я читал про семью Джонсонов, семью бродяг и воров, в чьем поведении я видел больше смысла, нежели в условных и ханжеских правилах, которые считали образцом и которые были примером для моих предков». Из книги он вынес и несколько персонажей: старушку Мэри и образ семьи Джонсонов.

Билла пленил андеграунд, и, стабильно получавший свое ежемесячное содержание, он постарался войти в эти круги, он работал то барменом, то журналистом, то рекламщиком, то частным детективом на «Мерит Инкорпорейтед», и – его самая любимая работа – восемь месяцев на «А. Дж. Коуэн Экстерминэйтор» в Чикаго. «Нужно было постучать в дверь и громко сказать: “У вас есть клопы, леди?” – так, чтобы это услышали соседи, тогда бы она соврала и сказала бы, что у нее их нет, расписалась бы в моих бумагах, и я закончил бы с вызовами пораньше». Две книги Билла потом были названы «Дезинсекторами»: сборник разрезок, составленный в соавторстве с Брайоном Гайсином – «Дезинсектор», опубликованный «Оэрхэн Пресс» в 1960 г., и «Дезинсектор!», сборник коротких рассказов, вышедший в «Викинге» в 1973 г.

В самом начале 1940-х Билл познакомился в Нью-Йорке с Джеком Керуаком и Алленом Гинзбергом, а они познакомили его с Джоан Волмер, которая позже стала его гражданской женой. В 1945 г. он вместе с Керуаком и Гинзбергом переехал в ее квартиру на 115-й улице – это была легендарная коммуна битников, там брали истоки многие порядки, потом нашедшие свое отражение в «Голом ланче». Билл пытался понять психику и Джека с Алленом, и они вместе разыгрывали сценки, исследуя стереотипы своего характера: Джек стал невинным американским туристом и носил соломенную шляпу отца; Аллен строил из себя знатока искусств; Билл напялил на себя женскую одежду и заявил, что он – сумасшедшая графиня-лесбиянка.

Многие роли Билла предопределялись теми глубинами собственной личности, которые он открывал в себе благодаря психоанализу. Можно сказать, что Билл занимался психоанализом с 1939 г., когда он, чтобы произвести впечатление на приятеля, отрезал себе ножницами для птицы нижнюю фалангу мизинца. После этого он несколько дней провел в Бельвью, а затем некоторое время лечился в клинике Пэйн-Уитни. Он глубоко заинтересовался методами психоанализа и опробовал большую их часть. Больше всего он проникся идеями Вильгельма Райха, и, хотя с ним никогда не работал последователь Райха, он соорудил огромный аккумулятор оргона, приспособление, которое, как уверял Райх, способно удержать и выпарить то, что он называл «жизненной силой». Билл клялся на нем, а когда он умер, один аппарат по-прежнему стоял у него в саду.

В 1945 г. Билл познакомился с Гербертом Ханком и группой мелких воришек, которые пристрастили его к героину. Его арестовали, и в ожидании суда он стал приторговывать героином. Отец заплатил за него залог, и в 1947 г. Билл с Джоан переехали в Нью-Вэйверли, штат Техас, где 21 июля у них родился сын Уильям Берроуз III. Из Техаса они переехали в Новый Орлеан, где Билла снова арестовали, но вместо того, чтобы предстать перед судом и получить срок, Билл с семьей переехал в Мехико.

Здесь в сентябре 1951 г. в результате несчастного случая была застрелена Джоан. Билл только что вернулся из неудачной экспедиции по джунглям Южной Америки, они искали яхе – галлюциногенное наркотическое вещество. С собой из Куито он привез нож и захотел заточить его. Позднее Билл писал: «У точильщика был маленький свисток, и он был свободен, я шел вниз по улице к его тележке, весь день мне казалось, что я что-то потерял, мне было так грустно, что я почти не мог дышать, и почувствовал, как слезы побежали по лицу. “Какого же черта?” – не понимал я».

У себя дома он начал пить, скоро к нему присоединилась Джоан. Вечером Билл договорился встретиться с кем-то в квартире у друга, чтобы продать ему пистолет. Когда Билл и Джоан приехали на квартиру, того человека еще не было, но вечеринка была в самом разгаре. Билл и Джоан выпили еще. И тут Билл заявил: «А давайте-ка повторим подвиг Вильгельма Телля!» Джоан поставила себе на голову стакан с водой. Пьяный Билл схватил пистолет, прицелился и выстрелил. Он не попал в стакан, тот упал на пол и даже не разбился. Джоан рухнула на пол с дыркой от пули во лбу. Они не смогли повторить подвиг Вильгельма Телля, и, как позднее говорил Билл, это было безумием – стрелять в стакан в комнате, где полно народу, потому что разлетевшиеся осколки могли привести к очень печальным последствиям.

Билл так до конца и не понял, что случилось. Словно бы им овладел злой дух. Он грустил, потому что в тот момент его бросил приятель, с которым они вместе были в джунглях, эту историю он рассказал в своем романе «Квир». Биллу предъявили обвинение в «преступной неосторожности», и после десяти дней в тюрьме он был выпущен под залог. Еще через несколько месяцев его адвоката арестовали за непредумышленное убийство, и тот свалил из страны. Биллу посоветовали сделать то же самое.

Когда они с Джоан жили в Новом Орлеане, Билл начал писать «Джанки», исповедь нью-йоркского наркомана. Теперь его снова сильно потянуло писать, он объяснил это в следующем отрывке, который часто цитируют:

«Вынужден сделать ужасный вывод: я никогда не стал бы писателем, если бы не умерла Джоан, и осознал, до какой степени это предопределило то, что я начал писать. Я постоянно жил в страхе чьего-то влияния и постоянно чувствовал необходимость уйти из-под этого влияния, из-под контроля. Смерть Джоан свела меня с захватчиком, с Уродливым Духом, и привела к тому, что я всю жизнь боролся, и в этой борьбе сражаться я мог только словом».

Он закончил «Джанки», и Аллен Гинзберг продал ее «Эйс Букс» в Нью-Йорке. Она вышла в 1953 г., в мягкой обложке под псевдонимом Уильям Ли. В том же году Билл переехал в Нью-Йорк и стал жить вместе с Алленом. Именно тогда у них и случился роман, после этого Гинзберг уехал из Нью-Йорка исследовать джунгли Чиапа. Билл перебрался в Танжер, где жил в мужском борделе датчанина Тони и искал забвения в джанке. «Повседневные истории» Билла, юмористические ситуации, требовавшие предельного напряжения фантазии, постоянно случавшиеся с обитателями 115-й улицы, теперь были неизменной темой его писем к Аллену. В следующие несколько лет Аллен увидел большую часть материала, которая потом стала «Голым ланчем», в виде приложений к письмам или просто как часть самих текстов писем. Билл всегда говорил, что ему нужен слушатель, которому он мог бы рассказывать о своей ежедневной жизни, и, как правило, таким человеком становился тот, к кому он чувствовал влечение. Именно чтобы помочь Биллу собрать весь этот материал воедино, друзья Билла и хотели приехать в Танжер в 1957 г.

В отеле Аллен не тратил время впустую, здесь он написал одни из своих лучших работ, хотя работе над собственными стихами и общению с журналистами он из-за все увеличивающегося потока корреспонденции мог посвящать все меньше и меньшее времени. В марте Аллен написал знаменитое стихотворение «Лев настоящего», и Берроуз прокомментировал его так: «Ага, вот, значит, к чему приводят твои гетеросексуальные наклонности, ко Льву». Аллен боялся, что люди сочтут стихи жалобами гомосексуалиста на свою горькую судьбу, но единственным человеком, который неверно истолковал их, была Диана Триллинг, ошибочно подумавшая, что они посвящены ее мужу Лайонелу, который когда-то в Колумбийском университете преподавал Аллену английский.

Еще Аллен написал «Имена», воспоминание о друзьях, эта книга была искреннее, чем «Вопль», иногда воспоминания были мучительны, многие из его друзей были уже мертвы, например Джоан Волмер: «Мне снилась Джоан, она чуть наклонилась вперед и спрашивала, что нового в мире живых, по-прежнему ли жизнь – это покорное существование, безо всякого контроля количества выпитого…»

Аллен несколько вечеров провел с поэтом и писателем Алленом Боске, которому тогда было далеко за тридцать. При жизни Боске получил все значимые литературные награды во Франции; он выпустил 20 томов стихов и приблизительно столько же книг в прозе. Он писал для «Монд» и «Фигаро» и занимался составлением антологии современной американской поэзии. Он уже видел имя Аллена в списке поэтов, которых он бы хотел перевести, но Аллену казалось, что разговоры с ним – пустая трата времени, потому что Боске не нравились работы Грегори и его совершенно не заинтересовали рукописи и журналы, которые показывал ему Аллен. Тем не менее Аллен снабдил его большим количеством книг и написал Денизе Левертов с просьбой прислать свои стихи и дать адреса Роберта Крили и Чарльза Олсона, чтобы он мог попросить и их работы. Вновь увидевшись с Боске, он отдал ему стихотворения Левертов, экземпляр «Свистка» Крили и старые издания «Отзыва о Черной Горе» и «Оригинала». Аллен написал Крили: «А еще два вечера я читал ему стихи и давал пояснения, а получил я за это разве что один обед и вынес ощущение, что я шовинистическая шлюха». В антологию Боске – «Trente-Cinq Jeunes Poètes», – выпущенной «Галлимаром» в феврале 1960 г., вошло стихотворение Гинзберга «Америка». Подобные усилия, способствующие публикации его друзей, в то время были типичны для Аллена, и, несмотря на всю подковерную борьбу, он часто добивался успеха.

Заходил к Аллену в отель и поэт-грек Николаос Каламарис, присоединившийся к группе сюрреалистов прямо перед войной и изменивший имя на Николя Калас. Их еще в Венеции познакомил Алан Ансен, тогда Калас жил у Пегги Гуггенхайм. Калас познакомил Аллена и Билла с английский поэтом Дэвидом Гаскойном, который, по мнению Аллена, «мог стать великим поэтом». Особенно Аллену понравился конец одного из его стихотворений, «Христос революции и поэзии», и даже спустя 25 лет он мог читать его по памяти. Гаскойн был известным английским сюрреалистом, и он приятно удивился, узнав, что Аллен знает и ценит его работы. Еще двумя гостями были «немцы-писатели в кожаных пиджаках»: «Вальтер Холерер, с которым Грегори познакомился во Франкфурте, и пришедший с ним Гюнтер Грасс. По понятным причинам Гинзберг еще не был знаком с творчеством Грасса, чей бестселлер «Die Blechtrommel» («Железный барабан») вышел только в апреле следующего, 1959 г. Аллен говорил Гордону Болу, издателю его журнала:

«Он [Гюнтер Грасс] был уже состоявшимся писателем, но мы не знали этого. Так что рассказали ему о марихуане… Грегори даже в некотором роде влюбился в Холерера – он писал хорошие стихи, это видел каждый, кто хоть чуть-чуть понимал в каком-нибудь языке, особенно в английском».

Аллен продолжал встречаться с Джой, но они все реже и реже спали вместе, по большей части они пили и курили у Аллена в комнате. Он запретил Франсуазе приходить чаще, чем один раз в неделю, и она перестала относиться к нему с прежней страстью, теперь она просто забегала иногда по-дружески поздороваться. Аллен постоянно встречался с новыми людьми. Как-то он всю ночь проговорил с Бардом Брайаном, режиссером и актером. Брайан входил в группу издателей журнала «Мерлин» и вместе со своей женой Денни сделал первый англоязычный перевод «Истории О» Доминик Ори, выпущенной «Олимпией Пресс» в 1954 г. под псевдонимом Полин Реаж. (Новый перевод сделал Астрин Вейнхауз, когда книга вышла в серии «Олимпии» для путешественников в 1957 г.) Позже Брайан написал для Жиродиаса книгу «Поиграй со мной в эту любовь» под псевдонимом Вилли Бэрон, а в том же самом 1955 г. Денни Брайан написала «Когда моя кожа была нежнее» под псевдонимом Уинифрид Дрейк. Он знал множество историй про Мориса Жиродиаса, Александра Трокки и о первых днях существования «Олимпии», которые мечтал услышать очарованный ими Аллен.

«Олимпия Пресс» была неотъемлемой частью творческой жизни в Бит Отеле, между отелем и офисом Жиродиаса на улице Сен-Северин постоянно шел обмен. Гинзберг писал: «Это все происходило в одном квартале от Сены, в паре улиц друг от друга, на улицах Жи-ле-Кер и Сен-Северин. Они находились в двух шагах друг от друга, хотя все равно все с утра встречались за чашкой кофе».

Пару раз Аллен видел своего приятеля еще по Колумбийскому университету писателя Герберта Голда. Голд всегда довольно скептически относился к битникам, и, когда они встретились, Аллен принялся жутко ругать его, пока Голд не возмутился. Он сказал Аллену, что каждый раз, как они встречаются, он ведет себя слишком эмоционально, и Аллен постарался вести себя тише. После того как он успокоился, они долго разговаривали. Аллен постарался объяснить ему творчество Керуака, сначала прочитав отрывок из «Видения Коди» и «Доктора Сакса», который «Гроув» выпустила в 1959 г. Потом он прочитал ему главу «Окружной управляющий» из неопубликованного «Голого ланча», Голду она понравилась. Аллен объяснил ему, кто такие хипстеры, в конце ему показалось, что Голд чуть лучше понял их намерения, но он по-прежнему не знал, что тот думает об этом. Отношение Голда к их движению было противоречивым, даже несмотря на то, что он стоял у его истоков в Нью-Йорке. В 1960 г. он писал: «Если бы я когда-нибудь нашел центральный офис “Разбитого поколения”, я бы, наверное, подал заявление об отставке». Но все-таки в 1993 г. он решил, что был его членом, и написал «Богема: место, где встречаются Искусство, Страх, Любовь и Крепкий Кофе» – книгу, в которой очень занятно описал встречу с Алленом и Грегори в Париже:

«Как-то мы сидели в кафе, и официант по ошибке положил счет рядом с Грегори. Не успел я взять чек, как Грегори закрыл его сверху рукой.

– Я заплачу! Я заплачу! – воскликнул он.

– Не глупи, – сказал Аллен.

– Аллен! Я никогда в жизни не платил по чеку! Я заплачу!

Аллен неодобрительно покачал головой. Потом он решительно разжал пальцы Грегори, особо и не сопротивлявшегося этому. Потом Аллен с достоинством передал чек мне».

Аллен познакомил Голда с Биллом, и тому понравился роман Голда «Человек не от мира сего», в котором рассказывалось о пагубной привычке к героину в кочующем таборе. Билл рассказал ему, что так долго принимал героин, «чтобы делать хоть что-то». Голда вместе с Алленом и Грегори пригласили на обед в комнату Билла, но, к сожалению, он пришел со своей подружкой, воспитанной дочкой французского генерала, и царила очень сухая атмосфера.

Новые лица появлялись постоянно, потому что скандальная известность битников росла и люди с похожим мировосприятием искали встречи с ними. Поэт Ларри Фейгин приехал в Париж и узнал, где живет Гинзберг, просто спросив об этом американца на улице, который отправил его в Бит Отель. Аллен радушно принял его. Он открыл свой дорожный чемодан и дал Фейгину почитать «Джанки», «Вопль», «В пути» и дюжину книжек новой культуры, с которыми Ларри и ушел и которые прочел за две недели.

В марте 1958 г. доллар упал по отношению к франку. Билл писал Джеку: «Доллар упал, а туалеты находятся в жутком состоянии, эти чертовы пьяницы-южноамериканцы засрали весь пол и приучают кошек гадить тут же. А франк наглеет с каждым днем». У Аллена кончились деньги, и в ожидании следующего чека от City Lights он стал жить за счет Билла. После успеха «Вопля» Ферлингетти бегал за Алленом с просьбой подписать контракт. Аллен оттягивал это, насколько мог, потому что, не подписывая контракт, он сохранял за собой все права на свою работу и мог разрешить кому угодно и когда угодно напечатать ее. Если он подписывал контракт, все права переходили к City Lights, и, конечно же, они бы не преминули урвать свой кусок. «Ферлингетти пытается убедить меня, что в дальнейшем так будет лучше для меня самого. Может быть, он прав, понятия не имею», – писал он Юджину.

Стояли последние угрюмые серые зимние дни, и на пару недель Аллен более-менее был оторван ото всех. Ему казалось, что их отношениям с Питером пришел конец, и грустил по этому поводу. В рукописях того времени он писал: «Я больше не могу писать стихов, красоты стиля больше нет. Я постоянно сижу на кровати и жду вдохновения. Берроуз, старый друг, ты, больной и вечно ноющий наркоман, я собираюсь в Берлин. Джек, ты, о котором я все это время мечтал, ты больше не загадка, ты только кинозвезда, трезво принимающая жизнь». Но он выбрался из этого состояния и стал ночами разговаривать и курить с Би Джеем.

Аллен отдавал себе отчет, что стал слишком требователен к людям, что стал относиться к ним отрицательно, исключать их из своей жизни, так что решил относиться ко всем мягче и даже сдружился с Грэхэмом с верхнего этажа. Биллу он нравился, но из-за него постоянно перегорали пробки. Аллена раздражал даже Билл, но скоро он преодолел свое раздражение. Двадцать восьмого марта у них состоялся длинный разговор, и они выяснили отношения. Одной из главных проблем было то, что Билл печатал все свои работы у Аллена в комнате, «когда я хотел один послушать рок-н-ролл, попеть или написать Библию, – жаловался Аллен Питеру. – Я постоянно, как какая-нибудь замотанная жена, прислуживал ему». Билл согласился печатать у себя в комнате и помочь с готовкой.

Джой на неделю отправилась в Амстердам. У нее завелся в отеле новый приятель, и Аллен жаловался Питеру, что у него вот уже месяц никого не было и что чувствует он себя отвратительно. Грегори вернулся из Венеции и поселился в комнате под номером 10, этажом ниже Аллена, вместе они продолжили изучение Парижа. Теперь Аллен чуть больше походил на типичного представителя богемы: черный свитер с высоким воротом, черные брюки и черные ботинки, волосы почти до плеч – в то время это вызывало огромное удивление по сравнению с большинством американцев, которые предпочитали стричься на прусский манер коротко.

Аллен услышал, что в Париж приехала нью-йоркская писательница Барбара Гест. Гест часто принимала участие в поэтических журналах битников «Юджин» и «Дрейфующий медведь», в то время на ее работу одинаково сильное влияние оказывали и битники, и знакомые нью-йоркские художники-импрессионисты. Позднее ее очень заинтересовали имажисты[45], особенно Х. Д., и как-то она сказала в интервью: «Я влачу фалды своего пальто в пыли русских поэтов Ахматовой и Мандельштама». Когда Аллен и Грегори пришли к ней на съемную квартиру на Фабурж Сен-Оноре, ей было 25 лет и в Париж она приехала на девять месяцев. Она показала им потайные местечки рядом с домом: улицу Курсель, где Колетт жила с мстительным монсеньором Вили, и церковь, где Пикассо женился на Ольге. Однажды, гуляя по улице Пьер-Демур, она наткнулась на строение XVII в., которое, казалось, не тронули прошедшие года, окружившие его магазинами и ресторанами. Она показала Аллену и Грегори неопрятный двор, и, поскольку парадная дверь была открыта, они заглянули внутрь. У основания каменной лестницы лежали сундуки, сложенные вдоль стены, из прикрепленных к ним ярлыков и монограмм было ясно, что они принадлежат императорскому королевскому балету Санкт-Петербурга, 1919 г. Вдали кто-то играл Чайковского на фортепиано.

Они вошли внутрь, чувствуя, что оказались как бы в другом времени, лет сорок тому назад. Женщина-пианистка была одна в большом зале. На стенах висели зеркала, а вдоль стен шли брусья. Хрупкая молоденькая девушка быстро убежала, словно испугавшись их. Они поднялись наверх и почувствовали запах готовки из комнат, превращенных в квартиры. Здание перешло от Аббатства бедняков к русским эмигрантам, которые продолжали традиции балета в пустом зале. Это были словно последние осколки императорской России.

Барбара заходила к Аллену и Грегори в Бит Отель, там Аллен познакомил ее с Берроузом. Позднее она вспоминала: «Аллен постучал, и дверь открылась, на кровати возлежал Уильям Берроуз, он не слишком-то хотел отвлекаться от своих дум, чтобы поприветствовать кого-то или что-то, что Аллен притащил к его дверям. Я оказалась интересна Берроузу, потому что была находкой Аллена. Что-то стоящее витало в этой узкой комнатке, во всяком случае мне так казалось, настолько меня околдовала убедительность Аллена и чарующая манера речи Берроуза. Он говорил меньше, но я помню, что говорил он с предельной прагматичностью, не так, как Мишо, который любил приукрасить свою речь, он говорил нарочито гнусавым голосом, и Гинзберг переводил его речь, словно она лилась из какого-то другого источника».

Это давало хорошее представление об уважении, граничащем со страхом, с которым Аллен относился к Биллу, хотя Гест заметила, что Аллену нравилось опекать своего вундеркинда Грегори, так же как и гордиться своим старшим товарищем Берроузом. «По-настоящему потряс меня Аллен. Вернувшись к себе в небогатую комнатку, он пожарил мне и Грегори по стейку. Здесь не было желания показать себя крутым кулинаром или похвастаться газовой плитой. Аллен готовил еду, потому что этого требовал долг гостеприимства. Нисколько не затрудняясь. Мне он показался образцово-показательным человеком», – писала она. Они с Алленом снова встретились, и он показал ей свое любимое арабское кафе. Последний раз в Париже они встретились на улице Аполлинера, у стойки бара с кассовыми аппаратами, недалеко от «Двух макак».

Художник Ларри Райвез, старинный нью-йоркский приятель Аллена, приехал в Париж на месяц: он играл на саксофоне в разных джазовых группах. Днем они с Алленом часто сидели за столиками кафе, находящимися на улице, и наслаждались весенним солнышком. Райвез хорошо знал Париж, в 1950 г. он прожил в городе восемь месяцев – писал стихи, хотя к тому времени у него уже была одна собственная выставка картин в Нью-Йорке. Как-то утром, когда Аллен прогуливался с Грегори по бульвару Сен-Жермен, его окликнули с террасы «Двух макак». Это оказался индийский поэт Дом Морес, с которым Аллен познакомился два месяца назад в Лондоне. Морес и его подруга Генриетта Эббот приехали в Париж на время пасхальных каникул и пригласили их за свой столик. Грегори не терял времени и сразу же спросил Генриетту: «Хочешь переспать со мной, малышка?» Она отказалась с довольной улыбкой. Грегори рассказал, как остро он почувствовал присутствие Бога, когда увидел, как из Сены вытаскивают труп, и они тут же пустились в глубокие рассуждения о Боге, в этой беседе Аллен показал себя неистощимым и красноречивым оратором. Аллен и Грегори ушли, на следующее утро пригласив их позавтракать в гостиницу.

Когда на следующий день Дом и Генриетта пришли и поднялись в маленькую комнатку под чердаком, в которую недавно перебрался Грегори, завтраком и не пахло. Их встретил Билл Берроуз, и Морес почувствовал, что здесь живут все трое. В комнате было несколько чемоданов, она была завалена исключительно литературой, имеющей отношение к битникам, которую Аллен стал показывать и обсуждать с Домом, в то время как Билл закатал штанину, чтобы Генриетта могла видеть следы от уколов у него на ноге. Морес писал: «Голубь заворковал у окна, он мгновенно опустил брючину и тихо сказал: “Птицы, ненавижу птиц”.

– Пищащие крылатые с клювом, – закричал Корсо, вспрыгивая на подоконник. – Пошли вон, птички!

Птица лениво поднялась и улетела, еще некоторое время мы видели, как она парит в лучах мартовского света».

Грегори скатал самокрутку – сначала ее взял Морес; Генриетта, казалось, тоже знала, что с ней делать, – и комнату наполнил благоуханный аромат. В автобиографии Генриетта писала:

«Я немного покурила и отправилась на поиски женской уборной. Это было крохотное помещение, в дырке по центру лежал самый огромный кусок дерьма на свете. Аммиачная вонь не давала проникать кислороду, и я пописала прямо сверху на дерьмо, слезы лились из глаз, стекали по лицу и струйкой падали на ключицы. Я попятилась.

– Хуже, чем вы, не бывает, – зло, решительно и страстно заявила я.

– Нет, это турок сверху. Он делает это каждое утро».

Потом Аллен и Грегори вытащили их познакомить с Ларри Райвезом. Билл остался дома. Райвез был с молодой американкой. В автобиографии Морес писал: «Они подскочили к ней и предложили всем раздеться и заняться любовью прямо на тротуаре. «Как Уильям Блейк и ангелы!» – кричал Корсо. Девочка очень расстроилась и расплакалась, поэты сильно заволновались и принялись утешать ее, читать стихи, гладить по голове, а Корсо достал из кармана конфеты». Им понравился Морес и его подружка, и они часто виделись с ними и показывали им достопримечательности. Они ездили по Парижу во взятом напрокат автомобиле и иногда делали спонтанные записи стихов. Морес предложил организовать для них чтение в Оксфорде, если во время учебного года они еще раз приедут в Англию.

Пришла весна, на Сене стоял густой туман, высокая вода быстро бежала вдоль набережных. В конце марта был первый теплый день, и Аллен с Биллом смогли дойти до отделения почты без пальто; на Билле был свитер с высоким воротом, а на Аллене – пиджак из шотландки. Случайно они наткнулись на их приятеля Ли, он получал деньги по датскому чеку, и с изумлением обнаружили, что тот был трезв. В «Старом флоте» на бульваре Сен-Жермен они нашли Грегори, который сидел и беседовал с молоденькой рыжеволосой француженкой в голубой кофте. У нее, судя по счастливому выражению лица Грегори, уже, несомненно, вынашивавшего самые блестящие планы, водились деньги.

На улице стояла и разговаривала группа людей, большинство из которых они знали, в том числе и Айрис Оуэнз, американскую романистку, которая писала порнографию для «Олимпии Пресс» под псевдонимом Харриет Даймлер. Это была ослепительно красивая молодая женщина, одетая полностью в черное, с подведенными глазами; в 20 лет она перебралась в Париж из Гринвич-Виллидж, после того как ее первый брак оказался неудачным. С Морисом Жиродиасом ее познакомил Александр Трокки, с которым у нее был роман. Все писатели, работавшие на Жиродиаса, влюблялись в нее, и со многими у нее были романы. Ее книги «Дорогой» (1956), «Воры наслаждения» (1956), «Невинность» (1957) и «Организация» (1957) сделали ее звездой среди писателей «Олимпии». Айрис стояла, на ней был плащ, в руках она держала записную книжку, в которую записывала НК. На каждый она тратила максимум два месяца, и гонорар позволял провести лето в Сен-Тропе, шесть месяцев в Сицилии или зиму на Гидре[46], там она могла приступить к более серьезному творчеству. Позднее она под своим именем напишет роман «После Клода», который будет хорошо принят нью-йоркскими критиками, но тогда, весной 1958 г., она работала над «Женской вещичкой», последней из ее НК, которую «Олимпия» выпустит в августе. Они гуляли вдвоем, и Аллен рассеянно слушал, думая, как бы сделать так, чтобы она не приняла его внимание как знак желания секса – кстати, у нее была куча любовников, из которых она могла выбирать. Она прочитала «Голый ланч» и в качестве советчицы Жиродиаса предложила «Олимпии» опубликовать его. Это был третий человек, давший Жиродиасу высокую оценку книге, может быть, именно это заставило Жиродиаса приблизительно в это же время написать письмо без даты, в котором говорилось: «Дорогой мистер Берроуз. Не дадите ли вы мне еще раз посмотреть ваш “Голый ланч”? Я очень хотел бы встретиться с вами и обсудить это».

Они шли дальше по Сен-Жермен и наткнулись на барабанщика Элла Левита и его приятеля Мани, которые на следующий день возвращались в Нью-Йорк. Левит уже записывался вместе с Чарльзом Мингусом, и его знали как барабанщика, способного создать плотный ритм. Он приехал в Европу с квинтетом Барни Уилена. Позже он сделал запись с Четом Бейкером. Они все вместе отправились в Люксембургский сад, где встретились с Рэмблин’ Джеком Эллиотом – поющим ковбоем из Бруклина, который совершал с женой весеннюю прогулку. Несколькими годами раньше Эллиот сбежал с подружкой Аллена Хелен Паркер. Он родился Эллиотом Чарльзом Эднопозом, потом поменял имя на Бак Эллиот, сбежал из дома и присоединился к родео. Он повстречался с Вуди Гатри и стал фолк-певцом, последний раз изменил имя и в середине 1950-х жил в Европе. В начале 1960-х он был центральной фигурой в Нью-Йорке, когда там снова пробудился интерес к фолк-музыке. Еще они наткнулись на Джона Балфа из отеля. Аллен записал в журнале: «Все в отличном расположении духа. Сказать никому нечего – деревья высоки – небо».

Кажется, все, с кем они знакомы, вышли в этот день из дома. Они встретили Мейсона Хоффенберга, тот нес куда-то книги и часы. Он выздоравливал от наркозависимости и направлялся в библиотеку, собираясь рассматривать изображения машин. Он и Терри Сазерн недавно написали для «Олимпии» «Кэнди», ставший бестселлером в Америке. Они вошли в Люксембургский сад и обогнули фонтан Медичи, а сверху на них взирал бюст Анри Мюрже. Аллен купил восемь рожков мороженого, и они сели за самый крайний столик, любуясь видом Люксембургского сада, а Билл с Мейсоном принялись обсуждать джанк и веселить всех рассказами про пираний, рыб и акул, которые пожирают людей. Они вернулись по бульвару Сен-Мишель, прошли вдоль лавок книготорговцев рядом с Сорбонной и остановились около дома Байарда Брийанта, где Аллену понравился молодой, говорящий по-французски паренек из Мавритании: «Шапка черных волос, мальчишеские усики, на подбородке еще не растут волосы. Мягкий взгляд… куколка и ангел – я педик». Но Аллен ограничился только разглядыванием.

С приходом весны под предводительством Билла они с Алленом стали чаще выбираться на улицу, Биллу нравились все новые молодые люди, и он был на удивление словоохотлив с ними и приветлив. «Бернар-француз», которого Билл знал по Танжеру, побывал мимоходом в Париже и подарил Биллу и Аллену маленький черный шарик опиума. Еще у Билла была чрезвычайно сильнодействующая марихуана, которую ему привез приятель Пола Ланда в Танжере по дороге в Лондон. Вокруг было так много наркотиков, что Билл рассказывал об этом Керуаку так: «Весь район находится в движении и готов объявить о возникновении новой религии. Мне нравится в это играть…» А еще было много героина, который активно использовали все, включая Аллена, активно употреблявшего его всю весну, но это не развилось у него в привычку. Иногда Билл готовил маджун[47] или сладости из гашиша: мелкие частички высушенного дурмана смешивались с корицей, мускатным орехом, тмином и медом, потом он грел эту массу до тех пор, пока она не достигала консистенции жидкой ириски.

Один вечер Аллен, Билл и Грегори провели в компании американского джазового ударника Кенни Кларка, который переехал в Париж в 1956 г. Они собрались в комнате Аллена, и Билл с Кенни часами говорили о джанке. Аллен, Грегори и Би Джей напились, стояли рядом с кухонным столом и громко говорили. Аллен просил Би Джея рассказать всем свою историю, а Грегори, который выпил больше всех, катался по полу, пытаясь заставить Билла и Кенни слушать. Аллен объяснил Кларку ритмику в своих стихотворениях и спросил, можно ли это как-то соотнести с игрой на барабане. Это вылилось в интересную дискуссию, и Кларк пригласил Аллена в любое время прийти в клуб «Сен-Жермен» послушать, как он играет, и пообещал провести его по списку гостей. Аллен с Питером кружили у клуба «Сен-Жермен» в самую первую ночь после приезда в Париж, слушая звуки джаза, долетавшие сквозь темные зарешеченные окна, у них было слишком мало денег, и они не могли заплатить за вход. Даже теперь, когда он мог ходить туда бесплатно, Аллен так и не пошел туда, пока кто-то не взял его с собой два месяца спустя.

Теперь, когда на улице было теплее, Аллен продолжил свои прогулки, а Билл оставался дома – ему было неинтересно разглядывать старые дома. Байард Брийант отвез Аллена в деревню, посадив его за собой на мотоцикл, но беспокоился, что мотоцикл может сломаться от такого веса, и Аллен заявил: «Я же не привязан к мотоциклу, до встречи». Стоял чудесный день, и он пошел по полям, наслаждаясь полевыми цветами вокруг. Потом он автостопом добрался до замка в Фонтенбло, где-то в пятидесяти километрах от Парижа, и гулял между деревьями и заросшими тиной прудами, наблюдая, как просыпаются журавли, медленно плававшие по спокойной поверхности воды. Он долго бродил по самому замку и был приятно удивлен, осознав, что по большей части понимает французскую речь. После этой поездки он окончательно решил съездить в Шартр и Версаль.

У Аллена было сломанное радио Грегори, способное работать на какой-то музыкальной волне, так что, когда он приводил свои стихотворения в готовый вид, набирая их на машинке у себя в комнате, он слушал музыку. Из них он сделал выборку и отправил ее Дону Аллену, который составлял антологию «Новой американской поэзии, 1945–1960» для «Гроув Пресс». У Аллена с Джой состоялся длинный разговор, и она сказала, что больше не может спать с ним, потому что она любит и Аллена, и Питера. Аллен подозревал, что на самом-то деле любит она одного Питера. Они поужинали и распили бутылку вина в комнате Аллена, а в полночь решили напиться и написать Питеру за советом. Аллен говорил, что его желания просты: «Я хочу хорошо потрахаться и кончить, но вот уже шесть недель я закрыт в этой комнате, а теперь мне кажется, что все меня ненавидят. Черт». Через пару дней Джой сдалась и залезла в кровать сразу с Алленом и Грегори, но ничего не получилось. «Я кончил слишком быстро. А она так и не кончила», – рассказал Аллен Питеру.

Аллену больше везло с его новым приятелем Билли Уитманом. Аллен сидел в Mistral, когда к нему подошел молодой человек и спросил, не хочет ли тот попробовать морфий, который он нашел в комнате. После этого они отправились в комнату Аллена, накурились и долго разговаривали. Билли спросил его, не может ли он остаться, и они забрались в кровать. Аллен отчитывался Питеру: «В постели [он] положил мне на плечо руку, и очень скоро мы уже терлись животами. Через пару недель он уезжал в Нью-Йорк. Билл пытался разобраться, что он за человек, но было в нем что-то необъяснимое, таинственное, он в чем-то походил на Нарцисса, скрытный, иногда совсем обыватель, я никак не мог этого понять. Но, несмотря ни на что, он уверял, что он на стороне света, и мы много разговаривали. Я рассказывал ему о том, что не надо судить людей, надо просто пытаться понять их. Но он мечтал стать опытным и знаменитым человеком. Правда, он стал более открытым, больше, чем раньше». Они гуляли по улицам, Аллен рассказывал Уитману дзенские приколы, и они еще несколько раз трахались.

Джордж Уитман повесил в Mistral объявление о том, что состоится чтение Аллена, Грегори и Билла, хотя он не просил их об этом. Они решили сделать большое шоу и собрать полный зал, для этого они расклеили по городу собственноручно написанные объявления о чтении, которое должно было состояться в субботу, 13 апреля. Аллен и Грегори всю неделю пытались уговорить Билла участвовать в чтении, но тот постоянно отказывался. Но когда они приехали туда, Билл увидел, что все равно все пьяны, и когда Билли Уитман, с которым он познакомился только что, вежливо попросил его читать, он согласился. На Билле было большое немецкое кожаное пальто. Он сел на тахту и прочитал главу «Я чую, как стрем нарастает» из «Голого ланча», вскоре она была напечатана в Chicago Review и имела большой успех. Гинзберг читал «Махатму» и «Город яхе», главы из «Голого ланча» и свои работы перед аудиторией в сорок или пятьдесят человек. «К сожалению, еще один поэт нес какой-то непонятный бред, и нам он не понравился», – вспоминал Аллен.

Грегори добавил: «Я заявил, что это не настоящая поэзия. Кто-то спросил меня, что я понимаю под настоящей поэзией. Я разделся и стал читать свои стихи. Два моих волосатых приятеля встали охранниками и пригрозили, что побьют любого, кто захочет уйти во время моего чтения. Я имел большой успех». Это было традиционное чтение битников, хотя Аллен и уверял, что это было лишь бледным подобием того, что творилось в Сан-Франциско.

Апрель был теплым и солнечным, и они могли гулять даже без свитеров. Они посетили японскую выставку в Музее современного искусства, увидели ретроспективу Модильяни, сходили в Музей Китая и Исторический музей. Мадам Рашу отметила приход весны стиркой покрывал и штор в номерах. Кот, живший при отеле, выпал из окна четвертого этажа и сломал лапу, которая, однако, быстро срослась. Бэльф, цирюльник при гостинице, постриг Аллена за 200 франков, он заплатил то, что был должен, за использование ванны и купил мешковатые хлопчатобумажные французские брюки. Грэхэм с верхнего этажа дал ему шерстяную рубашку, и Аллен был экипирован к новому сезону. Он рассказал Питеру о своих подвигах: «Я один (Биллу не интересно) отправился в турецкие бани на Елисейских Полях и дважды трахнулся с каким-то французом в дымах парилки».

Сейчас Билл направил все усилия на то, чтобы «Голый ланч» был-таки напечатан. Аллен по-прежнему считал, что в Штатах самым приемлемым и надежным издателем будет Ферлингетти, и несколько раз писал Джеку Керуаку – предполагалось, что он должен был стараться продать книгу в Америке – с просьбой отправить выбранные тексты Ферлингетти. Но Джек так и не отправил ничего. City Lights не могли позволить себе напечатать всю книгу целиком, потому что в то время их финансы позволяли им публиковать только тонкие сборники поэзии. Но Ферлингетти сказал, что хотел бы посмотреть рукопись и, если она ему понравится, напечатать отрывок. Аллен с Биллом подготовили для него рукопись. Тогда книга все еще называлась «Интерзона», но большая часть материала, которую они отправили, была в дальнейшем использована в «Голом ланче», так что, несомненно, в City Lights увидели перед собой классическую работу Билла. К сожалению, Ферлингетти она не понравилась.

Билл работал над «Голым ланчем», а в это время Грегори написал два своих самых известных стихотворения. Он вспоминал: «Я написал одновременно “Свадьбу” и “Бомбу”. Занятная была неделя. Я написал “Бомбу” дня за три-четыре. Ну я с ней и намучился! Потому что, чтобы она была правильной формы, я сначала печатал на листе бумаги, потом вырезал каждую строчку и наклеивал на большой лист бумаги. У меня все пальцы были в клее, а потом я послал все к черту: издатель все равно все расставит по-своему. …Подумав над этим, я решил, что эта общественная чепуха не для меня. Я сказал: “Будь, что будет” – и бросил свое занятие».

Холодная война была в разгаре, и много говорили о водородной бомбе и ядерном взрыве. В Британии началась кампания за ядерное разоружение, она быстро превратилась в общенациональную организацию, особенно активно выступали молодые сторонники в университетах. Демонстрации и то, что выдающийся философ сэр Бертран Рассел выступил резким противником ядерного оружия, сделали тему постоянно обсуждаемой в прессе. Грегори заинтересовался демонстрациями «Нет бомбе», которые широко освещались во французской прессе. Грегори утверждал: «Я видел детей, которые кричали: “Нет бомбе, нет бомбе!” И я сказал: “Смерть на всех них наложила отпечаток, тогда в Англии было много людей в подавленном состоянии, словно бы бомба должна вот-вот упасть, что же мне оставалось делать? Вдруг именно смерть, Грегори, стала самой важной, а даже не бомба”. По-моему, лучшим способом выбраться из всего этого, было придать образу поэтичность, объять все, вложить всю известную мне энергию в стихи. И им пришлось это понять. Но если я скажу, что я ненавижу ее, это будет просто очередная полемика, политическая поэма – это не мое. “Бомба” – это не чисто политическое произведение. И ты ее поймешь, только прочитав до конца. Так что, черт подери, люблю я “Бомбу”».

Слова на странице были расположены так, что напоминали ядерный гриб. Поэма сама по себе была мощной, ясной и понятной в отличие от некоторых поздних работ Корсо. В «Бомбе» он использовал архаизмы вроде «ты», но сам объяснял: «Я использовал их в “Бомбе” только потому, что в них есть что-то апокалиптическое и библейское, словно бы “о, бэнг, о бонг, о бинг”. В поэме много игры словами. Поэма звучит, когда ее читают вслух. Если ты прочитаешь мои стихи, то подумаешь: “Вау! Неужели этот чувак хочет, чтобы произошел взрыв, это ужас, он националист?” Как Ферлингетти, который обосрал “Власть” сказав “Это фашизм”, и я ответил: “Нет, просто его нельзя изъять из контекста. Это великое поэтическое слово, и мне интересно, что я могу сделать”, и я попробовал поиграть с ним во “Власти”. …Все выходит оттуда: власть радости, черная власть, власть цветов…»

В июле, вскоре после того как Аллен вернулся в Нью-Йорк, Лоуренс Ферлингетти навестил Грегори в комнате номер 41, узкой комнатке на верхнем этаже Бит Отеля. Для Ферлингетти, крупного человека, было сложно миновать последний крутой поворот лестницы, чтобы добраться до двери Грегори, сплошь покрытой нацарапанными посланиями, преимущественно от девушек, он был вынужден напрячь руки и ноги. Несмотря на то, что Грегори еще не закончил работу, Ферлингетти решил опубликовать «Бомбу» Грегори как листовку, согласившись, что шрифт будет собран в форме ядерного гриба, как того хотел автор. Ферлингетти двойственно относился к «Бомбе», как двойственно относился и к «Власти», и написал ему об этом. Грегори переслал письмо Аллену, который написал Ферлингетти, что очень рад, что City Lights выпустит поэму. «Я не понимаю, почему ты думаешь, что Грегори двойственно относится к “Бомбе” и “Власти”. Ведь его прямота и есть фишка этих произведений, и именно поэтому они сейчас и интересны. Он действительно любит “Бомбу”. Почему бы и нет?…Ненавидеть бомбу, как говорится в поэме, – значит показывать свою слабость перед ней». Это была позиция Керуака, принимающего все, что происходит в мире. Позднее Аллен изменил свою точку зрения и принялся активно выступать против ядерного оружия. City Lights выпустило «Бомбу» в виде листовок тиражом 2000 экземпляров и быстро распродала ее – отличная штука, чтобы повесить на стену.

Вдохновленный успехом Аллена с City Lights, Грегори был огорчен отказом Ферлингетти напечатать его новые стихи, но все его недовольство исчезло, как только их согласился напечатать Джеймс Лафлин, владелец и главный издатель New Directions, самого престижного издательства авангардной литературы в Соединенных Штатах. В интервью Роберту Кингу Грегори сказал: «Это не я бросил Ферлингетти, это он бросил меня. Понимаете, в “Дне рождения смерти” я написал стихотворение “Власть”. В той книге есть и “Свадьба” и еще несколько отличных стихов. Но Ферлингетти счел ее фашистской; он не понял, что я играл со словом “власть”. Я сказал: “А почему бы поэту не поиграть с этим словом, не показать его значения?” – написал в New Directions и спросил: “Эй вы, вы, которые публиковали Паунда и Рембо, вам нравятся длинные стихи?” Ведь “Армия”, “Власть”, “Полиция”, “Свадьба” – это были стихи, в которых было только одно длинное слово, состоящее из других слов. Лафлин ответил: «Конечно» – и взял книгу. «День рождения смерти» вышла в издательстве New Directions 31 марта 1960 г., и его перепечатывают до сих пор.

«Одно время Аллен и Грегори читали вслух то, что написали за день, – вспоминал Жан-Жак Лебель. – Мы не могли сходить в ресторан без того, чтобы Грегори, предварительно напившись или обдолбавшись, не залез на стол и не начал читать “Бомбу” или “Свадьбу”. Я тогда устраивал много литературных чтений, и мне это, конечно, нравилось, но вот хозяева ресторанов поднимали бузу».

Глава 5. Друзья-писатели

Я превращаю сказанное слово в написанное. Одним движением.

Луи-Фердинанд Селин

Несмотря на то что многие обитатели Бит Отеля жили почти в полной изоляции от жизни французского общества, войны не заметить было невозможно. Ситуация в Алжире казалась неразрешимой. После многих лет взрывов, терроризма и дипломатических переговоров Франция дала независимость и Марокко, и Тунису. Естественно, что алжирцы хотели того же, и движение за независимость пользовалось огромной поддержкой. К сожалению, в Алжире жил один миллион французов, их называли колонами или колонистами, и их семьи жили там уже многие поколения. Они составляли лишь десять процентов от населения, но именно они управляли страной и имели большинство в местном парламенте. Когда алжирским колонам показалось, что Франция может уступить в борьбе за независимость, они стали угрожать, что сами могут объявить независимость от Франции и будут сами управлять государством. Французские военные поддерживали колонов против правительства, политическая ситуация была очень нестабильной. На улицах Парижа постоянно собирались большие демонстрации, по всему городу взрывались бомбы. Полицейские ходили по улицам по двое с автоматами, полиция и правительство контролировали возможный размах интеллектуальных дискуссий. Франция была готова к военному перевороту, который могли осуществить правые. Ситуация была похожа на ситуацию в Германии в 1933 г. В апреле издательство «Полночь» опубликовало «La Question» Генри Алана, где описывались пытки, которым армия и полиция подвергали алжирцев; вступление написал Сартр. Издание сразу же было перехвачено полицией и запрещено.

Аллен Гинзберг внимательно следил за ситуацией, он писал отцу длинные шести-семистраничные письма, в которых рассказывал, что происходит. Он сообщил, что встретил французского инженера, «который стучал кулаком по столу и орал: “США никогда не получит французской нефти из Сахары! Вот из-за чего вся война! Франция должна оставить при себе эту нефть или умереть как нация!” Он свирепо глядел на меня – лицо, искаженное от гнева, – типичный французский буржуа – вот что я имею в виду, когда говорю о психозе буржуа. Вот он: бьющий по столу, кричащий о нефти и проклинающий арабов. Именно с этим приходится встречаться арабам – с миллионом злых колонистов с ружьями». Каждый день ситуация менялась, и хотя Аллен и Грегори не оставались равнодушными, они строили планы по поездке в Лондон, а Грегори намеревался стать великим писателем.

Они приехали в Лондон 6 мая, и Аллен показал Грегори достопримечательности. У них, как обычно, не было денег, и как-то в полночь они оказались на Пиккадилли голодные и без гроша в кармане. На вечеринке они познакомились с продавцом книг и издателем Дэвидом Ачером, и в отчаянии Аллен позвонил ему. Все книжные магазинчики Ачера прогорели, потому что у него была привычка раздавать деньги нуждающимся писателям, как правило, это были пятифунтовые билеты, которые он клал в спичечные коробки, чтобы избежать ненужных вопросов, и раздавал приятелям. Он приехал, накормил Гинзберга и Корсо ужином и «на благо поэзии» оставил им немного денег.

«Партон Пресс» Ачера первой напечатала Дилана Томаса, Джорджа Бейкера и Дэвида Гаскойна. Он познакомил Алана и Грегори с Бейкером, который отвез их во Французский паб, «Карету и лошадей», «Таверну Фитцроя» и во все пабы Сохо и Фицровии, где часто собирались английские литераторы. Здесь их слух услаждали своими историями Дилан Томас, Джулиан Макларен-Росс и многие пьющие писатели и поэты 1940-х. Аллен рассказывал Люсьену Карру: «…Большую часть времени мы голодали, все угощали нас выпивкой, но никто не предлагал еду, а у нас не было денег, иногда мы ночевали на Пиккадилли, у нас не было денег на такси. Подземка закрылась, у водителей автобусов забастовка, мы голодны…»

Как и обещал, Дом Морес организовал для них чтения в Оксфорде, сначала в богословском колледже, в котором учился сам, потом в Новом колледже и других. Они пили чай с У. Оденом, который показал им Церковь Христа. Пару дней назад они сами с путеводителем уже были там, но очень вежливо назвали его экскурсию самым интересным событием за всю поездку. Грегори спросил: «Птицы шпионят?» Удивленный Оден ответил: «Нет, не думаю. Для кого они будут шпионить?» «Для деревьев», – ответил Аллен.

Уходя, они попытались поцеловать край его одежды, в случае с Оденом это был край брюк. Шокированный, Оден больше не общался с ними.

В университетском колледже они увидели статую Шелли из белого мрамора, и Грегори решил поцеловать ноги статуи. Потом он захотел знать, где жил Шелли. Они находились в юго-западном углу площади, но Морес этого не знал и неопределенно махнул рукой в сторону ближайшей двери. Грегори распахнул ее и пополз на четвереньках по ковру, покрывая его страстными поцелуями к огромному изумлению жильца, который в это время как раз наливал себе чай и ошарашенно уставился на Грегори, не произнося ни слова.

Они посетили репетицию Façade, написанного Дейм Эдит Ситуэлл с музыкой Уильяма Уотона в Таун-Холле. Ситуэлл была на сцене и озвучивала текст, но от аудитории ее скрывал экран, нарисованный Джоном Пайпером. К сожалению, экран был плохо закреплен и начал качаться. Дейм Эдит нетерпеливо потребовала, чтобы его поставили правильно, и несколько людей, в том числе и Аллен с Грегори, бросились вперед помочь. Но экран продолжал качаться, а потом рухнул на сцену, помощники бросились врассыпную, все, кроме Аллена и Грегори, которые стояли, будто ничего не произошло, и слегка улыбались. Позднее один из организаторов сказал Дому Моресу: «Экран подтолкнули». На репетиции Аллен сказал Эдит, что он готовит к выходу антологию и собирает фотографии всех поэтов в обнаженном виде, и спросил ее, не согласится ли она попозировать. Дейм, которой было восемьдесят, вежливо отказалась. Грегори предложил ей затянуться, но от этого она тоже отказалась, сказав, что ей нехорошо после марихуаны.

На чтение Аллена и Грегори в Обществе Генри Воэна в Новом колледже пришли многие английские битники, один из них пришел босиком и шокировал публику тем, что скатал самокрутку, лег на спину, вставил спичку между пальцами ног, чиркнул ею по обшивке и закурил. Вскоре без ботинок был не только он один. В Новом колледже было очень мощное движение, поддерживающее Кампанию за ядерное разоружение (CND), которая официально образовалась в январе этого года, и студенты были потрясены, услышав новую поэму Грегори «Бомба». Их ужаснул его подход к проблеме: «О, Бомба, я люблю тебя / Я хочу целовать твой лязг и съесть твой шум…» Вслед за Стивеном Хью-Джоунсом, издателем «Айзиза», они выразили свои чувства, сняв ботинки и начав кидать их в Грегори, называя его фашистом. Аллен отчитывался Питеру: «Студенты сошли с ума и побили его за то, что он, по их мнению, был антисоциальным элементом».

«Знаешь ли ты, что значит умирать от разрыва водородной бомбы? – кричали они. – Ты думаешь, что жителям Хиросимы понравилось бы твое стихотворение?» Грегори обиделся и назвал их скоплением рабов. После короткого спора Аллен назвал их ослами, и чтение завершилось хаосом. Девушкам было запрещено оставаться в колледже после десяти часов вечера, так что женщины и какая-то часть мужчин-поэтов ушла, но, как бы там ни было, поэты закончили свое чтение. Потом была вечеринка, на которой были приятели Мореса и несколько девушек.

Аллену и Грегори понравилось в Оксфорде. Как-то произошел один пикантный случай: Дом Морес, Джон Хауи и несколько друзей плавали с поэтами в плоскодонке по Айзизу – так называется участок Темзы, протекающий через Оксфорд. Морес вспоминал: «Они курили марихуану, а нашу лодчонку крутили зеленоватые волны, в которых отражались ветви деревьев. Когда мы проплывали под мостом Магдалены, среди колеблющихся теней сквозь желтоватый камень над головой до них донесся звук колокола. Грегори сказал очень по-детски и очень задумчиво: “Я хотел бы тут учиться”. Грегори, выросший в воспитательной школе, в тюрьме и на улице, плыл по той же самой воде, по которой полтора века назад пускал бумажные кораблики его кумир – Шелли.

