Михаил Черненок

При загадочных обстоятельствах

Повесть

Рисунки Н. Павлова

Глава 1

Такого заядлого грибника, как дед Лукьян Хлудневский, в Серебровке со дня ее основания не знали. Несмотря на свои «семьдесят с гаком», старик был еще так легок на ногу, что не каждый из молодых мог с ним потягаться. От колхозных дел Лукьян отошел по «пенсионным годам», а поскольку мать-природа здоровьем его не обидела, то с наступлением грибного сезона дед не мог усидеть дома и целыми днями сновал с берестяным туесом по серебровским колкам.

Тот сентябрьский день для Хлудневского начался неудачно. Едва старик достал из-под лавки туес, обычно спокойная бабка Агата заворчала:

— И когда ты угомонишься? Девать-то грибы уже некуда…

— В сельпо сдадим, — тотчас ответил дед Лукьян. — На прошлой неделе Степан Екашев с сыном полста рублей отхватили за малосольные груздочки.

— То Екашев! У Степана копейка меж пальцев не проскочит, не то что у тебя простофили. Вчера ить только полный туес по деревне задарма разнес и опять направляешься.

— Не задарма, за спасибо.

Бабка Агата махнула рукой и сердито принялась мыть в чугуне картошку. А дед Лукьян юркнул за дверь, позабыв второпях бутылку воды, которую всегда брал с собой.

Как на зло, день выдался безветреным и жарким, будто в разгаре лета. Когда солнце поднялось к зениту, старик изрядно запарился. Добравшись до Выселков — так серебровцы называли место прежних крестьянских отрубов, — дед Лукьян свернул на знакомую тропку и зашагал к студеному роднику. До желанной воды оставалось рукой подать, но Хлудневский вдруг вспомнил, что у родника обосновался цыганский табор, подрядившийся слесарничать в колхозе. Дед Лукьян издавна не любил цыган и старался избегать с ними встреч. Досадливо крякнув, старик поцарапал сивую бороду, развернулся и задал кругаля до колхозной пасеки. Возможная встреча с пасечником Гринькой Репьевым, прозванным в Серебровке Баламутом, тоже не радовала деда Лукьяна.

Сокращая путь, старик свернул в молоденький березовый колок и, поглядывая по сторонам — не попадется ли где попутно добрый груздь, — неожиданно увидел роящихся над ворохом прошлогоднего сушняка пчел. «Х-хэ, дурехи, нашли медовое место», — усмехнулся дед Лукьян. Из любопытства старик подошел к сушняку и осторожно, чтобы не жиганула шальная пчела, стал растаскивать хворостины. Под ними оказалась алюминиевая фляга, полнехонькая свежего меда.

«Мать моя, мачеха! Не иначе Гринька припрятал, чтоб уворовать», — встревоженно подумал Хлудневский и, отмахиваясь от пчел, торопливо уложил хворост на место. «Глаза бы мои тебя не видели, Баламута», — возмущался дед. Но до деревни было добрых две версты, а пасека — вот она, за колком сразу. Пить хотелось — хоть помирай. И дед Лукьян все-таки решил зайти на пасеку.

Безудержно стрекотали кузнечики. Словно соревнуясь с ними, одинокая пичуга раз за разом вопрошала: «Никиту видел, видел? Никиту видел, видел?» Рядом с избушкой пасечника, уткнувшись оглоблями в густую траву, стояла телега. За ней, раскинув босые ноги, навзничь лежал Репьев. Неподалеку валялись куски медовых сотов и опрокинутая металлическая чашка.

«Вот работничек царя небесного натрескался», — осуждающе подумал о Гриньке Хлудневский. Опустил на землю туес с груздями и подошел к избушке, у которой, возле распахнутой настежь двери, на скамеечке стояло ведро с водой. Вода была теплой, но дед Лукьян прямо из ведра пил ее жадными глотками. Утолив жажду, отдышался и вдруг почувствовал необъяснимую тревогу — показалось, будто Гринька Репьев не дышит. Дед Лукьян крадучись подошел к нему и остолбенел — горло пасечника было глубоко перерезано, а на порванной рубахе запеклась кровь.

Хлудневский никогда не отличался религиозностью, но тут, чувствуя, как ноги будто приросли к земле, старательно начал креститься.

Глава 2

Оперативная машина милиции свернула на старую проселочную дорогу и устремилась к серебровской пасеке. Через несколько минут между березок замелькали разноцветные ульи. За ульями показалась черная от времени избушка-зимовник, возле которой, будто часовой на посту, замер худощавый участковый с капитанскими погонами на серой форменной рубашке. Сидя на ошкуренном бревне, курили бригадир Гвоздарев и еще два колхозника, приглашенные в качестве понятых. Дед Хлудневский, как свидетель, был тут же.

Еще машина не остановилась, а щупленький старший лейтенант милиции уже выскочил, шагнул к участковому.

— Ну, что тут, Кротов?

— Убийство при загадочных обстоятельствах, товарищ Голубев, — участковый показал на труп. — Огнестрельное ранение в грудь. К тому же, видать, бритвой по горлу.

Из машины вылез грузноватый районный прокурор с двумя звездами в петлицах. Протягивая участковому инспектору руку, проговорил:

— Здравствуй, Михаил Федорович. Как же ты проморгал такое?

— Здравия желаю, товарищ Белоносов, — поздоровался Кротов и стал объяснять — Случай, полагаю, преднамеренный. Предупредить его было затруднительно, поскольку участок у меня, как знаете, не малый, и на всей территории наблюдается массовый наплыв горожан, которые…

— Считаешь, это — дело рук приезжих? — перебил прокурор.

— Непременно, товарищ Белоносов. За двадцать лет моей службы такого тут не было.

— Вот, а на двадцать первом году зарегистрируем, — мрачно сказал прокурор.

Участковый развел руками — дескать, что поделаешь.

Выбрались из машины и остальные участники оперативный группы: белобрысый молодой следователь прокуратуры Петя Лимакин, преждевременно располневший хирург районной больницы Борис Медников, выполняющий обязанности судебно-медицинского эксперта; всегда хмурый эксперт-криминалист РОВД капитан милиции Семенов и пожилой проводник служебной собаки Онищенко со своим подопечным Барсом.

— Приступайте, — коротко сказал прокурор.

Онищенко, ослабив поводок, что-то шепнул овчарке. Шерсть на загривке Барса вздыбилась. Пригнув морду к траве, дымчато-серый пес неуверенно потоптался перед входом в избушку и сунулся к трупу. В трех шагах от него нервно заводил носом, словно принюхиваясь к босым ногам пасечника, затем покружил у телеги и потянул Онищенко к березовому колку. Старший лейтенант Голубев устремился следом.

Ворвавшись в колок, Барс сунулся к сушняку, из-под которого виднелся белый бок фляги, повернул было назад, но словно передумав, тут же закружил на месте. Неожиданно повеселев, он потянул проводника вдоль тропинки. Быстро миновал березовый колок, прыжком перемахнул через журчащий родничок и, вместе с Онищенко выбежав на утоптанную поляну, где чернело пепелище недавнего костра, суетливо сделал несколько восьмерок. И лег, виновато посмотрев на своего хозяина.

— Управился, лучший друг человека? — остановившись рядом с Барсом, спросил запыхавшийся от бега Голубев.

— Многие тут побывали, — попытался оправдать собаку Онищенко, — затоптали след.

Голубев медленно побрел по поляне. Кругом валялись обрывки газет, окурки, пустые пачки «Севера» и «Примы», консервные жестянки, несколько бутылок из-под вина «Волжское». В трех местах торчали колышки от просторных палаток. Лежала раздавленная каблуком белая пачка от сигарет «Согаз — Аполлон».

Суглинок у родника густо затоптан босыми ребячьими ногами. В кустах за родничком обломки старого тележного колеса. За кустами трава примята, словно от поляны по направлению к пасеке проехали на телеге.

Онищенко пустил Барса по этому следу. Обогнув колок, тележный след вывел на выкошенный неширокий луг. Здесь по отпечаткам копыт можно было предположить, что лошадь гнали во весь мах к старой трактовой дороге, проходящей от пасеки метрах в ста пятидесяти.

Возле пасеки телега, похоже, останавливалась. У этого места Барс опять занервничал и круто свернул влево, к пасечной избушке. Не добежав метров пять до трупа, остановился, поводил носом и через реденький колок вернулся к тележному следу на кошенине. Отмахав вдоль него до старого тракта, покрутил восьмерки и точно так же, как прошлый раз на поляне, прилег, высунув язык. Голубев, пристально рассматривая старую дорогу, без подсказки Онищенко понял, что дальше собака ровным счетом ничего не покажет — проехавшая следом за телегой груженая машина широкими своими скатами, словно утюгами, пригладила поросшую травой колею.

Когда Голубев и Онищенко с понурым Барсом пришли к пасеке, следователь Лимакин уже набрасывал схематический план места происшествия, а эксперт-криминалист Семенов, сосредоточенно морща лоб, «колдовал» над принесенной из колка флягой, снимал с нее отпечатки ладоней и пальцев. Борис Медников, докуривая сигарету, разговаривал с прокурором. Участковый Кротов, старик Хлудневский и понятые слушали их.

— Что за туристы там стояли? — кивнув в сторону родника, спросил Голубев.

— Табор цыганский с полмесяца обитался… — густым басом ответил бригадир Гвоздарев и, словно сам испугавшись своего голоса, смущенно кашлянул. — Дело такое — уборочная в разгаре, а слесарей кот наплакал. Подвернулись эти самые цыгане, предложили свои услуги. Я, конечно, с председателем согласовал, с Бирюковым. Пристроил я цыган в мастерской. Работу нарядами оформлял, оплата — в конце каждой недели. Так договорились. Работали любо-дорого. Сегодня спозаранку, как всегда, в мастерской появились, а когда удочки смотали — ума не приложу…

Голубев удивился:

— Что, и деньги, заработанные за последнюю неделю, не получили?

— Деньги они получали в правлении колхоза, в соседней деревне Березовке, — бригадир посмотрел на старика Хлудневского. — Когда дед Лукьян мне сообщил об убийстве, я как-то сразу на цыган подумал. Позвонил из конторы в мастерскую — там их нет. Стал звонить в правление колхоза, чтобы расчет не выдавали, а мне говорят, что цыгане в Березовке не появлялись сегодня…

В разговор вмешался участковый Кротов:

— Товарищ Голубев, в ваше отсутствие по распоряжению прокурора я из служебной машины связался по рации с дежурным райотдела и попросил, чтобы организовали задержание табора, поскольку на него подозрение падает.

— Правильно сделали, Михаил Федорович.

Прокурор, глядя на Гриню, сказал:

— Семенов предполагает, что из допотопной берданки почти в упор стреляли.

Голубев подошел к трупу, спросил Медникова:

— А горло действительно бритвой?

— Это уже мертвому разрезали.

— Зачем?!

Медников тщательно загасил окурок, усмехнулся:

— Тебе, Слава, как инспектору уголовного розыска, самому на этот вопрос ответить надо, а ты врача спрашиваешь…

В избушке у единственного оконца стоял самодельный стол с перекрещенными ножками. На нем — крупно нарезанные ломти хлеба, черный от копоти эмалированный чайник, две деревянные ложки, захватанный пальцами граненый стакан и чуть сплюснутая алюминиевая кружка. За столом, в углу, Голубев увидел узкую кровать с перевернутой постелью. Возле нее — опрокинутая табуретка и новенькие женские босоножки небольшого размера. В правом углу, сразу у двери, была сложена из кирпича приземистая простенькая печь, на которой стояла прикрытая крышкой кастрюля. От печки вдоль стены выстроился ряд пустых водочных бутылок. У стола валялись окурки, и один из них — с фильтром.

В избушку заглянул прокурор. Спросил у Голубева:

— На месте табора, Вячеслав Дмитриевич, нет характерных деталей?

— Кто-то на телеге торопился в сторону райцентра, Семен Трофимович, — ответил Голубев. — Ума не приложу — куда обувь пасечника делась? Почему он босиком?

— Вчера утром, говорят, ходил в новеньких кирзовых сапогах. Приезжал в Серебровку за колесом для пасечной телеги. Получил его на складе, а куда дел — тоже не известно, так как телега стоит на старых колесах. Бригадир предполагает, что цыганам продал. У их телеги одно колесо совсем негодное было.

— Вполне такое возможно, за родником обломки старого колеса спрятаны. Как понятые о пасечнике отзываются?

— Бригадир рассказывает, что Репьев выпивал лишнего, но дело свое исполнял старательно.

— Из местных жителей?

— Нет, приезжий.

— Это чьи? — показывая на женские босоножки, спросил Голубев.

— Говорят, одной цыганочки из табора. Розой зовут, — прокурор, достав из кармана пачку «Беломорканала», закурил. — Видимо, приласкал пасечник эту Розу, а у цыган на этот счет обычай строгий. Кстати, участковый такую версию выдвигает.

— Михаил Федорович! — позвал Голубев, и Кротов тотчас подошел. — У цыган было ружье?

— По моим сведениям огнестрельного оружия в таборе не имелось.

Голубев сдвинул фуражку на затылок.

— Что за табор был, Михаил Федорович?

— Просто-напросто две цыганских семьи, а вожак — Козаченко Николай Николаевич. Имеет паспорт с временной пропиской в городе Первоуральске Свердловской области.

— Как вели себя цыгане?

— В первые дни цыганки продавали местным женщинам губную помаду, краски для глаз и бровей. Но я побеседовал с Козаченко, и спекуляция прекратилась. Одновременно состоялся разговор и на предмет незаконного хранения не только огнестрельного, но и холодного оружия. Козаченко заверил меня, что такового в таборе не имеется. Оснований для производства досмотра вещей, как сами понимаете, никаких не имелось.

— Может, зря, Михаил Федорович, мы цыган подозреваем, — заговорил прокурор. — Криминалист предполагает, что пасечника застрелили из старой берданки. У местных есть такие?

— Ружья системы Бердан, товарищ Белоносов, местными жителями давно не употребляются. Теперь в моде двуствольные бескурковки.

Подошли бригадир и следователь Лимакин.

— Извините, Семен Трофимович, — обращаясь к прокурору, сказал следователь, — осталось только поглядеть избушку внутри и протокол осмотра места происшествия составить.

— Осматривайте с криминалистом, — ответил прокурор.

Голубев вспомнил про смятую пачку «Союз-Аполлон», спросил у бригадира Гвоздарева:

— Кто курил такие сигареты?

Бригадир пробасил:

— Козаченко курил, он чуть не весь запас этого «Аполлона» закупил в серебровском магазине.

— Хорошо цыгане зарабатывали? — спросил прокурор.

— За последнюю неделю около двухсот рублей вышло. Наряды у меня в столе лежат, можно подсчитать точно.

— О Розе какого мнения?

Бригадир махнул рукой:

— Смазливая, молоденькая. Пляшет, поет, гадает, ребятам подмигивает. Вот Гриня за ней и приударил.

— Сколько же лет Репьеву было?

— Тридцать еще не исполнилось.

— Холостяк?

— Да.

Помолчали. Прокурор опять спросил:

— Слушай, Гвоздарев, а из местных никто с Репьевым не мог счеты свести?

Бригадир отрицательно крутнул головой:

— Нет, за местных я ручаюсь. Гриня, конечно, не ангелом был, и прозвище «Баламут» к нему не случайно прилипло. Иной раз, как выпьет, зубатится с людьми. Но из наших селян на убийство ни один человек не решится.

Прокурор повернулся к Голубеву:

— Будем отрабатывать версию с цыганами. Мы сейчас закончим и уедем, чтобы не тянуть с экспертизой. Тебе же, Вячеслав Дмитриевич, придется остаться на денек в Серебровке, потолковать с народом…

Глава 3

Смерть пасечника не вызвала у серебровцев особого удивления. Все, с кем пришлось беседовать Славе Голубеву, будто сговорившись, заявляли, что Репьеву на роду было написано умереть не своей смертью. Мнения расходились незначительно: одни считали, что Гриня должен был сгореть от водки, другие — замерзнуть по пьяному делу в сугробе.

В Серебровке Репьев появился пять лет назад, освободившись из тюрьмы. Где он отбывал наказание и за что, никто из серебровцев не знал. В колхозе начал работать шофером, — водительские права у него были, — затем пробовал трактористом, комбайнером, куда-то уезжал из Серебровки, но быстро вернулся и упросил бригадира Гвоздарева направить его на курсы пчеловодов. Проучившись зиму в Новосибирске, прошлой весной принял колхозную пасеку. С той поры поселился в пасечной избушке. В деревню наведывался лишь за водкой да продуктами. Голубеву рассказывали, что Гриня в пьяном виде любил неразумные шутки. То, бывало, начнет с нехорошим смешком кому-либо угрожать, что подожжет усадьбу. То какой-нибудь засидевшейся в гостях старухе скажет, что у нее старик только что в колодец упал. То всей деревне объявит, будто возле пасеки фонтан нефти забил и начался пожар, который вот-вот докатится до Серебровки. Словом, под пьяную лавочку Гриня баламутил народ основательно.

Трезвый он был замкнутый, нелюдимый и как будто стеснялся своих пьяных выходок. Свое пчелиное хозяйство Репьев вел добросовестно и колхозный мед не разбазаривал, хотя на пасеку частенько подкатывались горожане. Об отношениях Репьева с цыганами никто из серебровцев ничего толком не знал, за исключением того, что Гриня «крутил любовь» с Розой.

Поздно вечером, когда в домах по обе стороны дороги засветились огни, Голубев, наговорившись, пришел в бригадную контору. Гвоздарев, кивком указав на стул, подбил счетными костяшками итог, записал полученную цифру и сказал Голубеву:

— Двести сорок один рубль тридцать четыре копейки надо было получить цыганам за прошедшую неделю.

— Такие деньги шутя не оставляют… Витольд Михалыч, а можно сейчас пригласить сюда кого-нибудь, кто сегодня утром начинал работу с цыганами?

— Попробуем… — бригадир посмотрел на приоткрытую дверь. — Матрена Марковна! — В кабинет заглянула техничка. — Сходи до Федора Степановича Половникова. Скажи, бригадир, мол, срочно в контору зовет.

Когда техничка скрылась за дверью, Гвоздарев повернулся к Голубеву.

— Половников — кузнец наш. В прошлом году на пенсию вышел, а работу не бросает. По моему поручению он как бы шефствовал над цыганами.

— Что они хоть собою представляли, эти цыгане?

— Всего их десятка два, наверное, было. Мужчины в возрасте от тридцати до сорока. Один, правда, парень молодой, лет двадцати — двадцати двух. Красивый, на гитаре, что тебе настоящий артист, играет. Старуха годов под семьдесят да два пацаненка кудрявых. Старшему Ромке лет около десяти, а другой года на три помладше. Ну, да вот Роза еще…

— Сам Козаченко как?..

— Мужик деловой. Слесарь первейший и порядок в таборе держит — будь здоров! Я как-то смехом предлагал ему стать моим заместителем по дисциплинарной части. Отпетых разгильдяев у меня в бригаде, конечно, нет, но, что греха таить, дисциплинка иной раз прихрамывает…

Только-только Голубев и бригадир разговорились, как в кабинет вошел кряжистый мужчина. Взглянув на Голубева, одетого в милицейскую форму, он смял в руках снятый с головы кожаный картуз и, невнятно буркнув «добры-вечер», словно изваяние застыл у порога.

— Проходи, Федор Степанович, садись, — пригласил бригадир.

— Дак, я ж ничого не знаю, — с акцентом сказал кузнец, примащиваясь у самой двери.

— Как цыгане сегодня с работы ушли? — спросил Голубев.

Кузнец пожал плечами:

— Дак, кто ведает, как…

Бригадир нахмурился:

— Ты не был, что ли, с утра на работе?

— Был.

— Ну, а в чем дело, Федор Степанович? Почему откровенно не говоришь?

— Я ж ничого особого не знаю.

— Тебя про особое и не спрашивают. Вопрос конкретный: как цыгане сегодня ушли с работы?

Кузнец помолчал, кашлянул. Затем, обдумывая каждое слово, медленно заговорил:

— К восьми утра все десятеро под началом самого Миколая Миколаича Козаченки явились в мастерскую. Не успели перекурить, Торопуня на своем самосвале подкатил. Правую фару, видать, по лихости умудрился напрочь выхлестать…

— Это шофер наш, Тропынин фамилия, а прозвище за суетливость получил, — объяснил Голубеву бригадир.

