Борис Фрезинский

Судьбы Серапионов. Портреты и сюжеты

От Серапионовых Братьев к Серапионовым Кузенам

История литературной группы «Серапионовы Братья» не слишком привлекала к себе внимание в оттепельные и застойные годы, поскольку список Серапионов фактически не включал запретных и, как казалось, ярких имен (за исключением, конечно, разгромленного Ждановым и на время запрещенного Зощенко); это в основном были здравствующие советские писатели, «классики», лауреаты, авторы многотомных собраний сочинений. То ли дело — символисты, акмеисты, футуристы, кубофутуристы, да, в конце концов, и в советскую пору — лефовцы, имажинисты, конструктивисты, перевальцы… Старые издания книг и альманахов широкому читателю давно были не доступны, и раннюю прозу Серапионов не знали, о её качестве не подозревали (скажем, имя Лунца узнали из доклада Жданова 1946 года, а что Лунц написал — оставалось неведомо). Разве что хорошие стихи раннего Тихонова, чуть подправленные автором, были доступны. У остальных же ранние, живые страницы заклеили поздними и подчас — мертвыми. С другой стороны, в оттепель, когда на волне реабилитанса переиздали (пусть и с купюрами) книги репрессированных авторов, расширив представление о русской литературе 1920-х годов, Серапионов эта волна коснуться не могла — физически реабилитировать было некого и ранняя их проза осталась под запретом (раннего Зощенко, выборочно, издавать стали). Сами «классики» особенно не настаивали на перепечатке раннего и прочно забытого, как бы смирившись с установкой, что если они чего и добились в литературе, то исключительно вопреки своей молодости, а отнюдь не благодаря ей. Давно привыкнув не пробивать лбом стену и радуясь отменным тиражам советских своих книг, вкушали они покой и официальную госславу. И к сформировавшемуся их имиджу привыкли, за подновление его не бились, да и кое-что из давней литпродукции давно уже было выправлено авторами в угоду власти и запросам нового времени; в таком исправленном виде литнаследие их пылилось в томах поздних утомительных собраний сочинений, не побуждая читателя бессмысленно отыскивать в куче жемчужное зерно (исключением, пожалуй, был каверинский шеститомник шестидесятых годов, приоткрывший несколько ранних вещей автора)…

Интерес к Серапионам, поздний, возникший, когда новое отношение к советской литературе, как некоему социокультурному феномену XX века, еще только начинает складываться. К тому же весь литературно-исторический фон, на котором происходило становление группы, стал доступен обзору, так что картине прошлого ничто не мешает быть полной.

Судьба у каждого Серапиона была своя, хотя похожесть судеб налицо, что неудивительно. Время оказалось одинаково безжалостно к ним ко всем, но сопротивлялись они ему (пусть и неосознанно, утверждая, что время всегда право) по-разному.

Панорама судеб Серапионов дает общую картину времени и литературы — даже в беглых портретах, тем более — в подробных, хоть и выборочных, сюжетах…

Студия «Всемирной литературы»

Обширная мемуарная литература о Серапионовых Братьях давно уже установила время и место их рождения: Петроград, Дом Искусств (на углу Невского и Мойки), 1 февраля 1921 года.

Дом Искусств важен не сам по себе, а разместившейся в нем литературной Студией, которая существовала и до его создания, как «Студия переводчиков» при издательстве «Всемирная литература».

Открылась она в июне 1919 года по инициативе Гумилева (в советскую пору, чтобы можно было её упоминать, писали о создавшем студию Горьком и еще не запрещалось называть Корнея Чуковского; в советских источниках по части Серапионов ссылки бывают преимущественно на них, мы тоже вынуждены цитировать их чаще других). В 1921 году о той «Студии переводчиков» вспоминалось не в пример свободнее: «Весной 1919 г. по мысли поэта Н. Гумилева была организована при издательстве Студия, имевшая целью подготовить необходимых для „Всемирной литературы“ переводчиков и попутно дать литературное образование молодым поэтам и беллетристам. Четырехмесячные работы этой Студии протекали очень успешно, но показали, что интересы молодежи направлены, главным образом, на самостоятельную, а не переводческую работу»[1]. Помещение для Студии нашли тогда Корней Чуковский и сподвижник Горького, директор издательства «Всемирная литература» А. Н. Тихонов (Серебров). Чуковский потом уже вспоминал, как вместе с А. Н. Тихоновым забрел случайно в дом Мурузи на углу Литейного и Спасской (литературно известный в Питере — в начале века там жили Мережковский и Гиппиус, а во второй половине, до отъезда в США — Бродский) и, забредя, обнаружили пустующую квартиру, еще недавно занимала её организация эсеров, а теперь бросила. Осмотрев квартиру, А. Н. Тихонов вопросил: «А не сгодится ли она для Студии?». «О Студии мы мечтали давно, — продолжает рассказывать Чуковский, понимавший, что упоминать тут Гумилева бесполезно: все равно вычеркнут. — „Всемирная литература“ — издательство, руководимое Горьким (и — добавим — открытое им в Питере 4 ноября 1918 года и просуществовавшее до 1924 года — Б.Ф.), — чрезвычайно нуждалось тогда в кадрах молодых переводчиков. „Стоит только, — тут же решили мы оба, — высушить полы, да очистить их от промокшей бумаги, да стереть непристойные рисунки и надписи, оставленные на стенах беспризорниками, — и можно будет здесь, в этой тихой обители, начать ту работу, к которой уже давно побуждает нас Горький: устроить нечто вроде курсов для молодых переводчиков, чтобы они могли овладеть этим трудным искусством“»[2]. Так, весной — летом 1919 года, возникла литературная Студия при издательстве «Всемирная литература». Горький назвал её «Студией переводчиков» и так формулировал для неё задачу: «Воспитать кадры литературно и художественно грамотных переводчиков, способных — насколько это вообще возможно — ознакомить русского читателя с тайнами слова и красотою образов литературы европейской. Задача несколько утопическая, но, как известно, в России всего меньше боятся утопии»[3]. Планы издательства были грандиозны (перевод и издания всех памятников мировой литературы); разработаны они были собравшимися вокруг Горького лучшими литературными силами города (писателями и филологами). Времена были голодные, и работа в молодом издательстве всех их как-то кормила. Однако для реализации грандиозно задуманных планов не хватало людей.

Несколько будущих Серапионов начинали свой литературный путь именно на Литейном, в Студии при «Всемирной литературе», хотя занимались они там недолго…

Теперь о времени, о том, что творилось тогда в Питере.

Незабываемый 1919-й

О, скажет человек, знакомый с советской исторической мифологией и с советской же литературой, эту мифологию внедрявшей в массы: «Незабываемый 1919-й» — это отмеченные Сталинской премией пьеса Всеволода Вишневского и фильм, снятый по его сценарию. Шедевр изображал, как летом 1919 года т. Сталин спас красный Петроград от интервентов и белогвардейцев. Товарищ Сталин действительно приезжал в Петроград летом 1919 года (невзлюбил он его позже) с мандатом члена Революционного Военного Совета Западного фронта, и как раз тогда удалось оттеснить белогвардейские войска от города (смертельной опасности красному Питеру, правда, летом не было). При этом власть большевиков в Питере т. Сталин не спас, потому что не была уничтожена опасность повторного (и уже действительно опасного) наступления войск Юденича.

Эти сюжеты к нашей теме имеют некоторое отношение. В «Дневниках» Корнея Чуковского на сей счет имеется одна только майская запись («Теперь всюду у ворот введены дежурства. Особенно часто дежурит Блок…»[4]). А вот в «Записных книжках» Блока их больше (3 мая: «Объявлено о каком-то призыве»; 14 мая: «Новые угрозы осадного положения»; 17 мая: «Слухи об английском десанте»; 25 мая: «Слухи, что белые у Волосова и Гатчины попали в мешок»; 12 июня: «В Кронштадте взорвали форт»; 14 июня: «Обыски в городе»[5]).

Есть еще записи об этих событиях в дневниках известной переводчицы А. И. Оношкович-Яцыны — она с 1920 года занималась в семинаре поэтического перевода у М. Л. Лозинского и была знакома с частью Серапионов (7 мая: «Опять стали ждать белых, и все пошло вверх дном»; 19 мая: «Завтра с десяти до двенадцати я дежурю в подъезде. А на душе тревожно. Белые под Гатчиной. Идут на Красное. Что день грядущий нам готовит?»; 6 июня: «Белые разбиты. Все мерзко!»; 15 июня: «Ночью был обыск. Ходили какие-то типы с огарками и рылись в вещах, ничего не нашли и ушли, оставив хаос и беспорядок»; 28 июня: «А ночью опять был обыск»; 3 июля: «Комиссариат. Обыск и никого не выпускают…»[6]).

В сентябре 1919 года, хорошо подготовившись, отлично вооруженная армия Юденича начала настолько успешное наступление на Питер, что сходу взяла Гатчину и Царское село, вплотную приблизившись к городу. В «Дневниках» К. Чуковского о том ни слова; а Блок записывает скупо, но аккуратно — 3 октября: «Налет аэропланов на город»; 14 октября: «Ночью — пушки»; 15 октября: «Запрещено все (лавки, театры, телефоны)»; 20 октября: «Четыре выстрела с броненосца перед окнами»; 23 октября: «Канонада надоела. Опять ночное зарево»[7]… Любопытные записи и в дневниках Оношкович-Яцыны, ожидающей белых, — 18 октября: «Белые взяли Красное Село. Положение серьезное. Троцкий пишет о возможных сражениях на улицах города»; 20 октября: «Красная газета гласит, что положение Петрограда угрожающее. Можно ходить только до восьми часов. Театры и кино закрыты. Цены выросли до безумия: масло 1200 р., капуста 75 р., мука 300 р., яйца 500 р. У нас запасов нет, и потому положение тоже угрожающее… Тяжелый, как взрыв, выстрел. Через десять минут второй… Очевидно стреляют с красных судов из Морского канала. Это шестнадцатидюймовки. Небо всё в красных и желтых полосах, жуткое, зловещее. Белые отвечают легкой артиллерией»; 21 октября: «В пять тридцать меня разбудила канонада. Были видны в окно желтые вспышки. На рынке хоть шаром покати…»; 25 октября: «Вчера красные взяли Царское Село. Петроград ершится баррикадами, проволочными заграждениями и т. п.»; 7 ноября: «Коммунисты справляют свою вторую годовщину…»[8].

Есть еще рассказ Михаила Слонимского, записанный Р. Гулем, о том, что в городе большинство людей были уверены: Юденич Петроград возьмет, и этому радовались, как началу конца большевизма; явно радовались Мережковские. «И вот, — рассказывал Слонимский в Берлине в 1927 году запоминающему Гулю, — иду я в эти дни по Невскому, вижу, бежит-спешит Дмитрий Сергеевич. Мы с ним столкнулись. — Куда вы, Дмитрий Сергеевич, так спешите? — Да в Госиздат, — говорит, — гонорар получить, а то ведь, как Юденич вступит, все пропадет… — и побежал»[9].

Есть еще рассказ художницы Валентины Ходасевич, дружившей с Горьким. Уже бабахали пушки и к Алексею Максимовичу тайком захаживали представители обеих сторон. Люди из Смольного предупреждали: если белые займут город, вас повесят на ближайшем фонаре около дома; «многие уже уехали, — сообщали они, — а для вас есть распоряжение насчет специального вагона». Представители другой стороны («странно одетые люди») шепотом успокаивали: «Наши уже на Лиговке, но вы не бойтесь — как только займем город, поставим охранять вас вооруженных солдат, не паникуйте и оставайтесь здесь»[10].

С точки зрения председателя Реввоенсовета Республики, тогдашние события в Петрограде выглядели так. Глава Коминтерна, Северной Коммуны и Петрограда т. Зиновьев был деморализован. В Москве глава Совнаркома т. Ленин начал склонять Политбюро к сдаче города (Деникин уже взял Орел и угрожал Туле, бороться на два фронта казалось не по силам). Глава Реввоенсовета Республики т. Троцкий, прибыв с Южного фронта в Москву и понимая опасность для власти большевиков питерского наступления Юденича, не согласился со сдачей Петрограда. Он переубедил т. Ленина и 16 октября выехал на своем знаменитом боевом поезде в бывшую столицу наводить порядок. На месте положение оказалось почти безнадежным; сопротивления белым фактически не было. В 1929 году т. Троцкий вспоминал: «Центром растерянности был Зиновьев… В благоприятные моменты Зиновьев очень легко забирался на седьмое небо. Когда же дела шли плохо… Зиновьев ложился обычно на диван… На этот раз я застал его на диване. Вокруг него были и мужественные люди, как Лашевич[11]. Но и у них руки опустились»[12]. Наступление Юденича продолжалось, и 21-го октября его войска подошли к Пулковским высотам. В этот день все и решилось: энергично организованные т. Троцким силы остановили наступление белых, а затем перешли в контрнаступление и погнали армию Юденича до Эстонии, где она была разоружена[13].

Отныне в Питере военный коммунизм утвердился прочно. У кого были надежды на поражение большевиков, те с ними расстались и мало-помалу начали готовиться к эмиграции. А т. Зиновьев мог снова забраться на седьмое небо и творить в городе, что хотел…

Студия «Дома Искусств»

Все это неспокойное время (с июня по ноябрь 1919 года) «Студия переводчиков» при издательстве «Всемирная литература» работала, как ни в чем не бывало, в доме Мурузи на Литейном. Правда, вспоминает К. И. Чуковский, четыре студиста погибли осенью 1919 года («кто в боях, кто на койках заразных бараков»[14]).

В ноябре 1919 года стараниями и энергией уж точно Горького реализовался еще один проект: у городских властей (Зиновьев и его команда) добились разрешения открыть в центре города Дом Искусств (в пустовавших апартаментах купцов Елисеевых на углу Мойки и Невского) и 19 ноября 1919 года его открыли. Дом Искусств стал новым городским литературно-художественным клубом (слово «салон» не идет ко времени) — там устраивали и выставки, и концерты, и лекции[15]. Отличие этого клуба от других (Дом литераторов, Дом ученых) было вот в чем. В свободных его комнатах (бывших меблирашками и помещениями для прислуги) создали общежитие для бесквартирных литераторов и художников. Общежитие удавалось отапливать и освещать, а поселившихся в нем еще иногда и подкармливать (какие-то предельно скудные продукты, бывало, завозились). И тогда Студия при «Всемирной литературе» перебралась из дома Мурузи в Дом Искусств, и постепенно об её издательском происхождении забыли.

Дом Искусств открылся 19 ноября 1919 года (в записных книжках Блока — сухая запись: «Открывается Дворец искусств на углу Невского и Мойки»[16]). По моде времени стали называть его сокращенно: «Диск». Владислав Ходасевич пишет: «Под „Диск“ отдали три помещения: два из них некогда были заняты меблированными комнатами (в одно — ход с Морской, со двора, в другое — с Мойки); третье составляло квартиру домовладельца, известного гастрономического торговца Елисеева. Квартира была огромная, бестолково раскинувшаяся на целых три этажа, с переходами, закоулками, тупиками, отделанная с убийственной рыночной роскошью»[17]. О самой церемонии открытия К. И. Чуковский на следующий день записал в дневнике: «Итак, вчера мы открывали „Дом Искусства“. Огромная холодная квартира, в которой каким-то чудом натопили две комнаты — стол с дивными письменными принадлежностями, всё — как по маслу: прислуга, в уборной графин и стакан, гости. Горького не было, он болен. Все были так изумлены, когда им подали карамельки, стаканы горячего чаю и булочки… Заседания не описываю, ибо Блок описал его для меня в Чукоккале[18]… Мы ходили осматривать елисеевскую квартиру (нанятую нами для Дома Искусств). Безвкусица оглушительная»[19]. Далее Корней Иванович называет тех, кто не пришел на открытие: Сологуба, Мережковского, Петрова-Водкина. Блок же, наоборот, перечисляет явившихся; среди них: Добужинский, Анненков, Щуко, Немирович-Данченко (писатель), Гумилев, Замятин, Ольденбург…

Были избраны действительные члены Дома Искусств (не все жаждущие попали в их число — Чуковский записал реплики рассерженного Н. Н. Пунина, тогда очень левого, его не избрали[20]), среди избранных — художники Добужинский и Бенуа, композиторы Асафьев и Глазунов, но, главным образом, — писатели. Организация в Доме общежития для литераторов оказалась тем еще удобной, что в доме, брошенном купцами Елисеевыми, оставалась их челядь, ожидая возвращения господ — она дом оберегала и теперь стала официально в нем трудиться по своим прежним должностям, прислуживая литераторам. Всего под общежитие отвели 63 комнатушки. Вот некоторые постояльцы Диска: писатели О. Мандельштам, Н. Гумилев, В. Ходасевич, В. Шкловский, О. Форш, А. Грин, М. Шагинян, М. Лозинский, В. Пяст, Вс. Рождественский, Л. Лунц, М. Слонимский (комната, в которой поселили молоденького секретаря Дома Искусств и станет местом Серапионовских собраний!), А. Тиняков, художники В. Милашевский, А. Щекатихина…

Теперь о Студии. Общее руководство ею поручили К. И. Чуковскому. Горький пишет, что было в Студии человек сорок молодежи[21], но он имеет в виду первый этап её существования, т. е. «Студию переводчиков» в доме Мурузи. Бывший в ту пору юным студистом, Н. Чуковский, вспоминая легендарные годы, число слушателей уточняет: «Всего в Студии было 337 студистов»[22]. Разброс данных, как видим, чудовищный. Однако оба источника не врут. Н. Чуковский пишет о Доме Искусств, а с переходом Студии туда она существенно разрослась.

Л. Лунц в не подписанной им заметке «Литературная Студия Дома Искусств» пишет, что «четырехмесячные работы Студии протекли очень успешно, но показали, что интересы молодежи направлены, главным образом, на самостоятельную, а не на переводческую работу»[23].

Поэтому тематику лекций расширили.

Приведем перечень лекционных курсов, которые читались в литературной Студии Дома Искусств:

Н. С. Гумилев «Драматургия»

Андрей Белый «Ритмика»

A. З. Штейнберг «Эстетика»

B. М. Жирмунский «Теория поэзии»

В. Б. Шкловский «Теория сюжета»

К. И. Чуковский «История современной английской литературы»

А. В. Амфитеатров «История итальянской литературы»

Б. М. Эйхенбаум «Толстой».

Наряду с лекционными курсами очень популярны были и семинары:

«Техника художественной прозы» — Е. И. Замятин

«Практические занятия по поэтике» — Н. С. Гумилев

«Перевод стихов» — М. Л. Лозинский

«Перевод прозы» — А. Я. Левенсон

Отмечу также занятия по новым языкам: английский — С. К. Боянус и М. И. Бенкендорф (знаменитая дама Горького, или «железная женщина», по выражению Берберовой); итальянский — Г. Л. Лозинский. Не упомянуты в этом списке и семинары К. И. Чуковского и В. Б. Шкловского (их вспоминают мемуаристы[24] — возможно, правда, семинар Чуковского, посвященный как критике, так и поэтическому переводу, велся в доме Мурузи, а в семинар Шкловского превращались его лекции).