Эдит Ситуэлл пришлись по вкусу Аллен и Грегори, и она пригласила их пообедать в лондонском клубе «Сезам». На ней было длинное ситцевое платье и высокая конусообразная шляпа, она напоминала персонажа «Молитвенника». Аллен рассказывал Люсьену Карру: «Мы позавтракали с Эдит Ситуэлл в большом и дорогом клубе “Леди Макбет”: ростбиф с консервированными креветками и кусок сладкой патоки – это единственное, что мы там съели». Дейм Эдит говорила о работах Гарсиа Виллы, э. э. каммингса и Марианны Мор, которые, как она уверяла, ей понравились. Разговор перешел на наркотики, но Дейм Эдит не согласилась с уверениями Аллена и Грегори, что наркотики «повышают чувствительность», она сказала: «Если человек – поэт, ему не нужны никакие наркотики, чтобы быть чрезмерно чувствительным, если он действительно хороший поэт, это должен быть просто один из его приемов». Журнал Life рассказал об их встрече и объявил, что Аллен предложил ей героин, но она отказалась, объяснив это тем, что от него у нее появляются прыщи. Дейм Эдит очень обиделась на статью, особенно на предположение, что у нее могут быть прыщи. «У меня никогда не было прыщей», – заявила она. Она сказала, что ей нравятся их работы и что они – надежда английской поэзии. Польщенный Аллен сказал: «Позвольте нам служить вам», – и она высоко подняла руку в королевском жесте согласия.

Аллен и Грегори сделали несколько записей для BBC и долго гуляли по берегам Темзы. Саймон Уотсон-Тейлор познакомил Аллена с предложениями CND, и они вместе клеили листовки на здание парламента. В последний день своего пребывания в Лондоне, 20 мая, они нашли могилу Уильяма Блейка на кладбище Банхилл-Филдс. Это был четырехфутовый камень из песчаника, рядом были могилы Беньяна и Дефо. Надпись гласила, что останки Блейка и его жены находятся где-то рядом с этим местом. Рядом с кладбищем они видели разбомбленные дома и краны, поднимающие брусья и ремонтирующие разрушенные строения. Они стояли и смотрели, и тут до них донеслось пение каменщика, работающего на шестом этаже, и пение птиц.

Пока Аллен с Грегори были в Британии, 13 мая 1958 г. во Франции произошел государственный переворот под руководством генерала Рауля Салана, которого поддержали алжирские колоны. Это привело к тому, что герой войны генерал Шарль де Голль, пришел к власти, пытаясь сделать так, чтобы Францию не поделили между собой воюющие фракции. Демонстрации за и против становились все более жестокими, нависла угроза всеобщей забастовки. Кстати, де Голль предал человека, который привел его к власти и вел переговоры о независимости Алжира, и если бы он был Франко или Салазаром, то Пятая республика могла очень легко тоже прийти к фашизму. Тогда никто не знал, что он планирует делать и как собирается примирить обе стороны.

Шли крупные про– и антидеголлевские демонстрации. Каждый день политическая ситуация менялась. Вернувшись из Лондона, Аллен продолжил описывать развитие событий в письмах к отцу. Он, Грегори и Джон Бальф ходили на крупную антидеголлевскую демонстрацию на площадь Республики и взволновались, увидев полицейских в стальных шлемах, которые стояли за барьерами, но насилия не было, и полиция так ничего и не предприняла. Это напомнило Аллену его детство, когда он вместе с мамой и тетей Элеонорой ходил на политические демонстрации против мэра Хьюго на Джорнал-Сквер в Патерсоне. Чтобы лучше видеть собравшихся, он залез на статую, а потом занял более удобное положение на выступе здания банка, где-то в десяти футах над головами толпы.

На другой демонстрации тем же летом, вскоре после того, как де Голль пришел к власти, Аллен и Томас Паркинсон, который снова приехал из Лондона, прошли по Тюильри до площади Согласия. Елисейские Поля были заполнены людьми в военной форме. Они пробрались сквозь толпу к фонтану на площади Согласия и уселись на него, глядя на Триумфальную арку, справа от них возвышалась церковь Мадлен, слева простирались Елисейские Поля. Ожидание и напряжение витало в атмосфере. Почти полдень.

– Интересно, что же произойдет? – спросил Паркинсон.

– Если бы в полдень два миллиона коммунистов столпились за церковью Мадлен и бросились бы на Елисейские поля, чтобы ты сделал? – спросил Аллен.

– Я бы нырнул в этот чертов фонтан и сидел бы под водой, – ответил Паркинсон.

Аллен познакомил Паркинсона с Берроузом. Позднее Паркинсон вспоминал: «Тогда Аллен часто находился в расстроенных чувствах, помню, как-то Билл Берроуз и все мы пытались успокоить Аллена и убедить его, что все не так плохо. С большим удовольствием вспоминаю, как Аллен и Грегори в два часа утра пытались с улицы докричаться до наших окон в отеле “Модерн” на улице Расин: “Том Паркинсон, выходи и веселись, Том Паркинсон, выходи и веселись” – и так снова и снова. Всегда жалел, что я подошел к окну и закричал: “Идите домой, и дайте мне поспать” – одному Богу известно, какие бы глупости мы тогда могли бы натворить».

В Бит Отеле жизнь вошла в обычную колею. Кот Мирто выздоровел после своего падения, постоянно приезжали летние туристы. Как правило, первым вставал Грегори, часов в десять или раньше. Он не завтракал, просто сидел в своей крохотной комнатке на чердаке и редактировал или печатал стихи, написанные вчера вечером. В его комнате был верхний свет, треснутое слуховое окошко, из которого открывался вид на крыши и 25-ваттная лампочка без абажура, засиженная мухами. На голые зеленые стены Грегори повесил репродукции старых мастеров, которые он нашел в журнале Life, и открытки, висевшие ровными рядами, словно это была любимая коллекция марок. С потолка свисал большой пластиковый ангел. Столом Грегори служила репродукция работы Леонардо да Винчи «Мадонна в Гроте», на треснутом стекле лежали стопки книг и рукописей.

Следующим, около полудня, вставал Аллен. Билл просыпался в час дня, пил чай с хлебом, а потом они с Алленом часов до трех разговаривали. В полдень Аллен часто ходил гулять с Грегори. Билл выбирался из дома ближе к вечеру, чтобы купить болеутоляющих и сходить к психоаналитику. В пять часов Аллен ходил за покупками и готовил на всех в своей комнате, готовил он, как правило, гороховый или чечевичный суп с байонской ветчиной. Иногда он делал отбивные из барашка или варил спагетти. Они рано ужинали, часов в семь вечера, и после вместе с Би Джеем или тем, кто оказывался поблизости, шли на бульвар Сен-Жермен пить кофе. Как правило, к десяти Аллен возвращался к себе в комнату, чтобы отвечать на письма, печатать рукописи или делать записи в зеленых дневниках. Билл писал или общался с гостями. Грегори растворялся в ночи в поисках девушек. Аллен продолжал держать Питера в курсе всех новостей и сплетен. «Вчера рядом с Пигаль разбились на мотоцикле Би Джей и Байард Брийант, они искали наркотики, и теперь Байард в больнице…» Аллен был благодарен судьбе, что в этот раз его там не было, потому что он часто ездил с Байардом. Аллен купил новое белое полотенце и гордо записал в дневник, что оно почти такого же размера, как и халат.

Аллен напечатал пару глав из «Голого ланча» и отправил их в Chicago Review, издатель которого Ирвин Розенталь написал с просьбой прислать еще материал от Билла. Аллен сделал подборку рукописей для Нельсона Элдрича из Paris Review, который попросил показать ему что-нибудь характерное из творчества битников. Paris Review основала группа молодых богатых американцев пятью годами раньше: главный редактор Джордж Плимптон, редактор Питер Мэтьессен и исполнительный директор Джон Трейн. Аллен хотел пробиться в это влиятельное издательство, даже несмотря на активно ходящие слухи, что, как и английский Encounter, оно находилось под присмотром ЦРУ. (Позже Плимптон признался, что один из команды работал на ЦРУ, но уволился оттуда, когда его попросили шпионить за своими соотечественниками за рубежом.) Аллен дал ему главу «Окружной управляющий» из «Голого ланча», свое стихотворение «Лев настоящего», «Бомбу» Грегори и напечатал стихотворения номер 49, 112, 126, 226, 228 и 240 из имеющейся у него рукописи Керуака «Мехико Сити Блюз». Он написал Керуаку и попросил его послать Элдричу что-нибудь из «Доктора Сакса» или «Видений Коди». В то же время Аллен настаивал, что, если в Paris Review не возьмут хотя бы что-нибудь из произведений Билла, они все отзовут свои работы. Отдельный выпуск, посвященный битникам, так и не вышел, хотя он бы стал классическим. Paris Review впервые опубликовало работы Берроуза только осенью 1965 г.

И тут в кафе «Монако» Грегори нашел молодого богатого француза. Билл Берроуз вспоминает их первую встречу: «Помню, как Грегори притащил его в отель и посадил в том самом маленьком баре в старом Бит Отеле, где было четыре столика. Грегори вошел с этим почти прозрачным зеленым демоном на двух костылях. Это был Жак Стерн, словно мрачный аккорд. У него был очень ясный ум, он был щедр, у него были героин и трава, он кормил тебя обедом и казался очень милым и приятным, а потом вдруг начинал скаредничать и становился невыносимым. Он иногда просто орал на нас». Стерну было 25 лет, он был искалечен полиомиелитом, бедра у него были сведены вместе и передвигаться он мог только с помощью двух алюминиевых костылей. Он был изящного и хрупкого телосложения – весил всего 95 фунтов, и Аллен на руках пронес его по четырем лестничным пролетам в свою комнату, куда повидаться с ним пришли Билл и Грегори. Он сразу же сдружился с Биллом, и они обнаружили много общего. Как и Билл, Стерн изучал антропологию в Гарварде и, как и Билл, проходил курс психоанализа. Стерн был очень умен и серьезен, он обладал энциклопедическими знаниями. Много лет из-за полиомиелита он был прикован к постели, и, лежа в кровати, он изучал римскую историю, антропологию, Шпенглера и индийских философов. Биллу он понравился своим умом и тем, что знал все о джанке и последних экспериментах по использованию веществ, способствующих «промыванию мозгов».

Стерн был знаком с Сальвадором Дали, Жаном Кокто и жизнью высшего общества в Париже, но она ему наскучила. У него были «В пути», «Бензин», «Вопль» и «Джанки», но он и не думал, что Билл был автором последней книги, потому что тот писал под псевдонимом. Билл казался ему великолепным учителем, и он часто приходил в отель поговорить с ним. Билл называл его «сумасшедшим бароном» и сказал Полу Боулзу, что Стерн был «самым интересным человеком», которого он встретил в Париже.

Аллен рассказывал Питеру: «Появился новый необычный юноша-калека, француз, его зовут Жак Стерн, учился в Гарварде и очень умен и серьезен, богатенький Ротшильд, у него есть своя машина, шофер, он наркоман, и они с Биллом стали хорошими друзьями, сидят и разговаривают о джанке часами напролет – Билл сейчас сидит на болеутоляющих – пытается слезть. Может быть, на следующей неделе… Стерн говорил, что пишет прозу, он прекрасно говорит об умных вещах, но, кажется, он внутренне свободен». Стерн показал им рукопись, о которой Аллен позднее в письме к Керуаку отозвался как об «очень хорошей, не совсем сумасшедшей, но захватывающей». В той работе, что показал Стерн, он попытался «раскрыть душу» своего приятеля Питера, наркомана из Венеции, который умер в 20 лет.

Стерн был женат на молодой рыжеволосой красавице американке Дини. Аллен писал о ней Керуаку: «Его высокая сексапильная жена ненавидит нас». Они вместе с четырехлетней дочкой жили на улице Цирк, первый поворот после Елисейского дворца, в большой двухэтажной квартире в окружении слуг и служанок. По просьбе Грегори Стерн взял их покататься в своем большом кремовом «Кадиллаке» с откидной крышей и водителем, и они катались по Елисейским Полям, откинув верх.

Как-то они пришли к нему и обнаружили его лежащим в кровати, человека, который снабжал его наркотиками, арестовали, и он страдал без дозы. Он был бледен и похудел. Стерн читал «Голый ланч», а дворецкий спокойно ждал у двери. Когда они пришли, он скатал самокрутку и велел им идти в библиотеку и пить там все, что им захочется. Стерн хвастался, что вложил в отделку квартиры полмиллиона долларов, столько же он потратил на библиотеку, гвоздем которой были первые издания Мольера. Они разговаривали о мистике, и он рассказал им про четырнадцать месяцев, которые провел в Индии, занимаясь со своим гуру. Он медитировал по десять часов в день и достиг того, что сам называл «пустотой нирваны», где проводил многие часы. Но потом пустоту прорезали злые голоса, которые кричали: «Почему?», «Почему?». Гуру сказал, что он еще не готов, и отправил назад. Он собирался вернуться в Индию в ноябре и предложил Биллу поехать с ним. Билл с радостью согласился составить ему компанию: он надеялся, что там можно очень легко достать наркотики.

У Стерна был приятель, 24-летний Гарри Фиппс, блондин с кукольным личиком, этакий американский миллионер-нарцисс, они со Стерном вместе ездили в первый раз в Индию. Если верить Фиппсу, то они развлекались тем, что устраивали гонки рикш – история несколько отличалась от истории Стерна о десяти часах медитации. Фиппс пригласил Аллена в клуб «Сен-Жермен», где выступали саксофонист Сони Стит и барабанщик Кенни Кларк. Кларк вспомнил, что видел Аллена в отеле в апреле, и помахал ему. После месяца подсчитывания каждого сантима и беспокойства по поводу того, сможет ли он внести плату за жилье, Аллен наконец мог заказывать столько перно, сколько хочет, и «слушать сумасшедшие заводные ритмы и плач саксофона в этом чудесном подвале». С тех пор, когда Аллен в последний раз видел Кларка, тот изменился – побрил голову.

Фиппс позвал Аллена в крохотную уборную, потом достал из кармана красивую эмалированную коробочку с героином, и они вдохнули его. Наркотики и алкоголь играли в крови, они вернулись за стол. Фиппс рассказал Аллену, что трахался с Джеймсом Дином. Фиппс спонсировал первое выступление Дина и влюбился в него. Они отсосали друг у друга, и Фиппс трахнул Дина, но Дин в ответ не сделал того же. Сплетни очаровали Аллена, и он написал Питеру: «Так странно встретиться с кем-то, кто оттрахал Дина. Сказал, что влюбился в Дина, в то, как он сидит, развалившись с обнаженным животом в кресле, скрестив на груди руки».

Фиппс принес в отель три своих старых костюма, по одному для каждого из них. Еще он оставил приличное количество кокаина, это был первый кокаин Аллена за десять дней. Биллу достался черный шерстяной костюм от Аврила Хэрримана, который очень ему шел, в этом костюме с начинающими седеть висками он выглядел очень достойно. Аллену достался костюм из доброй серой английской шерсти. Билл с Алленом сидели за кухонным столом в комнате у Аллена, приодетые по полной программе, и нюхали героин, весьма довольные тем, что все так повернулось. Они ходили с Фиппсом на ту сторону реки к нему домой, это был hôtel particulier XVIII столетия на острове Сен-Луи; только когда они увидели квартиру, они поняли, насколько же богат Фиппс. Он жил в доме на набережной Орлеан, где когда-то жили Шопен и Вольтер, и Грегори сидел за фортепиано Шопена. В квартире рядом давала вечеринку Эльза Максуэлл, ведущая светской хроники, они не попытались проникнуть туда, а просто поглядели в замочную скважину и увидели переливающиеся люстры, канделябры, красный ковер, большой накрытый стол. Рядом с дверью висела карта размещения гостей.

Жена Фиппса решила, что для блюда, которое она готовила, ей нужны огурцы, и пошла за ними. Фиппс тут же достал ту самую маленькую эмалированную коробочку, которую Аллен видел в ночном клубе. Аллен посмотрел на Билла, который стоял в дверях напротив камина, он был истощен болеутоляющими, волосы выпадали, свое объяснение теории вероятности в шахматах и на конных скачках он подкреплял жестами типичного наркомана, не обращая ни малейшего внимания на шум проходящей рядом вечеринки; он подумал, что Билл похож на «полного трезвенника, гения, играющего в шахматы на Палм-Бич». Вечером в своей комнате Билл в черном костюме показался Аллену таким одиноким, что, желая «спокойной ночи», расцеловал его в обе щеки. Билл слабо улыбнулся, слегка смутился и выпроводил Аллена из комнаты. Он очень нравился Аллену, который тайно надеялся, что Билл вернется с ним в Нью-Йорк. Он писал своему старинному другу Люсьену Карру о переменах, произошедших с Биллом со времени его переезда в Париж: «Может быть, Билл поживет здесь: он проходит тут курс психоанализа – он хорошо себя чувствует и лишь изредка пердит, потому что пьет болеутоляющие, хотя во многом он изменился и стал в конце концов выглядеть старше, седеют виски, у него внезапно состарилось лицо – озарение и самоанализ…»

С Фиппсом и Стерном лето было веселым. Как-то вечером Аллен приготовил большую кастрюлю бобов с ветчиной. К 400-франковой кастрюле бобов Аллена Стерн и Грегори принесли сыра и нарезок на 2000 франков. Грегори попросил Стерна заплатить 50 долларов за его комнату, и Стерн немедленно достал бумажку из толстой стопки купюр в кармане. Вокруг вращалось огромное количество наркотиков, но Аллен никогда не имел при себе количество, за которое его могли арестовать, хотя иногда он всю ночь сидел и нюхал кокаин Фиппса. Но Билл продолжал экспериментировать с «медикаментами», и его снова арестовали. Они с Жаком иногда ездили за наркотиками на «Кадиллаке» и все больше и больше времени проводили вместе.

Общаться с Жаком было тяжело, у него случались нервные припадки, он то был вашим лучшим другом, то через минуту уже грубил и критиковал. Билл проводил много времени в его доме на улице Цирк и даже сдружился с Дини до того, что вскоре после возвращения Аллена в Нью-Йорк он написал ему: «У меня налаживаются отношения с женой Стерна. Она, кажется, очень милый человек, и, похоже, мне она очень симпатична». Может быть, в отличие от Аллена и Грегори, которые сразу же, как только встречали человека, начинали навязывать свои битнические взгляды, Билл понравился Дини своими врожденными манерами джентльмена и природным обаянием. Как-то раз, когда Билл обедал на улице Цирк, Дини дождалась, пока Жак выйдет из комнаты, и сказала Биллу: «Жак – монстр. Находиться с ним в одной комнате – все равно что находиться в одной комнате со смертью». Билл сильно сомневался, что их брак продлится долго.

Некоторых все-таки арестовали тем летом, в том числе и Кенни Кларка со Стерном, к которому полицейские пришли в восемь утра и потом пять часов допрашивали в библиотеке. Принимая во внимание богатство и хрупкое здоровье, он вряд ли получил бы что-то, кроме небольшого срока и больших счетов от докторов и адвокатов. Его поместили в больницу и стали лечить димедролом. К счастью, как правило, полиция не приставала к иностранцам, которые продолжили свой свободный образ жизни изгнанников.

В мае Аллен, Грегори и Би Джей оказались на ночной вечеринке в студии Сэма Фрэнсиса, американского художника-абстракциониста, где все намазали себе лица белым театральным гримом. Играл живой джазовый ансамбль, все бесконечно пили пиво и ели салями. Через несколько дней та же самая компания собралась снова. Аллен писал Питеру: «Вчера был отличный вечер, Би Джей, я и Грегори не спали всю ночь, на рассвете мы с Би Джеем отправились выпить куда-нибудь по чашке кофе и пошли в бар “Клошар” на Ксавьер Прива справа от улицы Ушет, где собирались всякие отбросы, ну на эти арабские улочки, и оказались в толпе самых поганых волосатых и старых скотов – мы выпили вина, потом Би Джей обнаружил, что у него осталось еще 500 франков, так что мы купили еще две бутылки вина, сигареты и напились вместе с ними, пропели и протрепались до шести утра, когда у нас кончились деньги, они вытащили грязные комья тысячефранковых бумажек и напоили нас вином и дали сигарет, помню, как стоял рядом с арабским кафе и пел “eli-eli”[48] для Би Джея, а арабы аплодировали, а потом мы пошли домой спать и проснулись, когда уже стемнело. Прошлой ночью я тоже не спал и встретил рассвет».

С приближением его тридцать второго дня рождения, 3 июня у Аллена случился недолгий кризис среднего возраста – хотя, может, это был просто выплеск сексуального желания. Он был неудовлетворен половой жизнью в Лондоне, потому что он спал вместе с Грегори, который совершенно не был склонен к гомосексуальным контактам, и во время поездки Аллен хранил чистоту. Вернувшись в Париж, он пару раз занимался сексом с Билли Уитманом, но ему было не по себе, потому что этот молодой человек вел себя странно. Аллен был рад, когда еще через несколько дней Билли уехал домой в Штаты, и сказал Питеру, что Билли «строил уморительно серьезные рожи, будто он был очень чувствительным и не умел разговаривать, и писал длинный, плохой и непонятно о чем роман». Аллен не мог смотреть ему в глаза, потому что тот вел себя очень странно: постоянно говорил об откровенности – именно откровенность была темой многих бесед Аллена и Билли, – он обсуждал ее как некую отвлеченную теорию. Однако после секса с Билли Аллен отправлялся в город с Би Джеем и молодым человеком по имени Джерри, который жил этажом ниже. Они ходили в бар, в котором завсегдатаями были клошары, рядом с улицей Ушет, там они пили вместе с бродягами, и Аллен целовал Би Джея и Джерри, возбуждался и хотел с ними переспать. Аллен продолжал пить и, возвратившись в отель, стягивал с себя всю одежду, но они не хотели секса. Всю неделю Аллен не спал, «как в лихорадке», и пил ночами напролет.

На день рождения Аллена Жак Стерн пригласил его, Билла, Би Джея и Джерри к себе, а потом отвез в модный и дорогой бар на Елисейских Полях. Тогда-то Аллен и понял, что он своими выходками всех раздражает. Так что, в конце концов, он вышел из бара, и они остались одни. Он сказал Питеру, что знает, что ему нравится Би Джей: «Но не до потери памяти, я просто раздражал его, но он это терпел… в конце концов я стал вести себя как старый пердун… Когда же я наконец прекратил склонять их к сексу – мне стало лучше, я хотел их всех, и мне стало стыдно. Мне больше не хотелось трахнуться с Джой. Может, мне стоит в Нью-Йорке походить к психиатру, чтобы понять, что же скрывается во мне самом. Я думаю над этим».

По сравнению с жизнью в Бит Отеле новости из Штатов приходили плохие. Их приятеля Нила Кэссиди арестовали за продажу травы наркодилеру, а еще полиция обнаружила, что он-то и является прототипом Дина Мориарти в книге Керуака «В пути». Аллен сказал брату, что «они-то уж точно постараются использовать это по полной, чтобы досадить Нилу». Аллен писал письма всем, кто мог, по его мнению, помочь, и просил Керуака сделать то же самое, но Джек, который сделал состояние и заработал славу на истории Нила, послал ему всего лишь старую печатную машинку. На Северном побережье, в Сан-Франциско, полиция жестоко преследовала членов «битнической» коммуны и иногда врывалась в кафе, где собирались поэты. «Рад, что меня там нет и я вовремя смотался оттуда», – писал Аллен брату. Билл же никогда не был западнее Скалистых гор и, услышав, что творилось в Сан-Франциско, заявил, что теперь у него и желания-то такого никогда не возникнет.

Четырнадцатого июня в «Двух макаках» они встретили поэта– дадаиста Тристана Тцара[49]. Аллен всегда считал, что «Dada Manifesto» – образец хорошей поэзии, особенно ему нравилось «Дада – микроб-девственник». Тцара пригласил их к себе, дома он показал Аллену и Грегори длинное ругательное письмо, в котором Антонен Арто обвинял его в том, что он музейная крыса, архивист, в том, что он не настоящий поэт-дадаист. Письмо было оплевано, и в нем были прожжены сигаретой дырки, еще на нем была сперма и кровь Арто, отправлено оно было из приюта Родез, где тогда лежал Арто.

На следующий день Жан-Жак Лебель пригласил их на вечеринку сюрреалистов, которая должна была пройти в доме его отца на авеню президента Вильсона рядом с Трокадеро. В то время его отец Роберт Лебель работал над книгой «Сэр Марсель Дюшан», в следующем году она вышла в издательстве «Трайанон Пресс», и это был близкий приятель Дюшана и всех сюрреалистов. Жан-Жак очень хорошо помнит эти события:

«В Париж приехал Дюшан, и отец сказал: “Устроим для него вечеринку в американском стиле, пригласим друзей”. Так что мы позвали Дюшана, Мэна Рея с женами, всех доживших до этого дня дадаистов, Макса Эрнста с женой, Бретона с супругой, Бенжамина Пере, великого Пере. Чудно, но все они еще были живы. И мой отец спросил: “Ты, конечно же, придешь?” Я ответил: “Я бы хотел позвать нескольких друзей-американцев”. Отец спросил: “А кто они?” Конечно же, я раньше никогда о них не рассказывал. “Ну, они отличные писатели, великие писатели и поэты”. А мама спросила: “Это не те психи, которые заблевывают всю квартиру?” Видите ли, она как-то пришла ко мне, ну, так, как обычно приходят матери, – неожиданно, а там оказался Грегори, и он постоянно пердел. Я ответил: “Нет, нет, конечно же, нет!” Если вы ребенок, вы ни за что не расскажете родителям ваши секреты. Конечно же, я позвал Уильяма, Грегори и Аллена. Я сказал своей матери, очень благовоспитанной леди: “Знаешь что, ты приглашаешь своих друзей, а я позову моих, и я уверен, что они будут вести себя прилично”. Мне чертовски хотелось свести их всех вместе, потому что больше всего в жизни мне нравилось сводить вместе людей, которые мне нравились. Соединение вместе людей, незнакомых до этого, создание этакой гибридной смеси, приводит к появлению новых культур, помогает движению вперед. Так что я понимал, что свести эти два поколения вместе было важно.

Единственный, кому было по-настоящему интересно, был Аллен, потому что он читал “Художники и поэты-дадаисты” Роберта Мазеуэлла. У него была эта книга. И я сказал Аллену: “Слушай, а ты не хочешь познакомиться с этими ребятами? Тебе нравится Пере?” Он ответил: “Пере – великий поэт, правда, я читал всего лишь одно его стихотворение в каком-то маленьком литературном журнальчике, но он – великий”. – “А как тебе Мэн Рэй?” – “Мэн Рэй? Я мечтаю познакомиться с Мэн Рэем”. – “А Дюшан?” И он ответил: “Дюшан? Дюшан? Я пытался встретиться с ним в Нью-Йорке, но не смог”. И я сказал: “Я покажу, как сильно люблю тебя, приходи на следующей неделе в дом моих родителей, они все будут там”. И он надел галстук и белую рубашку. Надел костюм, который не надо было гладить после стирки. Он сказал Грегори: “Друг, попытайся, ну хотя бы попытайся вести себя прилично, расчешись и не пей”, – и, конечно же, когда вы просите Грегори не пить, он пьет ровно в пять раз больше. Мы должны были проехать почти через весь Париж, так что я заехал за ними. Мы взяли два такси. Перво-наперво Грегори сблевал в коридоре. Я сказал: “Это одна из ночей, которая запомнится мне на всю жизнь, и+ вспоминая ее, я буду вспоминать блевотину Грегори, Господи Боже!” Так что мне пришлось счистить блевотину с лестницы, потому что я не хотел, чтобы это сделал слуга – вот такие дурацкие проблемы.

Мы вошли, там было около 50 человек, все стояли. Я начал знакомить людей, Дюшан, Мэн Рэй и Пере были здесь. Присутствовала и жена Бретона. Но самого Бретона не было, потому что у него был грипп и он лежал в постели. Здесь был Андре Пьер де Мандьярг – знаменитый писатель, и несколько художников-фантастов, например Жан-Поль Риопель. Друзья, друзья. Я представлял людей, и, конечно же, никто ничего не слышал ни об Аллене Гинзберге, ни о Грегори Корсо, ни об Уильяме Берроузе, потому что их книги еще не были переведены, более того, они даже еще не были изданы. Так что с ними просто вежливо здоровались, но не более того, потому что никто понятия не имел, кто они такие. Так что, естественно, они все напились до усрачки. Ближе к концу, когда люди начали разъезжаться, я увидел, как они подошли к Дюшану. Грегори держал Аллена за руку. Дюшан разговаривал с людьми, сидя в кресле. Перво-наперво Аллен упал на колени и начал целовать колени Дюшана. Он думал, что совершает нечто сюрреалистичное. Дюшан был потрясен. Он был жутко потрясен! Аллен был вдрызг пьян, раньше он никогда не напивался до такого состояния. Он мешал виски с красным вином. Он пытался сделать что-то, как ему казалось, дадаистичное. Но самая потрясающая вещь случилась позже. Грегори обнаружил на кухне ножницы и обкромсал шнурки Дюшана. Это было очень забавно и по-детски. Для Грегори и Аллена это было очень забавно, они старались быть скромными, они хотели этим сказать: “Мы – дети, мы – глупыши, мы восхищаемся вами”. Это был жест любви.

Отец подошел ко мне и сказал: “Это, значит, твои друзья, да? Где ты нашел этих clochards?” Он сказал это не словами, но глазами. Я был очень расстроен. Гении встречаются везде. Хотя на самом деле огорчаться было глупо, потому что Дюшану и Мэну Рэю ребята понравились. Каждый раз, как я их видел, они спрашивали: “А где эти твои битники-американцы? Мне битники понравились. Они были пьяны в стельку, но в них есть что-то детское, они очаровательны, верю, что они – великие поэты”. Кстати, Дюшан прекрасно говорил по-английски, но с ними невозможно было разговаривать, потому что они были абсолютно пьяны. Нельзя разговаривать с человеком, пьяным в стельку, который постоянно падает на пол».

Аллен рассказал Питеру, как целовал Дюшана и заставил его поцеловать Билла и как он и Грегори упали на пол, умоляя Дюшана благословить их, то же самое они проделали и с Оденом, дергая его за край брюк, после чего Дюшан заметил, что он здесь не единственный; рассказал и о том, что, когда Дюшан уже пытался уйти, они ползли за ним на четвереньках под ногами разодетых гостей. Он не рассердился, увидев, что Грегори обкорнал его шнурки. Им повезло, что не было формалиста Бретона.

Жан-Жак писал: «Через два дня Аллен сказал: “Мне кажется, что мы перегнули палку”. Но я ответил, что ничего страшного. Я сказал, что хотел бы, чтобы он познакомился с Бретоном и дал ему адрес, и Аллен написал ему о том, что хотел бы встретиться. Я помог ему перевести письмо на французский. Бретон слышал о нем от меня и отправил ему почтовую открытку. Бретон писал очень хорошим французским языком, и у него был прекрасный почерк, Аллену он ответил: “Спасибо за ваше письмо, мне о вас рассказывал Ж.-Ж., да, да, конечно же, приходите такого-то числа в такое-то время, вот мой адрес”. Но Аллен не смог разобрать почерк. Я уехал в Италию, а он так и никуда не пошел. Когда я, вернувшись, встретился с Бретоном, он сказал: “Знаешь, твой американский друг не слишком-то хорошо воспитан”. Я спросил его, что он имеет в виду. Он ответил, что отправил ему приглашение, но тот ничего не ответил и не пришел. Я пошел к Аллену и спросил: “Он тебе отправил приглашение, почему ты не пошел?” Он ответил: “У меня есть очень забавно написанная вещица – можешь перевести?” Вот так он и пропустил встречу. Я был сильно расстроен, потому что хотел, чтобы эти два великих ума встретились».

Под влиянием встреч с таким огромным количеством легендарных в сюрреализме и дадаизме имен они взялись за изучение сюрреалистической поэзии и сходили на знаменитый фильм 1928 г. «Андалузский пес» Бунюэля и Дали. Кадр, где девочке разрезали глаз, запрещенный в Соединенных Штатах, они нашли вовсе не таким ужасным, как ожидали.

Арт Бухвальд взял интервью у Аллена и Грегори для своей колонки в парижской New York Herald Tribune. Он старался быть снисходительным, но, как рассказал Аллен Керуаку: «Мы были пьяные и обкуренные». На следующий вечер Аллен написал Бухвальду «длинное – как он сам говорил – письмо, в котором объяснял свои идеи» и попросил использовать этот материал, но, конечно же, тот ничего не сделал.

Грегори объяснил свое видение мира в письме к поэту Гэри Снайдеру, который тогда жил в Японии: «У нас с Алленом взял интервью для крупной газеты забавный человечек, работающий на большую корпорацию, мы были пьяные и обкуренные, а этот паренек – Арт Бухвальд – был очень внимателен, но говорил он с нами так, будто мы – два бездомных богемных кота; ну да ладно, это все можно простить, в следующий раз будем умнее. Аллен говорит, что поэзия искупает все; он прав, но чепуха, которую несет “разбитое поколение”, уменьшает впечатление от их произведений, неудивительно, что поэты, обучавшиеся в университетах, остаются за бортом, поэзия служит не для развлечения публики, забавно все это: торговцы сардинами, я предал Шелли, так легко острить… Когда журналисты спрашивают меня о поэзии и жизни, я несу какую-то чушь, привожу какие-то глупые примеры, очень неконкретные, теперь я пытаюсь научиться молчать, это интервью в Herald Tribune показало меня с неправильной стороны, словно бы я какой-то словоохотливый идиот, меня это беспокоит, потому что как поэт я не должен распространяться о тех вещах, за которые умру… Я думаю, что мы с Алленом сглупили, потому что в Париж приехала девушка из Сан-Франциско и показала нам статью и вырезки из сан-францисской прессы, это была полная чушь, мрачность, ерунда и грусть, мне хотелось теперь быть просто глупым… Вырезки, привезенные девушкой, до такой степени расстроили меня и Аллена, что мы решили, что будем пить, колоться, веселиться и творить глупости, может быть, так мы изменим сгущающуюся атмосферу».

Колонка Бухвальда выходила в Herald Tribune каждый день, так что Аллен и Грегори, скорее всего, были с ней знакомы и знали, что их может ожидать. Бухвальд совершенно не был бесчувственным чурбаном; казалось, он просто записал их слова, но этого было достаточно, чтобы сделать их посмешищем в глазах многих его читателей. Его колонка действительно была забавной, и это несколько примирило с ней битников:

«Когда мистер Гинзберг познакомился с Марселем Дюшаном, французским художником, он сказал: “Я съел его ботинок”.

– Зачем?

– Чтобы показать ему, что я ненавижу даже его ботинок.

На том же самом вечере Мистер Корсо разговаривал с Мэном Реем, фотографом и художником.

“Мэн Рэй ел булочки зеленого цвета, – рассказывает мистер Корсо, – когда я спросил его, почему он не ест булочки белого цвета, он ответил, что ест только вещи одного цвета с его галстуком. Так что я съел его галстук”.

– Зачем?

– Чтобы он понял, как он мне нравится. Но меня вытошнило».

Они понравились Бухвальду, и он стал наведываться в отель. Он нашел Билла очень занятным и пообещал познакомить его с режиссером Джоном Хьюстоном, который тогда был в Париже. Хьюстон только что закончил снимать The Roots of Heaven («Корни небес»), фильм о том, как человек пытался остановить охоту на слонов в Африке, и о том, как его защищал и прославил один американский журналист. Они встретились за чашкой кофе в «Бонапарте», и Билл рассказал ему о своей идее сделать фильм о Танжере; глазами джанки, который рыщет по улицам в поисках аптеки, больного джанки, ищет он в Рамадан, когда все закрыто, – он, словно уличный мальчишка, подбирает окурки, женоподобный турист, осматривающий достопримечательности вместе с мамой. Хьюстон решил, что это не его кино. Несмотря на то что он постоянно просил Грегори не называть его «приятелем», они сошлись, и Хьюстон пригласил их всех на вечеринку, которую он давал в своем «плавучем» доме на Сене.

Это было гламурное мероприятие, на котором собрались все звезды кино: Тревор Говард, Орсон Уэллс, Эррол Флинн и Джульетта Греко. Хьюстон познакомил их всех с продюсером Дэррилом Зануком и со звездами. Они привели с собой Би Джея, что было ошибкой. Он чрезмерно увлекся шампанским и спросил у Флинна, правда ли кто-то выстрелил у него под носом, когда он вел самолет. «Гуляй отсюда, сынок», – ответил Флинн, и Би Джей вылил бокал шампанского ему на голову. Двое охранников тут же схватили Би Джея и швырнули его в мрачные воды Сены. Вероятно, Хьюстон предполагал, что богема совершит какие-то необычные поступки, когда приглашал их, и это не испортило вечеринку. Грегори с его энергией и «ртом, изрыгающим пламя» особенно понравился актерам.

У него появилась новая подружка, 19-летняя русская, заплатившая за его печатную машинку, отданную в ремонт. Она сказала, что у нее есть дом на Ривьере, и пригласила их всех в гости, но Грегори расстался с ней раньше, чем это осуществилось. Как Грегори рассказывал Бухвальду: «Я брал деньги у девушек. Когда я встречал девушку, я спрашивал, сколько у нее есть денег, а потом требовал половину. С деньгами я ничего дурного не делал. Я просто покупал на них еду».

Как-то вечером Гарри Фиппс подсунул Аллену под дверь конверт с кокаином на несколько сотен долларов, и они с Биллом всю неделю нюхали его. Билл с Алленом должны были давать интервью Мишелю Морту для «Фигаро Литерер», он был редактором «Нового французского журнала» и одним из немногих, кто воспринимал битников всерьез. Оба они выходили из комнаты каждые десять минут, чтобы нюхнуть еще одну дорожку в ванной, так что интервью получилось не очень удачным. Самым важным итогом интервью стало то, что Морт знал Луи-Фердинанда Селина и пообещал устроить им встречу.

Первым, кто познакомил Гинзберга и Керуака с творчеством Селина, был Берроуз. В 1944 г. Билл дал Аллену его первую книгу «Путешествие на край ночи», а Керуак прочитал ее через год, когда они с Алленом, Биллом и Джеком жили все вместе в квартире Джоан Волмер рядом с Колумбийским университетом. «Она оказала большое воздействие на Керуака и Билла, в основном на их прозу, – говорит Аллен, – духовно она повлияла и на меня. Керуак процитировал оттуда фразу, ставшую знаменитой: “Мы все движемся вперед к неотвратимой действительности смерти”. Керуаку это понравилось. У них с Селином было похожее чувство юмора. Билл многое взял от него. Уверен, что это человек, оказавший на творчество Билла одно из самых сильных влияний».

Билл чувствовал, что работа Селина, это скорее не цельное повествование, а отрывочное, похожее на его собственное. Берроуз утверждал: «Думаю, [Селин] следует очень старой традиции, я сам следую очень старой традиции, а именно традиции плутовского романа. Люди жалуются, что в моих романах нет сюжета. Но ведь в плутовском романе и не может быть сюжета! Это просто набор сюжетов. Своими корнями эта традиция уходит к “Сатирикону” Петрония и к одной из ранних работ Томаса Нэша, роману “Злосчастный путешественник”. Думаю, Селин продолжает работать в этой же традиции… Что еще интересно в связи с Селином – я обнаружил, что критикуют его из-за тех же вещей, что и меня: критики заявляют, что это пропаганда уныния и т. д.; хотя мне самому они кажутся очень забавными. Мне кажется, что в первую очередь это писатель с большим чувством юмора. А плутовской роман и должен быть очень живым и забавным».

Свидание для них устраивал Мишель Морт, так что единственное, что они должны были сделать, это набрать номер и уточнить время. Звонил Аллен. По телефону у Селина был застенчивый, нежный и молодой голос, который очаровал Аллена и заставил его воскликнуть: «Как я рад слышать ваш голос!» Неуверенным голосом Селин сказал ему: «Приходите в любой четверг после четырех». Восьмого июля 1958 г. Аллен и Билл – Грегори отправился проведать свою очередную подружку – сели на поезд до Бэс Мейдона, это дальние пригороды Парижа к юго-западу, где-то половина пути до Версаля. Селин с женой Люсьет Альманзор жили в доме 25 по улице Гард, район Мейден; вилла в стиле Луи-Филиппа принадлежала Люсьет. Дом стоял в заливчике, где Сена катила свои волны вокруг Билланкурта и Сен-Клод. Окна выходили на дорогу, на железную дорогу и на два канала Сены. С этой стороны Селин видел вдали Париж с Эйфелевой башней на горизонте. Это был отдельно стоящий трехэтажный деревянный оштукатуренный и побеленный известкой дом с мансардой под крышей. Билл с Алленом подошли к воротам и позвонили. Залаяв, подбежали большие собаки. К ним вышел Селин.

Селину было 67 лет, это был крупный мужчина, он был высок, но сутулился, поэтому казался ниже, с изможденным лицом, землистой кожей и ярко сияющими глазами. Хотя стояло лето, он кутался в шарф. Несмотря на свой возраст, он продолжал работать семейным доктором – у него было несколько пациентов, а его жена давала уроки балета. Вновь вспыхнул интерес к его писательскому таланту. Недавно он закончил «D’un Château l’autre», книга вышла в июне 1957 г., и работал над «Nord»[50]. В начале года «Плон» опубликовал его «Entretiens familiers» («Разговоры») с Робером Пуле. Все журналы взяли у него интервью, у него была даже запись, сделанная на студии «Фестиваль» для их серии передач «Leurs oeuvres et leurs voix»[51], которая прошла в октябре 1957 г. Он стал литератором, и журналисты задавали ему любые вопросы – от восхода луны до «Дон Кихота».

Не всем нравилось такое развитие событий. После войны Селина обвинили в пособничестве немцам и в антисемитизме, но его книги были запрещены и в нацистской Германии, так что его мнение о немцах было ненамного выше его мнения о своих соотечественниках. Во время войны члены Сопротивления разгромили его парижскую квартиру и уничтожили все бумаги; соседи избегали его. Он понял, что его не хотят видеть, и переехал в Германию, потому что у него было немного денег на обычную жизнь. После шести лет, проведенных в Германии, из которых два года в 1950-х он просидел в тюрьме, Селин вернулся во Францию, где власти стали готовить документы об его экстрадиции за пособничество. Эти обвинения были сняты, но подозрения в коллаборационизме и в антисемитизме преследовали его.

Селин, Аллен и Билл сидели в маленьком дворике за домом, на больших ржавых садовых стульях, за старым ржавым столом, смотрели на ржавую ограду клумб в запущенном саду и пили вино, принесенное Люсьет. Шесть собак носились вокруг, и Билл очень боялся, потому что ненавидел собак. Аллен спросил по-французски, опасны ли собаки, а Селин по-английски ответил, что нет, они только шумят, чтобы люди нервничали и боялись. «Я хожу с ними в полицейский участок, чтобы они защищали меня от евреев», – сказал он, поглядев на Аллена. Он имел в виду угрозы смерти и полные ненависти письма, которые он и сейчас иногда получал от людей, убежденных, что он – пособник нацистов. Он рассказал им, что соседи дают собакам мясо с ядом.

Селин и Билл пустились в длинную беседу о том, в каких тюрьмах они побывали. Селин сказал, что нельзя узнать страну, не побывав в ее тюрьмах. Он рассказал о том, как сидел в Германии: «Как-то раз один здоровенный детина просто пихнул меня кулаком в живот, не говоря ни слова». Не лучшего мнения он был и о датчанах: он считал их гнусными, трусливыми нытиками. Они разговаривали о том, что Билл сидит на наркотиках, и Селин рассказал им, что как-то предотвратил панику на тонущем корабле, вколов каждому морфина, эту историю он позднее использует в одной из своих книг. Они говорили о Жан-Поль Сартре, Сэмюэле Беккете, Анри Мишо и Жане Жене, однако Селин назвал их всех мелкими рыбешками, плавающими в пруду. Они подарили ему «Вопль», «Бензин» и «Джанки» и сказали, что он оказал влияние на них всех. Он ответил, что сейчас уже не очень хорошо говорит по-английски, но по-прежнему может читать на нем. «Я погляжу», – пообещал он. Общались они на смеси французского и английского.

Позднее Аллен так написал про этот визит: «Он был приветлив и пробыл с нами пару часов. Не думаю, чтобы у него было много посетителей, я спросил у него про работу, и он ответил: “А… у меня не очень много пациентов, молодые женщины хотят видеть молодых врачей. А еще… Женщинам постарше нравится раздеваться перед молодым доктором. Вонючая дыра тут, а не практика”. Он провел нас в дом и показал, где пишет». Это была большая комната на первом этаже, этакая комбинация кухни и столовой, большой круглый стол был завален кипами книг и газет. Он показал им свои книги. «Мы были очень приветливы, действительно вели себя вежливо, мы и в самом деле очень ценили его, – продолжает Аллен, – мы представлялись юными американскими гениями, которые пришли поприветствовать его; я помню, что, когда мы уходили, в воротах, а он и его жена проводили нас до ворот, я сказал: “Америка передает привет величайшему писателю Франции”. Она добавила: “И всей вселенной”. Они действительно были любезно расположены, без всякого ханжества».

Вернувшись в Нью-Йорк, Аллен так описал свой визит журналисту из «Виллидж Войс»: «Это был пожилой, грубоватый, одетый в черное человек, он восхитительно сумасшедший, и он принял нас за журналистов – “А, пресса!”, – пока мы не сказали ему, что мы – поэты».

Девять месяцев спустя, 31 марта 1959 г., Селин завершил свою медицинскую практику, попросив вычеркнуть себя из списка докторов района Сен-е-Оаз, и получил пенсию от государства. Он умер 1 июля 1961 г. признанным специалистом по аневризме.

Париж принял их, и они встречались с интересными людьми, к этому времени Аллен находился за рубежом уже больше 18 месяцев. Он скучал по Питеру и своей семье и начал строить планы по возвращению домой. Аллен спросил Грегори, не хочет ли тот тоже вернуться домой. Но Грегори сомневался: он еще многого не видел в Европе, возвращаться в Америку ему было не к кому, у него не было денег, и он боялся американской полиции. Билл тоже не собирался возвращаться в Америку и сказал Аллену, что «никого не просил ждать». И в самом деле, не считая нескольких коротких приездов, Билл жил за рубежом до 1974 г. Прежде всего Аллену нужно было найти деньги на дорогу. Он думал, что доедет до Роттердама и устроится на торговый корабль матросом. Аллен уже плавал на торговых судах, у него были документы, подтверждающие это, и он уже ходил в длинные маршруты, в том числе один раз из Техаса до Африки, а другой – из Калифорнии до полярного круга. Аллен намекал Керуаку, чтобы тот купил ему билет, но тот так и не понял, к чему клонит Аллен. И это несмотря на то, что все то время, что Джек был в Калифорнии, он кормил его и давал кров, к тому же «В пути» приносила ему неплохие деньги. Да даже если он и понял, чего от него хочет Аллен, ему бы это не дала сделать его мать. Папа Аллена предложил одолжить ему денег, но Аллен понимал, что он сам должен найти их, и лучше всего – продав свои творения.

Аллену казалось, что он немного написал в Париже. «Я так и не нашел “ангела Европы” и не понял, что же значит эта прославленная чертова поэзия Франции, я не написал поэму, посвященную моей матери или упадку Америки…», – писал он в дневнике. В письме Гэри Снайдеру он жаловался, что не может писать. Снайдер посоветовал: «Сейчас единственный способ для тебя начать писать что-то снова, это забыть “Вопль” и то, что ты теперь якобы обязан написать не хуже. Забудь о том, что написал когда-то, и пиши так, как чувствуешь сейчас. Та великая поэма окончена».

Кстати, именно в то время, когда он жил в Париже, Аллен написал многие из своих лучших стихов: «Лев настоящего», «На могиле Аполлинера», «Послание», «Посвящение Линдсею», «Посвящение тете Розе», «Имена» и первые 50 строчек «Кадиша». Позднее он поймет, что это был один из самых плодотворных периодов в его жизни. Удивительно, но из этого периода сохранилось не очень много записей в дневниках Гинзберга, если, конечно, некоторые из них не были утеряны. Чаще всего в них он записывал сны и наброски стихотворений. Но иногда они помогали понять то, о чем тогда думал или что чувствовал Аллен, например: «Плита и большая коричневая кастрюля, Билл этажом ниже, Грегори – выше, мы на улице Жи-ле-Кер, мне надо терпимее относиться к Би Джею, Франсуазе, Грегори».

Казалось, все усилия Аллена по опубликованию «Голого ланча» тщетны. Жиродиас несколько раз смотрел рукопись, и по меньшей мере дюжина людей сказали ему, что он будет дураком, если не опубликует ее, но он по-прежнему сомневался. Но очевидно, что Жиродиас, который мог напечатать произведение Билла, оставался единственной надеждой Аллена, потому что в книге был порнографический подтекст, и ее без сомнения просто сразу же запретили бы в Америке, в которой все еще были запрещены «Любовник леди Чаттерлей» Д. Лоуренса, и «Тропик Рака», и «Тропик Козерога» Генри Миллера. Грегори тоже был свято убежден, что Жиродиас должен напечатать эту книгу, и решил, что настало время надавить на него.

От внимания Жиродиаса не ускользнуло, что книга Керуака «В пути» стала бестселлером и что The Times часто печатает статьи, посвященные битникам. Услышав, что у Керуака есть несколько неопубликованных работ, Жиродиас написал ему, предлагая напечатать их, но Джек ему не ответил. Но у Жиродиаса прямо под носом, в Париже, был чистейшей воды битник Грегори Корсо. То, что Грегори был поэтом, а не романистом, нимало не смутило Жиродиаса, и вскоре Грегори уже заключил контракт на «битниковскую книгу» для «Олимпии». В течение года Жиродиас каждый месяц платил Грегори и, как только деньги начали приходить, Грегори стал убеждать его напечатать «Голый ланч». Когда это не сработало, он начал шантажировать его, говоря, что если он не опубликует «Голый ланч», то не увидит и его книги. В этом был замешан и личный интерес, потому что, хотя Грегори и брал деньги, он не написал еще ни строчки и не представлял себе, когда наконец начнет. Но Жиродиасу совершенно не понравилось такое развитие событий, и они сильно повздорили. Вспоминает Жан-Жак Лебель:

«Все было мучительно и очень шумно. Очень хорошо помню, что как-то раз мы сидели в Бит Отеле, и Грегори, который был самым воинственным из всех нас, заявил: “Пойдемте все к Жиродиасу и написаем ему на ковер”. Так что мы отправились к Жиродиасу на улицу Сен-Северин, недалеко от Бит Отеля. Пошли Аллен, Грегори, я и еще один человек. Грегори принес с собой вино, и мы уселись на полу, отказавшись сидеть на стульях. Мы сказали ему: “Мы не сдвинемся с места, пока ты не подпишешь контракт с Уильямом Берроузом”. Аллен хихикал, Жиродиас был ошарашен, а потом принялся звонить в полицию. Я по-французски сказал ему: “Прекратите немедленно”.

Он спросил: – Что вы делаете с этими американцами?

– Это мои приятели, и я их на сто процентов поддерживаю. Не валяйте дурака, прочтите эту чертову книгу, прочтите.

– Не могу, терпеть не могу подобный бред. Одна наркота, наркота.

В конце концов его просто вынудили напечатать эту книгу. Он не хотел публиковать ее, но тут в Нью-Йорке вышло несколько статей, и он стал говорить: “Да, это я открыл великого Уильяма Берроуза”. Но на самом деле он ни черта не открыл, даже каки у себя под носом».

Жизнь продолжалась без каких-либо серьезных потрясений. Билл поехал в Брюссель, чтобы обновить свой паспорт и «спокойно жить здесь», как писал Аллен Бобу ла Виню. Он отсутствовал всего несколько дней, и, когда вернулся, Билл, Аллен и Грегори всю ночь нюхали кокаин Фиппса. На следующее утро, все еще под дурью, все обляпанные, они дали интервью и сфотографировались для «Искусства», парижской газеты. Журналисты по-прежнему интересовались битниками, и Time даже развернула кампанию против них. В рецензии на антологию Жене Фельдмана и Макса Гартенберга «“Разбитое поколение” и злые молодые люди» репортер Time, пожелавший остаться неизвестным, написал: «Главный героем для битников стал психопат, они почему-то специально преувеличили некоторые стороны человеческой натуры. Хипстер испытывает ужас, как только задумывается о семейной жизни и длительных взаимоотношениях», – и пришел к выводу, что «будущее “разбитого поколения” можно увидеть в прошлом – романтические герои Джеймса Дина, Дилана Томаса и Чарли “Берд” Паркера с ужасающей скоростью превратились в мучеников». Аллен догадывался, какая враждебность встретит его в Нью-Йорке, судя по тем вырезкам из газет, что он видел в Париже, но думал, что справится с этим и даже использует для того, чтобы привлечь внимание к любимым произведениям.