Кузнец, соглашаясь, кивнул:

— С Торопуниной фарой занялся сам Козаченко. Быстро управился, и цыгане всем гамузом стали домкратить списанный комбайн, на котором в позапрошлом годе Андрюха Барабанов работал, чтобы годные колеса с него снять… Часов в десять прибег Козаченкин Ромка и во весь голос: «Батька! Кобылу украли!» Козаченко — к табору. Совсем недолго прошло, опять Ромка прибег. Прогорготал с цыганами по-своему: «гыр-гыр-гыр», — и вся компания чуть не галопом подалась. Больше я их не видел…

— Это при Тропынине произошло? — спросил Голубев.

— Нет. Когда Торопуня, наладив фару, отъехал с Андргахой Барабановым от мастерской, поболе часу миновало, как Ромка первый раз прибег.

Бригадир пояснил Голубеву:

— Барабанов — наш механизатор. Поехал докупать «Ладу». Вчера утром из райпотребсоюза звонили, что очередь его подошла. — И повернулся к кузнецу. — Значит, Андрей с Торопуней в райцентр уехал?

— Ну, — подтвердил кузнец.

Голубев, перехватив его настороженный взгляд, спросил:

— Цыгане не упоминали в разговоре пасечника Репьева?

— Этот раз нет.

— А раньше?

— Вчерашним утром пасечник в мастерскую заходил.

— Зачем?

— С Козаченкой толковал.

— О чем?

— Вроде про колесо тележное.

— Репьев предлагал колесо цыганам?

— Так как будто бы…

— А цыганочку Розу знаете?

— Знаю.

— Она не родня Козаченко?

— Сестра. Миколай Миколаич в строгости ее содержит, а Роза подолом так и крутит.

Кузнец заметно успокоился, однако лицо его по-прежнему казалось напряженным. Задав еще несколько вопросов и не получив в ответ ничего существенного, Голубев закончил разговор. Федор Степанович повеселел, правой рукой сделал перед грудью замысловатое движение, будто перекрестился, и, поклонившись на прощанье, поспешно вышел из кабинета.

— Верующий он, что ли? — спросил Голубев.

— Есть за ним такая слабость. Библию чуть не наизусть помнит, церковные посты соблюдает… — Гвоздарев усмехнулся. — Любопытная штука с религией получается. Взять, к примеру, того же Федора Степановича. Всю сознательную жизнь при Советской власти прожил, а в бога верит. Поддался с молодости религиозной мамаше. Понимаете, даже семьи собственной не завел, бобылем живет. Но мужик честный до беспредельности, труженик.

— Кажется, он что-то не договаривает.

Бригадир задумался.

— Это Федор Степанович, конечно, может, но соврать — никогда не соврет…

Ночевал Голубев в избе участкового Кротова. Заснул, как всегда, быстро, однако спал на редкость беспокойно. Видимо, не мог избавиться от дневных впечатлений. Поначалу снилась пляшущая молодая цыганка. Голубев силился разглядеть ее лицо, надеясь опознать Розу, но это никак не удавалось. Совершенно невероятным образом цыганка вдруг превратилась в красочную этикетку одеколона «Кармен» и, взвившись над пасекой, исчезла в голубом небе. Затем приснился угрюмый цыган, разбрасывающий по Серебровке пустые пачки «Союза-Аполлона». Потом появился на низенькой лошадке, словно всадник без головы, пасечник Репьев. Зажав под мышкой старую берданку, он как из автомата расстреливал убегающих от него цыган, но выстрелы при этом почему-то походили на телефонные звонки. Тяжело трусившая под Репьевым лошадь вдруг резво взбрыкнула и, заржав мотоциклетным треском, скрылась в березовом колке. В ту же минуту из колка вышел медно-рыжий морщинистый кузнец Федор Степанович, державший в одной руке голову пасечника, а в другой — новые кирзовые сапоги. Кузнеца сменила длинная колонна марширующих по Серебровке здоровенных парией со странными, размахивающими крыльями, рюкзаками. Один из парней вдруг показал Голубеву язык и голосом участкового Кротова громко сказал:

— Нашлась цыганская лошадь!..

Голубев открыл глаза: в дверях комнаты стоял одетый по форме Кротов.

— Нашлась, говорю, цыганская лошадь, — повторил он.

— Где?! — вскакивая, спросил Голубев.

— У железнодорожного разъезда Таежное, который на полпути от Серебровки к райцентру.

— Едем туда!

Голубев, торопясь, стал одеваться.

— Лошадь уже здесь, во дворе стоит, — участковый, словно оправдываясь, принялся объяснять: — В шесть утра мне позвонили с разъезда, что со вчерашнего дня там бродит какая-то пегая монголка, запряженная в телегу. Я немедленно — на мотоцикл и — в Таежное. Как увидел лошадку, сразу признал — цыганская. Оставил мотоцикл и на подводе сюда…

Голубев вместе с Кротовым вышел на крыльцо. Лошадь, с натугой вытягивая шею из хомута, жадно срывала зубами растущую во дворе густую траву.

Рядом стоял бригадир Гвоздарев и хмуро разглядывал на телеге бурое пятно величиною с тарелку. У передка телеги желтела кучка свежей соломы и стояла завязанная в хозяйственную сумку трехлитровая банка, наполненная чем-то золотистым. Поздоровавшись с бригадиром, Голубев спросил:

— Это и есть цыганская лошадь?

— Она самая, — ответил бригадир и, показывая на левое переднее колесо, басовито добавил — А вот это от пасечника Репьева к цыганам перекочевало…

Голубев подошел к телеге. Бурое пятно на ней оказалось засохшей кровью.

— Было соломой прикрыто, — сказал Кротов. — А банка тоже под соломой была.

— Что в ней?

— Натуральный мед.

— Пойду звонить прокурору, — сказал Голубев.

Прокурорский телефон на вызов не ответил. Не оказалось на месте и следователя Лимакина. Лишь начальник РОВД подполковник Гладышев снял трубку после первого же гудка. Обстоятельно доложив ему о лошади и подводе, Голубев спросил:

— Что делать, товарищ подполковник? Прокурор со следователем на мои звонки не отвечают.

Гладышев у самой телефонной трубки, похоже, чиркнул спичкой. Видимо, прикуривал. Голубев представил, как насупились густые брови подполковника, и тут же услышал:

— Прокурор и следователь сейчас разбираются с цыганами. Вчера задержали Козаченко, ну и весь табор перед прокуратурой свои шатры раскинул…

— На чем цыгане добрались до райцентра?

— Говорят, на попутной машине… Ты поручи теперь оперативную работу Кротову. А сам гони-ка цыганскую подводу сюда.

Глава 4

Передав лошадь с телегой эксперту-криминалисту Семенову, Голубев зашел в свой кабинет. Вскоре позвонила секретарь-машинистка и предупредила, что в тринадцать ноль-ноль у подполковника Гладышева собираются все участники оперативной группы, выезжавшей на серебровскую пасеку. Занявшись делами, Голубев но заметил, как пролетело время. Когда он вошел в кабинет подполковника, там, кроме самого Гладышева, уже сидели прокурор, следователь Лимакин и судмедэксперт Борис Медников. Все четверо разговаривали, как догадался Голубев, о цыганах. Точнее, говорил Медников — остальные слушали. Сразу же за Голубевым появился эксперт-криминалист Семенов с неизменной кожаной папкой. Разговор прервался. Подполковник посмотрел на часы:

— Товарищи, к нам приезжает…

— Ревизор? — шутливо вставил Медников.

— Нет, Боря, — Гладышев улыбнулся. — Новый начальник уголовного розыска.

— Любопытно, кто?

— Скоро увидите, — подполковник обвел взглядом присутствующих. — Есть предложение подождать, чтобы… новый товарищ сразу включился в дело.

— Резонно, — сказал Медников и, не ожидая согласия других, продолжил прерванный анекдот. — Так вот, значит, дело так было. Один морской капитан нанял цыганскую бригаду покрасить пароход…

Дверь кабинета распахнулась. Появившийся в ее проеме широкоплечий рослый капитан милиции с улыбкой проговорил:

— Прошу разрешения, товарищ подполковник.

— Разрешаю, — живо отозвался Гладышев и быстро обвел взглядом присутствующих. — Вот и Антон Игнатьевич Бирюков — новый начальник нашего уголовного розыска.

— Антон?!. — словно не веря своим глазам, воскликнул Голубев. — Вернулся?!

Капитан поздоровался со всеми. Прокурор, придержав его руку, спросил:

— Сколько, Антон Игнатьевич, проработал в областном угрозыске?

— Два с лишним.

— Уезжал туда, помнится, старшим инспектором, а вернулся начальником. Молодец!

Бирюков засмеялся:

— Генерал приказал вырасти.

Прокурор вздохнул и попросил следователя Лимакина:

— Давай, Петро, рассказывай.

Лимакин открыл записную книжку. Изредка заглядывая в нее, стал излагать дело. Опрошенные цыгане объясняли свой внезапный отъезд из Серебровки опасением, что их могут обвинить в убийстве Репьева, который накануне продал вожаку Козаченко за десять рублей колхозное колесо для телеги. Первым увидел убитого цыганенок Ромка — искал, якобы, угнанную неизвестно кем лошадь и забежал на пасеку.

— В это можно бы поверить, но один факт настораживает… — Лимакин задумчиво помолчал. — Кто-то очень жестоко исхлестал цыганочку Розу. Когда я предъявил ей обнаруженные в пасечной избушке туфли, она страшно перепугалась и очень наивно стала утверждать, будто туфли отобрал пасечник, а после этого ни с того ни с сего избил ее бичом. Вот и возникает «но». Во-первых, по утверждению колхозников, Репьев жестокостью не отличался, а во-вторых…

— Мы не обнаружили на пасеке никакого бича, — быстро вставил Голубев.

Лимакин утвердительно наклонил голову. Подполковник повернулся к судмедэксперту:

— Что показало вскрытие?

— Вот официальное заключение, — Медников протянул бланк. — Коротко могу сказать… Пасечник находился в легкой стадии алкогольного опьянения. Весь заряд пришелся ему в сердечную полость и застрял там. Смерть наступила вчера, между девятью и десятью часами утра, а горло перерезано примерно на полчаса позднее. Резаная рана создает впечатление, будто нанесена опасной бритвой, однако исследование показало, что горло перерезано остро заточенным ножом с широким и коротким лезвием.

Едва Медников замолчал, снова заговорил следователь.

— Могу добавить, что особое внимание мы уделили осмотру ступней Репьева. Они чисты. Обувь снята уже с убитого… Из груди Репьева извлечено двадцать восемь свинцовых дробин четвертого номера. Выстрел произведен из гладкоствольного оружия небольшого калибра. Порох охотничий, дымный. Обнаружены два газетных пыжа от заряда. На одном из них — часть фотоэтюда с названием «Тихий вечер». Удалось установить: оба пыжа сделаны из районной газеты за девятое августа этого года. Характер пороховых вкраплений в области ранения показывает: выстрелили в Репьева с расстояния не далее двух метров. При нормальной длине ружейного ствола заряд дроби на таком расстоянии практически не успевает рассеяться. В данном случае — заметное отклонение от нормы. Можно сделать предположение, что стреляли из ружья с укороченным стволом…

— Из обреза? — удивился подполковник.

— Да, что-то в этом роде.

— А что нам дает дактилоскопическая экспертиза?

Прежде чем ответить, эксперт-криминалист капитан Семенов взял из папки несколько увеличенных фотоснимков, среди которых были и дактилоскопические, и молча передал их Бирюкову. Тот, внимательно рассматривая каждый снимок, стал по очереди передавать их.

— На стакане из пасечной избушки, — сказал Семенов, — обнаружены отпечатки пальцев Репьева и Розы. Есть отпечатки пасечника и на фляге с медом, которую нашли под хворостом. Однако унес ее туда не Репьев. На ручках и на самой фляге имеются отпечатки ладоней, но, кому они принадлежат, пока не удалось установить. Отпечатков пальцев цыган нигде на месте происшествия не обнаружено. На цыганской телеге — человеческая кровь второй группы. У Репьева была третья группа…

Наступило молчание. Бирюков с интересом продолжал рассматривать фотографии. Подполковник Гладышев, открыв лежащую на столе коробку «Казбека», закурил. Борис Медников «стрельнул» у него папиросу. Прокурор, рассуждая вслух, сказал:

— Не ранил ли Репьев перед смертью своего убийцу…

— Чем, Семен Трофимович? — спросил следователь Лимакин. — На пасеке мы даже столового ножа не обнаружили.

— Между тем, нож у пасечника был, — вдруг заметил Бирюков.

— Да? — недоверчиво произнес следователь.

Бирюков отыскал среди снимков сфотографированный стол, где отчетливо были видны ломти нарезанного хлеба.

— Вот, Петя. Это не топором нарублено. Кроме того, как можно жить в доме, не имея столового ножа?..

Прокурор, разминая папиросу, поддержал:

— Был, конечно, у Репьева нож. Вопрос в другом: куда он исчез?

— Что Козаченко говорит насчет окурка своих фирменных сигарет? — спросил Лимакина подполковник. — Он оставил его в избушке Репьева.

— Козаченко может заявить, что оставил окурок, когда покупал у пасечника колесо, — посмотрев на подполковника, сказал Бирюков и обратился к эксперту-криминалисту. — Отпечатки обуви на месте происшествия обнаружены?

— Трава там. Что в ней обнаружишь… — хмуро проговорил Семенов, передавая Бирюкову фотоснимок трехлитровой стеклянной банки с медом. — Вот здесь обнаружены отпечатки пальцев Репьева и еще одного человека. Кто он, пока не установлено.

Бирюков, посмотрев на снимок, отложил его и взял фотографию, на переднем плане которой отчетливо был виден след телеги, проехавшей по жнивью, а через реденькие березки темнела пасечная избушка. Показывая ее следователю, спросил:

— Это что, Петя?

— Можно предположить, что от этого места на пасеку прошел человек и вернулся назад. Доказательств, что это был именно убийца, нет. Такое могло произойти до убийства или после него, — ответил Лимакин.

— Барс у пасеки след не взял?

— Нет. Время упустили.

Бирюков, перебрав фотографии, отыскал снимок засохшего кровяного пятна на цыганской телеге. Сказал Голубеву:

— Слава, как только отсовещаемся, обзвони больницы и фельдшерские пункты. Не обращался ли кто с ножевым или огнестрельным ранением?

Голубев кивнул, а Медников лукаво усмехнулся:

— Вот так новая метла метет! Старается время не упустить, как Барс.

Бирюков нахмурился:

— Опасаюсь, Боря, что время мы уже упустили. Лошадь обнаружена на разъезде Таежное, где в сутки останавливается больше десятка электричек, идущих в оба направления. Преступник мог воспользоваться любой из них. — Посмотрел на прокурора. — Семен Трофимович, из цыган никто не исчез?

— Козаченко говорит — все на месте. Но мы ведь не знаем, сколько их было в действительности.

— В колхозе сколько работало?

— Те, что работали, все в наличии.

— О лошади что говорят?

— «Кто-то угнал»… Цыганки в то время в палатках находились, не видели, а из мальчишек слова не вытянешь. — Прокурор помолчал. — Подозрительным кажется поведение Розы. Мне она сказала, что спала а палатке, а другие цыганки говорят, будто Роза догнала табор на шоссе, когда цыгане «голосовали», останавливая попутные машины.

— Может, она просто отстала?

— Может быть, но что-то тут не то. Роза сильно запугана, без слез говорить не может…

После оперативного совещания у подполковника остались прокурор и капитан Бирюков. Все трое были невеселы. Посмотрев на Бирюкова, подполковник вздохнул:

— Видишь, Антон Игнатьевич, как приходится тебе вступать в новую должность. Будто нечистая сила подсунула это убийство! — И, словно стараясь приободрить нового начальника уголовного розыска, заговорил бодрее: — С жильем для тебя вопрос решен. Иди в горисполком, там возьмешь ордер и ключ от квартиры. В новом доме…

— Спасибо, Николай Сергеевич. Но лучше я, не тратя времени, поеду в Серебровку. По-моему, ключ от преступления надо искать там.

— Считаешь, Голубев не справится?

— Мне легче, чем ему. В Серебровке как-никак мои земляки живут.

— Да! — словно вспомнил подполковник. — Ты ведь родом из Березовки, а от нее до Серебровки, как говорится, рукой подать. Родителей попутно проведаешь. Давно у них был?

— В прошлом году.

Бирюков встал.

— Значит, едешь?

— Прежде переговорю с Козаченко и Розой. А там доберусь на какой-нибудь попутке.

— Возьми служебную машину.

— Не стоит, Николай Сергеевич, мне лучше на попутной.

— Ну, как знаешь, — Гладышев протянул руку. — Желаю успеха.

Когда Бирюков вышел из кабинета, подполковник сказал прокурору:

— Мировой парень! В свое время я его через год после института в старшие инспектора выдвинул, и он ни единого дела не завалил.

— Голубев слабее? — спросил прокурор.

— Голубеву подсказывать надо. Вот с Бирюковым у него прекрасно получится: Бирюков — голова, Голубев — ноги.

Глава 5

Сутулясь на жесткой койке камеры предварительного заключения, Козаченко исподлобья смотрел на Бирюкова и молчал. Боковой свет из зарешеченного окна делил угрюмое лицо и окладистую бороду цыгана на две симметричные половины. Затененная левая сторона казалась сизовато-черной. На ней выделялся лишь выпуклый злой глаз да под ухом золотилась круглая серьга величиной с металлический рубль. Поверх атласной желтой рубахи на цыгане была замшевая черная жилетка. Брюки из зеленого вельвета, с напуском на хромовые сапоги. Плечи широкие, крепкие. Руки с крапинками въевшегося металла. По паспорту цыгану было за пятьдесят, но выглядел он значительно моложе.

— Меня незаконно арестовали, — наконец хрипло выдавил Козаченко. — Я всего-навсего подозреваемый…

Бирюков, пододвинув табуретку, облокотился на стол:

— К подозреваемому, Николай Николаевич, может быть применена любая мера пресечения.

— На каком основании?

— Вас подозревают в убийстве. Это — тяжкое преступление. К тому же, вы не имеете постоянного места жительства и нигде не прописаны.

— Я прописан в Первоуральске.

— Первоуральск далеко отсюда, и прописка ваша там временная.

Козаченко смотрел на Бирюкова не мигая.

— В таком случае не позднее десяти суток предъявите мне обвинение или освободите из-под стражи.

— Это так и будет, — сказал Бирюков. — Вам доводилось отбывать наказание?

— Нет!

— Откуда знаете кодекс?

— Я старший среди своих людей, мне все надо знать.

— Почему, как старший, не хотите отвечать на вопросы, касающиеся убийства пасечника?

— Я прокурору отвечал.

— Неубедительно отвечали. Сами, Николай Николаевич, посудите: разве купленное у пасечника колесо может послужить поводом для обвинения цыган в убийстве? Вы чего-то другого испугались… Чего?

Не отводя от Бирюкова немигающих глаз, Козаченко словно воды в рот набрал. Светлая половина лица его нервно вздрагивала, как будто ее кололи иголкой. Чтобы не играть в молчанку, Бирюков заговорил снова:

— И еще неувязка, Николай Николаевич, получается… Никто из находившихся в таборе не видел, как угнали вашу лошадь. А ведь прежде, чем угнать, ее запрягли в телегу…

— Ромка, сын мой, запрягал кобылу, — неожиданно сказал Козаченко. — В столовку с братаном хотел съездить.

— Столовой в Серебровке нет.

— В Березовку хотел ехать. Пока братана будил — кобылу угнали.

Сказанное могло быть правдой, но чувствовалось, что Козаченко боится запутаться в своих же показаниях.

— Кто избил Розу? — спросил Бирюков.

— Гришка-пасечник.

— За что?

— Пьяный собака был, бичом хлестал.

— У него не было бича.

Козаченко хотел что-то сказать, но мгновенно передумал…

Выйдя из камеры, Антон Бирюков поднялся на второй этаж РОВД, чтобы в кабинете Славы Голубева оставить форменный пиджак и фуражку. Появляться в цыганском таборе в милицейской форме не имело смысла. Голубев разговаривал по телефону. Пока Антон раздевался, Слава закончил разговор и спросил:

— Что Козаченко?..

— Ничего нового. У тебя какие успехи?

— Больницы обзвонил — никаких раненых. Сейчас начну по фельдшерским пунктам.

— Звони, а я попробую поговорить с Розой, — сказал Бирюков и вышел из кабинета.