После летнего перерыва, в октябре 1920 года, занятия в Студии возобновились. Альманах «Дом искусств» в № 1 сообщает о количестве слушателей: «записано свыше 350»[25] (вот подтверждение точности Н. Чуковского!) и о начале новых курсов:

Н. Н. Евреинов — «Философия театра»,

Н. Н. Шульговский — «Основные вопросы изучения поэзии»,

Ю. Н. Тынянов — «Пародия в литературе»,

Н. О. Лернер — «Семинарий по Толстому».

Горький и К. Чуковский называют среди лекторов Студии еще поэта и ассириолога В. К. Шилейко[26], а в хронике альманаха «Дом Искусств» его почему-то нет.

В 1996 году в Рукописный отдел ИРЛИ поступил листок, аккуратно заполненный рукой Н. С. Гумилева: «„Расписание лекций“ Литературной Студии при Доме Искусств». Приведем его здесь и как свидетельство интенсивности работы и лекторов, и слушателей (пять раз в неделю по шесть часов вечернего, для многих слушателей — послерабочего, времени):

Понед.<ельник>.

4–6 Лернер Ист.<ория> р.<усской> поэз.<ии>

6–8 Шилейко Ритмика

8–10 Лозинский Студ.<ия> по пер.<еводу>

Вторник

4–6 Шилейко — Мифология

6–8 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (раз.<бор> ст. <ихов>)

8–10 Чуковский Сем.<инар> по крит.<ике>

Среда

4–6 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (разб.<ор> ст.<ихов>)

6–8 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (разб.<ор> ст.<ихов>)

8–10 Чуковский Сем.<инар> по крит.<ике>

Четверг

4–6 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (разб.<ор> ст.<ихов>)

6–8 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (занятия с 2 гр.<уппой>)

8–10 Шилейко Ритмика

Пятн.<ица>

4–6 Шилейко Поэтика

6–8 Гумилев Теор.<ия> поэз.<ии> (занятия с 1 группой)

8–10 Чуковский[27]…

Перечень лекторов и темы их курсов впечатляют независимостью от того, что творится в стране, и кажущейся терпимостью к этому городской власти. Продолжалось так недолго: пока Горький был в Питере, но и тогда идеологически ортодоксальные чиновники высказывались о Студии резко. Обвинение было четким: вокруг Дома Искусств идет «централизация буржуазии»[28]. Чуковскому все время приходилось убеждать власти: они заблуждаются, имеет место какое-то недоразумение. Это стало настолько привычным, что даже в 1960-е годы, перечисляя в воспоминаниях самых запомнившихся тогдашних студистов, К. Чуковский, наряду с тремя будущими Серапионами, рефлекторно указал никому не известного Глазанова — «коммуниста, широкоплечего и рослого, в кожаной куртке, в сапогах до колен»[29]…

337 слушателей Студии были расписаны по семинарам и лекциям; будущие Серапионы посещали (не все и не всё одновременно):

— семинар Е. И. Замятина — Л. Лунц, И. Груздев, М. Слонимский, Н. Никитин, М. Зощенко, («Длинная, с колоннами, комната в Доме Искусств: студия. И тут они — вокруг зеленого стола: тишайший Зощенко; похожий на моего чудесного плюшевого Мишку — Лунц; и где-то за колонной — Слонимский; и Никитин — когда на него смотришь, кажется, что на его голове — невидимая бойкая велосипедная кэпка» — из воспоминаний Е. Замятина[30]);

— семинар Н. С. Гумилева — Е. Полонская, В. Познер и Н. Чуковский; семинар К. И. Чуковского — М. Зощенко, Е. Полонская, В. Познер, М. Слонимский, Л. Лунц, Н. Тихонов;

— семинар В. Б. Шкловского — Л. Лунц, Е. Полонская, М. Слонимский («Занимался в студии „Всемирной литературы“, читал о „Дон Кихоте“. Было пять-шесть учеников, ученицы носили черные перчатки, чтобы не были видны лопнувшие от мороза руки» — из «Сентиментального путешествия»[31]).

— семинар М. Л. Лозинского — Е. Полонская. Н. Чуковский вспоминает, что слушателями этого семинара были одни только дамы, не юные и поголовно влюбленные в своего руководителя[32]. Отметим среди учениц Лозинского ставшую известной переводчицей А. И. Оношкович-Яцыну; мы цитировали её подробные дневники (они относятся к 1919–1927 годам[33]). На занятиях студисты Лозинского переводили сонеты Эредиа[34].

Постепенно среди слушателей выявились люди литературно одаренные. К. И. Чуковский вспоминал (возможно, его слова относятся к концу не 1919-го, а 1920 года): «Среди студистов стали появляться такие, которые нисколько не интересовались мастерством перевода. Не переводить они жаждали, но создавать свои собственные литературные ценности… Студия мало-помалу стала превращаться в их клуб и, как теперь выражаются, в корне изменила свой профиль. Не столько затем, чтобы слушать чьи бы то ни было лекции, приходили они в нашу Студию, сколько затем, чтобы встречаться друг с другом, читать друг другу свои литературные опыты, делиться друг с другом своими пылкими мыслями о будущих путях литературы, в создании которой они страстно мечтали участвовать»[35]. Горький, практической работой со Студией не связанный, но делами её интересовавшийся, писал в 1924 году: «Вскоре обнаружилось, что среди учеников „Студии“ некоторые обладают несомненными литературными дарованиями… Руководители „Студии“ выделили этих людей в отдельную группу и занялись развитием их способностей»[36]. Видимо, он имел в виду тоже конец 1920 года, когда группа постепенно формировалась и на литературные её сборища уже приходили писатели…

Участникам группы было интересно общаться друг с другом; собираясь, они читали свои сочинения, а это уже становилось интересно и писателям (в частности, жившим в Доме Искусств).

Молодым, понятно, хотелось печататься, но в сезон 1920–21 годов печататься им было негде. Впрочем, эту трудность испытывали тогда и дореволюционные авторы. Кому-то (скорей всего, Горькому) удалось найти средства и, подготовив в конце 1920 года первый номер альманаха «Дом Искусств», в начале 1921-го его напечатать. Редколлегия альманаха — М. Горький, М. Добужинский, Евг. Замятин, Н. Радлов и К. Чуковский. Номер напоминал о забытых временах — вышел на хорошей, еще дореволюционной, бумаге, с иллюстрациями. А главное — литературный уровень альманаха был высочайший: проза А. Ремизова, Е. Замятина и М. Кузмина, статьи К. Чуковского («Ахматова и Маяковский»), Замятина (легендарная «Я боюсь»), речь Блока к актерам БДТ о «Короле Лире», стихи Ахматовой, Гумилева (лучшее у него — «Заблудившийся трамвай»), Мандельштама, Ходасевича, Кузмина. Обложку выполнил М. Добужинский; наряду с его работами были напечатаны виньетки Митрохина и Верейского, репродукции картин и рисунков Добужинского, Серебряковой, Чехонина, Кустодиева (выставку его полотен провели в Доме Искусств) и др. Мирискуснический стиль оформления альманаха, акмеистический тон поэзии — все это говорило читателям, что дореволюционная культура жива вопреки всему, что происходит в городе и стране.

Альманах этот, понятно, создавался не для молодых авторов, хотя в нем можно обнаружить статью М. Слонимского, и публикацию семинара Лозинского (коллективные переводы из Эредиа), и массу литературной хроники, подготовленной, кажется, Лунцем (напечатана без подписи)…

Спустя восемьдесят лет альманах «Дом Искусств» ни капельки не потускнел.

На одну фразу в информационной заметке о Студии Дома Искусств обратим особое внимание: «Учащиеся Студии устраивают каждую неделю литературные собрания, в которых, кроме студистов, участвуют писатели»[37].

Фактически, это было первое печатное сообщение о Серапионовых Братьях, хотя ко времени написания заметки группа еще не назвала себя; во втором номере альманаха (составлен летом 1921 года) её имя уже будет оглашено и с тех пор станет от группы неотделимым: Серапионовы Братья.

В годы гражданской войны литературно-художественная жизнь в Петербурге не замерла, она была достаточно интенсивной, не умерла, как ни странно, и жизнь издательская. «В смысле административном Петербург стал провинцией, — пишет Владислав Ходасевич. — Торговля в нем прекратилась, как всюду. Заводы и фабрики почти не работали, воздух был ясен, и пахло морем. Чиновный, торговый, фабричный люд отчасти разъехался, отчасти просто стал менее виден, слышен. Зато жизнь научная, литературная, театральная, художественная проступила наружу с небывалой отчетливостью. Большевики уже пытались овладеть ею, но еще не умели этого сделать, и она доживала последние дни свободы в подлинном творческом подъеме»[38]. Центры этой литературно-художественной жизни города упоминаются в заголовках хроники альманаха «Дом Искусств» (1921, № 1): «Дом искусств», «Литературная Студия Дома Искусств», «Дом Литераторов» (при нем также работала литературная студия), «Союз писателей», «Союз поэтов», «Издательства». Добавим еще и «Дом Ученых», который поддерживал пайками некоторых писателей. Организации эти наполнялись оставшимися в Петербурге поэтами, прозаиками, критиками, литературоведами, искусствоведами, филологами, музыковедами и музыкантами, журналистами. Сверх того, оказалось немало рвущейся в литературу молодежи и литературные студии обоих Домов не испытывали недостатка в молодых студистах. Конечно, было холодно, голодно и по вечерам темно, но люди с культурными запросами тянулись друг к другу, как прежде.

Поскольку молодым авторам издаваться было практически негде, Союз поэтов в 1920 году ввел практику приема новых членов по представленным рукописям. Отбор был жестким, благо желающих вступить в Союз хватало. Для молодых прозаиков Дом Литераторов осенью 1920 года объявил конкурс рассказа. Набралось сто два участника[39]; среди них и почти все будущие Серапионы. Рассказы представлялись под девизами; итоги конкурса подвели не скоро — в июле 1921 года; так что некоторые представленные на конкурс рассказы стали известны литературной публике еще до подведения итогов…

Виктор Шкловский в статье «Серапионовы братья» (1921) писал: «Так невозможность печататься собрала воедино Серапионовых братьев. Но, конечно, не одна невозможность, но и другое — культура письма»[40]. Эту статью Елизавета Полонская назвала «чем-то вроде нашего (т. е. Серапионов — Б.Ф.) метрического свидетельства»[41].

Никаких протоколов у Серапионов не велось (за исключением нескольких шуточных и пока неразысканных) — организационно-бюрократический элемент начисто отсутствовал (о будущих историках, увы, не заботились) и теперь установить, кто, когда и в каком качестве посещал собрания, нет никакой возможности. Особенно это касается начала 1921 года, когда состав ордена Серапионов еще не был фиксирован и будущие члены его смешивались с гостями. Возможно, первоначальные собрания были не регулярны; со временем, когда у группы появилось название, сюжет гофмановской книги стал нормообразующим началом — тогда появились «действительные члены» Братства, их прозвища, и выделились «гости» (т. е. именитые писатели и художники), а также «гостишки» (преимущественно серапионовские барышни; их обозначение — «гостишки» — прижилось).

Дата и место первого собрания известны из серапионовского мифа точно — 1 февраля 1921 года, комната Михаила Слонимского в Доме Искусств.

Дальше — только вопросы: собирались ли молодые авторы раньше? где? — в «аудитории» или у Слонимского? Был ли именно переход в «апартамент» Слонимского объявлен днем рождения группы? Возникло ли её название 1 февраля, до или после?

Твердо можно утверждать, что нерегулярные собрания были еще до того, как родилось название «Серапионовы Братья».

Поздних мемуаров о возникновении Серапионов существует немало, писались они людьми почтенного возраста — многие события и тем более даты в памяти стерлись; выявлять противоречия мемуаристов — так же нетрудно, как и непродуктивно. Некоторые почти бесспорные факты установить, тем не менее, можно.

Кому первому пришла идея организоваться? 12 ноября 1921 года юный Владимир Познер, находясь за границей, писал об истории Серапионов в Берлин не юному А. М. Ремизову: «Первые основатели — Лева Лунц, Коля Никитин, Миша Слонимский и я. Первое заседание состоялось 1 февраля, а потом каждую субботу»[42]. В письме Слонимского Горькому 2 мая 1921 года сообщается: «В эту среду в 8 час. будет у меня следующее серапионовское собрание»[43], так что суббота вряд ли была единственным днем собраний. Те из Братьев, кто читал книгу Гофмана «Серапионовы братья», знали, как осмеивали её герои самую попытку как-либо регламентировать встречи, и применяли этот подход к встречам своим.

Все присутствовавшие на собраниях Серапионов литераторы и художники поначалу молодежью воспринимались как члены Братства (состав ордена еще не был очерчен), а гостями считались те, кто, интересуясь литературой, сам не пишет. Именно этим объясняется список ордена, посланный Познером Ремизову в уже цитированном письме: «Братья: Груздев — брат настоятель, Никитин — брат канонарх, Лунц — брат скоморох, Шкловский — брат скандалист, я — молодой брат. Без прозвища — Вы, Ахматова, Анненков, Замятин, Зощенко, Одоевцева, Коля Чуковский. Остальные — гостишки». Ремизов воспринимал собрания у Серапионов как игру, некий вариант его Обезьяньей Великой Вольной Палаты, поэтому в своих заметках о Серапионах не придавал значения точным фактам, а то и попросту фантазировал — такова уж была его натура.

Описывая в 1960-е годы собрание 1 февраля 1921-го, присутствовавший на нем Н. Чуковский называет лишь впоследствии признанных членами Братства[44]. А в черновике автобиографии М. Слонимского (1924) написано так: «Вместе с Лунцем, Зощенко, Никитиным, Груздевым, Полонской, Вл. Познером организовал общество „Серапионовы братья“. Собирались у меня»[45]. Но и тут уже вкралась неточность: Зощенко у Серапионов появился не 1 февраля, а попозже[46]. По совокупности документов разного достоинства можно установить динамику «комплектования» группы «Серапионовы Братья».

Вот как она выглядит.

Инициаторы: Слонимский, Лунц, Никитин, Познер.

К первому собранию (не позже 1 февраля 1921 года) добавились Груздев, Полонская, Н. Чуковский.

Затем появился Зощенко (м. б. его пригласила Полонская, занимавшаяся с ним вместе в Студии).

Следом появился Федин (его привел либо Замятин, либо Слонимский — он вспоминает, что познакомился с Фединым у Горького[47]).

Потом Шкловский привел Вениамина Зильбера (только в 1922 году он выбрал себе псевдоним Каверин[48], а на вечерах 1921 года в Доме Искусств выступал под своей собственной фамилией); Каверин отчетливо помнит, что в тот первый его приход к Серапионам Федин среди них уже был[49].

Федин и Каверин — единственные Серапионы, никак не связанные со Студией, поэтому приведем здесь подробности конкурса рассказа в Доме Литераторов — именно благодаря этому конкурсу они стали Братьями.

С образованием Дома Искусств установилась скрытая вражда между ним и Домом Литераторов, где окопалась преимущественно почтенная по возрасту журналистская публика. Это были журналисты, оставшиеся без работы с тех пор, как вскоре после октябрьского переворота закрыли все издания, выходившие при Временном правительстве (а с лета 1918 года закрыли и эсеровские издания, остались только большевистские). «В Доме искусств презирали Дом литераторов, — вспоминал Н. Чуковский. — Презирали дружно, но по разным причинам. Сторонники Горького и Блока презирали их по мотивам политическим, как пособников саботажа и союзников эмигрантов. Сторонники „Цеха поэтов“, бывшие сотрудники „Аполлона“, презирали их, как всегда все эстеты презирают газетчиков. Студисты унаследовали это презрение от старших. Даже внешне Дом искусства был несравненно привлекательнее Дома литераторов… Но, несмотря на презрение, это не были два совершенно разобщенных коллектива. Связь между ними постоянно поддерживалась. Многие мероприятия Дома литераторов посещались членами Дома искусств, и наоборот. Для членов Дома литераторов нелегко было стать членами Дома искусств. Но многие члены Дома искусств охотно становились членами Дома литераторов. Несомненно, известную роль играли в этом пайки…»[50]. Поэтому в конкурсе на лучший рассказ, объявленный осенью 1920 года Домом Литераторов, участвовали и студисты Дома Искусств, а в жюри входили и писатели из Дома Искусств. Итоги конкурса жюри (Е. И. Замятин, Б. М. Эйхенбаум и А. М. Редько), объявило 7 июля 1921 года. Премии получили 6 рассказов: пять из них принадлежали Серапионам (первая премия — «Сад» Федина, вторая — «Подвал» Никитина, третья — «Врата райские» Лунца, четвертая — «Одиннадцатая аксиома» Зильбера, пятая — «Степь» не Серапиона Б. К. Терлецкого и шестая — «Сила» будущего Серапиона Тихонова[51]). Еще до объявления итогов конкурса рассказы эти были уже известны Серапионам, а Федин и затем Каверин стали «Братьями» без выборов (возможно, тогда у группы еще не было названия, не было и выборов).

3 июня 1921 года (датирую по дневнику К. И. Чуковского[52]) на собрании Серапионов у Горького присутствовал Вс. Иванов (он появился у Серапионов в мае; возможно, это случилось на первой встрече с Горьким — она была раньше 3 июня).

Последним Серапионом стал Николай Тихонов — скорей всего, в начале 1922 года[53]. Тогда основной состав группы уже сложился, и особого желания принимать новых членов у Серапионов не было. Однако заявления поступали и утвердилась процедура «выборов». Заимствована она была явно из книги Гофмана «Серапионовы Братья». Там первоначально клуб Братьев образуют четыре молодых писателя: Теодор, Отамар, Лотар и Киприан (кстати, существует несколько вариантов прототипов «Серапионовых братьев», согласно одному из них: Теодор — это сам Гофман, Киприан — Шамиссо и т. д.)[54]. Затем высказал желание войти в Братство Леандр, но во время пылкого обсуждения (Отамар был резко против, а Теодор — безусловно за) его кандидатуру отвели. Потом в Братство кооптировали Сильвестра и следом Винцента, и решили, что 6 участников — число окончательное.

Случай последнего приема, когда претендовали два поэта из группы «Островитяне»: Николай Тихонов и Сергей Колбасьев, описан Чуковским-младшим: «Происходило это почему-то не в комнатенке Миши Слонимского, а в одной из парадных комнат Дома искусств. Всех не членов братства попросили выйти. Мы вышли в соседнюю комнату[55]: я, Тихонов и Колбасьев. Ждали минут двадцать. Несомненно за дверью проходили споры, но о них я не знаю ничего. Потом вышел Каверин и объявил, что Тихонов принят, а Колбасьев — нет». Помимо этого Н. Чуковский упоминает еще один случай «отказа»: не был принят в Серапионы прозаик, участник семинара Замятина Николай Катков[56] — тогдашний товарищ Лунца, Зощенко, Груздева и Никитина.

Питерский сюжет очень похож на гофмановский, только Братьев — 10.