В конце концов он решил принять предложение Луиса и взял у него 200 долларов. Он купил билет на Liberté, который отплывал в Нью-Йорк 17 июля 1958 г., и заплатил за жилье ровно до дня своего отъезда. City Lights прислали ему 150 долларов аванса перед выплатой гонорара, а Жак Стерн совершенно неожиданно дал ему 35 000 франков (90 долларов), чтобы он потратил их на борту. Аллен извелся, придумывая, как отдать все деньги Стерна и часть денег от City Lights Биллу и Грегори. Билл часто выручал его в последнее время, когда у него не было денег, а у Грегори их не было как обычно. Хотя было бы разумно приехать в Нью-Йорк с как можно большим количеством денег, к отъезду у Аллена осталось немногим больше ста долларов.

Аллен попрощался со всеми своими друзьями и побежал осматривать все достопримечательности, которые не успел посмотреть, в том числе Версаль. В дневнике от 2 июля 1958 г. он написал: «Посмотрел на себя в зеркало в Зеркальном зале – лицо, странно искаженное толстыми стеклами треснутых очков, лысеющий, в левой опущенной руке красный Baedecker[52] 1924 г. и черное пальто, карман порван, в правой руке – белый пакет с яичными гамбургерами. Голубая клетчатая рубашка, тощие волосенки на голове от чрезмерного злоупотребления кокаином, грязные ноги…» Они с Джой съездили на день в Шартр, откуда послали общую открытку Питеру. Джой огорчилась, узнав об отъезде Аллена, чутье не подвело ее – они больше никогда не виделись.

Незадолго до отъезда Аллена им удалось увидеться с другой знаменитостью, о встрече с которой они уже давно мечтали. В начале 1957 г. писатель и художник бельгиец Анри Мишо выпустил «Призрачное чудо», книгу-дневник, в которой рассказал о нескольких месяцах употребления мескалина. «Вы умираете раз за разом, и так до конца, – писал он. – Вы терпите кораблекрушение, и вас спасают, искушения одолевают вас каждые три-четыре минуты без всяких мрачных предчувствий, будь честным, и тебя еще раз чудесным образом воскресят». После третьего подобного эксперимента он начал рисовать. И Аллен, и Билл заинтересовались его опытами и поговорили о нем с Жан-Жаком Лебелем, который был дружен с Мишо. Кстати, именно Мишо познакомил Лебеля и с псилоцибином[53], и с мескалином. После неудачной встречи с Дюшаном, Мэном Рэем и Пере Жан-Жак не знал, как сделать так, чтобы эта встреча прошла более успешно.

Мишо жил буквально за углом, в доме номер 16 по улице Сежьер, в другом конце квартала, но Жан-Жаку очень не хотелось приводить его в Бит Отель. Вспоминает Жан-Жак: «Я часто заходил к Мишо, прежде чем идти к ним в Бит Отель, и Мишо спрашивал: “Куда ты идешь?” А я отвечал: «К сумасшедшим американцам, что живут здесь. Они замечательные, они поэты и великие люди». Мишо вел затворнический образ жизни. Ему понравились стихи, которые я переводил, и я дал ему несколько, в том числе и “Вопль”. Он очень хотел с ними познакомиться, но я всегда думал: “Нет-нет, я не могу его туда отвести”, – потому что там водились крысы. Это было жуткое место, и я боялся, что он испытает жуткое отвращение. Но не мог я и привести их к Мишо, потому что тогда Грегори вел себя особенно нелепо. Так что я думал, как бы устроить их встречу так, чтобы все прошло дружелюбно и славно, и однажды такой случай представился. Мы случайно столкнулись на улице. Я сказал: “О! Анри Мишо”, – и Аллен воскликнул: “Анри Мишо, великий Анри Мишо?” И на плохом французском Аллен добавил: “Я восхищен очень вами” – или что-то в этом роде, но Мишо заявил, что и слышать не хочет никакой лести, они сдружились, и Мишо отправился к ним».

Жан-Жак дал Аллену адрес Мишо, и спьяну Аллен отправил ему открытку, в которой сказал, что он тоже много знает про галлюцинации, и предложил Мишо обменяться информацией. Он спросил, не могли бы они снова встретиться. В ответ Аллен получил открытку, в которой говорилось, что Мишо придет в такой-то день. Аллен был удивлен, потому что знал, что Мишо предпочитает одиночество, но Жан-Жак уже возбудил в Мишо интерес к ним.

Через несколько дней, когда Аллен в одиночестве сидел в комнате голый и мыл ноги, раздался стук в дверь. «Войдите!», – как обычно крикнул Аллен и с великим изумлением увидел на пороге Мишо, приветственно махавшего ему открыткой. Позже Аллен опишет это так: «Он сел на кровать, и я рассказал ему про то, как последние лет десять в США употребляют пейот[54], мне кажется, он был очень рад узнать о том, что на свете существует еще что-то, ранее ему неизвестное. Я был очень рад, что ему понравилось, и он похвалил Арто как поэта и с редкой симпатией описал разоблачительный звук его голоса. Я понял одно: совершенно очевидно, что Мишо, как и все гении, решителен и одинок, отзывчивый и которому можно было верить в оценке энтузиазма, сердечных дел, юмора, любых людских чудачеств, только пока это все не начинало касаться его самого. Он совершенно не обязан был уделять мне время и вести себя учтиво, но он был хорошо образован, и нас интересовали одни и те же вещи…»

Аллен попросил Мишо рекомендовать ему каких-нибудь молодых французских поэтов, и тот ответил, что их немного, к примеру Бонфуа и Джойс Мансур. Они разговаривали про действие мескалина и знаменитые радиоспектакли Антонена Арто, записанные с ноября 1947 г. по январь 1948 г., которые французское правительство запретило еще до того, как их стали передавать. Аллен дал ему «Вопль» и «Бензин» Грегори. Они выпили по чашке чая, сидя за столиком на улице в кафе на площади Сен-Мишель, и договорились, что Мишо придет к ним сегодня вечером в пять часов, потому что Аллен уезжал на пару дней в деревню. Он пришел в шесть и стал говорить с Алленом и Грегори об их книгах, которые он успел за это время прочесть. Тут пришел Билл, и они с Мишо пустились в долгие разговоры о мескалине. Кажется, они оба переживали одно и то же. Билл рассказал ему, как искал галлюциноген яхе в южноамериканских джунглях; чем больше эти двое разговаривали, тем больше общего находили. Они сразу же стали друзьями и много говорили о поэзии. Вспоминает Аллен: «Не думаю, что он особенно проникся моими работами, но его, несомненно, восхитил язык Грегори Корсо, и он со смехом процитировал понравившуюся ему строчку: “Сумасшедшие дети газированной воды”». Он принес в подарок Аллену «Tourbillion de l’Infini», и тот попросил подписать ее. Билл с Грегори захотели почитать ее, и Аллен оставил ее им и больше никогда не видел.

Следующая ночь была последней ночью Аллена в Париже, и Мишо пообещал прийти и принести на ужин цыпленка. Он пришел с приятельницей, доктором-китаянкой по имени Ким Ши. Перед входом он предупредил ее: «Осторожно, потому что здесь водятся крысы», – и он был прав. Они провели очень милый вечер, обсуждая французскую и американскую литературу. Аллен объяснил, что первая часть «Вопля» построена на «Возвеселитесь в Агнце» Кристофера Смата, и специально для него перевел на французский «Потерянные часы». Мишо громко хохотал над ним. Он жаловался, что «Призрачное чудо» никому в Америке не интересно, и это несмотря на то, что несколько его более ранних работ там были опубликованы. Аллен сказал, что попробует поговорить об этом с City Lights. Казалось, все прошло гладко, но через несколько месяцев после возвращения Аллена в Нью-Йорк Грегори написал ему и пожаловался: «Ты писал в раковину, когда приходил Мишо? Кто-то из нас пописал, но что же в этом такого? Но ходят слухи, что Мишо рассказал об этом, он думал, что мы стараемся произвести на него впечатление. Чертов же он европеец, если заметил даже такую мелочь».

Вернувшись в Нью-Йорк, Аллен выполнил свое обещание и написал Ферлингетти: «Мишо сказал, что никто не перевел его “Призрачное чудо” и книгу, которую он написал после, – в них все те же опыты с пейотом. Его переводчик – Луиза Варез, у нее есть полный текст. Я имел в виду, что никто не напечатал перевод – он был удивлен и даже слегка раздосадован, что теперь в США проблемы с выпуском книги, посвященной мескалину. Тебе, наверное, легко удастся ее заполучить. Посылаю тебе адрес. Мне кажется, что Грегори до сих пор часто видится с ним».

Ферлингетти понравилось, и он опубликовал «Призрачное чудо» пять лет спустя по настоянию Анаис Нин.

Той ночью Аллен понял, что он последний раз выключает свет и такая знакомая комната погружается во мрак. Он выключил, а потом включил свет и, скрестив ноги, сел на кровать, на нем была голубая рубашка, он сидел с голыми коленями и смотрел на стены. Он схватил свой дневник и написал: «Здесь последний стих» и описал в нем все, что видел: стул, сидя на котором он написал «Льва Настоящего» и «Посвящение тете Розе», американский, уже упакованный, рюкзак, прислоненный к стенке рядом с коробкой книг, на которой было написано «Европа». В банке из-под пива стояла роза, сигареты, пепельница и носовой платок лежали на кровати. На столе стоял блестящий коричневый чайник, а рядом – серебристая банка с сахаром, в которой когда-то был горох. Шторы, выстиранные впервые за шесть месяцев, колыхал ветерок с Сены, катившей свои воды всего лишь в пяти домах отсюда. На беленой стене висели портреты Теодора Рузвельта и Жана Жене и календарь, который привез Питер и на который Аллен не обращал никакого внимания. В шкафчике стояли оливковое масло, горчица, кастрюльки и специи, скопившиеся за год. Он глубоко прочувствовал этот печальный момент. Он выключил свет и подумал о Нью-Йорке, которого не видел 18 месяцев.

Когда на следующий день Билл и Грегори провожали Аллена на вокзал, откуда он должен был доехать до порта, Билл расплакался. Аллен тоже расплакался, он понимал, что, возможно, он никогда больше не будет так тесно общаться с двумя друзьями. Билл говорил, что собирается в Индию вместе с Жаком Стерном, и Аллен не знал, правильно ли он поступает, что уезжает и бросает его одного.

Сразу по приезде в Нью-Йорк Аллен сел на автобус до Патерсона и поехал к родителям, которых не видел больше года. По пути он нацарапал в дневнике: «Билл этажом ниже, Грегори – этажом выше. Увижу ли я когда-нибудь еще Билла? Аллен оставил его в слезах – потрясающая святость». Аллен вернулся в Нью-Йорк, когда интерес к «разбитому поколению» все еще был достаточно высок, и Марк Шлейфер взял у него интервью для «Виллидж Войс». Когда он спросил его, почему тот вернулся, Аллен ответил: «Чтобы спасти Америку. От чего, не знаю». Как обычно, он посвящал много времени, продвигая работы своих друзей, до сих пор остававшиеся неизвестными даже читателям Гринвич-Виллидж. «Восемь месяцев в Париже я жил с Берроузом и Грегори Корсо. Теперь стихи Грегори льются спокойно, они с Берроузом по-прежнему живут там, последний пишет великолепные поэмы. После “Бензина” Корсо как поэт развивается дальше. Я-то слишком литературен, а Корсо может писать об изъеденной молью шерсти и об атомных бомбах…» На той же странице – вырезка из City Lights, в которой говорится о том, что только что вышла «Бомба» Грегори в форме буклета.

Закончился парижский период жизни Аллена Гинзберга. Его вдохновило то, что его творчество было хорошо принято художниками и писателями, и в этой атмосфере он написал несколько очень хороших стихотворений. Хотя он еще много раз бывал в Париже и в Бит Отеле, он больше никогда не чувствовал себя там своим. Самому же Бит Отелю предстояло пережить еще несколько периодов.

Глава 6. Порты входа

Теперь я полагаю, что ты, Брайон, двигаешься со мной в одном направлении. Будь только лаборантом, говорю я, наука, только наука! Все мы только ученые, мы исследуем факты, и нас нельзя винить, даже если мы обнаружим что-то отвратительное.

Уильям Берроуз. Порты входа

Когда Билл Берроуз впервые приехал в отель, он поселился в одной из «подвальных» комнат номер 15. Это были крошечные комнатки, выходящие на лестничную площадку, в каждой маленькое окошко на лестницу, его можно было открыть, но на нем стояла решетка. Кто-то закрашивал окна краской. Кто-то вешал занавески, остальным было все равно, смотрят ли к ним соседи, поднимаясь по лестнице в свои комнаты. Свет в «подвальные» комнаты проникал только с лестницы, а окна на самой лестнице в последний раз чистились незадолго до смерти месье Рашу. Билл: «Я поселился на втором этаже. Окна моей комнаты номер 15 выходили на лестничный пролет и не давали света совсем. Тогда здесь жил Т, Тони, кровосмеситель. Между мной и улицей была комната, в которой как раз и жил этот сицилиец Тони, он проживал вместе с женой и дочкой, иногда они собирались все вместе и начинали кричать друг на друга, и это продолжалось часами. Он всегда кричал на женщину, а она кричала в ответ. Этот тощий паренек выглядел как типичный гангстер: ввалившиеся щеки, высокие скулы. С ними вместе в комнате жила дочка, и, может быть, она обвиняла его в том, что он трахал дочку, я точно не знаю.

Была там и еще одна, которую они звали старушенция, ха-ха, старушенция, это была пожилая женщина; в общем, это не был отель, в котором живут нормальные люди. Здесь жили в основном писатели и художники». Еще на втором этаже жил трубач, который по ночам играл в «Мулен Руж», а целый день упражнялся в комнате; гитарист-американец, проживавший со своей любовницей-гречанкой; фотограф; художник, любивший играть на трубе, и сама хозяйка, как Билл иногда называл мадам Рашу.

В то время, когда Билл жил в Бит Отеле – с 1958 по 1963 г., он по-прежнему получал деньги от родителей, которые управляли магазинчиком подарков и принадлежностей садовода под названием «Сады Кобблстоуна» во Флориде. Они имели вполне хорошие деньги и жили комфортной жизнью среднего класса, они могли посылать ему и большие суммы, если бы не воспитывали его сына Уильяма III. Но как бы там ни было, Биллу так было очень удобно, он вполне сносно жил на эти деньги, может быть, слегка ограничивая себя только ближе к концу месяца. Когда Аллен жил в отеле, он, как правило, и готовил, и они ели в его комнате, но когда Аллен вернулся в США, Билл снова стал каждый день обедать в ресторане и лишь изредка готовил в комнате.

«Тогда в Париже, – вспоминал Билл, – были замечательные маленькие спиртовые горелки, от них совершенно не воняло, как от керосинок, ты просто покупал технический спирт, дававший очаровательное синее пламя, на котором можно было готовить, кипятить чай или варить кофе. Они были очень дешевыми, стоили порядка 12 долларов. Да, все было дешевым. Я часто ходил в ресторан “Сен-Андрэ” – “покровителя искусств”. Там было очень уютно и дешево, так что не нужно было готовить дома, чтобы сэкономить деньги. Всего 1000 франков – порядка двух-трех долларов, и ты мог замечательно пообедать. Люди сидели за длинными столами, на которых лежали бумажные скатерти, меню было очень простым, но готовили хорошо, еще давали полграфина неплохого столового вина, и все это примерно за три доллара. А еще с другой стороны площади Сен-Мишель находился балканский ресторанчик. Там готовили кускус, разнообразную ближневосточную еду и итальянскую лазанью, очень хорошее местечко, и цены приблизительно такие же. На улице Дракона было еще одно заведение с фиксированными ценами, там каждый день готовили только одно блюдо. У нас на выбор было несколько ресторанов, где можно было поесть за два-три доллара. Тогда у меня было достаточно денег – две сотни в месяц! Все было дешевым».

* * *

Когда Аллен уехал, Билл много времени проводил с Грегори, хотя он и не всегда был в городе – ему нравилось путешествовать, и он ездил по Европе, как только его куда-то звали. Тридцать первого июля Грегори улетел в Стокгольм, он хотел увидеть, как в полночь над Лапландией встает солнце. Это была самая обычная для него поездка, со своим приятелем по экспедиции он познакомился только за день до того, как они отправились. Прямо перед отъездом Грегори в отеле поселился Гаэл Тенбул, поэт, с которым Аллен познакомился, когда был в Англии, он записал в своем дневнике: «Вошел Грегори, низенький, на итальянском личике обезьяноподобная улыбка. Беспечный, а иногда, если на него надавить, – агрессивный; энергичный, кудрявые темные волосы и сверкающие темные глаза. У него было лица фавна, простое, средиземноморское, его можно было представить как часть миниатюры, – не эльф, не Пан, ни одно сравнение не подходит… Он находился в каком-то возбуждении от предстоящей поездки в Швецию, извинялся передо мной за то, что уезжает, когда я только приехал, мне же было совершенно очевидно, что поездка была ему необходима как воздух, он улыбался только что возникшей дружбе, словно уличный пострел, а потом снова становился серьезным, собираясь написать на Северном полюсе поэму, от которой растают льды». Тенбул написал, что Грегори говорил о том, что ему не понравились «Подземники» Керуака, которые показались ему неискренними и неправильными, и что он очень гордился похвалой Анри Мишо. Грегори попытался сделать так, чтобы его комнату сдали Тенбулу, но, когда они попросили об этом мадам Рашу, она твердо отказала.

После того как уехал Аллен, пристрастие Билла к болеутоляющим стало расти, хотя для того, чтобы выделить из них опий, надо было затратить массу времени и сил. Билл утверждал, что для того, чтобы купить их, он обошел все аптеки Парижа. К счастью, он придумал гораздо более легкий способ получить кайф – героин. Билл: «Был парень по имени Хадж, у которого был хороший недорогой Г. Многие из тех, кто писал для Мореса, были его клиентами. Они все сидели на героине и постоянно закладывали свои печатные машинки, чтобы получить 20 долларов. К тому времени, как они кончали книгу, они пребывали в еще большей долговой яме, чем до этого».

Поездка Грегори в Швецию продлилась всего одну неделю, потому что у него не было денег, чтобы нанять лошадь и отправиться со своим хозяином и десятью другими смельчаками по дороге в Лапландию. Он попытался поехать на север на поезде, но, отъехав девяносто миль от Стокгольма, вернулся, чтобы продолжить жизненные наблюдения. По возвращении он нашел Билла в плохом состоянии. Он писал Аллену: «Когда я вернулся, Билл собирался ехать в Испанию, а потом в Танжер. Он казался больным и говорил, что твердо решил бросить, я никогда не видел его таким печальным из-за принятого решения, но, как бы там ни было, я его проводил, а Джерри, который жил этажом ниже, должен был встретить его в Танжере, все-таки он не будет совсем одинок. Наверное, мне надо было поехать с ним… Конечно же, ему нужна была помощь, и я должен был поехать с ним, чтобы помочь».

Психоаналитик Билла в августе отправился в отпуск, и Билл надеялся, что поездка в Танжер даст ему силы и он сможет слезть и заодно скроется от толпы туристов, которые приезжают в Париж летом. Он писал Аллену: «Я собираюсь полностью исчезнуть, ну или во всяком случае попытаться сбежать хотя бы от части туристов». Приехав в Танжер, он ужаснулся произошедшим переменам. Полиция устраивала облавы на гомосексуалистов – «Они тащили многих орущих геев прямо с Парада…», – и полиция шантажировала известных наркоторговцев. Он понял, что Марокко больше не отдушина, что он заперт в Париже.

Вокруг отеля по-прежнему ошивалось большое количество народа, многие искали Аллена, завязавшего огромное количество знакомств. Тенбул ходил по многочисленным книжным магазинам и притонам левого берега, он писал в своем дневнике: «Заметил, какой след оставили Аллен и Грегори, я часто слышал их имена».

Не все знали, что Аллен вернулся в Штаты, и, когда не находили его, шли к Берроузу, написавшему Аллену, что собирается «повесить на дверь табличку: “Гинзберг здесь больше не живет”. Чертов араб разбудил меня в три часа ночи, а в восемь ко мне пришел кто-то “в поисках друзей из Оксфорда”». «Чертовым арабом» был Бораба, алжирец, написавший семь романов, бродивший по Парижу, живший где придется и часто ночевавший просто на улице. Иногда, если погода была особенно скверной, Аллен пускал его переночевать у себя на полу.

Жизнь обитателей Бит Отеля была по-прежнему сосредоточена в маленьком квартале на левом берегу, с севера его ограничивала Сена, с запада по улице Сены – магазин с английской литературой, с юга – кафешки и бары на Сен-Жермен, а на востоке – книжный магазин Mistral. В том июле Джордж Уитмен расширил территорию Mistral и открыл новый читальный зал в квартире над магазином, там было три комнаты с книгами. На вечеринке, устроенной в честь расширения пространства, была Сильвия Бич, в ее честь через шесть лет Уитмен изменит название магазина на «Шекспир и С°»; еще это преследовало цель привлечь большее число американских туристов, многие из которых и по сей день верят, что именно в магазине Джорджа на улице Бушери впервые появился изданный Бич «Улисс» Джойса.

Теперь, когда Аллен уехал, Грегори, естественно, стал чаще видеться с Биллом. Конечно же, Грегори перепробовал весь кокаин, который появлялся, когда приходили Стерн или Фиппс, но, как и Аллен, никогда не принимал большую дозу и не употреблял его достаточно регулярно, чтобы стать наркоманом. Билл же, напротив, теперь был законченным наркоманом и постоянно употреблял героин. В таких обстоятельствах неудивительно, что и Грегори скоро стал наркоманом. Когда Грегори спросил у Билла, можно ли и ему взять немного, Билл ответил: «Да, но это яд, Грегори».

В Париже Грегори и Биллу пришла в голову идея открыть магазин, который бы назывался «Интерпол»: «Поэт становится полицейским». Грегори рассказал Аллену, что магазин планировалось наполнить «самой грязной, порочной, вульгарной, хлюпающей, невероятной дрянью»: «Мы хотели быть абсолютно свободны от предрассудков». Они планировали снабжать людей информацией, которая появлялась по героину, особенно информировать их об изменениях в законодательствах: к примеру, о том, что в Испании теперь нужен рецепт на опиат “Диосан”, или о том, что некоторые наркотики теперь продаются во Франции под другими названиями». Это должно было быть местом самой передовой прессы, но, что неудивительно, эта идея так никогда и не воплотилась в жизнь. Несомненно, это стало бы сенсацией, в особенности потому, что планировалось освещать выход книг, «написанных джанки, наркоманами, дебилами с глазами, скошенными к переносице, нескладехами с огромными ступнями»: «Мы будем хвалить, кричать и славить всяческую желчность и опускать, критиковать, осуждать все, имеющее отношение к светским приличиям и белым воротничкам».

Грегори провел бурное лето и умудрился рассориться со многими обитателями отеля, в том числе с Гаем Карлоффом, который запретил обращаться к нему или к его подруге. Грегори даже как-то умудрился подраться. Он рассказал подробности Аллену: «Как-то вечером, когда я был пьян, Дейв Макадамс принялся допекать меня тем, что я якобы не понимаю страданий негров, или чем-то подобным. Короче, я ответил ему, что терпеть не могу народы, которые вечно во все вмешиваются, евреев, негров, итальянцев, и тут ко мне подошла какая-то скотина и, полагая, что я и в самом деле ненавижу евреев, язвительно вылила мне на голову кружку пива. Я поднялся и первый раз за долгое время избил кого-то, я снова и снова бил его ногами, а он был большим и не ударил меня, они оттащили меня, а я был рад, потому что теперь все стали меня спрашивать про битников, так что я не ушел». Грегори завладел комнатой номер 41 и наконец-то купил себе небольшую газовую плитку, теперь он мог готовить себе сам и не обедать каждый раз где-то на улице.

В августе Грегори работал над «Бомбой», 23 августа он написал Аллену: «Я, кстати, закончил “Бомбу”, и Paris Review почти точно возьмет ее… Пришлось повозиться с концом, не знал, надо ли сделать так, чтобы закончилось все радостно, светло или горько, я решил все-таки что надо, чтобы было горько…» Грегори отправил поэму в «Айзиз», оксфордский литературный журнал «Поэтический Лондон» и в Evergreen Review, но ни одно из изданий она не заинтересовала. Джордж Уитмен сказал, что Mistral может выпустить ее буклетом, но из этой идеи так ничего и не получилось. Так и вышло, что буклет в форме ядерного гриба, который выпустил Ферлингетти, стал первой публикацией поэмы. Грегори отправил ее Аллену и попросил сделать так, чтобы ее напечатали. «Надо, чтобы ее напечатали в Нью-Йорке… это очень достойная поэма, я над ней потрудился».

Вернувшись в Париж, Билл наведался к Жаку Стерну. Дини, жена Стерна, вышвырнула того вон, и Стерн попросил Билла сходить на улицу Цирк в качестве посредника по бракоразводному процессу или, возможно, добиться мира. Главное же заключалось в том, что Билл должен был пробраться в библиотеку и тайно стащить несколько небольших по размеру книг Мольера, это было первое издание, и стоило оно очень дорого. Биллу было не очень-то приятно выполнять подобную миссию, но Жак сделал для него много хорошего, и он чувствовал, что обязан ему. Он отправился к Дини, которая к этому времени уже очень хорошо его знала, она в первую же секунду раскусила их план и заявила Биллу, не успевшему сказать и двух слов, что он явился только затем, чтобы забрать книги Мольера. Когда Билл вернулся, Жак был взбешен и стал обзывать его самыми последними словами. Билл хладнокровно выслушал все оскорбления и не рассорился с ним, он привык к частым перепадам настроения у Жака, его вспышкам раздражения и обидчивому характеру. Кстати, вскоре после этого Жак позвал Билла с собой в Лондон, где собирался лечиться от героиновой зависимости апоморфином.

В октябре Стерн снял дом номер 2 на Мэнсфилд-стрит, в двух шагах от Гарлей-стрит, и написал Биллу, приглашая его к себе. Зависимость Билла усилилась, и он знал, что ему надо лечиться, хотя, как обычно, полагал, что справится сам. Он утверждал, что изобрел систему, при помощи которой легко преодолевал депрессию, возникавшую после укола, и мог управлять своим настроением.

Для Билла не существовало четкой границы между сном и бодрствованием, вероятнее всего, потому, что из-за употребления тех или иных наркотиков его бодрствование было похоже на сон. Психоанализ в сочетании с героиновой зависимостью привел к тому, что взор Билла почти всегда был обращен внутрь, он почти постоянно находился словно во сне. Он даже начал думать, что жизнь и есть сон и что по-настоящему мощное сновидение ничто не властно прервать. Для него эти два состояния представлялись двумя сообщающимися действительностями, которые могли влиять и влияли друг на друга. Он верил, что однажды вечером ему почудится, что у него в кармане появились деньги, и он наколдует героин с опием. Абсолютно уверенный в этом, на следующий день он проснулся абсолютно больной и без гроша в кармане, но тут пришел Бернард Фречтмен и дал ему большой шарик опия, другой приятель настоял на том, чтобы он одолжил у него 10 000 франков, и тут же возник торговец героином, который, вне всякого сомнения, почуял деньги. Билл писал Аллену: «У меня теперь почти постоянно видения».

Как бы там ни было, теперь его зависимость было просто необходимо лечить. Билл проклинал апоморфиновое лечение, но единственным человеком, который лечил этим методом, был доктор Дент в Лондоне (он уже один раз вылечил Билла еще до 1955 г.). Билл принялся паковать чемоданы.

Стерн велел ему сходить на улицу Цирк и взять 200 долларов у Дини, а потом приехать к нему в Лондон и пройти курс лечения. Тогда у доктора Дента было только два пациента, и Билл писал в Танжер своему старому приятелю Полу Боулзу, что «там не было алкоголиков, роняющих престиж заведения». Билл со Стерном решили остаться в Лондоне, пока оба полностью не поправятся, но Стерна так сильно тянул героин, что очень скоро Билл уже забирал в красной лондонской телефонной будке припрятанный там наркоторговцем для него порошок. Однако когда Билл вернулся, у Стерна случился один из его перепадов настроения. Об этом происшествии вспоминает Уильям: «Он назвал меня жуликом и заявил: “Сукин сын, ты обманул меня! Ты прокрался к Дини и выудил у нее две сотни долларов”. Он продолжал обвинять меня в этом и сказал, чтобы я убирался. И вышел. Я собрал свои шмотки и сел писать ему прощальную записку. Я написал: “Назвав меня жуликом, ты совершил одну из самых больших ошибок с тех пор, как Тайрон Пауэр сыграл Джесси Джеймса[55]”. Я вышел на улицу и увидел заголовок в Evening Standard: Тайрон Пауэр умер в Мадриде. Помню, что через несколько дней увидел его фотографию в журнале, сделанную за несколько часов до смерти: ребята, смерть уже стояла в его глазах».

Удивительно, но Берроуз продолжал писать, несмотря на то, что ему все больше и больше не нравилось то, что он делал. Он писал Аллену: «Пока я не достигну того, что мои произведения будут будить чувство опасности и чувство угрозы, как коррида, я не буду искать других путей».

В сентябре 1958 г., спустя несколько недель после поездки с Жаком Стерном в Лондон, на площади Сен-Мишель Берроуз случайно столкнулся с Брайоном Гайсином. Они знали друг друга еще по Танжеру, но не были друзьями. Первый раз они увиделись на выставке Брайона в отеле «Рембрандт» в Танжере, эту выставку устроил сам Брайон и Хамри, управляющий ресторана Брайона, который назвался «Тысяча и одна ночь». По словам Брайона, Берроуз «ввалился на вернисаж, бешено жестикулируя, ни секунды не стоя на месте, выплевывая слова со скоростью пулеметной очереди. Он приволок на себе с верховьев Амазонки длинные лозы Bannisteria Caapi, вместо рубашки из-под длинной шинели торчала кипа старых постеров, изображавших бой быков. Странный голубой свет часто вспыхивал под полями шляпы».

Вскоре Билл стал завсегдатаем «Тысячи и одной ночи», раз в месяц он приходил туда посмотреть на танцующих мальчиков и глотателей огня, когда получал чек от родителей; однако тогда двое мужчин не сдружились. Брайон: «Мы с Хамри самодовольно решили, что он нам не нравится, потому что в нем было слишком много испанского» – это Гайсин намекал на то, что Билл спал с испанцами, а не с арабами, а в Танжере одно исключало другое. Со своей стороны, Берроуз написал Гинзбергу про то, как иногда вел себя Гайсин, которого он язвительно звал «сумасшедшая сука по имени Брайон Гайсин», в 1954 г. он написал Аллену: «Только что были в баре у Дина, где на меня обрушился град враждебных упреков. Там был Гайсин, который хотел унизить меня, но я-то уже знал, на что способна эта компашка».

Однако, когда одним осенним днем через четыре года Билл столкнулся с Брайоном в Париже, он прошептал: «Хочешь затариться?» Брайон искал жилье, и Билл предложил ему поселиться в Бит Отеле. Билл познакомил его с мадам Рашу, которую Гайсин быстро очаровал. Так отель вошел в новую стадию существования. Позднее Брайон вспоминал: «Годы жизни в Бит Отеле были очень интересными… это было правильное место в правильное время, и здесь встречалось большое количество правильных людей и происходили очень интересные вещи…»

Брайон был похож на швейцарца. В нем было шесть футов роста, у него были крупные черты лица, веснушки, светлые волосы и сине-зеленые глаза. Джон Клиффорд Брайон Гайсин родился недалеко от Виндзорского замка (Таплоу, Бэкингэмпшир) 19 января 1916 г. Его отец – швейцарец, мать – уроженка Канады. В том же году отец поступил на службу в армию и погиб в боях на Сомме, когда Брайону было всего восемь месяцев. И как в обычной небылице, он восклицает: «Должно быть, почтальоны ошиблись! Наверное, меня доставили по неправильному адресу. Я никогда не просил себя рожать. Вы знаете, что идет война? Отправьте меня обратно. Должен же где-то быть написан обратный адрес».

Вместе с матерью до 15 лет он жил в Канаде, потом на два года поступил в престижную английскую частную школу для юношей в Даунсайде. И здесь, и позже в парижской Сорбонне он учился на историка. Брайон часто забегал в книжный магазин Сильвии Бич и постепенно начинал вращаться в литературном и художественном мирах. Вечерами он сидел в кафе Select: «Вполне литературное днем, кафе Select по ночам превращалось в грязный Cage aux Folles. Бродяги и сумасшедшие геи стекались сюда со всей Европы, они торжественно входили, падали в обморок, закатывали сцены… Я как-то присутствовал при этом и вышел». Позднее Брайон назовет себя «мужеподобным геем», он не слишком-то напоминал хрупкую девушку.

Брайон начал писать стихи и рисовать, рисовал он все больше и больше. Девятнадцатилетним он выставляет свои рисунки в галерее «Четырех путей» на бульваре Распай вместе с сюрреалистами, среди которых были Пикассо, Дали, Макс Эрнст, Магритт и Мэн Рэй. Но его работы вызвали раздражение Андре Бретона, и он специально приехал на вернисаж проследить за тем, чтобы работы Гайсина были сняты и на их место повешены работы Поля Элюара. Во время войны Брайон встретит в Нью-Йорке многих сюрреалистов, в том числе и Матта Эшауррена, и строгого Бретона.

В 1940 г. Брайон переехал в Нью-Йорк, где жил до 1949-го, в основном он рисовал костюмы для бродвейских мюзиклов. Много времени проводил в Гарлеме, часто он был единственным белым в комнате, и, как правило, его принимали за чьего-то белого кузена. В то время его близким другом был либреттист Джон Ля Туш, который написал тогда большой хит для «Cabin in the Sky» – «Taking a Chance on Love». Это был заметный человек, который любил привлекать к себе внимание: «Я зарабатываю больше денег, чем президент Соединенных Штатов!» или «Если вы сейчас же не выбросите деньги в окно, вы больше никогда не войдете в дверь».

К сожалению, Брайон пропустил начало появления в это время в клубах бибопа: «В те великие для 52-й улицы дни я постоянно оказывался не там, где надо. Я всегда был у Клуппа, или Тони, или еще где-то, где угодно, но только не там, где надо. Как-то раз я болтался там и решил спросить у Билли Холидэй, где можно затариться, она вспомнила нас с Джоном Ля Тушем, дала нам ключи от своей квартиры, мы взяли тачку и поехали к ней, на пианино стояла большая лампа, мы сняли с нее абажур и нашли пару косяков. Но вместо того, чтобы посидеть у нее в квартире, Туш повез меня обратно – послушать, что он написал для нового бродвейского мюзикла».

Многие приятели Брайона были гомосексуалистами. Что тогда представляла из себя его жизнь, можно понять из письма, которое актер и фотограф Карл Ван Вечен написал Джону Бреону в сентябре 1949 г.: «Прошлой ночью Брайон Гайсин устроил классную вечеринку для меня в доме Джона ля Туша. Там были Мэг Мандэй и Беатриса Пиазон, Нора Кей (из балета) и Розелла Хайтауэр, которая на следующей неделе должна была танцевать в Париже в Cuevas Ballet и Гор Видал[56], the Perpers и Дональд Ангус (Элис его до сих пор помнила) и еще много-много кого, белых и черных. В 2:30 ночи стала петь Юанита Холл (South Pacific), двое юношей негров разделись и принялись восхитительно танцевать».

Тогда Уильям Берроуз и Брайон Гайсин едва не встретились, потому что первой женой Берроуза была Ильза Клаппер, секретарша Джона ля Туша. Брайон хорошо помнил ее: «Немка с моноклем, одетая в грубоватый твидовый костюм… Помню как-то я сидел у ля Туша, зазвонил телефон, и она взяла трубку: “Если это Уильям Берроуз, не пускай его сюда. У него пистолет!” А я еще подумал: “Кто он такой, этот Уильям Берроуз? В смысле, как она может быть замужем за таким человеком, наверняка он шутит”. А он сказал, что “она и в самом деле замужем за этим сумасшедшим придурком, и я совершенно не хочу видеть его здесь”. “О!” – ответил я. Это был первый раз, когда я о нем услышал».

В марте 1944 г. Брайон стал парашютистом в войсках Соединенных Штатов. Там он познакомился с Тексом Хенсоном, праправнуком Джозиа Хенсона, который вдохновил Гарриет Бичер-Стоу на написание «Хижины дяди Тома». Брайон написал про Хенсона книгу, «Хозяину, долгой спокойной ночи», она вышла в 1946 г. В ней было приложение про рабство в Канаде и о рабах, которые, как и Хенсон, сбежали оттуда, через три года он получил за нее фулбрайтскую стипендию. Кроме этого, Брайон вынес из службы в армии и еще кое-что: когда в ноябре 1944 г. его перевели в Канаду, он стал изучать японский. И хотя война и кончилась до того, как Брайон и его коллеги могли применить свои знания на практике, знакомство с японской каллиграфией оказало большое влияние на манеру его живописи.

В 1949 г. на фулбрайтскую стипендию Брайон снова приехал во Францию, чтобы изучить историю работорговли. К сожалению, во время войны при бомбардировках были уничтожены многие документы, которые хранились в университете Бордо. Он снова приехал в Париж, где встретился с Полом Боулзом. Боулза он знал еще по 1930-м годам в Париже, того знал и Джон ля Туш. Весной 1950 г. Боулз предложил Брайону поехать с ним в Танжер.

Брайон считал, что арабская культура оказала на него огромное влияние: «Только приехав в 1950 г. в Марокко, я понял, что значит арабская вязь, которая бежит справа налево словно знамена, развевающиеся над армией. Когда я несколько раз написал свое имя справа налево, я увидел на своих картинах танцующие марокканские толпы. Мне казалось, что они пляшут под музыку Джеджука, горной деревушки музыкантов-мастеров, которые, и став мусульманами, по-прежнему совершают обряды Пана. Я хотел каждый день слышать эту чарующую музыку и почти треть жизни провел в Марокко, с 1950 по 1973 г». Музыка музыкантов Джеджуки вдохновила влюбленного в нее Брайона открыть ресторан, который он назвал «Тысяча и одна ночь Танжера», в котором всегда, когда он был открыт, играли пятеро музыкантов. Позднее в отеле «Рембрандт» состоялась выставка Брайона, на которой он демонстрировал рисунки пустыни; на этой выставке Пол Боулз познакомил Брайона с Берроузом, думая, что у них найдутся общие интересы, но он ошибся.

Международная зона Танжер была практически маленьким государством, независимым от остальной части Марокко, здесь царило средневековье и очень многие люди жили в нищете. Но эта старая, размеренная честная колониальная жизнь резко изменилась, как только Марокко стала независимой от Франции, а Танжер потерял самостоятельность. Ресторан стал приходить в упадок. Как-то, покупая наркотики, Брайон познакомился с Джоном и Мэри Кук, состоятельной парочкой хиппи. Семья Кук занималась также сайентологией, и все время марокканской войны Брайон жил полностью за их счет у них дома в Алжире. Потом он вернулся в Танжер и снова открыл ресторан, но дело так и не заладилось. Берроуз писал Аллену: «Брайон Гайсин открыл “Тысячу и одну ночь”, теперь там танцует стайка ребят, на которых смотреть-то можно только с жалостью: личики похожи на мордочки хорьков, узкоплечие, зубы плохие, они скорее похожи на команду по боулингу из Ньюарка». Конец наступил в 1958 г.

Начались юридические проблемы по поводу того, кто руководитель, и Брайон передал права собственности Кукам, он верил, что они вернут ресторан сразу же, как только уладятся проблемы. Но Куки прибрали ресторан к рукам и вышвырнули его прочь. Незадолго до этого за крышкой вентилятора на потолке он нашел спрятанный амулет, пропитанный менструальной кровью: семена, камешки, обрезки ногтей, волосы с лобка, кусочки разбитого зеркала (всех по семь) и маленький сверток, в котором лежал листок бумаги. Текст, написанный справа налево, затем поворачивал и шел сверху вниз, образуя каббалистическую решетку. Брайон показал его своему учителю арабского. Тот сказал, что это призыв джинна дыма с целью «заставить Массу Брахима (Брайона) покинуть этот дом – как дым покидает этот очаг, и никогда не вернуться…»

Однако Брайон много вынес из своих будней ресторатора: его приятель Салах, который, по уверениям приятеля Брайона Фелисити Мейсона, был «когда-то самым симпатичным и черненьким мальчиком побережья», прожил с ним до самой смерти, как и Таргисти, его «джентльмен из джентльменов», и повар, жившие с ним больше 30 лет. Еще он научился изменять магические заклятия заколдованного источника несчастий на позитивные, все работы, написанные после 1958 г., он подписывал решеткой, состоящей из арабской вязи и вертикальной японской каллиграфии. Его работы в новом стиле произвели такое впечатление, что в 1959 г. ему предложили устроить персональную выставку работ в Лондонской галерее Артура Джефреса и обещали заплатить, если он сделает литографию для Музея современного искусства в Нью-Йорке.

После лондонской выставки Брайон отправился в Париж, чтобы принять участие в сборной выставке, где наряду с другими были представлены и работы Матта. После того как он три месяца жил в Париже на деньги богатейшей принцессы Распай в ее городском доме, он решил, что нельзя злоупотреблять гостеприимством, и ухватился за предложение Билла поселиться в Бит Отеле.

Уильям привел его в отель и показал свою крошечную пятнадцатую комнату. Этажом выше в номере 25, где раньше жил Аллен, теперь жил молодой американец, эта комната была немного больше. Американец сказал, что уезжает, но прежде хочет получить деньги за ключ. Вспоминает Брайон: «Не глупи, – сказал я. – В подобных ситуациях так не делают. Он ответил “Ах, да-да, ну что ж, продам его кому-нибудь еще”. В-общем, я отправился домой и принялся колдовать, этому я научился в Марокко, когда интересовался магией. Если вы хотите поселиться где-нибудь, вы совершаете магические приготовления и вводите себя в определенное состояние – чтобы впасть в это состояние, вам нужно много травы и гашиша, – потом вы представляете себе комнату и начинаете расставлять мебель так, как вы бы хотели, чтобы она стояла. Вы делаете это несколько раз, пока комната полностью не изменится, и тогда возвращаетесь обратно и говорите: “Пошел отсюда”, – и он отдает комнату вам. Потому что на самом-то деле вы уже въехали. Ему там уже очень некомфортно».

Комната номер 25 не сильно изменилась с тех пор, как уехал Аллен. Брайон распаковал свои холсты и расставил их так, что они стали закрывать почти все пустое пространство стен, какие-то он повесил, и комната стала похожа на знаменитый коридор Гертруды Стайн и Элис Токлас. Брайон был знаком с Элис и часто ходил к ней в гости на улицу Кристин. Вероятно, она навещала его в Бит Отеле, потому что, несомненно, она видела, над чем он тогда работал. «Ты спрашивал о Брайоне Гайсине, – писала Элис Неду Рорему. – Он здесь и трудится над отличными картинами. Знаешь, мне кажется, что в Париже работают все, кроме рабочих».

Вдали от слухов Танжера Билл с Брайоном быстро стали очень близкими друзьями – но они никогда не были любовниками, – Билл начал проводить большую часть своего свободного времени в комнате Брайона, наблюдая за тем, как он рисует, а иногда они просто разговаривали или курили траву. Совершенно очевидно, что Билл очаровал Брайона. «Берроуз проводил в комнате 25 больше времени, чем в своей собственной, – сказал он в интервью через 20 лет. – Уильям часто сидел в комнате, когда я рисовал, и наблюдал за тем, как большие пятна краски постепенно приобретают форму. Я пытался научиться чему-то большему, пытался делать то, чего не делал никогда раньше, и разрешал ему сидеть и смотреть на это. И он сидел, и все, что мне оставалось, – принять это. Я никогда не позволял никому делать это прежде и, пока нахожусь в трезвой памяти, никому не позволю делать это в будущем. Этот процесс интимнее мастурбации, во всяком случае должен быть таковым».

Первыми работами Брайона после того, как он поселился в отеле, стали его écritures[57] – каллиграфия белыми чернилами по черному фону-загадке. «На самом деле я рисовал каббалистические квадраты, то есть сначала писал в одну сторону, потом переворачивал лист бумаги и писал на обратной стороне в обратную сторону, и получалась замкнутая работа, и это происходило. Я думал о том, как использовать японскую каллиграфию в подобных работах, не меняя ее, а потом просто как-то случайно написал на ней перпендикулярно строчку по-арабски, получив таким образом решетку. Вот так это приобретало для меня форму».

Невозможно разобрать, что же написал Брайон на своих écritures, но слова там были разные. Брайон говорил, что «по большей части это заклинания. Кисть на бумагу, ручка на поверхность». Эти рисунки всегда сравнивают с работами Марка Тоби, но в то время Брайон еще не видел работ Тоби. «Должно быть, это было в воздухе», – говорил Брайон, оба художника совершенно независимо друг от друга пришли к одному и тому же; Тоби (род. в 1890 г.) впервые познакомился с китайской каллиграфией в середине 1920-х в Сиэтле, а потом изучал работы японских художников в монастыре Дзен в Киото. Кстати, наибольшее влияние на Брайона, несомненно, оказал Матта.

Билл был потрясен картинами, и ему безумно нравилось наблюдать за тем, как Брайон создает их. Он говорил Аллену, что Гайсин пишет по-настоящему «великие картины. Не какую-то там современную чепуху, а великие именно в самом первом понимании этого слова. Я знаю толк в живописи, в его картинах я вижу зримое воплощение своей работы. Он делает в живописи то, что я пытаюсь делать в литературе. Он считает, что его картины – это связь с так называемой реальностью, и говорит, что таким образом пытается понять, как личность обретает себя в правильном месте в правильное время. Когда он рисует, то словно проникает внутрь того, что изображает, рискуя и жизнью, и рассудком. Наверное, не надо говорить, что его картины не покупает ни один торговец. Это ни на что не похоже. Когда ты смотришь на них, ты понимаешь, что тебя больше нет, перед тобой раскрывается сатори».

К счастью, сохранилась одна магнитофонная запись разговора Билла с Брайоном, она была сделана в комнате номер 28 в 1959 г. Билл разглядывал картину, состоящую из четырех сюжетов из густо переплетенных каллиграфических строк. Из этой записи становится понятным многое в отношении Билла к живописи и многое относительно самих произведений Брайона.

Брайон: А как ты… как ты проникаешь в эти картины?

Билл: Обычно я захожу через порты входа, как я их называю. Обычно это лицо, и через глаза картина раскрывается в ландшафт, и я буквально попадаю в этот ландшафт через этот глаз. Иногда это больше похоже на арку… любое количество небольших деталей или особое пятнышко цвета создает порт входа, и затем вся картина внезапно становится трехмерным фризом из лепнины или яшмы, или какого-нибудь другого драгоценного материала.

Сейчас передо мной картина, которая разбита на четыре части, – их разделяют между собой несколько дюймов, но силой воображения их можно собрать воедино. Картины как бы сами связываются друг с другом по смыслу. Что-то стремительно несется вправо в пустоте. Конечно же, именно такая картина могла бы быть первой нарисована непосредственно в пустоте. Можно представить себе, как одна картина связана с другой.

И вдруг вы внезапно видите, что тут изображено очень много всего. Великолепный пейзаж. И велосипеды, всегда велосипеды. Настоящий мир велосипедов… скутеры. И много-много лиц… обезьяньи лица… самые обычные морщинистые обезьяньи лица. Они очень традиционны для этого мира. А вы и в самом деле видите целые миры. Вдруг вы попадаете в мир, где существует только один цвет – фиолетовый или серый и все вокруг только одного этого цвета. У каждого мира свой цвет… сами миры состоят только из одного цвета. Сначала, например, вы видите красный мир, потом голубой.

На днях я гулял по Парижу, видя перед собой эти цветные миры… я вспоминал твои картины, на которых краски разбросаны по всему холсту, как они разбросаны по всей улице. И тут внезапно в теплый день я вдруг почувствовал ледяной ветер, огляделся и понял, что на улице вокруг вижу только голубой цвет – голубой шейный платок… голубая задница молодого рабочего, его голубые джинсы… голубой свитер девушки… голубая неоновая реклама… небо… все – голубое. Я зажмурился и снова открыл глаза, но увидел вокруг только красное… светофоры… фары машин… вывеска кафе… нос человека. Твоя живопись помогла мне увидеть улицы Парижа по-другому. А потом я видел только пустыню, и маски майя, и фантастическую архитектуру мостов на твоих картинах, узкие помосты и железные колеса.

Брайон: Ты как-то сказал, что можешь видеть это все одновременно.

Билл: Нет. Это первые картины, нарисованные с позиций вечного космоса, здесь показано то, что и в самом деле происходит в голове художника или зрителя, и это показано при помощи форм и цвета, потому что именно цвет наполняет меняющиеся формы. И все это проецируется на наши дни. Я не знаю другого способа представить время, чем только так…

Сначала ты видишь только один слой на картине, потом вдруг сразу все вместе. Тот глаз, через который я проникаю сквозь порт входа, внезапно показывает мне пейзаж, которого я никогда раньше не видел. Словно игрушечный мир, в котором есть что-то пугающее, в нем живут механические насекомые, нападающие друг на друга, и вооруженные люди с других планет. Или же просто сварщики на фоне мостов.

Как странно! Буквально на секунду я очень четко увидел фотографию Грегори Корсо. Сейчас она исчезла, но я уверен, что она есть на картине и появится вновь. Странно, что эти фотки то появляются, то вновь исчезают из твоей головы. Это самое необычное явление, с которым я сталкивался за все годы своей практики. Эти странно знакомые лица появляются вместе, словно связанные лозами и усиками… обезьяньи лица. А под этим углом видно очень красивое, но суровое лицо жителя XVII в. с брыжами вокруг шеи, рядом с каким-то сельским домиком.

Брайон: А это не похоже на надпись?

Билл: Похоже. Я даже могу разобрать слова: «Тихо хлопают крылья… лозы плачут… нет, не плачут… целуют… шумно писающего Текса… Гайсин, который не плачет, потому что не грешил… обкуренный Гайсин… Брайон…»

Разглядывать твои картины – все равно что смотреть в какой-то оптический прибор. Я понял, что нужно примерно двадцать секунд, чтобы проникнуть внутрь. Зрителю надо научиться смотреть то вперед, то назад, то словно в телескоп, то словно в микроскоп, пока его внимание не сосредоточится на какой-нибудь маленькой прелестной сценке, которая, возможно, в тот момент покажется ему не больше ногтя указательного пальца. Внезапно он увидит четкую объемную картину во всех деталях… Вереницы подобных образов всегда существуют в человеческом мозге.

Глава 7. Сквозь волшебное стекло

Самое чудное – это то, что Жиродиас опубликовал «Голый ланч». Мы все были абсолютно уверены, что его никогда и нигде больше не напечатают – но это лишь показывает, как с тех пор изменился мир.

Брайон Гайсин

Аллен Гинзберг и Билл Бероуз по-разному видели Париж и Бит Отель. В то время как Аллен прилежно посещал все музеи и осматривал все достопримечательности, отыскивая дополнительную информацию и изучая описания в путеводителях, Билл музеями абсолютно не интересовался, ходил он туда исключительно для того, чтобы свериться, прав ли он, делая определенные выводы по ряду интересующих его вопросов. В этом плане Билла гораздо больше интересовал внутренний мир: он жил в мире идей и поэтому легко уживался в любом месте. Когда Берроуз объединил силы с Брайоном Гайсином, существование битников в отеле стало разительно отличаться от того, каким оно было под влиянием Гинзберга. Подход Аллена был всеобъемлющ – он с радостью говорил всем добрые слова – а Биллу всегда было ближе тайное, скрытое существование. Жизнь Билла протекала в его комнате или же в комнате Брайона. Они были рады гостям, но только избранным.