Три серых цыганских палатки пузырились за небольшим домом прокуратуры, на опушке соснового бора, рассеченного широкой лентой шоссейной дороги, уходящей из райцентра на восток. У обочины шоссе, метрах в двадцати от палаток, пустовали синенький летний павильон автобусной остановки и длинная скамья со спинкой. Подойдя к павильону, Бирюков сел на скамью. Будто ожидая автобуса, стал присматриваться к табору.

У крайней от дороги палатки старая цыганка в пестром наряде сама себе гадала на картах. Чуть поодаль от нее молодой чубатый цыган медленно перебирал струны гитары. Рядом с ним худенькая цыганочка кормила грудью ребенка. За палатками двое шустрых цыганят бросались друг в друга сосновыми шишками. Старшему, видимо, надоело это и, проводив завистливым взглядом промчавшегося по дороге мотоциклиста, он вдруг направился к Бирюкову. Не дойдя метра три, остановился. Почесал одна о другую пыльные босые ноги, спросил:

— Куда едешь?

— Пока не еду — автобус жду, — ответил Антон.

— Дай пятак — на пузе и на голове спляшу.

Бирюков подмигнул:

— Сам умею плясать.

— А дым из ушей пускать умеешь?

— Нет.

— Дай сигарету — покажу.

— Рано тебе курить, — Антон достал из кармана гривенник. — Держи, без пляски и курева.

— Обманываешь?

— Ну, почему обманываю?

— Бесплатно деньги отдаешь.

— Не хочешь так брать, расскажи что-нибудь или спой.

— Чего рассказать?

— Как тебя зовут, например.

— Ромкой зовут… А спеть чего?

— Цыганское, конечно.

Мальчонка живо схватил монету и, притопывая, зачастил:

А ручеек-ручеек,

А брала воду на чаек,

А речка замутилася,

С милым разлучилася-а-а-а…

— Хорошая песня, — сказал Антон. — Кто тебя научил?

— Сеструха батькина, Розка.

— Пригласи ее сюда.

— Зачем?

— Чтобы она сама мне эту песню спела.

Ромка нахмурился:

— Нельзя.

— Почему?

— Батька в палатку ее засадил.

— За что?

— Рыжих цыганят хотела в таборе расплодить.

— Чего?»

— За медом к пасечнику повадилась, вот чего.

— А кто Розу бичом исхлестал?

— Твое какое дело? — огрызнулся Ромка. — Чего ты все про Розку да про Розку? Давай еще деньги — сразу две песни про любовь спою.

— Лучше расскажи, кто у тебя лошадь украл.

— Я это знаю, да?

— Расскажи, что знаешь.

— Хитрый ты…

Ромка разжал кулак, будто хотел убедиться — на месте ли гривенник, и со всех ног стриганул к палаткам. Бирюков пошел следом.

Вызвать из палатки Розу оказалось не так-то просто. Старая цыганка, раскладывая карты, прикинулась непонимающей по-русски, а чубатый гитарист отрицательно покрутил головой. Пришлось показать служебное удостоверение. Раскрыв красные корочки, цыган не столько читал, что там написано, сколько сверял фотографию с оригиналом. Убедившись, он вернул Антону документ и нехотя проговорил что-то на своем языке сидящей рядом цыганке, только что прекратившей кормить ребенка. Та поднялась и вместе с ребенком скрылась в одной из палаток.

Прошло не меньше десяти минут пока появилась Роза. Бирюков узнал ее по синякам на смуглом лице. В отличие от своих соплеменниц, одетых в крикливо-пестрые наряды с длинными юбками, Роза была в светленьком современном платье, обнажающем до колен загоревшие стройные ноги, исполосованные синяками. Густые смоляного цвета волосы были откинуты за спину. На шее — бусы из разноцветных крохотных ракушек, в ушах — клипсы-висюльки. Но Бирюкова особенно заинтересовали Розины глаза. Большие, с сизоватым отливом, они были переполнены ужасом.

Едва Бирюков заговорил о пасечнике, Роза, прижав маленькие ладони к ушам, закричала:

— Не знаю! Ничего не знаю!..

— Вы послушайте… — начал было успокаивать Антон.

— Не буду слушать! Ничего не буду слушать!

— Кто вас так напугал?

— Кровь! Кровь! Кровь!.. — уткнувшись лицом в ладони, истерично выкрикнула Роза и со всех ног бросилась к палатке, из которой только что вышла.

Притихший было чубатый цыган с гитарой громко ударил по струнам.

— Что это с ней? — сумрачно спросил Антон. Смуглое лицо цыгана нервно передернулось.

— Собака пасечник до крови Розку изувечил.

Бирюков молча повернулся и зашагал к РОВД.

Глава 6

В разгар уборочной страды поймать попутную машину легче всего у районного элеватора. Именно туда и «подбросил» Антона Бирюкова шофер ровдовского газика.

От ворот хлебоприемного пункта тянулся чуть не километровый хвост груженых «Колхид», самосвалов, бортовых ЗИЛов, армейских трехосок и «Беларусей» с прицепными тележками. Бирюков показал вахтеру удостоверение личности, прошел на территорию элеватора, тоже забитую машинами, и огляделся. У весовой площадки, в кузове очередного ЗИЛа, пухленькая лаборантка в белом халате, запуская длинный металлический зонд в золотистый ворох зерна, брала пробы. Подойдя к ЗИЛу, Антон спросил:

— Девушка, с кем в Серебровку можно уехать?

Лаборантка, стрельнув подкрашенными глазами, оглядела с высоты многочисленные машины и звонко крикнула:

— Тропынин!.. Иди-ка сюда, родненький!

— Поцеловать на прощанье хочешь? — послышалось издали.

Лаборантка, как пикой, погрозила блеснувшим на солнце зондом.

— Вот этим поцелую — долго помнить будешь.

— Ради этого не пойду.

— Иди, родненький, попутчик тебе есть до Серебровки.

— Скажи ему, чтобы четыре двенадцать готовил.

— Не дорогонько ли?

— Овес, Верочка, ноне подорожал.

Поигрывая цепочкой с ключом зажигания, из-за кузова ЗИЛа вышел парень в нейлоновой куртке, сверкающей замками-молниями. Увидев одетого в форму Бирюкова, он опешил:

— Здравия желаю, товарищ капитан!

— Здравствуй, земляк, — улыбнулся Антон. — Двенадцати копеек не хватает. Может, сделаешь скидку?

Лаборантка расхохоталась:

— Что, родненький, покраснел, как вареный рак?..

Парень задрал к ней голову:

— У меня кровь молодая! — И повернулся к Антону. — Идемте, товарищ капитан. С ветерком прокачу!..

Проплыв по окраине райцентра, парень вырулил на щебеночную дорогу и повел свой трехтонный самосвал так лихо, что за приспущенными стеклами кабины на самом деле запел ветерок.

— Не залетишь на повороте? — спросил Антон.

— По семь ездок в день на элеватор гоняю. Не только повороты, каждый камушек на дороге изучил.

— Тебя как зовут?

— Торопуня… — парень смущенно поморщился. — То есть, фамилия моя, конечно, Тропынин. А по имени-отчеству я полный тезка академика космонавтики Королева.

— Сергей Павлович, значит?

— Угадали. А вы не родня нашему председателю колхоза Игнату Матвеевичу Бирюкову?

— Сын его.

— То-то, смотрю, точный портрет Игната Матвеича, с той лишь поправкой, что лет на тридцать моложе, — Тропынин, не отрывая взгляда от смотрового стекла, помолчал. — А что в Серебровку, а не в Березовку, к родителям?

— Дела ведут, Сергей Павлович.

— По убийству пасечника, наверно?..

— По нему. Что в Серебровке об этом говорят?

— А чо говорить?.. Укокошили цыгане ни за грош, ни за копейку, — Тропынин скосил чуть-чуть глаза на Антона. — Слышал, что вожака ихнего арестовали. Правда?

— Допустим, — ответил Антон.

— Зря. Не Козаченко убил Гриню.

— Кто же?

— Левка или Розка.

— Какой Левка?

— Чубатый гитарист из табора.

— Почему так думаешь?

— Предполагаю на основе фактов…

Самосвал стремительно спускался к мостику через узкую, поросшую камышом речушку, названную из-за крутых спусков к ней Крутихой. Перед самым мостиком Тропынин резко тормознул и, прижав машину к правой кромке дороги, выключил зажигание. Достал из-под сиденья резиновое ведро, склеенное из куска камеры.

— Водички надо подлить…

Бегом спустился под мостик и, зачерпнув воды, так же быстро вернулся. Наливая воду в горловину радиатора, сказал:

— Вот, товарищ капитан, чтоб в рубашках двигателя не образовывалась накипь, воду на охлаждение беру только из Крутихи. Речушка как все другие, но вода будто с антинакипином…

— Так какие же у тебя факты, Сергей Павлович, по убийству Репьева? — спросил Антон, когда самосвал угрожающе зарычал и, разгоняясь, рванулся в гору.

— А на основе фактов, товарищ капитан, такое кино получается, — продолжил прерванный разговор Тропынин. — Левка-гитарист без ума любит Розку, но по каким-то цыганским обычаям ему жениться на ней нельзя. Обычай — обычаем, а цыганская кровь кипит… Гриня Репьев, конечно, от скуки за цыганочкой ухаживал, но Левка всерьез это принял. Как-то говорит мне: «Зарежу собаку-пасечника, если к Розке приставать не перестанет». Я, конечно, Гриню предупредил, но Гриня ж — баламут. Зальет глаза водкой и — все ему до фонаря. Вот доигрался…

— Когда убили пасечника, Левка с другими цыганами в мастерской находился, — сказал Антон.

— Не было его там.

— Кузнец говорит, что утром все цыгане вышли на работу.

— Может быть, в восемь утра и все, но полчаса девятого Левки а мастерской не было. В это время я туда подъехал фару подремонтировать. Козаченко за час ее залатал, и мы укатили с Андрюхой Барабановым. Левки все еще там не было.

— По пути нигде его не видел?

— Нет. Я сразу рванул к комбайнам на Поповщину. Так по старинке у нас пшеничное поле зовется, которое правее пасеки.

— Знаю это поле.

— Ну, значит, загрузился я и по старому тракту газанул к шоссейке. Поравнялся с пасекой — сигналю… — Тропынин осекся. — Стоп… Пропустил один факт. Когда ехал к комбайнам, у пасеки высадил Андрюху Барабанова. Меду тот хотел прихватить для родственников — в райцентре живут. Договорились, что Андрюха будет ждать меня против пасеки на старом тракте. Подъезжаю — нет его. Посигналил — глухо. Тормознул, еще посигналил — в ответ ни звука. Значит, думаю, махнул Андрей на шоссейку пешим порядком и на другой попутке укатил…

— В какое время ты сигналил у пасеки? — спросил Антон.

— Ровно в одиннадцать, — посмотрев на часы, ответил Тропынин. — Андрей вот-вот прикатит на «Ладе» из Новосибирска. Вы его поспрошайте толком. Может, он потому и не дождался меня, что на пасеке ЧП случилось.

— Барабанов в Новосибирск за машиной уехал?

— Ну! Машины-то оформляют на оптовой базе облпотребсоюза, которая в Клещихе находится.

— Проще было сесть на электричку в Таежном.

— Пятьсот рублей у Андрея не хватило на «Ладу», и он хотел в райцентре в долг прихватить у родственников.

Бирюков вспомнил, как Слава Голубев рассказывал об автомобильном следе, пригладившим след телеги.

— Цыганскую подводу, Сергей Павлович, не видел, когда ехал по старому тракту?

— Подводу — нет, а самих цыган видел, когда порожняком возвращался с элеватора. На шоссейке они «голосовали». Это уже в половине первого было.

— Левка и Роза были среди цыган?

— Не разглядел.

Неожиданно вспомнилась фотография завязанной в хозяйственную сетку банки с медом на цыганской телеге, и Антон спросил:

— Сергей Павлович, в какую посуду Барабанов хотел меду взять?

— Стеклянную трехлитровую банку в сетке он с собою из Серебровки вез, — ответил Тропынин. — А чо такое?..

— Да так, ничего, — сказал Бирюков.

Среди поредевших березок показались шиферные крыши серебровских домов. Тропынин быстро спросил:

— Вас к бригадной конторе подвезти?

— К участковому, — ответил Антон.

Глава 7

Кротову о Бирюкове сообщил по телефону подполковник Гладышев. Участковый инспектор пригласил радушно Антона к столу, угостил арбузом. Вчера завезли арбузы в магазин, и вся деревня их покупала.

Наконец, заговорили о деле.

— Есть новости? — спросил Бирюков.

— Относительные.

Кротов, выдержав паузу, в свойственном ему канцелярском стиле стал рассказывать, как неделю назад жена бригадира Гвоздарева, разнося по деревне свежую почту, слышала в середине дня негромкий выстрел. Предполагает, что он раздался или во дворе Степана Екашева, или в соседней от него усадьбе деда Лукьяна Хлудневского. Кротов попытался осторожно выяснить этот вопрос, но Хлудневский со своей старухой уверяют, будто стреляли у Екашева, а Степан Екашев говорит, что слышал выстрел у Хлудневских.

Смакуя тающую во рту сладкую арбузную мякоть, Бирюков спросил:

— У кого из них ружья?

— У Лукьяна Хлудневского одноствольная ижевка двадцать четвертого калибра. Ружье смазано. Признаков недавнего употребления не обнаружено. Степан Екашев никогда огнестрельного оружия не держал. Но иногда к нему наезжает из райцентра сын Иван, заядлый охотник.

Бирюков, вспоминая, задумался:

— Иван, кажется, самый старший из сыновей Екашева?

— Так точно. На кирпичном заводе работает. Передовик труда.

— Когда последний раз он в Серебровке был?

— На прошлой неделе. Помогал Степану сдавать соленые грузди сельповскому заготовителю… Еще, товарищ Бирюков, одна загадка. Хлудневский заявляет, будто со дня выстрела у него пропал кобелек. Букетом звали. Больше пяти лет жил, а тут пропал.

Антон положил на стол арбузную корку. Достал носовой платок, чтобы вытереть руки, но Кротов подал полотенце.

— Есть предположение, — сказал Бирюков, — что цыгане крепко поссорились с Репьевым. Попытаться бы отыскать корни этой ссоры. И с выстрелом надо разобраться. Хлудневский дома?

— Вероятно. Вас проводить?

— Если не затруднит…

Небольшой светлый домик деда Лукьяна Хлудневского весело голубел простенькими наличниками через три усадьбы от дома Кротова. Следом — подернутая зеленоватым мхом, с прогнившими черными тесинами крыша когда-то добротного крестовика. Большую часть его окон прикрывали перекошенные старые ставни, а сам дом от времени будто осел и съежился. Показав на него, участковый усмехнулся:

— Хоромы Степана Екашева. Надорвался мужик непосильной работой, совсем запустил усадьбу. Всего второй год, как ушел на пенсию, а высох, что тебе щепка.

— Болеет?

— Трудно сказать… Ни сам Екашев, ни его старуха «и разу в больнице не были, хотя на болезни жалуются постоянно. Полагаю, от усталости у них это. Представьте себе, товарищ Бирюков, по четыре головы крупного рогатого скота держат. По сорок-пятьдесят центнеров ежегодно вдвоем сена накашивают. В три часа ночи уходят на покос и возвращаются в одиннадцать вечера. Старуха прибежит, управится со скотиной и опять — на помощь Степану.

— Помнится, раньше Екашев сапожным ремеслом подрабатывал, — сказал Антон.

— Сапожник и пимокат он отменный. В послевоенные годы, можно сказать, всю Серебровку и Березовку обувал. Теперь народ привык к фабричной обуви, однако Степан своего ремесла не бросает — идут некоторые к нему с заказами.

— Что ж он дом не починит? Неужели денег нет?

— Каждый год по весне умирать собирается, не хочет связываться с ремонтом. А что касается денег, говорит, сыновьям отдает. У него, кроме Ивана, еще четверо. Трое из них в Новосибирске определились, семьи завели. А последний — не удался. Был судим за воровство и где теперь находится, не известно.

— Это Захар, что ли?

— Он самый. Знаете?

— В школе начинали вместе учиться, только он и четырех классов не закончил. Когда его осудили?

— Еще до того, когда вы после института в наш райотдел приехали работать. Скотником в бригаде Захар трудился и, представьте себе, занялся систематическим хищением комбикормов. В райцентре похищенное сбывал, на водку денег не хватало…

После разговора с дедом Лукьяном о том да о сем коснулись выстрела.

— У Степки Екашева за амбаром кто-то стрелил, — твердо сказал дед Лукьян. — Мы с Агатой у крыльца грибы перебирали, а там не очень сильно бабахнуло.

Бирюков оглядел светлую горницу, обставленную современной мебелью. О старине напоминала одна лишь потемневшая икона в переднем углу, рядом с которой с яркого цветного плаката улыбался космонавт Юрий Гагарин. Весь угол под иконой занимал новенький телевизор с большущим экраном.

Заметив на столе газеты, Бирюков вспомнил о пыжах, обнаруженных оперативной группой, и спросил:

— За этот год районка?

Хлудневский утвердительно кивнул.

— Можно посмотреть?

Антон быстро перебрал всю пачку и с удивлением отметил, что из азгустовских номеров не хватает одного-единственного номера за девятое число, то есть как раз того, из которого были сделаны пыжи. На вопрос — куда исчезла эта газета? — Хлудневский с искренним недоумением пожал плечами:

— Агата, должно быть, куда-то подевала. Берет газеты без ведома.

Антон решил не скрывать:

— Пыжи были сделаны из газеты за это число для заряда, которым убит пасечник Репьев.

— У нас каждый житель, кроме Степки Екашева, районку выписывает, — испуганно проговорил дед Лукьян и старательно принялся перебирать газеты, словно не поверил Антону, что какого-то номера недостает.

Из магазина вернулась с большим полосатым арбузом запыхавшаяся бабка Агата. Хлудневский встретил ее сердитым вопросом:

— Ты, старая, куда подевала газетку за девятое августа?!

— Будто я их разглядываю, когда беру, — поздоровавшись с Кротовым и Антоном, ответила старуха. — Чего случилось-то?

— Ничего страшного, Агата Васильевна, — постарался успокоить Антон.

Старуха задумалась и вдруг виновато посмотрела на деда Лукьяна. — Две недели назад, может, попозже я в одну газетенку кусок сала свиного завернула для Екашихи. Это ж надо подумать! Люди на покос собираются и всего-навсего берут буханку хлеба да жбан молока. Много ли на таком питании протянешь? Сердце мое не вытерпело, отнесла Екашихе кусок сала.

— Сколько наказывал: не трожь газетки! — вспылил Хлудневский.

Бабка Агата с укором покачала головой:

— Клок негодной бумаги пожалел, — и обратилась к участковому: — Федорыч, до тебя Федя-кузнец направился. Арбуз от магазина помог мне донести.

— Чего это он?

— Не ведаю, милок. Хмурый шел…

Бабка Агата пригласила отведать арбуза, однако Антон и Кротов, сославшись на неотложные дела, отказались и, попросив стариков никому не говорить о состоявшемся разговоре, вышли на улицу.

Возле угрюмо съежившегося дома Екашевых стояли два новеньких самосвала с зерном. Их номера были городскими.

— Чего-то зачастили приезжие водители к Степану в гости. Не нравится мне это, — сказал участковый.

Глава 8

Худенькая, под стать самому Кротову, жена участкового, поившая на кухне парным молоком белобрысую внучку, на вопрос — заходил ли кузнец? — ответила прямо-таки в кротовском стиле:

— Только что здесь находился и вышел. По какому вопросу хотел тебя видеть, не сказал. Просил по возможности к нему домой подойти.

Над Серебровкой уже загустели вечерние сумерки. Во дворах мычали вернувшиеся с выпаса недоенные коровы, хозяйки брякали подойниками. Недалеко от деревни, сразу за поскотиной, глухо рокотали работающие комбайны.

Окна Кузнецова дома чуть-чуть желтели, словно в нем горела тусклая коптилка. Снаружи дом почти не отличался от других серебровских домов, но, войдя в него, Антон поразился оригинальностью планировки. Одна-единственная громадная комната казалась пустующим спортивным залом, совсем незначительную часть которого занимала высокая русская печь, прижавшаяся к стене слева от порога. Вдоль всей правой стены, под окнами, тянулась широкая лавка. Уходящий вдаль ее конец словно упирался в старинный буфет с обломанными наполовину резными украшениями. У противоположной стены стояла самодельная деревянная кровать, заправленная байковым одеялом. В изголовье кровати, свернувшись клубком, спал пушистый черный кот. Возле печи стоял небольшой стол. На нем лежала старая зачитанная библия.