Происхождение название питерского сообщества все мемуаристы, естественно, связывают с одноименной книгой Гофмана, а вот о том, кто именно предложил группе так назваться, высказано несколько версий. Слонимский в поздних воспоминаниях рассказывает о своем разговоре с Горьким (еще до знаменитой встречи Серапионов с классиком на Кронверкском 3 июня 1921 года): «Надо бы придумать вам марку, — сказал затем Алексей Максимович, усмехаясь. — Назваться надо как-нибудь…» и продолжает так: «В сущности совершенно случайно назвались мы „Серапионовыми братьями“ — просто книга Гофмана[57] лежала на столе во время одного из собраний, и вот название её приклеилось к нам»[58]. Тут надо помнить, что это пишет человек, запуганный названием «Серапионовы братья», на которое в 1946 году властью было поставлено клеймо идеологически враждебной «группировки», поэтому так подчеркивается случайность, непроизвольность выбора названия, так педалируется горьковское одобрение его, при этом авторство идеи не приписывается никому. В последней своей версии этой истории М. Слонимский излагал ход событий так: «Никак не могу сообразить, кто первый предложил назваться „Серапионовыми братьями“. Логически рассуждая, должен был бы сделать это романо-германист Лунц. Но решительно не помню, так это было или не так. Помню только, что на столе у меня лежала кем-то принесенная книга в рваной светло-зеленой бумажной обложке — „Серапионовы братья“ Гофмана в дореволюционном издании „Вестника иностранной литературы“. Кто-то (совершенно забыл кто) взял эту книгу в руки и воскликнул: „Да вот же! Серапионовы братья! Они же собирались и читали друг другу рассказы!“»[59].

Другие мемуаристы утверждают, что название предложил Каверин (внутренняя мотивация ясная: он был самым горячим поклонником Гофмана и его ранняя проза гофмановской близка). Шкловский пишет об этом предположительно, перечисляя всех Серапионов: «Был Вениамин Каверин — романтик, он, вероятно, и нашел слово „серапионы“. Тогда писал он условные, очень изобретательные рассказы»[60]. Н. Чуковский говорит об этом совершенно определенно: «Название „Серапионовы братья“ предложил Каверин. Он в то время был пламенным поклонником Гофмана. Его поддержали Лунц и Груздев. Остальные относились к этому названию холодно. Многие, в том числе и я, даже не знали Гофмановой книги, носящей такое название»[61]. Полонская придерживается версии, что автор названия — Лунц: «Когда Лева Лунц предложил назвать наше объединение „Серапионовским братством“, мы все ухватились за слово братство и даже не подумали о пустыннике Серапионе»[62] (Полонская исходит, скорей всего, из того, что Лунц был автором самой знаменитой статьи о Серапионах; в её словах тоже слышится оправдание перед заклеймившим название т. Ждановым).

Между тем, еще в 1924 году, когда название никого не пугало и, конечно, все помнили, кто его предложил, так что врать было бесполезно, Слонимский написал в предназначенной для публикации автобиографии: «Название „Серапионовы братья“ предложено мной, но Гофман — отнюдь не любимый мой писатель»[63]. Не верить этому признанию нет никаких оснований; оно и объясняет столь тщательное старание позднего Слонимского «отвести от себя удар».

То, что Лунц воспринял название группы нешуточно, как и программу гофмановских рассказчиков, перенося её в жизнь питерского сообщества — несомненно, и это видно из текста его знаменитой статьи «Почему мы Серапионовы Братья» (см. приложение I). То, что Каверин долго и столь же последовательно, как Лунц, отстаивал лозунги гофмановских «братьев» — тоже несомненно. Если для части Серапионов совпадение идеи их собраний (читать и обсуждать вновь написанное сообща) с внешним сюжетом книги Гофмана (шесть рассказчиков еженедельно собираются, читая новый рассказ и обсуждая его) было достаточно, чтобы согласиться принять название «Серапионовы Братья», то для Лунца, Каверина и, возможно, поначалу Слонимского в провозглашенных гофмановскими «братьями» лозунгах скрывалась программа, которой они хотели бы следовать.

Конечно, был для молодых Серапионов в гофмановском названии и элемент игры, но собираясь и читая друг другу новые рассказы, они не «играли» в гофмановских «братьев» — литература была для них главным делом жизни, делом всерьез.

Теперь о прозвищах Братьев. Использовались они в обиходе недолгое время, не у всех были и не все запомнились. Возникли они, возможно, по некоей аналогии с именами гофмановских рассказчиков, воспринимавшимися литературно. Именно в прозвищах в наибольшей степени проявился элемент первоначальной игры — не без участия А. М. Ремизова, который давал некоторым Братьям и свои собственные клички. Прозвища Братьев, разумеется, не случайны, обоснованны, как правило, поведенчески и довольно естественны.

Вот они:

Лунц — Брат-Скоморох,

Груздев — Брат-Настоятель,

Слонимский — Брат-Виночерпий,

Зощенко — Брат-Мечник (все считали Зощенко Братом без прозвища, но Ремизов приводит такое[64]),

Никитин — Брат-Ритор (видимо, в начале звался Брат-Канонарх[65], а затем активно проявленная страсть выступать привела к замене прозвища; Каверин в речи 1929 года называет его также: Брат-Летописец[66] — возможно, это раннее прозвище, основанное на распределении обязанностей Братьев),

Шкловский — Брат-Скандалист (Ремизов приводит также прозвище Брат-Броневик, поясняя: «прущий напролом и напоперек»[67]),

Иванов — Брат-Алеут,

Познер — Младший Брат,

Каверин — Брат-Алхимик,

Федин — Брат-Привратник (и еще Брат-Ключарь — оба только в заметке Ремизова[68]),

Тихонов — Брат-Половчанин (только у Ремизова[69]).

Собрания Серапионов, включая празднования их годовщин, были открытыми (кроме редких моментов выбора новых Братьев, тогда несерапионы удалялись) — гости и «гостишки» приходили на них постоянно и запросто.

Гостями были: Е. Замятин, Б. Эйхенбаум, К. Чуковский, В. Ходасевич, О. Форш, М. Шагинян, Е. Шварц, Ю. Тынянов, А. Ремизов (уже в 1921 году уехавший из России), А. Ахматова, О. Мандельштам, Н. Клюев, И. Одоевцева, Д. Выгодский, художники Вал. Ходасевич и Ю. Анненков, библиофил и друг Замятина Я. Гребенщиков (список, наверняка, неполный). Совершенно неожиданного гостя вспоминает Полонская: «Иногда в комнате Слонимского, где происходили собрания, появлялись люди, приехавшие с фронтов гражданской войны, некоторое время ходили (если их привел кто-нибудь из „своих“) и опять исчезали, так же внезапно, уезжая обратно на фронт. Бывал несколько раз Гайдар, который тогда еще носил фамилию Голиков — в то время молодой командир Красной армии»[70].

И, наконец, «гостишки» — так называли в основном «серапионовских девушек», неизменно приходивших на собрания; это были: М. С. Алонкина (ставшая деятельным завхозом Студии; в неё были влюблены многие Серапионы), З. А. Гацкевич (ставшая женой Н. Никитина), И. И. Каплан (ставшая женой М. Слонимского; её все звали Дуся, потому один поздний автор написал: Евдокия Каплан!), Л. П. Сазонова (дочь завхоза Дома Искусств), Л. Б. Харитон (дочь Б. И. Харитона, редактора «Летописи Дома литераторов», а потом журнала «Литературные записки» — она сохраняла дружбу с Серапионами до конца жизни). Список тоже, наверняка, неполный…

Владислав Ходасевич вспоминал обстановку комнаты Слонимского, когда там собирались Серапионы: «Коридор упирался в дверь, за которой была комната Михаила Слонимского — единственного молодого обитателя этой части „Диска“… Тут была колыбель „Серапионовых братьев“, только еще мечтающих выпустить первый свой альманах. Тут происходили порою зарытые чтения, на которые в крошечную комнату набивалось человек по двадцать народу: сидели на стульях, на маленьком диване, человек шесть — на кровати хозяина, прочие на полу. От курева нельзя было продохнуть…»[71].

О характере обсуждений на Серапионовских сборищах рассказывал Вс. Иванов: «Мы собирались один раз в неделю. В отличие от гофманских „Серапионов“, которые были снисходительны к рассказам своих приятелей, мы были безжалостны. Несешь рассказ, думаешь получить одобрение, порадоваться, а приходилось порой испытывать ужас и презрение к самому себе… Не замечая ни испуга на лице автора, ни сострадания на лицах других „серапионов“, очередной оратор — особенно хорош был в этой роли Н. Никитин, „Брат-ритор“, — обстоятельнейше разбирал, хвалил или дробил прочитанное. Слышался баритон Федина, неокрепший тенор Льва Лунца, и умоляюще сопел В. Шкловский — он хотя и не принадлежал к „серапионам“, но был их самым близким ходатаем и защитником… Мы были разные: то шумные, то тихие, то строптивые, и литературу мы понимали по-разному, но мы были полны страстного желания показать с самых лучших сторон то прекрасное, что мы видели и видим (это суждение, понятно, скорректировано сталинской эпохой — Б.Ф.). Во имя этого мы были безжалостны к нашим слабостям и приходили в кипящую радость при наших успехах»[72]. Приведу еще свидетельство из относительно раннего «мемуара» Слонимского: «Ругали „Серапионы“ друг друга беспощадно и с такой яростью, какой позавидовали бы и некоторые самые темпераментные сотрудники тогдашних библиографических отделов. Эта взаимная брань никак не портила дружеских отношений, а, напротив, помогала росту „Серапионов“»[73].

Летом подготовили и в конце 1921 года отпечатали второй альманах «Дом Искусств» (Горький вышел из его редколлегии, но участие Серапионов в выпуске стало чуть более активным). Напечатанный на неважнецкой бумаге, второй альманах сохранял высоким литературный уровень: открывался последним стихотворением Блока «Пушкинскому Дому», в номере была проза Замятина, Пильняка и рассказ Серапиона Никитина «Мокей» (победивший на конкурсе «Всероссийского союза писателей-коммунистов» в начале 1921 года), стихи — Цеха поэтов: Одоевцевой, Зоргенфрея, Пяста, Г. Иванова, Павлович, Вс. Рождественского, Оцупа, Нельдихена. С Серапионами были связаны еще два материала: рецензия Груздева и следующая информация: «Группа студистов образовала литературное общество под названием „Серапионовы братья“, куда вошло также несколько молодых писателей, не работавших в Студии Дома Искусств. В конце 1921 года выйдет первый альманах общества, куда войдут произведения его членов (Вс. Иванов, В. Зильбер, Мих. Зощенко, Лев Лунц, Ник. Никитин, Мих. Слонимский, К. Федин — рассказы и повести; Л. Лунц — пьеса; В. Шкловский и И. Груздев — статьи, Е. Полонская, Вл. Познер и Н. Радищев — стихи)»[74].

Горький еще летом 1921 года поставил вопрос о подготовке специального альманаха Серапионов «1921» и составил его план[75], но альманах не вышел, а 16 октября 1921 года Горький уехал из России. Проектов общих изданий было еще много, но все они рушились. Только альманах «Серапионовы Братья» вышел в начале 1922 года в петербургском издательстве «Алконост» — малоформатная книжица, где были напечатаны только рассказы: «Виктория Казимировна» Зощенко, «В пустыне» Лунца, «Синий зверюшка» Иванова, «Дикий» Слонимского, «Дэзи» Никитина, «Песьи души» Федина и «Хроника города Лейпцига» Каверина. Вскоре альманах этот в чуть измененном виде выпустили в Берлине. Готовились второй и даже третий его номера, но издание их сорвалось. В целом положение с печатью Серапионов в 1922 году стало легче. Появился журнал «Петербург», который редактировал Шкловский, охотно печатавший Братьев. В Берлине Горький (вместе с Ходасевичем) организовал издание журнала «Беседа» (выходил в 1923 году) — там тоже печатались Серапионы: Лунц и Н. Чуковский; наконец, Никитину, Вс. Иванову, и в меньшей мере Зощенко и Федину был открыт зеленый свет в «Красную Новь» — А. К. Воронский, создатель и редактор журнала, сделал их имена известными Москве и всей стране.

Роль Е. И. Замятина (особенно), В. Б. Шкловского и А. М. Ремизова (отчасти) в литературном становлении Серапионов неоспорима, и Братья (так или иначе) это всегда осознавали. Роль и значение Горького Серапионы (особенно юные) — оценили не сразу, но оценили и помнили всю жизнь. Внимание Алексея Максимовича к начинающей братии было искренним и деятельным. Переписка его с Серапионами опубликована; подтверждений сказанному в ней полно. Вначале Горького особенно привлекали Серапионы-«западники», т. е. Лунц и Каверин (хотя им-то Горький тогда литературно был совсем не близок), а также Зощенко (записавший в дневнике в 1921 году: «М. Слонимский говорит, что Ал. Макс. сказал: два талантливых — Лунц и Зощенко. Третий, Всеволод Иванов, затрет их»[76]). Потом суждения Горького менялись. До конца близкие отношения сохранял он с Зощенко, Фединым и Вс. Ивановым[77] (и, разумеется, с Груздевым, который стал его основным биографом).

У каждого свой барабан

Серапионовы Братья не похожи ни на какие другие тогдашние литературные группы России. Все подчеркивали, что их объединяет, Серапионы же делали упор на различия. С самого начала в группе выделилось два крыла — «западное» и «восточное», они жарко спорили, но продолжали относиться друг к другу сердечно. Более точную классификацию устанавливает Лунц: «Литературно мы делимся на три „фракции“. „Западники“ (Каверин и я) считают, что современная русская литература неудобочитаема, скучна… „Западники“ смотрят на Запад. У Запада учатся. „Восточники“ (Иванов, Никитин, Федин) — все в порядке. Писать надо, как пишут все. Ни у кого учиться не надо. Сами всякого научим. И, наконец, „центр“ (Слонимский, Зощенко) — теперешняя проза не годится. Учиться надо, но у старой русской традиции забытой (Пушкин, Гоголь, Лермонтов… „Восточники“ примыкают к московской школе, к Пильняку. „Западники“ любят Гофмана, Купера, Диккенса, Гюго. Из русских — только Замятина последнего периода (роман „Мы“)»[78].

Замечу о Пильняке. Дружил с ним особенно тесно Никитин (ему расхристанная проза нравилась) и в 1923 году даже ездил вместе в Англию. Эмигранты, познакомившись с Пильняком, принимали его за Серапиона (выражение «серапион Пильняк» неоднократно встречается в воспоминаниях Р. Гуля[79]). «Восточникам» Пильняк, конечно, был близок. Лунц жаловался Горькому осенью 1922 года: «Усиленно втирается к нам Пильняк. Многие из нас любят его и считают „серапионом“… Я не выношу его и не люблю как писателя. А он оказывает на наших ребят большое влияние. Федин, особенно Никитин, даже Иванов не избежали этого»[80]. Потом Серапионы к Пильняку охладели все…

Идеи «западников» наиболее отчетливо формулировал Лунц — сюжетное искусство Запада в соединении с новым русским материалом должно дать качественно новую литературу. «Восточники» не тяготели к теории и выражали свою позицию на практике, т. е. в прозе, — их увлечение местными диалектами и сказом не исключало, на самом деле, и приемов новой западной литературы (в «Городах и годах» Федина или в «Дитё» Иванова).

Возрастной диапазон Серапионов — 10 лет, и в 1921 году это было существенно. Старших и младших Серапионов разделяла Мировая война, в которой двадцатилетними участвовали Груздев, Зощенко, Слонимский, Тихонов, Шкловский (все получили Георгиевские кресты) и врач Полонская. Представление о мировой войне было у интернированного в Германии Федина, более поздним военным опытом в Сибири обладал Иванов, какой-то житейский опыт был у ритора Никитина, который воевать не рвался. Ну, а Каверина и Лунца все остальные между собой звали мальчиками (о Познере речи вообще нет).

Деление на «фракции» было связано не только с литературными идеями, но и с жизненным опытом (те, у кого его не было, опирались на опыт литературный).

На Западе Первая мировая война породила значительную литературу, в России этого не случилось, потому что осмысление и опыт войны были вытеснены последовавшими Февральской революцией, Октябрьским переворотом и Гражданской войной. В большевистском лозунге о перерастании войны империалистической в войну гражданскую содержалось единственно признаваемое впоследствии идеологическое истолкование событий. Конечно, мировая война в России не случайно стала восприниматься всего лишь как пролог последующих «эпохальных» потрясений. Тот острый, захвативший всё их существо, военный опыт, который приобрели старшие Серапионы, оказался в литературе почти не востребованным. Эту драму они ощущали (скажем, ярко начинавший прозой о войне Слонимский вынужден был убедить себя писать о другом и ничего значительного не создал; Тихонову пришлось делать вид, что его ранние и, как оказалось, лучшие стихи посвящены не войне, а революции…)

Начиная с какого-то момента все Серапионы стали считать себя людьми одного поколения — поколения Революции (этот-то опыт все они приобретали на равных — может быть, только у Вс. Иванов он был покруче, поэтому он и написал самые сильные у Серапионов вещи о гражданской войне). Революционный опыт воспринимался одинаково и поначалу достаточно трагично. 29 декабря 1922 года Николай Никитин, первым способствовавший распаду группы, писал в Москву Воронскому: «Я и мои товарищи — художники катастрофической эпохи»[81]. Это тогда осознавали все.

Другое существенное отличие Серапионов от иных групп — сознательное отсутствие идеологической программы, нежелание её формулировать и выпускать манифесты. Через год Лунц не утерпел и написал декларацию «Почему мы Серапионовы Братья»; Серапионы с ней не спорили, но в дальнейшем им пришлось от неё, как теперь выражаются, тщательно отмазываться. Декларация заявляла: «В феврале 1921 года, в период величайших регламентаций и казарменного упорядочения, когда всем был дан один железный устав, — мы решили собираться без уставов и председателей, без выборов и голосований» (см. приложение I) и, можно дополнить, без протоколов и стенограмм. Столь же определенно провозглашалась необходимость независимости литературного творчества от политики: «Мы не выступаем с новыми лозунгами, не публикуем манифестов и программ… Мы требуем одного: произведение должно быть органичным, реальным, жить своей особой жизнью». При этом речь не шла о единой литературной школе: «У каждого из нас свое лицо и свои литературные вкусы. У каждого из нас можно найти следы различных литературных влияний. „У каждого свой барабан“, — сказал Никитин на первом нашем собрании».

Однако режим требовал ясного политического ответа на вопрос: с кем вы? Лунц отвечал яростно: «У каждого из нас есть идеология, есть политические убеждения, каждый хату свою в свой цвет красит. Мы же вместе, мы — братство, требуем одного: чтобы голос не был фальшив… Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь». Не думаю, чтобы политика начисто исключалась из серапионовских дискуссий, а идеологические расхождения между Братьями были серьезны. Когда в 1921 году, после подавления кронштадтского восстания, Федин покинул ряды большевиков — вряд ли кто из Серапионов его осуждал. Так же поначалу все в принципе были согласны и с декларацией Лунца (даже в 1929 году применительно к ней Слонимский употреблял формулу «Серапионы устами Лунца» — см. приложение I). Когда времена круто переменились, от декларации Лунца пришлось отречься, а о политическом жесте Федина «забыть» (о нем вспомнил Каверин в «Эпилоге»[82])…

Третье отличие Серапионов — приоритетное внимание к вопросам литературной формы, понимание значимости её остроты и оригинальности — именно эти вопросы были главным предметом серапионовских дебатов.