Билл и Брайон по многим причинам не участвовали в ежедневной жизни отеля: они были немного старше, чем большинство обитателей, и они были гомосексуалистами. Грегори в окружении других людей чувствовал себя свободнее, а в поисках женщин и красоты забирался в более отдаленные уголки Парижа. В отеле постоянно жили около 70 человек, и, соответственно, было несколько групп друзей. Тома Ньюрата, который позднее будет выпускать книги по искусству серий «Темза» и «Гудзон», отправил изучать книжное дело в Париж отец. В круг друзей Нюрата входил Циклоп Лестер с повязкой на левом глазу, иногда отпускавший длинную черную бороду и усы и ходивший в длинном кожаном пальто. Циклоп работал вне штата в парижском корпункте нью-йоркской Herald Tribune. Еще в него входил 22-летний Кеннет Тиндалл, романист и поэт из Лос-Анджелеса, который был похож на битника – у него была густая борода и курчавые усы. Он ходил в огромном мешковатом свитере и в сандалиях на босу ногу. В отеле он жил вместе с женой-голландкой Тав. Еще здесь жил американский писатель Джонатан Козол, который, прежде чем написать свои знаменитые работы о детях и бедняках, часто публиковал статьи в «Олимпии» и некоторых других небольших журналах; англичане художники Боб Гросвенор и Пип Ро; Дикси Ниммо, поэт и романист из западной Индии, и Кей Джонсон, по прозвищу Kaja, поэт и художник, чей сборник стихов «Человеческие песни» позднее был опубликован City Lights. Жили там даже политические диссиденты из Португалии, которые устраивали сборища значительно реже, чем молодые американцы или англичане. Что до остальных обитателей отеля, то в основном это были студенты и художники – хотя мало кто из них стал в дальнейшем знаменит. Еще были писатели, поэты, натурщики, фотографы, например Гарольд Чэпмэн, который методично снимал отель и его обитателей, все – от гостиничного кота и расценок в баре до туалетов в виде дыр в полу. Его сборник фотографий «Бит Отель», увидевший свет в 1984 г., является ценнейшим свидетельством того периода жизни. По большей части все были молоды, почти все говорили по-английски и наслаждались свободой в тех ее проявлениях, на которые у них дома в Британии или Америке посмотрели бы весьма косо. Название для заведения мадам Рашу придумал Грегори: Бит Отель.

Вспоминает Брайон: «Почти все побывали в Бит Отеле, просто кто-то жил здесь дольше, чем другие, и мадам Рашу, которая отлично знала, что происходит в ее отеле, всегда вставала на их защиту. Сам я годами жил в комнате номер 25 на третьем этаже, а Берроуз, к примеру, жил то в одной комнате пару месяцев, то в другой. А потом исчезал и оставлял после себя рукописи, которые я складывал в свой запиравшийся на замок ящик для обуви. Я стащил его из расположения американских военно-воздушных сил в Марокко, он был сделан в Тетуане[58] и выкрашен голубой краской. Мы с Биллом виделись больше, чем просто часто. Нет-нет, мы не проводили друг с другом 24 часа в сутки. Несмотря на все слухи, мы никогда не были любовниками. Аллен Гинзберг писал, что он бы очень хотел переспать с друзьями, мне же этого не хотелось. Нет, это не было делом принципа. Наверное, я просто не возбуждал друзей.

Итак, мы с Уильямом проводили вместе тягучие сонные часы, экспериментируя со своей психикой. Часто это было действительно страшно и, вероятно, опасно, но в то же время это было и очень весело. Когда у Уильяма начиналась истерика, было действительно жутко. Это были проделки психики под воздействием психоделиков. Куда мы катились? Мы проповедовали то самое «полное расстройство чувств», о чем веком раньше говорили в парижских кругах такие любители гашиша, как Бодлер и компания, а затем и юный Рембо. Берроуз сидел в моей комнате и тихо закипал, окутанный облаком дыма, и видел себя в роли великих наркоманов прошлого, то де Куинси, то Кольриджем и Ко, то Старым Мореходом из сказки про Синдбада. Или же он просто сидел, уставившись на мои картины, стараясь проникнуть и раствориться в них…

Если я спрашивал его, к примеру, “Что есть время?”, у него на лице появлялось очень странное выражение, будто бы он пытается проглотить адамово яблоко. Кадык некоторое время ходил вверх-вниз, словно он жевал что-то, будто у него там была вставлена машинка, которая сейчас заработает… словно он передал этот вопрос компьютеру и теперь получал убедительный ответ: “Время – это то, что кончается». Он был похож на оракула, который жил в твоем доме и к которому ты каждую минуту мог обратиться. Похожим образом много забавных и полезных вещей были или открыты или же, вернее, открыты заново…»

В октябре 1958 г. Уильям купил стальной шар для засыпания в магазине «La Table d’Emeraude», где торговали всякими магическими штучками, и украсил им свою комнату. Брайон взглянул на него и что-то увидел на его гладкой блестящей поверхности. «Билл заглянул мне через плечо и сказал: “О-о! Да это твой ресторан в Танжере, но кто и откуда эти люди, снующие взад-вперед?” Музыканты были на своих обычных местах, люди спускались вниз по ступеням, неся покойника как на мусульманских похоронах, и через двери выходили на улицу. Мы поняли, что видим одновременно одно и то же. Так что это не было игрой воображения». Билл писал Аллену: «Я знаю, что нахожусь в очень опасном месте и прямо перед глазами черта, из-за которой нельзя будет вернуться». И Билл, и Брайон много читали о работе с магическим шаром. Они учились обращаться с полированной поверхностью шара, и результаты были настолько интересными, что они постепенно перешли к зеркалам.

Гадание с зеркалом – магическая техника, использовавшаяся с давних времен, когда хотели узнать будущее; надо было сосредоточенно смотреть на гладкую поверхность до тех пор, пока там не возникал образ. Она стала популярна благодаря широко известному образу цыганки-гадалки, смотрящей в магический шар. Слово descry значит «рассмотреть» или «обнаружить». В Средние века к ней прибегали, чтобы предсказать будущее или найти потерянные предметы и людей. Как правило, это сопровождалось целым ритуалом: чтобы никто им случайно не помешал, ведьмы обычно гадали под защитой магического круга и, как правило, по ночам; магический круг мог быть либо нарисован мелом, либо воображаемым; при возможности ставилась стража. Комната была тускло освещена, лучше всего – лунным светом, свеча ставилась за зеркалом, чтобы она не отбрасывала теней, иногда свечи ставились с двух сторон зеркала и чуть отодвигались назад, чтобы опять же не отбрасывать теней. У новичка гадание занимало минут двадцать, а когда вы становились все опытнее и видели все больше, то и более долгое время, причем вес самого зеркала или шара, как и удобство кресла, в котором сидела ворожея, тоже были важны.

Сделав несколько глубоких вздохов, гадающий пристально смотрит в зеркало. Надо всматриваться в поверхность до тех пор, пока на глаза не навернутся слезы, если все делать верно, то по правилам гадания на магическом зеркале полагается, чтобы ваши глаза не четко фокусировали объекты, но при этом вы бы все равно могли и хотели видеть все. Гадающий спокойно смотрит в зеркало или на поверхность шара, теперь ему нельзя моргать. На этой стадии допускается, чтобы глаза были полуприкрыты. Спустя какое-то время вы видите, что поверхность зеркала изменилась и словно бы побледнела, появляется черная мгла. Некоторые люди чувствуют тяжесть во лбу, но это не страшно. Гадающий должен оставаться расслабленным. Потом появляется маленький огонек, и из этой точки света начинают образовываться облака, увеличиваясь, они заполняют собой зеркало. Иногда и сквозь облака человек видит маленький огонек. Считается, что теперь у человека открылось внутреннее зрение, и он начинает свое путешествие в зазеркалье. Тут облака рассеиваются, и появляется вполне четкая картина. Очень часто видения символичны, и, чтобы истолковать их, гадающий должен быть специально этому обучен. Вспоминает Брайон: «Тогда мы часами глядели в зеркало. Мы ощущали, что можем отдать этим опытам все время мира и иногда видели очень странные вещи, как “они” нам и обещали».

У Брайона было два шкафа, в дверцу каждого было вделано по очень тяжелому зеркалу, так что он мог открыть их и сидеть между зеркалами. Он вспоминал: «Я как-то просидел, глядя в зеркало, 36 часов кряду, я сидел на кровати напротив зеркала в позе лотоса, и народ кидал мне еду, сигареты и косяки из-за угла зеркала. И я не спал 36 часов и пялился в это большое зеркало… я много чего видел… мимо меня проносилось множество лиц».

Он видел, как в лабораториях работают ученые XIX в., видел множество разных мест, видел восточные лица, словно застывшие во времени. Видел великих вождей неизвестных цивилизаций, в занимательнейших головных уборах, с глубокими шрамами на разрисованных тату лицах: «Я доходил до точки, где исчезали все образы, это происходило после 24 часов пристального вглядывания в зеркало… кажется, что ты живешь всего лишь в одной из точек бесконечного пространства и можешь видеть только чуть дальше собственного носа, дальше клубится плотный, почти осязаемый туман, доходящий до запястий, это конец, и за этим ничего нет». В романе «Последний музей» Брайон писал: «Хватит – значит хватит! Не надо больше ничего возражать, не надо больше никаких представлений об образе образа. С зеркалами покончено. Нам нужна реальная жизнь здесь и сейчас, все».

Декабрь 1958 г. стал необычным месяцем для Берроуза и Гайсина, Биллу казалось, что в 30 дней опытов вместилось 30 насыщенных событиями лет. Он хотел испытать опасность и с помощью Брайона добился этого, паранормальные явления стали происходить часто. Билл написал текст и назвал его «Толстяк Терминал», ставший потом главой из «Голого ланча» под названием «Алгебра потребности», в тот же день Брайон показал Биллу магическое арабское ожерелье. В янтарных бусинах Билл увидел лицо толстяка, похожего на ужасного духа, словно застывшего в камне, который пытался вырваться на свободу: «Я увидел миногу, ее круглый рот был полон острых черных зубов, страстно желавших вонзиться во что-нибудь живое, и весь изуродован шрамами от джанка». В другой раз Билл совершенно отчетливо почувствовал, что Жак Стерн прикоснулся к его руке, хотя тот сидел в другом конце комнаты. А как-то он посмотрел в зеркало, чтобы побриться, и увидел там кого-то другого.

Билл видел, как Стерн похудел на семь фунтов за десять минут, когда он впервые за неделю вколол героин. Билл считал, что тот вес, который набирает тело, когда из организма выходит джанк, непостоянен и эктоплазматичен, образно выражаясь, он тает, как только ты снова вкалываешь джанк. Как обычно, Билл черпал в своих опытах материал для творчества. Этот случай описан в «Голом ланче», хотя он и дан в слегка приукрашенном виде: «Я видел, как это произошло. Он стоял со шприцем в одной руке, а другой поддерживал штаны, ненужная больше плоть исчезала в холодном желтоватом сиянии – он похудел на десять фунтов за десять минут».

Как-то, когда он разглядывал себя в зеркале, Билл увидел, что у него выросли очень странные, абсолютно не похожие на человеческие руки: из-под коротко обрезанных ногтей начали расти странные густые, черно-розовые, волокнистые длинные белые усики, ногти будто подстригли, чтобы они не мешали расти усикам. Джерри Уоллас, 20-летний парень, который сидел на другом конце комнаты, закричал:

– Господи, Билл! Что с твоими руками?

– С руками? – переспросил Билл.

– Они растолстели и порозовели, а из ногтей растет что-то белое…

Несколько людей отмечали, что Билл становится невидимым, испанские юноши в Танжере еще прозвали его Невидимкой.

Казалось, что трансформации заразны. Брайон вспоминал, что другие обитатели отеля «приходили, становились в дверях и тоже незаметно для себя самих начинали меняться… они стояли в темном коридоре, и все светились, показывая, на что они способны».

Приятель Билла Шелл Томас тоже участвовал в опытах и одобрительно смотрел на изыскания Билла и Брайона. К огорчению Билла, Шелл решил вернуться в Соединенные Штаты и после перебранки с Грегори из-за денег 9 февраля уехал в Испанию. Билл писал Аллену: «Вчера Шелдон уехал в Испанию… Мне он действительно нравится. Интересно, что наплел Грегори, чтобы не отдавать Шелдону деньги? Я как-то больше верю версии Шелдона, чем версии Грегори, кстати, Шелдон мне и нравится гораздо больше, чем Грегори». Билл был огорчен, что тот уезжает, потому что уже видел его третьим в их мистических опытах: «Я надеялся, что ядро создадут трое интересующихся мистикой, и придут к каким-нибудь выводам, и будут благотворно влиять друг на друга: этими тремя будут Шелл, Гайсин и Стерн».

Билл сказал ему, что чувствует, будто случится что-то плохое, и попросил не ехать. «Он пришел ко мне и сказал, что хочет купить и привезти домой унцию героина, и я ответил: “Приятель, забудь об этом”. Но он не послушал, приехал с ней в США и попытался продать в Хьюстоне, штат Техас. Он попробовал договориться со знакомым парнем, который оказался стукачом, и его приговорили к 20 годам исправительных работ в лагере в Хаусвилле, я хорошо знаю этот лагерь, потому что там работал психиатром мой друг Келлз Элвинз. Он описал свой побег оттуда в романе “Джамбо”, который позже выпустило “Гроув Пресс”».

Шелла задержали в Сан-Франциско с двумя пакетами героина. Его приговорили к 22 годам заключения, и в ноябре 1958 г. он сел в тюрьму. В 1962 г. его чуть было не освободили под честное слово. Сделать это очень рекомендовала техасская комиссия по помилованию и досрочному освобождению, но бывший тогда губернатором Прайс Дэниел своим решением отклонил просьбу. Дэниел объяснял это тем, что в бытность свою сенатором работал в специальной комиссии сената, занимавшейся расследованием торговли наркотиками, очень распространенной в США. Теперь же, как губернатор, он считал, что никогда нельзя поручиться за наркоторговцев, освобожденных досрочно. Когда в январе 1963 г. губернатором Техаса стал Джон Конолли, он тоже отклонил все просьбы Шелла о помиловании.

У Шелла было опубликовано три стихотворения в антологии новой американской поэзии, напечатанной в Германии, соавтором которой выступил Грегори Корсо, но оценили его литературный талант после рассказов о Тоби, которые появились в четырех номерах Evergreen Review в период с 1961 по 1963 г. В его первом рассказе было такое стихотворение: «Разве этим железным прутьям предназначено быть оружием в будущих войнах? Думаю, да! Мне нравится думать, что через тысячу лет они превратятся в пыль».

Билл понимал, что Шелл хотел привлечь к себе внимание, решив вернуться в США с героином, и написал Аллену: «Ты только представь себе: этот идиот хочет вернуться обратно с саксофоном и в кричащей одежде… с саксофоном!!! Господи, как же глуп может быть человек?..»

Билл полагал, что занятие творчеством помогает Шеллу переносить заключение. «За него замолвили словечко, и через четыре-пять лет его освободили. Я его видел потом в Нью-Йорке. Какое-то время он жил в Пуэрто-Рико, но ему там не понравилось. У него по участку бежала река, в которой водилась форель. Он превратил часть ее в пруд, и иногда я просто ходил и сам ловил себе завтрак».

Брайон собирался провести Рождество и новогодние праздники с друзьями в Ла-Сьоте, городке на берегу Средиземного моря между Марселем и Тулоном, где живут преимущественно художники. По пути в Марсель в автобусе с ним случилось еще одно необычайное происшествие. В его дневнике от 21 декабря 1958 г. есть такая запись: «Сегодня в автобусе на пути к Марселю меня захватил трансцендентальный ураган цветных видений. Мы мчались сквозь длинную аллею, усаженную деревьями, и я прикрыл глаза, сидя напротив слепящего солнца. Подавляющий поток интенсивно-ярких цветов взорвался под моими веками: многомерный калейдоскоп вихрем кружился в космосе. Я был выброшен из времени. Я был в бесчисленном множестве миров. Видение резко оборвалось, как только мы проехали деревья. Было ли это видением? Что случилось со мной?»

Он рассказал про видение Биллу. Билл написал в ответ: «Мы должны осуществить молниеносный захват цитаделей просвещения. У нас есть для этого все возможности». Кстати, Брайон только через год понял, что с ним случилось, именно после этого происшествия он придумал и сконструировал одно из самых интересных своих изобретений – «Машину мечты».

Когда Билл увлекался своими зеркалами, он пачками глотал «Эубиспазм», это позволяло ему не допускать усиления своей привычки и означало, что он был чист перед законом в случае полицейского налета. «Эубиспазм» – маленькие черные таблеточки опия с добавлением кодеина, они считались лекарством от гриппа и продавались без рецепта в любой аптеке во Франции. Билл коротал зиму в комнате номер 25, облаченный в старый серый свитер, который в 1955 г. Брайону подарила Мэри Кук, и, наблюдая за тем, как рисует Брайон, он и сам начал рисовать и в начале января 1959 г. отправил Аллену несколько своих работ, выполненных в каллиграфическом стиле Гайсина. Несмотря на большое влияние Брайона, это все-таки были работы именно Берроуза, а не Брайона.

К Брайону часто заходила Фелисити Мейсон, английская аристократка. Это была бывшая шпионка, по мужу состоявшая в родстве с королевой-матерью. Они встретились с Брайоном в кафе отеля, в котором она останавливалась, когда в 1952 г. после второго развода ехала в Марракеш. Обнаружилось, что они родились в соседних городках на Темзе и что у них у обоих погибли единокровные брат или сестра. Они тут же придумали, что состоят в родственных отношениях, и когда к столику подходил приятель Брайона, он объявлял: «А это моя сестра. Она только что приехала».

Брайон восхищался ее тягой к приключениям и оказывал ей знаки внимания. Она начала с того, что завела романы с двумя юношами-арабами из «хороших семей» – один приходил к ней в послеполуденное время, другой по ночам: «Они оба обрезаны, прекрасные любовники, и я не знала, чей пенис лучше. Вот их и прозвали райскими близняшками».

Фелисити не слишком нравился Бит Отель. В своей книге «В поисках любви», где Брайон был назван Максом – он сам хотел, чтобы его так звали, – она писала:

«Я не очень много времени проводила с Максом в его дешевом отеле, меня тошнило от единственной на весь этаж вонючей уборной на турецкий манер, от крыс, снующих по червивой лестнице, по которой надо было взобраться, чтобы попасть к Максу в комнату. Когда вы до нее добирались, вы обнаруживали, что в крошечной комнатке изгнанные из интеллектуальных кругов наркоманы ведут активную общественную жизнь, хотя мне всегда было ближе предыдущее поколение Хемингуэя и Гертруды Стайн, где еда, выпивка и светская жизнь сочетались с умственной деятельностью. Тут же наркотики вели всех к бедности. Тогда битники были по-прежнему почти неизвестны в литературе и выживали, как могли, в этом невероятно убогом отеле на левом берегу. Я была моложе их всех, но чувствовала себя принадлежащей другому поколению, иностранкой. Но в то же время я восхищалась ими и любила их и время от времени наведывалась в Бит Отель».

Фелисити больше нравился привычный для нее роскошный образ жизни:

«Брайон, как обычно, жил сразу в нескольких мирах. Он выходил из Бит Отеля в старых голубых джинсах, которые еще не вошли в моду, казался принцем и общался с людьми из самого высшего общества. Как-то, помню, богатые друзья пригласили нас в “небольшую забегаловку рядом с дорогой”, а оказалось, что это “Tout d’Argent”, где бокалы с вином обкладывали льдом, чтобы белое вино было достаточно холодным, и где для того, чтобы сделать подливку для утки, брали другую утку, отделяли мясо и промалывали его. Брайон вошел с обычным самодовольным видом, а я трусила позади в сандалиях, короткой юбке и с пакетом с фруктами, пытаясь выглядеть так, словно у меня на голове была шляпа с перьями, а на мне было маленькое черное платье и большие бриллианты. Мы справились с задачей, и нас усадили за лучший столик рядом с окном, из которого открывался вид на Нотр-Дам. И все было чудесно, пока у Брайона не начался приступ астмы и мне не пришлось быстро вести его обратно в Бит Отель. Но мы ушли очень торжественно, и все нам кланялись. Он всегда был королем, невзирая на то, что на нем было надето, лохмотья или парадный камзол».

Биллу нравилась Фелисити, она стала одной из немногих его подруг, дружба с которыми продлилась всю жизнь. Как-то раз он вместе с другими американцами-изгнанниками пришел к ней на обед на набережную Ла Турнель. Пьяный Брайон рухнул на пол, и Билл попросил ее вернуться вместе с ним в отель, но она отказалась. Впоследствии она говорила: «Он не в моем вкусе».

Билла всегда забавляли буржуазные притязания Брайона и то, как он представлял своих многочисленных приятелей-аристократов, он говорил: «Иногда заглядывают какие-то благополучные приятели Брайона, и он говорит: “Принцесса!”» Было в Бит Отеле одно «но», которое очень сильно смущало Брайона, – в комнатах не было телефонов, так что его великосветским приятелям приходилось оставлять записки или же договариваться с мадам Рашу, чтобы она передала просьбу позвонить им. Вспоминает Жан-Жак Лебель: «Брайону, Аллену или Грегори хоть и редко, но иногда все-таки звонили, и тогда мадам Рашу выходила и кричала в окна, выходившие на улицу: “Эй, месье Брайон! Вам звонят! Это мадам Рашу!” Вся округа была в курсе, кому звонят. Это была большая деревня».

Тем временем в результате действий неутомимого Гинзберга в весеннем выпуске Chicago Review за 1958 г., выпускаемом Чикагским университетом, были опубликованы главы из «Голого ланча», еще там напечатали три отрывка из Керуака и три стихотворения Аллена. Потом в летнем номере издатели Ирвин Розенталь и Пол Кэрролл опубликовали другие произведения Керуака, а в осеннем появились другие главы из «Голого ланча» и два письма от Аллена. Но на дворе стоял 1958 г., а Чикаго находился на Среднем Западе, так что осенний выпуск привлек внимание Джека Мабли, журналиста колонки сплетен из Chicago Daily News, разгромившего номер. Он озаглавил свою статью «Писанина на потребу толпе», а закончил ее фразой «однако Чикагский университет опубликовал это. Попечителям следовало бы внимательнее следить за тем, что творится в их вотчине». Конечно же, попечители последовали его совету, и Розенталя вызвали на ковер к декану Уилту, попросив его принести с собой все материалы, за опубликование которых в зимнем номере 1958–1959 он ратовал. Декан совершенно не хотел, чтобы что-то нарушало спокойствие или обижало местные органы опеки. Запретили публиковать десять глав из «Голого ланча», «Полуночного ангела» Керауака и рассказ Эдварда Дэлберга, даже статью про немецкий импрессионизм посчитали слишком скабрезной для впечатлительных умов Иллинойса.

Розенталь с Кэрроллом уволились и создали фонд, от которого не ждали никакой прибыли, чтобы опубликовать журнал в планировавшемся виде. Они спросили у Керуака, как бы он назвал новый журнал. Он посмотрел на записку у себя на столе, где было написано «Купить большой стол». Новый журнал стал называться «Большой стол». К тому времени и Аллен, и Питер уже вернулись в Штаты, а Грегори ненадолго приехал в Нью-Йорк, и они все вместе отправились в Чикаго, чтобы принять участие в благотворительном чтении, сбор от которого должен был пойти на оплату издания.

Поскольку теперь все, что было связано с «разбитым поколением», вызывало интерес, прибытие Аллена, Питера и Грегори 28 января 1959 г. попало на первую страницу Chicago Sun-Times. Там были и фотографии, сделанные на великосветской вечеринке в доме мистера и миссис Альберт Ньюман на Длинном озере, где присутствовали журналисты местных изданий и фотокорреспонденты. Журналисты Time Life сфотографировали их на фоне работ Пикассо, Джексона Полока и Моне. И каждый день жители Чикаго следили за их передвижениями, освещаемыми в колонке светских новостей.

На чтении, проходящем в Шерман-Холле, Аллен читал отрывки «Кадиша» и представлял переиздание «Вопля», которую в конце концов «Фэнтэзи Рекордс» выпустило в качестве альбома и которую Аллен не смог прилично записать в Париже. Первый номер «Большого стола» вышел в марте, в нем было десять глав из «Голого ланча». Но злоключения Розенталя и Кэрролла на этом не закончились: шумиха, поднявшаяся вокруг запрета журнала, привлекла внимание чикагских властей, ответственных за печать, и они быстро изъяли номер из продажи, обосновав это тем, что он является непристойным. Повторился процесс по гинзберговскому «Воплю», лишь подогревший интерес к новому творчеству.

Публикация значительной части «Голого ланча» в Америке привела к росту интереса к творчеству Берроуза, работы которого до тех пор были малоизвестны. Мнение Норманна Мейлера по поводу работ Берроуза стали разделять очень многие: «Те десять глав “Голого ланча”, которые были опубликованы в первом номере “Большого стола”, – это самое потрясающее произведение автора-американца из всего, что я читал за много лет. Если остальная часть книги не уступает показанному, если роман действительно окажется романом, а не просто сборником потрясающих фрагментов, тогда Берроуз станет одним из самых значительных писателей Америки, и его влияние на людей станет сопоставимым с влиянием, оказанным Жаном Жене».

Когда Брайон вернулся в Париж, у него случился приступ аппендицита, и он лег на операцию. После этого, чтобы подлечиться, он отправился погреться в Марракеш. В апреле следом за ним в Марокко поехал Билл, он ехал в Танжер на зиму, но выбрал неудачное время, потому что сразу же попал в руки полиции, которая очень хотела допросить его.

Шестью месяцами раньше Билл решил поправить свое финансовое положение, продав небольшое количество марокканской марихуаны в Париже. У него в Танжере был приятель Пол Ланд, который в прошлом был английским вором, а потом вышел на пенсию и поселился в Танжере, где в ноябре 1957 г. открыл бар и назвал его «Наваррой». Билл написал ему и попросил продать какие-нибудь «марокканские кожаные изделия». Ничего не вышло, но Пол зачем-то дал ему письмо к владельцу трехмачтовой шхуны «Ампитрит», капитану Кливу Стивенсону. Стивенсон поймали с поличным, когда он пытался купить полкило опиума у старика негра в Сокко Чико. Ланда и старика негра посадили в одиночные камеры, и последний рассказал полиции историю про Ланда и «американца в очках». В кармане у Стивенсона лежало письмо Билла, так что они решили, что именно Билл и является распространителем в Париже. Полиция обыскала дом Ланда и обнаружила там чемодан с рукописями, который у него оставил Билл. Билл писал Аллену: «[они] перерыли весь мой чемодан с самой жуткой порнографией в поисках “доказательств”. (Они, должно быть, думали, что это зашифрованные послания.)»

Дело усложнилось и тем, что в руки полиции попало письмо, написанное Биллом Маку Шелу Томасу, в котором говорилось что-то вроде «если мы объединим наши усилия, это будет выгодно обеим сторонам», что еще раз подтверждало, что Билл, возможно, и был тем, кто стоял за наркосетью, хотя, вероятнее всего, речь в письме шла «об объединении усилий в духовных поисках». У полиции появился его парижский адрес, но они и не подозревали, что в этот самый момент он находится у них под носом в Танжере. Однажды полиция устроила повторный обыск в доме Ланда, когда Билл как раз пришел к тому в гости. Каким-то чудом они не попросили Билла показать паспорт и не обыскали его, что было очень удачно, потому что в тот момент у него как раз было в кармане пять граммов опия.

Билл привез магический шар с собой, но ему стало мучительно гадать на нем. Он чувствовал какое-то давление, которое отталкивало его от шара, и это так взволновало его, что он стал спать с включенным светом. Но Аллену он говорил: «Нет, назад я не поверну (даже если бы и смог)». Сам он определял свой уровень психического состояния как тот, когда «я уже не думаю о сексе – и даже не знаю, кто меня возбуждает, мужчины или женщины, может быть, и те и другие, а может быть, ни те, ни другие. Вероятнее всего, ни те, ни другие. Я просто не понимаю жителей этой планеты – конечно же, самоанализ с его медленным препарированием всего на свете отменил мой садо-мазо-билет в Содом. Наверное, без С-М-визы может пройти только совсем невинный человек?» Может быть, снижение полового влечения Билла было вызвано тем, что в этот момент он употреблял очень много наркотиков? Укреплению его здоровья не способствовало и обнаружение того, что во Франции диосан продается свободно, хотя и под разными названиями.

В Париж Билл вернулся на пакетботе через Гибралтар вместе с Аланом Ансеном, который тогда тоже был в Танжере. Билл продемонстрировал Алану свои последние открытия в области психики, одним из которых была сильная магическая связь между магическим шаром Билла и купленным им магическим зеркалом. Билл говорил, что шар покачивался всякий раз, когда зеркало оказывалось рядом, а Ансен подтвердил это. Вернувшись в отель, Билл перестал хранить наркотики в своей комнате, что было весьма разумно, потому что полиция могла нагрянуть в любой момент.

Ансен вернулся в Париж, и Билл вдруг обнаружил, что остался один на улице Жи-ле-Кер. Жак Стерн заперся наедине с самим собой и не отвечал на письма. Шелл сидел в тюрьме в Америке, а Брайон был в Танжере. Брайон во всяком случае казался Биллу «человеком-катализатором или медиумом в потоке сознания» в его экспериментах с психикой, возможно, потому, что Брайон не использовал тяжелые наркотики. Психика продолжала подводить Билла: у него были видения и случались странные приливы энергии. Он продолжал худеть и к середине мая весил всего 120 фунтов.

Билл собирался возвращаться в Штаты и готов был вот-вот написать письмо родителям с просьбой прислать денег на билет, как на сцене снова появился Жак Стерн и пригласил его на месяц на свою яхту в Монте-Карло. Билл хотел объяснить всем, что он согласился вовсе не из-за своей любви к роскоши, а потому что Стерн изобрел новый сокращенный курс психотерапии, который длился всего две недели, и пообещал показать его Биллу. Стерн рассказал ему, что был в Лондоне и сломал ногу – с учетом того, что он ходил на костылях, это было очень возможно. Он решил совместить процесс восстановления с детоксикацией и снова пришел теперь уже с загипсованной ногой в клинику профессора Дента в Лондоне, чтобы тот избавил его от наркозависимости.

Первую неделю все шло хорошо, но потом у него появилась сильнейшая боль в пазухах, распространившаяся вниз по позвоночнику, пока она не сковала все тело, да так, что он орал как безумный. Дент не знал, что делать, позднее Стерн скажет, что в первый раз увидел его в замешательстве. Дент принялся колоть Стену героин, один гран[59] за раз, 12 гран за два часа, но даже так боль не стихала. Билл считал, что ни один другой врач не отважился бы вколоть столько героина, и он писал Аллену: «Он спас Жаку жизнь, это точно». Стерна держали две сестры, он впал в такое неистовство, что сломал деревянный стул, а потом лишился сознания. Он пролежал без сознания два дня. Дент обратился к специалисту, который сказал, что кататония – это физиологический ответ организма на боль, иначе бы убившую его. Потом они применили электрошок, он вышел из комы и сразу же принялся писать. Он писал, не останавливаясь, девять дней, по истечении которых был готов роман, названный им «Палтус». Он рассказал Биллу, что его хочет опубликовать лондонское издательство «Фабер и Фабер». Билл прочитал часть рукописи и объявил, что это гениально. Билл говорил Аллену: «Мне кажется, что это намного лучше того, что написал я, или Керуак, или ты, или Грегори, да он написал лучше всех. Несомненно, он – великий писатель, я думаю, что он величайший писатель нашего времени».

Жаку по-прежнему не везло. Он пригласил Билла на загородную поездку, но Билл устал и отказался. Позднее Жак рассказывал Биллу, что на скорости 130 миль в час врезался на своем «Бентли» в бетонный столб, его машина дважды перевернулась и упала на левый бок, причем ни машина, ни он сам не пострадали. На той же неделе он выпил слишком много снотворного и едва не умер, упав с мраморной лестницы и выбив себе один зуб, чуть не помер от смеси героина со скополамином, которую Билл забрал у него ради его же собственной безопасности. «С Жаком не соскучишься», – говорил Билл. Позднее он узнал, что вся эта история про доктора Дента, который делал героиновые инъекции, кататонию и электрошок, были вымыслом. Еще он узнал, что «Бентли» вряд ли когда-то переворачивался (или хотя бы был способен развить такую скорость), а напоследок оказалось, что яхты тоже никакой нет, ни в Монте-Карло, ни еще где бы то ни было. Стерн сохранил лицо, сказав, что ему предложили продать яхту на таких условиях, от которых он не мог отказаться. Конечно же, это все тоже было выдумкой, и эта «предполагаемая яхта» стала излюбленным местом, где начиналось действие многих рассказов, которые тогда писал Билл. Что касается того, что «Фабер и Фабер» согласились опубликовать книгу, так это тоже было неправдой, хотя сама книга существовала. В конце концов, Стерн сам выпустил ее, но никто, кроме Билла, не посчитал ее чем-то выдающимся.

Одним из наиболее эксцентричных обитателей отеля был Синклер Бейлис, которого Билл знал еще по Танжеру. Бейлис – молодой еврей из ЮАР – жил вместе с подружкой-немкой, и иногда бегал за ней по крыше с мечом, в память о том, что немцы делали с евреями. Она была сложена как профессиональный борец, а Синклер был тощим и маленьким, к тому же между ними существовал договор, что он может прекратить игру, как только захочет. У Синклера случались резкие перепады настроения. Иногда обычный фургон на улице казался ему набитым техникой, следившей за каждым его шагом. Иногда на него нападал ужас, и он отказывался уходить из помещения, утверждая, что, как только он выйдет, его сразу же убьют преследователи. Иногда он дурачился, к примеру, шел по улице и курил сразу четыре сигареты. Как-то раз Билл, Грегори и Синклер шли вдоль Сены, и когда они увидели пароход «Черное яблоко», Синклер стянул штаны и показал туристам фак и голую задницу. Уильям был потрясен. «Это отвратительно», – сказал он Синклеру. В другой раз, радуясь приходу весны, Синклер в восторге бросил в Сену свои башмаки.

Синклер был очарован Биллом и Брайоном и заинтересовался их опытами с психикой. Брайан вспоминал, как Синклер появился в комнате номер 25: «[Он] стоял на пороге, а вокруг него в темноте разливалось голубоватое сияние, которое делало его похожим на свирепого китайца, и я сказал: “Нет-нет, Синклер, тебе сюда нельзя, и выпроводил его”. Синклер написал для Жиродиаса НК под псевдонимом Ву Ву Менг «Дома радости» – книгу о гейше, а потом работал в «Олимпии» одним из помощников Жиродиаса.

Как-то утром в начале июля 1959 г. Синклер пришел в гости к Биллу и сказал ему, что Жиродиас хочет напечатать «Голый ланч», так что через две недели ему нужна полная рукопись. Жиродиас видел, какая буря поднялась после запрета зимнего номера Chicago Review и как потом изъяли «Большой стол» за непристойность, и понял, что «Голый ланч» – это именно то, что ему нужно: запрещенная книга, содержащая порнографию, предмет продолжающихся дискуссий, о которой уже написали Time и Life. Если он сможет быстро ее напечатать, то сможет и продать ее на пике интереса.

Еще в январе Билл сказал Полу Боулзу, что «Голый ланч» закончен, но он никогда и не думал, что его когда-то полностью напечатают. Теперь же, когда Жиродиас сказал, что хочет напечатать книгу, Билл снова проглядел рукопись. Смешалось так много отрывков, и смешались они так странно – большей частью благодаря Аллену, что Билл понятия не имел о книге в целом. К тому же он продолжал писать, и новые, и переписанные заново главы тоже надо было вставить в рукопись. Однако Жиродиас желал получить книгу как можно быстрее.

В комнате Билла закипела работа. Печатали в основном Брайон и Синклер. Билл печатал плохо, так что он решал, какие главы он хотел видеть в рукописи, и делал отметки, куда их ставить, или дописывал новые строчки, но большую часть времени он посвящал расклеиванию фотографий по стенам, приклеивая их скотчем. В «Разрезках: проект, который приведет к разрушительному успеху» Брайон Гайсин писал: «В воздухе кружились сотни побледневших снимков: техасская ферма Старого Быка, верховья Амазонки (“Это страна яхе, приятель. Погляди на старика brujo (брухо)[60]”), Танжер и своды законов майя (“Разве это не жутко? Поймешь, что же они такое на самом деле, и получишь нагоняй”), фотографии молодых людей, сделанные в разных местах. Берроуз то увлеченно склеивал фотографии скотчем, а потом прилеплял их на стены, и блеклые снимки периодически наезжали друг на друга, то редактировал неподъемный манускрипт. (“Am I the Collier Brothers?”) Когда он видел перед собой разбитую печатную машинку, он принимался строчить что-то новое…» Многие снимки впоследствии были изданы в коллажах, которые Берроуз рисовал в 1960-х, частенько вместе с оставшимся на них скотчем.

О том, как они делали книгу, вспоминает Билл: «Мы выдирали куски из тысяч страниц, часть рукописи потом вошла в знаменитую трилогию – “Мягкая машина”, “Билет, который взорвался” и “Нова-Экспресс”». Весь материал читался, и то, что Билл решал включить, перепечатывалось с учетом всех изменений или с добавлением нового материала. Билл вспоминает, как он читал: «Так забавно: какие-то куски пойдут, какие-то надо переделать, какие-то надо выкинуть ко всем чертям и т. д. и т. п. Чтобы собрать их воедино, нужно очень много всего перепечатать и проделать огромную редакторскую работу». В то время Билл плотно сидел на кодеине, и это, как и сжатые сроки подготовки книги, привело к тому, что какие-то главы повторялись. Например, десятистрочный абзац, которым заканчивалась первая глава, начинающийся со слов «Я путешествовал вместе с Ирен Келли…» повторился через 170 страниц в главе «Кокаиновые клопы». Как только глава заканчивалась, она отсылалась Жиродиасу, который сразу же отдавал ее в набор.

Но потихоньку книга начинала вырисовываться. Вспоминает Билл: «Многое из того, что вошло в книгу в Танжере, перепечатали Алан Ансен и Аллен Гинзберг. Куски посылались в типографию, как только они были напечатаны, и я решил, что окончательно решу, в каком порядке расставить главы, когда придет окончательная редактура. Синклер мельком глянул на верстку и сказал: “Мне кажется, что тот порядок, что есть сейчас, – самый лучший”. Каким-то чудом главы оказались каждая на своем месте, и единственным изменением стало то, что мы перенесли главу “Хаузер и О’Брайен” из начала в конец». За одним этим исключением конечная форма «Голого ланча» и расположение глав были определены порядком, в котором материал – по воле случая – посылался в типографию. Когда перестановка была сделана, получилось, что первыми словами книги были «Чувствую, стрем нарастает…», а последними «C этого мгновения стрем меня не касается (накал спал)», таким образом книга приобретала законченность. Билл был доволен полученным результатом. «Вот это вещь, никто специально ничего не делал, а она получилась очень правильной. Чистая случайность. Кстати, а как же получается случайная случайность? Это же действительно всеобщий вопрос, как случайность становится случайной? И насколько же больше ты знаешь, чем думаешь, что знаешь?»

Хотя Билл и говорит читателю, что главы можно читать в любом порядке, некоторые критики вообразили, что они видят окончательную структуру книги. В своей книге о Берроузе для серии книг об американских писателях, выпущенной «Твейном», Дженни Скерл деликатно оспорила это, она говорила: «Хотя главы и можно рассматривать как отдельные, и соединены они вместе монтажом, порядок их вовсе не случаен. Это всеохватывающая психологическая схема, структура, усложняющаяся с усложнением техники, модель обучения». Когда это показали Берроузу, он был очень доволен. Еще Билл занимался дизайном обложки, представив Жиродиасу несколько каллиграфических эскизов, сделанных в манере Гайсина. Билл говорил о них: «Конечно же, на меня сильно влиял Брайон, но все-таки это было моим видением предмета». Книга вышла через две недели после того, как печатники получили окончательную верстку, в июле. Билл сделал правки в гранках, а потом добавил что-то в конце, но последнюю правку не учли, и в книге было много типографских ошибок. Но Уильям все равно был доволен тем, что получилось: «Через месяц после визита Синклера “Голый ланч” лежал на прилавках, поставив тем самым рекорд по скорости публикации».

Жиродиас вручил Биллу 800 долларов аванса и взял себе права на треть прибыли от продажи всех публикаций на других языках. Аллен из Нью-Йорка написал, что ему кажется, что Жиродиас ограбил Билла, и это, конечно же, так и было. Билл ответил, что уверен, что заключил с «Олимпией» свою самую лучшую сделку: «Я видел, как Джек пять лет мучался с американскими издателями… конечно же, включены две главы с порнографией “Комната развлечений Хасана” и “Ежегодный прием у Эй-Джея”, они – важная часть общей структуры книги».

Хотя «Голый ланч» и был в основном составлен из тех отрывков, что Билл вкладывал в письма к Аллену из Танжера в 1954–1957 гг., напечатанный окончательный вариант книги сильно разнится с тем, что напечатали в Танжере Керуак, Гинзберг и Ансен. К сожалению, того варианта не сохранилось полностью, и Берроуз всегда подчеркивал, что существующий сейчас вариант появился в Бит Отеле. В интервью Морису Жиродиасу он говорил: «Дело в том, что та рукопись, которую вы видели в 1958 г., даже близко не стоит с тем, что вышло в 1959-м».

Вот так, к концу 1950-х, вышли главные работы четырех битников, которые считаются столпами «разбитого поколения»: «В пути», «Вопль и другие стихотворения, «Бомба» и «Голый ланч». Можно спорить, что другие их работы имеют большую литературную ценность, но именно благодаря этим произведениям они стали известны.

Публикация «Голого ланча» не сильно изменила жизнь Билла, хотя ему было приятно видеть книгу на прилавках магазинов. Гаи Фроже выставила книгу на витрину своего магазина, но отзывов не последовало, и жизнь потекла как прежде. Он продолжал экспериментировать с психикой и понял, что может превращаться в других людей: «не в людей, но в человекоподобных. «Я хожу в чем-то вроде зеленой униформы. Лицо все заросло густой растительностью, и на нем застыло выражение, которое большинство назвали бы злобным – какое глупое слово…», – писал он Аллену. И Брайон и Стерн подтвердили его слова, а Билл стал ловить на себе взгляды в ресторанах.

В конце июля Билла арестовали в связи с танжерским делом Пола Ланда. Полиция пришла к нему в восемь часов утра с ордером на арест от 9 апреля, то есть выписанным больше трех месяцев назад. Он провел 12 часов в полицейском участке, они заполняли протоколы, а ему все больше и больше хотелось вмазаться. Они сделали несколько снимков, но когда проявили пленку, то обнаружили что она пустая. И только через два часа после трех попыток им удалось сделать фотографию. «Ничего необычного для того, кого называют “невидимкой”», – говорил Билл. Между досками пола они нашли маленькую заначку травы, но было неясно даже, его ли это трава, ничего более серьезного они не нашли.

В начале Жиродиас казался вполне успешным издателем. Он быстро запустил книгу в печать и договорился с братом, что тот переведет ее на французский, но «Le Festin Nu» вышел в издательстве «Галлимар» только в 1964 г. На деньги, полученные от продажи набоковской «Лолиты» в Америке, Жиродиас открыл ночной клуб «Le Grand Severin», где они с Биллом иногда говорили о делах и ели пироги (pâté) с дроздами. Билл решил отдать Морису право вести переговоры со всеми иностранными издателями, в том числе и по заключению контракта с Барни Россом из «Гроув Пресс» по вопросам издания в Америке. Морис говорил Биллу: «В таком деле много подвохов. Я их знаю – ты нет. Давай я буду этим заниматься. Все, что тебе надо, – это верить мне». И Билл поверил. Права на книгу были проданы «Гроув Пресс» за 5000 долларов, но Билл не получил ни цента. Жиродиас оказался сладкоголосым жуликом. И только в 1967 г. Берроузу после долгой и упорной борьбы удалось восстановить свои права на «Голый ланч».

Теперь Билла стали беспокоить проблемы с законом, начавшиеся после этого танжерского дела с наркотиками. Адвокат Мэтр Бамсел, которого ему привел Жиродиас, сказал: «Единственная ошибка – это то, что ты еще не сидишь». Чтобы отвести обвинение от себя, Пол Ланд показал письмо Билла, в котором тот просит прислать ему в Париж немного гашиша. «И говорить не хочу о Ланде, – писал Билл Аллену. – Хотя почему же? Будь я на его месте, я сделал бы то же самое. Да любой сделал бы все, чтобы спасти свою шкуру. Я себя виню, скорее, за то, что вообще свел с ним знакомство». Ланд был профессиональным вором, который много лет просидел в тюрьме. Он уже имел столкновение с властями по делу о несчастном случае, произошедшем с доброй старой шхуной «Ампитрит», эту запутанную историю он рассказал наконец в своей биографии – чертов негодяй с улыбкой до ушей, – и без крайней необходимости он совершенно не хотел близко знакомиться с марокканской тюрьмой.

Чтобы обеспечить себе какие-то тылы, Билл принял решение написать вступление к «Голому ланчу». Он писал Аллену: «Хочу написать небольшой рассказ, имеющий отношение к “Голому ланчу”. Думаю, это сейчас необходимо для моей собственной безопасности. В “Голом ланче” я рассказал, что же такое джанк, как он воздействует на организм, то, как можно обуздать наркозависимость. Но я имел в виду совершенно не это. Не употребляйте наркотики, ребята, бегите от них прочь…»

Аллену не понравилось «Письменное показание: свидетельство, касающееся болезни», ему показалось, что это прямо противоречит основной идее книги. Ему казалось, что уверениями, что он «не помнит, как написал “Голый ланч”», Билл преувеличивает ничтожную возможность того, что книга будет использована против него как свидетельство в деле о наркотиках. Билл ответил: «Это вступление специально написано так, что над ним нельзя посмеяться, оно специально написано в виде морали… Я написал, что «единственным оправданием этого опостылевшего смертного пути является отказ – чего же они хотят от меня со своей холодной благотворительностью, люди, которые никогда не пробовали и не знают, что же такое джанк?» Джанк был для Билла «следствием принятия злого закона[61]». Джанки не были для него революционерами, а героин он считал одним из многочисленных способов общества контролировать людей.

В том же письме он порекомендовал Аллену почитать «Дианетику» Л. Рона Хаббарда, а потом сходить в расположенный поблизости центр сайентологии, самому Биллу это порекомендовали сделать Брайон и Жак Стерн. «Стряси с Хаббарда побольше за свои деньги». Если уж Билл чем-то увлекался, то это было всерьез и надолго, к примеру, сейчас он увлекся сайентологией. Ему стало интересно, потому что в решении проблем не использовался ни гипноз, ни наркотики, просто забиралась энергия. Подобный метод, когда ты постоянно вспоминал о неприятных событиях и копался в них, был чем-то похож на тот самоанализ, которым он занимался в Танжере перед тем, как переехать в Париж: «Просто мотать пленку взад-вперед, пока рана не затянется». Он прекрасно знал, что своими корнями сайентология уходит в промывание мозгов на русский манер, и совершенно не испытывал на этот счет никаких иллюзий. Он писал Аллену, что «скорее, это не терапия, а умение вывертываться». Как обычно, с его интересом к пограничным наукам, псевдонаукам и альтернативной медицине Билл смог использовать некоторые из методов сайентологии для своей пользы. Он интересовался сайентологией до начала 1970-х, когда его вышвырнули из организации как «предателя».

Но в 1959 г. он полностью ушел в нее, и очень многие приемы показались ему полезными. В конце октября он снова пересмотрел свою рукопись, теперь с позиции своего углубленного интереса к сайентологии. Он писал Аллену: «Теперь я буду писать по-новому, и я не хочу публиковать что-то до тех пор, пока тщательно не изучу и не освою этот новый метод. Я не могу объяснить тебе, в чем он заключается, потому что для этого тебе нужно пройти предварительную подготовку. Так что я снова и очень-очень настойчиво прошу тебя (поверь мне, осталось не так уж много времени): найди рядом с собой какую-нибудь сайентологическую общину и вступи в нее». Возможно, сайентология была упрощенной формой того нового подхода к психотерапии, который Стерн собирался объяснить Биллу на борту своей «воображаемой яхты».

Непредсказуемые смены настроения, ложь и дело с яхтой изменили отношение Билла к Жаку, и они больше не были близкими друзьями. Билл написал Аллену, что не уверен, что Стерн хочет его видеть: «Конец “Голого ланча” посвящен Джеку, и он должен это знать. Мы никогда не были друзьями, но он поступил как друг. Я многое узнал от него про европейцев. Кстати, больше всего я узнал именно от Джека, ну и от Брайона». Здесь Билл обращается к сцене, когда после инъекции джанка Стерн теряет десять фунтов за десять минут, которая оказалась и в первой, и в последней главе «Голого ланча», этакая нелицеприятная характеристика персонажа. Билл поблагодарил Стерна за некоторые идеи, которые нашли свое воплощение в книге: «Примечание: идею о тяжелом топливе мне подал Жак Стерн». Это примечание на 55-й странице в издании «Олимпии Пресс» в последующих изданиях было опущено, предположительно, по просьбе Стерна.

В конце ноября 1959 г. Билла вызвали из комнаты номер 15, где он тогда обитал, и сказали, что ему звонят. Звонил американец Гарольд Норс – поэт и гей. Позвонить Биллу Норсу предложил Грегори Корсо. Норс вошел в нью-йоркские литературные круги прямо перед войной, где повстречался с Диланом Томасом, Кристофером Ишервудом, Гором Видалом и Полом Боулзом. Как и Алан Ансен, какое-то время он работал секретарем у Одена. В 1953 г. Норс продал картину Пикассо, которую ему подарил любовник-миллионер, и на вырученные деньги отправился в Европу, сначала в Италию, а потом в Грецию, во Францию и в Марокко. Путешествовал он до 1968 г. Первый сборник его стихов «Подводная гора» вышел в 1953 г. В Париже он сошелся с журналистами из Paris Review, которые захаживали в кафе «Трайон», и с писателями из бывшего «Мерлина»: Нельсоном Элдричем, Острином Уэйнхаузом и Грегори Плимптоном. Там он и познакомился с Грегори, который позже познакомил его с обитателями отеля.

Норс составил самое подробное описание жизни Бит Отеля, начал он с описания своего первого визита к Берроузу. Комната 15 была крохотной, в ней стояла кушетка, на проводе висела лампочка, стояло два стула, стол и старая побитая печатная машинка. Билл говорил очень мало, предоставляя Норсу самому вести беседу, он говорил несвязно и иногда надолго замолкал. «[Он] ковырял спичкой под ногтями, – писал Норс, – это был классический пример наркомана из фильмов без звука: скелет, обтянутый пергаментной кожей, бледное неподвижное лицо, тонкие плотно сжатые губы, пустые глаза… казалось, что он сам довел себя до душевного расстройства».

Норс жил поблизости на острове Сите и, несмотря на неудавшееся знакомство с Берроузом, продолжал наведываться в отель к Грегори, Биллу и Брайону. Большую часть дня Норс проводил в Mistral Джорджа Уитмена, который находился прямо напротив его отеля на улице Мясников. Заведение Уитмена было очень демократичным, на втором этаже были комнаты, где «книжные люди» могли жить целую неделю. Тем летом там поселился нервный молодой англичанин из Дарлингтона, графство Дархэм, по имени Иэн Соммервиль, он выполнял разнообразные работы в магазине и по соседству, а за это ему разрешали там жить. Он изучал математику в Колледже Иисуса в Кембридже, а в Париж приехал на лето подучить французский. Норс пригласил его к себе на обед и нашел Иэна очень приятным собеседником, но он был не в его вкусе. Вскоре после этого Норс пришел к Биллу в отель, и тот спросил, куда бы ему сходить, чтобы с кем-нибудь познакомиться. Норс назвал Mistral, но Билл возразил, что у него никогда там ничего не получалось. Норс рассказал про Иэна и сказал, что тому нравятся мужчины постарше, Билл заинтересовался.

По совету Норса Билл пошел в Mistral и увидел Иэна, балансировавшего на неустойчивой лесенке и расставлявшего книги. Должно быть, он понравился Иэну, потому что, увидев его, он уронил книгу, больно стукнувшую Билла по плечу и стал извиняться. Иэн был худ, взгляд его был напряжен, а высокие скулы обтянуты желтоватой кожей. Он говорил так тихо, что, чтобы его услышать, приходилось наклоняться. Время от времени он запускал пальцы в рыжеватые волосы и взъерошивал их. Он был начитан, но из битников слышал только о Керуаке, однако быстро сориентировался и прочел все, что было под рукой. Иэн решил, что кроме работ Билла ему еще очень нравятся работы Пола Боулза.