Больше всего поражала передняя стена. Без окон, она, как церковный иконостас, была увешана иконами и цветными литографиями с божественными сюжетами. Перед стеной с потолка свисала на медной цепочке фиолетовая стеклянная лампадка с тоненькой восковой свечкой, а под самым потолком тускло светилась маломощная электрическая лампочка.

Дверь, скрипнув, отворилась, и с подойником парного молока вошел кузнец. Сняв с меднорыжей седеющей головы картуз, он поклонился Кротову:

— Здоров будь, Михаил Федорыч, — повернулся к Антону. — И вы, молодой человек, здравствуйте. — Прошагал к буфету. Достал из него несколько глиняных кринок. Начал сцеживать в них молоко. — Садитесь там… Разговор, можа, долгий получится… Вот, с хозяйством справлюсь…

Кузнец разливал молоко неторопливо, словно тянул время. Затем плеснул остатки в консервную банку, скомандовал:

— Жук!

Дремавший на кровати кот черной молнией метнулся к банке. Кузнец молча вынес кринки. Достал из печи чугун с горячей водой. Ополоснув подойник, выставил его за дверь. Погремел во двора рукомойником. Шикнул на загоготавшего гуся, похоже, загнал в хлев корову и вернулся в дом. Однако начинать разговор не торопился. Убрал со стола в сундук библию. Придвинул к столу табуретку. Сел и уставился в пол.

— Как понимать твое молчание, Федя? — не вытерпел Кротов.

Кузнец тяжело вздохнул:

— Чудится мне, Михаил Федорыч, что порешили пасечника за золотой крест…

Кротов недоуменно переглянулся с Антоном. Кашлянув, сказал:

— Не совсем понятно, Федор Степаныч, твое заявление.

— Я не заявляю — подсказываю, из-за чего убийство могло совершиться.

— Нам действительно надо знать подробности, — вмешался в разговор Антон, а Кротов тут же представил его кузнецу:

— Это товарищ Бирюков, начальник уголовного розыска района.

Кузнец ничуть не удивился:

— Бирюковых издали видать. — И с паузами, словно взвешивая каждое слово, стал рассказывать, как недавно пасечник Репьев предлагал ему за тысячу рублей архиерейский золотой крест с изображением распятия. Крест был старинный и стоил намного дороже, чем тысяча.

— А где Репьев взял этот крест? — спросил Антон.

— Сказал, что в роднике, близ цыганского табора нашел.

— Из Америки с подземным потоком выплыл? — усмехнулся Кротов.

Но кузнец вполне серьезно ответил:

— Нательные золотые, серебряные крестики и раньше в роднике находили. Часовня в старое время стояла там. С годами разрушилась. Остатки часовни Степан Екашев в войну на дрова себе увез, оттого теперь и чахнет здоровьем…

— Откуда же, Федя, кресты в роднике оказались? — недоверчиво спросил Кротов.

— Видно, служители после революции зарыли их в землю, а вода подмыла. Кресты не для земли делаются.

— По-твоему, Репьев на самом деле мог найти крест?

— Мог найти, а мог и украсть.

— У кого?

— У тех же цыган.

— Думаешь, за это цыгане и убили Репьева?

Кузнец торопливо перекрестился:

— Упаси бог так думать. Винить цыган не хочу. Верней всего, кто-то другой на Гриню руку поднял.

— Кто же, по-вашему? — спросил Антон.

— Я ж ничего не знаю. Только подсказываю, что у пасечника был золотой крест.

— Почему уверены? Потому что после убийства Репьева этот крест на пасеке не обнаружен?

Кузнец растерянно посмотрел на Антона, затем на Кротова, но ни слова не произнес.

— Вопрос поставлен конкретно… — строгоофициальным тоном начал было Кротов, однако, перехватив осуждающий взгляд Бирюкова, закончил мягче — Ты, Федор Степаныч, не скрывай, сам знаешь, преступник должен быть наказан.

— Я ж на самом деле не знаю, можа, нашелся крест, можа, нет… Вчерашним вечером бригадир Гвоздарев и молодой офицер из милиции спрашивали меня: все ли цыгане в день убийства были на работе? Со страху сказал, что все, а как после одумался, то одного не было…

— Кого именно?

— Левкой его зовут, — тихо сказал кузнец и перекрестился.

Черный кот, долакав банку молока, сыто потянулся, подошел к порогу и уставился на кузнеца светящимися в сумраке зеленоватыми глазами. Кузнец поднялся и выпустил его за дверь.

Бирюков, размышляя о золотом кресте, вспомнил, что при осмотре на пасеке не обнаружили даже столового ножа.

— Михаил Федорович, — обратился он к Кротову, — у Репьева был какой-нибудь нож?

— Безусловно. Охотничий… Понимаете, товарищ Бирюков, как зима ляжет, в селе начинается массовый забой личного скота. Это праздничный месяц для Грини Репьева был — нанимался резать свиней да бычков. Туши свежевать мастерски умел. Денег за работу не брал, а поллитровку и свеженины — обязательно.

— Сломал Гриня недавно тот ножик, — неожиданно сказал кузнец.

Кротов удивился:

— Мне этот факт не известен.

— Сам Репьев говорил, просил финку сделать. Я отказался.

Антон, задумавшись, спросил:

— До того, как поселиться на пасеке, Репьев у кого в Серебровке жил?

— У Екашевых, — быстро ответил Кротов…

От кузнеца Бирюков и Кротов ушли поздно, когда деревня уже засыпала.

— Полагаю, заночуете у меня? — спросил участковый.

— Нет, Михаил Федорович, пойду в Березовку, — ответил Антон. — Надо проведать родителей.

Глава 9

В доме Бирюковых заполночь горел свет: еще бы — сын приехал. Но Антону не терпелось остаться с отцом наедине. Да и тот этого хотел.

— Ну, что с серебровским пасечником? — сразу спросил Игнат Матвеевич, когда мать ушла стелить постель. — Кротов сказал, что ты за этим делом приехал.

— Пока — загадка, — ответил Антон.

— Не скрывай: на кого след наводит?

— Честно говорю, отец, скрывать нечего.

— Неужели такой опытный преступник был, что все следы замел?

— Следов много, но их расшифровать надо, — Антон помолчал. — Пока все шишки на цыган валятся.

Игнат Матвеевич задумчиво повертел в руках пустую чашку, вздохнул:

— Не верю, чтобы цыгане. Старых дружков Репьева, по-моему, надо искать.

— Почему Репьев после тюрьмы в Серебровке оказался?

— Беседовали мы с ним на эту тему. Последнее наказание он отбывал с Захаром Екашевым. Освободились они вместе. Захар сговорил Репьева заехать в Серебровку. Тому здесь приглянулось, и он, решив покончить с прошлым, надумал остаться в колхозе… Единственное, от чего Репьев не мог избавиться, это, пожалуй, от выпивки. И то, надо сказать, последнее время значительно умереннее стал пить.

— За какие дела он был судим?

— Первые три года — за хулиганство, потом пять лет схлопотал за какое-то воровство, по-моему, связанное с убийством.

— А где сейчас Захар? — опять спросил Антон.

— Где-то по белу свету мотается.

— В Серебровке бывает?

— Как-то разговаривал со Степаном, говорит, нет. Из всех сыновей только старший, Иван, стариков навещает. Остальные разъехались, и как будто не существует для них родителей.

— Что же так?

— Сам Степан виноват. Можно сказать, с детства замучил парней в личном хозяйстве, ни одному сыну образования не дал. Вот они как ушли на службу в армию, так и не вернулись.

Помолчали. Антон снова спросил:

— Отец, почему Екашев так бедно живет?

Игнат Матвеевич нахмурился.

— От жадности. Денег у него, наверное, уже миллион.

— Ты серьезно?..

— Конечно, не шучу. И дядька Осип, отец Степана, такой же был. Работал, как вол, от зари до зари, а в таких портках ходил, что другой на его месте от стыда бы сгорел. В сундук все деньги складывал. Скотины полный двор имел, но мясо в доме было только по церковным праздникам.

— Екашевы из кулаков, что ли?

— Кулаки на чужом труде наживались, а Осип Екашев сам спину гнул и Степана приучил.

— Помнится, Степан раньше в колхозных передовиках ходил, — сказал Антон.

— До самой пенсии безотказно трудился. Сколько правление ему премиальных выплатило — не перечесть! Двужильный мужик. С виду кажется: в чем только душа держится? А за дело возьмется — не каждый здоровяк со Степаном потягается… Держал до самого последнего времени корову, телку да пару бычков. Прикинь, сколько это надо литовкой помахать!…

— Зачем вдвоем со старухой иметь такое хозяйство?

— Спроси его…

Вошла мать Антона, Полина Владимировна.

— Давайте-ка спать ложиться, полуночники.

— Правда, мам, — улыбнулся Антон, — Кротов за мной приедет ни свет ни заря.

Глава 10

Несмотря на ранний час, в коридоре серебровской конторы дым висел коромыслом. Как бы ни была отлажена работа в бригаде, на утренней разнарядке всегда выявляется что-то «вдруг».

Толклись люди в конторском коридоре. Судили-рядили о колхозных делах, шумели-спорили, дымили табаком. И каждый норовил проскользнуть в кабинет к бригадиру раньше другого. Всем было позарез некогда, всем — срочно!

И бригадир Гвоздарев, сдвинув на затылок флотскую фуражку, которую не снимал даже в кабинете, время от времени виновато поглядывал на терпеливо сидящих у окна Антона Бирюкова и участкового Кротова.

Уже в девятом часу, проводив взглядом монументально сложенную повариху, приходившую жаловаться на лихача Торопуню, который своим самосвалом раздавил возле комбайнов новенькую алюминиевую флягу с молоком для механизаторов, бригадир, будто владыка морей Нептун, наконец-то укротил в коридоре стихийный гул и, наслаждаясь воцарившимся штилем, облегченно вздохнул:

— Теперь перекурить можно…

На вид Гвоздареву было около сорока пяти. Плечисто-сутулый, с загоревшим до смуглости крупным лицом и воспаленными от недосыпания глазами, он в своей флотской фуражке больше походил на корабельного боцмана, чем на колхозного бригадира.

— Витольд Михайлович, — заговорил Антон, — когда Барабанов должен вернуться в Серебровку?

Разминая в толстых пальцах папироску, Гвоздарев недолго подумал:

— Вчера вечером надо бы Андрею появиться, но пока что нет его… — Прикурив, посмотрел на Антона. — А что, нужен вам Барабанов?

— Он в день убийства утром на пасеку заходил и, вероятно, видел пасечника еще живого.

Антон рассказал, как Тропынин высадил Барабанова возле пасеки, где тот хотел взять меду для родственника из райцентра, у которого собирался занять деньги. Гвоздарев, внимательно выслушав, пустил к потолку густое облако табачного дыма и сердито заговорил:

— Неужели Андрей в райцентре загулял? Шурин у него там живет на улице Кирпичной, Костя Ляпин. Неужели машину обмывают? Ну, всыплю, когда появится!

— Адрес этого шурина знаете?

— Номер дома не помню. Да все там Костю знают.

Андрей подсел к телефону.

Слава Голубев ответил так быстро, словно ждал этого звонка. Выслушав Антона, он скороговоркой прочастил:

— Минут через двадцать буду у Кости Лялина и, если Барабанов там, направлю мигом в Серебровку.

— Поговори с ним насчет пасечника, — подсказал Антон. — И вот еще, Слава. Попроси Петю Лимакина, чтобы он побеседовал с чубатым гитаристом Левкой. Понимаешь, надо узнать, где этот Левка находился утром в день убийства. На работе, как стало известно, его не было. О результатах сразу звони. В кабинет бригадира.

Бирюков положил трубку. Участковый поднялся и, зашагав по кабинету, заговорил, обращаясь к Гвоздареву:

— Подозреваю, Витольд Михалыч, что Степан Екашев самогоноварением занимается. Тебе ничего не известно?

Гвоздарев насупился:

— Зачем ему самогон? Он же непьющий.

— За воротник льющий, — скаламбурил Кротов. — Говорят, что приезжим шоферам продает по рублю пол-литра.

— За приезжих я — не ответчик, — с облегчением сказал Гвоздарев. — То, что Степан поллитру-другую самогона приезжим алкашам споит, меня абсолютно не щекочет.

— По-твоему, пусть Екашев безобразничает?

— Степану-то жить от силы месяц осталось.

— Он еще нас с тобой переживет.

— Нет, — бригадир, прикуривая, крутнул головой. — Совсем плохим Степан стал. Вчера его видел. Говорит, в придачу к туберкулезу старая грыжа открылась, а в больницу ни под каким предлогом ехать не хочет.

— Екашев туберкулезник? — заинтересовался Антон.

— Лет десять уже.

Антон быстро взглянул на Кротова:

— Не он ли застрелил Букета? Я слышал, что туберкулезники лечатся собачьим салом.

— Вполне возможно, — тоже быстро согласился Кротов. — Кобелек у Хлудневского был очень упитанный.

За окном внезапно закудахтали испуганные куры. Тут же послышался приближающийся гул автомобильного мотора, и возле конторы, будто наткнувшись на невидимую стену, остановился запыленный самосвал. Увидев выскочившего из кабины Тропынина, бригадир нахмурился:

— Как с цепи сорвался молокодав. Сейчас оправдываться станет за новую флягу.

А Тропынин между тем достал из кабины что-то похожее на ружейный приклад, громко хлопнул дверцей и бросился к конторе. Ворвавшись в бригадирский кабинет, он возбужденно оглядел присутствующих. Протягивая Антону Бирюкову перемазанную илом куцую винтовку, выпалил:

— В Крутихе нашел, товарищ капитан! У мостика…

Бирюков и Кротов стали рассматривать обрез. Это была старая винтовка со стволом, расточенным для стрельбы дробью и отпиленным, примерно, на три четвертых своей длины. Судя по ржавчине на месте отпила, сделан он был давным-давно. Повернув рукоятку, Антон осторожно потянул затвор. Из патронника показалась стреляная ружейная гильза тридцать второго калибра.

Антон посмотрел на Тропынина:

— Расскажи, Сергей Павлович, как нашел.

— Просто, товарищ капитан. Радиатор у моего самосвала немножко подтекает. Первым рейсом зерно сдал — возвращаюсь из райцентра. Думаю, надо водички подлить. Остановился у Крутихи, где всегда воду беру. Спускаюсь под мостик, а там кто-то передо мной черпал, муть поднял. Прошел метра два к камышу. Присматриваю, где бы поглубже место найти. Вижу — □ прогалине между камышами приклад ружья под водой. Сразу — в кабину и к вам…

Завязался оживленный разговор. Минут через пятнадцать зазвонил телефон. Бригадир, ответив, сразу передал трубку Бирюкову.

— Антон, вот какое дело… — встревоженно заговорил на другом конце провода Слава Голубев. — Барабанов не появлялся у Ляпина.

— А уговор между ними был насчет денег?

— Был, но Барабанов за деньгами не пришел, — Голубев будто вздохнул. — И из райпотребсоюза никто в Серебровку не звонил. Очередь Барабанова на машину подойдет только через месяц.

— Ты, Слава, ничего не напутал? — нахмурясь, спросил Бирюков.

— Путать нечего. От Ляпина я сразу заехал к председателю райпотребсоюза. Он всех опросил, кто с машинами связан. Никто о Барабанове ни сном ни духом не знает. Мигом позвонили на базу в Клещиху. И там Барабанов не был.

— Подожди, Слава, — Бирюков повернулся к бригадиру. — Витольд Михайлович, с кем из райпотребсоюза говорил Барабанов насчет машины?

Гвоздарев встревожился:

— Я сам разговаривал. Позвонила оттуда женщина, назвалась секретаршей. Потом передала трубку будто бы председателю. Тот мне все рассказал, а я передал Андрею Барабанову, что слышал. Барабанов сразу недостающие деньги занимать стал.

— Сколько денег он с собою повез?

— Деньги у него в райцентре на сберкнижке лежали. Но, видно, недостаточно. Тысячи полторы он в Серебровке занял. Я тысячу дал, да еще, по-моему, у кузнеца Андрей рублей пятьсот перехватил.

— У кузнеца он четыре сотни взял, а еще сотню дед Лукьян Хлудневский ему дал, — уточнил Тропынин.

Бирюков, морщась, потер висок и сказал в трубку:

— Слава, с другого телефона позвони сейчас в сберкассу: взял ли Барабанов со своего счета деньги? Результат сразу мне. Я жду.

Вскоре снова послышался голос Голубева:

— Барабанов в сберкассе не был.

— Вот что, Слава… — Бирюков опять потер висок. — Немедленно бери Онищенко с Барсом, эксперта-криминалиста… Словом, полностью оперативную группу. И, начиная от речушки Крутихи до серебровской пасеки, прочешите весь березник глубиной метров на тридцать вправо от дороги. Каждый кустик проверьте. Понял?

— А слова не надо? — спросил Голубев.

— Слева — жнивье, там искать нечего.

— А в кустах что?..

— Что найдете, все наше будет.

— Понятно.

Бирюков положил трубку и встретился взглядом с насторожившимся Тропыниным:

— Тебе, Сергей Павлович, срочно надо ехать к Крутихе. Дождешься там милицейскую машину и покажи оперативникам, где и как нашел обрез. Понял?

— Конечно!

Тропынин, запнувшись за порог, гулко простучал в коридоре сапогами. Кротов, посмотрев на Антона, тревожно спросил:

— Полагаете, организованное преступление?

— Кажется, Михаил Федорович, очень ловко организованное, — уточнил Антон.

— Какие планы?

— Все планы будут зависеть от того, что обнаружит оперативная группа между Крутихой и серебровской пасекой.

— Будем ждать их результата?

— Нет, — Антон посмотрел на бригадира Гвоздарева. — Витольд Михайлович, в Серебровке есть депутат поселкового Совета?

— Я депутат, — ответил Гвоздарев.

— Прекрасно. Возьмем сейчас понятых и в вашем присутствии поищем у Екашева самогонный аппарат.

Глава 11

Тропынин подъехал к Крутихе почти одновременно с оперативной группой. Все рассказал и стал наблюдать за оперативниками. Те что-то измеряли, записывали, фотографировали. Через мост прошли на другой берег и опять начали измерять, записывать, фотографировать. Тропынин поскучнел.

— Эй, начальство! Мне некогда с вами прохлаждаться. Зерно возить надо…

Щупленький старший лейтенант махнул рукой — поезжай. Самосвал развернулся и запылил от Крутихи в сторону Серебровки.

Зеркальная гладь воды у мостика желтела редкими пятнами опавших листьев. На одном из них растерянно елозила божья коровка с черными крапинками на глянцевито-красной спине. Метрах в шести, раскачивая спелыми метелками шелестел густо затянувший речушку белесый камыш, за которым скрывалась прогалина, где Тропынин наткнулся на обрез. Несколько тоненьких камышинок перед ней надломленно склонили макушки. Приглядываясь к ним, эксперт-криминалист Семенов сделал по мосту шаг в сторону и сказал:

— Можно предположить, что вот отсюда бросили обрез в речку.

Слава Голубев, не отрывая взгляда от камыша, подошел к Семенову. Прищурясь, подтвердил:

— Точно, макушки надломлены, похоже, прямо по траектории падения.

Следователь Лимакин сделал пометку в блокноте. Судмедэксперт Медников, заглядывая в пустую сигаретную пачку, недовольно проговорил:

— Меня-то зачем сюда привезли? Траекторию высчитывать?

— Сейчас, Боря, лес начнем прочесывать, — ответил Голубев.

Осмотр березника начали от самой речки, рассредоточившись друг от друга метров на шесть. Слава Голубев шел крайним к придорожному кювету. Справа от него понуро брел Борис Медников, затем — криминалист, следователь, а в глубине леса замыкал шеренгу Онищенко с Барсом. По шоссе, рядом с кюветом, медленно двигался милицейский «газик», мимо которого то и дело проносились машины.

Освещенные сентябрьским солнцем березки, роняя желтый лист, тревожно лопотали на ветру. В глубине колков было сумрачно и тихо. Впереди, будто накликая беду, надсадно каркала одинокая ворона.

Выйдя с опушки очередного колка к шоссе, Слава Голубев огляделся. От Крутихи было пройдено уже больше километра. Примерно столько же осталось до серебровской пасеки. В полутора километрах за жнивьем, параллельно шоссе, по высокой насыпи тупоносый зеленый электровоз шустро тянул за собой длинный хвост грузового состава. В той же стороне среди тополей виднелись покрытые красной черепицей крыши пристанционных домишек разъезда Таежное. Через жнивье к разъезду черной полосой тянулась накатанная проселочная дорога.