Увлечение художественной, а не публицистической работой — характерно почти для всех Серапионов. Не случайно они так единодушно осуждали газетную «клюкву» Никитина после его бойкого западного турне. Редкие статьи Серапионов были заказными; даже декларация Лунца возникла в результате настойчивой просьбы к Серапионам редактора «Литературных записок» написать о себе[83].

1922–1923 годы — пора первых успехов Серапионов, годы торжества их Братства, еще нужного всем участникам группы — они продолжали учиться сообща. Интерес к их работе, спрос на неё становился заметным, и брань комортодоксов только подстегивала его. Издание альманаха «Серапионовы Братья» в Берлине, выход в тогдашней «столице русской эмиграции» книжек серапионовых авторов создавали им рекламу — их начинали переводить и за рубежом. Поразительно совпадение взглядов: советские «левые» (осуждающе) и берлинские эмигранты-интеллектуалы (одобрительно) считали прозу Серапионов контрреволюционной (31 марта 1925 года Горький писал Слонимскому именно о таком мнении Ф. А. Степуна, оспаривая его[84]). Контрреволюционна ли художественная правда? — вопрос фазы самой революции. Когда она на подъеме, т. е. выражает чаемые потребности общества, ей нечего правды бояться. Когда же она изжила себя и переродилась, правда — всегда «контрреволюционна».

Серапионы считали себя поколением революции (точнее — Революции): они ничего не потеряли в результате её совершения, наоборот, — революция, убрав массу старых фигур, расчистила перед ними литпространство; они приобрели редкую возможность совсем молодыми энергично войти в литературу и быстро стать «классиками» (другое дело, что «расплата» за это оказалась тяжкой и губительной для них для всех).

Группа, которую не уничтожили — она перестала существовать сама

Основополагающее: «мы — разные!», нежелание играть в политические игры, неспособность толком организовать регулярный журнал или альманах группы (в 1922 году это было небезнадежно) и, как следствие, необходимость подлаживаться под чужие редакции, отъезд Горького (1921), бегство Шкловского (1922), закрытие Зиновьевым Дома Искусств (1922[85]), отъезд и ранняя смерть Лунца (1923–1924), переезд в Москву Всеволода Иванова (1924) привели к постепенному разброду среди Серапионов. Начало ему положил оставшийся в Питере Никитин — он стал печататься в Москве, хорошо зарабатывать, съездил на Запад, увидел красивую жизнь и понял, что она стоит жертв: не все ли равно, как писать — красные мучают и убивают или белые, зато — деньги и блага. Так или иначе, он показал пример, и в дальнейшем на эту дорожку ступали многие. Вопрос в том — становилось ли это непреложным жизненным правилом (написал же Федин «Горького среди нас» после пустоватых романов, а Каверин — «Скандалиста» после «Девяти десятых судьбы»).

Серапионы, самые чувствительные к судьбе ордена, его распад предчувствовали давно. 24 января 1923 года Лунц с отчаянием, но и с надеждой, писал удравшей за границу Нине Берберовой: «Должен Вам сообщить очень горькую для меня новость: Серапионы разваливаются. Медленно, но неуклонно. Часть вышла в знаменитые писатели и тяготится „партийным ярмом“. Но ведь партийности-то у нас нет. Всё одно: не клеятся больше наши „субботы“, не все приходят. Я в отчаянии. Даже очередная наша годовщина (1 февраля) не состоится. А помните, как в прошлом году весело было! Ну, да будем надеяться, что это временно. Я твердо знаю: разойтись мы не можем — слишком крепко спаяны. Серапионы трещат, но развалиться не могут»[86].

Когда в мае 1923 года Лунц, яростно утверждавший: партийности у нас нет, уехал лечиться, Серапионы почувствовали себя чуть привольнее. Находясь в Гамбурге, Лунц это узнал. 27 января 1924 года «Петроградская правда» напечатала статью «Пролетарские писатели памяти тов. Ленина»; подписи пролетарских писателей замыкались почему-то не пролетарским И. Груздевым, а следом заявлялось, что к «непролетарским писателям» присоединяются (среди прочих): «Всев. Иванов и группа Серапионовых братьев: Н. Никитин, К. Федин, М. Зощенко, Н. Тихонов, Е. Полонская, М. Слонимский и В. Каверин» (т. е. в итоге перечислены были все Серапионы, кроме Лунца). Эмигрантская пресса подняла вокруг этой публикации шум, и 19 февраля Лунц высказался об этом в письме Федину: «Я имел счастье прочесть в здешних г… газетах все „ваше“ воззвание с вашими подписями — здесь, разумеется, всё перепечатали с соответствующими комментариями[87]… Вся здесь идиотская публика зашипела. Ну, на них наплевать, но я, признаться, тоже смутился. Дело не в воззвании и не в отдельных подписях — каждый имеет право подписывать что ему угодно, — а в том, что там стоит наша марка, серапионовых братьев, а этого мы всегда избегали. Выходит, что всякий брат должен принять это воззвание. Это насилие и неправда. Поэтому я искренно обрадовался, получив от Лидочки (Л. Б. Харитон — Б.Ф.) известие, что это дело Никитина»[88].

16 июля 1924 года (т. е. после смерти Лунца) уже Федин жаловался Горькому: «Мы часто бываем вместе, мы любим бывать вместе, но наши встречи обусловлены привычкой, дружбой, необходимостью, но не потребностью. Потребность жить и работать в братстве исчезла с условиями и романтикой голодного Петербурга. Я говорю обо всем этом с болью, как скажут вам об этом Слонимский, Зощенко, Каверин, Тихонов, сказал бы Лунц»[89].

То, что все Серапионы — разные, было очевидно сразу, но что Братство распадается, первым со стороны почувствовал и фиксировал (в 1924 году) Юрий Тынянов, фиксировал едко: «Теперь очевидно, что „Серапионовы братья“ могут быть названы разве только „Серапионовыми кузенами“»[90].

«Распадаясь», Серапионы утрачивали не только Братство, но и способность писать по-новому. Ощущение, что блистательно начинавшее Братство выдыхается — уже в середине 1920-х годов владело умами проницательными. Литератор, беседовавший в 1926 году с Замятиным, записал: «О „Серапионах“… он говорит неохотно, считает этот опыт малоудачным. Повторять его излишне. „Потому что, — писал он в письме… — всякий должен писать по-своему, всякий должен быть изобретателем, а не усовершенствователем. Тут нужно пролезть сквозь чащу и выйти из неё ободранным, в крови, а не прогуливаться по утоптанной и усыпанной песочком дорожке. Художника, поэта такие дорожки губят, они превращаются в эпигонов“»[91].

Как бы предчувствуя грядущие роковые перемены, в восьмую годовщину Братства, пришедшуюся на «год великого перелома», все Серапионы собрались вместе и широко праздновали свой день. Вот отчет Федина: «Было внезапно весело и молодо. Обычные гости — формалисты и даже Шкловский в числе них — не мешали и, кажется, веселились вместе с нами. Правда, ни слова о серьезных вопросах, ни одного повода к столкновению. Вероятно, не без умысла: чувство какого-то окончательного раздела помешало возникнуть спорам, хотя бы в начале вечера, и внутренно все были рады, что встреча протекла на пустяках. Была „стенная газета“, злая и остроумная (Зощенко, Тихонов, Каверин), было „кино“[92], поставленное Шварцем, с участием многих из серапионов и Форш. Шварц был в ударе, и „кино“ прошло блестяще, как во времена Лунца, в Доме искусств»[93]. Затем Федин переходит к вопросу «что делать?» и говорит о заметке Слонимского для «Жизни искусства» (см. Приложение I): «Но вот теперь Слонимского попросили написать статью о серапионах, и он кается мне в том, что писать не о чем, что говорить правду — значит признать распад, а не признавать его — значит лгать. Ничего не остается делать, как вспоминать прошлое и помянуть лишний раз покойника Лунца. Он умер „символически“ — говорит Слонимский — в начале развала серапионов, и унес с собою наше „единство“. Вероятно, это так».

Безусловно, это так.

Н. Чуковский вспоминал последнюю посещенную им Серапионову годовщину 1 февраля 1931 года (уже не впервой Серапионы собирались раз в году): «Происходила она на квартире у Тихонова, Зверинская, 2, и состояла в дружеской попойке. Не сомневаюсь, что только в этом заключается и смысл всех остальных „годовщин“»[94]. Это, конечно, взгляд давно уже человека со стороны. Чувства основных Серапионов были сложнее. Обиженный тогда на выбившихся «в люди» Братьев и произнесший на восьмой годовщине речь «Я обвиняю», Каверин пишет в «Эпилоге», что американский славист Гари Керн, найдя в архиве эту его речь, решил, что она датирует прекращение деятельности ордена, «но, — продолжает Каверин, — все усложняющиеся отношения остались и надолго. Их деформация, происходившая под тем „давлением времени“, поразительна… Да, те же „серапионы“, которые стали тупо-послушными литературными вельможами, не забывали о нашей первоначальной близости»[95]. По существу об этой программе «не забывать» говорил еще летом 1929 года Федин (публичная травля Пильняка и Замятина уже показывала, каким станет будущее литературы): «Иллюзию Серапионовского братства надо сохранять. Бездарно и грубо ставить последнюю точку, ибо я убежден, что серапионовский дух — это лучшее, что есть в каждом из нас»[96].

В 1930 году в Москве травили (и затравили) перевальцев[97], Серапионам это не грозило — они давно уже существовали только в памяти и только в истории. Федин в тот год говорил о Серапионах с Ольгой Форш — она заканчивала роман о Доме Искусств «Сумасшедший корабль», и после разговора К. А. записал в дневнике — марксистская терминология очень шла к эпохе «великого перелома»: «Я говорю ей, что „серапионов“ нужно дифференцировать, иначе она запутается. Ведь серапионы — „единство противоречий“. Нас объединило время… Шкловитяне (мальчики Лунц и Каверин) объединились со мной и Всеволодом. Наше сожительство может быть объяснено только дедуктивно. Надо идти от общего, от времени, от эпохи»[98]…

Впереди была долгая жизнь, у каждого своя, и еще много-много лет 1 февраля бывшие Братья собирались и вспоминали молодость…

I. ПОРТРЕТЫ

М. Добужинский. Двор Дома Искусств (1921).

Основной состав Серапионов

1. Брат-Скоморох Лев Лунц (1901–1924)

Это был самый веселый и самый одаренный из Серапионовых Братьев, а судьба оказалась к нему особенно жестокой и безжалостной.

Лев Натанович Лунц родился 2 мая 1901 года в Петербурге. Справочник «Весь Петербург» перечисляет глав двенадцати различных семейств по фамилии Лунц, проживавших в столице империи, — присяжных поверенных, врачей, провизоров. Родители писателя — выходцы из Шяуляя (Литва). Его отец — Натан Янкелевич — закончил Юрьевский (теперь — Тартуский) университет, получив право работать провизором. В 1903 году Лунцы жили на Забалканском (теперь — Московский), 22, где у отца писателя был магазин аптекарских товаров; затем перебрались ближе к центру, к Пяти углам. «Весь Петербург» на 1914 год, ошибочно именуя Натана Янкелевича — Моисеевичем, сообщает его адрес: Троицкая улица (теперь — Рубинштейна), 26. В этом доме помещалась сначала аптека, а потом магазин медицинского оборудования Натана Лунца (теперь здесь издательство «Академический проект» и при нем книжный магазин и кафе).

В семье Натана Лунца было трое детей: два мальчика — Яков и младший Лева — и дочь Женя. Способности Левы Лунца к языкам определились очень рано. В 1918 году (большевики уже правили страной, и магазин Н. Я. Лунца реквизировали) Лева закончил 1-ю Санкт-петербургскую гимназию (так она именовалась, когда он начал в ней учиться), закончил с аттестатом, дающим право на золотую медаль (медалей в 1918 году, правда, уже не давали) и поступил на историко-филологический факультет Петроградского университета. Уже в первый год он сдал экзамены за три курса. Одновременно учился в Педагогическом институте при университете, где упор делался не на теорию, а на языки. И еще активно работал в литературной Студии «Всемирной литературы» — в семинарах Замятина и Чуковского; потом от Чуковского сбежал к Шкловскому, о чем имеется покаянный стишок в знаменитой «Чукоккале»:

Жил да был крокодил,

Он по Студии ходил,

По-чуковски говорил,

Шкловитистов учил

И меня в том числе очукоковил.

Иуда-шкловитянин Лева Лунц[99]

Писать и даже печататься Лунц начал в 1919 году.

Сын Корнея Чуковского Николай вспоминал: «Лева Лунц был кудрявый шатен, среднего роста, со светло-серыми глазами. Он обладал замечательным характером — он был добр, скромен, жизнерадостен, трудолюбив, серьезен и весел. Я обожал его и постоянно им восхищался. Он был на два года старше меня, но дружил со мной совершенно на равных, никогда не оскорбляя моего самолюбия подростка, попавшего в компанию старших. И меня, и всех окружающих особенно поражало в Льве Лунце одно его свойство — стремительность. Он был человек огромного темперамента и мгновенных реакций. Речь его текла стремительно, потому что стремительными были его мысли, и слушателю нелегко было за ними поспевать. Говоря, он постоянно бывал в движении, жестикулировал, перескакивал со стула на стул. Это был ум деятельный, не терпящий вялости и покоя»[100]. Таковы впечатления юноши, но вот запись о Лунце в дневнике человека почтенного возраста: «Милый, кудрявый, с наивными глазами. Хохочет бешено. Он уже доктор филологии, читает по-испански, по-французски, по-итальянски, по-английски, а по внешности гимназист из хорошего дома, брат своей сестры-стрекозы. Он, когда был у нас в „Студии“, отличался тем, что всегда говорил о своей маме или папе»[101].

Сказанное относится к 1920 году, когда Лунц писал трагедию «Вне закона».

Все силы Лунца были отданы литературе[102], и всё им написанное — литературно. Лунц не пытался, подобно многим Серапионам, отобразить на бумаге собственный житейский опыт (у него, понятно, предельно скромный), но в своих сугубо литературных построениях, тем не менее, не считал возможным уходить от проблем реальной жизни. «Вне закона» — пьеса, действие которой происходит в старой Испании. Но испанский материал, хорошо знакомый Лунцу, не уводит его от раздумий над современностью, над тем, что происходит в России. И совершенно не случайно эта пьеса — о революции, о механизме ее перерождения, о том, как справедливое негодование народа, задавленного властью, превращается в зверство толпы, ощутившей неограниченную свободу, и о том, как настает момент, когда любимый народом вождь отбрасывает прочь благородные лозунги (будем жить по законам чести!) и горячие свои обещания (никакого кровопролития!) и накидывает на разбушевавшуюся стихию удавку, куда более жесткую, чем та, с которой призывал покончить.

В пьесе Лунца две центральные фигуры: разбойник Алонзо, грабящий богатых, чтобы помогать бедным, и потому естественно становящийся вождем народных толп, и придворная потаскуха Клара (графиня Урсино) — есть несомненная издевка в том, что именно ей поручил Лунц быть если не скрытым дирижером действия, то уж всяко неумолимым судьей, обеспечивающим возмездие, заслуженное героем. Непохоже, однако, чтобы это возмездие веселило зрителей (как и действующую на сцене толпу — ей всегда положено оставаться в дураках).

Пьесу «Вне закона» написал восемнадцатилетний юноша, чье быстрое перо изобразило суть революционного процесса, над хитросплетениями которого тогда — т. е. задолго до развязки — ломали голову куда более опытные современники Лунца. И это вдвойне поражает сегодня, когда Россия вновь проходит очередной цикл послереволюционных «преобразований» и на лицах её почтенных граждан застыл недоуменный вопрос: как же это все так с нами получилось?

Хотя действие пьесы «Вне закона» в пространстве и времени было благоразумно удалено от России 1920 года в условную старую Испанию, тем не менее, напечатать пьесу в России Лунцу не удалось («Вне закона» опубликовал любивший Лунца Горький в своем берлинском альманахе «Беседа» в 1923 году). Более того, как только художественный руководитель Александринского театра Ю. М. Юрьев объявил о готовящейся постановке пьесы «Вне закона», работа над спектаклем была запрещена, а вскоре пьесу Лунца как контрреволюционную запретили уже на всей территории Советской России (подробнее об этом — в сюжете «Первое клеймо»)… Следующую пьесу Лунца — трагедию «Бертран де Борн» — удалось напечатать в питерском альманахе «Город», но театральная работа над ней (в БДТ) тоже была запрещена… В 1923 году в Советской России напечатали еще одну пьесу Лунца «Обезьяны идут» — острую и парадоксальную (в ней, как утверждает В. Каверин, отразилась оборона Петрограда от Юденича в 1919 году[103], а Шкловский считал, что это была пьеса о будущих фашистах… «В конце пьесы с обезьянами сражались все, и даже мертвые вставали, чтобы их прогнать»[104]) — но об её постановке на советской сцене речи даже не заходило. Н. Чуковский, очень любивший Лунца, пишет: «Драматургия его удивительно темпераментна, свежа, и самостоятельна по стилю, полна мыслей, и то обстоятельство, что пьесы его никогда не ставились на сцене (это неточно — Б.Ф.), можно объяснить только нашим невежеством и нашей любовью наводить тень на ясный день»[105] (Н. К. был человеком системы и хорошо её знал).

Прозаическое наследие Лунца невелико — с десяток рассказов. Один из них — «Исходящая № 37» — имеет подзаголовок «Дневник Заведующего Канцелярией». Его герой, проработавший 20 лет делопроизводителем в Сенате, теперь служит в Политпросвете. Ему приходит мысль с помощью гипноза превращать людей в дефицитные предметы — в коров (для борьбы с молочным кризисом), в лошадей (для поддержки Автогужа), и, наконец, — в листы бумаги, которая была в большом дефиците. Когда в процессе эксперимента герой превратил себя в бумагу, зашедший к нему в кабинет инструктор взял листок со стола, предварительно проверив — достаточно ли мягкая… Вот такие вполне кафкианские сюжеты порождала советская действительность 1921 года. Кстати, Корней Чуковский с тоской записал, как не поняла публика Лунца, когда он читал этот рассказ: «Смеялись только в несмешных местах, относящихся к фабуле. Если так происходит в Петербурге, что же в провинции! Нет нашей публики. Нет тех, кто может оценить иронию, тонкость, игру ума, изящество мысли, стиль и т. д. Я хохотал и нарочно следил за соседями: сидели как каменные»[106].