Билл взял немного апоморфина у доктора Дента и решил сам покончить со своей кодеиновой привычкой. Он подробно записывал свое предыдущее лечение (настолько, насколько это было в его силах), а еще у него был маленький блокнотик, который ему дала помощница доктора Дента, небезызвестная сестра Смитти, в котором она записала точную последовательность лечения. Теперь ему был нужен кто-то, кто мог быть и помощником, и нянькой в период отвыкания. Гайсин помочь отказался, он боялся тех изменений в психике, через которые будет проходить Билл, а 18-летний Иэн согласился, абсолютно не представляя себе последствий и даже не подозревая, что за драматический спектакль развернется.

Берроуз говорил: «Фишка в том, что апоморфиновое лечение требует постоянного присутствия второго человека рядом. Иначе говоря, вам и днем и ночью нужна сиделка, которая будет делать вам уколы каждые четыре часа. И далеко не все могут это сделать. По крайней мере первые четыре дня за больным нужно следить постоянно. Кстати, все это довольно неприглядно[62]».

В забытьи Билл снова увидел всех тех жутких персонажей, которых видел в магическом шаре или за время экспериментов с яхе: он то становился невидимкой, и на лице у него начинала буйно появляться растительность, то был английской няней-ханжой, то старым шерифом с Юга, который убивал негров, то огромной многоножкой, то Хассаном ибн Саббахом, или Злым Духом. Эти персонажи быстро сменяли друг друга, соответственно, быстро менялся и голос, и облик Билла. Он лежал в мокрой от пота рубашке. Он содрогался в конвульсиях и припадках, его рвало, он бредил, пукал и пугал соседей жуткими воплями. Целую неделю Иэн поил его чаем с хлебцами и колол апоморфин и иногда даже микроскопические дозы кодеина, в конце концов, организм Билла очистился. Избавиться от кодеиновой зависимости гораздо труднее, чем от героиновой, и Билл божился, что никогда больше не притронется к нему.

Двадцать четвертого августа заскочил Норс с приятелем, который хотел познакомиться с Биллом. Дверь открыла тонкая фигура с засученными по локоть рукавами, в тусклом свете Норс принял его за Билла. Но это был Иэн, который объяснил, что Билл пытается слезть и что он помогает ему. Норс вздохнул и сказал Иэну, что принял его за Билла. «Как и все, – ответил Иэн, – я его копия».

Иэн не впустил их, но признался: «Это чертовски неприглядно. Не хотел бы я когда-нибудь еще раз пройти через это. Галлюцинации, судороги, ярость, почти безумие. Но это того стоило: ему становится лучше». Вскоре после этого Билл отправился в Лондон, и пока он отсутствовал, Иэн сказал Норсу: «Чтобы остаться в своем уме, я изо всех сил цеплялся ногтями за нормальность, цеплялся так сильно, что ногти стесались до самых лунок». Это стало началом самого длинного романа Берроуза, в котором отношения между партнерами были наиболее искренни и близки. Иэн стал любовником Билла, его соратником, помощником и защитником. Он был самым яростным критиком Билла с глазу на глаз и самым яростным его защитником на публике. Он считал Билла величайшим писателем современности, а Билл со своей стороны полностью полагался на мнение Иэна в каких-то бытовых вопросах или в вопросах, касающихся точных наук.

Брайон: «Иэн Соммервиль был похож на драного бездомного кота – он был таким же тощим и стремительным, а на голове у него росла жесткая рыжая щетина, которая торчала во все стороны, как потом у панков. Он хрустел, как хлопья, и был острее гвоздя. Он весь лучился от статического электричества, и, когда он пожимал тебе руку своей ледяной рукой, пробегал электрический ток. Он не очень любил воду и паниковал от мысли, что может попасть под дождь. Он замечательно делал модели и умел обращаться с инструментом. Вместе мы сделали первые “Машины мечты”. И он был также увлечен печатанием, как и я».

Иэн работал с Брайоном и Биллом над технической стороной записи «разрезок» и над фотографическими коллажами – рассказывал друзьям, как проявлять и как накладывать одно изображение на другое, а еще вместе с Брайоном они изобрели «Машину мечты». С Биллом они были на равных, здоровый английский скептицизм Иэна остужал пыл Билла, с жаром бросавшегося в учения вроде сайентологии, теперь набеги в подобные науки были скорее антропологическими экспедициями, а не незапланированными набегами, как раньше. Иэн терпеть не мог дураков, и с людьми, которые были ему скучны, мог быть груб и резок, но с друзьями он всегда вел себя честно и спокойно.

Иэн был человеком настроения, и довольно сложным человеком, он сильно критиковал Билла за то, что он не очень-то аккуратен в своих исследованиях. Сам он всегда все делал по-научному: карандаши лежат рядком, поверхность перед работой очищается, книги сложены аккуратными стопками, одежда тщательно вычищена. Он был превосходным математиком и мог объяснить теорию относительности Эйнштейна или принципы работы со свободными переменными так просто, что слушатели только удивлялись, почему же они никак не могли понять этого раньше. Но была у Иэна и другая сторона, которую он редко кому показывал, – он был большим весельчаком. Биллу было сорок пять, Иэну только восемнадцать, но они отлично смотрелись вместе. Иэн заявил, что остается в Париже, но Билл благоразумно убедил его вернуться в Кембридж и доучиться. А сам он приедет в Англию, а Иэн будет приезжать в Кембридж из Лондона на выходные.

Билл: «Он еще не закончил Кембридж и еще не получил диплом, так что мы с Брайоном приложили все усилия, чтобы заставить его вернуться. Это очень сильно помогло бы практической стороне нашей работы, и он вернулся за дипломом. Это был очень талантливый молодой человек. Он понимал те вещи, о которых у меня было лишь смутное представление, например теорию относительности или что такое свободные переменные, или физика. И для него это было абсолютно нормально. А вот для меня нет, я и понятия не имел, о чем они говорят. Плохо, но он этого не понял. А потом его заинтересовало программирование. Он мог бы изобрести новое измерение, но не изобрел».

Многие из друзей Билла не понимали, как у того могут быть какие-либо отношения с Иэном, потому что тот был совершенно не во вкусе Билла. Как правило, Билл не делился подробностями своей половой жизни. К нему регулярно приходил с улицы Ушет-мальчик араб, но он прилагал все усилия к тому, чтобы его не увидел ни один из его друзей. Любопытная Фелисити Мэйсон поинтересовалась у Иэна, что Билл за любовник. «Как-то я сказала Иэну: “Как-то я слабо представляю себе Уильяма в постели… А ты что думаешь, Иэн?” – а он ответил: “Восхитительная ебля, восхитительная…” – и захохотал. Иэн посмеялся над их отношениями и сказал: “Ну конечно же, в постели он клевый, но…” Иэну его искренность давалась совершенно спокойно, он был раскован. Иэн был очень умен, но его ум и разрушал его. Он не знал, как ему применить свои выдающиеся мозги, он не обладал пробивной силой, энергией, быть может, ему следовало продолжать академическую карьеру… но он сбился с пути и начал принимать наркотики. Он был похож на Руперта Брука: такой же болезненно чувствительный и нервный».

В интервью Теду Моргану для своей биографии, названной «Писатель вне закона», Уильям раскрыл всю сложность их взаимоотношений: «Когда мы только познакомились с Иэном, конечно же, ведущим был я. Я за все нес ответственность. У меня был большой опыт с юными испанцами, и за все отвечал я. Я привык за все отвечать. Переменилось все позже, гораздо позже, когда главным стал он. Это произошло через много лет, Иэн стал ведущим в 1965 г. Получить право стать ведущим нельзя, ты просто либо ведущий, либо нет. Я был им раньше, продолжал потом какое-то время, а затем просто перестал им быть».

Тем летом Грегори вместе с Жан-Жаком Лебелем сняли домик в Венеции, в 1903 г. в этом доме жил Модильяни. У каждого была своя большая комната, а во дворе росла пальма. Жан-Жак жил вместе с подружкой, американской поэтессой Сандрой Хокман, в 1963 г. она выиграла премию Йеля за сборник стихов «Пастбища Манхэттена». Вспоминает Жан-Жак: «Это была очаровательная, помешанная на сексе истеричная американка. Тут Грегори предложил мне снять дом на пару, и мы чудесно провели лето. Там были и Алан Ансен, и Гарольд Эктон – английский лорд, приятель королевы, мультимиллионер, у которого была потрясающая коллекция флорентийцев. Он был геем, и ему всегда нравились битники, он очень нас любил. Мы с Грегори геями не были, он сдружился с Аланом Ансеном, и они вместе ходили за мальчиками».

Грегори нравилось обедать вместе с Эктоном и Ансеном, тем самым приобщаясь к высшим кругам. Он купил парадный пиджак и пошел в казино, где, конечно же, проиграл все те небольшие деньги, которые привез с собой. Но тут все изменилось. Вспоминает Жан-Жак: «Помню, что Грегори получил чек на 1000 долларов от Ферлингетти за “Бензин”. Он в первый раз в жизни получил чек на 1000 долларов и не знал, что ему теперь с ним делать. У него не было банковского счета, у него ничего не было, ни здесь, ни в Америке. Чтобы обратить его в итальянские лиры, потребовалось две недели. И он отправился к самому лучшему портному на площадь святого Марка, где заказывал свои костюмы Гарольд Эктон. Грегори заказал себе костюм из белой альпаки, которым очень годился. Должно быть, он истратил на этот костюм половину всех полученных денег. Это был королевский костюм. Он пришел в ресторан и сказал: “Посмотрите-ка на меня, вся эта дешевка из восточной страны больше не для меня. Я – принц!” – и все зааплодировали, все были рады. И неделю он не снимал его, спал в нем, пролил на него вино, заблевал. Костюм из белого стал неряшливо-серым, он был весь чем-то заляпан. Но он все не снимал его: “Посмотрите на мой костюм, посмотрите!”

Я очень хорошо помню, как однажды мы уходили от Монтина на Дурсодуро, удивительного места, где мы платили за обед своими картинами. Мы часто обедали там, в этом ресторанчике на небольшом канале традиционно собирались художники. Все много пили, туда приходили Алан Ансен, и Грегори, и Сандра – американка с огромной задницей, нью-йоркская еврейка. Мне, да и всем остальным, особенно нравилась ее задница, может быть, в этом много шовинизма, но это действительно было так. Грегори мало интересовался сексом, но как-то вечером, я уж не знаю, что случилось, он решил, что может позволить себе какую-нибудь проделку, и совершил поступок, достойный итальянца из Нью-Йорка. С криком “Ух ты!” он хлопнул ее по заднице, тут Сандра, которая, напомню, пыталась вести себя как леди, обернулась и сказала: “Ой, Грегори, хватит!”, а он сказал: “А что, Хокманн (он называл ее Хокманн)? Почему этот французишко видит твою задницу, а я нет? Это же дискриминация! Я тоже хочу ее увидеть!” И знаете, что она сделала? Пихнула его. Прямо в канал. Это был небольшой канал Рио-дель-Эремит, но тут же все итальянцы закричали: “Человек в канале!” А канал был очень грязным. Они втащили его в гондолу, а 500-долларовый костюм из альпаки стал ничуть не лучше бумажной салфетки, если ее окунуть, а потом вытащить из грязной канавы. Он сказал: “Хокманн, что же ты со мной сделала? Я же поэт. Поэтов нельзя бросать в каналы!” И начал ругаться. Он был одновременно и прекрасен, и ужасен. Конечно, она не должна была этого делать, но, Господи, какая у нее была задница! Иногда из-за жоп случается что-то подобное. Господи, как же он изговнял весь свой костюм!»

Грегори вернулся из Венеции в Бит Отель, как обычно, без денег. Казино пожрало остатки его гонорара. Билл отнесся к случившемуся хладнокровно: «Конечно же, у Грегори-то все шло замечательно, то был полный писец. Помню, кто-то сказал: “Грегори – тяжелый человек”. Он и был бедным вором-итальянцем. Он ходил в реформистскую школу и вырос в окружении, где все считали его вором. Но у него хватило ума вырваться из порочного круга, откуда не так-то много путей: конечно же, был еще вариант – стать мафиози, но это не у всех получается. Быть мафиози хотели бы многие, но сами мафиози не хотели бы, чтобы их было много. Грегори решил, что он будет поэтом, и был свято в этом убежден. Как-то посреди ночи он позвонил Одену: “Это Грегори!” – “Какой еще Грегори?” – “ПОЭТ Грегори!”»

«Было непонятно, на что живет Грегори, он как-то умудрялся жить в Париже своей головой, выпрашивая стаканчик здесь, обед там, продавал что-то, ему что-то дарили, особенно женщины. У него же всегда кто-то был, какая-нибудь девушка. Одну из них звали Апрель или Ноябрь, а может быть, Сентябрь? Ну да, он любил трахаться. И никогда не приходил с пустыми руками. Он постоянно что-то писал, снабжая потом свои неподъемные манускрипты аннотациями, и продавал черновики, даже не редактируя. И пусть кто-нибудь другой разбирается, что они все принадлежат одному автору. Пока он жил здесь, он действительно много писал».

Жизнь в Бит Отеле была важнейшим периодом в жизни Грегори. Его творчество претерпело сильные изменения, он нашел свой стиль. После того как он написал свою первую книгу «The Vestal Lady on Brattle», и сам Грегори заметил эту перемену, свершившуюся с ним во время жизни в Париже: «Эта странная книга написана неопытным еще автором, в ней идеи только начинают появляться. Здесь много смешения образов, я убрал много длинных строчек. Тогда я думал, что чем короче строчки, тем четче стихотворение, что поэзия подобна каменному Акрополю. Но в 1957–1958 гг. в Париже все переменилось, и я подумал: “А почему бы мне не позволить строчкам просто виться так, как им хочется, и не думать об их длине”. Я хотел, чтобы они совпадали с тем ритмом, который звучал во мне, с моей внутренней музыкой, и они совпадали. Может показаться, что в “Свадьбе” ничего не изменилось – те же длинные строчки, но теперь они плыли, как те звуки, что наполняли меня».

Билл предстал перед судом по обвинению в распространении наркотиков 25 сентября 1959 г. По совету Брайона Билл решил признаться, что это он написал то самое письмо Полу Ланду, а его адвокату Мэтру Бамселу удалось сделать так, чтобы дело Билла рассматривал судья, чья жена когда-то тоже была наркоманкой, он полагал, что такой человек отнесется к его подопечному с большим сочувствием. К счастью, в январском номере престижного «Нового французского журнала» должно было выйти «Письменное показание: свидетельство, касающееся болезни», и Бамсел мог зачитать какие-то части из него в суде, чтобы доказать, что Билл действительно писатель. Линия защиты состояла в том, что Билл – писатель, постоянно ищущий новых источников вдохновения, и что он связался с нехорошей компанией, которая сбила его с пути истинного. Судья заявил, что не считает это серьезным преступлением в особенности потому, что никакая перевозка наркотиков не успела еще состояться, но предупредил Билла, чтобы тот не держал его за дурака. Билл сказал правду: он не занимался торговлей и не собирался ею заниматься и не имел ни малейшего желания снова встречаться с Полом Ландом или его приятелями. Ему дали срок условно, приговорили к 80 долларам штрафа, и он вздохнул с облегчением.

Осенью Билл попросил Аллена прислать ему мескалин, который совершенно спокойно продавался в США и который можно было легально переслать по почте, что Аллен и сделал. Он не был запрещен и во Франции, поэтому никаких проблем не возникло. Они с Брайоном отпраздновали им «успешное возвращение домой». Билл продолжал общаться с Анри Мишо на тему мескалина и других галлюциногенов, в октябре он отправил Аллену рассказ:

«Кажется, М. торопился домой, проглотив в кафе таблетку мескалина вместе с чашкой горячего чая – это кафе настолько дешево, что здесь даже не подают горячего, – потом на рынке он встретился с Б., которого знал и раньше, но никогда не видел, как не видел его никто, потому что он был известен как человек-невидимка. И Б. сказал: “О! Месье М., присаживаетесь, выпейте чашку кофе и давайте вместе смотреть на идущую мимо демонстрацию”. Но М. отрицательно покачал головой и сказал: «Нет-нет, я должен торопиться домой, чтобы словить кайф». И он побежал домой, прикрыл дверь, выключил свет, закрыл глаза и вдруг увидел мистера Б., и тогда мистер М. сказал: “А что в моем сне делаешь ты?” А Б. ответил: “Живу”».

Глава 8. Разрезки

Деньги – это слова

Слова – это деньги.

Ценны ли слова, как деньги.

Ценны ли деньги, как слова.

Гертруда Стайн. История Америки с точки зрения географии

После выхода «Голого ланча» команда журналистов из Time – Life, держась то бурной любви к Биллу, то не менее бурной ненависти, выяснила, что живет он в Бит Отеле, и послала к нему компанию репортеров и журналистов. Билл в это время был в Лондоне, где проходил новый курс лечение апоморфином у доктора Дента, а потом ездил к Иэну в Кембридж, однако 1 октября 1959 г. по приезде в Париж он встретился с журналистами за завтраком. Несколько дней они преследовали Билла, который мирился с этим, чтобы привлечь большее внимание к своей книге. Он писал Аллену: «Тут вокруг несколько дней крутились парочка журналистов из Life, фотографировали и стряпали статейки. Отличные фотографии. Очень симпатичные и знающие типы. Некие Снелл и Лумис». Войдя, репортер Дэвид Снелл предложил Берроузу сигарету марки «Old Gold», тем самым делая прямой намек на последнюю главу «Голого ланча» «Хаузер и О’Брайен»: «Спевшаяся парочка. Чтобы растопить первый лед, Хаузер хлопал тебя по плечу, а потом О’Брайен предлагал тебе сигарету марки “Old Gold” – обычные коповские сигаретки…» Этот жест говорил о том, что Снелл не только прочитал «Голый ланч», но и знал, что для Берроуза каждый из Time – Life сродни копу.

По воспоминаниям Билла, Снелл даже курил ту же марку сигарет: «Он курил, и курил он “Old Gold”. Он знал, что он коп. Одно время он подрабатывал вышибалой, а еще у него была аллергия на пенициллин. У него был один из этих видов аллергий, о которых и не думаешь, рассуждая о пенициллине. Конечно, так и случилось. К счастью, его доктор об этом знал, и буквально через пару минут скорая уже была на месте. Она словно ждала со шприцем, и, как только понадобилось, был сделан укол. То, что он описал, в точности совпало с описаниями смерти в “Египетской книге мертвых”: невыносимая жара, жуткий холод, а потом такое чувство, будто в теле начинает лопаться каждая клеточка. Он написал про это в “Ридерз Дайджест”. А второго парня звали Лумисом Дином. На вечеринке он сделал пару офигительных снимков Ротшильдов – он действительно очень хороший фотограф».

«Вот на этой фотографии мы со Снеллом, его звали Дэвидом Снеллом, он уже помер; он внимательно слушает мои ответы на вопросы. В фотографии, как и в боксе, как только видишь начало, все уже ясно. Другими словами, ты должен реагировать на секунду раньше другого. Старик Бернс лежит на полу, его распяли на дереве, живого распяли, ха-ха-ха! Несколько дней они кормили меня завтраками и ублажали всяческим образом. Кстати, я, похоже, понравился мистеру Люку».

Статья, написанная штатным журналистом Полом О’Нейлом, появилась в тридцатом номере Life за 1959 г. Она называлась «Вокруг одни повстанцы», и вполне логично, что битники в ней были представлены как явление негативное. Вероятно, Снелл написал положительный отзыв, но он составлял только один из двух больших абзацев, в котором Билл не критиковался: «Несмотря на все свои пристрастия к самым низменным страстям человечества, Уильям Берроуз имеет очень трагичный и сардонический взгляд, он тонко чувствует трагедию». Билл чего-то подобного и ждал. Он писал Аллену: «Этим двум дальнозорким журналистикам из Life, несомненно, очень понравилась моя работа, эту симпатию подделать было бы невозможно. Но, естественно, они никак не могли повлиять на окончательный очерк».

После завтрака Дин и Снелл проводили Берроуза в отель и случайно оказались свидетелями того, как Брайон Гайсин показал Биллу свое новое изобретение: «разрезки». Билл подтвердил, что они тоже там были: «Вернувшись, они тоже увидели это. Увидели первые “разрезки”». Билл описал этот момент в «Третьем Уме»: «…дом номер 9 по Жи-ле-Кер, комната 25, сентябрь 1959 г. …только что вернулся после продолжительного завтрака с а-ля полицейскими из Time, ставил на место жуликов таких же старых и уставших, как и их тезки: “Мистер Берроуз, что-то мне говорит, что вы… Я знаю, что несколько лет назад вы жили на Мэдисон-авеню… получали 20 000 долларов в год… получали от жизни все удовольствия… ‘Old Gold’, пожалуйста”. Когда я вернулся в 25-й номер, то увидел Брайона Гайсина с ножницами в руках, а перед ним на столе разбросанные вырезки из газет Time, Life, и он зачитал мне “разрезки”, которые потом вошли в “Уходящие минуты”».

Брайон так рассказывает о своем открытии: «Я сидел в комнате 25, резал холст для картин и случайно разрезал своей бритвой «Стенли» пачку газет и вспомнил, как полгода назад говорил Берроузу, что необходимо применить технику рисунка непосредственно для письма. Взял несколько первых попавшихся под руку слов и принялся составлять из них тексты, которые стали главой «Первые разрезки» в “Уходящих минутах”».

На столе лежали парижская New York Herald Tribune, Observer (лондонский воскресный выпуск), Daily Mail (Лондон) и рекламные объявления, выдранные из журнала Life. «Разрезки» производили очень странное впечатление, они казались посланиями, странным образом подходящими для сегодняшних ситуаций. «Ее отец, известный художник, пока кучу его работ, сделанных жесткой кистью, не раскритиковали ко всем чертям, говорил: “Мы еще не готовы…”» (из «Первых разрезок»). Фразочки вроде «невозможно оценить урон», которые теперь звучат абсолютно по-берроузовски, были взяты из прессы, к примеру, из Observer или Time. Брайон: «Эта готовая фраза сама выпала на стол, там лежала стопка газет, которую я просто разрезал ножом, потом собрал кусочки и соединил. Была там одна фразочка, которая казалась мне наиболее забавной, это еще до того, как пришел Уильям… я первый начал играть в эту игрушку, иногда я очень громко ржал, потому что получалось что-то очень неожиданное и забавное».

Когда Брайон совершил свое открытие, Билл был в Лондоне, и они увиделись только после того, как Берроуза помучили Снелл и Дин, дожидавшиеся в Париже и сразу же сцапавшие его, чтобы взять интервью. «Когда он вернулся после завтрака, я показал ему, что придумал, и сказал, что работал над этим недели две-три, как раз, когда его не было. И сказал, что мне они кажутся очень забавными. Тут Билл снял очки, собираясь читать. Помню, как он быстро отложил их и с увлечением погрузился в чтение. Он тут же понял, что это очень интересный новый подход и решительно спросил: “А можно я тоже попробую это сделать?” Я ответил: “Давай, конечно. Для этого и придумано”».

Биллу, как и Брайону, идея о том, что можно брать материал выборочно, очень понравилась, и он громко хохотал. «Нам обоим это какое-то время казалось очень забавным. Действительно, поначалу это было очень смешно. Волновало кровь, прямо как трава, ну да, как трава». Билл тут же принялся кромсать газеты и журналы. Из одной статьи в Saturday Evening Post от 31 октября 1959 г. о новых подходах к лечению рака получилась целая дюжина «разрезок», много «разрезок» получилось и из статьи про вирусы из New York Herald Tribune.

В сущности, метод был очень простым. Бралась напечатанная на машинке или в типографии страница, разрезалась на две половинки по вертикали, а потом – по горизонтали, таким образом, получалось четыре небольших куска текста. Они менялись местами, и получалась новая страница. Часто это было похоже на оригинал, но вскоре Билл с Брайоном поняли, что, если, к примеру, это был политический текст, – это помогало читать между строчек, они резали слова и понимали, что же на самом деле имели в виду политики, говоря то или иное. Они поняли что, разрезая знакомые страницы, принадлежащие перу Шекспира или Рембо, тексты которых утратили свой первоначальный смысл из-за того, что их постоянно приводили в пример, дают произведениям второе дыхание. Билл говорил: «Разрежь Рембо, и ты сам станешь Рембо… Шекспир, Рембо живут в своих произведениях. Разрежь строчки, и ты услышишь их голоса. Нож вскрывал тайные послания, закодированные в разрезках. Столоверчение? Правда, похоже на общение с поэтами через медиума. Сначала Рембо написал гениальные произведения, а потом пошли поэтишки, которые что-то мучительно из себя выдавливали. Разрежь стихи Рэмбо, и ты поймешь, что хорошей поэзии не существует, если, конечно, в результате не получается что-то совсем личное».

«Разрезки» стали их новым всепоглощающим увлечением. Объясняет Брайон: «Мы начали гораздо глубже проникать в суть слов и письма. Что такое слова и как они действуют? Используя этот метод, автор обращается со словами так, как художник обращается с кистью, он начинает обрабатывать материал так, как ему вздумается… Художники и писатели, которые творят в этой манере, кажутся мне героями, они изменяют и свою судьбу, и судьбу своего искусства. А что такое судьба? Судьба предначертана: Mektoub, из арабского мира, где искусство всегда было всего лишь абстракцией. Mektoub значит “все записано”. Так что… если хочешь измениться и изменить события… разрежь слова, придумай новый мир».

Гайсину больше всего нравилось, что со словами можно обращаться так же, как с кистью. «Ты воспринимаешь материал как кусок ткани. Предложение слово становится осязаемым куском, который ты можешь разрезать. Ты не просто жонглируешь словами или соединяешь их вместе… Слова из шляпы Тцары – просто случайная и непредсказуемая выборка…» «Разрезки» часто сравнивают со знаменитой игрой Дада, которую придумал Тристан Тцара, когда слова доставались из шляпы, но здесь была совершенно другая ситуация. В главе восьмой «Dada Manifesto on Feeble Love and Bitter Love» написано:

«Чтобы написать дадаистическое стихотворение, возьми газету и ножницы. Выбери статью, по длине она должна быть такой же, как и твое стихотворение. Вырежи статью, потом вырежи каждое слово и сложи их в мешок. Слегка тряхни и потом доставай кусочки и клади их в том порядке, в котором вытаскиваешь из мешка. И ты – писатель, несомненно, оригинальный и чувственный, и это очаровательно, потому что не вульгарно».

За этим следует пример. Это наставление было впервые прочитано 9 декабря 1920 г. на открытии выставки работ Франсиса Пикабиа в маленькой картинной галерее Жака Поволожски на улице Бонапарта. Почти через 40 лет колесо изобрели во второй раз. «Все получилось абсолютно случайно, – рассказывает Брайон. – Я понял, что что-то произошло, как только это увидел, я ведь знал о прошлом – если уж совсем честно, я знал историю искусств». «Разрезки» были отличным методом, потому что, хоть резались они и случайно, выбор материала, который должен был подвергнуться разрезкам, был строго ограничен, и решение о том, какие слова все-таки должны были быть использованы, принимал сам художник.

Билл с Брайоном не озадачились придумыванием каких-либо правил для «разрезок»: отдельные слова не вырезались. С каждой страницы выбиралось всего несколько слов или фраз – совершенно необязательно было использовать все. Сразу же стало ясно, что слова имеют ценность сами по себе. Вырезки из газет и журналов не полностью удовлетворяли их требованиям. Брайон подумал, что в «разрезках» им стоит использовать только лучшее: переводы «Песни Песней» царя Соломона короля Якова, «Анабазис» Св. Иоанна Перса[63], «Сонеты» Шекспира, «Врата восприятия» Олдоса Хаксли, стихи Рембо, Эзры Паунда. В одной из самых первых работ Берроуза в «разрезках» использован отрывок из «Канто» Эзры Паунда:

«Разрезка» из записей Эзры Паунда 1959 г., использованы только слова самого Эзры Паунда:

«Спусти беспокойство вниз по длинной лестнице

Жертва, павшая недавно от узкого меча

Слабость никто не охраняет

Мимо со свистом летят ростовщики

Торжественно молчание черных жуков».

Это по-прежнему было произведением Паунда, но было это и произведением Берроуза. Билл всегда проникал в личность того человека, с чьим текстом работал, он перевоплощался то в Рембо, то в Шекспира. Гайсин говорил об этом так: «Очевидно, писатель может перевоплощаться. В конце концов, он имеет на это полное право». Авторы первых «разрезок» в 1959 г. в первую очередь стремились отделить слова друг от друга. Билл не ограничивался строго напечатанным материалом, многие «разрезки» этого периода были озаглавлены так: «“Разрезка” телеграммы Жака Стерна Бэрри, капитану его воображаемой яхты» или «“Разрезка”, состоящая из телеграмм и писем Жака Стерна». Это свидетельствовало о том, что он не забыл предложение Стерна совершить круиз по Средиземному морю на его мнимой яхте.

И хотя изобрел «разрезки» Брайон, развил метод Берроуз, «разрезки», «складывания» (если не резать, а складывать текст) и то, как это может быть применено в магнитофонных записях, видео и фотографии, занимало Билла все следующее десятилетие, в конце концов он досконально изучил все возможности материала. Брайон радовался, что Билл так активно подхватил идею. «Чудесно, что можно было отдать ее Уильяму, у которого была куча материала, и значит, он мог сразу же его применить. Сам я этого сделать тогда не мог, потому что у меня не было такого большого количества произведений, чтобы я мог с ним работать и сразу же применить метод. Я сначала должен был сделать что-то новое, что потом можно было бы разрезать, это означало задержку во времени, а у Уильяма это чудно получалось на основе того превосходного материала, который у него был».

В важном очерке «Метод “разрезок” Брайона Гайсина» Берроуз писал:

«Метод “разрезок” познакомил писателей с коллажем, который уже использовался художниками на протяжении 50 лет. Он также применялся в кино и фотографии. На самом деле все уличные кадры кино или фотокамер благодаря случайным прохожим и неожиданным наслоениям фигур – “разрезки”. И фотографы скажут тебе, что их лучшие снимки зачастую являются чистой случайностью… писатели это подтвердят. Лучшая литература, похоже, целиком была обязана случайностям, а не писателям, пока метод “разрезок” не проявил себя в полной мере; в действительности все писательство – “разрезка”. Я еще вернусь к этому утверждению; и нет никакой возможности сознательно вызвать спонтанность случая. Ты не можешь желать спонтанности. Но ты можешь заменить не поддающийся объяснению фактор спонтанности ножницами…

“Разрезки” созданы для всех. Каждый может сделать “разрезки”. Это экспериментально, в смысле быть чем-то занятым. Прямо здесь пиши сейчас. И не о чем говорить или спорить. Греческие философы логически обосновывали, что если один предмет вдвое тяжелей другого, то он вдвое быстрее упадет. Им не приходило в голову столкнуть оба предмета со стола и любоваться их падением. Разрезай слова и смотри, как они падают. Шекспир, Рембо живут в своих словах. Разрежь строчки, и ты услышишь их голоса. “Разрезки” часто приходят как зашифрованные послания с особым смыслом для резчика. Прикладное подключение к сети поэзии? Возможно. Явное усовершенствование через медиума примитивных, достойных сожаления выступлений приобщенных поэтов. Рембо представляет сам себя, а за ним следует поток какой-то вымученной плохой поэзии последователей. Разрежь слова Рембо, и тебе если и не гарантировано личное появление автора, то по крайней мере обеспечена хорошая поэзия.

Вся литература – в сущности “разрезки”. Коллаж слов читаемых слышимых подслушанных. Что еще? Использование ножниц придает процессу определенность и служит предметом для расширения и изменения материала. Чистая классическая проза может быть скомпонована полностью из переставленных “разрезок”. “Разрезка” и перекройка страницы написанных слов представляют собой новое направление в литературе, давая писателю возможность обращаться с образами в кинематографических вариациях. Образы под ножницами меняют смысл запаховых образов до звуковых картинок, чтобы звучание звука доходило до кинестетического. Именно сюда Рембо шел со своим цветом гласных. И своим “систематическим расстройством чувств”. Место мескалиновых галлюцинаций: видеть цвета вкушать звуки вдыхать формы.

“Разрезки” могут применяться помимо литературы еще в других областях. Доктор Нойманн в своей книге “Теория игр и экономического поведения” внедряет метод “разрезок” произвольного действия в играх по военной стратегии: смирись с тем, что худшее уже произошло, и действуй соответственно. Если твоя стратегия в какой-то степени раскрыта… благодаря фактору случайности твой противник с того момента, как он не сможет предсказать ход, не извлечет никакого преимущества из знания твоей стратегии. Используя метод “разрезок”, можно значительно улучшить обработку научных данных. А сколько открытий можно случайно сделать? Мы не в состоянии вызывать случайности по приказу. “Разрезки” могут добавить и новое направление в кино. Разрежь сцену карточной игры тысячью сцен карточной игры всех времен и народов. Режь в обратном порядке. Режь улицы мира. Режь и переставляй слово и образ в фильмах. Не имеет смысла использовать второсортный продукт, когда у тебя под рукой есть все самое лучшее. А лучшее создано для всех. “Поэзия создана для всех…”»[64]

Во вступлении Билл предвидел будущее. Метод «разрезок» был тут же применен в кинематографии, звукозаписи и рекламе, так что, когда сегодня зритель видит быструю смену образов в клипе рок-команды, он совершенно этому не удивляется.

Некоторые люди возражали против того, чтобы использовались их слова, в особенности Грегори Корсо. А когда и еще один обитатель отеля, Патрик Боулз, переводчик Сэмюэля Беккета, сказал, что ему очень не нравится, что Билл использует слова других людей, Билл написал обо всем этом забавную зарисовку:

«Когда ты режешь или складываешь страницы, написанные другим писателем, эти тексты тут же становятся и твоими. Ну и кому после этого принадлежат слова?

…Постепенно исчезая в комнате номер 30 дома 9 по улице Жи-ле-Кер, Париж, Франция…

– А вот и я – сказал Патрик Боулз, усаживаясь напротив.

– Что задумал, П. Б.?

– Ну да, можно и так сказать… я как подумаю о том, что мои слова могут блуждать где-то здесь…

– Все дороги открыты.

– Может быть, даже чуть больше, чем надо, Мартин.

– Не знаю, правильно ли я тебя понял, П. Б. – холодная далекая точка…

– Ну, если хочешь, можно и так сказать, Мартин… У всех слов есть клеймо, как у скота. И никто тебя не просит эти клейма менять, Мартин… Когда ты используешь мои слова, на них по-прежнему сохраняется мое клеймо.

– Прости, П. Б. …Я годами бегал за клеймами… и никогда так и не получил ни одного. Ты лучше послушай меня еще раз: в любое время, словно рассеянный далекий свет, блуждающий по мирам, некая неизвестная рука выдергивает строчки из твоих сонетов… Видишь, я предпочитаю не использовать собственные слова».

Брайону эта зарисовка понравилась: «Как он позже напишет в “Третьем уме”, он относился к словам, как к скоту, который выпустил на свободный выпас. Я немедленно понял, что метод “разрезок” никому больше не будет так впору и так не пригодится, как Уильяму. Даже мне, хотя я его и изобрел». Возможно, Гайсин сам лучше всех описал технику: «Весь смысл заключается в том, чтобы поставить материал в ту или иную рискованную ситуацию, а потом дать ему креативный пинок под зад. И тогда он сам станет чем-то. Это всегда было моим принципом».

И хотя Берроуз и использовал слова других людей, в большинстве своем «разрезки» состояли из его собственных работ. От «Голого ланча» осталась огромная куча материалов, над которыми он сразу же принялся работать. Брайон: «Уильям экспериментировал со своим чрезвычайно изменчивым материалом, своими собственными неповторимыми текстами, которые он подверг жестоким и беспощадным “разрезкам”, то есть делал то, что Грегори Корсо считал неприменимым к своим работам, – говорит Гайсин. – Он всегда был самым упорным. Ничто никогда не ставило его в тупик».

Грегори был очень смущен методом «разрезок», по его мнению, это разрушало всю идею поэтического вдохновения. Он был свято убежден в том, что между поэтами и аудиторией, между поэтами и меценатами существует огромная пропасть. В конце концов, он этим жил и совершенно не хотел, чтобы каждый думал, что может быть поэтом. Он не разделял утверждение Лотреамона о том, что «поэзия должна твориться всеми, а не единицами». Грегори очень разозлился, когда Билл взял несколько его стихов и разрезал их без его ведома.

Билл с какой-то радостью вспоминал: «Грегори резко обрушился на “разрезки”. Он заявил, что не хочет, чтобы люди резали его стихи. Я ответил, что не знаю, как он сможет убедить их не делать этого. И он сказал: “Ты не должен был говорить им, как это можно делать”. Он был очень подавлен всеми этими “разрезками” и сказал, что у него словно забрали его музу. Тогда я ответил: “Знаешь что, Грегори, сейчас всем чхать на поэзию. Ты слишком переживаешь из-за этого”. Он только вздохнул».

В основе идеи лежала вера Берроуза в важность случайности, в то, что обычные работы – простой повтор тех или иных слов, а вот «разрезки» с их непредсказуемостью являются чем-то новым и свежим. Брайон и Билл ратовали за случайность, а Грегори вместе с Синклером Бейлисом, который после выхода «Голого ланча» вошел в группу людей, работающих в новой технике, считал, что самым важным были поэтическое воображение и вдохновение. Они громко спорили, выливая друг на друга потоки иронии и сарказма, иногда напряжение так усиливалось, что Синклер выходил и блевал в коридоре. И все же Бейлис сделал множество «разрезок», некоторые из которых были позднее опубликованы как часть совместной со Стюартом Гордоном работы «Метаболические С картинки», которая была опубликована в первом номере журнала «Аутсайдер», вышедшего в Новом Орлеане весной 1961 г.

Несмотря на перебранки, четверо зачинателей решили, что этот опыт настолько важен, что должен быть увековечен в книге, и в конце января 1960 г. отобрали достойнейшие из первых разрезок к публикации. К счастью, у них уже был свой издатель, молодой доктор из Мавритании по имени Жан Франшетт, который уже выпустил журнал «Две столицы», посвященный жизни в Латинском квартале и опубликованный на двух языках. Первый номер вышел в апреле 1959 г., половина на английском, половина на французском. В нем были работы Генри Миллера, Альфреда Перля, Ричарда Олдингтона и Анаис Нин – американской журналистки, еще там были отзывы об артистической жизни Лондона и рецензии на спектакли. Синклер Бейлис был в штате и предложил напечатать работы битников. Франшетт терпел Бейлиса; случалось, Бейлис бросал еду в окна и поливал шампанским адвоката благородной леди, Франшетт звал его «помоечным битником». Ему очень импонировала жизнь богемы, ведь сам-то он был врачом и вел вполне приличный образ жизни.

Книга стала называться «Уходящие минуты». Гайсин говорил, что название придумал Бейлис: «Я решил, как будет называться книга, после того, как услышал слова Бейлиса: “Тебе надо, чтобы это заработало, минуты уходят”. Он буквально излучал энтузиазм». Однако Билл утверждал, что название они подслушали случайно: снизу один из жителей отеля кричал своему товарищу, чтобы он поторопился, иначе они опоздают. Сам Бейлис утверждает, что название придумал Билл: «Как-то Билл достал из кармана часы, поглядел на них и сказал “Минуты уходят”, что потом и стало названием».

Их совместная работа показала, что «разрезки» отражают индивидуальность их составителя. Сразу же становится ясно, кто автор того или иного стихотворения, даже если внизу это и не указано. Билл отбирал слова и фразы, которые литературно обрамляли их. Брайон воспользовался случаем, чтобы опубликовать свои самые первые «разрезки» и метатезы. Бейлис так замечательно резал предложения, что в его работах даже был смысл, а работы Грегори, казалось, и вовсе остались прежними. Но Грегори внес и более ощутимый вклад в книгу, в конце он сделал приписку, в которой выделял себя из группы экспериментаторов. Он писал:

«Примечание: мое отношение к методу “разрезок”.

Та поэзия, что должна быть разрушена, должна быть разрушена. Даже если это значит разрушить свои собственные стихи – так должно быть. Я включился в этот эксперимент одновременно и желая, и не желая этого. Не желая – потому что поэзия, которую я пишу, исходит из души, а не из словаря; желая – потому что, если стихи могут быть разрезаны или улучшены методом “разрезок”, мне эта поэзия безразлична, так что ее можно спокойно искромсать. Уличная поэзия предназначена для каждого, но духовная поэзия – увы! – не распространяется в каждой подворотне.

Я не желал делать это еще и потому, что раньше этого желал Тцара, и желал потому, что мистер Берроуз – умный человек, и в душе я согласен с тем, что “выпустить слова на волю” – это доброе дело.

Моя поэзия – естественная “разрезка” и не нуждается в ножницах… Я согласился присоединиться в этом проекте к мистерам Гайсину, Бейлису, Берроузу, говоря своей музе: “Спасибо за ту поэзию, которая не может быть разрушена, потому что она во мне”»[65].

Многие годы Грегори отказывался подписывать эту книгу, однако метод он использовал для своих целей и через год в интервью, посвященному его работе, сказал: «Стихотворение “Смерть в 1959-м” написано с применением метода “разрезок”. Я написал три-четыре страницы и разрезал их. Мне нравилось работать с Берроузом. Он говорил: “Возьми книгу Рембо, разрежь ее и составь свои собственные строки, сделай из одного Рембо миллион”. Ты находишь слово и оценивающе смотришь на него, насколько оно хорошо после разрезки, и потом просто ставишь на место. Я много не вставлял, я просто не мог вставлять целиковые куски. Я вытаскивал только хорошее. И все равно, результат получался очень похожим на то, что было изначально. Словно бы я еще раз написал то же стихотворение безо всяких “разрезок”, я просто укорачивал предложения, и они начинали звучать по-новому, и звук был слышен всей вселенной».

Самые весомые аргументы против вдохновения выдвигал не Берроуз, а Гайсин, который так и не смирился: «Меня приводят в пример как человека, унизившего святое звание поэта, – ну что ж, тогда скажу, что я против того, что называю стишками, меня от стишков тошнит…» Эта точка зрения вызывала несогласие между Грегори и Брайоном, что весьма логично.

Для Билла поэзия, созданная при помощи метода разрезок, была чем-то вроде дверей в непознанное, способом, который помогал понять вещи, уже знакомые, но осевшие где-то очень глубоко в мозгу. Он рассматривал это как способ достичь конца, сходный с тем, что он видел, погружаясь в картины Брайона. Для него выбор материала для «разрезки» сам по себе был очень индивидуален: «Что-то в подсознании совершенно точно указывало, что нужно взять. Этот тот уровень, на котором все понимаешь, все воспринимаешь и все помнишь. А метод помогает вам постигать те вещи, которые вы знали, даже не предполагая этого. Вы владеете огромным количеством информации, но и не подозреваете об этом, потому что не можете вспомнить ее по первому требованию».

В «Уходящих минутах» есть несколько цитат из Хассана ибн Саббаха, старца с горы, книга начинается с посвящения ему на титульном листе: «Я не знаю, знаю ли я, что ничего не знаю» – эта фраза, как и вся остальная информация, представленная в книге, – «разрезка» – в данном случае, она привиделась Гайсину во сне. Еще в книге есть «разрезка», состоящая из вырезок из New York Herald Tribune от 29 и 30 января 1960 г., которая заканчивается строчкой: «Правды нет – все дозволено». Последние слова Хассана ибн Саббаха. Слова старца с горы цитируются по «Хозяину ассасинов» Бетти Бутхоул. Бутхоул действительно цитировала слова Хассана в своей книге, но «Правды нет – все дозволено» не просто слова, это заглавие тринадцатой главы. Предположение о том, что это его последние слова, исходит из того, что сама эта строчка – «разрезка» из ее книги. Так при помощи метода был найден новый смысл.

С Хассаном ибн Саббахом Билла познакомил Брайон, и тот быстро вошел в космологическую систему координат Билла. Книга Бутхоул оказала на Берроуза громадное влияние, и Хассан ибн Саббах стал героем многих его книг. Первый раз он появился в «Голом ланче» в главе, названной «Комната развлечений Хассана» – одна из глав, которые цензура сочла непристойной. За годы Билл создал вокруг имени Хассана целую историю, и она имела уже мало связи с реальным историческим персонажем.

С портретисткой из высшего общества Бетти Бутхоул Брайон Гайсин познакомился на обеде. Она была замужем за известным французским полемологистом, и в ее книге «Великий хозяин ассасинов», опубликованной в 1936 г., освещен именно такой подход – рассмотрение искусства войны с философской точки зрения. Хассан ибн Саббах изобрел новые приемы ведения войны. Он сидел, уединившись в своей крепости Аламут в Северном Иране, к северу от Тегерана, а его последователи выполняли каждую его команду, и рассеялись по всему Среднему Востоку, проникая во дворы и замки, готовые выполнить все его пожелания. По легенде это были адепты, которых ждала награда, если они успешно выполнят миссию: они проводили какое-то время в чудесных садах Аламута, где им давали большое количество отличного гашиша, и они пребывали в полудреме, ели сколько хотели, смотрели на танцующих девушек, к их услугам всегда были куртизанки. Когда они приходили в себя, то думали, что оказались в раю. Тогда полагали, что слово «ассасин» имеет родственный корень со словом «гашишин».

Бутхоул интересовало многое: как Хассан тренировал своих адептов? Они курили траву или ели ее? Где находился сам сад? Руины Аламута, находящиеся высоко в горах, не многое могли рассказать, и, конечно же, там не было места для большого сада. Кроме того, ее интересовала проблема законного наследования, считалось, что Хасан установил способ наследования исламских имамов, последним эту обязанность выполнял ныне живущий Ага Хан, и его последователи до сих пор осыпают его бриллиантами в день рождения.

Легко понять, почему Хассан ибн Саббах заинтересовал Билла. Для Билла он был человеком, сумевшим установить полный контроль над своей жизнью, совершенно ясно, что он сумел обуздать Злого Духа. Для Билла фраза «Правды нет – все дозволено» стала девизом. У самого Билла не было никаких сдерживающих факторов: никакие мысли он не считал слишком личными, шокирующими или непристойными, чтобы не быть опубликованными, ни одна идея не казалась ему слишком безумной, чтобы нельзя было о ней думать. Билл написал безумную биографию, в которой почти идеализировал Хассана:

«Хассан ибн Саббах, легендарный старец с горы, хозяин ассасинов, жил в тысячном году. Из своей далекой горной крепости Аламут он мог дотянуться ножом до Парижа. В Аламуте постоянно тренировались не больше семи сотен последователей. Хассан ибн Саббах совершенно не хотел, чтобы их становилось больше, и не стремился завладеть политической властью. Он не брал пленных – в Аламуте не было комнаты пыток. Он просто отражал все удары. Когда его враги объединились и выступили против Аламута, он заставил действовать свой призрачный нож, в результате погибли генерал, премьер-министр и султан. Хассан ибн Саббах, повелитель джинов. Ассасин злых духов».

Многое от Хассана ибн Саббаха можно найти в образе Инспектора Ли из «Полиции Нова», написанной Биллом в 1961 г. (сначала Берроуз назвал их novia, преступниками, но потом быстро поменял название на nova, возможно, сделал он это потому, что вспомнил, что по-испански novia значит «подружка»):

«Я хотел бы своей работой помочь поимке novia преступников. В “Голом ланче”, “Мягкой машине” и “Нова Экспрессе” я рассказал, кто это такие, чем они занимаются и чем будут заниматься, если их не арестуют. Времени нет. От наркотиков, которые они употребляют, гниют души, от их novia хлевов дрожит плоть, восстают узники земли. С твоей помощью мы сможем завладеть студией действительности и изменить их вселенную страха, смерти и порабощения.

Инспектор Дж. Ли Novia Полиция».

Фаншетт решил оформить «Уходящие минуты» в точности в стиле журнала «Две столицы», на них были точно такие же светло-голубые обложки, на этот раз нарисованные Гайсином. После правки было напечатано 1000 экземпляров, но тут у Фаншетта закончились деньги. На помощь пришла Гаи Фроже, которая и стала издателем де-факто. Первое издание вышло, как и все французские книги, с бумажной ленточкой, но, что необычно, на ленточке было написано «Un reglement de compres avec la littereture» («Сведение счетов с литературой»).

Ребятам, которые занимались «разрезками», определенно нравился Жан Фаншетт и то, как он позволял себя вести с Лоуренсом Дарреллом и Генри Миллером. Брайон двояко относился к Фаншетту, о котором он однажды сказал, что «он слишком щупл и слишком черен, чтобы я не боялся ударить его». Но нетерпимость Гайсина уменьшалась, когда он думал о том, что тот очень способный врач и преуспевает в жизни, за что очень его и уважал. Позже Фаншетт станет директором клиники для душевнобольных, а Берроуз напишет о нем смешную зарисовку, в которой Фаншетт станет называть своих врагов психами и запирать у себя в заведении, там он будет проводить им лоботомию и другие операции с труднопроизносимыми названиями. Именно Фаншетт стал предметом разговора в комнате номер 25, который случайно был записан на магнитофон Брайона. На записи, датированной концом апреля 1960 г., через несколько дней после публикации книги, пойман момент, когда все четверо зачинателей «Уходящих минут» собрались вместе. Как обычно, говорил в основном Брайон, но иногда в монолог вклинивался Билл, который очень хотел прочитать им письмо, которое склеил из «разрезок» прямо при них. Грегори много смеялся, а говорил мало, как и Синклер, который тоже молчал и хохотал. Конечно же, все курили траву.

Брайон: Но ведь Фаншетт – часть всего этого. Он тут на днях говорил, что видел, как делают лоботомию. Мне кажется, что этого человека мы будем видеть еще долго, мне кажется, еще лет двадцать.

Уильям: Я не был бы так уверен.

Брайон: Когда он говорит: «В конце концов, я могу заработать кучу денег своей профессией, я ведь врач», – я ему почему-то верю. Он может зарабатывать очень большие деньги, заработать на большой дом, машину лет за пять, а может, и за меньший срок. С его-то специальностью, сами ведь знаете, что она востребована, а еще учесть и его талант и связи.

Грегори: А это он проводил лоботомию?

Брайон: Он был ассистентом.

Уильям: Но он же уже делал лоботомию. Уверен, что он был просто ассистентом?

Грегори: Ассистировал.

Брайон: Он на этом специализируется.

Уильям: Ага, в нейрохирургии.

Грегори: Значит, сам он крайне разумный человек.

Брайон: Ну да. И у него очень специфичное сознание. Чтобы работать хирургом, надо иметь определенный склад ума.

Уильям: Надо думать.

Брайон: Как и гранильщику алмазов. Интересно, это кем же надо быть, чтобы гранить алмазы?

[Тут в рассуждение про операции по удалению мозговой опухоли пускается Синклер Бейлис.]

Уильям [уставшим голосом]: Видите это чертово письмо? Я его прямо сейчас разрежу!

Синклер: Может, прочтешь, прежде чем резать?

Уильям: Я его прочел [звук разрезаемой ножницами бумаги]. Хотите услышать, что он говорит на самом деле?

Брайон: Боюсь, боюсь.

Уильям: А вот мы что-то и получили, черт побери! Готовьтесь [с причмокиванием Уильям складывает получившиеся кусочки]. Внимайте!

«Р., Уильям Берроуз помощь. Я пишу из ПР отеля Х. и хочу сказать тебе спасибо, что ты не одел галстук. Вечером я быстро пройду по улице и заинтересован в том, чтобы обнародовать свои фонды и все мысли в течение недолгого времени, и удивляюсь, как последние события, указывающие на что-то, которые ты ограничиваешь Парижем, пока длится антимыслие, я заранее благодарю тебя, вынося прочь к общей пользе».

Вот что на самом деле в нем говорится.

«Поэт говорит, что ты предназначен мне».

Брайон: Хе-хе-хе.

Уильям: «По Парижу. Да, когда-то я был человеком, был. Но, несмотря на это, очень надеюсь…»

Брайон: Зашибись.

Уильям: «…еще до рассвета увидеть искусство. Я пришел к пониманию того, что ваша позиция очень помогает тем, кто потратил все заработанное и, конечно, имеет двойную выгоду». (Все смеются.) «Во-вторых, мне хочется чая».

Брайон: Ему хочется чаю, ну, конечно же [смех].