Из колка вышел задумчивый Медников. Подойдя к Голубеву, показал на ладони старую обгоревшую спичку:

— Вот нашел. Посмотри, по-моему, шведская…

Голубев серьезно ответил ему:

— Знаешь, Боря, о чем сейчас думаю?

— О чем, мыслитель?

— Вот с этого места убийца Репьева мог отправить лошадь к разъезду Таежное порожняком, а сам — на попутную машину и — в райцентр».

— А тебя не заинтересовал серебровский шофер? Мне, например, показалось, что обнаружить в камышах обрез можно было только при очень пристальном внимании.

Оба задумались. Ворона, ненадолго умолкнув, надсадно закаркала снова. Теперь уже близко, сразу за колком. Там же длинными очередями застрекотала сорока. Голубев повернулся к березнику. Из глубины колка послышался тревожный отрывистый лай Барса. Придерживая кобуру с пистолетом, Голубев со всех ног бросился в колок. Медников побежал следом. С березок густо посыпались желтые листья, под ногами захрустел старый валежник. Приостановившийся на шоссе милицейский «газик», словно по тревоге, свернул в придорожный кювет, выбрался из него и, оставляя в траве жирную колею, быстро помчался в объезд колка.

Метрах в пятидесяти от шоссе, почти у самой опушки Семенов и Лимакин смотрели на невысокую кучку хвороста. Рядом, держа за поводок лежащего Барса, стоял хмурый Онищенко. Из-под хвороста торчали ноги в черных лакированных полуботинках, а в примятой траве бурели остатки раздавленных на корню груздей, на которых отпечатались вмятины шипов, похоже, от подошвы кирзового сапога.

— Понятых надо? — спросил Голубев.

— Конечно, — мрачно ответил следователь. — Выбеги на шоссе, останови кого-нибудь.

Слава понятливо кивнул и заторопился. Минут через пятнадцать следом за ним в колок пришли два пожилых шофера. Объяснив понятым суть дела, следователь стал разбирать кучку хвороста.

Труп молодого светловолосого парня лежал на боку. Серый новенький пиджак на нем был расстегнут. Под левой лопаткой торчала наборная рукоятка ножа, и от нее до самого поясе тянулась полоса засохшей крови, пропитавшей пиджачную ткань.

Подошедший шофер милицейского «газика» молча протянул экспертам их чемоданчики. Семенов сфотографировал труп с разных точек. После этого Лимакин склонился было над трупом, но тут же выпрямился и просяще посмотрел на Медникова.

— Боря, при осмотре обыщи, пожалуйста, карманы.

— Нашел ищейку, — надевая резиновые перчатки, буркнул Медников.

— Не могу, запах…

В карманах, кроме чистого носового платка и тощего бумажника, где лежали паспорт и сберкнижка на имя Барабанова Андрея Александровича, ничего не было.

Глава 12

Просторный двор Екашевых был так густо изрыт свиньями, что походил на свежевспаханное поле. Пройдя заполненные старой рухлядью сумрачные сени, Антон Бирюков вместе с Кротовым, бригадиром и понятыми оказался в такой же сумрачной кухне с потрескавшейся русской печью и широким обеденным столом. У стола на низеньком сапожном табурете, обхватив руками живот, сидел небритый сморщенный мужичок и раскачивался из стороны в сторону. Антон с большим трудом узнал в мужике Степана Екашева, настолько сильно тот изменился за последние годы. На приветствие Екашев не проронил ни слова.

— Ну, в чем дело, Степан? Оглох, что ли? — спросил бригадир.

Екашев уставился на него и заплакал:

— Загибаюсь я, Гвоздарев.

— Почему не едешь в больницу?

— Чего в той больнице делать? Час мой подошел, к вечеру грыжа доконает. Папаша родимый, помню, таким же манером загнулся. Болезни-то, сказывают, по наследству передаются.

Бригадир, поправив фуражку, огорченно вздохнул:

— Жадность, наверное, Степан Осипович, у тебя наследственная.

— Побойся бога, Гвоздарев, за такие слова. Чего мне жалеть, когда все хозяйство порушилось?

Несмотря на открытое окно, в доме пахло перебродившей бардой. Участковый, вглядевшись в лицо Екашева, удивленно проговорил:

— По-моему, ты в нетрезвом состоянии, Степан, а?..

— Впервые полный стакашек за раз принял, Кротов. Думал, облегчение боли выйдет, а грыжа еще больнее запилила.

— На каком основании самогон варишь?

— Кто тебе наговорил, что я самогон варю? Не греши на меня, Кротов, последний день доживаю на белом свете.

Антон Бирюков, не вступая в разговор, исподволь огляделся. В доме все было мрачно-темным. На полу у печи громоздились вместительные черные чугуны, полные вареной картошки, видимо, приготовленной для свиней. Тут же, на лавке, стояла немытая посуда. Грязный некрашеный пол, потолок и стены облупившиеся, а стекла окон густо засидели мухи. Из всего, что окружало Степана Екашева, Бирюков отметил единственное светлое пятнышко: на низком верстаке около печи, среди обрезков и выкроенных лоскутов кожи, белела чисто выскобленная деревянная рукоятка сапожного ножа с широким косым лезвием.

У порога переминались с ноги на ногу понятые: дед Лукьян Хлудневский и кузнец Федор Степанович Половников. Бригадир, посмотрев на них, спросил Екашева:

— В доме у тебя стулья или табуретки есть?

— Нету, Гвоздарев. Старые поизносились, а новых не завел.

— Хозяйка-то где?

— По грибы подалась.

— Так вот, Степан, — вмешался участковый, — пришли мы, чтобы прикрыть твой подпольный винзавод. Сам покажешь аппарат или нам искать?

Екашев начал трезветь:

— Какой у меня аппарат, Кротов? Помру ведь сегодня к вечеру, тогда хоть весь дом переверните.

— Сегодня утром я опросил приезжих шоферов. Говорят, систематически торгуешь сивухой.

— Ну, ищи, Кротов, ищи! — с неожиданной злостью сказал Екашев. — Не найдешь — я на тебя в суд подам.

— А найду?..

— Тогда можешь меня в тюрьму отправить.

Пунктуальный до щепетильности участковый принялся подробно объяснять понятым и депутату Гвоздареву права и обязанности при обыске. Затем обратился к Антону:

— Полагаю, надо осмотреть надворные постройки?

Антон утвердительно наклонил голову. Понятые облегченно вздохнули — видимо, их смущала необычность своего положения — и торопливо вышли во двор. Кротов пригласил выйти и Екашева. Тот, застонав, поднялся, еле-еле передвигая ноги, зашоркал позади всех.

Из открытой двери амбара потянуло застойным запахом плесени. Бирюков вошел в амбар вместе с Кротовым и понятыми. Кругом стояли рассохшиеся бочонки, громоздились друг на друга какие-то пустые ящики. Слева от порога стоял замкнутый на такой же замок, как амбарная дверь, старинный сундук. В дальнем углу темнело дощатое сооружение наподобие ларя. Над ним пристроились широкие полати, заваленные старой обувью. Все это так густо было покрыто пылью, что рыться не имело смысла. Слой пыли покрывал и прогнивший пол амбара, по которому тянулась натоптанная дорожка к замкнутому сундуку.

— Надо посмотреть, что там, — показывая на сундук, сказал участковому Антон.

Прижавшись к дверному косяку, в амбар тревожно заглянул Екашев. Участковый спросил его:

— Ключ подашь, Степан, или взламывать будем?

— Ломай, Кротов.

— Попробуйте амбарным ключом, замки с виду одинаковые, — подсказал Бирюков.

Замок действительно открылся. Кротов поднял крышку. Сундук наполовину был заполнен старыми сапожными заготовками, покрытыми зеленоватой плесенью. В одном из углов заготовки поднимались бугром и, судя по стертой плесени, их недавно ворошили. Участковый быстро разгреб заготовки и неожиданно, сам удивившись, достал из сундука почти новенькие кирзовые сапjги с торчащими из голенищ портянками из домотканого холста. Увидев их, дед Лукьян Хлудневский чуть не уперся бородой в лицо рядом стоявшего кузнеца:

— Федя, кажись, Гриньки-пасечника обувь!

— По размеру будто его, — растерянно сказал кузнец.

— Портянки Гринькины! — заволновался дед Лукьян. — Это моя Агата по весне ему кусок холстины отдала за то, что воску ей на лампадные свечки принес.

Поставив рядом с Екашевым сапоги, голенища которых доходили тому чуть не до бедер, Кротов спросил:

— Полагаю, размер тебе великоват, Степан, а?..

Екашев будто воды в рот набрал.

— Почему молчишь? — опять спросил Кротов.

— Пасечник оставил…

— Позабыл обуться, когда в гостях у тебя был?

— Не бесплатно, ясно дело, оставил.

— А как?

— Пятерку взаймы выпросил.

— У тебя зимой снегу не выпросишь, — быстренько сказал дед Лукьян.

— Иуда-предатель, — морщась, огрызнулся Екашев.

— Прекратите взаимные оскорбления, — строго предупредил Кротов и, не сводя с Екашева глаз, сказал: — Получается, что за пятm рублей Репьев и портянки тебе пожертвовал, и босиком ушел?

Лицо Екашева болезненно покривилось:

— Пошто босиком… Говорю, пятерку на поллитру канючил.

Гвоздарев махнул рукой — что, мол, разговаривать с человеком, который несет невесть какую чепуху. Кротов заглянул за сундук. Вытащив оттуда кусок ветхой мешковины, развернул его и стал рассматривать густые полосы ржавчины и масляные пятна. Поддерживая мешковину на вытянутых перед собой ладонях, словно полотенце, приготовленное под хлеб-соль, Кротов показал ее понятым:

— Прошу определить, что здесь пропечаталось?

— Ружейный приклад, — быстро сказал дед Лукьян.

Кротов лосмотрел на кузнеца, затем на бригадира:

— Вы, товарищи, как полагаете?

— Чего тут полагать, Михаил Федорович, — хмуро сказал бригадир. — Обрез был завернут.

— Что ты, Степан, по этому поводу скажешь? — обратился к Екашеву Кротов.

Внимательно наблюдая за Екашевым, Антон Бирюков заметил, что того словно оглушили. Обхватив руками живот и втянув голову в плечи, Екашев какое-то время отчужденно молчал, потом быстро заводил тревожными глазами, словно хотел определить, кто же из присутствующих так внезапно, его ударил.

— Чего привязались? — хныкал он. — Пасечник тряпку оставил. Ружье с обрезанным дулом приносил, завернутое в ней…

— Зачем Репьев принес к вам это ружье? — спросил Антон.

— Собака Лукьянова повадилась куриные яйца таскать. Гринька прикончил ее, чтоб не пакостила.

— Куда дели убитую собаку?

Екашев показал на роющихся в навозе кур.

— Там пасечник закопал.

— Ружье куда дел? — спросил Кротов.

— С собой Гринька унес.

— А золотой крест Репьев не предлагал вам купить?

Ноги Екашева обмякли. С трудом удержавшись за дверной косяк, он уставился на Антона непонимающим взглядом.

— Какой крест?

— Золотой, говорю.

— Нет, не предлагал… — Екашев растерянно забегал глазами по хмурым лицам понятых. Наткнувшись на взгляд кузнеца, обрадовался: — Федор, не дай соврать, православный… Это ж тебе пасечник хотел продать крест, ей-богу, тебе.

— Откуда знаешь? — удивился кузнец.

— Гринька мне сказывал.

Глядя на бледное растерянное лицо Екашева, Антон интуитивно понял, что золотой крест у него. Заметив вопросительный взгляд участкового, сказал:

— Давайте, Михаил Федорович, поищем застреленную собаку, потом — крест.

— Может, сам покажешь, Степан? — спросил Екашева участковый.

— Нету у меня креста, Кротов. Истинный бог, нету! А самогонный аппарат в бане спрятан, под полом.

— Аппарат не волк — в лес не уйдет.

— Ты ж за аппаратом ко мне пришел.

— Ситуация, как говорится, изменилась.

— Не убивал я пасечника! — сорвавшимся голосом вдруг взвизгнул Екашев.

— А мы тебя, Степан, в этом пока и не обвиняем, — спокойно сказал участковый. — Может, х: ам отдашь золотой крест?

— Нету у меня его, Кротов.

— Предупреждаю официально: если найдем, это будет не в твою пользу.

Екашев промолчал…

Найти останки застреленного Букета удалось. Приглядевшись к навозной куче возле загона, дед Лукьян вилами отрыл пробитую дробью голову с белой меткой на лбу и снятую с собаки шкуру. Куда трудней было провести тщательный обыск в доме. Хозяева накопили здесь столько всякого старья, что, казалось, сам черт мог сломать в нем ногу. Неизвестно, сколько пришлось бы провозиться с обыском, если бы не сам Екашев. Он внезапно спросил:

— Кротов, если покажу крест, что будет?

— Зачтется, как добровольная выдача.

— Значит, отберешь?

— Не отберем, а изымем, как добровольно выданное вещественное доказательство.

— Крест же мой, а не Гринькин!!

— Степан Осипович, мы в этом разберемся, — сказал Антон.

Екашев какое-то время недоверчиво смотрел на него. Затем поднялся с табурета, подошел к одному из сундуков, задумался, словно все еще не решался: открывать или не открывать. Но вздохнув, отомкнул замок и, откинув крышку, перегнулся через высокий край, шаря в глубине сундука. Как и все в доме, сундук был доверху заполнен каким-то старьем, и Екашев, зарывшись в него, похоже, чуть не задохнулся. Выбравшись оттуда, он дрожащими руками протянул Антону сверкнувший золотом крест высотою сантиметров тридцать. Антон впервые видел такую церковную реликвию. С интересом порассматривав на кресте скорбно склонившего голову Христа, показал крест кузнецу:

— Этот предлагал вам пасечник?

— Этот, этот… — вместо кузнеца заторопился Екашев. — Я просил Гриньку продать. Перед смертью хотел деньжонок выручить, чтобы хоть похороны себе обеспечить.

— Где взяли крест? — спросил Антон.

— Когда часовню у родника разбирал, под полом нашел, — на глазах Екашева появились крупные слезы. — В войну еще это было. Сгнила часовня, на дрова ее увез. С той поры хранил крест, а тут чую, загибаться стал, думаю, пропадет золото ни за понюшку табаку…

По деревне к бригадной конторе стремительно промчался милицейский «газик». Предложив участковому написать протокол изъятия, Бирюков вышел на улицу. Машина, успев уже развернуться, мчалась назад. Едва она затормозила возле усадьбы Екашева, резко распахнув дверцу, из нее выскочил Слава Голубев и стал рассказывать Антону об обнаруженном трупе Барабанова. Тут же подошел следователь Лимакин и Борис Медников.

— Труп на попутном грузовике в сопровождении Онищенко отправили в морг, — скороговоркой закончил Голубев. — У тебя как дела?

— Нашли сапоги пасечника и еще кое-что, — Антон повернулся к Медникову. — Боря, посмотри сейчас Екашева. Если не симулирует, надо срочно его в больницу.

— Неужели он?.. — многозначительно спросил Лимакин.

— Определенно сказать нельзя. Улики выдают, но в поведении Екашева много нелогичного.

— Цыгана Левку я допросил. Сыщенко его фамилия. Оказывается, в то утро он действительно не был в таборе. Тысячу рублей оформлял на аккредитив в райцентровской сберкассе.

— В какое время?

— Говорит, приехал в райцентр на попутке рано утром, а сотрудники сберкассы запомнили, что цыган был у них около двенадцати часов… У тебя не появилось фактов, связывающих убийство пасечника с убийством Барабанова?

— Пока нет.

— Не пойму, ради чего нож в трупе оставлен. В твоей практике подобного не встречалось?

Антон пожал плечами, спросил:

— Где тот нож?

Лимакин позвал эксперта-криминалиста. Семенов, подойдя к ним, показал Антону упакованный в прозрачный целлофановый пакет длинный охотничий нож, на остро заточенном лезвии и на плексиглазовой наборной рукоятке которого засохли бурые потеки крови. Внимательно осмотрев его, Антон сказал:

— Попробуем предъявить для опознания. — И поднял глаза на Семенова. — Мы здесь нашли посеченную дробью голову собаки. Надо будет взять несколько дробин на анализ.

Когда Бирюков с участниками оперативной группы вошел в дом, Екашев, обхватив живот, понуро сидел на своем табурете. Понятые и бригадир Гвоздарев, примостившись кто где, наблюдали за пишущим Кротовым. Взгляд Бирюкова задержался на чисто выскобленной деревянной рукоятке сапожного ножа, белеющего словно инородное пятно среди общего серого фона. Взяв нож, Антон повертел его и положил перед Кротовым.

— Включите, Михаил Федорович, и это в протокол выемки.

На лице Екашева не отразилось ни малейшего волнения. Возможно, он был под впечатлением только что сказанного Медниковым: «Немедленно надо в больницу».

Предъявленный охотничий нож по наборной рукоятке и высеченной на ней метке «Л. С.» опознал кузнец Федор Половников. По просьбе цыгана Левки он на прошлой неделе выправлял зазубренное лезвие.

Глава 13

Убийство серебровского механизатора Барабанова озадачило Антона Бирюкова не на шутку. Собственно, само убийство без всякого сомнения квалифицировалось, как преднамеренное, с целью грабежа, и загадки здесь никакой, можно сказать, не было. Задуматься заставляло другое: сразу две смерти в небольшом тихом селе, где даже бытовая драка — явление редкое.

Оставшись после отъезда оперативной группы в Серебровке, Антон надеялся получить хоть какие-то дополнительные сведения от жены Екашева, которая лишь к вечеру заявилась из лесу с двумя огромными корзинами груздей. Полусонная от усталости бабка Екашиха, как называли ее серебровцы, на все вопросы тускло отвечала одним и тем же: «Не знаю, родимый, врать не хочу». Только на вопрос о золотом кресте ответила по-иному:

— Поминал как-то старик, чтоб в гроб его соборовали с золотым хрестом, а где тот хрест взять, не сказал.

— Давно он это говорил?

— Не помню, родимый, врать не хочу.

Обведя взглядом убогое жилище, Антон будто посочувствовал:

— Бедновато у вас в доме.

Старуха дремотно клюнула носом:

— Мы усю жизнь у нужде.

— Сыновья не помогают?

— Сыны — отрезанные ломти, чего с них возьмешь.

— Где ваш Захар?

— У тюрьме сидит.

— Он же, говорят, освобождался.

— Ослободился и опять сел.

— Кто вам об этом сообщил?

— Старик мой.

— А старику кто?

— Вроде друг Захара какой-то объявился, переночевал у нас и тем же разом ушел.

— Давно это было?

— Несколько дён назад. Точно, родимый, не помню, врать не хочу.

— Как он выглядит?

— Ростом высокий, а лицо не разглядела — по темноте пришел в дом.

— Один?

— С Гриней Репьевым.

— Они что, знакомы были?

— Не знаю, родимый, врать не хочу.

— О чем говорили?

— Не слухала я их болтовню.

Старуха устало склонила голову и, как показалось Антону, даже всхрапнула. Задав еще несколько вопросов и не получив в ответ на них ничего вразумительного, Антон попрощался.

В бригадной конторе, тихой в это позднее время, Бирюков разговорился с Гвоздаревым о Екашеве. Когда речь зашла об их бедности, бригадир воскликнул:

— Загадка!.. Я, например, ничего понять не могу. Степан пенсию хорошую получает, но дело даже не в пенсии. Прошлую осень наш бухгалтер из интереса подсчитал, сколько Екашев получил денег из колхозной кассы… — Гвоздарев придвинул к себе счеты и принялся отщелкивать костяшками. — Нетель на четыреста рублей сдал, двух бычков на восемьсот, кабана почти на двести пятьдесят да картошки на тысячу. Итого получается… Две тысячи четыреста с лишним рубликов, не считая того, что еще одного борова Степан продал мясом в райцентре на базаре да, наверное, полдесятка овец туда же свез. Живут Екашевы вдвоем. В месяц, по словам продавца, тратят через наш магазин не больше двадцати рублей. Где остальные деньги?..

— На сберкнижку, видимо, складывают, — высказал предположение Антон.

— В том-то и дело, что у Екашева нет сберкнижки. Одеваются, сами видели, как. Сегодня перед тем, как отправляться Степану, говорю: «Переоденься почище, не стыдно в навозных штанах в больницу ехать?» А он серьезно отвечает: «Нету у меня, Гвоздарев, во что переодеться». Ну, мыслимо ли в наше время такое?..