Не только «революционная» современность занимала писателя Льва Лунца, но и далекая история — Библия, старая Испания. Его рассказ «В пустыне», написанный в марте 1921 года и напечатанный в первом и, как оказалось, последнем номере альманаха «Серапионовы Братья», был стилизован под библейские тексты. Ю. Тынянов признавал, что «рассказ написан компактно и сильно»[107], а М. Шагинян отмечала, что Лунц ведет этот рассказ «совершенно в него не вмешиваясь и давая логике действия разворачиваться с почти музыкальною строгостью»[108]. Эту вещь Лунца оценил Горький («сильно написал Лунц»[109]), относившийся к молодому автору с редкой даже для него нежностью. В «Телефонной книжке» Шварц сравнивает рассказы и пьесы Лунца; вывод, который он делает, тем более важен, что Шварц — великий драматург: «Рассказы его были суховаты, программно-сюжетны. Но в пьесах был настоящий жар, и сделаны они были из драгоценного материала. Это был прирожденный драматург милостью божьей»[110].

В 1922 году петроградский журнал «Литературные записки» отвел большую часть своего третьего номера Серапионам, предложив каждому из них рассказать о себе. Лунц ответил: «Глупо писать автобиографию, не напечатав своих произведений… И не лучше ли будет, если я, вместо того чтобы говорить о себе, напишу о братстве?». Далее следовала статья (потом её неизменно называли декларацией) «Почему мы Серапионовы братья?». Статья Лунца вызвала острую дискуссию и в кругу Серапионовых братьев, и в печати. Лунц участвовал в дискуссии, и в Москве напечатали его ответную статью «Об идеологии и публицистике».

В 1946 году с подачи референтов Жданов цитировал декларацию Лунца, громя Зощенко. 10 лет спустя это отлилось в железобетонные строки Большой Советской энциклопедии о Серапионовых братьях; Л. Лунц был объявлен теоретиком этой враждебной советской литературе группы. Не подлежавшая обжалованию дурацкая формула обвинения не допускала Лунца в историю литературы без одиозного (тогда) клейма антисоветчика.

Как неожиданно выяснилось, беловая рукопись декларации Лунца сохранилась у Елизаветы Полонской, и, когда я сравнил её с опубликованным в 1922 году текстом, обнаружилось, что либеральная редакция журнала, опасаясь цензуры, самые острые места в нем смягчила (журнал это не спасло — его тут же прикрыли). «Слишком долго и мучительно истязала русскую литературу общественная и политическая критика, — писал Лунц. — Пора сказать, что „Бесы“ лучше романов Чернышевского. Что некоммунистический рассказ может быть гениальным, а коммунистический — бездарным… Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь»[111].

Клеймо «теоретика» группы, поставленное впоследствии на Лунце, удивляло его товарищей, хотя вопросы «литературы и идеологии» Лунца действительно занимали. 13 марта 1923 года Горький писал Слонимскому: «А Лунц теоретизирует, это тоже не очень хорошо, во всяком случае: несколько преждевременно… По натуре, по существу своему, Левушка прежде всего — художник»[112].

Лев Лунц — Серапион с первого же дня провозглашения братства, и само название группы «Серапионовы Братья» впоследствии некоторые определенно связывали с Лунцем, помня его любовь к Гофману и профессиональное знание западных литератур. Ретроспективно Лунцу отводят место лидера «левого» фланга Серапионов. Лунц был западник и сюжетник, он считал острую мысль и динамичный сюжет основой литературы. И он был пылкий, яростный полемист. «Я никогда не встречал спорщиков, подобных ему, — его испепелял жар спора, можно было задохнуться рядом с ним», — вспоминал Федин[113]. Впрочем, Лунц скорее убеждал, чем был убежден, — замечает наблюдательный скептик Шварц[114].

Но, даже жестоко споря и не соглашаясь с ним, его любили все, и на библейский лад Шкловский звал его Вениамином Серапионов[115]. Было в Лунце еще одно, очень располагающее к нему, свойство — об этом рассказывал первым написавший о Лунце Федин: «Резко подвижный, как бы вечно трепещущий, Лунц обладал многими чертами детства, но в то же время — одною такой, которая свойственна почти исключительно взрослым: он страстно любил детей — „Торжественно клянусь вам, друзья: у меня будет не меньше двенадцати человек детей“. Несомненно, дети тоже любили его…»[116].

Лев Лунц внес в Братство не только дух зажигательной дискуссионности, но и стремительность, веселье игры. Его знаменитые кинопародии (на тогдашнее западное кино) описали многие. «Все присутствующие были одновременно и актерами, и зрителями. Драматургом и режиссером был Лунц. Он мгновенно изобретал очередную сцену, за руки стаскивал со стульев нужных для неё исполнителей, отводил их на несколько секунд в сторону, шепотом сообщал каждому, что он должен делать (слов не полагалось, кинематограф был немым), и сцена исполнялась. Зрители от хохота падали на пол»[117]. Полонская рассказывает, что Лунцу обычно помогал Зощенко, а конферанс блистательно вел Шварц[118]. Писатель А. Ивич (И. И. Бернштейн) вспоминал «живой кинематограф, которым руководили Евгений Шварц и Лева Лунц»: «Они были двумя конферансье и всякие трюки изображали. Я помню, как Нельдихен[119] изображал статую свободы — он был огромного роста, с длинными ногами… А я проползал у него между ногами, изображая пароход, который причаливает к нью-йоркской гавани…»[120]. 30 сентября 1922 года в письме Берберовой Лунц привёл названия трех своих последних «фильмов»: трагедия «Действительный член „Дома Искусств“» (про Н<икитина>), «Памятник Мих. Слонимского» и «Фамильные бриллианты Всеволода Иванова»[121]. Ольга Форш изобразила Лунца в романе «Сумасшедший корабль» в образе юноши-фавна: «Вот он <Шкловский — Б.Ф.> и тот голубоглазый, легкий, возможно, козлоногий юный фавн — смехом, шумом и самими собой наполняли особенно Сумасшедший корабль. Юноша-фавн запомнился как перепроизводство энергии, как мальчишеское озорство в единоличном кинофильме с излюбленным публикой номером — „Фамильный бриллиант пролетарского писателя Фомы Жанова“… По годам фавн был просто мальчик… Казалось, он так разбежался, что конца нет разбегу…»[122].

Литературный путь Лунца начался очень уверенно; казалось, что сомнения ему вовсе не свойственны. Между тем, все было не так. В этом отношении характерны письма Лунца Горькому[123] (их переписка свидетельствует об удивительном взаимном доверии писателей разного возраста и разных весовых категорий). Одно из писем Лунца было особенно исповедальным. 16 августа 1922 года он писал Горькому в Германию: «Мне нужно посоветоваться с твердым человеком, которому я верю и которого уважаю. Таких людей в Петербурге сейчас нет. Простите еще раз, что я решаюсь обратиться к Вам. Первое сомнение (и самое жестокое): правильно ли поступил я, ударившись в литературу? Не то, чтобы я не верил в свои силы: верю я в себя, может быть, слишком смело. Но я — еврей. Убежденный, верный и радуюсь этому. И я — русский писатель. Но ведь я русский еврей, и Россия — моя родина, и Россию я люблю больше всех стран. Как примирить это? Я для себя примирил всё, для меня это ясно и чисто, но другие говорят: „Не может еврей быть русским писателем“. Говорят — вот по какому поводу. Я не хочу писать так, как пишут 9/10 русских беллетристов и как пишут, в конце концов, и Пильняк и большинство „серапионов“. Я не хочу густого, областного языка, мелочного быта, нудной игры словами, пусть цветистой, пусть красивой. Я люблю большую идею и большой, увлекательный сюжет, меня тянет к длинным вещам, к трагедии, к роману, непременно сюжетному. А Ремизова и Белого не терплю. Западную литературу люблю больше русской… Я могу молчать и хочу молчать (если б только не деньги!) еще 10 лет, потому что верю в себя. Но кругом говорят, что я не русский[124]. Что я люблю сюжет, потому что я не русский. И что ничего у меня не выйдет…». Ответ Алексея Максимовича неизвестен, но в следующем письме к нему Лунц говорит: «Я был бесконечно тронут, получив Ваше письмо, такое трогательное и теплое. Оно принесло мне полное успокоение и доставило мне полную и большую радость. Спасибо!».

В 1921 году, когда родители Лунца, восстановив свое литовское гражданство, покинули Питер, младший сын ехать с ними категорически отказался. Ему дали сырую комнатенку в Доме Искусств. Болезнь, которая так чудовищно рано свела его в могилу, уже начиналась, и два года, прожитые в Доме Искусств, в сырости, холоде и голоде, её, несомненно, подхлестнули.

Одно происшествие с Лунцем, имеющее прямое отношение к его болезни, описывает Шкловский: «Когда он окончил университет, „Серапионы“ в доме Сазонова[125] качали его. Все. И мрачный тогда Всеволод Иванов кинулся вперед с боевым криком киргиза. Чуть не убили, уронив на пол. Пришел тогда к ним ночью профессор Греков, провел пальцем по позвоночному лунцевскому столбу и сказал: „Ничего, можно ноги не ампутировать“. Чуть-чуть не стреножили. Через две недели Лунц танцевал с палкой»[126].

Вскоре его призвали в армию — тогда и выяснилось, что он тяжело болен. Получив освобождение от призыва, Лунц продолжал работать, но болезнь прогрессировала. «Зиму с 1922-го на 1923 год он безвыходно провалялся на кровати у себя в крохотной комнатке в Доме искусств. У его постели постоянно толпился народ, он по-прежнему острил, стремительно жестикулировал, спорил, громко смеялся. Время от времени он еще выползал из своей конуры на общие сборища и устраивал свои ослепительные „кинематографы“. Он много писал и принимал пылкое участие во всех делах Серапионов. Но чувствовал себя все хуже и хуже»[127].

В 1923 году Лунц понял, что без лечения на Западе — погибнет. Он запросил в Университете стажировку в Испанию. «К весне ему стало так плохо, — продолжает свой рассказ Н. Чуковский, — что родители мои, очень его любившие, взяли его к себе, и мы с ним начали жить в одной комнате. Он уже не вставал с постели»[128]. В мае 1923 года ГПУ (по представлению Университета) его отпустило. Шварц описывает прощальный вечер едва ли не легкомысленно («Вечер был шумен и весел… Только главный его виновник грустил… ему нездоровилось — он с трудом раскрывал рот — болела челюсть в суставе… Мы подсмеивались над его челюстью…»[129]) — он ничего не предчувствовал. Лунц отправился морем, но добрался только до Гамбурга, где обосновались родители. С парохода его вынесли на руках. Только на один день он смог выбраться в Берлин — тогдашний центр русской эмиграции.

Целый год Лунц провел в санаториях и клиниках… Это был последний год жизни человека, прикованного к больничной койке. И за этот год Лунц написал задуманную еще в Питере пьесу «Город Правды», киносценарий «Восстание вещей», массу писем. Серапионы получали от него неизменно веселые длинные послания, исполненные самого неподдельного интереса к их работе, делам, жизни. Изредка в письмах Лунца встречались грустные строчки о болезни: «У меня все по-старому. Надеюсь все же к XXV-летнему юбилею Серапионов выздороветь»[130]…

1 февраля 1924 года — третья годовщина Серапионов и первая, которую праздновали в Питере без Лунца. Он прислал братьям фантастический рассказ-пародию «Хождение по мукам», действие которого происходит в 1932 году. Рассказ содержит девять главок — каждому Серапиону посвящена своя главка. «Хождение по мукам» зачитывалось на серапионовском сборище и в ответ Лунцу направили огромное коллективное письмо — каждый его автор написал Лунцу несколько сердечных строк. Это были (по порядку) — Шварц, Дуся (будущая Слонимская), Агути Миклашевская[131], жена Шкловского Василиса, Замятин, Зощенко, Каверин, Груздев, Шкловский, Д. Выгодский[132], Тихонов и его жена М. К. Неслуховская, Полонская, Шагинян, Слонимский, Валентина Ходасевич[133], Жак Израилевич[134], Федин и его жена Дора Сергеевна, Лидия Харитон. (В шестидесятые годы американский славист Гари Керн разыскал в Англии сестру Лунца Евгению Натановну Горнштейн и нашел у неё на чердаке чемодан с письмами Льву Лунцу; их публикация в 1966 году в двух номерах нью-йоркского «Нового журнала» стала сенсацией и вызвала новую волну интереса к фигуре Лунца).

Ему все труднее становилось справляться с собой. 22 марта 1924 года Лунц писал Федину: «Костя, со мной плохо. Весна пришла, а болезнь ни с места. Я сплю целый день, писать, читать не могу. Я ржавею, Костя!.. Не могу больше — хочу на улицу, гулять, двигаться!.. Ой, плохо! Не забывайте меня, черти!»[135].

В воскресенье 11 мая 1924 года берлинская газета «Руль» поместила сообщение в черной рамке: «В пятницу 9 мая в 10 часов утра скончался после продолжительной и тяжелой болезни ЛЕВ НАТАНОВИЧ ЛУНЦ 23-х лет, о чем в глубоком горе извещают родители, сестра, брат и невестка покойного. Погребение в понедельник 12 с.<его> м.<есяца> в 4 часа дня на еврейском кладбище в Гамбурге»[136]. На той же странице был напечатан без подписи краткий некролог «Смерть Л. Н. Лунца», в котором упоминались пьеса «Вне закона» и «публицистико-критические» статьи покойного. На родине Лунца краткий некролог ему «Ленинградская правда» поместила лишь 23 мая.

Из всех Серапионов одному только Федину довелось побывать на могиле Лунца. 24 июня 1928 года он записал в дневнике: «Утром на могиле Лунца. Старики его безутешны… Могила без насыпи, плоская, с высоким черным камнем. На нем надпись — по-русски, немецки, еврейски. На немецком языке Лунц назван доктором…»[137]

«Его уход объединил нас своей внезапностью, своим трагизмом, сжал нас в тесное кольцо, — вспоминал Федин позднее, — и это был апогей нашей дружбы, её полный расцвет, и с этого момента, с этого года кольцо начало слабеть…»[138]. И еще один абзац из книги Федина: «Смерть Лунца оставила по себе отметины на истории нашего развития: с ней мы утратили черты запальчивой веселости в нашем литературном темпераменте, и она явилась как бы преддверием испытаний для нашей дружеской связи»[139]. Это чувствовали тогда все Братья — недаром М. Слонимский написал в 1929 году: «Лев Лунц был центральной фигурой Серапионов, главным организатором группы»[140].

Первая книга Лунца в России вышла только в 1994 году.

Дарственная надпись Л. Н. Лунца А. И. Ходасевич на оттиске: Лев Лунц. «Обезьяны идут!». Пьеса («Веселый альманах», изд. «Круг», 1923).

«Дорогой Анюте (Анне Ивановне) с благодарностью за компрессы и за приятные беседы. Только не читай эту дрянь. Лев Лунц».

Собрание А. Л. Дмитренко (С. Петербург). (Далее в книге все автографы, местонахождение которых не указано, — из собрания автора).

Дарственная надпись Л. Н. Лунца и М. Л. Слонимского Б. М. Эйхенбауму на книге: «Серапионовы братья. Альманах первый» («Алконост». СПб., 1922).

«Глубокоуважаемому Борису Михайловичу Эйхенбауму от уважаемых Серапионов М. Слонимский, Лев Лунц».

Собрание Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме.

2. Брат без прозвища Михаил Зощенко (1895–1958)

Самый знаменитый и значительный писатель из Серапионов, Михаил Михайлович Зощенко, родился в Полтаве в дворянской семье; его отец был художник-передвижник. Вскоре после рождения будущего писателя семья переехала в Петербург. В 1913 году по окончании гимназии Зощенко поступил на юридический факультет Петербургского университета. Но уже в 1915 году, закончив краткосрочные курсы, ушел на фронт добровольцем — войну начал прапорщиком. В 1916 году был ранен, отравлен газами (порок сердца, полученный в итоге, преследовал потом Зощенко всю жизнь), и в марте 1917-го в чине штабс-капитана из-за сердца демобилизован. К тому времени он имел пять боевых наград.

После октябрьского переворота Зощенко служил в войсках пограничной охраны, затем снова из-за сердца был уволен и снят с военного учета. Он сменил несколько гражданских профессий: агент уголовного розыска, инструктор по кролиководству, старший милиционер, сапожник, столяр, наконец, конторщик и помощник бухгалтера[141].

Литературные интересы Зощенко определились рано — еще в детстве он писал стихи, рассказы, эпиграммы. С лета 1917 года он пишет массу рассказов, отдавая литературе все свободное время. Период 1917–1919 годов в его работе называют рукописным: ничего из написанного Зощенко не печатал. Один послефронтовой рассказ Зощенко послал в редакцию газеты; полученный по почте ответ: «Нам нужен ржаной хлеб, а не сыр бри» подтолкнул его пойти в Студию Корнея Чуковского изучать литературу. Молодого Зощенко Чуковский запомнил таким: «Смуглый, чернобровый, невысокого роста, с артистическими пальцами маленьких рук, он был элегантен даже в потертом своем пиджаке и в изношенных штиблетах. Когда я узнал, что он родом полтавец, я понял, откуда у него эти круглые, украинские брови, это томное выражение лица, эта спокойная насмешливость, затаенная в темно-карих глазах»[142].

Елизавета Полонская, тоже занимавшаяся у Чуковского в ту пору, вспоминала, как ей и Зощенко К. И. поручил подготовить реферат по Блоку, и Зощенко, отказавшись от коллективного творчества, принес в студию свой текст. Ему пришлось читать после Полонской, и он не смог: «Другой стиль». Тогда Чуковский взял его тетрадку и начал читать сам: «Это было так смешно, что мы не могли удержаться от хохота… Корней Иванович, утирая слезы на глазах, так он смеялся, сказал: „Это невозможно! Этак вы уморите своих читателей. Пишите юмористические произведения“»[143].

Изучая послереволюционную русскую литературу, Зощенко убедился в её неадекватности новой публике. За короткое время страна напрочь переменилась; другие люди стали определять ход истории, старая и, как оказалось, несостоятельная интеллигенция исчезла. Можно было делать вид, что ничего не случилось, и писать языком, привычным с детства, писать для близких друзей и равных (такой путь выбрал Булгаков). Зощенко избрал иную литературную и нравственную дорогу. Много позднее, в 1930 году, он писал Горькому: «Меня часто ругают за эту мелкую и неуважаемую форму, которую я избрал. Но я… пошел все же на это дело в полном сознании, что так требуется, ожидая при этом всяких для себя неприятностей… Я всегда, садясь за письменный стол, ощущал какую-то вину, какую-то, если так можно сказать, литературную вину. Я вспоминаю прежнюю литературу. Наши поэты писали стишки о цветочках и птичках, а наряду с этим ходили дикие, неграмотные и даже страшные люди. И тут что-то такое страшно запущено»[144].

Зощенко принял как необходимость — писать так, чтобы эти страшные люди его понимали, и добился этого, филигранно изменив литературный язык.