Уильям: «Теперь, когда у меня есть друг, ты нарушишь те обещания, что давал ему, я говорю о том, что он, возможно, дает приют тем, кто постоянно нуждается».

Брайон: Мне кажется, что ключевое слово здесь «дает приют», да, он хочет понравиться твоему другу. Когда тебя нет, друг ему безразличен. Он хочет прокрасться туда, с ледяными ногами и ледяной кожей и…

Уильям: «Если ты сможешь придерживаться такой линии поведения. Он второй сын апреля семнадцатый от меня, любая помощь.

Чарльз Э. Баттеуорс»

Брайон: Баттеуорс? Он так подписался?

Уильям: Ага!

«Предполагают, что люди любят находиться в одиночестве. Спасибо за галстук. Интересно обозначать время от времени, в последнее время очень богат, квоты на антимыслие все превращать в работу с другой стороны дьявол выглядит значительно проще, это письмо, сэр, при желании связаться, позвольте мне».

Брайон: Ага. Ты обязательно должен ответить ему. Кстати, это ты его сюда и привел.

[И тут Брайон принялся рассказывать историю про человека с пластырем на глазу, который пытался пробраться к кому-то в комнату.]

Уильям [снова беря свое письмо-«разрезку»]: «Комната определенно похожа на какую-то вшивую библиотеку, Би Джей меня звал…»

Брайон: Он настаивал, что это ты его пригласил.

Уильям: «Они еще немножко подумали и впустили меня. Быть вашими судьями, и перво-наперво я, человек из Интернуля, спросил бордо…»

Брайон: Точно-точно, он и есть человек из Интернуля!

Уильям: Человек из Интернуля.

Брайон: Звучит, как какое-то суперместечко.

Грегори: Он и в самом деле вернется, потому что я помню, что ты спрашивал меня, знаю ли я его.

Уильям: Ну да.

Брайон: Мы бы спросили у Джона Бэлфа, но он утверждает, что не знает никакого Джона Бэлфа.

Уильям: А дальше… [смех укуренных торчков] «Может быть, я стану носить очки».

Может быть, именно после этого 26 июня 1972 г. Берроузу и приснился сон.

«Я просыпаюсь и слышу, как кто-то дышит в соседней комнате… “Толковая книга сновидений” …Там спит молодой человек. Я бужу его и прошу уйти. Он отказывается. Я говорю, что сейчас позову полицию, и иду в соседнюю комнату и набираю 999…

– Ко мне в дом влез грабитель и отказывается уходить.

– Отказывается уходить, сэр?

– Да. Я бы согласился забыть о том, что он залез ко мне, чтобы что-то своровать, если бы он согласился уйти по-хорошему.

– Я понял, сэр. Где вы живете?

– Квартал Сент-Джеймс, Графская улица, 8.

И тут я почему-то оказываюсь в Пасадене, и почему же я так нехорошо поступил, послав копов на Графскую улицу, 8, в Лондоне?

А молодой человек лет двадцати – двадцати пяти по-прежнему и в ус не дует. Он очень строен, у него светлые волосы, одет во что-то черное, он кажется одновременно и беззащитным, и жестоким, кажется, он не способен сам ни на что решиться, но совершенно очевидно, что он тут же воспользуется слабостью другого, как только представится такая возможность».

В честь выхода «Уходящих минут» 13 апреля 1960 г. в «Английском книжном» был устроен обед, и, хотя книжку нельзя было назвать бестселлером, один отзыв она все-таки получила. Джон Ремонд из London Sunday Times написал, что в «“Уходящие минуты” вошло несколько самых лучших и забавных контрлитературных рассказов». Словно само время замерло, мы видим все, что именно в тот момент волновало и заботило битников. Здесь можно увидеть все интересы Билла: вирусы, лекарства от рака, системы контроля, включая сайентологию. (Позднее Брайон писал: «Иэн говорит, что Билл интересуется сайентологией только потому, что хочет иметь власть над людьми».) В книгу вошла даже любимая строчка Джоан Волмер, которую она любила повторять: «Однако волнение, огромное волнение началось именно с этого». С «разрезок» началась новая эпоха авангарда, журналов Fruit Cup, Rhinoceros, Insect Trust Gazette, Bulletin From Nothing, в которых стали публиковаться работы их последователей: Клода Пелье, Мэри Бич, Джеффа Натталя, Гарольда Норса, Юргена Плуга, Карла Вейснера, Удо Брегера, Джорга Фозера и других, преимущественно немцев. Сам же Берроуз прибегал к «разрезкам» до конца жизни, как правило, делал он это, когда сам уже никак не мог придумать, что же должно произойти в книге дальше.

Через четверть века, обдумывая события того времени и то, что же такое «разрезки», в «Последнем музее» Брайон написал очень забавный отрывок, с юмором описав огромное значение, которое, как они думали, те занимали в их жизни:

«– Твой старый разбитый черный чемодан с бумагами перетащили в пятнадцатую комнату, это прямо над тобой.

– У меня никогда не было черного чемодана. Ты о чем? И кто это его сломал?

– У них есть приказ собрать все вшивые бумажонки и сложить их в пятнадцатой комнате.

– Вшивые бумажонки? – зловеще воскликнул я. – Они ж их все перепутали, они же даже не были пронумерованы. Я же написал настоящий рассказ, в котором здорово поставил на место эту мелкую шовинистическую свинью, PG шестого, а теперь понятия не имею, как они были сложены, и рассказ потерял всю свою цельность.

– Господи, – пробормотала мадам Рашу. – Вот что случается, если пользоваться всеми этими новомодными штучками вроде “разрезок” и монтажа.

– Вы о чем? – закричал я.

– О! Люди меняют даже пол, когда им уже хорошо за тридцать, и все такое… Отправляйся наверх, если хочешь получить свой манускрипт…»

Но прежде чем вышли «Уходящие минуты», у Берроуза уже была готова порция «разрезок» для второй книги, большая их часть появилась в декабре 1959 г. На этот раз Грегори и Синклер в этом не участвовали. Грегори теперь совершенно не нравилась вся эта идея, а Синклера, если верить Берроузу, «разрезки» свели с ума, хотя госпитализировали его только в январе 1961 г. Синклер бушевал, ломал окна и как-то даже выбросил из окна отеля кровать. Гаи Фроже поместила его в британскую больницу, но потом приехала его мама и поместила его в частную клинику, в Шато де Сюрезн, недалеко от Парижа, где он работал над книгами, которые надеялся опубликовать в Лондоне у Джона Кэлдера. Споры и сложности, связанные с «разрезками», стали последней каплей для Синклера, который и так имел с реальностью весьма условную связь. Билл рассказывал, что мать Синклера пришла в отель и принялась обвинять его, что это из-за него он сошел с ума. Для следующего тома, «Дезинсектора!», Брайон дал несколько стихотворений, в которых переставил строчки местами: он менял слова в одной строчке столько раз, сколько это было возможно. К примеру, из строчки «Джанк – это плохо, малыш» получилось стихотворение из 34 строчек. В книгу вошло и несколько каллиграфических рисунков Брайона, но все-таки по большей части эта книга была книгой Билла, и именно он указан ее автором. Она была прекрасно издана в конце 1960-х в издательстве Дейва Хазелвуда Auerhahn Press в Сан-Франциско. На обложке красовался рисунок Брайона. Одной из первых там шла «разрезка», сделанная из историй, опубликованных в New York Herald Tribune: «У королевы-матери родился второй сын», «Уругвай молит…», «В Мадриде взорвалась пятая бомба» и «Браун дал шахматистам передышку в шестьдесят дней». Этот текст существует не только в печатном виде, он стал и одной из самых ранних «разрезок», записанных Биллом на магнитофон.

Записи «разрезок» на магнитофон начались почти одновременно с бумажными. Билл говорит, что первым до этого додумался Брайон: «Эта была идея Брайона. Ничего не менялось, ты просто записывал что-то на магнитофон. Возьми какие-нибудь газетные статьи. Перемешай их, разрежь или вставь в них что-нибудь и посмотри, что получилось. Это удивительно правильно, вы словно заканчиваете предложение. Удивительно, в этом-то и соль. Изюминка, которая и объясняет загадку творения из пустоты. Когда кто-то выходит из этой двери и видит что-то перед собой, он и не подозревает, что я его жду. Это помогает понять, что же такое жизнь на самом деле, что и она – “разрезка”. Каждый раз, когда смотришь в окно, или выходишь из дома, или отвечаешь кому-то, то оказываешься во власти обстоятельств, которые никто не может предсказать».

С того самого момента, когда в конце Второй мировой войны возникла такая вещь, как возможность магнитофонной записи, она интересовала Брайона. Он записал большое количество музыки в своем ресторане «Тысяча и одна ночь» в Танжере, но всегда жалел о том, что у него никогда не было профессиональной музыкальной аппаратуры. В каждой комнате было только 40 Вт, так что обитатели могли использовать только ограниченное количество техники. У Брайона был старый неработающий магнитофон марки «Ревер», но Иэн Соммервиль знал все о магнитофонах и вскоре починил его. Именно на нем были записаны первые врезки или «аудиоразрезки». Они начитывали тексты, а потом через случайные промежутки снова записывали уже сверху новые куски текста, таким образом получалась запись с двойным дном. Брайон рассказывал своему биографу Терри Уилсону: «В бедности есть свои плюсы, она заставляет тебя быть более изворотливым, жизнь делает веселее, и ты извлекаешь большую выгоду из того, что имеешь, становишься более изобретательным. Когда ты делаешь что-то своими руками, ты чувствуешь эту вещь. Уильяму нравится мысль о том, что он может “потрогать” собственные слова, сделать их своеобразным клеймом и спереть слова другого. Кстати, когда ты первый раз слышишь запись, это еще и очень смешно». Тогда у Билла еще не было своего магнитофона, и чтобы показать ему, что можно сделать, первую запись сделал Брайон. Она называлась «Песнь песней» и состояла из текстов Шекспира и «Песни Песней». Билл сразу же проникся, пошел на улицу и купил дешевый японский магнитофон. В то время все магнитофоны были бобинными, Philips изобрел кассетный магнитофон только в 1965 г. Пленка наматывалась на бобины, а управлялся громоздкий агрегат при помощи больших кнопок, на которые Билл давил с такой силой, что, наверное, сломал бы магнитофон уже через несколько недель; чтобы сделать запись с применением врезок, надо было часто останавливать и снова запускать магнитофон.

По окончании учебного года из Англии вернулся Иэн и поселился в крошечной комнатке на нижнем этаже, комнатку он украсил колесом без камеры с переливающимися хромированными спицами. Через несколько лет он скажет, что это был своеобразный трибьют Марселю Дюшану и его инсталляции 1913 г. «Велосипедное колесо». Том Ньюрат сильно сомневался, что Иэн был хорошо знаком с творчеством Дюшана: «Сомневаюсь, чтобы он действительно знал, кто такой Дюшан. Думаю, он просто любил кататься на велосипеде, и уверен, что он много катался на нем в детстве». Позднее Ньюрат много помогал Иэну деньгами и не только, так что вполне мог судить о том, насколько хорошо Иэн знаком с искусством, к тому же он еще и издавал книги по искусству. Наверное, Иэн просто услышал, как кто-то сказал, что у Дюшана есть велосипедное колесо, и решил, что Дюшан сам его и изобрел. Колесо есть на многих фотографиях, сделанных тогда, оно было очень большим для его маленькой комнатки.

Иэн привез с собой из Кембриджа свой магнитофон, который был намного лучше «Ревера» Брайона. И Билл с Брайоном и Иэном приступили к бесконечным экспериментам с записями, которые увлекали их до весны 1960 г., да и потом, как и к «разрезкам», периодически вспыхивал интерес, а Берроуза это интересовало до 1966 г. Вспоминает Брайон: «Иэн потрясающе обращался с техникой, наверняка в детстве он чинил все вещи и изобретал новые… Жизнь начинается, когда у тебя есть два магнитофона, потому что с двумя микрофонами можно копировать записи. Опыт начинается, когда у тебя есть три магнитофона, потому что ты можешь мотать пленку взад-вперед. Так продолжалось до тех пор, пока кто-то не стащил магнитофон Иэна прямо из его собственной комнаты».

Они протянули провода из комнаты в комнату, чтобы несколько магнитофонов могли работать одновременно. Вспоминает Брайон: «Когда Иэн приехал в Бит Отель, где мы тогда жили, нам нельзя было превышать квоту по использованию электроэнергии. У нас было три комнаты, у Берроуза, у Иэна и у меня, и для того, чтобы соединить микрофоны, мы иногда даже пропускали провода через окна». Запись от апреля 1960 г. – это запись чтения Билла «Клинкер мертв», банджо-версии «Братишка, дай четвертак» в ужасном новоорлеанском стиле и музыки Джеджуки, и все это наложено на фон, где разговаривают какие-то люди, этот разговор прямо перед динамиками был сначала записан на другую пленку, а потом ему поменяли скорость. Как обычно, самым неутомимым был Билл, он делал записи одну за другой, и хотя случайностей было еще больше, поскольку мы работали с аудиоматериалом, записи были сделаны абсолютно в его манере, и эту манеру невозможно было ни с чем перепутать. Билл писал в «Третьем уме»: «Запиши несколько минут новостей, теперь перемотай на начало и вставь в запись запись других новостей. Проделай это раза четыре-пять. Конечно же, когда ты вставляешь слова, ты стираешь прежнюю запись, и то, что получается, исключительно дело случая. Но насколько случаен случай? Ты знаешь больше, чем думаешь, что знаешь. Ты знаешь, где ты сделал врезку».

В конце 1959 г., как раз когда Билл и Брайон начали экспериментировать с врезками, они познакомились с писателем американцем Джеймсом Джонсом, автором бестселлера 1951 г. «Отныне и вовек». Летом 1958 г. он приехал в Париж вместе со своей новой женой Глорией и поселился на острове Сен-Луи. В Париже он собирался писать роман о жизни джазового гитариста Джанго Рейнхарта, но потом заявил, что не нашел достаточно материала, и передумал писать книгу. Осенью 1959 г. они с Глорией купили дом на острове Сен-Луи, и Джонс весь ушел в работу над новым романом о Второй мировой войне, «The Thin Red Line»[66]. По воскресениям супруги Джонс устраивали приемы, и Билл, Грегори и Брайон часто бывали там, и иногда приводили приятелей из отеля, но всегда звонили, прежде чем прийти.

Как-то на вечер к Джеймсу Джонсу Билл привел Билла Бэлли, молодого американца итальянского происхождения из Нью-Джерси, он был похож на персонажа из «Вестсайдской истории»[67]. Весной 1959 г. он закончил Рутжерс и на следующий день отправился автостопом в Сан-Франциско, в кармане у него лежала «В пути». Белли объехал автостопом все Штаты четыре раза и договорился встретиться с Джейн, своей девушкой, в Париже. Она сказала, что остановится у Джорджа Уитмана в Mistral. Белли приехал в Париж в канун Рождества, без гроша в кармане, не имея с собой даже пары сменного белья, и встретился с Джейн в книжном магазине. Ночь они провели на диване, а рождественским утром их разбудил громкий голос Грегори Корсо. Они разговорились, и Грегори позвал их в Бит Отель. Позднее парочка дошла до Бит Отеля, но Грегори не было дома. Джейн постучала, дверь заскрипела и открылась, на пороге стоял Билл Берроуз, как обычно, в костюме и при галстуке. Он позвал их к себе в комнату и расспросил, что происходит в Нью-Йорке. Белли рассказал ему о юношеской преступности, о которой тогда много говорили в средствах массовой информации. Казалось, это было интересно Биллу.

Через неделю в Mistral они наткнулись на Гарольда Норса, и Белли рассказал ему, как путешествовал автостопом по Штатам, и о том, что хочет объехать всю Европу и Северную Африку. Когда он сказал, что хотел бы побывать в Танжере, Норс сказал ему, что Берроуз с Гайсином жили там много лет, и пообещал познакомить его с ними. Они дошли до Бит Отеля, где в кафе на первом этаже и обнаружили Билла, Брайона и Грегори. Там они перезнакомились заново, и Билл пригласил их вместе пообедать в маленьком ресторанчике на старой улице Комедии. Они разговаривали про агентов-шпионов, в последующие годы Билл разовьет эту идею в полномасштабную теорию заговора. Грегори заявил, что американское правительство следит за всеми битниками, потому что считает, что они могут стать потенциальной силой для революции. Грегори полагал, что шпионы уже среди них. Он был недалек от истины, в 1961 г. Джон Эдгар Гувер объявил битников одной их трех самых серьезных угроз Америке. Что же касается самого Билла, то в апреле подтвердилось, что он находится под наблюдением. Его вызвали в американское посольство, где грубоватый тип из отдела по борьбе с наркотиками сказал ему, что французский суд собирается предъявить ему обвинение в употреблении наркотиков и они конфискуют его американский паспорт. Они сказали, что делают это против своего желания и посоветовали Биллу вернуться в Соединенные Штаты, потому что иначе французы депортируют его, и будет лучше, если он уедет по собственному желанию. Биллу посоветовали не связываться с наркотиками и убедиться, что в его комнате их нет.

Билл связался с мэтром Бамселом, который принялся разбираться. Оказалось, что посольство блефует, его никто и не собирался депортировать. Зуб на него имело только собственное посольство, встревоженное, возможно, статьей про битников в журнале Life, которую написали и для которой сделали фотографии Дин и Снелл. Вокруг этого поднялась большая шумиха, а Билл шумиху не любил.

Вспоминает Том Ньюрат: «У Берроуза и Брайона были собственные миры. Мне кажется, что на самом деле Берроузу и Гайсину по-настоящему были интересны только они сами, они не кричали о себе, но о них знали все. Постоянно рядом крутился Ник Смат, симпатичный футболист-американец. Мне кажется, что он им нравился, так что он был связующим звеном между двумя группами. После статьи в Life Берроуза принялось донимать большое число людей. Многие докучали ему, но, встречаясь с кем-нибудь на лестнице, он всегда был неизменно вежлив. Брайон ко мне всегда хорошо относился, но я просто обожал Берроуза. Хотя несколько раз я и зависал вместе с Брайоном и еще пятью-шестью людьми у него в комнате. Он казался вечно занятым».

Билл жаловался на то, что ему постоянно кто-то мешает, и рассказал Грегори о своем новом и уже опробованном на практике способе выпроваживания незваных гостей. Позднее Грегори рассказал об этом в интервью: «Люди приходили к нему и приносили большие порции опиума, и я спросил, как же он может работать, когда к нему постоянно кто-то приходит. Он ответил: “А я просто выгоняю их дух, и они сами уходят следом. Если приходит кто-то, кого я не хочу видеть, я смотрю на этого человека и постоянно повторяю «Я тебя люблю, я тебя ненавижу, я тебя люблю, я тебя ненавижу»… Они чувствуют мое настроение и говорят: «Ну ладно, Билл, я пошел». После того как он мне это рассказал, мне всегда было интересно, поступал ли он так же в отношении меня».

Брайон собирался рисовать, когда он случайно додумался до «разрезок», и они вдохновили его вновь вернуться к писательству, которое тоже было своего рода искусством. Он работал над «разрезками» и переставлял строчки местами, но понимал, что эти литэксперименты не принесут денег. А вокруг него все писали для Жиродиаса, и Брайон решил, что он тоже напишет для него книгу. Но, конечно же, не НК, писать подобное он считал ниже своего достоинства. Он переписал «Красное и черное», историю Жигало, который женился на дочери хозяина, а потом убил ее. Сюжет его романа «Меня здесь нет» построен на печально знаменитом деле Лонергана.

Вейн Лонерган был осужден в 1944 г. за убийство собственной жены, Патрисии Бертон Лонерган, унаследовавшей пивоваренный завода Бертон-Бенхеймер. Он стукнул ее серебряным подсвечником по голове после того, как она подала на развод и вычеркнула его из завещания. В свое оправдание он говорил, что она сосала его член и случайно укусила, «причинив мне жуткую боль», так что он просто схватил первое, что попало под руку, чтобы отбросить ее от себя. Но, когда подсвечник сломался, он взял другой и принялся бить ее по голове дальше. Именно тот факт, что он стал искать второе оружие, позволил прокурору предъявить ему обвинение в умышленном убийстве с отягчающими обстоятельствами, ведь у Лонергана было время одуматься, пока он шел на другой конец большой комнаты за очередным подсвечником. Его признали виновным в умышленном убийстве с отягчающими обстоятельствами и приговорили к 15 годам заключения в тюрьме строгого режима Синг-Синг. Раньше Лонергану деньги давали его любовники, он был протеже и любовником отца Патрисии Уильяма Бертона, старого трансвестита, которого Берроуз знал по Нью-Йорку. Брайон полагал, что сумеет сделать из этой страшной истории интересное чтение.

Но Жиродиас так не думал и отказался печатать книгу. Синклер Бейлис по-прежнему работал на Жиродиаса и 4 мая 1960 г. написал Берроузу: «Жиродиас отказался напечатать роман Брайона: “Ни мне хорошо не будет, ни твоя карьера от этого не выгадает”. Пометки, касающиеся грамматики, которые он сделал карандашом на полях, – чепуха, и думать об этом не надо… Совершенно очевидно, какую карьеру Жиродиас вместе с другими издателями готовит Брайону – гений, получивший признание только после смерти (а пока только фотография там или тут, немного работ в журналах и так, пока они не убьют его или не вынудят писать что-то паршивое на заказ). Он отказался обсуждать даже третью часть романа – настоящий шедевр – сказав, что он слишком “берроузовский” (это слова самого Жиродиаса)».

Брайон был взбешен и сказал, что Жиродиас – настоящий Ирод (попросивший свою дочь Саломею потребовать голову Иоанна Крестителя за свой танец). Брайон чувствовал себя настоящим мучеником. Бейлис был на стороне Брайона и послал книгу в Нью-Йорк своему литературному агенту, сказав, что «Жиродиас не хочет ее публиковать, потому что боится», но она никого не заинтересовала и так никогда и не увидела свет.

Иэн вспомнил рассказ Брайона о том, как по пути в Марсель, когда они мчались сквозь длинную аллею, усаженную деревьями, у него случились оптические видения. Он написал Брайону и прислал ему книгу Грея Уолтерса «Живой мозг», в которой объяснялась природа вспышек. Уолтерс родился в Канзас-Сити, но в семь лет отец-англичанин перевез его в Великобританию, потом он изучал естественные науки в Кембридже. Затем он стал главой физического департамента в Бристольском неврологическом институте имени Бердена, открыл дельта-ритмы и тета-волны и придумал «мышку», которая помогала понимать события. Когда он столкнулся с таким феноменом, как вспышки, он изучал эпилептические припадки и пришел к заключению, что «если простимулировать определенные клетки, и у обычного человека можно вызвать эпилептический припадок…», и приводил в доказательство несколько примеров, в частности и тот, когда люди падали в обморок и теряли сознание, увидев мелькание деревьев. Происходило это потому, что вспышки совпадали с альфа-колебаниями мозга: 8–13 вспышек в секунду.

Уже создав собственную лабораторию, Уолтерс пришел к выводу, что «более чем у половины взрослых людей, впервые подвергающихся воздействию вспышек, начинаются временные судороги, которые свойственны эпилептикам». Уолтерс задумался о том, какое воздействие оказывает флюоресцентный свет и другие вспышки, но пришел к выводу, что «странно, но не в городах, а именно в лесных условиях, где солнечный свет пробивается сквозь листву, эпилептический припадок наиболее вероятен. Может быть, именно так, когда их мозги плавились на солнце, а предрасположенность к припадкам все возрастала, наши предки, жившие на деревьях, увидели лучи солнца, пробивающиеся сквозь густую крону деревьев, и упали со своих насестов на землю; так появились человекообразные обезьяны».

Иэн с Биллом были на лекции Уолтерса и позже еще подходили к нему, но Брайон никогда не общался с человеком, открывшим воздействие вспышек: «Я никогда с ним не встречался, и он не оказал на меня никакого влияния за исключением, может быть, фразы, что люди подвержены воздействию пульсаций света и изменений на звуковых уровнях, совпадающих с 8–13 ударами в секунду. Я сказал: “Клево! То, что надо!” Иэн снова был в Кембридже и изучал математику, я написал ему и сказал: “А мы можем сделать то же самое? Вот над чем надо подумать. Как мы можем сделать это дома, из того, что имеем?”»

Пятнадцатого февраля 1960 г. Иэн написал Брайону из Кембриджа: «Я сделал простейшую машину вспышек: это обычный картонный цилиндр, который крутится на граммофоне, а в центре горит лампочка. Смотришь на нее с закрытыми глазами, вспышка направлена прямо на твои веки. Видения начинаются с калейдоскопа цветов на плоскости напротив глаз и постепенно становятся все более сложными и великолепными, разрезая пелену, как доска для серфа режет волны, пока все оттенки не начинают сильно пульсировать, чтобы ворваться внутрь. Через некоторое время видения начинают постоянно находиться где-то позади глаз, и я оказываюсь в центре всей картины безграничных форм, порожденных вокруг меня. Почти невыносимое чувство пространственного движения длится недолго, но да будет благословенно прохождение через него… Когда оно остановилось, я обнаружил себя высоко над Землей, парящим в универсальном блеске красоты. Чуть позже я осознал, что мое восприятие окружающего мира заметно изменилось. Вовсе не похоже на наркотический дурман или сильную усталость…»

Вспоминает Брайон: «Вот так все и началось. Мы создали несколько машин, которые сейчас утеряны. Мы делали их с Иэном, который был большим специалистом по техническим штукам. Вместе мы изобрели много классных штуковин». Одно из их самых первых изобретений было выставлено в витрине магазинчика Гаи Фроже, но, хотя оно и заинтересовало многих, его никто не купил.

Еще одна «Машина мечты» была выставлена в витрине салона красоты Элен Рубинштейн – Брайон надеялся, что там она привлечет внимание следящих за модой богатеев. Брайон знал Рубинштейн еще до войны, они даже были друзьями, но, несмотря на интерес, не купила ни одной, ни одной машины не купили и ее богатые посетители.

Брайон: «Сначала это был просто цилиндр с прорезями. А потом я сделал одну в форме Колизея, и каждый цилиндр вращался со своей скоростью. А потом я сделал на каждой насечки, равные числу единиц от восьми до тринадцати, потому что все как раз и заключалось в полосе частот альфа-колебаний. И если вы будете смотреть в эту машину так долго, как смотрел в нее я, вы попадете в настоящее царство сновидений. Совершенно очевидно, что это прямо связано с гипоталамусом, железой, которая находится в глубине древней части мозга. Это редко происходит в первый же раз. Единственным человеком, который сразу же попал туда, была Элен Рубинштейн, я долго плел ей разные небылицы про “Машину мечты”. Мадам сказала: “Я будто бы плыву на лодке. Нет, я еду на поезде в Венецию. Ой, я…” Но она была единственным человеком на моей памяти, которая видела события как в кино».

Брайону нравилось искать глубокий смысл в вещах, особенно в собственных изобретениях. Не без влияния огромного количества выкуриваемого гашиша они решили, что «разрезки» – отличное оружие против авторитарного контроля, «Машина мечты» скоро была объявлена средством, помогающим видеть все. Брайон развил идею в интервью писателю Йону Сэвэджу: «Эксперимент можно развить. К примеру, многие сравнивают машину с фильмом, но не задаются вопросом: а кто же показывает этот самый фильм? Где создаются эти фильмы? Если бы ты попробовал понять точку зрения, которую я разделяю сейчас, – о том, что машина помогает видеть все, за сотни часов, которые я смотрел в “Машину”, я силой воображения видел практически все виденное когда-то. Например, я видел все символы основных религий, кресты, глаза Христа и много-много всего остального.

А потом человек идет еще дальше, он начинает урывками что-то вспоминать, видит вереницы образов, что крутятся в голове у каждого… Он попадает в мир, где все образы совершают полный круговорот, он попадает в царство сна, где все вновь и вновь повторяется. Может быть, это и вправду все, что может увидеть человек. Тогда и вправду альфа-ритм выявляет все, что может привидеться человеку. Как бы там ни было, это благодарное поле для исследований, хотя я не думаю, что кому-то особенно интересны любители сидеть и глядеть в “Машину мечты”».

Тогда исследования природы грез и сна были очень популярны и Брайон с Иэном читали очень много литературы по этой теме, а еще они читали все, что им попадалось об эпилепсии, видениях и галлюцинациях. Они обнаружили, что между колебаниями альфа-частот в мозгу и грезами существует связь и что подобная связь существует между сном и процессом творчества. На Екатерину Медичи работал таким образом в своей башне Нострадамус. Он садился, закрывал глаза и начинал быстро водить пальцами над веками так, что сам создавал примитивные световые вспышки. Проносившиеся в мозгу образы он затем интерпретировал сообразно политическим запросам клиента… Инструкции от Высшей Силы. Они могли быть как хорошими, так и плохими. Такой же медиум был и у Петра Великого…

Конечно же, самым ярким примером был Савл из Тарса[68], которому было видение, когда он подпрыгивал в шарабане на ухабистой дороге на Дамаск. Должно быть, лошадь бежала мимо деревьев как раз с той скоростью, что была нужна для вспышек, и ему было видение, изменившее всю его жизнь. Солнце било прямо в глаза, он прикрыл их и увидел крест. Брайон уверен, что тот закричал: “Клево! То, что надо!” – потому что прежде всего вы всегда видите кресты. Так уж устроен ваш мозг и ваши глаза».

Брайон изложил все свои размышления в брошюре, выпущенной в 1980-х Издательством Карла Лазло в Базеле. Она вышла в дорогом издании тиражом всего 20 экземпляров. Его утверждения могут показаться слишком смелыми, но они действительно отражают отношение большого числа людей к «Машине мечты» (некоторых она не заинтересовала вообще):

«За всю историю “Машина мечты” – это первое творение, на которое нужно смотреть с закрытыми глазами. “Машина мечты” подвела жирную черту под целым периодом кинетических изобретений в современной живописи и скульптуре. Она открывает новую эру и новую область видения… Внутреннего видения».

«“Машина мечты” помогает понять фундаментальный порядок, представленный в физиологии человеческого мозга».

«Ты – художник, когда приближаешься к “Машине мечты” и закрываешь глаза. То, что она побуждает тебя видеть, – это твое… твое собственное. Сверкающие внутренние видения, кружащиеся внутри твоей головы, возникающие так внезапно, целиком обязаны активности твоего мозга. Возможно, это далеко не первое твое погружение в карнавал ослепительных огней и небесных образов. “Машина мечты” обеспечивает их появление, пока ты сам хочешь в нее смотреть. То, что ты наблюдаешь, – полное раскрытие в видениях твоих несметных сокровищ, Юнгианский склад символов, который мы делим со всем нормально устроенным человечеством. Из этой сокровищницы художники и ремесленники черпали элементы искусства на протяжении веков. В быстром потоке образов ты немедленно начнешь узнавать кресты, звезды, нимбы… Сотканные узоры, похожие на доколумбовский текстиль, исламские коврики… без конца повторяющиеся узоры на керамических плитках… в вышивках всех времен… Быстро колеблющиеся, повторяющиеся абстрактные образы… выглядят, как необозримые пространства свежей краски, наложенной на холст мастихином».

«Видения, пленяющие мозг под действием “Машины мечты”, обычно начинаются с быстрого и все ускоряющегося непрерывного потока абстрактных узоров и рисунков. Зачастую передача этих мелькающих в ускоренном темпе образов сопровождается чистым восприятием человеческих лиц и фигур, а также необычайно красочных событий, или, как их называл Гайсин, «псевдособытий», происходящих во времени и в космосе. Иными словами, грезишь ли ты в цвете? “Машина мечты” – это “Машина грез”. Прервать действие просто – открыть глаза. Смотря в “Машину мечты”, за короткое время овладеваешь великим процессом самопознания, ломающим преграды для твоего видения, улучшающим восприятие богатств, которые ты даже не помышлял иметь в своей собственности»[69].

После пасхальных каникул Иэн вернулся к учебе, а Билл с учетом повышенного интереса к своей персоне со стороны американского посольства решил, что будет благоразумнее перебраться в Лондон, это было удобнее еще и потому, что по выходным он смог бы навещать Иена, от Лондона до Кембриджа всего час езды на электричке. В конце апреля Билл перебрался в отель «Императрица», находившийся в доме номер 25 по Лили-роуд, район Графского двора, около Бромптонского кладбища и выставочных строений Графского двора. Это был невзрачный и пустынный лондонский район, район дешевых отелей и съемных квартир, известный в то время тем, что здесь жило очень много австралийцев. На старой Бромптонской дороге всего лишь в паре кварталов от него находилось Бромптонское кладбище, и Билл часто ходил туда в солнечную погоду. «Самое милое место, где можно погреться в лучах июньского солнышка», – вспоминал он. Следующие несколько лет Билл жил то в Лондоне, то в Париже, то в Танжере.

Весной 1960 г. началось самое интересное с начала века десятилетие, для которого битники из Бит Отеля своими произведениями, «разрезками», исследованием вспышек и гаданием по зеркалу уже подготовили почву. У них бывали видения и галлюцинации, они употребляли гашиш, марихуану, диосан, кодеин, морфин и героин, ввели в практику оргии и прочие свободные в плане секса вечеринки, эти оргии не поощрялись законом, и за это на родине на них бы очень косо посмотрели. Найдя прибежище в Бит Отеле, они протоптали многие из тех дорожек, по которым пошло «поколение 1960-х»: употребление наркотиков ради получения удовольствия, эксперименты с психоделиками, интерес к всевозможным видам магии и мистицизма, борьба за права геев и возможность свободно выбирать, с кем спать, для молодежи, а еще легализация порнографии и изменение законов, которые определяют рамки цензуры и пристойность или непристойность той или иной вещи. Это была не совсем жизнь в стиле «секс – наркотики – рок-н-ролл» (самого рок-н-ролла тогда еще не существовало), но их деятельность, несомненно, заложила основы последующих событий.

Глава 9. Мягкая машина

Для меня Бит Отель был местом, где я создал свои лучшие работы, и знаю, что это было справедливо и в отношении Брайона.

Гарольд Норс

Поскольку Берроуз жил в отеле «Императрица» в Лондоне, он не принимал участия в первых опытах с «Машиной мечты», хотя Иэн показал ему самую первую машину, созданную им в Кембридже, и Билл заинтересовался. На пасхальные каникулы Иэн поехал в Париж, чтобы продолжить работу над «Машиной мечты». Билл присоединился к ним несколькими днями позже. Он поселился в комнате номер 32, о которой говорил: «Мне она не нравилась. Она находилась в самом сердце здания, окна выходили прямо на лестницу, темная, сырая и холодная. К сожалению, я не мог оставить за собой комнату, когда уезжал».

Билл мотался между Парижем и Лондоном, в Бит Отеле он жил в комнатах 15, 18, 29, 30, 31 и 32. В «Императрице» – 7, 8, 28, 29, 35 и 37. Вспоминает Брайон: «Он был свободен, словно ветер. Он мог схватить шляпу, печатную машинку и зубную щетку и раствориться в дожде в моих калошах. За его спиной оставались рукописи, похожие на старые осенние листья, которые были разбросаны по всему полу или же выпадали из корзины». Увидев, какой беспорядок творится в бумагах Билла, Брайон купил четыре проволочных лотка, соединенных вместе, и прикрутил их к стене над столом Билла. Так Билл мог навести в бумагах хоть какое-то подобие порядка. Когда Иэн в 1966 г. переехал в лондонскую комнату Билла, он обнаружил, что у Билла в столе лежат пять папок с ярлыками и 17 папок, на которых написано «Смешанное». Билл никогда не отличался особой аккуратностью.

Если бы не предусмотрительность Брайона, исчезли бы все ранние работы Берроуза. В начале 1970-х свои финансовые проблемы они решили, распродав свой совместный архив, а в 1980-х из всего этого архива они смогли найти только чудом выживший «Queer» («Квир»). Брайон: «Уильям разбрасывал свои рукописи повсюду, а потом просто забывал про них. Пропало огромное количество рукописей, и одному Господу ведомо, найдутся ли они когда-то. В Танжере остался чемоданчик с текстами, не вошедшими в “Голый ланч”, и, подумать только, мальчишки потом продавали тексты по доллару за страничку!»

В 1960 г. в Галерее Сены в Салоне нового искусства прошла выставка работ Брайона. Этот год – 1960-й – стал важным годом для Билла, Брайона и Иэна, это был год признания их творчества. Брайон участвовал в вечере в честь Дня благодарения, организованном Дэвидом Бонавиа в Клубе еретиков в Кристи Колледже в Кембридже, на этом вечере демонстрировались рисунки, читались стихи и показывались слайды. Билл читал свою работу «Метод “разрезок” Брайона Гайсина». Они втроем участвовали в чтении и небольшом представлении для ICA[70] в Лондоне, а потом принимали участие в вечере «Устный театр» в Ля Богем на Монпарнасе. Именно в этом году Брайон напишет манифест всего движения – «Что такое “разрезки”?»

Все началось в январе 1960 г., когда «Уходящие минуты» прочел британский поэт и романист Джордж Макбет. Он работал ведущим на Третьем канале BBC, и произведение его настолько поразило, что он написал Брайону, что хотел бы, чтобы тот прочитал что-нибудь в его программе. Тогда Брайон был увлечен «Машиной мечты», но ответил Макбету, что предложение его очень заинтересовало и что у него есть много мыслей по поводу того, каким должно быть чтение, но, чтобы сделать запись, его оборудование никуда не годится. Когда Брайон в следующий раз приехал в Лондон, Макбет познакомил его с Дугласом Кливдоном, который сделал чудесную запись «Под сенью млечного леса» Дилана Томаса. Они договорились, что летом попробуют сделать запись. В то время BBC испробовало новые 16-канальные студийные записывающие устройства. Запись собирались делать в студии «Первые шаги», находившейся в Шепердз Буш, здесь BBC записывало для аудиоспектаклей и документальных передач звуки, которые бывают в домах с привидениями, звуки ветра, шум волн, пение птиц, скрип дверей. Люди, работающие здесь, были первоклассными специалистами по работе со звуком, действительно умели с ним работать и имели хороший слух, так что могли выполнить любой заказ.

Во время работы над первыми «разрезками» Билл и Брайон пользовались материалом из книги Олдоса Хаксли «Врата восприятия», Брайон утверждал, что именно там наткнулся на знаменитую тавтологию «I am that I am», сказанную Богом Моисею. Для Брайона слова были просто графическими формами: слова «i-am-that-i-am» были похожи на вход в греческий храм, и стоило только переставить местами два последних слова, как углы архитрава приобретали законченность. Брайон: «Как только я поменял их местами, у меня сразу же получился вопрос “I am that I am?” И я воскликнул: “Черт побери! На меня снизошло божественное вдохновение!” И я тут же сложил слова в новую комбинацию». Он перебрал все возможные комбинации, потом выбрал другую фразу и тоже перебрал все возможные ее комбинации. Это было ему интереснее, чем обычные «разрезки», материал, который он предоставил для «Уходящих минут» и «Дезинсектора!», в основном состоит из стихотворений, в которых слова переставлены местами, его гораздо меньше, чем Билла, интересовали «случайные» слова и фразы, восхищавшие последнего.

В 1960-х произошел всплеск интереса к стихотворениям, записанным на пленку, пленку резали, ускоряли скорость, добавляли эффект эха, словом, использовали все возможные в звукозаписывающей студии эффекты. Брайона интересовала только такая поэзия, многие считают его основателем движения. О своих стихотворениях, выполненных с применением метатез, он говорит так: «Поэзия, конечно же, это вовсе не обязательно что-то напечатанное или что-то читаемое вслух, и я, как “отец звуковой поэзии”, верю, что в мире слов заключено нечто гораздо большее… Больше всего мне импонирует поэзия, которая по-французски называется poesie sonore, и что мне больше нравится называть “машинной поэзией” …Поэзию надо пропустить через все изменения, возможные с развитием технологии записи, да и всей техники в целом. Можно даже сделать минимальную обработку с помощью того, что имеешь… а вот все остальное, по-моему, просто пустая трата времени».

Первым стихотворением, которое он тем летом записал для BBC, стало «Стихотворение о пистолете», в котором рассказывалось о пистолетном выстреле. Брайон привез с собой из Марокко записанный им выстрел пушки, но звук длился дольше, чем надо. Брайон: «Они сказали, что у них есть запись выстрела, который они используют для сцен атаки дома, для сцен убийства и т. д., и предложили послушать. Я спросил: “А что, он у вас только один?” И они ответили: “Нет, конечно, у нас есть и другой”. Я прослушал все их записи стрельбы, выбрал одну и сказал: “Запишите его, потом через метр снова запишите его же, потом запишите его же через два метра, потом через три, четыре, пять. А потом мы просто проиграем это и все смешаем”. А потом мы наложили на эту же запись ее же копию, которую просто перемотали на другой конец. Вот и все. “О… бум… там… ах! Как вы сами понимаете, на это ушло прилично времени”.

Мы начали работать со звуком, который можно было измерять в сантиметрах, даже в футах и дюймах, самая соль как раз и заключалась в том, что звуки были материальным, осязаемым материалом, и таковыми они стали сразу после изобретения записи. Так что мы приступили к работе и записали “Стихотворение о пистолете”. Потом мы стали работать дальше по такому же принципу, но в этот раз мы просто меняли скорость, тогда это было трудно делать… Иногда Дугласу самому приходилось нажимать на кнопки, постепенно сбавляя скорость или увеличивая ее, и наоборот. Или замедлить скорость и сделать запись в обратном направлении. Так мы сделали “I am that I am” (“Я есмь что я есмь”), провозившись с ней почти целый день. А еще мы записали “Junk Is No Good Baby” (“Джанк – это плохо, детка”) и “Kick that habit man” (“Соскочи с иглы, мужик”)». Если верить Брайону, то техники с BBC были крайне удивлены теми отзывами, которые им стали присылать слушатели, и были только рады, когда эксперимент закончился. Комментарий Берроуза: «А чего они хотели? Услышать, как пройдохи-маклеры с фондовой биржи поют, как ангелочки?»

«Стихотворения-метатезы» стали 23-минутной передачей, которую слушатели BBC признали второй худшей передачей (худшей они назвали программу о Великобритании У. Одена, так что Брайон оказался в совсем неплохой компании). Брайон говорил об этом: «Не удивила эта передача девушек, которые работали в текстильной промышленности, они привыкли к подобным вещам, работая с тканями, основами или суша полотно, они написали много очень милых писем… они с изумлением поняли, что звук становился материальным, они сравнивали это с собственной работой с тканью. Самое интересное письмо пришло первым, человек, написавший его, поселился в соседней со мной комнате в Бит Отеле, и первый раз женился здесь; это был Дэвид Аллен, который позже станет основателем рок-групп Soft Machine и Gong».

В первом световом шоу, состоявшемся в Кембридже, в том колледже, в котором учился Иэн, было использовано самое примитивное оборудование. Брайон подумал об эпидиаскопе или прожекторе, который бил над головами и использовался в учебных целях, когда он во время войны служил в американских войсках. Иэн приспособил его к своему изобретению. Это очень простое устройство: если поместить в активную площадь любой рисунок или документ, он отобразится на экране. Они использовали его, чтобы показывать на потолке коллажи, фотографии и предметы. Брайон: «Мы начали заниматься этим где-то в 1960-м, у нас в маленькой комнатке стоял всего один прожектор… Я то входил в собственное изображение, то выходил из него, или меня окружало изображение, которое, э-э-э, частично проецировалось на меня, в зависимости от того, какого цвета была на мне одежда – я, скажем, надевал черное, а затем расстегивал молнию и, э-э-э, учитывая, что под черным на мне была белая футболка, я делался кем-то иным…»

Весть о происходящем быстро распространялась. К Брайону и Иэну подошли два художника-француза – Бернар Эдсиек и Анри Шопен. Брайон уже был с ними знаком, им была интересна его работа с проекциями и звуковым коллажем, и они предложили объединить усилия. Брайон: «В “Ля Богем” мы с Уильямом в то время делали очень странные вещи. Мы то не по порядку читали какие-то стихи с карточек, то включали записи, то делали еще что-то. Они спросили: “Может быть, будем работать вместе?” Я согласился, Иэн тоже, мы сразу же ухватились за эту идею… получился бы настоящий театр. А еще если вспомнить мое бродвейское прошлое… единственное, что у нас было не общим, это билетная касса, мы как-то постоянно обходились без нее. Мы дали несколько представлений… ничего лучшего в своей жизни я не видел».

Эдсиек и Шопен называли свою организацию «Поэтический домен», это была карикатура на недавно представленный в Париже проект электронной музыки «Музыкальный домен». Их интересовала поэзия, электронная музыка, звуковая, машинная поэзия, случайность и шоу в искусстве, часто их развитие шло параллельно с развитием «Флюксус»-группы, которую в октябре 1960 г. создал Джордж Мачунас. Эта группа также интересовалась многим и нападала на буржуазную культуру и искусство. Очень часто их сферы деятельности пересекались, в основном потому, что художник из «Флюксуса» Эммет Уильямс участвовал и в «Поэтическом домене», и даже записал несколько примечаний к первому аудиоальбому Берроуза «Зовите меня Берроуз», который в 1965 г. выпустил английский книжный магазин Гаи Фроже.

Джордж Мачунас побывал на представлении в Париже и в своей «Расширенной диаграмме искусства» определил работу Берроуза как «расширенное кино». Но Брайон позднее заявлял, что Мачунас ошибся, говоря, что они делают фильмы, он сказал: «Тогда это были слайды, просто, наверное, Иэн Соммервиль менял их так быстро, что он не замечал, как один слайд сменяет другой, и подумал, что это кино… Стихотворения, в которых были переставлены слова, записывал и исполнял вживую я, и на меня, как на афише концерта, проектировали мои же фотографии. Было три моих фотографии: одна проектировалась на стену, вторая на мое лицо, третья в профиль на мое лицо. Я казался на десять лет старше. Я в те дни действительно так выглядел, и в то же время на мое настоящее лицо проектировалось то же самое лицо. Игры во времени с собственным возрастом». Работа Брайона была особо упомянута в статье Мачунаса как «изображение человека на самом человеке» (то есть слайды Брайона, спроектированные на того же Брайона). Эксперименты Брайона с прожектором стали предвозвестниками рок-н-ролльных световых шоу. Нечетко сфокусированные, то затухающие, то усиливающиеся, снующие то влево, то вправо, они создавали ощущение, что световое шоу не прекращается.

Эти шоу не были случайными и надуманными, какими потом их считали многие. Для представления в «Ля Богем» на Монпарнасе 12 июля 1962 г. Иэн Соммервиль написал девятистраничный сценарий, в котором подробно расписывалось, когда какой используется свет, порядок показа слайдов и определено время чтения Брайона: этот сценарий назывался «Вирус, о котором говорят», а другой «Закат мира – закат фотографии».

Так как Билл курсировал между Лондоном и Танжером, он не всегда мог принимать участие в представлениях. Один из «Поэтических доменов», который Брайон проводил при помощи Иэна, был посвящен поклонению Кали, индийской богине созидания и разрушения. Рулон белой бумаги, которую фотографы используют как фон, закрепили на задней стенке сцены на высоте двух ярдов. Потом Брайон взял край и размотал бумагу до пола, получилась белая простыня высотой в его рост. При помощи трех японских кистей и валика, используемого при покраске домов, на котором он прорезал решетку, он быстро и энергично нарисовал извивающиеся желтые символы, потом наляпал пятна оранжевой краски, а зеленой кисточкой нарисовал нечто, похожее на листья. В конце концов он набрал на ролик так много голубой краски, что она потекла вниз прямо «полокковскими[71] волнами», кисточка «свистела» в воздухе – он рисовал ограничивающую решетку на символах. Закончив, Брайон повернулся, поклонился и оторвал кусок бумаги, на котором рисовал, от рулона. Он упал на пол и свернулся в трубочку. Брайон поднял его, развернул и принялся методично рвать сверху вниз: «Невозможно созидание без разрушения. Невозможно разрушение без созидания».

Брайон пытался повторить метатезы с помощью валика с решеткой. В 1960 г. в Венеции он купил строительный валик и вырезал на нем решетку. В следующем году он использовал его при создании серии работ «Планы». Вспоминает Брайон: «Наверное, это все началось с метатез… я вырезал на валике решетку, так что смог рисовать определенные вещи, тогда я думал, что смогу изменить мир». Предполагалось, что валик окажет воздействие, подобное воздействию «Машины мечты», только видно это будет на бумаге или на холсте. Решетка была шаблоном, на котором Брайон рисовал символы, буквы, знаки или слова, все это делалось в случайном порядке, и в результате получался коллаж. Позже, вероятно, под влиянием Берроуза и Соммервиля, он станет использовать фотографии.

Самый крупный «Поэтический домен» проходил три дня, 18, 19 и 22 мая 1963 г. в Американском художественном центре на бульваре Распай, 261, на нем были представлены работы Уильяма Берроуза, Брайона Гайсина, Франсуа Дюфрена, Роберта Филу, Бернара Эдсиека, Жана Кларенса Ламбера, Герасима Люка и Эммета Уильямса. Мизансцены делал Жан-Луи Филипп, а со светом ему помогали Брайон Гайсин и Иэн Соммервиль. Американский центр был построен в 1934 г. и находился напротив кладбища Монпарнас, здесь американские школьники могли плавать, заниматься гимнастикой и работать в библиотеке. Брайону нравилось бывать там, это было большое здание с колоннами, огромными окнами, лекционным залом, а сады занимали 4000 кв. м. Рос здесь и огромный ливанский кедр, который посадил Шатобриан, сам живший здесь когда-то. В подобной атмосфере Брайону хорошо творилось.

Во время войны здание захватили немцы, позже оно стало школой, в которой учили детей американских дипломатов и военных. Когда в 1946 г. Жан-Жак Лебель приехал вместе с родителями в Париж, он учился здесь и именно о ней подумал, когда его спросили, где бы устроить представление «Поэтического домена». Жан-Жак Лебель любил вспоминать: «Я ходил в школу три года, а когда в 1961–1962 гг. мы искали место, где можно было бы провести вечер поэтического чтения и хэппенингов, я пошел к директору и сказал: “Я ходил в эту школу, и я хотел бы устроить здесь театр”. Я не рассказывал ему, что это будет за театр. Так состоялись первые представления хэппенингов. И в том самом зале, где я когда-то учился, я в первый раз прочитал стихотворения Лоуренса Ферлингетти и Гарольда Норса, потом был “Поэтический домен” Уильяма, Брайона, Иэна, потом выступали Бернар Эдсиек и Анри Шопен и все европейские поэты, идущие по пути Швиттерса[72], словом, получилось чудесно. Получилось что-то вроде “Английского книжного” – островок англоговорящих в самом сердце Парижа».

Эти смешанные выступления продолжались до лета 1965 г., последним стало выступление для ICA в Лондоне, тогда Брайон нарисовал и уничтожил рисунок размером шесть на девять футов. Билл сидел на сцене без шляпы и в пальто фирмы «Честерфилд», освещенный глубоким синим цветом, и смотрел в зал, не говоря ни слова. Над его головой мелькали кадры из «Башням – открыть огонь», фильма Билла и Энтони Бэлча 1965 г., а Иэн Соммервиль крутил запись «разрезок» так громко, что у слушателей едва не лопались барабанные перепонки. Эти «разрезки» состояли из атмосферных помех на радио, барабанов в Марокко и голоса Билла, который читал истории о природных катастрофах из американских газет.

Два года – 1960-й и 1961-й – Билл занимался «разрезками», используя море текстов, не вошедших в «Голый ланч», и придумывая новые тексты, которые станут его следующим романом «Мягкая машина». Потрясала его способность к концентрации и работоспособность, с которой он превращал метод «разрезок» в систему, теперь он не просто писал стихотворения от случая к случаю или составлял короткие куски прозы, теперь он писал в подобной манере целый роман. И хотя сам он часто использовал слова и тексты других людей, оказалось, что его тексты использовать почти невозможно. Брайон рассказывал своему биографу Терри Уилсону: «Если еще какой-то писатель, работающий с применением метода “разрезок”, использовал хоть одно слово Берроуза, оно проходило через все их произведение, и не важно, как они резали его. Одно сильное словечко Берроуза рушило всю баррикаду обычных благонравных слов, пускало сквозь них червоточину. Вы читали буквально пару строк и уже говорили: “А, да это же Берроуз”». Так что, когда они вместе работали над шоу, Брайон десять раз проверял, чтобы их с Биллом работы различались, кстати, может быть, именно поэтому он предпочитал работать с метатезами, оставляя «разрезки» Биллу.