— У них действительно в доме одни обноски.

— А в Серебровке издавна повелось: не годна одежонка стала, тащи Екашевым — доносят до последней нитки.

Антон невесело усмехнулся:

— Вот уж в самом деле, как сказал бы Кротов, загадочные обстоятельства. Может все-таки, Екашевы на детей тянутся?

— Дети от них отреклись. Старший Иван — мой ровесник, даже когда-то дружками были. Не так давно разговорились с ним, спрашиваю: «На вас, что ли, отец жилы рвет?» Тот с болью: «По конфетке внукам ни разу не купил. Одна песня у старика — на беспросветную нужду жалуется…»

Слушая Гвоздарева, Антон пытался уловить связи Екашева с пасечником или Барабановым, но никаких зацепок как будто не было. Самые разные мысли крутились в голове Антона. Он с пристрастием анализировал поведение Екашева, цыган, сложившуюся ситуацию и никак не мог соединить разрозненные факты в логическую цепочку. Цыгане, не получив в колхозе расчета и бросив на произвол судьбы лошадь, внезапно снялись с облюбованного места. Левка оставил свой нож в трупе Барабанова. Репьев, по словам Екашева, застрелил из обреза собаку Хлудневского, а Тропынин, будто нарочно, отыскал этот обрез в Крутихе. Екашев не понятно из каких соображений спрятал в амбаре сапоги и портянки убитого пасечника. У него же оказался золотой крест, который Репьев хотел продать верующему кузнецу. Чей это был крест? Если Репьева, то где он его взял? Кто телефонным звонком из райцентра спровоцировал Барабанова на покупку машины? Не Роза с Левкой?..

— Витольд Михайлович, — сказал Антон, — мне бы еще о Барабанове узнать побольше.

— Отличный был механизатор. Демобилизовался из армии три года назад. В технике разбирался великолепно. Хоть на трактор его сади, хоть на автомашину, хоть на комбайн. Норму пока не выполнит, с работы не уйдет. В прошлом году, помнится, снег рано припугивать начал, а у нас гектаров пятьдесят пшеницы в валках на полосе лежало. Будто на грех, задождило. Комбайны на подборке валков худо пошли. Андрей почти трое суток сам штурвал не бросал и других механизаторов за собой увлек. До колоска все убрали, хотя в других колхозах немало зерна снег накрыл. Вот такой этот был работник…

— А как человек? — спросил Антон.

— И как человек хороший, хотя и легкомысленный.

— В чем?

— Женщины Андрею жить мешали. Внешностью парень был видный. Общительный, веселый и… врун порядочный. Правда, врал без корысти.

— Холостяк был?

— Как сказать… Женился он как-то смешно. Нынешней весной Тропынин в отпуск ушел. Самосвал пришлось на прикол поставить. А тут наряд на фуражное зерно дали, срочно надо вывозить с райцентровского элеватора. Пришлось Барабанова на Самосвал садить. Вечером заявляется в контору: «Задание выполнил, Витольд Михайлыч!» «Невесту не нашел новую?» — смеюсь. «Нашел, — говорит, — в эту пятницу свадьбу будем гулять до понедельника. Официально вас приглашаю». Я посчитал это шуткой. Посмеялись. А он на самом деле в пятницу невесту привозит — лаборантку с элеватора. Верой ее звать…

— Пухленькая такая, хохотушка, невысокая? — догадался Антон.

— Точно. Знаете? — вскинул Гвоздарев брови.

— Вчера на элеваторе в попутчики меня к Тропынину определила.

— Правильно, она и теперь на элеваторе работает. Так вот… Преподнес нам Барабанов сюрприз со скоропалительной женитьбой. Пришлось в срочном порядке отдельную квартиру ему организовывать. За стенкой у меня пустовала половина дома — для агронома держали. Устроил я молодоженов туда. Веру агрономом назначили, она техникум по этой специальности закончила… Отгуляли, значит, всем селом свадьбу. Зажили Андрей с Верой любо-дорого, пока ему командировка в Новосибирск не подвернулась. Мигом там кралю нашел, а Вере кто-то передал. Та собрала свои вещички и опять на элеватор. Случилось это в июле… А недавно видел его в райцентре с какой-то новой красоткой, на артистку похожа, которая по телевизору пани Монику играет…

Узнал Антон еще одну деталь. Недавно на имя Репьева пришло письмо. Жена Гвоздарева, почтальонша, встретила Гриню у бригадной конторы и передала ему письмо. Он разорвал конверт, начал было читать, а потом, прикуривая, поджег письмо спичкой. Прямо на глазах у жены Гвоздарева.

Неторопливо, сумрачно велась беседа.

В кабинете бригадира зазвонил телефон. Гвоздарев передал трубку Бирюкову. Слава Голубев сообщил, что необходимые экспертизы закончены. Во-первых, дробь, которой был убит пасечник и застрелена собака Хлудневского, оказалась по структурному составу схожей. Во-вторых, есть основания предполагать, что в обоих случаях стреляли из обреза, найденного в Крутихе. В-третьих, между рукояткой и лезвием сапожного ножа, изъятого у Екашева, обнаружены груздевые споры и остатки крови той же группы, что и кровь пасечника, а кровь, засохшая на цыганской телеге, соответствует крови Барабанова. Пересказав все это, Голубев замялся.

— В-четвертых, ничего нет? — строго спросил Антон.

— Есть, — ответил Слава. — Левка с Розой из табора исчезли.

— Немедленно объявить розыск.

— Уже ищут.

Глава 14

Солнечное утро выдалось ослепительно чистым и по-сентябрьски грустноватым. Шагая по росной траве вдоль Серебровки, Бирюков еще издали увидел у бригадной конторы самосвал Тропынина. Сегодня этот лихой шофер очень нужен был Антону.

Бирюков дождался, когда Тропынин выбежал из конторы с путевым листом.

— Здравствуй, передовик труда!

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— До райцентра подбросишь?

Тропынин, нырнув в кабину, миГом распахнул дверцу с противоположной стороны:

— Такси подано!

— Только, Сергей Павлович, без ветерка поедем, — поднимаясь в кабину, сказал Антон.

— Как прикажете.

— Давай, Сергей Павлович, сделаем контрольный рейс. Провези меня точно по тому пути, каким вез Андрея Барабанова, и попутно рассказывай, где что видал, кого обогнал, кого встретил. Словом, все самым подробным образом. Понял?

— Я понятливый, как утка, только отруби не ем. От мастерской рейс начнем, как тогда?

— Начнем с деревни.

— С деревни так с деревни.

Самосвал запылил по Серебровке. Поравнявшись с домом кузнеца, Тропынин быстро проговорил:

— Вот здесь Федор-Степаныча гусыня чуть голову не сунула мне под колесо. Так?..

— Так, — сказал Антон.

— А вот тут я своему собственному кабанчику на виду у своей собственной мамаши чуть бампером под зад не поддал. Так?..

— Так.

— Здесь вот бабка Екашиха с пустыми ведрами хотела мне дорогу перейти. Сиреной ее отпугнул, аж креститься начала.

Дальше до конца деревни Тропынин промолчал. Выскочив из Серебровки на проселочную дорогу, самосвал рванул мимо березовых колков. Антон посмотрел на показания счетчика километража и перевел взгляд на спидометр — стрелка словно прилипла к цифре «60». Отмахав от околицы ровно километр, Тропынин, будто вспомнив свою обязанность, заговорил:

— А вот на этом месте догнал самого Екашева. С двумя корзинами за грибами топал. Тормознул, кричу: «Залазь, дядька Степан, в кабину рядом с Андреем! До пасеки подброшу, там самое грибное место!» Он рукой махнул — катись, дескать. Я дальше врубил на всю железку… — Помолчал не больше полминуты и показал на приближающийся колочек. — Вот тут какой-то заезжий грибник пасся.

— Почему «заезжий»? — спросил Антон.

— В этом колке никогда грибы не растут, наши сюда не ходят.

Антон решил уточнить:

— Как этот грибник выглядел?

— Здоровый бугай, в зеленом брезентовом дождевике.

— Дождь, что ли, был?

— Здесь нет, а в райцентре накануне вечером хлестал здорово. Видать, этот мужик в прошлый день из райцентра сюда по грибочки приперся.

— Лицо не разглядел?

— Не-ка. На четвереньках он елозил. Один лишь разок на самосвал зыркнул и в колок подался.

Попросив Тропынина остановиться, Антон вылез из кабины, подошел к опушке колка. Никаких грибов, следов — тоже. Располагался колок на взгорке. С его противоположного конца просматривалась, как на ладони, бывшая стоянка табора, чуть подальше пестрели разноцветные ульи серебровской пасеки. За пасекой, мимо других колков, тянулся старый тракт, сворачивающий на шоссе против разъезда Таежное. Само шоссе, уходя влево, взбегало на небольшой подъемчик и ныряло в низину к Крутихе. За Крутихой начинался длинный подъем, с перевала которого, как знал Антон, уже виднелась окраина райцентра с высоким элеватором вдали. По шоссе одна за другой шли машины.

Наглядевшись, Антон вернулся к самосвалу и, по-тропынински взмахнув в кабину, сказал:

— Поехали дальше, Сергей Павлович.

Обогнув колок, Тропынин свернул к пасеке. Притормаживая, показал место, где высадил Барабанова. Спросил:

— Дальше куда, товарищ капитан?

— Точно той дорогой, как тогда ехал.

— Значит, на Поповщину.

Вскоре впереди зажелтело широкое пшеничное поле, по которому — уступом, друг за дружкой, двигались комбайны. Было их около десятка.

Развернувшись на стерне, Тропынин затормозил, вылез из кабины на подножку в полный рост и, придерживаясь одной рукой за дверцу, а другой покручивая баранку, стал пристраивать-1 ся к переднему комбайну. Поставив кузов под брезентовый рукав и уровняв ход самосвала с ходом комбайна, закричал:

— Петро-о-ович!.. Шуруй!

Пожилой комбайнер, блеснув на солнце стеклами пылезащитных очков, оглянулся, и тотчас из брезентового рукава в кузов хлынул поток зерна.

Управившись, Тропынин сел в кабину.

— Опять, товарищ капитан, ехать, как тогда?

— Опять, — сказал Антон.

— В тот день на краю поля пшеницу убирали.

— Давай туда и заедем.

Самосвал, сердито урча, покатил по мягкой стерне влево от комбайнов. Обогнув попавшийся на пути березничок, развернулся по часовой стрелке и, всхрапнув, вырвался с облегчением на старый тракт. Через несколько минут слева мелькнуло место цыганской стоянки. Впереди показалась пасека, отгороженная от тракта реденьким березовым колком. Подъезжая к ней, Тропынин нажал ладонью на сигнал, а поравнявшись, затормозил. Глядя на часы, сказал:

— Все в точности повторяю.

Еще раз продолжительно посигналил. Выждал ровно минуту, скрежетнул рычагом скорости и пустил самосвал по тракту дальше.

— Никого здесь не видел? — спросил Антон.

— Перед пасекой косач почти из-под колес вылетел и несколько рябчиков через дорогу фыркнули. А после пасеки, как в пустыне…

— До самого шоссе?

— Ну, я даже подумал: «Что так тихо на дороге?» Обычно, когда по старому тракту мчишься, всякая живность из травы по сторонам разлетается.

Припоминая вычерченный следователем план, Антон про себя отметил, что после пасеки Тропынин ехал по следу недавно промчавшейся цыганской подводы. Потому и опустел перед ним затянутый травою старый тракт.

— Сергей Павлович, когда с Барабановым мимо цыганского табора проезжал, лошадь их там не видел?

— Видел монголку. Запряженная стояла.

— А когда уже с зерном?

— Палатки, помню, слева виднелись, а лошадь, кажется… Нет, не было уже лошади.

«Все сходится», — подумал Антон и, увидев приближающийся березовый колок, в котором, по рассказу Славы Голубева, опергруппа обнаружила труп Барабанова, попросил Тропынина остановиться.

Осенняя грусть подчеркивалась необычайной тишиной. Казалось, все живое в колке спряталось, и природа умиротворенно ждет того часа, когда ее укроет белый снег.

Войдя в березник, метрах в десяти от опушки, Антон быстро отыскал кучу хвороста. Рассматривая оставленные оперативниками следы, задумчиво постоял и вернулся к машине.

— Поехали, Сергей Павлович. У Крутихи остановишься. Покажешь, где обрез достал.

Тропынин, пропустив перед собой «Колхиду» с загруженным зерном прицепом, разворачиваясь влево, выехал на шоссе и переключил скорость. Едва самосвал взбежал на взгорок, с которого начинался спуск к Крутихе, сказал:

— Когда прошлый раз сюда вот выскочил, идущий впереди «ГАЗ» мостик переезжал.

— Тоже с зерном? — спросил Антон.

— Порожний. В кузове один мужик сидел в дождевике с капюшоном. Как монах.

— Не зеленый был дождевик?

— «ГАЗ» пылил здорово. Разве разглядишь…

— Может, машина была тебе знакома?

— Райпотребсоюзовский грузовик. Арбузы в Серебровку привозил.

Проехав скрипнувший под тяжестью самосвала мостик через Крутиху, Тропынин свернул к обочине и пошел показывать, где и как увидел в речке обрез. Тенью следуя за ним, Антон чуть ли не с первых слов понял, что Тропынин лукавит самым беспардонным образом. Когда Тропынин замолчал, Антон, встретясь с ним взглядом, спокойно проговорил:

— Обстоятельно, Сергей Павлович, рассказал, но, к сожалению, все рассказанное — неправда.

Тропынин опешил:

— Чо такое, товарищ капитан?..

Антон подошел к мостику и показал на низкий, словно обрубленный, берег:

— Видишь, глубина почти метр. Как здесь, зачерпывая воду, ил со дна взмутишь? Нарочно только…

Тропынин покраснел. Антон повел шофера к тому месту, где был обнаружен обрез. Берег здесь тоже круто обрывался, и возле него легко можно было набрать хорошей воды.

— Наклоняйся и черпай, — сказал Антон. — Зачем, Сергей Павлович, понадобилось тебе камыши разглядывать?

— Я сразу туда посмотрел, — попытался оправдаться Тропынин.

— Не надо, Тропынин. Ты давай начистоту.

— И так все чисто, товарищ капитан. — Тропынин протянул руку по направлению взгорка, с которого недавно спустились к Крутихе. — Помните, я говорил, что, когда прошлый раз на ту горушку выехал, «ГАЗ» через мостик проезжал? Так вот, показалось мне, будто в этот момент из кузова что-то в речку мелькнуло. Сразу-то не сообразил, а вчера начал заливать радиатор, вспомнил. Думаю, дай погляжу… Прикинул на глазок, где могло упасть, подошел, разглядываю воду — обрез! Думаю, тут что-то не так. Достал — сразу к вам. Честно говорю…

Тропынин, похоже, теперь рассказал правду, но в его голосе, как у всякого, только что уличенного во лжи, чувствовалась неуверенность. Он торопливо добавил:

— Наверное, мужик из кузова «ГАЗа» выбросил.

— Что же это он так неосторожно бросал — прямо на виду у догоняющей машины? — недоверчиво спросил Антон.

— А он видел меня? Перед мостиком совсем в пыли скрылся. Я тоже мужика более-менее разглядел, когда за Крутихой обогнал грузовик на подъеме.

Этот ответ показался Антону убедительным. Направляясь к самосвалу, он, будто ненароком, упомянул Барабанова. Видимо, чувствуя неловкость за недавнюю ложь, Тропынин охотно переменил тему разговора.

— Вообще-то «Ладу» Андрею мы с Верой накаркали. С его бывшей женой. Помните лаборантку, которая позавчера на элеваторе нас познакомила?

— Помню, — сказал Антон.

— Ну вот, значит, неделю назад сидим мы с ней в элеваторской лаборатории, болтаем от скуки. Вера с ночной сменилась, а мне очередь под разгрузку выстаивать. Чо делать? Там есть телефон. Говорю Вере: «Давай Андрюху разыграем. Позвоним в Серебровку, как будто из райпотребсоюза, и скажем, мол, очередь Барабанова на машину подошла. Пусть едет срочно выкупать. Вот потеха будет! У Андрея тысячи четыре еще до «Лады» не хватает — заегозит деньги занимать. Набегается, приедет в райцентр, а тут ему кукиш». Вера смеется: «Кто поверит в такой звонок?» «Поверят! Ты секретаршей назовешься, а я за самого председателя басом отговорю». Трубку уже снял, но Вера отказалась. «Слишком злая, говорит, шутка получится». — Тропынин мельком взглянул на Антона. — Поболтали вот так, а через неделю Андрею по правде пришлось деньги занимать.

Стараясь не пропустить ни малейшего оттенка тропынинского голоса, Антон Бирюков с трудом верил своим ушам.

— Сергей Павлович, когда ты хотел разыграть Барабанова, кто, кроме тебя и Веры, находился в лаборатории? — как можно спокойнее спросил он.

— Вдвоем мы болтали, — быстро ответил Тропынин.

— Разговор ваш кто-нибудь мог подслушать?

— Кому надо? Там только дежурные лаборантки взад-вперед мотались.

Самосвал, сыто урча, одолевал длинный подъем от Крутихи. Вот-вот должны были показаться окраинные домики райцентра, за ними вдали — махина элеватора, а справа от шоссе — двухэтажные кирпичные дома так называемого поселка «Целинстрой», который почти вплотную примкнул к райцентру. Тропынин спросил:

— А что, товарищ капитан, из того: слышал нас с Верой кто или не слышал?

— Дело в том, Сергей Павлович, что ложный был звонок Барабанову и в точности такой, какой ты сейчас рассказал.

Глава 15

Антон и Тропынин отыскали Веру в светлой лаборатории, заставленной столами с микроскопами, колбами, пробирками и прочими премудростями, о назначении которых несведущий человек мог только гадать. Зажав между ухом и приподнятым левым плечом телефонную трубку, она что-то записывала под диктовку в лежащую перед ней «амбарную книгу». Закончив писать и положив трубку на аппарат, бросила взгляд на Антона и с напускной строгостью спросила Тропынина:

— Разгрузился?

— Нет пока…

— Чего телишься, родненький? Из «Гранита» двадцать машин враз вышли. Вот-вот подкатят.

Тропынин, пожав плечами, — мол, как вам угодно, — вышел из лаборатории. Оставшись с Верой, Антон показал ей свое служебное удостоверение и попросил рассказать, как Тропынин хотел разыграть Барабанова с покупкой машины. Вера недоуменно наморщила лоб.

— Зачем вам это?

— Не ради праздного любопытства, разумеется, — сказал Антон.

Вера усмехнулась и довольно бойко, порою имитируя интонации и манеру Тропынина, заговорила. Судя по тому, как она почти дословно повторила рассказанное Тропыниным, память и наблюдательность у нее были превосходными. Когда Антон стал задавать уточняющие вопросы, Вера без труда вспомнила по именам и фамилиям всех трех лаборанток, которые в тот день работали.

— Зина Ласточника пробу приносила, Надюха Чумакова журнал учета у меня брала, пани Моника анализ на влажность делала…

— Пани Моника?..

— Это Майку Тузкову шоферы так прозвали.

— Значит, Тузкова ваш разговор слышала?

— Она не слушала, а мешала. Ужасно бестолковая — пока анализ сделала, тысячу вопросов мне задала.

— Тузкова знает Барабанова?

— Его все наши лаборантки знают.

— Как вашего мужа?

— Бывшего, — уточнила Вера и вдруг спохватилась — Чего вы Барабановым заинтересовались? Что натворил Андрей?

— Разыграли его с телефонным звонком, — ответил Антон, умолчав о главном.

Страшная весть о Барабанове, как видно, не докатилась еще до элеватора. Вера усмехнулась:

— И Андрей уголовному розыску пожаловался? Не похоже на него. Барабанов, когда ушами прохлопает, молчит как рыбка…

Так ни с чем и ушел Антон Бирюков из лаборатории.

Получалось так, что провокационный звонок в Серебровку могли организовать разные люди. Не высвечивалась определенно и цель звонка: то ли это была нелепая шутка, которой воспользовался преступник, то ли организованное преступление.

Не откладывая, Антон решил зайти на автобазу райпо, переговорить с шофером, который двое суток назад возил в Серебровку арбузы.