В 1921 году написаны и опубликованы первые вещи из книги «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова». Всеобщий и ошеломляющий успех этих рассказов (социокультурный спектр их читателей — фантастически широк) принес Зощенко всероссийскую славу. Эта слава его мало изменила. Вениамин Каверин, человек совсем иного типа, вспоминал о Зощенко: «Его в особенности интересовали люди ничтожные, незаметные, с душевным надломом… Да и в жизни он склонен был встречаться с людьми средними, глуповатыми, обыкновенными… Но Зощенко был щедр, швырялся деньгами (в лучшую пору), любил женщин, к которым относился по-офицерски легко. Эта легкость не мешала ему, однако, нежно заботиться о них после неизменно мягкого, но непреклонного разрыва»[145].

Читая рассказы Зощенко, люди падали от смеха. Его литературные вечера везде собирали полные залы. Профессионально работавший для эстрады литератор В. Поляков вспоминал: «В отличие от актеров Зощенко покойно, без выражения, с тишайшей и тончайшей, почти незаметной акцентировкой читал свои вещи. И, наверное, именно поэтому в зале возникал гомерический хохот после каждого его слова»[146].

Художники боролись за право его иллюстрировать; и тут, надо сказать, Михаил Михайлович оказался не на высоте. Возмущенный им график Милашевский вспоминал: «Я сделал портрет Синебрюхова. Мне кажется, неплохо. В нем были следы той эпохи, в которой мы оба жили. Михаилу Михайловичу рисунок очень понравился, да и всем „Серапионам“ тоже, но, как оказалось, ненадежно понравился. Как только при издании ему предложили в качестве художника присяжного карикатуриста, смехуна-профессионала, он сразу позабыл о моем рисунке. Конечно, он мог сказать мне: „…Я предпочитаю Тырсу, Бруни или Конашевича“, — и он был бы прав… Но он предпочел… Так с хохотунами и остался Михаил Михайлович…»[147].

Героев Зощенко нельзя было не узнать: они составляли большинство населения страны. Мандельштам писал в 1930 году: «У нас есть библия труда, но мы её не ценим. Это рассказы Зощенко. Единственного человека, который нам показал трудящегося, мы втоптали в грязь. Я требую памятников для Зощенки по всем городам и местечкам или, по крайней мере, как для дедушки Крылова, в Летнем саду»[148]. Федин тогда считал, что Зощенко — единственный писатель, имеющий мужество писать о народе то, чего он стоит[149].

Зощенко отказался от традиционного описания героев и от авторской речи — в итоге вся ментальность героев, причудливые и мгновенные переходы от восхищения к глумлению были схвачены в компактном гениальном тексте (его перевод на обычный способ описания потребовал бы невероятных объемов). Главным предметом этого текста стала новая речь. Зощенко в своих смешных рассказах выступил реформатором русской литературы. Вот его тогдашний ответ на анкету о влиянии Октябрьской революции на его творчество: «Я начал писать после революции, так что, к сожалению, не имел возможности заметить, каким образом Октябрьская революция отразилась на моей работе. Впрочем, я полагаю, что всякая революция качественно ухудшает литературу. Быт и авторитеты поколеблены. Нет ясности перспективы. И нет твердых цен на дрова и квартиру. Писатель-революционер всегда неважный художник. Революция и искусство идут не в ногу. Революция всегда мешает художнику. Художник иногда мешает революции. Лично мне революция „не мешает“. Я по большей части пользуюсь злободневным, проходящим материалом. Впрочем, иного материала я сейчас не вижу»[150].

В 1930-е годы, в пору ударного строительства социализма, на одном читательском собрании Зощенко услышал: «А ведь ваш-то герой, товарищ Зощенко, теперь кончается!», на что Михаил Михайлович, по свидетельству мемуариста, «сердито бросил с места: „А это мы еще посмотрим!“»[151]. И, конечно, был прав. Со временем герои Зощенко видоизменялись только внешне; заселяя все уровни социальной лестницы, именно они подспудно определяли дикий ход истории. В переломные периоды это становилось явственным. Мы видим и слышим их и на улице, и по телевиденью, социальный диапазон их невероятно широк: от бомжей до Хрущева или Черномырдина. Литературно открытая Зощенко речь торжествует в жизни. Невольно вспоминается печальная фраза Михаила Михайловича: «Жизнь устроена проще, обиднее и не для интеллигентов»[152]…

Зощенко появился у Серапионов, когда они уже существовали; посылая 2 мая 1921 года его рассказ «Старуха Врангель» Горькому, Михаил Слонимский пояснял: «Зощенко — новый Серапионов брат, очень, по мнению Серапионов, талантливый»[153]. «На все собрания, вечера, годовщины Серапионов Зощенко всегда приходил один. Жену его никто не знал и не видел», — вспоминает И. И. Слонимская[154]. Еще одну особенность Зощенко отметили все — он был обидчив; у Серапионов это сразу же вошло в поговорку. Шварц вспоминал: «Я побаивался его, как и все, впрочем. В те дни он был суров, легко сердился, что сказывалось чаще всего в том, что смуглое лицо его темнело еще больше. Но иногда он и высказывался…»[155]. Характерно обвинение, которое произнес в адрес Зощенко Каверин 1 февраля 1929 года в знаменитой речи: «Тебя, милый брат, не носивший, если не ошибаюсь, никакого прозвища, обвиняю в том, что, охладев к Серапионовым братьям, ты перестал на них обижаться»[156].

Отношения у Зощенко со всеми были ровные (скажем, он всегда охотно смеялся шуткам молодых — Лунца и Каверина); как писателя, он больше всего ценил Вс. Иванова, а близкая дружба сложилась у него только со Слонимским (даже письмо в защиту арестованного в 1938 году Давида Выгодского они написали вместе[157]). Все Серапионы любили Зощенко, но не все понимали его литературный масштаб. В их письмах суждения о его рассказах разные: «Зощенко пишет „мелочишку“… Ну, да он не в счет» (Никитин — Лунцу)[158]; «Зощенко замкнулся в себе, упорно ищет новые пути работы и недавно прочел прекрасный рассказ — „Мудрость“. Стилистически необыкновенно тонко. Но сделано из дряни — вот это здорово» (Каверин — Лунцу)[159]; «Его последние вещи — лучшее, что было у Серапионов. Тонкий писатель. Чудесный юморист» (Лунц — Горькому)[160]; «Мне кажется, что никто не сумел до сих пор так потрясающе зло и так грустно сказать об ужасе нашего времени, как ты…» (Федин — Зощенко)[161]; «Маленькие книжки Зощенко расходятся в сотнях тысяч экземпляров, но покупают его издатели за гроши. Между прочим, в этой популярности есть что-то трагическое для него. Читатель зачитывается, хохочет… „Конечно, не Аверченко, но все таки“… А Зощенко привыкает к мелкожурнальной работе, готовит регулярно в неделю — рассказ. Обязан. Жутко наблюдать, как многоголовый почитатель съедает его талант. Сам же Зощенко не всегда взыскателен к себе в должной мере, а нервность и большое самолюбие делают его часто недоступным для дружеской критики» (Груздев — Горькому)[162].

В 1928 году питерское издательство «Academia» открыло серию книжек «Мастера современной литературы» сборником «Михаил Зощенко. Статьи и материалы» (второй выпуск посвятили Бабелю). Виктор Шкловский никогда не сомневался, что понимает всё про литературу и жизнь; в статье о Зощенко для этого сборника он писал: «Сделанность вещей Зощенко, присутствие второго плана, хорошая и изобретательная языковая конструкция сделали Зощенко самым популярным русским прозаиком. Он имеет хождение не как деньги, а как вещь. Как поезд»[163].

К середине 1920-х годов Серапионы созрели для больших литературных форм. Идею реставрации старого романа, идею, как тогда говорили, «красного Толстого» Зощенко не разделял. «У нас до сих пор, — писал он, — идет традиция прежней интеллигентской литературы, в которой главным предметом искусства — психологическое переживание интеллигента. Надо разбить эту традицию, потому что нельзя писать так, как будто в стране ничего не случилось»[164].

После пародийных сентиментальных повестей и «Возвращенной молодости» Зощенко начинает работать над «Голубой книгой» — это был грандиозный замысел написать историю человечества, понятную публике, не отягощенной культурным багажом. Замысел этой книги был подсказан в письме Горького к Зощенко в октябре 1930 года: «Юмор ваш я ценю высоко, своеобразие его для меня — да и для множества грамотных людей — бесспорно, так же, как бесспорна и его „социальная педагогика“. И глубоко уверен, что, возрастая, все развиваясь, это качество вашего таланта даст вам силу создать какую-то весьма крупную и оригинальнейшую книгу. Я думаю, что для этого вам очень немного надобно, только — переменить тему. По-моему, вы уже и теперь могли бы пестрым бисером вашего лексикона изобразить — вышить — что-то вроде юмористической „Истории культуры“. Это я говорю совершенно убежденно и серьезно»[165]. А в январе 1934-го, уже завершив «Голубую книгу», Зощенко писал Горькому: «Я могу сейчас признаться, Алексей Максимович, что я весьма недоверчиво отнесся к вашей теме. Мне показалось, что вы предлагаете мне написать какую-то юмористическую книжку… Однако, работая нынче над книгой рассказов и, желая соединить эти рассказы в одно целое (что мне удалось сделать при помощи истории), я неожиданно натолкнулся на ту же самую тему, что вы мне предложили. И тогда, вспомнив ваши слова, я с уверенностью принялся за работу. Нет, у меня не хватило бы сил и уменья взять вашу тему в полной своей мере. Я написал не Историю культуры, а, может быть, всего лишь краткую историю человеческих отношений»[166].

Кто не помнит тот замечательно торжественный стиль, которым написаны исторические главы «Мастера и Маргариты», но исторические новеллы Зощенко, даже те, где речь идет о римском императоре Люции Корнелии Сулле, фигуре куда более могущественной, чем Понтий Пилат, написаны стилистически так же, как новеллы о водопроводчиках и кассиршах из булочной. Зощенко, в отличие от Булгакова, не считает, что история требует торжественного языка, что события прошлого чем-то отличаются от событий настоящего. Все просто, говорит он, — деньги, любовь, коварство, неудачи. Вот почему «Голубая книга» — одно из самых мрачных его произведений, как бы ни смеялись, читая её, наивные читатели. Вообще, вдумчивым читателям Зощенко нельзя не порекомендовать интереснейшую книгу Бенедикта Сарнова «Пришествие капитана Лебядкина (случай Зощенко)»[167] — она помогает осмыслить путь Зощенко с высоты трагического русского опыта…

«Голубую книгу» Зощенко посвятил Горькому. Тогда же, в 1933-м, по настойчивой просьбе Алексея Максимовича он принял участие в печально знаменитой поездке писателей на Беломорканал для последующего рассказа о славной перековке зэков под трогательным руководством НКВД. 20 лет спустя в ответ на упрямые расспросы жившего в Москве турецкого поэта Назыма Хикмета Зощенко рассказал, как ему было невыносимо тяжело плыть на пароходе по каналу, потому что, куда бы он ни подруливал, всюду на лесистых берегах писателей ждали сотни, тысячи подконвойных зэков в новеньких спецовках и все они страшно, раскатисто кричали: «Зощенко! Зощенко! Зощенко!», словно звали его туда, под конвой…[168]

Последним свободным замыслом Зощенко была книга «Ключи счастья».

Здесь естественно возникает тень Гоголя — давно было замечено глубокое сходство этих художников (недаром в «Сумасшедшем корабле» Ольги Форш Зощенко выведен под именем Гоголенко); но сходство этих художников, понятно, не в малороссийском происхождении, оно в судьбе… «Что за страшная участь у замечательных русских художников, — недоумевал Корней Чуковский, — почему, достигнув своим чудесным искусством всенародного признания и любви, они перестают полагаться на свой художественный дар и жаждут во что бы то ни стало учительствовать?»[169].

Зощенко был убежден, что «Ключами счастья» он осчастливит читателя; что эта книга (сплав литературных новелл и научных, медицинских медитаций) откроет разуму путь сделать человека счастливым и потому она читателям нужна. Достаточно хорошо знавший его Шварц вспоминал: «Чем ближе знакомился я с Михаилом Михайловичем, тем больше уважал его, но вместе с тем все отчетливее видел в нем нечто неожиданное, даже чудаческое. Рассуждения его очень уж не походили на сочинения. В них начисто отсутствовало чувство юмора. Они отвечали строгой и суровой и, как бы точнее сказать, болезненной стороне его существа. Точнее, были плодом борьбы с болезненной стороной его существа. Это была совсем не та борьба, что у Миши Слонимского. Михаил Михайлович боролся с простыми вещами: бессонницей своей, сердцебиением, страхом смерти. И он опыт свой охотно обобщал, любил лечить, давать советы, строить теории. Был в этой области самоуверен. При молчаливости своей — словоохотлив»[170].

Здесь сказались, конечно, и личные обстоятельства Зощенко, его давняя, с детских лет, расположенность к хандре и его долгий поиск излечения от неё. Именно этот опыт, основанный на работах академика Павлова (и не без Фрейда, конечно), Зощенко сделал содержанием книги. Дописывалась повесть не в лучшее время — в эвакуации, в Алма-Ате.

Книга «Ключи счастья», названая в итоге «Перед восходом солнца», была завершена в 1943 году и тогда же её начал печатать журнал «Октябрь». Уже произошел перелом в Отечественной войне, и у власти появилось время и силы подвернуть несколько подразболтавшиеся гайки на литературном фронте. Удар был прицельным и жестоким. Начало повести Зощенко (серия новелл с сугубо личными и нетрадиционно откровенными сюжетами; медитация, пояснения и поучения составляли вторую половину книги) — оказалась как нельзя кстати для этой кампании. Дальнейшее печатание повести было запрещено. В ноябре 1943 года Зощенко написал Сталину, убеждал, что его книга, доказывая могущество разума, нужна людям и науке: «Ради научной темы я позволил себе писать, быть может, более откровенно, чем обычно. Но это было необходимо для моих доказательств»[171]. Ответ пришел в виде постановления Секретариата ЦК ВКП(б), где повесть названа «политически вредной и антихудожественной» (подробнее об этом в сюжете «Летом 1946-го…»).

«Миша, ты рухнул», — лихо объявил Зощенко былой приятель Валентин Катаев[172]. Начались проработки. Услышав, что говорит о повести Шкловский, удивленный Зощенко напомнил ему недавние восторги. «Я не попугай, чтобы повторять одно и то же», — последовало в ответ[173].

Несколько месяцев после исключения из Союза писателей Зощенко ожидал ареста (о том, что велено было «никого не брать», он не знал) — и проводил ночь на лестничной площадке с котомкой в руках: «Не хочу, чтобы это произошло дома», — сказал он проходившему соседу[174]. В эту пору Зощенко хорошо узнал, кто его верные друзья — Каверин[175], Шагинян, Федин, Груздев помогали ему материально…

После 1946 года Зощенко прожил еще 12 лет; вел он себя мужественно и достойно, ни разу не приняв того, в чем его обвиняли. О том, как вели себя некоторые его друзья, перебегавшие, завидев его, на другую сторону улицы, или испуганно шептавшие, столкнувшись с ним лицом: «Миша, у меня семья» — написано много[176].

После смерти Сталина Зощенко вновь приняли в члены Союза писателей (конечно, многое из написанного им после «Голубой книги», особенно в послевоенное время, как это ни горько признавать, слабо и вполне соответствовало среднему уровню ССП). Да, приняли снова, а не восстановили (одна только всегда любившая Зощенко Мариэтта Шагинян настаивала на восстановлении, прочие литгенералы, среди них и Твардовский, и Симонов, говорили: раз постановление 1946 года не отменено, восстанавливать Зощенко никак нельзя[177]). Но Зощенко не везло и дальше — грянул скандал с английскими студентами (М. М. не смог им сказать, что одобряет доклад Жданова, в котором его назвали «подонком», и власти снова осатанели). Травля все продолжалась и продолжалась — до самой его смерти…

«Хорошо, что это случилось, когда все главное я уже написал», — сказал о 1946 годе Зощенко кому-то из знакомых; и еще одна его фраза: «Мне некого винить — я попал под колесо истории». Он был еще не стар, но его доконали. Вот каким Корней Чуковский увидел Зощенко за несколько месяцев до его смерти: «Он приехал ко мне в Переделкино совершенно разрушенный, с потухшими глазами, с остановившемся взором. Говорил он медленно, тусклым голосом, с долгими паузами, и жутко было смотреть на него, когда он — у самого края могилы — пытался из учтивости казаться живым, задавал вопросы, улыбался. Я попробовал заговорить с ним о его сочинениях… Он только махнул рукой: „Их уже не знает никто. Я уже сам забываю мои сочинения…“»[178].

Похоронили Зощенко в Сестрорецке.

Он узнал в жизни большую славу, большую несправедливость и еще большее непонимание. Кто-то удивительно точно сказал, что Зощенко — это Свифт, которого приняли за Аверченко[179].

Дарственная надпись М. М. Зощенко И. Г. Эренбургу на книге: Мих. Зощенко. Собрание сочинений. Т. 6. «Письма к читателю. Комедия» (Л.; М., 1931).

«Из всех моих книг — эта наиболее интересная. Дорогому И. Г. Эренбургу с любовью и почитанием. Мих. Зощенко. 32 г. Ленингр.».

Дарственная надпись М. М. Зощенко Н. А. Заболоцкому на книге: Мих. Зощенко. «1935–1937. Рассказы, повести, фельетоны, театр, критика» (Л., 1937).

«Дорогому Николаю Алексеевичу Заболоцкому Мих. Зощенко 4/II 38». Собрание А. М. и О. В. Румянцевых (С. Петербург).

3. Брат-Настоятель Илья Груздев (1892–1960)

Критик и литературовед Илья Александрович Груздев родился, прожил всю жизнь и умер в Петербурге-Ленинграде.

О детских годах Груздева рассказывал Шварц: «Вырос Груздев в тяжелых условиях. Не помню уже, отец или мачеха притесняли его, и притесняли сверх всякой меры. Страшно. Он этим объяснял болезнь свою, повышенное кровяное давление, сказавшееся у него еще в молодости, и многие стороны своего характера»[180].

В 1911 году Илья Груздев окончил Петровское коммерческое училище и поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. Но через три года учебу пришлось прервать — началась Первая мировая война и Груздев сразу же, в составе студенческого санитарного отряда, ушел на фронт. Он был участником брусиловского прорыва и награжден двумя Георгиевскими крестами. В декабре 1917 года вернулся в Питер и благополучно закончил университет. Так, в процессе учебы, вписался в новый режим и в 1918 году начал работать в Театральном отделе Наркомпроса и сотрудничать в питерских изданиях. А его первые рецензии и фельетоны появились в периодике еще в 1914 году.