Билл работал с текстами до тех пор, пока они не становились настоящей квинтэссенцией первоначального текста, они были похожи на «Противоестественный» Гюисманса, образов было так много, что за один раз можно было прочесть всего несколько страниц: «Сперма обдолбанных юнцов дает пищу для интересных размышлений: зеленый мальчик-тритон с пурпурными грибовидными жабрами, дышащий углекислым газом и живущий у тебя на выхлопной трубе, неужели это высший шик, чтобы Зеленка или полупрозрачная розовая морская собака[73], которая ест сперму и которую держат в хрустальных цилиндрах со спинномозговой жидкостью, известных как Гидравлический домкрат, забрались в тебя?»

Остальные тексты были гораздо обычнее, больше напоминая «Голый ланч», пока не встречались совершенно необычные слова, которые меняли структуру и смысл предложения: «Вверх по большой коричневой приливо-отливной реке к Городу-Порту, окруженному водяными лилиями и банановыми плотами. В Городе много построек из бамбука, иногда они высотой в шесть этажей и нависают над вымощенными бетоном улицами, заливами и полотном железной дороги, а после теплого дождя, который идет каждые полчаса, на небе появляется радуга. Теплыми душными ночами народ побережья гуляет и ест разноцветное мороженое в свете электрических фонарей, они ведут беседы и сопровождают их медленными размеренными жестами, а иногда просто молчат».

Пока Билл сокращал эти и другие отрывки так, что от «разрезок» оставался только скелет, а образы становились все более и более сжатыми – «Может, ты и получишь что-нибудь, как какой-нибудь слабохарактерный ми-истер» или «руку ветра защемило дверью», – и другие обитатели Бит Отеля принялись за «разрезки». Гарольд Норс в апреле 1960 г. надолго поселился в отеле и сразу же стал третьим в компании Берроуза – Гайсина. Он стал ярым приверженцем метода и принялся резать свои работы.

Грегори познакомил Норса с Берроузом, а Норс познакомил Берроуза с Соммервилем. Однако, когда Норс переехал в Бит Отель, он не входил в число битников, хотя и дружил с Берроузом. В разговорах с Уинстоном Лейландом в знаменитых «Gay Sunshine» Норс рассказывал про Берроуза. Он называл его «мозгом всей шайки» и рассказывал, что ему «долго было не по себе в его присутствии»: «Он великолепный оратор, но по большей части молчит и сидит с плотно сжатыми губами. Мне всегда казалось, что он взвешивает и оценивает все, что вы говорите». Он говорил, что Билл любил посмеяться и был прекрасным рассказчиком: «Когда мы только познакомились, мы много рассказывали друг другу. Я веселил его глупыми историями, которые гуляли по Парижу. Мы много смеялись… Он мог говорить часами, сидя у себя, или в комнате Брайона, или в наших с Иэном комнатах, и, как в “Голом ланче”, рассказывать о том, что с ним происходило, он словно заново переживал прошлое, менял тысячи лиц и голосов, и в конце концов вам казалось, что вы бредите. Уверен, что он вспоминал все до последней черточки. Он так рассказывал об этом, будто все происходило здесь и сейчас. Я часто слышал, как его голос грохотал в соседней комнате, где жил Иэн. Как-то вечером у Иэна в комнате, освещенной только свечой, Билл прочитал отрывок из “Мягкой машины”, над которой тогда работал, мы все находились под впечатлением от этого невероятного произведения и того, как он читал его. Брайон упал перед ним на колени, поцеловал руку и назвал его “мастером”».

Норс рассказал Лейланду, что его первая работа в технике «разрезок» так взволновала его, что он подумал, что сходит с ума: «Я писал или, вернее, кто-то писал моей рукой такое, чего раньше не было. Мне все время казалось, что мной кто-то управляет, что во мне живет другое существо, что я слышу в себе чей-то голос… Когда я делал свои первые “разрезки” в Бит Отеле, я обнаружил, что в соседней со мной комнате живет английский поэт, который занимается тем же самым. Совпадали целые фразы и слова, хотя, когда мы писали их, мы еще не были знакомы. Моя работа снова и снова совпадала с работой Берроуза, который жил этажом выше».

И хотя Норс и пропустил самое первое волнение, поднявшееся вокруг «разрезок», и не принимал участия в «Уходящих минутах» и «Дезинсекторе!», в последующие годы он был одним из немногих писателей, которые продолжали творить, используя эту технику. Он вспоминал: «Моей первой “разрезкой” была книга “Sniffing keyholes” (“Нюхая замочные скважины”), я показал ее Брайону Гайсину, который проглядел ее и сказал: “Ты должен показать ее Берроузу”. И я ответил: “Нет, мне кажется, что я сумасшедший, даже не представляю, как я мог написать нечто подобное”. Тогда он сказал: “Да нет, ты не сумасшедший, это просто новейший эксперимент”. И я показал рукопись Берроузу, который заметил: “Да, ты действительно нашел что-то новое”». Действие «Sniffing keyholes» происходит в Танжере: «ZZ взволнованно сказала: “Кажется, я начинаю понимать, как же нужно использовать слова…”» Это было описание возни геев в стиле «Олимпии Пресс», которая напоминала главу «Джон и Мэри» из «Голого ланча». Три строчки, несомненно, были «разрезками», пока Норс не сократил текст до того, что в нем осталось только несколько ключевых образов: «Ничто кроме потока не может погасить огня страстного желания… потом следует потенция».

Вспоминает Берроуз: «Помню, с каким удовольствием и восторгом мы с Брайоном читали “Sniffing keyholes”. “Потрясная штука!” – воскликнул Брайон, для него это была высшая похвала».

Для Берроуза, Соммервиля, Гайсина, а теперь и Норса «разрезки» были больше, чем просто литературным приемом. «Разрезки» презревали правила синтаксиса, стандартную сочетаемость слов и открывали новый этап во взаимоотношениях и смысле. Берроуз верил, что, используя случайность, можно получать послания от коллективного непознанного, более того – из космоса, из тишины. Норс говорил, что, когда ты режешь текст, «ты слышишь чей-то голос. Слова не принадлежат только тебе, слова принадлежат всем. Слова принадлежат всем…»

Билл верил, что, разрушая реальность и утверждая, что ежедневная жизнь – это только случайное сочетание образов, «разрезки» могут стать оружием против контролирующих ведомств. И все это, вместе со все возрастающей после сотен часов гадания на зеркале верой в то, что он может повелевать людьми, может становиться невидимым и жить в образах других людей, привело к тому, что Биллу стало казаться, что он наделен сверхчеловеческими возможностями, что он способен управлять явлениями одной только силой воли. И тут произошло событие, которое только подтвердило это, во всяком случае с точки зрения самого Билла.

Каждый день Билл шел вверх по улице Жи-ле-Кер, поворачивал налево на крошечную улочку Жирондель, взбирался по ступенькам и, пройдя под сводами старой каменной арки, оказывался на площади Сен-Мишель. Тут он подходил к круглому газетному киоску, это было ближайшее к отелю место, где продавали New York Herald Tribune. Продавщица, которая, казалось, сидела тут еще со времен Великой Французской революции, была пожилой злобной женщиной. Чтобы по полу не так несло и грязи было поменьше, на полу ее крошечного владения лежал толстый слой старых газет. Она косилась на Билла с плохо скрываемой ненавистью и каждый день притворялась, что не понимает его, обсчитывала или досаждала ему каким-то другим образом, и в один прекрасный день Билл не выдержал и взорвался. Он прорычал Брайону, что «разберется со старой ведьмой». Когда он на следующий день пошел за New York Herald Tribune, то увидел, что от ее киоска осталась только кучка пепла. Киоск сгорел дотла.

Вспоминает Билл: «Когда вы проклинаете кого-то между делом и сами этого не замечаете, проклятие обычно работает эффективнее всего. Я даже не понял, что сказал. Она меня раздражала. Я собирался купить в ее киоске газету, как вдруг на меня посреди улицы прыгнула собака, я отшвырнул ее, а она сказала: “Pour quoi vous battez les petites bêtes”? Я ответил, что она прыгнула на меня, но она возразила: “Quand meme…”[74] И тут я почувствовал, что она мне очень не нравится. Через несколько дней она заливала керосин в керосинку, и та взорвалась… она потом довольно долго пролежала в больнице».

Билл почувствовал легкие укоры совести, но одновременно с этим и удовлетворение от того, что произошло, ведь это подтвердило эффективность тех методов, которые он использовал. Он удивился, насколько сильны были его способности. Груда пепла лежала на том месте еще несколько месяцев, потому что никто и не подумал убрать ее. Билл с Брайоном часто сидели в кафе на площади Сен-Мишель и смотрели туда, где раньше стоял киоск. Как-то, потягивая кофе, они увидели, как мальчишка-вьетнамец, рывшийся в пепле голыми руками, вдруг вытащил целую груду почерневших монет. И у Билла, и у Брайона тогда с финансами было туго, так что Брайон сказал: «Уильям, мне твоя операция не кажется такой уж успешной». На что Билл возразил: «Я очень рад, что этот симпатичный мальчишка-вьетнамец поймал журавля в небе»[75].

Когда Аллен вернулся в Нью-Йорк, они с Биллом не прекращали переписку. По следам Билла Аллен уже побывал в Южной Америке в поисках яхе (айхуаска), галлюциногенного гриба, который употребляют местные индейцы. Аллен, вокруг которого в джунглях кричали обезьяны и пищали москиты, получил от Билла несколько ободряющих писем, в которых он уверял, чтобы тот не волновался когда, обдолбавшись, кажется, что сходишь с ума, это нормально: «Нечего бояться. Vaya adelante (иди вперед – исп.). Смотри. Слушай. Услышь. Твое сознание айахуаски более ценно, чем “нормальное сознание”. Чье “нормальное сознание”? К чему возвращаться? Ты сейчас идешь по моему пути. Я знаю твой путь и уверяю тебя, знаю его лучше, чем ты». Эти письма и те письма, которые из джунглей писал Аллен, City Lights издало в 1963 г. как “Письма Яхе”».

По просьбе Билла Аллен прислал ему из Нью-Йорка грамм мескалина. Билл отправил ему «Уходящие минуты» и «Дезинсектора!» и продолжал держать в курсе их работы с «разрезками». Билл привык обсуждать в письмах к Аллену свои работы – так появилась большая часть «Голого ланча». Теперь Билл объяснял, как пишет свой новый роман «Мягкая машина». В письме от 5 сентября 1960 г. из Лондона он написал Аллену: «Я освоил технику “разрезок” только через год активных опытов. Не нужно держать материал для “разрезок”, который не нужен тебе в данный момент. Часто из целой страницы я использую всего одно-два предложения, все зависит от качества самого материала и целей, которые ты преследуешь этими “разрезками”. В “Уходящих минутах” и “Дезинсекторе!” я использовал “разрезки” целиком, тогда я еще не умел выбирать. И в то время меня больше интересовали “разрезки” как прием, который помогает понимать, насколько ценно то или иное слово. Для поэзии используется другой метод. К примеру, я пишу лист текста или лист стихов, потом я разрезаю его один, два или сколько понадобится раз. А потом я просто выбираю из всех частей то, что мне кажется наиболее ценным, просеиваю».

От Аллена к Биллу летали письма: вот Билл предлагает одолжить денег, Аллен – найти издателя для статьи Билла. В начале 1961 г. Аллен рассказал Биллу, что они с Питером Орловски собираются несколько лет провести в Индии. Сначала они хотели заехать в Париж, потом проехаться по Европе и посмотреть города и страны, которые не видели во время своего первого приезда, потом поехать дальше на Средний Восток, заехать в Западную Африку, Индию и в конце концов добраться до Дальнего Востока. Аллен сказал, что они с Биллом увидятся в Париже в марте.

Двадцать третьего марта 1961 г. Аллен с Питером отплыли из Нью-Йорка на «Америке» и через несколько дней прибыли в Гавр. Невзирая на холод и хлопья снега, небольшая группка людей собралась на причале, чтобы попрощаться, зная, что теперь они не увидятся несколько лет. Незадолго до отъезда Аллен получил от Билла письмо, в котором тот предупреждал, что после 15 марта его в Париже не будет: «Я уезжаю в Южную Испанию или в Танжер, может, там и увидимся? Или у тебя другие планы?.. Сейчас я хочу как можно быстрее вырваться из Парижа. Он мне не нравится. Да и никогда не нравился». Он просил Аллена писать ему в Бит Отель, откуда письма ему переправят. Скорее всего, это было спонтанное решение, потому что всего три дня назад Билл написал Аллену очень длинное письмо, в котором ни слова не было о том, что он собирается ехать, хотя в январском письме он и написал, что, возможно, скоро подастся на юг.

Брайон постепенно заменил Биллу Аллена и вот уже несколько лет занимался его делами, выполняя ту же роль, которую играл Аллен, – роль издателя, друга и советчика по деловым вопросам. Брайон страшился неизбежного приезда Аллена, а поскольку Биллу все равно надо было уехать из Франции, потому что его трехмесячная виза истекла, Брайон привел Биллу убедительные доказательства того, что он должен поехать в Марокко, а не, как обычно, смотаться на один день в Брюссель. Тогда Брайон сам сможет объяснить Аллену «разрезки», чтобы тот верно понял, над чем работает Билл. Билл согласился. Для него «разрезки были чем-то, что стояло над условностями, почти что новым видом психотерапии, способом, который помогал видеть вещи так, как они есть, без какой-либо ностальгии и сентиментальности. В письме к Аллену, с объяснением своей работы над «Мягкой машиной», он писал: «Здесь “боль”, это боль от того, что ты все знаешь. И это не мистическое “великое знание всего”. Я говорю о том, что ты постоянно понимаешь все, что происходит вокруг. Смотри вокруг, а не вовнутрь. Не разговаривай с самим собой. Не занимайся самоизучением. Ты не пуп земли, оторвись от себя. Смотри в космос. Что значит: брось все привычки. Слово привычка. Привычка к себе, к своему телу. Брось джанк и живи без него. Знание всего, что происходит, равно знанию о том, что такое мировая боль равно “разрезке”».

«Разрезки» изменили Билла. Ему стало казаться, что понять, что на самом деле говорит человек, можно, только «разрезав» его слова и постигнув их тайный смысл. После того как он долго работал со словами, фотографиями и магнитофонными записями, он стал применять эту технику и по отношению к людям, он «разрезал» своих друзей и случайных приятелей, чтобы понять «кто же они такие», кто они на самом деле или, что еще более важно, чьи приказы они выполняют. Его глубокий интерес к сайентологии и специальность по антропологии, полученная в Гарварде, способствовали тому, что Билл смог отделить себя от старых друзей и холодно и методично «разрезать» их, что ужаснуло Гинзберга, когда они в конце концов все-таки встретились.

В этом смысле «разрезки» послужили прототипом для учения Антонио Гремски о возможности разборки текста, в то же время являясь еще одним примером того, как Берроуз пустился в самостоятельное плавание по морям, которые заинтересуют других людей гораздо позже. В «Тюремных записках» Гремски писал: «Начало любого развития лежит в осознании того, что же представляет из себя человек, и именно это “познание себя”, которое происходит с древних веков и продолжается поныне, награждает тебя огромным количеством черт, не оставляя места воображаемому, вот почему необходимо вначале создать это воображаемое». И в себе, и в окружающих Берроуз и искал это воображаемое.

В Париже мадам Рашу с радостью встретила Аллена и Питера. Они тотчас отправились к Брайону, чтобы узнать, что же здесь происходит. Брайон с Алленом были незнакомы, и Брайон стал сильно задирать нос. Аллену показалось, что тот напускает на себя ненужную таинственность и скрытность, словно знает какой-то великий секрет, но не говорит о нем. Про Билла Брайон сказал только, что тот уехал, чтобы с ним не встречаться, они продолжали разговаривать, и постепенно Аллен понял, что за те три года, которые он не видел Билла, с ним произошли какие-то очень серьезные изменения, стало ясно, что для Брайона и Билла «разрезки» – это не просто литературный прием. С Брайоном, который показался ему параноиком, Аллен решил общаться осторожно. Постепенно перед ним стала вырисовываться картина того, что происходило в Париже: гадание на зеркале и магическом кристалле, демонстрация психических сил, «разрезки», агенты, которыми кто-то управляет, использование Биллом огромного количества наркотиков (Брайон курил гашиш, но ему не нравился джанк). Аллен решил, что лучше всего выждать какое-то время и посмотреть, что происходит.

Крайне удивленные всем происходящим, Аллен с Питером разобрали свои сумки и отправились гулять на бульвар Сен-Жермен. Около «Двух макак» они наткнулись на Грегори, который в тот же день приехал из Греции. Они договорились встретиться в Париже, но думали, что он приедет только на следующей неделе. Грегори более подробно рассказал о Брайоне с его паранойей, «разрезках», «Машине мечты» и последнем, до чего недавно додумался Билл, – о том, что все являются чьими-то агентами. Картина становилась все более и более четкой. Аллен знал, что скоро увидится с Биллом, так что пока он решил наслаждаться жизнью в Париже и подумать о нем попозже.

Оказалось, что старинный приятель Аллена по Колумбийскому университету Джон Хонсбим живет в роскошном пентхаусе в здании XVI в. на углу Жи-ле-Кер, а из его окон открывается вид на Сену. Чтобы отметить их встречу, он устроил большую вечеринку. А в Бит Отеле теперь жил Аллен Игэ, играющий на тенор-саксофоне, и два их старых приятеля по Нью-Йорку – Боб Томпсон и Стэн Перски. Брайон познакомил Аллена с Гарольдом Норсом, и Аллен вспомнил, что 18 лет назад, когда он еще учился на первом курсе, встретился с ним в метро. У Норса проходила выставка работ в маленьком подвальчике-галерее под «Английским книжным», куда все и сходили. Норс называл свои рисунки «космографиями», или космическими письменами, потому что в их создании он использовал принцип случайности. Он брызгал на бристольскую бумагу разноцветные чернила марки «Пеликан» как бог на душу положит, а потом смывал их в биде. Чернила сворачивались и застывали на бумаге, получались причудливые психоделические формы и детали, выглядевшие так, словно были тщательно прорисованы, хотя на самом деле их не касалась рука человека. Берроузу они очень нравились, ведь это было воплощением того, что случайно происходит со случайно появившимся материалом. На программке он написал:

«Чернильные рисунки Гарольда Норса замечательно отражают в цвете послания из неизведанного. Это карты психики, то есть они выполняют определенное предназначение. Нельзя больше принимать позицию “искусство ради искусства”. Художник рисует карты, и пока его карты верны, его искусство ценно. Поэзия – это место, где Норс рисует карты местности. И любой может попасть туда, ему не нужно к этому специально готовиться. Поэзия для всех. Гарольд Норс идет в места, обозначенные в его картинах, по особой дороге, и теперь он готов показать эту дорогу другим. И чтобы другие смогли попасть в то же место на бумаге, холсте или в смешение цветов на улице, рисовать можно где угодно. Когда ты идешь, собирай голубые цвета, и красные, и зеленые, и желтые, а потом смешай по методу Гарольда Норса, и ты попадешь в то место, где живет рисунок. А что есть живопись? Что есть письмо? Искусство? Литература? Эти слова утеряли свой смысл. Наступило время космоса, и нам нужны точные карты космоса. Только та живопись и письмо, которые дают нам верные карты психики, имеют значение в этом смешении слова и образа, которое мы называем настоящим».

Норс работал со скульптором-греком Такисом, чьи работы представляли собой множество металлических предметов, скрепленных тонкой проволокой, державшиеся в воздухе посредством сильных электромагнитов, казалось, что они не признают силу притяжения. В таком же стиле Такис оформил выставку Норса. Картины парили в воздухе, к стенам они крепились проволокой, и казалось, что только она не дает им упасть. Такис положил несколько металлических пластин Норсу под одежду, поставил его под сложную систему магнитов и сфотографировал, как художник летает, потом он много раз повторял это. Такис был частым гостем в Бит Отеле, и Берроуз даже написал текст для его выставки «Невозможное», которая состоялась в галерее «Айрис Клерт» в 1960 г.

Гай Карлофф, который уехал из отеля и жил в квартире за углом на улице Святого покровителя искусств Андрея, был взбешен тем, что у Норса проходит выставка, когда сам он вот уже как несколько лет безуспешно пытается этого добиться. Он нагрубил Норсу, и они едва не подрались на ступеньках в cave. Несмотря на то что Карлофф был человеком высокого роста, Норс взял его за горло и прижал к стене, тут пришлось вмешаться приятелю Гаи Фроже Норманну Рубингтону. На вернисаже побывал и Анри Мишо, которому по-прежнему было интересно творчество американских изгнанников.

Вскоре после приезда Аллен с Питером договорились о встрече с Мишо. Встретиться они договорились на углу, а потом пошли завтракать в его любимое кафе. Как и раньше, говорили они о наркотиках. Мишо сказал, что ел грибы, но что «теперь его не очень интересуют видения людей под кайфом»: «Теперь мне интереснее, что они потом с этим делают, как они потом рассказывают об этом». Через Мишо Аллен с Питером достали немного мескалина, и Питер вколол себе 250 мг. Он подействовал очень быстро, и это оказалось вовсе не так страшно, как он думал. Через шесть часов, чтобы не потерять кайф, он вколол себе героин.

Питеру нравилось в Париже. Он начал ходить на занятия по французскому, но не блистал там – к примеру, в тесте он написал «Je suis un livre» вместо «J’ai un livre»[76]. Это не сильно печалило его, а поскольку конечной их целью была Индия, он с гораздо большим энтузиазмом изучал хинди. Питер был здоров и отлично себя чувствовал, он стал ходить в спортивный зал и вскоре спал уже с несколькими девушками. Он отпустил волосы и в письме Ле Рою Джонсу писал: «Вскоре мои волосы отрастут до подоконника».

Аллен тоже думал о девушках, но только думал. Как-то апрельским утром в четыре часа утра он набросал черновик стихотворения, которое потом станет «Этому существу нужен секс», и в нем снова зазвучала привычная для него тема – страх перед женщиной:

«Если я хочу продолжить себя, мне придется принять женщину.

…

Неизвестная женщина стоит между мною и забвением:

…

Мне суждено забыть, что я познал впалые щеки Питера и то, какие вольности я себе с ним позволял, и о его отросших волосах, и что каждому придется полюбить женщин, мне нравится чувствовать семя на члене и нравится, когда отсасывает мужчина. Но мне страшно взглянуть в лицо

Настоящего творения

Страшно подумать, что Господь может оказаться женщиной».

На следующий день Аллен, Питер и Грегори в машине своего друга отправились навестить Селина, но оказалось, что он болен и лежит в больнице, так что они просто поглядели на железяки, торчащие из клумб на заброшенной лужайке. Больше они не виделись с Селином, потому что он умер в том же году. В другие дни они все курили и шли смотреть на дымчатые стекла Нотр-Дам и Сен-Шапель и с грустью вспоминали о своем первом посещении Парижа. Гинзберг с большим трепетом воспринял возвращение в город. В своем дневнике он писал: «Лежу голый в постели в доме номер 9 по Жи-ле-Кер, вижу в окошке знакомые дымчатые стекла парижских домов, за углом шумят машины, мчащиеся по вымощенной булыжником мостовой к Сене».

Седьмого апреля Аллен получил из Танжера письмо от Билла: «Прости, что не встретил вас в Париже, но мне уже давно было пора уезжать… Надеюсь, ты развлекаешься в Париже, напиши мне, что собираешься делать. С любовью, Билл». Его письмо не оставляло ощущение того, что человеку, который написал его, плохо, и в нем не было ни слова о том, что он не хочет их видеть. Аллен подумал, что это все выдумки Брайона, и решил общаться с ним с крайней осторожностью. Аллен написал Биллу о том, что его насторожили разговоры Брайона о «психических силах», и том, что он видит себя Хассаном ибн Саббахом, и поинтересовался, действительно ли Билл не хочет с ним встречаться. В ответ Билл написал: «Мне не кажется, что Брайон излишне верит в мистику. Хотя все романисты, которые хоть что-нибудь да значат, это своего рода психологические ассасины… Нет, Аллен, конечно же, я хочу с тобой встретиться, но сначала я хотел, чтобы ты встретился с Брайоном… Приезжай в любое время». Аллен вздохнул свободно и стал развлекаться в Париже с гораздо большим удовольствием.

«Битническая» постановка Джека Гелбера «Связь» о музыканте– джанки, игравшем джаз, шла в Живом театре в Нью-Йорке. Она пользовалась успехом, и режиссер Ширли Кларк решила снять по ней фильм. Кларк и ее команда находились в Париже, они ехали на юг Франции, ее фильм был заявлен в программу Каннского кинофестиваля. Аллен, Грегори и Питер были знакомы с ними еще по барам в Сан-Ремо и по другим забегаловкам в Нижнем Манхэттене. В общем, они находили, что, несмотря на то что они отплыли из Нью-Йорка к заморским берегам, компания не сильно изменилась, это был тот же Манхэттен. В городе тогда находился даже приятель Аллена, знаменитый пианист Телониус Монк, который пригласил их на свой концерт в «Олимпию», где он должен был играть. В Париже было много наркотиков, публика в зале была сильно под кайфом.

Хотя Билла не было в Париже, Аллен по-прежнему чувствовал, что он отвечает за его рукописи, и, несмотря на свое настороженное отношение к Брайону, быстро включился в работу по изданию новой книги Билла «Мягкая машина». Он перепечатывал и составлял главы из кусков одного длинного, не разбитого на главы текста. До того как появился Аллен, Брайон уже пытался, правда безуспешно, придать рукописи печатный вид, но тут приехал Аллен и с радостью стал помогать ему. Кстати, они вместе были неплохой командой. Брайон был рядом, когда создавалась книга, так что он знал содержание большинства страниц и соотношение отрывков друг с другом, а Аллен гораздо лучше разбирался в литературе и в деле издания и редактирования книг. Вместе они создали рукопись, с которой можно было работать. Брайон нарисовал обложку, а Аллен написал вступительную статью. Сделав все это, они отправили рукопись Морису Жиродиасу. В конце апреля они уже вносили правку и делали корректуру. Аллен писал своему другу Тэду Виленцу, хозяину книжного магазина на Восьмой улице в Нью-Йорке, что это «очень странная книга, в которой видно дальнейшее развитие автора». Однако Аллен не считал эту книгу сравнимой с «Голым ланчем», в основном потому, что не принимал «разрезки», которые, с его точки зрения, просто испортили неповторимый стиль Билла. Его сомнения видны из его вступления к книге, в котором он говорит, что ему кажется, что применять метод «разрезок» может только очень хороший писатель и использовать он должен только хороший материал. Он был твердо уверен в том, что автор должен резать только свои тексты:

«В своей работе Уильям Берроуз использовал как старые, так и новые материалы: агент Ли, Карл из страны Свободии, доктор Бенвей, Джонни Иен – Пушер Образов, голубые фильмы, the Meat Grotto, Terminal City и Cut City, службу Trak, улицы Мэнро и Brass & Copper, Permutated Sex и т. д. Он брал этот материал, резал и менял местами, переставлял, смешивал образы, пока не получал блестящий калейдоскоп, он открыл новое трехмерное измерение в воображении, где очень громко слышны тайные послания, скрывающиеся за ежедневными делами.

Берроуз применяет новые методы, которые пришли из живописи, и рассказал ему о них Брайон Гайсин – «разрезки» и метатезы – это своеобразное развитие мозаичной структуры «Голого ланча». Но эти методы бесполезны, если у автора «разрезок» нет своего материала: в руках мастера метод «разрезок» рождает шедевры неземной красоты, заставляющие вас чувствовать эоценную ностальгию. В этой книге запечатлен момент перевоплощения души человека, готовящейся покинуть землю».

Жиродиас выпустил «Мягкую машину» в июне 1961 г., и хотя Билла в городе не было, в книжном магазинчике Гаи Фроже состоялся банкет в честь ее выхода.

В апреле в отель приехал Жан-Жак Лебель, которого буквально распирало от жажды деятельности. Он сумел украсть копию легендарной записи Антонена Арто «Pour en finir avec le jugement de Dieu». (Обычно название переводят как «Не слушать слова Господа» – сам Арто, как правило, произносил слово «господа» тише, чтобы показать свое презрение к массовой религии.) В 1947 г., незадолго до своей смерти, Арто заключил с госрадио Франции контракт, по которому он должен был написать для него аудиоспектакль. Продюсером стал Роджер Блин, а роли исполнили Мария Казарес и сам Арто. Спектакль Арто был настолько груб, неформатен и неполиткорректен, что запись запретили и впервые поставили только после революции 1968 г. Жан-Жак рассказывал, как ему удалось заполучить копию: «У меня была подружка, которая работала на Радио Франции, и мы пошли в архивы. Там был отдел, где хранились произведения, запрещенные к трансляции, но мы заполучили ключ и вторглись туда. Это была не магнитофонная запись, это была виниловая пластинка, все архивы Радио Франции хранились на больших пластинках». Подружка Жан-Жака сделала копию, и послушать ее в свою квартиру на Монмартре Жан-Жак позвал Аллена, Питера, Брайона, Гарольда Норса и еще нескольких человек.

«Мы пришли ко мне домой, а я понятия не имел, как пользоваться магнитофоном. Я одолжил старый немецкий “Грюндиг”, он был похож на чемодан, а все подписи под кнопками были сделаны на немецком, которого я не знал. Хотя мы все равно так укурились гашишем, что уже не понимали, зачем мы там все собрались. Мы сидели на полу, и тут Аллен сказал: “А чего мы ждем? Запускай!” Я никогда не слышал эту запись, да и никто не слышал. Мы словно собирались слушать Рембо или Уолта Уитмена, представляете? Мы сейчас услышим настоящий голос великого Арто. Пришли Аллен, Питер, Грегори и Гарольд Норс» (по воспоминаниям Жан-Жака).

Жан-Жак перемотал пленку и нажал на «Старт». Говорили, что специально для этой пьесы Арто изобрел новый язык, но никто из нас не ожидал услышать то, что мы услышали: «Айсшл дклайш ьсмкайл дэкдждлай…» Минут двадцать мы просто сидели и внимали проповеди Арто, в которой мы не понимали ни слова. Рассказывает Жан-Жак: «Тут Аллен сказал: “Фу! Да этот парень изобрел новый язык с новыми правилами грамматики. Он звучит так, будто пришел с другой планеты, возможно, это веками хранилось в сознании людей, а они сами об этом и не подозревали”. У нас был косяк, но мы забыли передавать его, это был триумф языка над всеми остальными языками, это был всеобщий язык. Тишина. Даже Грегори прекратил рыгать, он был глубоко тронут. Это был один из тех моментов, которые запоминаются на всю жизнь. У нас всех перехватило дух. Тут Грегори сказал: “Мне надо отлить”, – встал и пошел писать. Аллен предложил: “А давайте послушаем снова”, – ну да, Аллен, как обычно, был собранным и серьезным. И тут мы поняли, что слушали запись задом наперед. Я понятия не имел, как работает эта чертова штука. Девушка, которая дала мне запись, не предупредила, так что я ничего не знал. Словом, мы поставили ее и услышали голос Арто, какие-то части в пьесе были придуманы, но были и настоящие, такие, где ты слышал настоящие слова и предложения. Звук в обеих версиях был очень высоким, это напоминало тибетские молитвы. Когда ты слышишь тибетские молитвы, ты не понимаешь слова, но понимаешь смысл. Он входит в тебя. Здесь было то же самое. И мы внимательно слушали еще раз, и еще, и еще, и пытались перевести некоторые отрывки».

Аллен на какое-то время одолжил запись, и с помощью жившего в отеле Аллена Игэ, через его друга, у которого была звукозаписывающая студия, сделал пять копий. Он знал нескольких людей, которые обязательно должны были это услышать. Одну копию он отправил Джулиану Бэку и Джудит Малин, она оказала огромное влияние на всю дальнейшую работу Живого театра. Другую он отправил поэту Майклу Макклюру, который познакомил с ней всех сан-францисских поэтов, в том числе Лоуренса Ферлингетти и Филиппа Ламантиа. Под впечатлением этой записи Макклюр написал книгу «Ghost Tantras». Жан-Жак вспоминает: «Майкл замечательно говорил о том, как эта запись заставила его пересмотреть свою систему ценностей». Следующую копию Аллен отправил Ле Рою Джонсу, сказав ему, что от «чтения Арто волосы встают на голове». И на Джонса она оказала сильное влияние, в особенности на его роман «Ад Данте» и ранние пьесы.

В том же месяце, 24 апреля, «Олимпия Пресс» в конце концов все-таки выпустила первый и единственный роман Грегори «Американский экспресс», суперобложку для которого нарисовал сам Грегори. Ее выход отметили вечеринкой в ночном клубе Жиродиаса «Ле Гран Северин», на улице Сен-Северин. О презентации книги вспоминает Жиродиас: «Когда вышел “Американский экспресс”, я устроил большую вечеринку в своем клубе. Туда пришел юрист из “Америкэн Экспресс” и требовал, чтобы книгу не печатали, он не понимал, о чем она. Это было бы замечательной рекламой, если бы он обострил ситуацию, но он рассвирепел, и ему не понравилось, когда Аллен и пара-тройка его последователей начали раздеваться».

Кто-то добавил в напитки галлюциноген, и многих из гостей стало тошнить. Кто-то добежал до уборных, кого-то тошнило прямо на пол. Морис запаниковал и сказал Гаи: «Помоги мне убрать всю эту грязь, пока не приехала полиция». Грегори сказал, что «конечно же, на банкете в честь выхода его книги по-другому и быть не могло». На что Морис твердо заявил, что «больше и не будет». Гаи думала, что в этом повинен Питер Орловски, но он своей вины не признал. Они выволокли бесчувственные тела на улицу и отправились в соседнее кафе.

«Книга была написана за месяц, и я ее ненавижу, потому что над ней надо было еще работать и работать. Она жутко написана, я бы хотел над ней еще поработать… Грамматика и синтаксис там никуда не годятся, что меня и бесит. Это не так уж важно, просто там слишком уж много “сказал он” и “сказала она”. Мне следовало бы знать, как выбросить всю эту чепуху, знать, как строятся диалоги. Я мог бы сделать из нее конфетку» (из воспоминаний Грегори).

Как у Берроуза и Керуака, прототипами героев Грегори были его друзья. В «Американском экспрессе» Берроуз именовался Мистером Д, прототипом главного женского персонажа Шивы была подружка Грегори Шура, которая в 1958 г. отправилась в Индию. Это была умная и творческая натура, ее родители приняли ее повышенное внимание к себе и богатое воображение за сумасшествие и стали лечить ее электрошоковой терапией. При рождении она получила имя Хоуп, но после того, как прошла курс лечения электрошоком, поменяла имя. Она стала одной из первых представительниц нового поколения, которые в поисках духовной гармонии и просвещения отправились на полуостров.

Сам Грегори – это безымянный ребенок, родившийся в подвале офиса «Америкэн Экспресс» в Париже и скитающийся по свету без гроша в кармане. В описании обстоятельств, сопутствующих появлению ребенка, сквозит горечь, предполагается, что было изнасилование, потом от ребенка отказались и бросили. Несомненно, это соответствовало тем чувствам, которые испытывал сам Грегори в своем беспокойном детстве:

«Они вкатили ее в подвал “Амэрикэн Экспресс”, положили на спину, раздвинули ноги; они вошли в ее чрево, выдернули оттуда ребенка, вдохнули в него жизнь, они выбросили его на улицу, и он лежал там до рассвета.

Взошло солнце, и что-то маленькое и розовое вступило в мир».

Одно время казалось, что Жиродиасу удастся продать «Американский экспресс» Даблдэй Энчеру, взволнованный Грегори писал Аллену: «И в изобилии будет флоринов, и я смогу отдать тебе свой долг… если “Энчер Букс” возьмет ее, я буду настаивать на проверке грамматики в книге, которую писал всего месяц, когда мне было одиноко; отдохнув несколько месяцев, я пришел к выводу, что многое нужно изменить». К сожалению, сделка не состоялась, и книгу напечатали только через 30 лет. Не все в книге удалось, и лучше всего об этом сказал Лебель: «Он не хотел публиковать ее, он не вложил в нее всю душу. Но, между прочим, он почти все время сидел на джанке».

Из Танжера Билл написал Аллену, что ждет его «как только он сможет приехать», и просил сообщить ему по телеграфу возможную дату приезда, потому что его может не быть в городе. Это еще раз свидетельствовало о том, что Билл не прятался от Аллена, как утверждал Брайон, так что Аллен, Питер и Грегори стали собираться в путешествие.

В начале мая Ширли Кларк и актеры, сыгравшие в «Связи», уезжали на Каннский фестиваль 1961 г. и позвали с собой Аллена, Питера и Грегори. Кларк сняла рядом с городом маленький домик и предложила трем поэтам поселиться в подвале. Тогда в Париже был и Алан Ансен, так что и он, и Аллен, и Питер, и Грегори со своей подружкой Энни Кэмпбелл, и Аллен Игэ отправились вместе с актерами «Связи». Эта поездка лишь способствовала попыткам Ширли добиться для них известности, с собой они взяли приличное количество героина.

В Каннах ширялся и Питер, и Грегори: Аллен время от времени нюхал героин, но зависимости у него не возникло. По почте регулярно приходили новые дозы. Когда Грегори не ссорился с Энни, он пропадал в казино. Когда он проиграл все свои деньги, то стал одалживать их у Аллена. Две недели они смотрели кино и шатались по фестивалю, потом взяли напрокат машину и отправились осматривать достопримечательности Сен-Тропе, который находился в тридцати милях ниже по побережью. В Сен-Тропе они наткнулись на Жака Стерна, который обрадовался, увидев их, и пригласил к себе. Он снимал большую ферму в пригороде, но решил, что они хотят быть поближе к эпицентру событий, и снял для них номера в лучшем отеле Сен-Тропе. Следующие две недели они общались с французскими звездами кино, нюхали эфир и джанк, плавали с шоферами в Бич-клабе и каждый вечер в отеле ели лобстеров и запивали их шампанским, за все платил Стерн. Время летело незаметно, Аллен вспоминал:

«Небезызвестный мне американец в Порте

Сен-Тропе болтается среди богачей

Ест лобстеров, пьет виски и смотрит

Липким взглядом на мои симпатичные синие плавки —

И больше нет никаких вопросов, кроме одного

Что я тут делаю?»

Конец идиллическому существованию положил Грегори, который постоянно ссорился с хозяином. Аллен писал Керуаку: «Грегори спорит со Стерном (“Ты – вонючий калека” – “А ты тупой крикун, а не поэт”), пока это стало невыносимым. С вечно пьяным Грегори было невозможно и дальше поддерживать дружеские отношения – так что в конце концов он оплатил нам билеты на пароход из Марселя до Танжера и сказал, что, возможно, присоединится к нам позже». Аллен, Питер и Грегори взяли билеты на 1 июня, чтобы перед тем, как уехать из Франции, пару дней провести в Марселе. Они телеграфировали Биллу точное время своего приезда и написали несколько писем.

Вторым классом на борту SS Azemour они прибыли в Танжер, надеясь увидеть Билла в порту, на причале с биноклем, но Билла там не оказалось. Марокканская таможня обнаружила, что срок действия паспорта Грегори истек. Грегори расплакался в гавани и принялся орать на официального представителя американского консульства, который не сделал ничего, чтобы помочь. В конце концов Грегори вернули на борт, где он находился под присмотром полицейских до Касабланки, столицы, где располагалось американское посольство. Когда корабль вот-вот должен был отплыть, Аллен прыгнул обратно на борт, не желая оставлять Грегори в одиночестве, а Питер остался с багажом, пошел выбирать отель и должен был отправить им в Касабланку деньги. Грегори тридцать часов пролежал на соломенной постели на нижней палубе. Он отказывался от еды, но дружелюбные негры-повара убедили его выпить кофе. Как только корабль пришел в Касабланку, Аллен отправился в американское посольство, где к нему отнеслись с пониманием и с новым паспортом побежали вместе с ним в док выручать Грегори, который в это время бился в истерике.

Они сели в автобус до Танжера и наконец встретились с Биллом в гостинице «Манирия». А в саду у Билла их ждал Пол Боулз. Через год Аллен писал Керуаку: «В этом был весь Билл. Теперь, оглядываясь на прошлое, я могу сказать, что это было началом двух с половиной месяцев мелочной ревности и ужаса, по-настоящему отвратительного времени».

Аллен, Питер и Грегори поселились в отеле «Амор», который находился в двух шагах от отеля Билла. Аллен и Питер сняли комнату на крыше с вымощенной плиткой полом за 20 долларов, из комнаты можно было попасть в стеклянную оранжерею и выйти на террасу, с которой за крышами домов были видны танжерский залив и Испания. Отсюда открывался восхитительный вид, и иногда по утрам в предрассветной прохладе перед восходом солнца Аллен сидел в патио за деревянным столом, на котором стояла его машинка и бутылка холодной содовой, и отвечал на письма, а небо на востоке быстро светлело. Кричали петухи, и возле отеля «Сесиль» на берегу еще горели голубоватые фонари. Грегори жил в комнате побольше, этажом ниже, за которую платил 14 долларов в месяц.

Билл сидел на игле, его щеки ввалились, резко обозначились скулы, он сильно похудел. Его движения были типичными движениями торчка, казалось, ему было безразлично, где они. Билл по-прежнему страстно увлекался «разрезками», теперь «разрезки» играли роль во всех сферах его жизни. Он устроил Аллену настоящий допрос, желая знать, кто послал его, кому он служит: «Что внутри, если тебя разрезать? Лайонел Триллинг!» Билл нашел многочисленные программки, которые Аллен написал еще во время учебы в Колумбийском университете. Он обнаружил, что многие свои идеи тот позаимствовал у отца, и заявил, что в них есть многое из древней еврейской культуры, и это несмотря на то, что Гинзберг воспитывался отнюдь не по-еврейски и никогда не был ярым фанатиком определенной религиозной доктрины.

Как обычно, Аллен был готов понять и принять новые идеи Билла, но он был изумлен, когда Билл настоял на том, чтобы Аллен устроил ему допрос, потому что, по его мнению, все, в том числе и он сам, работали на кого-то, проповедовали навязанные кем-то идеи. В этом Биллу помогал Иэн Соммервиль и его новый помощник Микки Портман, очаровательный 18-летний наркоман, богатый англичанин без цели в жизни. Билл совершенно одурманил его, и он подражал каждому движению Билла – он ел то же, что и он, каждый раз, когда Билл пил чай с мятой, он тоже пил чай с мятой. Конечно же, он разделял все его идеи и еще прежде, чем сам Билл начинал говорить, пускался в их изложение. Микки появился год назад, тихо возникнув на пороге комнаты Билла в отеле «Рашмор», в котором он тогда жил, и вошел в жизнь Билла к большому неудовольствию Иэна, который по-прежнему учился в Кембридже. Микки всегда нравились чернокожие мужчины, но через полгода он переспал с Биллом. Иэн сразу же об этом узнал и неделями ходил мрачный. Иэн с Микки не ладили, но, хотя Билл и не слишком-то трепетно относился к чувствам Иэна, он в конце концов смог убедить Микки не переезжать в его новый отель, хотя запретить тому ошиваться вокруг было выше его сил. Билл, Иэн и Микки продолжали работать с применением техники «разрезок», все более и более совершенствуясь в ней. Аллен с Питером с трудом отличали настоящие мысли Билла от выдуманных им, к примеру, в одном из рассказов он утверждал, что все женщины – инопланетные агенты, которых отправили на Землю гигантские насекомые из другой галактики. Аллена раздражали Иэн и Микки, он писал Керуаку: «Мне кажется, что они заменили Биллу нас, что теперь он волнуется и откровенничает с ними», – он называл их «демонами, которые скачут и прыгают за его спиной и фальшиво нам улыбаются».

Аллен почти никогда не мог поговорить с Биллом наедине, потому что рядом постоянно ошивался Микки, который вмешивался в разговор и начинал говорить о взглядах Билла на то или иное. «Билл общается с 18-летним испорченным отродьем английского лорда, ребенок похож на бледноликого Рембо, но посимпатичнее. Наверное, леди Портман, его мать, поручила Биллу присмотреть за ним, предполагая чисто платоническую связь, но у Билла с ним какие-то совершенно жуткие отношения, этот ребенок лезет везде, и поговорить с Биллом наедине почти невозможно. Билл по большей части очень рассеян, но глубоко увлечен “разрезками”, с использованием этого метода рисует коллажи, фотографирует меднокожих, словом, очень занят – с применением техники “разрезок” пишет новую, чисто экспериментальную книгу, на удивление приятное чтение, хотя зачастую оно и кажется ни о чем, называется “Мягкая машина“» (из письма Аллена Люсьену Кару).

За годы, прошедшие с того времени, как Аллен с Биллом жили вместе в Бит Отеле, первый тоже сильно изменился. Вместе с Тимоти Лири он экспериментировал с псилоцибином и, конечно, принимал яхе. Помимо употребления большого количества наркотиков, Аллен с Питером много работали над идеей, которую Гинзберг с Берроузом обсуждали в Бит Отеле, идеей «всеобщей любви». Они устраивали оргии и сменили множество партнеров обоего пола. Они были потрясены, когда обнаружили, что Билл совершил поворот на сто восемьдесят градусов и вместо того, чтобы попытаться расширить круг любви, перестал верить в любовь, привязанность, даже в дружбу, он утверждал, что выше этого. В то время Биллу казалось, что им не могут руководить страсти, эмоции, дружба, прихоти, даже язык.

Питера же особенно ужасали заявления Билла о том, что, как только мужчины найдут какой-нибудь способ партеногенеза, всех женщин необходимо уничтожить. Питер громко выступал в защиту женщин и секса, он краснел, злился, не понимая, что Берроуз и мальчики специально подзуживают его. Они безжалостно насмехались над любовью Питера к женщинам, они утверждали, что, наверное, если его разрезать внутри, они найдут Венеру. Аллен пытался угомонить Питера, но тот остро чувствовал эту любовь и верил в то, что мир спасет секс между мужчиной и женщиной, поэтому считал своим долгом защищать гетеросексуальность. Он не собирался отказываться от своих убеждений, что лишь давало Биллу и мальчикам повод для новых невероятных предположений. Питер не мог состязаться с циничным и искушенным Берроузом и обычно после каждого спора уходил уязвленным, опустошенным и несчастным.

Аллен попытался уговорить его не обращать внимания на эти насмешки, но Питер решил, что Аллен на стороне Билла и тоже против женщин, это привело к тому, что Аллен с Питером тоже начали спорить и в результате добрались до самой сути их сложных взаимоотношений. Питер считал, что это из-за Аллена он стал гомосексуалом и иногда ему казалось, что Аллен подавляет его своей волей, ему пришло в голову, что подчас он делает вещи, которые делать не хочет. После споров с Биллом Питер не мог оценивать ситуацию непредвзято и понять, что ему следует на какое-то время расстаться с Алленом.

Аллен же, со своей стороны, был потрясен, сколь мало человеческого осталось в Билле, и боялся того, что Питер может уехать. Он не мог просто взять и забыть о годах их прежней дружбы с Биллом или о семи годах «замужества» с Питером, несмотря на всю иронию Билла по этому поводу. Билл сказал, что Аллен цепляется за старую дружбу и чувствует свою зависимость от нее, он критиковал его за привязанность как к Питеру, так и к себе самому. Билл всегда был для Аллена гуру и теперь не знал, что и думать. Аллен написал Лоуренсу Ферлингетти о том, что Питер уезжает: «В Танжере мы спорили о судьбах вселенной. Он хочет, чтобы миром правили секс и любовь, Берроуз хочет, чтобы это было просто незаметное существование тел по Арто. Я смущен, растерян, я по-прежнему жив, хотя, кажется, Берроуз уже убил всякую надежду. Дезинсектор серьезен. Питер хочет невинности и сексуального апокалипсиса. Все очень серьезно. Меня тошнит».

А в это время Билл продолжал работать с Иэном над «разрезками», вникая в смысл случайных оговорок в речи или помех на радио. Он часами сидел в своей комнате и внимал «посланиям» по трем транзисторным приемникам, настроенным не на определенный канал, а на «белый шум». Он часами сидел с закрытыми глазами перед «Машиной мечты», сооруженной Иэном, а в расставленных по всей комнате пепельницах курилась ароматная трава. Впервые Билл работал с фотоколлажами для «Голого ланча», теперь он стал делать коллажи фотографий с коллажей фотографий, сделанных по коллажам. Он желал получить самый истинный образ, понять послание, спрятанное в самом расплывчатом. При помощи крепкой марихуаны Билл варганил гашиш дома, а потом часто находил в фотографиях занятные капельки или образы и показывал их Микки или Аллену, всем остальным эти образы казались просто зерном на фотобумаге. Он делал коллажи из газет Time, следуя традициям фотомонтажа Джона Хетфилда и сюрреалистов, приклеивал губы Хрущёва на лоб Кеннеди.

Билл говорил, что с поэзией и со словами все кончено, Аллен с грустью обнаружил, что Билл даже не потрудился почитать «Кадиш», который Аллен прислал ему, когда он был опубликован. Постепенно «разрезки» все больше и больше не нравились Аллену, хотя он и сам их использовал. Во время инцидента в Заливе свиней Аллен взял речь Хрущёва и смешал ее со словами Кеннеди. Получилось: «Цель проведения этих маневров – создание нового мощного оружия».

Ситуацию еще больше обострил Грегори, который каждый день просил у Питера 10 долларов взаймы. Питер каждый день отказывал, говоря, что те 100 долларов, которые он получает от Организации инвалидов, должны тратиться только на еду и вещи первой необходимости. Их спор каждый раз кончался дракой, в которой побеждал Грегори. И когда 13 июля приехал Алан Ансен, чтобы присоединиться к общему веселью, Питер пожаловался, что Грегори посоветовал ему не писать стихов, а упражнять свое тело, к примеру заняться плаванием или бейсболом. Аллен, который тоже был при этом разговоре, не верил, что Грегори мог сказать такую вещь, но Питер упорствовал, что он знал об антипатии Грегори еще с 1959 г., когда он написал два своих первых стихотворения. Пьяный Грегори скоро подтвердил, что ему никогда не нравились стихи Питера, хотя в 1978 г. он напишет хвалебное вступление к сборнику стихов Питера «Clean Asshole and Smiling Vegetable Songs».

Через минуту Грегори и Аллен оказались в эпицентре пьяного спора. Аллен говорил, что он кормил Грегори в Париже, оплатил его билет на поезд до Канн и что с тех пор, как он потратил 100 долларов на шмотки, а остатки проиграл в казино, он занял у него кучу денег. Грегори был должен Аллену 200 долларов. В конце концов после того, как Грегори и Питер подрались, вывалявшись в грязи, Аллен успокоился. Питер был сыт ими всеми по горло. «Сегодня-завтра куплю билет на 27 июля на пароход до Стамбула, 150 долларов за десятидневное путешествие. Я счастлив, что уезжаю. Хочу жить один, так, как хочу, Аллен и Грегори медленно убивают мою душу. Хватит» (из письма Керуаку).

В августе каждый пошел своей дорогой. Алан Ансен вернулся в Венецию. Аллен отправился на корабле в Афины, Берроуз и техника «разрезок» изменили его жизнь, он был в смятении и скучал по Питеру. Теперь он хотел только встретиться на Новый год с Гэри Снайдером в Индии. Кстати, через два месяца они с Питером встретились в Тель-Авиве и дальше поехали вместе, как и планировали, в Бомбей, Калькутту и Бенарес, где прожили два года.

Билл, Иэн, Микки и Грегори поехали в Лондон. Отсюда Билл поехал в Кембридж, штат Массачусетс, чтобы принять участие в конференции по наркотикам, которую Тимоти Лири организовывал в Гарварде. Билла не слишком-то впечатлил подход Лири, и, как только конференция закончилась, он уехал из Кембриджа. После двух месяцев в Нью-Йорке он вернулся в лондонский отель «Императрица», а потом снял квартиру у своего английского издателя Мэриана Боерса в доме номер 52 на Ланкастер Террас. Микки тоже переехал с ним, чтобы помочь платить аренду, но оказался таким надоедливым, что Билл быстро сбежал и в начале марта 1962 г. жил вместе с Иэном на первом этаже дома номер 5 на Ланкастер Террас.

В начале июня Билл вернулся в Бит Отель, где прожил до конца года.