Отыскать шофера оказалось нетрудно — с арбузами в Серебровку ходила всего одна машина. Но разговор долгое время не клеился. Низенький краснощекий шофер-первогодок, приняв Антона за автоинспектора, с пеной на губах на-чал доказывать, что никаких попутных пассажиров еще ни разу за свою короткую шоферскую жизнь не брал. Лишь через полчаса терпеливой беседы парень уразумел, чего от него добивается капитан милиции, стал рассказывать откровенно. Он выгрузил арбузы и выехал из Серебровки в райцентр новой дорогой. На шоссе перед Крутихинским подъемчиком догнал идущего мужчину в зеленом брезентовом плаще. Мужчина поднял руку. Шофер остановился и предложил место в кабине. Однако мужчина предпочел ехать в кузове.

— Как он выглядел? — спросил Антон.

— Высокий. По годам, наверное, лет тридцать.

— Характерных примет не запомнили?

— Черный, как цыган. Левая рука вроде протезная или больная. Плащ у него наподобие солдатской накидки. Так он левую руку, даже когда в кузов залазил, из-под плаща не вынимал. Правой поймался за борт, на колесо наступил и — там.

— Где высадили его?

— Не помню, — с неожиданной бодрецой заявил шофер. — К райцентру подъехал, остановился. Открываю дверку, кричу: «Где вылазить будешь?» В ответ — ни звука. Заглянул в кузов — там пусто. Наверное, в целиноградовском поселке спрыгнул.

— Когда Крутихинский мостик переезжали, мужчина ничего в речку не бросал?

— Кузов пустой был. Чего оттуда бросишь?

— И у мужчины ничего с собой не было?

— А что у него должно было быть?

— Скажем, корзина с грибами…

— Ничего не было.

Ниточка снова повисла в воздухе…

Глава 16

Кабинет Славы Голубева оказался на замке, и Антон, пройдя пустующим коридором, вошел в приемную начальника РОВД. Увидев его, чернявенькая секретарь-машинистка Любочка обрадованно защебетала:

— Ой, какие вы легкие на помин, товарищ капитан! Только что подполковник вас спрашивал. Я искала-искала… Заходите к нему, Николай Сергеевич один. — И доверительно сообщила: — Сегодня генерал звонил из Новосибирска…

Такую информацию Любочка выдавала далеко не каждому сотруднику, и это можно было расценивать, как признак особого расположения секретаря-машинистки, у которой забота о сохранении служебной тайны, пожалуй, была выше заботы о собственной внешности.

Подполковник прикуривал папиросу. Затушив спичку, он поздоровался с Антоном за руку, пригласил сесть и спросил:

— Что выездил в Серебровке?

Бирюков подробно рассказал о результатах. Внимательно выслушав его, подполковник поделился своими новостями:

— Помнишь, на стеклянной банке с медом( снятой с цыганской телеги, кроме отпечатков пасечника Репьева, были обнаружены отпечатки еще одного человека? Так вот, это, оказывается, пальцы Андрея Барабанова.

— Значит, на этой телеге и всадили ему нож под лопатку, — сказал Антон.

Подполковник согласился.

— Дальше. Козаченко подтвердил, что нож, которым убит Барабанов, принадлежал Левке, но… за сутки до убийства Левка выменял на него у пасечника то самое тележное колесо, которое оказалось у цыган. Продавать колхозное имущество Репьев отказался, а нож, как говорит Козаченко, очень был нужен пасечнику. Признаться, что-то здесь мне кажется сомнительным.

Антон подумал.

— Пожалуй, Николай Сергеевич, этому можно верить. У Репьева было своеобразное хобби: по осени колоть скотину. Свой нож он, кажется, сломал. Просил кузнеца Половникова сделать ему новый — тот отказался. Поэтому, вполне возможно, что Козаченко говорит правду. Кстати, Левку с Розой не задержали?

— Перехватили их в аэропорту Томачево с билетами до Свердловска. Говорят, в Первоуральск путь держали — там у них какие-то родственники. — Гладышев нахмурил седые брови. — Генерал недавно звонил. Встревожено областное руководство. ЧП, надо сказать, невиданное для нас.

— Опасаетесь, затянем с раскрытием?

— Откровенно говоря, опасаюсь. Версия с цыганами вызывает сомнение, — подполковник загасил папиросу. — Подумай сам: с чего это Левка оставил бы свой нож в трупе Барабанова?

— Уже думал над этим. Надо, Николай Сергеевич, начинать отработку другой версии.

— Какой именно?

— С телефонным звонком в Серебровку. По-моему, убийцу интересовал только Барабанов, а пасечник оказался жертвой случая… — Антон потерь переносицу. — Правда, тут вмешивается старик Екашев… Как его состояние? Допросить бы надо.

Гладышев вспомнил:

— Вот еще что новенькое: на фляге с медом, утащенной в березовый колок, был отпечаток ладони, — это, оказывается, Екашева ладонь… А здоровье его плохое. Рак легких. Медников говорит, от силы неделю протянет.

— Сейчас в сознании?

— Легочники, обычно, до последнего часа в сознании, однако допрашивать человека в таком состоянии, сам понимаешь…

— Где Голубев? — помолчав, спросил Антон.

— Сила Голубева в ногах, — сказал подполковник. — Наткнулся Слава о телефонном справочнике на фамилию какого-то Екашева И. С., имеющего квартирный телефон. Позвонил — не ответили. Помчался выяснять: не сын ли Степана Екашева?

— Старшего сына Екашева Иваном зовут. Работает на кирпичном заводе.

— Тогда, видимо, он и есть. Живет на улице Целинной — это почти рядом с заводом.

— В целиностроевском поселке? — быстро спросил Антон.

— Да, — Гладышев шевельнул бровями. — Имеет значение?

— Может иметь, Николай Сергеевич. Пассажир-то в зеленом дождевике исчез из машины как раз где-то у этого поселка.

Подполковник поморщился.

— Насколько я понял, шофер тебе говорил, что вез мужчину с протезной рукой. У сына Екашева нет руки?

— Под дождевиком ведь не только протез можно спрятать, но и… обрез.

— Верно! — поддержал Гладышев. — Кстати сказать, дождевик — деталь любопытная. В день убийства и в Серебровке, и в райцентре солнце сияло. Зато накануне вечером у нас такая гроза молотила — не дай бог. Значит, что?..

— Значит, мужчина этот выехал из райцентра в Серебровку накануне. Как раз в тот день, когда Барабанову насчет машины позвонили.

— До или после звонка?..

— Звонили утром. А гроза когда здесь началась?

— Во второй половине дня.

— Значит, после звонка.

Подполковник ногтем указательного пальца постучал по папиросной коробке:

— Не зря говорится, что курочка по зернышку клюет. Собирай, Антон Игнатьевич, эти зернышки, собирай. Так, пожалуй, и до истины доклюемся.

От начальника РОВД Бирюков направился в прокуратуру. Там его тоже ждали новости. На последнем допросе следователю удалось вызвать Козаченко на откровенность, и тот показал, что в момент убийства Репьева Роза находилась в пасечной избушке. При ней заявился Барабанов и попросил налить ему трехлитровую банку меда. Репьев открыл флягу, которая стояла на телеге, и наполнил банку. Недолго о чем-то поговорив с пасечником, Барабанов завязал банку в хозяйственную сетку и пошел по направлению к старому тракту. Репьев, заглянув в избушку, сказал Розе, что сейчас принесет «сотовую рамку из настоящего воска, а не из синтетического». Взяв Левкин нож и чашку, пошел к ульям. Минут через десять Роза через окошко увидела, как за редким березничком недалеко от пасеки остановилась мчавшаяся рысью подвода. От нее к пасеке пробежал мужчина в зеленом плаще, и почти у самой избушки раздался выстрел. Перепуганная Роза несколько минут ждала Репьева, но, видя, что тот не приходит, выскочила босиком за дверь — пасечник с окровавленной грудью лежал навзничь возле телеги. Позабыв о своих туфлях, Роза бросилась в Серебровку, однако, испугавшись обвинения в убийстве, не добежала до деревни и спряталась в лесу. Когда часам к одиннадцати, одумавшись, она прибежала к роднику, цыгане уже снялись с места, и Роза догнала их лишь на шоссе, где они пытались остановить попутные машины.

— Тут Козаченко и «поучил» сестру цыганским бичом, — доставая пачку «Беломора», закончил прокурор.

— Чего сам Козаченко испугался? — спросил Антон. — Почему он весь табор на ноги поднял?

Прокурор прикурил.

— Пока Козаченко искал угнанную лошадь, табор стихийно снялся. Цыганенок Ромка поднял панику. Тоже разыскивая лошадь, он после выстрела примчался к пасечной избушке. Увидел окровавленного пасечника и убегающую Розу, мальчишка стриганул в табор с криком: «Розка Гриню насмерть запорола!..» Цыгане все до единого дословно подтверждают показания Козаченко.

— Надо, Семен Трофимович, освободить его из-под стражи.

— Освободить не трудно, но подозрительно, чего Левка с Розой надумали улизнуть, если не чувствуют вины?

В разговор вмешался следователь Лимакин:

— Козаченко говорит, что они не первый раз пытаются порвать с табором. Любовь, дескать, у них.

— Конечно, Козаченко сегодня же освободим, — решил прокурор, — но Левку и Розу из числа подозреваемых, мне кажется, исключать рано.

— Каких-либо примет того мужчины, который подбегал к пасеке, Роза не приметила? — спросил Антон.

— Только — зеленый плащ вроде солдатского. Мы пробовали за эту примету ухватиться, но такими плащами в районе с самой весны торгуют.

Лимакин усмехнулся:

— Даже у нас с Семеном Трофимовичем по такому плащу имеется.

— Да, да, — тоже с усмешкой подтвердил прокурор и обратился к Антону: — Хотя бы общую картину преступления представляешь?

— Предположительно… — Антон собрался с мыслями. — Серебровцы обычно добираются в райцентр электричкой от разъезда. Из Серебровки до Таежного, как правило, идут пешком — там близко. Мужчина в зеленом плаще считал, что Барабанов, отправляясь покупать машину, поступит так же, и с обрезом под полой ждал его на проселочной дороге возле березничка на взгорке, откуда просматривается вся панорама вплоть до Таежного. Однако Барабанов проехал мимо в кабине самосвала. Глядя вслед, мужчина отлично видел, как Еарабанов вылез из машины у пасеки и оттуда, уже с банкой меда, зашагал по старому тракту к Таежному. Догнать его можно было только на лошади, которую так кстати запряг Ромка…

— Зачем же он пасечника убил? — спросил прокурор.

— Может быть, чтобы взять у него Левкин нож, может, из других соображений… Короче, на цыганской лошади мужчина догнал Барабанова, предложил подвезти его и довез до ближайшего колка…

— Если он забрал у пасечника нож, почему обрез до самой Крутихи под полою тащил?

— По всей вероятности, опасался навести розыск на след Степана Екашева.

— Считаешь, Екашев — соучастник?

— Как показывает экспертиза, горло Репьева перерезано сапожным ножом, который мы изъяли у Екашева. У него же оказались и репьевские сапоги с портянками… Не могу лишь понять: зачем старик уже мертвому пасечнику перерезал горло, разул его и в березовый колок спрятал флягу с медом? — Антон посмотрел на следователя. — Петя, что Козаченко о Екашеве говорит?

— Ровным счетом ничего.

— А пасечник не предлагал цыганам купить у него старинный золотой крест?

Лимакин утвердительно кивнул:

— Предлагал. Сначала заломил две тысячи, потом до одной сбавил, но Козаченко все равно отказался.

Антон задумчиво побарабанил по столу пальцами. Спросил у прокурора:

— Не этот ли крест привел Екашева на пасеку?

Прокурор пожал плечами и вздохнул.

— Умрет не сегодня-завтра старик, и придется нам, пожалуй, не только на кресте крест поставить.

Глава 17

Районная больница, где находился Екашев, была на окраине райцентра, в густом сосновом бору. Екашев лежал в светленькой одноместной палате. Укрытый до подбородка свежей белой простыней, он походил на скрючившегося ребенка, и лишь изможденное с седой щетиной лицо выдавало возраст. Глаза старика были закрыты, дыхание тяжелое, с прихрипом. У кровати стояли больничная табуретка и низенькая тумбочка. На тумбочке лежало румяное, чуть надкусанное яблоко. Антон, сев на табуретку, тихо окликнул:

— Степан Осипович…

Екашев медленно поднял веки. Почти полминуты глаза его абсолютно ничего не выражали, были страшно пустыми, как у мертвеца. Затем, почти внезапно, взгляд стал осмысленным, и старик еле слышно проговорил:

— Кажись, Игната Бирюкова сын?..

— Его. Антоном меня зовут… Как здоровье, Степан Осипович?

— Нету, Бирюков, здоровья… Загибаюсь основательно…

В палату вошла молоденькая медсестра. Извинившись перед Антоном, отсыпала из коричневого флакончика три таблетки и, подождав пока Екашев запьет их, удалилась. Проводив взглядом медсестру, старик озабоченно спросил:

— Не знаешь, Бирюков, сколько те лекарства стоят, какими меня потчуют?

— У нас лечение бесплатное, Степан Осипович.

— Это я понимаю… Только лекарства не за бесплатно делаются. Десятку, наверняка, стоят, а?..

— Есть и дороже.

— Что ты говоришь?!. — Екашев от удивления даже попытался приподняться. — В какую же копеечку это леченье обходится…

Наблюдая за Екашевым, Антон заметил, что, заведя разговор о деньгах, старик будто преобразился. Глаза его стали тревожно-колючими, крепкие мозолистые пальцы нервно заперебирали по простыне. Даже первоначальная одышка, мешавшая говорить, уменьшилась. Только в груди по-прежнему что-то булькало и хрипело.

— Говорят еще, будто бы в сумасшедших домах дураков всю жизнь лечат за счет казны, — продолжал Екашев. — К чему такие неразумные затраты? Если человек дураком родился, никакая больница ему ум не вправит…

— Вы, Степан Осипович, лучше расскажите о пасечнике. Что там произошло? — решил все-таки перебить старика Антон.

Екашев сник. Сунул было под простыню натруженные ладони, но тут же вытащил и сосредоточенно стал рассматривать мозолистые пальцы. Затем тревожно посмотрел на Антона и тихо спросил:

— Поможешь ли ты, Бирюков, мне оправдаться перед судом, если всю правду выложу?

Антон ответил неопределенно:

— Сначала послушаю, что расскажете, а после станет видно, чем помочь.

— Плохое расскажу…

— Плохое плохому — рознь.

Екашев натянуто усмехнулся.

— Другой, на твоем месте, златые горы наобещал бы, а ты — ничего. Все вы Бирюковы такие. Потому и уважаю вас, потому расскажу тебе, кто горло пасечнику распластал…

Старик закашлялся. Тяжело, с хрипом. Лицо его посинело. Выждав, когда приступ утих, Антон спокойно сказал:

— Кое-что, Степан Осипович, я знаю.

Екашев моргнул. С натугой спросил:

— Чего, например?..

— Горло сапожным ножом перерезали Репьеву вы. И сапоги с него сняли, и флягу с медом в колок унесли…

— И свой золотой крест забрал, — натужно добавил Екашев.

Признание было ценным, но Антон сделал вид, что и это для него не новость. Тяжело переводя дыхание, Екашев упавшим голосом спросил:

— Как ты узнал, Бирюков?

— Работа такая, Степан Осипович.

— Я ж ни единой живой душе не рассказывал…

— Разве в этом дело?

— А в чем, Бирюков?

— Кто совершил преступление, узнать легче. Труднее — разобраться: почему преступление совершено.

— А какая необходимость тебе знать, почему я пластанул Гриньку по горлу?

— От этого зависит степень вашей вины.

— Злость, Бирюков, меня погубила, — шепнул Екашев. — Как флягу с медом дотащил от пасеки до березника, в глазах помутилось, будто главная жила внутри лопнула… Мне ж нельзя тяжестей поднимать…

— Зачем же тащил флягу?

— От злости… Думал, крест золотой пропал…

— Значит, Репьев не вернул вам крест?

— По моей подсказке хотел еще с Агатой Хлудневской поторговаться. Агата-то верующая. Но не успел Гринька…

— Почему сами не продавали?

— Нельзя самому было. Меня, как облупленного, в Серебровке знают.

— Кто выстрелил в Репьева?

— Шуруп, должно быть…

— Кто это? Откуда?

— Холера его знает. Тюремный дружок моего младшего сына. Захара помнишь?

— Помню.

— Дак вот, в тюрьме они снюхались. И пасечник с ними раньше наказание отсиживал. Но Гринька, как в Серебровку приехал, за разум взялся, хотя и вино попивал…

Задавая вопрос за вопросом, Антон кое-как выяснил, что поздно вечером, накануне убийства, к Екашеву заявился пасечник Репьев с черным здоровым парнем, одетым в зеленый дождевик. В компании с ним стал распивать самогон. Из разговора подвыпивших собутыльников Екашев понял, что вместе они прошли не одну тюрьму, но Репьев освободился давно, а парень — недавно. Вспоминали они и Захара. Потом парень завел разговор о Барабанове. О чем говорил, Екашев не понял, но Репьев стукнул кулаком по столу и зло сказал парню: «Ну, Шуруп! Если пришьешь хоть одну душу в Серебровке, как самого последнего гада заложу или задушу своими руками!» После этого парень прижал уши и, когда Репьев ушел, спросил у Екашева: «У тебя, пахан, какого-нибудь завалящего ружьишка нет?» Екашев принес из амбара старый обрез, из которого иной раз стрелял собак, чтобы добывать себе на лекарство сало. Парень привязался: «Продай да продай». Пришлось уступить ему за пятерку обрез и один заряженный патрон. Парень просил еще патронов, но у Екашева их не оказалось.

— Откуда, Степан Осипович, у вас этот обрез взялся? — спросил Антон.

— Под полом старой часовни, что у родника была, вместе с золотым крестом еще в годы войны нашел.

— И столько лет хранили?

— Он пить-есть не просил.

— Почему теперь решили продать?

— Смерть, говорю, свою почуял. Хоть пятерку хотел выручить.

— Ну, и… что дальше тот парень?

— Остался у меня ночевать. Про Андрея Барабанова опять разговор завел.

— Он знал Барабанова? Знал, что тот собрался машину покупать?

— Ей-богу, Бирюков, первый раз про машину слышу.

В палату вошел Борис Медников, в этой больнице была его основная работа — хирургом. Пощупав у Екашева пульс, Медников показал Антону на часы — пора, дескать, закругляться. Екашев, заметив этот жест, встревожился:

— Обожди, доктор, обожди. Мне надо досказать Бирюкову главное. Слушай, Бирюков, слушай… Ушел тот Шуруп от меня часов в пять утра, а в восемь я сам за груздями подался. У поскотины поискал — нету. К пасеке — на грибное место — потопал. По пути Торопуня обогнал на самосвале, с Андрюхой Барабановым ехал. Подвезти хотел — я отказался, потому как задыхаюсь от бензинового духа в машине. С час, наверно, не прошло, слышу, на пасеке будто из моего обреза пальнули. Я рядом, в колочке, находился. Думаю: «Мать родная! Этот Шуруп вполне может мой золотой крест у Гриньки заграбастать!» Со всех ног кинулся к избушке — из нее цыганка молоденькая мелькнула. Думаю: «Все! Накрылся золотой крест!» Не помню, как добежал до избушки, и обомлел — Гринька с кровавой грудью у телеги валяется… Злоба лютая глаза мне тут застила. Будто в лихорадке затрясло: «Чего можно у пасечника вместо креста взять?» Схватил с телеги флягу с медом, дово-лок до березничка — жила лопнула. Вернулся к избушке, новые кирзухи на Гриньке увидел. Зачем такая роскошь мертвому? Потянул сапог — Гринька вроде рукой махнул и голову повернул набок. Не помню, как выхватил из кошелки сапожный нож, каким грузди резал… Больше Гриня не шевелился… Когда кирзухи снял, будто просветление наступило. Вспомнил, что пасечник на моих глазах прятал крест под свою постель. Сунулся в избушку, руку — под матрас. На месте крест! Пуще прежнего внутри все опустилось. Как пасечника сапоги домой принес, не помню… — Екашев надсадно задышал. — Оправдай, Бирюков, меня перед народом… Разъясни судьям, мол, лютая злоба разум старика помутила…

«Такая злоба, Степан Осипович, хуже называется», — хотел было сказать Антон, но, заметив, как лицо Екашева натужно стало синеть, промолчал. Медников, быстро выйдя из палаты, тут же вернулся с пухлой кислородной подушкой. Следом вбежала медсестра. Чтобы не мешать им, Антон тихо вышел в коридор.