В 1919–1921 годах Илья Груздев посещал Студию Дома Искусств, учился у Е. Замятина, К. Чуковского и В. Шкловского. Груздев — из первого комплекта Серапионов, собравшихся 1 февраля 1921 года у Михаила Слонимского в Доме Искусств, когда слово «Серапионы» еще и не было сказано. «Неестественно румяный, крупный, сырой, беловолосый, белоглазый, чуть заикающийся. Молчаливо улыбаясь, он охотно поглядывал на женщин черных, суховатых, крайне энергических, восполняющих, как я думал, нечто, отсутствующее в его рыхлом существе», — так, не без яда, изобразил молодого Груздева Евгений Шварц[181], впрочем, признающий: «Мы были некоторое время в ссоре — выяснилось, что поддразниванье мое, которому я не придавал значения, он принимал так тяжко, что я просто растерялся, когда на меня пахнуло этой стороной его воспаленного, замкнутого существа»[182]. Участниками серапионовских собраний спокойная доброжелательность, образованность и критическая строгость Груздева были оценены по достоинству (это сказалось в «Оде» Полонской на первую годовщину Серапионов: «Вот Груздев — критик и зоил — / Одной литературой дышит. / Он тайну мудрости открыл / Печатной, хоть он и не пишет»[183]). Что же касается младенчески-розового румянца, то Серапионы охотно обыгрывали его в своих шутках, стихотворных одах и скетчах. (Это продолжалось и потом, когда группа практически распалась; Р. Гуль вспоминает, что в Берлине в 1928 году Груздев «был мишенью постоянных острот и иронии Федина и Никитина»[184]).

Характерно, что и Корней Чуковский, неизменно внимательный к своим ученикам, похожим образом вспоминает молодого Груздева (запись в дневнике 26 мая 1922 года): «Вчера, в воскресенье, были у меня вполне прелестные люди: „Серапионы“. Сначала Лунц… Потом пришли два Миши: Миша Зощенко и Миша Слонимский… Потом пришел Илья Груздев — очень краснеющий, критик. Он тоже бывш<ий> мой студист, молодой студентообразный, кажется, не очень талантливый. Статейки, которые он писал в студии, были посредственны. Теперь все его участие в Серап<ионовом> Братстве заключается в том, что он пишет о них похвальные статьи» (Портрет Груздева не меняется и в записях К. И. следующих лет — 22 июня 1924 года: «Сегодня понедельник, приемный день. Много народу… Неподалеку на столе самоуверенный Шкловский, застенчивый и розовый Груздев…»; 6 августа 1924 года: «был впечатлительный, розовый, обидчивый серапионов брат, критик Груздев, он принес две рецензии, обещал третью»[185]).

Современники часто бывают несправедливы и почти всегда пристрастны. Шварц, скажем, говоря о Груздеве, вторит Чуковскому: «В серапионовских кругах он считался критиком средним». Шкловский, уважая профессию, называл Груздева «теоретиком» и считал учеником Эйхенбаума и Тынянова[186]. А вот суждение современного исследователя и человека, кажется, достаточно жесткого. Мариэтта Чудакова называет Илью Александровича за те самые его ранние статьи «одним из самых внимательных критиков прозы Серапионов» и приводит его суждения о первых вещах Зощенко, поражающие тонкостью и точностью — а высказаны они были о писателе, который еще ничего не напечатал, которого никто не знал[187].

Груздев был проницателен, качество — важнейшее для критика.

Осенью 1923 года И. Груздев отправился в Бахмут, где вместе с М. Слонимским и Е. Шварцем работал в газете «Всероссийская кочегарка» и в журнале «Забой». Его статьи для газеты, нужно признать, редактор неизменно отвергал за не подходящий газете академический тон; зато, вернувшись в Питер, Груздев развернулся. Вениамин Каверин, профессиональный филолог, в письмах к профессиональному филологу Льву Лунцу в 1923 году дважды высказывался о статьях Груздева, привлекших его своей остротой, — 9 октября: «Илья написал прекрасную статью, вдруг выпустил когти из толстой ж… и обругал целую кучу писателей. Называется „Утилитарность и самоцель“[188]. Очень остро и умно написано»[189]; 14 декабря: «Илья разошелся — пишет, и хорошо пишет. В его статьях появилось настоящее фельетонное искусство. Знаешь, такой фельетон, не слишком быстрый на ноги, но все же живой и, главное, умный»[190].

Тут следует сказать, что Шварц, в общем-то недолюбливая Груздева, его таланта не отрицал, но в другом его видел: «Однажды я зашел в Госиздат, где он тогда работал, и Груздев рассказал о Самозванце, заикаясь чуть, но вдохновенно и так ясно, что целая эпоха осветилась мне»[191]. В статье Груздева, которую расхваливал Каверин, это свойство таланта Ильи Александровича было представлено: достаточно заглянуть в главку «Затруднения Диогена» — неожиданное, живо написанное историческое введение оказалось очень полезным для теоретической статьи. В 1923 году столь ироничный пассаж в адрес ленинской «теории отражения» еще был цензурно проходим; через два года об этом уже не мечтали. В связи с закрытием замечательного питерского журнала «Русский современник»[192] Груздев 25 декабря 1925 года писал Горькому: «В возобновление „Русского современника“ я всерьез не верил. Это было единственное место, где можно было сказать о литературе то, что считаешь нужным сказать. И потому бесконечно жаль, что его уже нет. Противно смотреть, как мухи-критики мешают хорошим писателям работать. Это было всегда, но никогда не было такого положения, чтобы мушиное мнение было окончательным»[193].

В начале 1925 года в литературной жизни Груздева произошло событие, которое изменило её стратегически. Михаил Слонимский, одно время служивший литературным секретарем Горького и собиравший материалы о нем, все это собранное отдал Груздеву. Условие было одно: довести работу до конца. Условие было принято. Исполнению его (поначалу неожиданно для друзей) оказалась по священной вся жизнь Груздева, и в историю русской литературы И. А. вошел, прежде всего, как биограф, исследователь, комментатор Горького.

28 апреля 1925 года Слонимский сообщил Горькому: «Серапионовский критик Груздев пишет о Вас большую работу для Госиздата. Я ему передал все имеющиеся у меня материалы…, я оказался явно неспособным к серьезной ист<орико->лит<ературной> работе… Груздев напишет все же толковее и лучше, чем кто-нибудь из нынешних борзописцев!»[194]. Первая груздевская книжица о Горьком[195] появилась в том же, 1925 году. 12 августа 1925 года Груздев писал её герою: «Это не что иное, как работа Слонимского, переделанная мною в популярную книжку с соответственными добавлениями. Признаюсь, меня немало смущало мое на 3/4 фиктивное авторство, но жалко было не использовать материал, а на другие комбинации Слонимский не соглашался». Горький ответил довольно кисло: «…читая о себе, я уже плохо соображаю: что верно и что не верно? Не редко испытываешь такое впечатление от воспоминаний о Пешкове, как будто оный Пешков — шестипалый человек и „вспоминают“ не о нем в целом его виде, а лишь о шестом его пальце. Вас это, конечно, не касается…»

В следующем, 1926 году, вышла книга Груздева для детей «Жизнь и приключения Максима Горького» (к 1947 году она выдержала 13 изданий по-русски и переводилась на массу других языков). Как рассказывает сам Груздев, такую книгу для детей ему еще в 1924 году настойчиво предлагал написать Маршак[196]. Все лето 1925 года Груздев писал её весело и увлеченно, но, когда ему прислали из редакции журнала «Новый Робинзон» верстку, он вдруг испугался: а как посмотрит на его художества Горький? — и он отправил Алексею Максимовичу дипломатичное письмо: «Весной прошлого года я по заказу детского отдела Ленгиза сделал переработку Ваших автобиографических рассказов для детей. Вы спросите, почему сам я не запросил Вашего согласия? Черт его знает, я сам теперь с трудом разбираюсь в этом. Поддался уверениям, что все будет хорошо, нужно, сам увлекся мыслью приблизить Ваши сочинения к детям, словом совершил непростительную ошибку: заключил договор и дал рукопись. Если Вы в корне не согласны с такого рода изданием, прошу Вас известить меня, если можно телеграфом». Дипломатия сработала, разрешающая телеграмма Горького пришла, а следом письмо (не без фрондерства): «Книжка эта — нечто, похожее на канонизацию героя при жизни… Во святые я не пригоден, к тому же одержим стремлением ко всяческим грехам и склонен ко многим ересям супротив главенствующей и воинствующей церкви. Но если уж сделано, так уж сделано — и печатайте на здоровье Ваше». А в 1928 году Горький извещал Груздева: «Ребятишки, мои корреспонденты, очень хвалят Ваши „Приключения Горького“».

Отныне Груздев регулярно встречался с Горьким и постоянно переписывался, они подружились. Когда немецкое издательство «Малик-ферлаг» предложило Горькому издать о нем книгу, рекомендован был именно Груздев.

Работа Груздева состояла теперь из двух частей — редакционно-издательская деятельность и биография Горького; талантливый критик, запечатлевший становление Серапионов, — кончился. Иннокентий Басалаев, внимательно наблюдавший Груздева в Ленгизе, записал в 1926 году: «Он вежливо принимает посетителей — писателей, поэтов, критиков — и отпускает — кому обещанья, кому улыбку, а то и просто молчаливый кивок или один взгляд небеснодушных глаз. Присутствуя на издательских собраниях, он выступает редко. Частое молчание наложило особый отпечаток на его лицо и сделало его маскообразным. Никто не видел, как он сердится или смеется. Никто не знает, о чем он думает. Известно только, что между делом он собирает биографию Горького… Иногда он раскрывает толстую тетрадь, пишет заголовок критической статьи, задумывается; потом листает двадцать чистых страниц, пишет другой заголовок, опять задумывается… А писать некогда»[197].

Мы плохо представляем себе жизнь на бытовом уровне рядового беспартийного литератора тех лет. 28 апреля 1926 года Груздев рассказывал в письме Горькому: «Не отвечал Вам очень долго потому, что занят был кучей самых невероятнейших дел, вплоть до защиты от выселения из квартиры. Присудили с меня 400 рублей за то, что я нештатный работник Ленгиза, и т. о. не был чистой воды трудящимся… Всякий немудренный гражданин, придя после службы домой, может пообедать и спокойно храпеть до 10 часов следующего утра. Если же научный работник или литератор, придя со службы, сядет за письменный стол и просидит за ним вечер и ночь, то это называется „совмещение службы со свободной профессией“ — квартплата увеличивается в 3 раза, а по пятам следуют подоходный и прогрессивный налоги…».

Что же касается крох интеллектуальной свободы в СССР, то все менялось очень быстро. Уезжая в 1928 году из Берлина, Груздев обещал Р. Гулю проинформировать его о переменах в России открыткой: если слухи об усилении репрессий и острой нехватке продовольствия верны, он напишет «И дым отечества нам сладок и приятен». В открытке Груздева было сказано: «И дым отечества нам оченно приятен»[198]… О существовании Серапионов в быстро меняющемся литературном мире СССР Груздев писал Горькому почти открытым текстом. Вот два фрагмента — 27 феврали 1926: «За то, что серапионы так чутки ко всякой фальши, ко всякой лавреневщине[199] и лидинщине[200], я их бесконечно люблю». Февраль 1929: «Первого февраля Серапионы праздновали восьмую годовщину. Было очень весело внешне и довольно невесело по существу. Есть что-то застывше-солидное в их литературных репутациях. Ярым врагом этого был покойный Лунц. Не знаю, как Вам, а мне отменно гладкий роман Федина „Братья“ кажется очень скучным. Замятин прочел на празднестве каждому Серапиону эпитафию, было в них много злого…». На той годовщине Каверин произнес в шутливо-обвинительной речи, обращаясь к Груздеву: «Тебя, отец настоятель, обвиняю в том, что ты не устранил своевременно причин, повлекших за собой гибель Ордена, не мирил ссорившихся, не обуздывал горделивых, не наказывал преступивших устав»[201]. Функция мирового судьи была Груздеву не по характеру. В нем, добавим свидетельство еще одного мемуариста, «не было никакой „литераторской“ позы, никакой фальши. Он был душевно чистый человек. Искренен, прост, с некоторым юмором»[202]. И Серапионов он искренне любил.

Груздев продолжал работу; её интенсивность и многообразие поражают — он редактировал сочинения Горького, готовил к печати книги о нем, писал о Горьком сценарии и пьесы (пьеса «Алеша Пешков» написана им в соавторстве с Ольгой Форш).

Груздев нашел свою, относительно безопасную литературную нишу, и просуществовал в ней всю жизнь. Это требовало от него известной осторожности — ведь по необходимости приходилось иметь дело с опасным гепеушным окружением «великого пролетарского писателя» и постоянно ощущать на себе пристальный взгляд власти. Горького убили[203] и канонизировали, и его биография советского периода могла быть лишь кастрированной — может быть, поэтому Груздев с большей охотой писал о раннем Горьком?

Горьковская ниша спасла самого Груздева, но не его природный дар. Очень поздно нашедший себя и потому пристально внимательный к товарищам Евгений Шварц писал о Груздеве 1920-х годов: «Уже тогда начинал он писать о Горьком осторожным языком человека застенчивого и самолюбивого. Он был историк и в этой области чувствовал себя, очевидно, свободней, чем в той, в которой работал. И не только свободней — он говорил, как художник». Горьковская тема, в каком-то смысле, подсушила Груздева. Конечно, он пытался не замыкаться на пролетарском классике. Илья Александрович много работал в питерских издательствах; вместе с Фединым и Слонимским, он делал попытки протащить через цензуру достойные книги. По заданию Горького Груздев организовал первую редакцию «Библиотеки поэта», куда вошел наряду с Пастернаком, Тихоновым, Тыняновым[204].

Все страшные годы блокады больной Груздев оставался в Ленинграде. Кропал статьи (Лениздат выпустил их отдельной книжкой в 1944 году), в соавторстве сочинил пьесу «Вороний камень». Федин писал 18 марта 1942 года из Чистополя своему Брату во Серапионе: «С большой болью и тоскою, а вместе с тем — с необъяснимым чувством восхищения думаю я о ленинградцах и особенно — о нескольких друзьях, среди которых ты на первом месте! Как ты себя чувствуешь, как здоровье? невредим ли ты?.. Если Тихонов вернулся домой — обними этого старого волка и скажи ему, что славу Дениса Давыдова он себе создал и что увековечить эту славу мы возьмем на себя… Живете ли вы все на Екатерининском канале[205] или рассеялись по городу?… Не спрашиваю тебя, можешь ли ты работать. Кто сейчас может работать у вас, — слишком много надо сил…»[206]. Рассказывая про встречу с Серапионами в 1943 году, Вс. Иванов записал в Дневнике: «Груздев сидел умиленный, что „Серапионы“ живы»[207]…

У Ильи Александровича и Татьяны Кирилловны Груздевых всегда жили собаки; о том, что им пришлось пережить в годы блокады, рассказал в мемуарах «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург, посетивший в 1945 году выставку собак, уцелевших в блокаду: «На выставке я вспомнил историю двух ленинградских пуделей — Урса и Куса: они принадлежали И. А. Груздеву, биографу Горького, одному из „серапионов“. В начале блокады жена Груздева принесла хлеб — паек на два дня. В передней зазвонил телефон; она забыла про голодных собак, а вспомнив, побежала в комнату. Пуделя глядели на хлеб и роняли слюну; у них оказалось больше выдержки, чем у многих людей… Илья Александрович вскоре после этого застрелил Урса и его мясом кормил Куса, который выжил, но стал недоверчивым, угрюмым… Можно не любить собак, но над некоторыми собачьими историями стоит задуматься», — таким назиданием закончил Эренбург рассказ о собаках своих давних знакомых.

Много лет Груздев был членом редколлегии ленинградского журнала «Звезда»; в августе 1946-го, когда на Зощенко обрушился сталинский удар, Груздева, как бывшего Серапиона, вывели из редакции; других напоминаний о «грехах» молодости не последовало… Биограф Зощенко Ю. В. Томашевский свидетельствует: «Старый товарищ по „Серапионову братству“ Илья Груздев сразу же после расправы над Зощенко стал приглашать его к себе в гости, всем своим поведением подчеркивая веру в его невиновность и резкое несогласие с обвинением»[208]. Подчеркну, что такое совсем не было правилом тех лет — контрпримеров куда больше…

31 марта 1948 года в Кремле фамилию «Груздев», в связи с делами литературными (обсуждались кандидатуры на Сталинские премии), произнес Сталин. Не знаю, рассказал ли об этом Илье Александровичу присутствовавший там новый редактор «Звезды» Друзин, но Константин Симонов записал эту сцену в деталях: «Уже прошла и поэзия, и проза, и драматургия, как вдруг Сталин, взяв из лежавшей слева от него пачки какой-то журнал, перегнутый пополам, очевидно, открытый на интересовавшей его странице, спросил присутствующих:

— Кто читал пьесу „Вороний грай“, авторы Груздев и Четвериков?

Все молчали, никто из нас пьесы „Вороний грай“ не читал.

— Она была напечатана в сорок четвертом году в журнале „Звезда“, — сказал Сталин. — Я думаю, что это хорошая пьеса. В свое время на неё не обратили внимания, но я думаю, следует дать премию товарищам Груздеву и Четверикову за эту хорошую пьесу. Какие будут мнения?

…Последовала пауза. В это время Друзин, лихорадочно тряхнув меня за локоть, прошептал мне в ухо:

— Что делать? Она была напечатана у нас в „Звезде“, но Четвериков арестован, сидит. Как, сказать или промолчать?

— Конечно, сказать, — прошептал я в ответ Друзину…

— Остается решить, какую премию дать за пьесу, какой степени? — выдержав паузу, неторопливо сказал Сталин. — Я думаю…

Тут Друзин, решившись, наконец решившись, выпалил почти с отчаянием, очень громко:

— Он сидит, товарищ Сталин.

— Кто сидит? — не понял Сталин.

— Один из авторов пьесы, Четвериков сидит, товарищ Сталин.

Сталин помолчал, повертел в руках журнал, закрыл, положил его обратно, продолжая молчать. Мне показалось, что он несколько секунд колебался — как поступить, и, решив это для себя совсем не так, как я надеялся, заглянул в список премий и сказал:

— Переходим к литературной критике…»[209]…

После войны Груздев тяжело болел, но продолжал работу над вторым томом книги «Горький и его время»; готовил к печати свою переписку с Горьким и воспоминания о нем. Переписка Груздева с Горьким началась в 1925 году и закончилась в 1936-м.; временами она была литературно и отчасти политически очень откровенной. Полностью подготовить её к печати И. А. не успел, к тому же цензурно это была нелегкая работа. Архив Горького выпустил солидный том этой переписки (с купюрами, понятно) в 1966 году, когда Груздева уже не было в живых. Думаю, бесцензурное её издание стало бы самой интересной книгой Груздева…

12 декабря 1960 года Константин Федин записал в дневнике: «Как странно… И уже не впервые! Вчера вечером вдруг начал думать об Илье Груздеве — надо написать, узнать, что с ним, болеет ли по-прежнему или поправился, почему молчит… А сейчас сообщили из города, что в ночь на сегодня Илья умер… Это третий серапион»[210].

Недавно Д. Гранин, перечисляя в предисловии к книжице М. Слонимского «блистательное созвездие» Серапионов, Груздева не упомянул[211]. Увы, обычная посмертная судьба критиков и литературоведов, даже талантливых. Такая работа.