Глава 10. Тающие в серой комнате

В раю такие же, Как у тебя, комнаты – может быть, они только чуть просторнее – в этой, к примеру, три стула и старый кафельный пол

…

Но все в этом отеле живы, Никто никогда не умирает.

Каджа. В раю на Жи-ле-Кер, 9.

Из всей компании в Бит Отеле остался один Брайон, и, вместо того чтобы отправиться навестить Билла в Танжер, он окопался в своей комнате. Пока никого не было, работы Билла, Брайона и Иэна начали печататься в новом издании. В конце 1961 г. Морис Жиродиас стал выпускать литературный журнал «Олимпия», в котором часто публиковал работы своих писателей и друзей. В первый номер вошли десять глав «Мягкой машины», главы из запрещенного в Англии и Америке «Имбирного человека» Дж. Донливи, отрывок из «Кэнди» Терри Сазерна и Мэйсона Хоффенберга, отрывок из «Женской штучки» Айрис Оуэн. Во второй номер, на обложке которого красовалась цветная фотография Брайона Гайсина и Иэна Соммервиля, смотрящих в «Машину мечты», вошли не только статьи, посвященные вспышкам Соммервиля или «Машине мечты» Гайсина, но и схемы последней, чтобы читатели сами могли сделать подобное. «Олимпия» стала «битническим» журналом: в третий номер вошел короткий рассказ Джонатана Козелла «Борьба» и длинное стихотворение «Я обожаю канцелярские скрепки» писателя и художника из Нового Орлеана Кея Джонсона по прозвищу Каджа, который поселился в старой комнате Грегори под крышей.

«Билл вернулся из Штатов и стал снова проводить много времени в отеле, иногда совершая вылазки в своем неизменном костюме и галстуке, он был настолько незаметен, что большинство людей просто его не замечали – и ему это нравилось. Как-то Билл с Биллом Белли сидели в клубе “Хамелеон” на улице Святого Покровителя Искусств Андрея, и Берроуз сказал Белли: “Больше всего я хочу стать полностью незаметным”. И в ту же самую минуту в клуб ворвался Грегори Корсо, только что вернувшийся из Ассиси, и закричал во все горло: «Билл Берроуз, я люблю тебя! Я тебя люблю!» Билл закусил губу, еще больше вжался в кресло и прошептал: “Да-да, Грегори, успокойся”». Сложно было не привлекать внимания, когда рядом находился Грегори. В конце 1962 г. Энн Морисетт описала Берроуза так:

«Улица “Здесь покоится мое сердце”, д. 9: открыв дверь, я попала в узкую клетушку с ярким окном. Напротив света я увидела силуэт, постепенно разглядела черты лица. Это скелет, обтянутый желтой кожей, когда-то на этом желтом пергаменте было написано многое, сейчас все заботливо стерто. Он носит затемненные очки в темной оправе.

– Чашку чая? – спросил он. Заляпанный жиром коричневый чайник блестит холодным светом на газовой плите. С другой стороны окна на батарее лежит тлеющая палочка…»

Пока никого не было, Брайон пытался продать свою «Машину мечты». Чтобы обсудить условия покупки, Philips отправила к нему своего представителя из Голландии, но представитель вляпался в коридоре в собачье дерьмо, развернулся на сто восемьдесят градусов и уехал. Брайон почти отчаялся, когда парижский Музей декоративного искусства взял его «Машину мечты» на выставку «Предмет» в 1962 г. Отзывы были самыми разными. Большинство в первый раз ничего не видели, некоторые были вообще нечувствительны к изменениям альфа-ритма, которые и вызывали видения. «Сложно добиться того, чтобы “Машину мечты” представили на выставке, потому что большинство музейных кураторов не чувствительны к альфа-волнам», – шутил Гайсин. Хотя с глазу на глаз он, конечно же, давал другое, основанное на мистике объяснение тому, что «Машину» не хотели брать на выставку: «“Машина мечты” могла совершить крупнейший переворот 1960-х, переворот без наркотиков, и решить все мои финансовые проблемы, но этого не случилось. Она была тогда, да и до сих пор остается, слишком новой. Она открывает совершенно новые области и представляет собой угрозу для людей, которые используют подобные средства для контроля или же извлекают из подобного большие деньги. А когда выставили один из первых образцов машины, который музей купил позже, вокруг него собрались все музейные шишки, и я предложил молодому технику испытать ее. Он повернул рычаг, сел перед ней и закрыл глаза, его первые слова были: “Ну, ничего себе! Да тут же весь музей!” Видели бы вы их лица». Ни один музей не хотел бы иметь машину, в которой можно было увидеть все, что в этом музее есть.

В декабре 1962 г., незадолго до закрытия Бит Отеля, в «Олимпии Пресс» вышла третья книга Билла «Билет, который взорвался», в ней было две главы: «Странная постель» и «Черные плоды», которые он написал вместе с Микки Портманом, в конце есть страница с каллиграфией Брайона Гайсина, а бумажную обложку нарисовал Иэн Соммервиль. Эта бумажная обложка стала одним из немногих опубликованных образцов больших фотоколлажей, над которыми работали Соммервиль и Берроуз. Фотоколлажи фотографировались, потом из самих этих фотографий делались новые коллажи, в конце концов оригинальный образ уменьшался до размера букашки и становился просто зернышком на фотобумаге. А еще эти картинки печатались задом наперед, чтобы получить зеркальное отображение.

И хотя книги «Олимпии» выходили в мягких обложках, которые легко узнавались по их зеленому цвету, те книги, которые Жиродиас считал более-менее художественными, он оборачивал в бумажные обложки: «Имбирного человека» Донливи, «Зизи в метро» Куно, «Путешествие Стейнера» Филиппа О’Коннора. На всех трех книгах Берроуза, выпущенных «Олимпией», тоже были бумажные обложки. Они прекрасно отражают годы жизни Берроуза в Бит Отеле. К примеру, «Мягкая машина» – это первое издание, в котором действительно показан процесс работы над книгой, обложку нарисовал Гайсин, а вступление написал Гинзберг. Выход новой книги Билла «Билета, который взорвался», на обложке которой красовались бесконечные фотоколлажи, сделанные Соммервилем, был отмечен вечеринкой в магазине «Английской книги». Билл подписал одну из книг «Грегори Корсо с наилучшими пожеланиями от Уильяма Берроуза». «И все?» – пробормотал Грегори.

Все словно повторялось вновь: Брайон, Билл и Грегори уютно устроились в Бит Отеле, «Олимпия Пресс» выпустила новую книгу, торжественная вечеринка в безнадежно переполненном магазине «Английской книги», Гаи Фроже с трудом протискивается между гостями, разливает вино, смеется и протягивает Биллу книги на подпись.

«Мягкую машину» и «Билет, который взорвался» – две книги, выполненные с применением техники «разрезок», за границей посчитали слишком уж ультрасовременными. Барни Россет из «Гроув Пресс», который выиграл дело по «Голому ланчу», считавшемуся непристойным, с разочарованием пришел к выводу, что новый роман Билла очень сложно читать. Так же посчитал и британский издатель Билла Джон Кэлдер, оба они посоветовали Биллу придать книге более удобоваримую форму. Билл согласился с ними и внес много исправлений в американский и британский вариант. «Люди часто жаловались на то, что “Мягкую машину” сложно читать, я проглядел ее, понял, что они правы, и полностью переписал ее, я добавил 65 страниц прямого повествования» (из интервью Билла в марте 1963 г.). Хотя многим и до сих пор кажется, что книги, выполненные с применением техники «разрезок», невозможно читать, и они правы, если ждать, что книга – это последовательное повествование, а первые, скорее, надо воспринимать как стихотворения в прозе.

В конце мая 1962 г. Билл вернулся в отель и поселился в комнате номер 30 на пятом этаже. В углу стоял стол, на нем двухконфорочная газовая плитка, на которой каждое утро Билл готовил яичницу с беконом, а потом заедал ее йогуртом. Билл пристрастился к традиционному английском завтраку, пожив некоторое время в «Императрице» в Лондоне, однако ближайшее к отелю место, где готовили яичницу с беконом, находилось аж на правом берегу. Еще в комнате была кровать, два стула и большой коричневый шкаф. Единственная лампочка без абажура была прикручена над столом, на котором стояла помятая испанская печатная машинка, а над столом висели четыре металлических лотка Брайона. Полка была завалена пленками, которые вылезали из коробок, а магнитофон Билла сломался, во время работы над «разрезками» не выдержали кнопки. Из окна открывался вид на улицу Жи-ле-Кер с покатыми крышами ее домов и покосившимися печными трубами.

Следующее лето стало последним летом творческого креатива в Бит Отеле. На квартире у приятеля Брайон Гайсин познакомился с режиссером Энтони Бэлчем. «С Брайоном Гайсином и Уильямом Берроузом меня познакомил Жан-Клод де Фуга, друг Жака Лезера. Случайное упоминание путешествий Кокто через зеркала вызвало мгновенное фыркание Брайона, который заявил, что путешествует через зеркала каждый день, и не хочу ли я позвонить по телефону ODE: 41.66, чтобы выяснить, как именно».

Билл с Брайоном знали все о «разрезках», но они не знали, как показать это все в фильме: «Я сказал Уильяму, что нам нужно найти кого-то, кто бы во всем этом разбирался. На той же самой короткой улице кто-то из знакомых пригласил меня на вечеринку, где я и встретил Энтони Бэлча».

В десять лет Бэлч стал снимать первые любительские ленты, которые потом показывал в гостиной своим родителям. Он всегда показывал сначала немного кинохроники и очень тщательно отбирал кадры. Прежде чем уехать в школу-пансионат, он всегда вешал на дверь гостиной расписание фильмов, которые, как ему казалось, нравились его матери Дельте, и отбирая свои фильмы или фильмы, которые взял посмотреть, даже когда его не было дома. Дельта сама работала в киноиндустрии, и с ее помощью он узнал профессию изнутри. Она начинала как певица, но утверждала, что после рождения Энтони потеряла голос. Она стала актрисой, дублером и работала в других отраслях киноиндустрии, в том числе в расчетной и финансовой части.

Энтони было интересно абсолютно все, связанное с производством фильмов, от технической стороны съемок до распределения ролей и работы режиссера. Он работал помощником продюсера по рекламе и приобрел опыт в работе со светом, отборе материала, его редактировании, а в конечном счете и в режиссерском деле – его первым «фильмом» стала реклама «Китикэта». «Это была отличная тренировка, – вспоминает Энтони. – Ты учился всему с самого начала». Энтони попробовал свои силы в самых различных жанрах фильма, к примеру в 1961 г. он делал субтитры к классической картине Аллена Рено «L’Année Dernière a Marienbad» («В прошлом году в Мариенбаде». – Прим. пер.), одновременно он работал в двух лондонских кинотеатрах – «Джейси» на Пиккадилли и в «Таймсе» на Бейкер-стрит и писал рецензии на фильмы для «Кантинетал Фильм Ревью». Он делал завуалированную порнографию из «художественных» европейских фильмов для британского порнорынка. Первой собственной работой Энтони стала претенциозная короткометражка, показанная в Париже в 1959 г., это был фильм о старике, так и не ставшем балетным танцором и танцевавшем под парижскими мостами, приятеле Энтони Клоде де Фегусе, который лежал голым в гробу, окруженный свечами. Однако результат ему не понравился, и он отказался от продолжения съемок.

Энтони был молод, высок, худощав, он всегда великолепно одевался и говорил с акцентом, свойственным выпускникам престижных частных школ. У него были чувственные, чуть влажные губы и изможденный вид. Они с Брайоном крепко сдружились. Брайон рассказал ему про сайентологию, и Энтони стал верным последователем Хаббарда, но в первую очередь его интересовал метод «разрезок». В следующие три года он сделал три фильма по книгам Берроуза и Гайсина: «Башням открыть огонь», «Разрезки» и «Билл и Тони».

В первый раз он снял их в Бит Отеле и рядом с ним, это была 23-минутная короткометражка про Уильяма Берроуза и Брайона Гайсина – «Guerrilla Conditions» (кстати, число 23 стало лейтмотивом всех работ Берроуза). На ручную 35-миллиметровую камеру «Де Врай» он снял, как Билл приобретает на улице Бучи сумку для покупок. Он много снимал, как Билл ходит взад-вперед по улице Жи-ле-Кер, как он, ссутулившись, пробирается в толпе с чемоданчиком в руках в своем пальто «Честерфилд». Он снял, как Билл закуривает, как они вместе с Жан-Жаком Лебелем идут мимо церкви к бульвару Сен-Жермен. Они побывали в Парижском зоопарке, и он снял, как Билл долго смотрит на грифа, не отводя взгляда и не шевелясь, гриф был таким же тощим, как и сам Берроуз. Были и другие ленты, к примеру, он снял, как Билл стоит на фоне плаката, который очень решительно призывает пить только минеральную воду St. Yorre, или как он поднимается по ступенькам от Сены на набережную.

Он снял Брайона, бегущего с улицы Ласточки на улицу Жи-ле-Кер, и то, как он входит в отель в свитере на молнии с вывязанными на спине четырьмя своими каллиграммами[77]. Большая часть кадров с Брайоном была сделана в помещении: вот Брайон сидит в 25-й комнате и выполняет свой известный трюк с дымом: сначала он как бы высекает из пальцев огонь, а потом выдыхает дым; вот Брайон сидит в своей комнате и рисует, а за его спиной на столе стоит «Машина мечты». Следующий раз «Машина мечты» попадет в кадр на выставке «Предмет» в Музее декоративного искусства.

Фильм «Guerrila Conditions» специально не закончен, Энтони продолжал снимать в отеле «Челси» в Нью-Йорке, на вилле Мунириа в Танжере, «Императрице» в Лондоне. Весь отснятый материал не пропал, он вошел в два следующих фильма – «Башням открыть огонь» и «Разрезки». После съемок в Бит Отеле Энтони понял, что же ему надо делать, и принялся за съемки нового фильма: «Башням открыть огонь». Этот фильм – диалог с Биллом. В январе 1963 г. все с помощью той же 35-миллиметровой «Де Врай» они сделали несколько кадров в зале заседания директоров в Британском институте кино. В число директоров входил и Алекс Трокки, с которым Берроуз познакомился на эдинбургской встрече писателей в августе 1962 г. Из Лондона Билл и Энтони отправились снимать радиовышки в Гибралтар и Танжер, где были сняты сцены в саду с Соммервилем и Портманом. В фильм Энтони включил и сцены того, как он сам мастурбирует над корсажем в доме матери, держа член одной рукой, а камеру другой.

«Башням открыть огонь» стал первым фильмом, в котором сыграл Билл. Ему досталась роль Полковника Брэдли; командир носил рабочую одежду, каску, противогаз и был вооружен большим ружьем, которое стреляло пинг-понговыми шариками и было куплено в магазине игрушек «Хемли» на Риджент-стрит в Лондоне. Билл стрелял из него по фотографиям своей семьи. Сценарий, написанный Биллом, очень напоминал главу с таким же названием, которая вошла в его роман «Нова Экспресс» в 1964 г. Фильм был сделан без применения техники «разрезок», но в нем все равно использовались экспериментальные техники, включая раскраску вручную части кадров. Кино изначально было черно-белым, но Энтони тщательно раскрасил несколько кадров, и казалось, что на Микки Портмана с неба спускается несколько цветных пунктиров. Над звуковым рядом работал Иэн: для него он записал, как Билл читает свои тексты в «Императрице», медитативную музыку Джеджуки, записанную Брайоном в Марокко, радиошумы. Со звуком специально не работали, хотя радиошум чем-то похож на «белый шум» экрана.

Это замечательный образец кино, примечателен в нем не столько состав актеров, сколько использование экспериментальных методов и искусство режиссера. Бэлч всегда с трепетом относился к выпуску фильма. В 1961 г., еще до того как он стал сам снимать кино, Бэлч написал о первом фильме Анри Кольпи «Столь долгое отсутствие»: «Бывшие техники становятся великолепными режиссерами. Может быть, это происходит потому, что они лучше многих знают, что именно может вызывать абстрактные эмоции. Они знают, по меньшей мере должны знать, с какой скоростью должны мелькать кадры, чтобы человек почувствовал трагедию, что глубже всего затрагивает скрытые человеческие чувства».

Главным фильмом, который получился в результате совместного труда, стали «Разрезки», в которые вошли съемки, сделанные в Бит Отеле, хотя самого Бит Отеля уже не существовало. В нем идея «разрезок» получила свое итоговое воплощение, это прекрасный образец творчества. От незаконченного «Guerrilla Conditions» у Бэлча осталось минут двадцать пять материала, на этой основе он и сделал новый фильм. Помимо обычной пленки примерно половина была отпечатана с негативов. Ленты кадров, на которых, как правило, был изображен один и тот же момент, накладывались друг на друга в случайном порядке. Иногда друг на друга накладывались обычные пленки, иногда негативы. Тройные наложения и наложения негативов делались в последнюю очередь, в них вошли и кадры из других фильмов, например, «Билл покупает попугая», снятый 25 августа 1964 г. в доме Джона Хопкинса в Танжере. Одним прекрасным днем Берроуз с Бэлчем возникли на пороге и спросили, можно ли им снять, как Билл говорит с Коко, попугаем Хопкинса. В «Разрезки» эта сцена вошла в виде черно-белого негатива.

Собрав достаточное количество материала, Энтони намотал пленку на четыре катушки, отдал их технику и попросил ее отрезать от каждой по 12 дюймов и склеить эти ленты вместе: «Никто ничей вкус не проверял. Все ленты (за исключением последней) были длиной фут. Из этой пленки была сделана абсолютно случайная нарезка, а потом из нее сделан интернег»[78]. Жуткое несоответствие градиентов, проявившееся на эталонном оттиске, показало, что по-другому фильм и невозможно было сделать. Саундтрек состоял из слов Берроуза и Гайсина, читающих выдержки с занятий по сайентологии, куда в это время ходил Билл.

Чуть иначе техника «нарезок» была использована в совместной работе Берроуза и Бэлча «Билл и Тони», на этот раз друг на друга накладывались кадры, сделанные во время световых шоу «Поэтического домена». В этом фильме роли читали Берроуз и Бэлч, в работе они использовали два текста: брошюру сайентологов и сценарий Тод Брайнинга к фильму «Фрики», распространением которого в Великобритании занимался Бэлч. Берроуз и Бэлч поменялись голосами, Соммервиль великолепно синхронизировал слова с движением губ. Фильм был снят на 70-миллиметровую цветную пленку, он стал последним самым восхитительным образцом применения техники монтажа.

Бэлч возник на сцене очень вовремя, потому что его съемки – это единственные съемки Бит Отеля. В «Guerrilla Conditions» мы увидели жизнь Берроуза и Гайсина, они просто живут, не ведая о том, что это – последние дни отеля. В конце 1962 г. мадам Рашу объявила своим постояльцам, что она продает отель и им всем придется искать себе новое жилье. Она управляла им 30 лет, теперь, вероятно, кончился срок аренды, если она действительно, как предполагал Брайон, была только gérance. Новые владельцы собирались отремонтировать его, установить лифт, построить душевые, остальные удобства, отныне он становился «Relais-Hôtel du Vieux Paris». Последними уехали старожилы: в декабре в нем еще жил Берроуз, почти до самого конца в отеле жил Кадж Джонсон. Гарольд Норс жил здесь до января 1963 г., почти до дня закрытия, как и Гайсин, который помог мадам вынести ее вещи. Он пришел в ужас, увидев, что она не сохранила ни одной рукописи или картины, которые ей давали в качестве платы за жилье, она никогда не думала, что они могут представлять из себя какую-то ценность. «Я последним вышел из отеля, туда вошел новый владелец, прямо за моей спиной начался ремонт. Я оставил все свои шмотки у приятеля-художника по имени Джет и уехал в Марокко, где у меня проходила выставка. Уильям уже находился там» (по воспоминаниям Брайона).

Подошел к концу плодотворный этап в жизни «разбитого поколения». Кому-то может показаться, что именно жизнь в Бит Отеле спровоцировала появление невероятных экспериментов и исследований, но страсть к опытам и тяга к переменам всегда была характерна для битников. Первые «разбитые» были склонны к странным и доселе неизведанным стилям письма и с жаром утверждали, что писать теперь можно только так. Керуак писал спонтанную прозу: он верил, что писателю слова диктует сам Бог, и изменять их значило святотатствовать, хотя иногда его тексты и напоминали потоки слов, возникших под влиянием амфетамина. Берроуз был твердо уверен, что освободить литературу от всеобщего контроля, который всегда подспудно существовал в языке, могут только «разрезки». Гинзберг с его строчками, которые можно было читать, пока хватает дыхания, и его попытками запечатлеть человеческий голос в момент наиболее сильных эмоций, словно поезд прорвался сквозь туннель образной поэзии. Гинзберг всегда заявлял, что его творчество прямо связано с творчеством Грегори Корсо, который мог написать длиннющую поэму обо всем, начиная с колоска, кончая атомной бомбой. Битники открыли такой мир, где все являлось материалом для поэзии или искусства. В отеле Каджа написал даже о панели управления мадам, по которой она могла отслеживать количество потребляемой в каждой комнате электроэнергии: «Кнопки зажигаются и выключаются / Если кто-то использует слишком много, лампочка начинает мигать».

На каждого из них Бит Отель повлиял по-своему. Для Берроуза, скажем, это стало началом профессиональной писательской карьеры. Свои первые книги – «Джанки» и «Квир» – он написал во многом благодаря настойчивым просьбам Гинзберга, но когда Билл в 1958 г. переехал в Париж, пуповина, которая связывала его с Алленом, разорвалась. Аллен по-прежнему был его издателем, промоутером и главным адвокатом, но их связь на эмоциональном уровне ослабла и в конце концов сошла на нет. Именно Брайон Гайсин заставил Берроуза понять что он – писатель. Именно неумелая помощь Гайсина, его энергия и восхищение творчеством Билла сдвинули дело с мертвой точки. Билл стал работать, он усердно трудился до самой своей смерти. Ему была нужна подобная поддержка, ему всегда лучше работалось в сотрудничестве с кем-то или с помощником. Самую большую помощь после Гайсина ему оказал Иэн Соммервиль, после – Джеймс Грауэрхолц, потом все многочисленные друзья. В Бит Отеле Берроуз смог разорвать нити, связывающие его с другими, и стать писателем.

К тому времени, как в 1962 г. Берроуз уехал из Бит Отеля, он написал пять книг, одна из которых – «Квир» – выйдет только в 1985 г. В 1962 г. в Соединенных Штатах «Гроув Пресс» выпускает «Голый ланч», однако к тому времени Билл уже начинает становиться культовой фигурой у себя на родине. В 1964 г. «Гроув» выпускает «Нова Экспресс», а через два года издаются «Мягкая машина» и «Билет, который взорвался». В своеобразной добровольной ссылке Берроуз жил до возвращения в Соединенные Штаты в 1974 г., пребывал он по большей части в Лондоне. Он не был в Штатах 25 лет. После его смерти осталось 17 книг, три книги писем, несколько сценариев, две книги отзывов и бесчисленное количество коротких рассказов. Одновременно он совершенствовался и как художник, и его работы широко выставлялись в галереях мира. Он записал больше дюжины альбомов, играл в кино и театре, выступал на телевидении.

Талант Грегори Корсо расцвел в Париже, именно здесь он стал «писателем» – с серебряным набалдашником, серебряным капюшоном и успехом у леди. Он был подобен Барону – Капитан Поэзии – конечно же, денег у него никогда не было. Париж привечал писателей и поэтов, в Бит Отеле перед ним открылось большое поле действия, англоговорящий рай. Здесь его поэзия стала более понятна всем, здесь раскрылся его талант. Его ехидный смех звучит в «Свадьбе» и «Волосе», более серьезен он был в своих длинных размышлениях о власти – «Власть», «Полиция» и «Армия». В Бит Отеле Грегори стал матерым писателем. В его сборник стихов «День рождения Смерти» вошли в основном стихотворения, написанные в Бит Отеле, он по-прежнему остается одной из самых популярных его книг и выдержал уже больше дюжины изданий. Ему понравилось в Европе, и в следующие десятилетия он жил здесь периодами, – то в Англии, то в Италии, то в Греции. Гинзберг называл его Поэтом Среди Поэтов, и хотя он никогда не был так знаменит, как Гинзберг, он написал много, в том числе и книгу избранных стихотворений «Область сознания», вступление к которой написали Берроуз и Гинзберг.

Возможно, Париж оказал наименьшее влияние на Аллена Гинзберга. Он чувствовал, что ему необходимо исчезнуть от растущего внимания к битникам в Штатах, возможно, лучшим местом, куда можно было сбежать, был Париж. Он начал открывать для себя европейский авангард, но, к сожалению, вернулся в Нью-Йорк, как только стал знакомиться с легендарными людьми. Теперь уже невозможно сказать, привели бы эти знакомства к тому, что он стал бы еще более мудрым и изощренным или бы перестал смотреть на мир с абсолютно проамериканской точки зрения или нет. Без сомнения, в Бит Отеле он находился на пике формы и написал несколько замечательных стихотворений. Он на всю жизнь полюбил Париж и часто принимал участие в художественных и литературных событиях в городе. Позже он часто говорил о том, что хотел бы на год вернуться в Париж, более глубоко изучить его культуру, возможно, по-другому посмотреть на происходящие в мире события. Жаль, что этого так и не случилось.

После двух лет в Индии с Питером Орловски Аллен вернулся в Штаты, он способствовал зарождению движения хиппи, активно включился в пронаркотическую, антивоенную и другие политические компании. В 1971 г. он стал тибетским буддистом, это привело к тому, что его стихи и политические взгляды претерпели изменения, до сих пор не оцененные читателями и критиками. Слава его росла, Аллен как некий посол от контркультуры побывал почти везде, он говорил о любви, поэзии, анархии и медитации. Он умер, возможно, самым известным поэтом Америки.

После закрытия отеля Брайон Гайсин вернулся в Танжер и написал «Процесс» – отличный роман, действие которого основано на его собственной литературной репутации. В Марокко он жил до 1973 г., а потом переехал к Берроузу в Лондон. В Лондоне Берроуз, Гайсин и Энтони Бэлч жили в Дэлмени Курт на Графской улице в квартале Сент-Джеймс, многие месяцы они работали над сценарием к «Голому ланчу». Когда работа подошла к концу, Брайон вернулся в Париж, где жил до самой своей смерти, занимаясь в основном живописью. Он долго и упорно пытался пробиться в художественную элиту Франции, но так и не смог этого сделать, хотя у него и состоялось несколько выставок работ. Брайон решил для себя, что он должен сосредоточиться на каком-то одном деле и заниматься только им. Издатели видели его художником, продавцы картин – писателем и ресторатором, или актером перформанса, или сценаристом, или поэтом, или – в самом конце его жизни – постановщиком рок-н-ролльных представлений. Он шел впереди времени, он стал универсальным (мультимедийным) артистом, прежде чем все поняли, что это такое и что включало в себя это понятие.

Брайон увековечил Бит Отель в романе, который он закончил незадолго до смерти. Брайон писал «Последний музей» 20 лет. В нем Бит Отель стал Бардо из «Тибетской книги мертвых», в котором невидимых тибетских лордов принимала мадам Рашу. Отель, комнату за комнатой, переправляют на кораблях в Калифорнию, где на разломе Сан-Андреас из него сооружают выдуманный аналог Музея Гетти, а поскольку строят его именно на разломе, то он каждую минуту может рухнуть в небытие. Ко времени опубликования «Последнего музея» Бит Отеля не было уже как 23 года, он перестал быть тем Бит Отелем, который все они любили, комнаты и фасад первого этажа были перестроены.

Отель в доме номер 9 по Жи-ле-Кер приказал долго жить весной 1963 г. Уильям Берроуз вспоминает, как из отеля выходила мадам и Мирто, гостиничный кот: «В Бит Отеле жил огромный серый котяра. Это был кот мадам. Когда он вышла на пенсию, она взяла его на руки и перешла на другую сторону улицы. Люди, которые вышли на пенсию, часто кажутся такими печальными, и она казалась такой грустной. У нее остались ее герани, старый серый фарфор и старый-престарый серый кот, она просто растаяла…»

Памяти

Иэн Соммервиль погиб в автомобильной катастрофе неподалеку от Бата (Сомерсет, Англия) 5 февраля 1976 г.

Энтони Бэлч умер в Лондоне от рака желудка 6 апреля 1980 г.

Майкл Портман умер от сердечного приступа 15 ноября 1983 г.

Брайон Гайсин умер от сердечного приступа в Париже 12 июля 1986 г.

Аллен Гинзберг умер от рака печени в Нью-Йорке 5 апреля 1997 г.

Уильям Берроуз умер от сердечного приступа в Лоуренсе, Канзас, 2 августа 1997 г.

Синклер Бейлис умер от эмфиземы в Йоханнесбурге, ЮАР, 3 ноября 2000 г.

Грегори Корсо умер от рака простаты в Роббинсдейле, Миннесота, 17 января 2001 г.

Примечания

1

«On the Road» – «На дороге» (еще один вариант в русском переводе «В пути») – один из самых знаменитых своих романов Джек Керуак написал приблизительно за три недели на рулоне газетной бумаги, вместив в него три года бесконечных путешествий автостопом, автобусами и поездами вдоль и поперек американского континента, собрав воедино невообразимое количество людей, мест и событий.

2

«Голый ланч» (другие варианты названия в русском переводе «Голый завтрак» и «Обед нагишом») – книга Уильяма Сьюарда Берроуза (было бы неправильно назвать ее романом, поскольку Берроуз послал в издательство «Олимпия» пачку различных историй, или, как он называл их, «фишек», скомпонованных в книге именно в той последовательности, в которой они и были получены издателем по почте, за исключением перестановки одной «главы») только в 1965 г. была разрешена в США официальной цензурой («Бостонский процесс»).

3

Брайон Гайсин – интересно происхождение буквы «о» в его имени. Сам Гайсин рассказывал об этом так: «Мое имя – Брайон. Моя кельтская мать думала об одном из тех несносных самозваных королей Ирландии и писала его с буквой «а», как «Брайан» (Brian). Составители официальных документов позаботились о правильности написания и передали его как Brion, подобно известному бордоскому вину «О-Брион». Я с удовольствием принял это изменение и отказался от всех своих остальных имен, когда стал американским гражданином…» (отрывок из «Здесь, чтобы уйти»).

4

«Вопль» – самый знаменитый сборник стихов Аллена Гинзберга. Осенью 1955 г. поэма «Вопль», ставшая наравне с романом «На дороге» манифестом «разбитого поколения», была прочитана Гинзбергом в Сан-Франциско на поэтическом вечере.

5

Bloomsbury Group – группа, состоящая из нескольких творческих людей, живших и работавших в Блумсбери с начала XX в. до Второй мировой войны, в нее входили писательница Вирджиния Вулф и ее сестра, художница Ванесса Белл, экономист Джон Мейнард Кейнс, психоаналитик Адриан Стивен, художник Дункан Грант и др. Членов группы отличало критическое отношение к отдельным сторонам американского общества, особенно к вопросам морали, религии, эстетики. Блумсбери – район в центральной части Лондона, где находятся Британский музей и Лондонский университет. Название – по искаженному имени первого владельца земельного участка Блемунда (Blemund).

6

Эдвард Эстлин Каммингс (1894–1962) – американский поэт. Когда вышел его первый сборник стихов, в его фамилии была допущена опечатка, которую поэт сохранил во всех последующих сборниках. Она нисколько не влияла на правильное прочтение его фамилии, но позволяла бы легко выделить ее в списке других фамилий – э. э. каммингс.

7

The Paris Review – популярный литературный журнал.

8

«Времени нет» (другой вариант – «Уходящие минуты») и «Дезинсектор!» (обе изданы в 1960 г.) детализируют теорию и развитие метода «разрезок». Материал для работы брался из газет, писем, Библии, Корана, «Голого ланча» и бог его знает из чего еще, разрезался и переставлялся в любых вариациях. Многие из полученных текстов относились к будущим событиям.

9

«The Cut-Ups» («Разрезки») – интересно, что именно этот фильм демонстрировался на ранних концертах «Пинк Флойд» в клубе UFO.

10

Герберт Ханке (или «Ханк») – именно от него Керуак услышал впервые слово «beat», которое затем было положено в основу мифотворческой шутки при создании образа «разбитого поколения» (см. эссе Керуака «Происхождение “Разбитого поколения”»). Наряду с Кэссиди был прототипом классического «битника», автор автобиографической книги «Виновен во всем».

11

Патафизика – парадоксальная «наука об исключениях», термин введен философом и писателем Альфредом Жарри: «Патафизика – это наука воображаемых решений, которая символически вводит в ранг характерных черт объектов те их свойства, которые описываются лишь своей возможностью».

12

Этьен Марсель (? – 1358) назван «отцом Парижа» из-за участия в Парижском восстании 1357–1358 гг., в котором сыграл видную роль. На помощь восставшим парижанам привлек участников Жакерии, но ответной помощи восставшим крестьянам не оказал.

13

Fonctionnaire(m) – должностное лицо, (государственный) служащий; ответственный работник; чиновник (фр.).

14

«Monsieur? Que voulez-vous?» – «Господа, что вам угодно?» (фр.).

15

OAS (The Organisation de l’armée secrète… – Секретная вооруженная организация. Военная праворадикальная нелегальная организация, существовавшая в Алжире и во Франции в 60-х гг. XX в. Основана во время национально-освободительной войны алжирского народа (1954–1962) с целью недопущения предоставления Алжиру независимости.

16

Carte de séjour – вид на жительство (фр.).

17

«Scènes de la Vie de Bohème» («Сцены из жизни богемы») – роман французского писателя Анри Мюрже, написанный в 1848 г., в котором беззаботная жизнь музыкантов, художников и поэтов из Латинского квартала в Париже уподоблялась жизни кочующих цыган. На сюжет этого произведения композитором Дж. Пуччини написана опера «Богема».

18

Кадиш (kaddish) – молитва, которую читают на ежедневной службе в синагоге и плакальщики сразу после смерти.

19

Wheaties – пшеничные хлопья компании «Дженерал Миллз», на коробках была надпись «Завтрак чемпионов».

20

Речь идет о приморском климатическом курорте на северо-востоке Италии, вблизи Венеции, на берегу Адриатического моря.

21

Бонго – небольшой сдвоенный барабан.

22

Rembrandt House Museum (Дом-музей Рембрандта) расположен в прежнем месте жительства известного голландского живописца. Внешний вид и интерьер дома точно соответствуют тем, которыми они были, когда Рембрандт жил здесь в XVII в.

23

В Rijksmuseum (Государственный художественный музей) собрана самая значительная коллекция фламандского искусства (Вермеер, Франс Халс, Ян Стен и Рембрандт). Там также находятся великолепные собрания серебра, дельфтского фарфора, кукол, печатных изданий, рисунков.

24

Stedelijk – один из главных музеев Европы современного искусства, где представлены работы, выполненные в стиле импрессионизма, поп-арта и минимализма. Особое внимание в музее уделено искусству второй половины XX столетия. Известен также собранием картин и скульптур, рисунков, печатных изданий, фотографий. Выставки, проводимые там, часто становятся предметами горячих обсуждений.

25

«Касабланка» (1942) – фильм режиссера Майкла Кёртиса. Виктор Ласло (Пол Хенрейд) – борец сопротивления.

26

«Honni soit qui mal y pense» – «Позор тому, кто дурно об этом подумает».

27

Esso – марка моторного масла, Аллен имеет в виду яркие цвета рекламного щита.

28

Павильоны Парижского метрополитена архитектора Гимара, установленные в 1899–1913 гг., стали визитной карточкой французской столицы. Изумительные чугунные решетки, украшающие входы в метро, стали неотъемлемой частью парижского пейзажа. Гектор Гимар был одним из наиболее ярких представителей ар-нуво во Франции.

29

Лоботомия – удаление лобных долей мозга, ответственных за самоосознание и за принятие решений. Разрушение лобных долей приводит к тому же эффекту. Была распространена в США до конца 1970-х как метод лечения шизофрении.

30

Un cinq à sept – прием между пятью и семью часами (фр.).

31

Butte – останец. С учетом парижских реалий это слово обозначает холм. Париж расположен в долине, окруженной пологими возвышенностями, в этой яме находится несколько холмов-останцов, по-парижски – «бютт». Одни из них совсем незаметны, другие требуют ощутимых усилий, когда взбираешься по их склонам. Самый известный, конечно, бютт Монмартр. Парижане очень гордятся своими возвышенностями. Таковых пять, и называют они их не холмами, а buttes. Это женская форма слова but, «цель», а еще «бютт» на парижском наречии – женская грудь. О происхождении названия Монмартр до сих пор спорят. Одни утверждают, что оно идет от латинского слова martirus, «мученик», другие настаивают, что там было языческое святилище бога Марса. Чаще всего на Монмартр забираются по улице Святого Дионисия (rue St. Denis). «Зловредные римляне» отрубили ему голову на острове Сите, после чего святой, взяв ее под мышку, отправился на север по этой самой улице. Склон здесь довольно крутой. А каково было святому Дионисию? Тогда ведь ни фуникулера, ни знаменитой лестницы не было. Неудивительно, что на верхушке бютт Монмартр он решил передохнуть, и положил голову на землю. На месте, куда пролилось несколько капель крови, потом построили тортообразный собор Сакре-Кер. Святой Дионисий, отдохнув, пошел дальше, еще 20 километров на север, в городок Сен-Дени, где и упокоился.

32

Bateau-Lavoir – «лодка-прачечная». В 1899 г. некоему месье Тьонвилю пришло в голову разделить принадлежавшую ему фабрику пианино на мастерские, которые можно было бы сдавать художникам. Ветхое здание стояло на крутом откосе холма, так что с улицы Гаро (rue Garreau) оно казалось пятиэтажным курятником, а с нынешней площади Эмиль-Гудо, где был расположен вход, – одноэтажной хибарой. В Бато-Лавуаре не было ни газа, ни электричества – только один кран с водой на все пять этажей. В лабиринт дешевых клетушек с печками-буржуйками заселилась целая колония писателей и художников, в том числе Брак, ван Донген, Грис, Дерен, Вламинк, Модильяни. Поэт Макс Жакоб прозвал это здание «плавучей прачечной» (Bateau-Lavoir): оно напоминало ему одну из старых барж, на которых стирали тогда белье, да и полы здесь скрипели, как снасти корабля.

33

Guimet-Musée National des Arts Asiatiques – один из крупнейших музеев азиатского искусства в мире, появившийся на свет благодаря желанию богатого лионского коллекционера и промышленника Эмиля Гиме, намеревавшегося представить своим соотечественникам образцы религиозного искусства стран Азии и Востока; с самого начала хранил в неоклассическом здании на авеню Иена в Париже богатое личное собрание своего создателя, которое в основном иллюстрировало религиозную иконографию. Это направление после смерти Гиме было постепенно изменено, и музей, относившийся с 1927 г. к Дирекции музеев Франции, стал представлять искусство стран Азии, которое в то время открывала для себя Европа. Перенос богатой коллекции кхмерского искусства из Музея Индокитая на Трокадеро, закрытого в 1935 г., а также собрания азиатского искусства из Лувра в 1945 г. окончательно утвердил призвание музея.

34

Танка (иначе мидзикаута – «короткая песня») – основная форма японской феодальной лирической поэзии, принадлежавшая к так называемой «вака» (песни Ямато – древнее название японцев). Не имеет рифм. Техника этой формы поэзии основана на сочетании пяти– и семисложных стихов с двумя семисложными заключительными стихами: «Окуяма-ни / момодзи фумивакэ / наку-сака-ни / коэ коку тока дзо / оки-ва канасики» – «В глубине в горах / топчет красный клена лист / стонущий олень / слышу плач его… во мне / вся осенняя печаль». Составленное по этой форме стихотворение может содержать до 50 или 100 строчек, и в этом случае оно называется «нагаута» – длинная поэма, однако большинство японских танка состоит из пяти строк по схеме – 5-7-5-7-7, что в общей сложности составляет 31 слог.

35

Камень судьбы – священная реликвия Шотландии, на нем в течение многих веков короновались шотландские короли и, вероятно, короли Далриады, древнего королевства Шотландии. Камень судьбы называют также Подушкой Иакова, Скунским камнем или Коронационным камнем.

36

«Зеленые балеты» – может быть, имеется в виду строчка из произведения Юрия Карловича Олеши: «Весь этот зеленый балет длинноногих танцовщиц, равномерно поднимающихся и опускающихся, точно они соединены невидимым обручем, иногда постукивающим по стеклу абажура».

37

Здесь Грегори имеет в виду стихотворение Шелли «Западный ветер»:

Дикий Западный ветер, ты, дыхание осени,

Гонишь мертвые призраки – желтые, красные

Листья бледные, черные, в жаре чахоточном —

Опаленное тленом несметное воинство.

Ты везешь в колеснице на зимнее лежбище

Семена – там лежать им во мраке и холоде,

Заключенным в могилах – без тени движения

До лазурно весенней сестры твоей голоса.

Над дремотной землею она закричит, захлопочет —

Не чета тебе, дикий, дыхание Запада,

И выводит на воздух стада свежелопнувших почек —

И поит их живыми оттенками цвета и запаха.

(Пер. Якова Фельдмана)

38

Айк – сокращение от имени 34-го президента Соединенных Штатов – Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (Eisenhower, Dwight David) (1890–1969).

39

Вэйчел Линдсей, Lindsay (Nicholas) Vachel (1879–1931) – поэт, автор незатейливых баллад, которые всегда читал сам, бродя по стране и, по его собственному выражению, «меняя рифмы на хлеб».

40

Кускус – кушанье из пшеничной крупы, приготовленной на пару, с мясом и овощами.

41

ФНО (FLN) – Фронт национального освобождения.

42

Elgin Marbles – коллекция античных скульптур из Парфенона в Афинах, привезенная и проданная в Британский музей лордом Элджином в 1816 г. Греция требует их возвращения практически с тех самых пор.

43

Дадаизм (1916–1922) – название этого художественного течения, как говорят, произошло от французского слова «dada», что означает конек, деревянная лошадка, или абсурд, детский лепет. Дадаизм окончательно оформился в Швейцарии (А. Бретон, М. Дюшан, М. Эрнст) и выразился главным образом в отдельных скандальных выходках, заборных каракулях, псевдочертежах, комбинациях случайных предметов. В 1920-е гг. дадаизм во Франции слился с сюрреализмом, в Германии – с экспрессионизмом.

44

Пер. Я. Маршака.

45

Имажизм – школа в англоязычной поэзии 1910-х гг. Автором термина обычно называют Э. Паунда (1885–1972), применившего его к творчеству группы поэтов, куда входил он сам. Термин получил распространение после того, как Паунд издал в Англии антологию «Имажисты» (Des Imagistes, 1914) с произведениями Р. Олдингтона (1892–1962), Х. Д. – Хилды Дулиттл (1886–1961) и Эми Лоуэлл (1874–1925) и несколькими стихотворениями самого Паунда. В 1915, 1916 и 1917 гг. Олдингтон и Лоуэлл выпустили в Америке сборники под названием «Поэты-имажисты» («Some Imagist Poets») со стихами Ф. С. Флинта (1885–1960), Д. Г. Лоренса (1885–1930) и Д. Г. Флетчера (1886–1950). Сборник 1915 г. открывался манифестом, провозглашавшим шесть принципов имажизма: 1) точное использование обыденного языка, лишенное ненужных украшений; 2) разнообразие стихотворных размеров, предпочтение новизны; 3) свобода и разнообразие тем; 4) свободное использование образов, которые Паунд определил как «воспроизведение интеллектуально-эмоционального комплекса в данный момент времени»; 5) четкость и ясность воздействующих впечатлений; 6) уничтожение расплывчатости с помощью концентрации сознания.

46

Гидра – греческий остров к юго-востоку от Арголиды, 56 кв. км.; жители – гидриоты, выходцы из Албании, смелые моряки.

47

Если верить рецепту, приведенному в «Голом ланче», то маджун – это конопля, высушенная до состояния сахарного песка зеленого цвета, потом к этому «песку» добавляется что-нибудь сладкое, результат должен напоминать сливовый пирог с песком, если, конечно, вы не используете другую сладость.

48

«Eli eli lamma lamma sabacthani» – последние слова Иисуса на кресте: «А около девятого часа возопил Иисус громким голосом: “Или, Или, лама савахфани”, то есть: “Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?”» (От Матфея, 27:46.)

49

В 1916 г. на террасе цюрихского кафе «Кабаре Вольтера» писатели румын Тристан Тцара, немец Рихард Гюльзенбек, эльзасец Ганс Арп придумали название для своего пути в литературе – дадаизм. Считают, что основой для названия этого модернистского литературно-художественного течения послужило французское слово «dada», что означает: детский лепет. Однако позже Поль Элюар признался, что писатели позаимствовали его у своих русских жен и подруг, которые в разговоре друг с другом частенько повторяли «да-да».

50

«D’un Chateau l’autre» – «Из замка в замок», «Nord» – «Север».

51

«Leurs œuvres et leurs voix» – «Их работы и их голоса».

52

Baedecker – путеводитель. – Прим. пер.

53

Псилоцибин – галлюциноген, содержащийся в грибах.

54

Пейот – возможно, самый распространенный галлюциноген в Новом Свете. Кстати, испанцы, захватившие север Мексики и то, что сейчас стало Техасом, запретили индейцам принимать пейот, семена вьюнков и священные грибы в религиозных целях, поскольку испанцам это казалось богохульством. Таким образом, использование всех этих веществ оставалось подпольным, и до XX столетия о них было известно очень мало.

55

Классический вестерн «Джесси Джеймс». (1939 г.) Генри Кинга рассказывает ставшую легендой сагу о братьях Джеймсах, уделяя больше внимания Джесси Вудсону Джеймсу (1847–1882). В своей режиссуре Кингу удалось передать дух и атмосферу эпохи, если не реальный характер своего героя. До этого фильма 24-летний Тайрон Пауэр был привлекательным идолом утренних спектаклей, но здесь он доказал, что по-настоящему умеет играть. И Кинг, и продюсер-сценарист Джонсон горели желанием сделать фильм о легендарном преступнике. Сценарист Джонсон дал место ностальгии и легенде, оставив в стороне более мрачные стороны деятельности бандитов. Джо Фрэнсис Джеймс, внучка Джесси Джеймса, была нанята консультантом во время производства, но позже картина ее разочаровала. Так, она сказала: «Я не знаю, что случилось с историей. Я думаю, ее выдумали с начала до конца. Единственная связь с фактом состоит в том, что был когда-то человек по имени Джеймс и он умел скакать на лошади».

56

Гор Видал – американский писатель. Его роман «Город и колонна» («The City and the Pillar», 1948) едва ли не первым в современной американской литературе затронул проблему гомосексуализма, при этом герой романа показан как во всех отношениях типичный молодой американец.

57

Ecritures – письмена.

58

Тетуан – город в Марокко, расположен на склоне Джебель-Дерса, в 10 км от побережья Средиземного моря, на самом севере Марокко.

59

Гран = 0,0648 г.

60

Brujo (брухо) – колдун (исп.).

61

«Злой закон» – возможно, Билл имеет в виду Закон Хариссона о наркотиках, принятый в США в 1914 г.

62

Вероятно, расшифровку этого самого «неприглядного» дал сам Билл Берроуз: «Многие годы апоморфином, не имеющим наркотических или болеутоляющих свойств, пользовались исключительно как рвотным средством при отравлениях. Он воздействует непосредственно на рвотный центр затылочных долей мозга» («Голый ланч»).

63

Сен-Жон Перс (Saint-John Perse) – псевдоним, составлен из имени апостола Иоанна и древнеримского поэта сатирика Персия; настоящее имя и фамилия – Алекси Леже, Leger (1887–1975), французский поэт. Один из вдохновителей Движения сопротивления. Воспевал мир природы, национальные традиции, общечеловеческие духовные ценности. Поэма «Анабазис» (1924) – об исчерпанности западной цивилизации, разлагающейся подобно римской империи Нерона. Кстати, «Анабазис» – это поход Кира-младшего против Артаксеркса, так же называется и произведение Ксенофонта, описывающее этот поход.

64

Переводчик Алекс Керви.

65

Переводчик Алекс Керви.

66

The thin red line – «непобедимая британская армия» (дословно – тонкая красная линия). Выражение впервые возникло во время Крымской войны в 1854 г., употреблено корреспондентом The Times Расселом при описании атаки британской пехоты, затем с 1870-х гг. прочно вошло в речь, как «ура-патриотическое», обозначающее неуязвимость Британии.

67

«Вестсайдская история» – фильм Роберта Уайза и Джерома Роббинса, снят в 1931 г. Новое прочтение истории Ромео и Джульетты.

68

Савл из Тарса – / правосл. – Апостол Павел / Саул (Saul), родился в Тарсе (Tarsus, нынешний Тарсус, средиземноморский порт на юге Турции) и воспитывался у ученого фарисея по имени Гамалиил. По-русски его принято называть Савл (что фонетически неверно), только чтобы как-то отделить от ветхозаветного иудейского царя Саула. Юношей Савл активно преследовал учеников распятого Христа и сочувствующих им, в частности участвовал в казни мученика Стефана и получил в награду его одежду. Затем ему было озарение на пути в Дамаск, после чего он принял крещение и стал первым прозелитом – ревностным проповедником новой веры, причем не только среди иудеев, но и среди язычников. Во всяком случае так о нем говорится в Евангелие. Однако многие детали жизни и политической карьеры этого удивительного человека до сих пор будоражат воображение исследователей, и притом не только одних лишь историков религии, теологов и церковных деятелей.

69

Переводчик Алекс Керви.

70

ICA – Институт современного искусства в Лондоне.

71

Джексон Поллок (1912–1956), американский живописец. В 1940-х гг. выступил как глава «абстрактного экспрессионизма» – разновидности абстрактного искусства, основанного на интуитивности, не контролируемого разумом творчества. Покрывал большие полотна узором из красочных пятен.

72

Курт Швиттерс (1887–1948), немецкий художник и писатель. Работал в Германии, с 1937 г. – в Великобритании. Примыкал к дадаизму. Подчеркивая абсурдность природы современного мира, широко использовал технику коллажа и ассамбляжа, обозначив свое творчество как особый стиль «мерц» (слог, случайно выхваченный из вывески Кommerzbank, коммерческий банк), итогом чего стало «Мерц-здание», в которое Швиттерс превратил свой собственный дом в Ганновере, снося туда различные фрагменты городской цивилизации: вывески, строительные отбросы и т. д. Один из наиболее самобытных предшественников поп-арта и «нового реализма», выступал также как новатор типографского дизайна, выражая свои художественные идеи в стихах и прозе.

73

Может быть, тут имеется в виду обыгрыш пословицы «Beware of a silent dog and still water» (дословно: «Берегись молчащей собаки и тихой воды») или же русский аналог: «В тихом омуте черти водятся».

74

«Pour quoi vous battez les petites betes?»… «Quand meme…» – «Почему вы бьете беззащитных животных?»… «И все же…» (фр.).

75

В оригинале написано: «…made this happy find at the end of the rainbow». Возможно, это перифраз пословицы «A pot of gold at the end of the rainbow», которую на русский можно перевести примерно как «журавль в небе».

76

«Je suis un livre» вместо «J’ai un livre»: Питер написал «Я – книга» вместо «У меня есть книга», глагол «être» («suis» форма для 1-го лица, ед. ч.) значит «быть», глагол «avoir» («ai» опять же форма для 1-го лица, ед. ч.) – «иметь».

77

Слово «каллиграмма» придумал французский поэт Гийом Аполлинер, который часть своих стихотворений выполнял в виде рисунков, составленных из слов и выражающих тему стихотворений. Этот жанр (когда буквы или слова изображают то, что они значат) называется в общем виде идеограммой и имеет вековые традиции. В Древнем Китае на миниатюрных каменных печатях умещались целые афоризмы и поучения, да еще и красиво оформленные. Искусство каллиграфии – изысканного, украшенного письма – ценилось в Китае даже выше, чем искусство художника.

78

Интернег – негатив, который используется при переводе цветного изображения в черно-белое.

Content

Барри Майлз
Бит Отель: Гинзберг, Берроуз и Корсо в Париже, 1957–1963

Вступление

Глава 1. Жи-ле-Кер, 9

Глава 2. Кадиш

Глава 3. Изгнанники

Глава 4. Бомба

Глава 5. Друзья-писатели

Глава 6. Порты входа

Глава 7. Сквозь волшебное стекло

Глава 8. Разрезки

Глава 9. Мягкая машина

Глава 10. Тающие в серой комнате

Памяти

Примечания