Глава 18

Квартиру Ивана Екашева Слава Голубев отыскал быстро, однако, несмотря на его продолжительные звонки, за дверью никто не шелохнулся. Задумчиво потоптавшись, Слава хотел было нажать кнопку у соседней двери, но та, будто по щучьему велению, распахнулась, и выглянула из нее остроносенькая старушка.

— Вам кого надо, молодой человек?

— Екашевых надо, бабуся.

— На работе они, милый.

Голубев поехал на кирпичный завод, нашел Ивана. Разговор с ним ничего не добавил. Один только штрих заметил Слава — пораненную руку Ивана Екашева. Спросил — почему рука забинтована?

Иван рассказал, что ухажер соседки, крепко подгуляв, размахался столовым ножом. Екашев подсунулся успокаивать, да неловко за нож схватился — до самой кости развалил ладонь…

Встретившись в кабинете Голубева, Антон и Слава обменялись новостями. Голубев — о встрече с Иваном, Бирюков — о Екашеве-старшем.

Антон заинтересовался было раной Ивана, но, подумав, махнул рукой.

— То, что он рассказал тебе, пожалуй, правда. Кстати, соседа-буяна за шуточки с ножом привлекать надо. Но сейчас меня другое беспокоит… — Антон поднялся и заходил по кабинету. — Скажи, Слава, в райцентре есть уголовник по кличке «Шуруп»?

— Первый раз такую кличку слышу.

— Я тоже. Давай-ка вместе соображать. Одна голова хорошо, а две лучше. Может, какой-нибудь Шурупов есть?

Голубев задумался.

— Нет Шурупова. Винтиков есть.

— Черный, здоровенный?

— Наоборот. Хиленький сморчок-карманник.

— Не тот, значит. Еще?

Слава по памяти быстро перебрал все знакомые фамилии уголовников, но ни одна из них не подходила для того, чтобы стать производящей для клички «Шуруп». Начали прикидывать от обратного — опять ничего не получилось. После получаса бесплодных догадок Антон сел к столу и машинально взял телефонный справочник. Раскрывая его, спросил Голубева:

— Здесь отыскал Ивана Екашева?

— Почти случайно наткнулся.

Бирюков открыл раздел квартирных телефонов. Найдя фамилии, начинающиеся на букву «Т», будто сам себе сказал:

— Может, и у пани Моники есть на квартире телефон…

— У кого? — не понял Слава.

— У одной из знакомых Барабанова. — Антон быстро пробежал взглядом короткий столбец фамилий — Есть! «Тузкова М. Л., улица Целинная, двадцать четыре». И номер телефончика, пожалуйста…

— Майя Тузкова? — спросил Голубев.

Антон поднял на него глаза:

— Она. Лаборанткой на элеваторе работает. Знаешь?

— Не только Майю, но и самого Тузкова, то есть бывшего мужа ее, знал когда-то.

— Который, я слышал, повесился?

— Да.

— Как это произошло?

— Довольно оригинально. Пьяный забрался в платяной шкаф… и на шелковом галстуке… Ушел, как говорится, в мир иной.

— Причина?

— Пил и воровал.

— Как Майя к этому относилась?

— Скрывала краденое. — Слава оживился. — Однажды додумалась тайник в госбанке устроить. Она тогда там работала. Туфли и золотой браслет в служебный стол замкнула. Больше месяца мы их искали, пока мне в голову не стукнуло на работу к Майе заглянуть. Только присел к ее столу — она и обмерла. Сам Тузков по этому делу полтора года получил, а Майя, учитывая прежнюю ее добросовестную работу, столько же схлопотала, но условно. Из госбанка ее, конечно, уволили, и она устроилась на элеватор.

— А как теперь Тузкова? — спросил Антон.

— Пока ни в чем не замешана, но с дружками бывшего мужа, по-моему, общается. Недавно в ресторане видел ее с Сашкой Бабенко.

— Кто это такой?

— Похлеще карманника Винтикова. Из неполных тридцати — десять лет провел в местах заключения.

— Как выглядит внешне?

— Черный… Здоровый…

— Кличка?

— У нас он ни разу не попадался, кличку не знаю.

— Сашкой, говоришь, зовут? — Антон вдруг нахмурился. — Значит, Шура… Шур… Шуруп, а?..

— Вполне возможно! — подхватил Голубев, задумался, быстро заглянув в справочник и, словно не веря своим глазам, проговорил: — Смотри, Антон!.. Тузкова живет в том же доме, что и Иван Екашев.

Глава 19

Будучи не новичком в уголовном розыске, Антон Бирюков прекрасно понимал, что многие события и факты, кажущиеся поначалу необъяснимыми совпадениями, на самом деле закономерны и объяснимы.

— Не Сашку ли Бабенко успокаивал Иван Степанович, когда руку поранил? — неуверенно произнес Слава.

— Возможно. Еще?

— У Тузковой и Екашева на квартирах есть телефоны. С любого из них Майя и Иван Степанович, сговорившись, могли без свидетелей разыграть Барабанова с покупкой машины.

Антон, придвинув к себе телефонный аппарат, задумался.

— Сейчас, Слава, проведем психологический эксперимент. Я звоню Тузковой и спрашиваю, знает ли она Андрея Барабанова…

Голубев недоуменно поднял глаза:

— Что это даст?

— Многое. Во-первых, по тому, как отреагирует Тузкова, можно узнать, насколько близка она была с Барабановым. Во-вторых, если только Майя принимала участие в розыгрыше, она от неожиданности должна растеряться или хотя бы замешкаться. Согласен?

— Логично. Только… Ты скажешь, что говорят из уголовного розыска?

— Я ничего не скажу, я спрошу.

— А дальше?

— Будем действовать в зависимости от того, как отреагирует Майя.

В телефонной трубке долго раздавались продолжительные гудки, словно в квартире никого не было. Бирюков хотел было уже положить трубку, но в это время гудки прекратились и, похоже, нетрезвый женский голос нараспев протянул:

— Да-а-а…

— Майя? — быстро спросил Антон.

— Да-а-а.

— Вы знаете Андрея Барабанова из Серебровки?

Пауза была совсем незначительной.

— Андрея? — голос как будто протрезвел, в трубке громко треснуло и тотчас зачастили короткие гудки.

Голубев вскочил из-за стола.

— Что?!

— Она бросила трубку, — поднимаясь, сказал Антон. — Вот что, Слава! Я еду к Тузковой, а ты звони ей. Ответит — говори, что хочешь. Не ответит — все равно набирай ее номер. Пусть думает, что тот, кто только что звонил, не отходит от телефона.

— Слушай, ты ведь без оружия, — забеспокоился Голубев. — Возьми мой пистолет. Мало ли чего…

— Не надо, еще отберут, — пошутил Антон.

Оперативный «газик» стремительно промчался по сумеречному райцентру. Минут через пять Бирюков уже надавил кнопку звонка возле двери Майи Тузковой. В ответ — ни звука. Где-то внизу, под лестницей, тягуче промяукала кошка. Антон, оглядев пустующий тихий подъезд, нажал на кнопку еще раз и долго ее не отпускал. За дверью послышались осторожные шаги, словно к двери кто-то подкрадывался. Женский голос спросил нараспев:

— Кто-о-о?..

— Уголовный розыск, — спокойно сказал Антон. — Откройте, пожалуйста, надо кое-что у вас узнать.

— Бросьте разыгрывать, сейчас милицию вызову.

— Если не верите, я приглашу соседей.

Шаги за дверью удалились, но вскоре опять приблизились. Тот же голос проговорил:

— Подождите. Сейчас оденусь.

Ждать пришлось почти столько, сколько Антон мчался на «газике» от РОВД до улицы Целинной. Наконец за дверью послышался тяжелый вздох, щелкнул замок, дверь медленно отворилась на длинной запорной цепочке, и в образовавшейся щели Антон увидел невысокую женщину в коротком ситцевом халатике, внешне очень похожую на пани Монику из популярной телепередачи. В том, что перед ним Майя Тузкова, Бирюков не сомневался, однако на всякий случай спросил:

— Ваша фамилия Тузкова?

— Да-а-а.

— Вы впустите меня в квартиру?

— Документы покажите.

— Пожалуйста.

Антон протянул служебное удостоверение. Тузкова изучала его долго. Возвратив, вялым движением сняла с двери цепочку.

— Входите.

Бирюков, войдя в узкую прихожую, мельком огляделся. Слева была кухня. Хотя лампочка в ней и не горела, но на кухонном столе можно было различить остатки недавнего пиршества и массивную пепельницу с грудой окурков. Справа — небольшой зал, ярко освещенный люстрой со стеклянными висюльками. Из зала — дверь в комнату, где виднелась кровать. В квартире сильно пахло табачным дымом, а под потолком, как показалось Антону, даже еще не успели раствориться сизоватые дымные полосы. В комнате-спальне настойчиво звонил телефон.

— Вы одни? — спросил Антон.

— Да-а-а, — ответила Тузкова. — Что вам нужно?

— Давайте присядем. Разговор серьезный…

— Да-а-а?.. — Тузкова с явной неохотой повернулась к Антону спиной и направилась в зал.

Пройдя за ней, Бирюков по привычке прежде всего сориентировался. В спальне так же, как в кухне, света не было. Балконную дверь и широкое окно в зале прикрывала плотная красная штора. Справа — диван-кровать, на которой таращил глаза-пуговицы большой плюшевый медвежонок, и в углу — крупноэкранный телевизор на высоких черных ножках. Слева — полированный шифоньер, а рядом с ним — выкрашенная в голубой цвет двухстворчатая дверь, прикрывающая нишу платяного шкафа, где, судя по рассказу Голубева, повесился Тузков. Посредине зала — квадратный стол, возле него четыре стула.

Тузкова взяла один из них, поставила так, чтобы усадить Антона спиной к выходу из зала и к платяной нише. Сама села на диван-кровать, обхватив ладонями локти.

Притихший на несколько секунд телефон зазвонил снова. Тузкова не шелохнулась. Посмотрев на нее, Бирюков, изображая недоумение, спросил:

— Кто так настойчиво звонит?

— Хулиган какой-то.

— Он и поговорить нам не даст. Разрешите успокоить?

На лице Тузковой не дрогнул ни один мускул. Несколько затянув ответ, она, пожав плечами, равнодушно сказала:

— Успокойте, если сможете.

С самого первого момента, как только Антон вошел в квартиру, его не покидало чувство, что здесь, кроме самой хозяйки, присутствует еще кто-то. Поэтому он приготовился ко всему. Быстро сняв телефонную трубку, спокойно проговорил:

— Бирюков из уголовного розыска. Кого надо?

— Антон, она ни разу мне не ответила, — протараторил Голубев.

— Вы не туда попали… Поняли меня?

— Понял, жду, — мигом догадался Слава.

Положив трубку, Бирюков взглянул на расправленную постель и вышел в зал. Тузкова сидела в прежней позе, обхватив ладонями локти. Вид у нее на самом деле был чуточку пьяный, и Антон решил заговорить о том, ради чего сюда приехал:

— Скажите, Майя, вы знаете Андрея Барабанова?

— Знаю, — спокойно ответила Тузкова. — Бывший муж одной из наших лаборанток.

И замолчала, будто никакой Барабанов совершенно ее не интересовал. Пришлось Антону опять проявить инициативу:

— Когда вы с ним последний раз встречались?

— Я с Барабановым вообще не встречаюсь.

— А на позапрошлой неделе?

— На каком основании я должна перед вами отчитываться. Вы что, муж мне?

— Я сотрудник уголовного розыска… — начал было Антон. Но Тузкова грубо оборвала его:

— И это дает вам право врываться ночью в квартиру и задавать дурацкие вопросы?

— Во-первых, сейчас далеко еще не ночь, во-вторых, я вошел в квартиру с вашего позволения, а в-третьих, не надо из мухи раздувать слона, — Антон посерьезнел. — Я пришел к вам не ради амурного разговора… Вы не слышали, как серебровский шофер Тропынин хотел по телефону подшутить над Барабановым насчет покупки машины?

Тузкова растерянно отвела взгляд в сторону:

— Вам обязательно это надо знать?

— Обязательно.

— Хотите сплетницей меня выставить?

— Нет, хочу знать правду.

— А потом скажете Тропынину, что я на него наговорила?

— При необходимости сотрудники угрозыска умеют хранить тайну.

— Значит, Тропынин о нашем разговоре не узнает?

— Не будем рядиться.

Майя нахмурилась, прикрыла полой халата обнаженную ногу и неуверенно стала рассказывать, как лаборантка Вера и шофер из Серебровки Тропынин хотели подшутить над Барабановым. Сейчас Тузкову прямо-таки нельзя было узнать. Бирюкову даже показалось, будто она всерьез подражает телевизионной пани Монике.

За стенкой крутили магнитофон, в подъезде тоскливо мяукала кошка, на кухне журчала вода, бегущая потихоньку из крана.

— Вера и Тропынин звонили при вас? — спросил Антон, когда Тузкова, пересказав «розыгрыш», замолчала.

— Не-е-ет. Тропынин начал звонить, а я, сделав анализ, ушла из лаборатории.

— Но вы как будто уверены, что они звонили…

— Конечно, уверена. Вера на каждом шагу мстит Барабанову.

Бирюков хотел задать очередной вопрос, однако вдруг показалось, будто то ли у шифоньера, то ли у платяного шкафа скрипнула дверца. Он чуть-чуть скосил глаза вправо и заметил, что одна из голубых створок ниши, начавшая было раскрываться, медленно прижалась на прежнее место. Лицо Тузковой окаменело, но она тут же, видимо, стараясь отвлечь Бирюкова, капризно спросила:

— Собственно, что вам от меня нужно?

— Вы Шурупа знаете? — вдруг спросил Антон.

На лице Тузковой промелькнуло похожее на испуг недоумение:

— Кого-о-о?

— Сашку Бабенко.

— Сто лет его не видела, — ответила Майя, но от внимания Антона не ускользнуло, какой силы воли стоило ей ответить спокойно. Придерживаясь намеченного принципа неожиданности, он опять спросил:

— Кто у вас в квартире прячется?

Лицо Тузковой вспыхнуло так, словно ей припечатали пощечину. На несколько секунд Майя даже онемела, но тут же подскочила, как ужаленная:

— Вы издеваетесь?!

Антон тоже поднялся. Спокойно проговорил:

— Откройте шкаф.

— Это произвол!

— Я приглашу понятых…

Дальнейшее произошло молниеносно. Створки голубой двери с треском распахнулись. Под ярким светом люстры игрушечной молнией сверкнуло узкое лезвие финки и острым, как шило, концом уперлось Антону в живот.

Детина чуть не под потолок, ошалело выпучив глаза, дыхнул перегаром:

— Шевельнешься — кишки наружу…

В критических ситуациях люди ведут себя по-разному. Одни бросаются на противника, у других вырывается крик отчаяния, третьи падают в обморок. Ни того, ни другого, ни третьего с Бирюковым не произошло. Словно с недоумением глядя в остекленевшие черные глаза, Антон почти безотчетно проговорил:

— Вот, оказывается, ты какой, Шуруп Бабенко…

— Тих-х-о, угр-р-розыск, — прохрипел детина и для устрашения почти взвизгнул: — Понял, да?!

«Злить не надо», — мелькнуло у Антона.

— Зря ты так, Бабенко…

— Тихо!! На хвост сел? Шурупа голыми ручками хотел с-сцапать? — Острый конец финки, пропоров Антону пиджак, коснулся тела. — Сейчас сам чики-брики с-сцапаешь…

— Зря, Бабенко. Зачем тебе лишнее убийство?

— Терять нечего. Что за две, что за три мокрухи — вышка одна. Шевельнись, с-суконка, ш-ш-шевельнись…

Глаза Шурупа безумно горели. Рот ощерился. Терять Бабенко действительно было нечего, и Антон отлично понимал, чем может кончиться неосторожное движение. Спасти могла только мгновенная реакция. Резко отшатнуться назад? Там — стол. Вправо? Шифоньер. Влево? Шуруп стоит так, что при этом движении финка войдет в живот до самого позвоночника. Что делать?..

— Слушай, Бабенко, уходи по-доброму…

В лицо дыхнул заряд перегарной вони:

— Х-ха! Ш-шутишь, детка?! Становись на колени!

— Ты ведь пырнешь, коли шевельнусь.

— Пыр-р-рну.

— Ну, а зачем мне это, Бабенко? Убери нож, ты и без него сильней меня.

— Х-ха! Нашел дуру. Становись, с-с-суконка…

«Сколько он весит, этот Шуруп? Не меньше центнера. Хватит силы бросить его? Должно хватить. Только бы на секунду он отвел взгляд, отвлекся. Ну, покосись, Шуруп, на Тузкову покосись… Прижимаешь финку? А рука дрожит, чувствуется по финке, что дрожит. Оказывается, и для тебя не так просто зарезать человека?.. Только бы не промахнуться… Прежде всего надо втянуть живот, чтобы финка не зацепилась… Я готов, Шуруп. Отвлекись на секундочку! Переглянись с Тузковой или заговори с ней».

— Н-н-ну! — рявкнул Бабенко. — Чего глазами сучишь?!.

Что произошло в следующую секунду, окаменевшая Тузкова, видимо, не поняла. Финка, сверкнув лезвием, мелькнула в прихожую, а Шуруп, утробно ёкнув, в одно мгновение перевалился мешком через пригнувшегося Бирюкова и, чуть не задев длинными ногами люстру, с грохотом ударился головой в пол. Перемахнув через него, словно через труп, Бирюков подхватил в прихожей финку и вбежал в спальню. Зажужжал диск телефона.

— Слава! Срочно ко мне! С опергруппой…

Все это промелькнуло перед Тузковой, будто в калейдоскопе. Когда Антон выскочил из спальни в зал, Майя, зажав ладонями рот, так и стояла возле диван-кровати, словно окаменевшая. На полу, приходя в сознание, шевельнулся Бабенко.

Глава 20

Мягкое сентябрьское солнце заполняло просторный кабинет начальника РОВД, поигрывая бликами на толстом настольном стекле и на лезвии остро заточенного финского ножа, лежащего поверх пухлой пачки денег.

Посмотрев на деньги, подполковник Гладышев повернулся к Бирюкову и спросил:

— Значит, просчитался Шуруп с Барабановым?

— Да, Николай Сергеевич, — ответил Антон. — Бабенко рассчитывал, что Барабанов будет иметь при себе не меньше пяти тысяч рублей, а у того наличными оказалось всего полторы.

— Ну, Шуруп, — покачал головой Борис Медников. — Чем Репьев-то ему насолил?

— Пасечник припугнул Бабенко, что выдаст его в случае убийства, а такие угрозы, Боря, убийцы не прощают.

— Непонятно, зачем он екашевский обрез до самой Крутихи под полой тащил?

— Во-первых, чтобы отпечатки свои уничтожить, а во-вторых, не хотел наводить на след Екашева. Насчет старика у Бабенко были дальние планы. Знал, что у того есть деньги.

— Хорошо, разве Шуруп не мог ножом покончить с Репьевым?

— Репьев был не из тех, кого легко ножом достать, — сказал Антон. — Бабенко это знал и решил бить наверняка. Кстати, за обрез он заплатил Екашеву двадцать пять, а не пятерку.

— Где же Екашев деньги прячет?

Тут вмешался прокурор:.

— Деньги Екашев нажил трудом и может держать их, где хочет. Другой вопрос, какая необходимость в таком изнурительном накопительстве?..

С улицы через распахнутое окно донесся размеренный цокот лошадиных копыт по асфальту. Прокурор, подойдя к окну, сумрачно продекламировал:

— Цыгане шумною толпой покочевали в Серебровку.

— Опять туда? — спросил подполковник.

— Заработанные деньги получать.

— Что-то Левки с Розой не видно, — рассматривая пеструю толпу, сказал Антон.

— Ушли они из табора, — проговорил прокурор.

Подполковник обвел взглядом присутствующих:

— Что, товарищи, будем считать расследование законченным?..

Прокурор отвернулся от окна и утвердительно наклонил голову:

— Петр Лимакин уже обвинительное заключение составляет. Передадим дело в суд.

Степан Осипович Екашев скончался в районной больнице за неделю до начала суда. Вскоре после его смерти в подполе обветшалого дома в Серебровке нашли тайник с необычным кладом. Глубокая, выложенная кирпичом ниша была заполнена перевязанными дратвой пачками денег, в каждой из которых было ровно по тысяче рублей. И насчитали этих пачек девяносто девять штук. До ста не хватало одной-единственной…

Content

Михаил Черненок
При загадочных обстоятельствах
Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20