Дарственная надпись А. Г. Мовшенсона И. А. Груздеву на книге: Поль Клодель. «Протей».

Сатирическая драма в двух действиях. Перевод А. Г. Мовшенсона. (Пг. 1923).

«Назвался Груздевым — хвали Серапионов.

Серапионов кузен, который очень любит и уважает отца настоятеля

— Переводчик.

19. II 23.

Согласно Поправки, сделанной Е. Г. Полонской, я не кузен, а только сводный брат Серапионов.

А. Мовшенсон»

Страница автобиографии И. А. Груздева для «Литературных записок» (1922). Рукописный отдел ИРЛИ.

4. Брат-Ритор Николай Никитин (1895–1963)

Прозаик Николай Николаевич Никитин (Ник-Ник-Ник, как его иногда звали) — петербуржец из крестьянско-купеческой семьи весьма скромного достатка. В своей первой автобиографии (1924 г.) он написал: «Родился в 1897 году на Севере»[212] — т. е. убавил себе два года и дипломатично не упомянул точное место рождения — Петербург, столицу империи. Но Север в его детстве значил много — лето проводил там, и олонецкие воспоминания, олонецкий говор жили в нем долго. Окончил в Питере Третье реальное училище и подал заявление в Политехнический институт. Разразившаяся мировая война заставила его бросить учебу (жизнь вздорожала и надо было работать, помогая семье). В свободное время Никитин частным образом изучал латынь, надеясь со временем поступить в университет. Весной 1915 года сдал дополнительный экзамен за курс гимназии и такое право получил. В том же году призывался в армию, но из-за близорукости призван не был. И тогда поступил на историко-филологический факультет Петроградского университета (занимался по собственной программе, одновременно слушая лекции и на юридическом факультете). В 1916-м напечатал свой первый рассказ[213]. В 1917-м ушел из университета и дальше в автобиографии темнил так: «Потом война. Потом революция. Об этом писать долго. Тут всему научился». Известно, что в 1918 году Никитин решил определиться в Красную армию, но все из-за той же близорукости служил культпросветчиком в Политуправлении Петроградского укрепрайона и демобилизовался только в 1922 году.

О тогдашних взглядах Никитина можно судить по его несколько выспреннему письму «о времени и о себе», направленному 7 декабря 1918 года в Поволжье литератору Н. Н. Ильину: «Грозовой шквал революции застал нас, людей, любящих Искусство и поклоняющихся ему, совершенно неподготовленными. Искусство прошлого, большей частью строго-индивидуальное, почти аристократическое, приучило отделяться от толпы, гордиться своим одиночеством и когда „сегодняшняя“ жизнь потребовала устремления к идеалам будущего и ухода нашего в массы, многие не знали „что делать?“. Замкнуться в раковину, подобно стольким „большим“ и „известным“ или отдаться тому „хоровому действу“, которое так трагически творит великий режиссер — история. Я выбрал второе. Шли дни. А с ними вместе, под влиянием текущих событий, поисков заработка и хлеба, гасли энтузиазм, вера в себя и в окружающее… Надо сознаться, что теперь жизнь безжалостна… Я — сын мелкого железнодорожного труженика и такой же труженик, занятый будничной работой, как и отец, несмотря на желание посвятить себя исключительно искусству и науке. Состою студентом Университета, начал писать в 15-м году, в продолжение этого года написал несколько рассказов, из них 9–10 было напечатано и принято редакциями петрогр<адских> иллюстр<ированных> журналов… В настоящем я снова хочу вернуться к прежнему любимому делу…»[214].

О Студии Дома Искусств недемобилизованный Никитин узнал случайно из афиши на Невском; тут же записался в Студию и посещал Дом Искусств в гимнастерке.

Прозе обучался в Студии у Замятина; учился (самостоятельно) у оказавшегося ему близким Ремизова, но этим ученичеством его не попрекали, а вот Замятиным укоряли долго. Шкловский писал в «Сентиментальном путешествии»: «Никитин — маленького роста, белокурый, мы звали его „человеком адвокатского пафоса“. Это про домашние дела. Находится под влиянием Замятина. Возлежит на его правом плече. Но пишет не под него, а сложнее»[215]. В автобиографических декларациях Никитин писал Воронскому, — чем дальше, тем больше — от влияния Замятина открещиваясь: «Мы разные люди во всем. Соседство мое с ним сейчас присваивается мне, как политическая накладка… Эта кличка „замятинца“ — не только вредна…, но в корне груба. Credo мое… — с большевиками!»[216]. И в том же письме: «Не будь Замятина, мог бы быть Шкловский, не будь Шкловского — мог бы быть Шишков или Чапыгин, если бы они технически были близки к уровню Замятина. Но классические образцы, которыми мы питались, — не от Замятина».

Один из первых рассказов Никитина (большой рассказ или маленькая повесть), прочтенный на семинаре Замятина, — «Кол» — сделал ему имя. Литература еще была устная — «Кол» напечатан всего один раз в 1922 году в Берлине[217], и в России до сих пор ни разу не публиковался, хотя в начале 1920-х годов попыток было много. Никитин включил его в первый альманах «Серапионовы братья», но… Слонимский писал Горькому в феврале 1922 года: «„Кол“ Никитина выкинут»[218]. Потом в «Круге» у Воронского «Кол» должен был войти в одноименный сборник Никитина (24 декабря 1922 года он сообщал в Симбирск Н. Н. Ильину: «Сейчас продал книгу „Кол“… Месяца через 2 выйдет»[219]) — но «Кол» не вышел. Пропустить такую вещь советская цензура ни за что не хотела. «Кол» состоит из восьми маленьких главок. Действие его происходит на Севере в эпоху продналога; рассказ написан по-своему щегольски, хотя язык его в иных местах напоминает о «глокой куздре…» — Никитин тогда увлекался северным наречием, которое хорошо знал. Если совсем коротко, рассказ о том, как крестьяне и рыбаки, люди, понятно, темные, живущие по стародавним правилам, замучены нескончаемыми поборами и, когда их сгоняют на митинг, посвященный борьбе с «леригией», терпение их лопается и возмущенные слова вылетают наружу («Слыхали тут ихний долбеж: Ленин да Троцкий, Троцкий да Ленин… Идолов вам надо, а человек — тьфу»). В итоге ревтройка, составленная из пришлых чужаков, выносит шесть расстрельных приговоров. Так появляется в деревне кол — вместо креста на могиле («надо бы крест, да боюсь, скажут: чего мутишь»), и «приходят к колу люди, припадают… народу сюда бегает — не перечтешь».

Как ученика Замятина, Никитина априорно обвиняли в издевке над революцией; он спорил с Воронским в письме 29 декабря 1922 года: «Моя первая вещь, написанная фольклором, „Кол“ — разве это сатира или ирония или подсиживание, смешок… Простите, это — трагедия. Россия — пережила эту трагедию. А трагедия была — напрасно вы спорите, Александр Константинович, была по нашей глупости, по нашей взаимной темноте»[220].

Пылкая Мариэтта Шагинян, еще не присягнувшая советской власти, заявляла в ноябре 1921 года: «О Н. Никитине — разговор особый. Никитин написал „Кол“. Мне думается, если б ничего не было написано за текущий ряд лет, а только один этот „Кол“, одиноко, стоял бы в русской литературе, — мы все же имели бы художественный образ эпохи»[221]. Дело тут не только в пылкости Шагинян, и не только в нищете тогдашней русской новой прозы (она еще только готовилась заявить о себе), но и в том, конечно, что время и глухомань схвачены Никитиным действительно были точно.

Вместо «Кола» в альманахе Серапионов напечатали рассказ Никитина «Дэзи» — о маленькой тигрице, родившейся в зоопарке (в рассказ была вмонтирована зарисовка в манере модного тогда австрийского импрессиониста Петера Альтенберга — Тынянов назвал её пародией[222]); это был совсем другой материал — о том, в какой стране происходит действие рассказа, можно было догадаться лишь по слову «революция»: Германия или Россия (видно было, что автор — учится; «Никитин неудачно написал, но есть прелестные места», — так со Слонимским делился впечатлением Горький[223]). Как и всех Серапионов, Горький Никитина поддержал; от этой поддержки открещиваться Никитину резона ни разу не было («Его слов никогда не забуду», — сказано в автобиографии[224]). Горький же и бранил Никитина (на пару с Вс. Ивановым), бранил за дело: «Они перегружены впечатлениями хаотического бытия России и не совсем еще научились справляться со своим богатейшим материалом. Мешает им и щегольство провинциализмами языка. Они слишком увлекаются местными словарями пестрой России, где почти каждая губерния говорит своими словами. Это делает их рассказы почти непереводимыми на европейские языки. Но успех не опьяняет их, наоборот: оба они знают его цену и говорят: „Нас очень хвалят, это не хорошо для нас“. Слова — искренние»[225].

К первым вещам Никитина писатели были внимательны, стараясь своими суждениями ему помочь. Замятин, может быть, недолюбливал своего ученика, но следил за его работой пристально. О литературных кувырканиях («кувыр-болезни») Никитина он писал так: «Происходит она, конечно, от хорошего страха банальности. Вот и сказал бы хорошее, точное слово, и может — а боится; и выходит подчас совсем что-нибудь невразумительное, вроде „замрелого пота“…»[226]. В обзоре «Литературное сегодня» разбирал прозу Никитина Ю. Тынянов, делавший строгий вывод: «Писатель Никитин — несобранный, переимчивый. Кое-что есть у него от Пильняка, кое-что от Иванова. У Никитина хорошее наполнение, некоторые вещи интересны, но его лирическая проза с мягкой путанной фразой как-то удивительно не энергична»[227].

Как студиец Замятина, Никитин был с Серапионами с самого их рождения. Он получил звание «Брат Ритор»[228], поскольку любил вещать. В оценках его вещаний мемуаристы расходятся. Полонская, вспоминая «поджарого юношу в чисто выстиранной гимнастерке», добродушно утверждает, что «Колю Никитина мы все слушали с интересом»[229]; Слонимский пишет так: «Размашистый, речистый Николай Никитин, тоже студист. В зеленой гимнастерке, кипел стихийными страстями и в том, что он писал, и в том, что говорил»[230]; в дневниках К. Чуковского рассказывается о визите Серапионов к Горькому (3 июня 1921 года) — там есть 2 строчки: «Н. Н. Никитин заговорил очень бойко, медленно, солидно…» и еще: «Н. Н. Никитин и тут нашел нужное слово, чему-то поддакнул, с чем-то не согласился»[231]. А вот Евгений Шварц (он ранней славе Никитина, надо думать, завидовал) в своих записях безжалостен: «Когда он пускался в рассуждения, орудуя своими тяжеловесными губами и глядя бессмысленно в никуда через очки водянистыми рачьими глазами, никто его не понимал. Думаю, что, несмотря на глубокомысленность выражения, он сам не понимал, что вешает»[232].

Федин подозревал, что Серапионы для Никитина — лишь трамплин[233]; действительно, Никитин вскоре сдружился с Пильняком и с очень влиятельным тогда редактором «Красной нови» Воронским, начал широко печататься в Москве и даже намеревался туда перебраться. Когда вышли первые его сборники «Рвотный форт», «Камни» и «Бунт», компресса на них ополчилась: «Взяв кусок революционного быта, осколок гражданской войны, Никитин представляет события в таком рвотном виде, он их пропитывает тяжелым запахом порнографии и ничем не прикрытой контрреволюции, что нет конца возмущению теми, кто позволил себе выпустить эту злую пародию, этот пасквиль»[234]. Утверждения, что он «смотрит на революцию с точки зрения половых органов», Никитин отводил так: «Я беру темные, страшные вещи… один поет гимны, другой копает трагическое»[235]. Впрочем, вспоминала Полонская, «тогда слово официальной критики еще не было безапелляционным приговором и следующий за этим новый рассказ или поэму провинившегося автора все же печатали, за него шел гонорар, автор не умирал с голоду. Да и много ли нам было нужно? Хлеб, масло и сахар мы получали по карточкам, их у нас не отбирали за плохой рассказ, сапоги и платья нам присылали по ходатайству Горького, молодость у нас была собственная. Все мы были веселы и жизнерадостны, а Коля Никитин, пожалуй, больше всех отдавался радостям жизни»[236]. И еще, вспоминает она, Никитин был лучший танцор среди Серапионов; об этом же было в её «Оде» на первую годовщину Серапионов: «…Никитин, златоуст, / Красноречивейший и светский / Перетанцует Дом искусств / И пишет прозою советской»[237]…

Не в пример «неистовым ревнителям», Троцкий (тогда, наряду с Лениным, главный вождь страны), был внимателен к творчеству Никитина и судил о нем проницательно: «Из числа Серапионов выдвинулся за последний год Никитин. Написанное им в 22-м году знаменует большой скачок вперед по сравнению с прошлым годом. Но в этом быстром созревании есть что-то тревожащее, как в рано возмужавшем подростке. Тревогу возбуждает прежде всего явственная нота цинизма, которая свойственна в большей или меньшей степени всем молодым, но которая у Никитина принимает моментами особенно злокачественный характер… Под словесными непристойностями и натуралистическими дебошами скрывается, не у одного Никитина, безверие или потухание веры»[238]. Троцкий, конечно, имеет в виду политическое созревание, и тут насчет цинизма он оказался абсолютно прав.

Как и к Вс. Иванову, к Никитину — первому из Серапионов — пришла слава. Он реализовал успех, широко публикуясь и, стало быть, хорошо зарабатывая, а также еще и тем, что женился на привлекательной серапионовской девушке Зое Гацкевич (как и писавшая замечательные письма Лунцу Лидия Харитон, как ставшая женой Слонимского Ида Каплан, как нравившаяся многим Муся Алонкина, она неотделима от Серапионов, хотя, став Зоей Никитиной, вскоре с Ник. Ником разошлась)…

В 1923 году первым из Серапионов Никитин (вместе с Пильняком, которого Серапионы активно недолюбливали) отправился на Запад. «Остаться бы в Англии, — мечтал он в письме Воронскому. — Здесь так тихо и хорошо жить и писать. Но надо в Россию, так складываются обстоятельства»[239]. В другом письме из Лондона в Гамбург к Лунцу Никитин демонстрирует явную зоркость: «Эмигрантская молодежь (с ней мне приходилось сталкиваться) так же воняет тупостью, как наши комсомольцы»[240].

Нина Берберова, знавшая Никитина в Питере, обнаружила его в берлинском пансионе Крампе в состоянии вырвавшегося на свободу молодого бычка — вспоминает она об этом, пожалуй, даже презрительно (в знаменитой книге «Курсив мой»[241]).

Ранние успехи безусловно вскружили Никитину голову. Шварц вспоминал: «Меня раздражала важность Николая Никитина… Коля Чуковский спросил у него, когда Никитин вернулся из Москвы: „Какая там погода?“. И Никитин ответил важно, глубокомысленно: „Снега в Москве великие“»[242]. Уже в 1923 году Серапионы отмечали: качество прозы Никитина падает; особенно огорчала их книга «Сейчас на Западе. Берлин-Рур-Лондон». Замятин едко высмеял в рецензии эти безграмотные и претенциозные туристические очерки[243]. И Серапионы были с ним солидарны; об этом немало сказано в их переписке с Лунцем (Каверин — Лунцу: «О Никитине нечего писать. Он испаскудился, заложив себя, как дурак, за пустой успех и ужины в ресторанах. А выкупа никакого пока нет — пишет все хуже. Рассказы об Англии — бездарь. Отношение к нему ребят — холодное и презрительное. Он редко бывает у нас и в последний раз на интимном серап. собрании о нем говорили, как о чужом и чуждом человеке»[244]; Лунц — Федину: «Колька Никитин меня огорчает. Он прохвост, но ему дадут по носу, осадят, и он, поджав нос, вернется к нам. И все это с самыми лучшими намерениями…»[245]. О том же писал Горькому Каверин: «Некоторые из нас достаточно определились, имеют большой, почти всегда заслуженный успех и, к сожалению, очень поддаются его влиянию. Особенно Никитин, который начинает писать все хуже»[246]. Горький согласился с этой оценкой: «Никитин — в опасном положении и, боюсь, из него ничего не будет»[247]. К сожалению, он оказался прав — лучшая проза Никитина написана до его первой поездки в Европу…

Чтобы удержаться на плаву, Никитин готов был на многое. 23 октября 1923 года Корней Чуковский записал в дневнике: «Был у меня вчера поэт Колбасьев. Он рассказывал, что Никитин в рассказе „Барка“ изобразил, как красные мучили белых. Нечего было и думать, чтобы цензура пропустила. Тогда он переделал рассказ: изобразил, как белые мучили красных, — и заслужил похвалу от Воронского и прочих»[248].

В 1928 году в Германии, вместе с Фединым и Груздевым, Никитин вновь наслаждался жизнью. Р. Гуль, встречавшийся с Братьями в Берлине, пишет в многословных, не всегда достоверных и всегда пристрастных мемуарах: «Никитин был эдакий „бонвиван“, любил модную одежду, любил весело, хорошо пожить, вообще был за философию „легкой и изящной“ жизни… С Никитиным никакого серьезного разговора не помню. Все — анекдотцы, всяческое литературное остроумие, пустячки… — Колька Никитин в компании всегда был превосходен: весел, разговорчив, шутлив, находчив, остроумен»[249]; приводит Гуль и рассказ подвыпившего Груздева о том, как работает Никитин: сочиняет обычный рассказ, а затем берет четыре тома словаря Даля и начинает «шпиговать» текст непонятными словечками…

В феврале 1929 года все Серапионы собрались в Ленинграде отметить свою восьмую годовщину; вспоминая эту встречу в письме Федину, Слонимский писал летом 1929 года: «Даже Никитин становится хорошим человеком, когда говорит о Серапионах»[250].

Никитин активно искал контакты с редакторами журналов и легко их находил (пример этого в сюжете «Из почты брата-ритора»), работал для газет; присматривался к сцене и со временем освоил драматургию — его пьесы шли широко, но театрального имени автору не сделали. Официальная критика больше на Никитина не нападала, она даже находила у него «стремление выйти на дорогу актуального революционного творчества»[251]. В 1934 году Никитин не только стал делегатом Первого съезда советских писателей, но и получил на нем слово (как драматург — в обсуждении четырех докладов о советской драматургии: Кирпотина, Погодина, Толстого и Киршона). Речь его слилась с общим хором: заявив, что первая пятилетка — «это мечта Сталина», он провозгласил: «Если бы писатели научились мечтать так же, в нашей стране была бы величайшая литература в мире»[252]. Однако крупная карьера не задалась — в правление Союза писателей Никитина не включили. Научиться великой мечте было не реально — чем дальше, тем больше; собственно, вскоре писатели стали мечтать об одном — только бы их не забрало НКВД…

В конце 1930-х годов неарестованные писатели испытывали большие трудности с безусловно «проходными» темами. Таких тем осталось, в общем-то, две: образ великого вождя и борьба с врагами народа. О Сталине Серапионы в прозе не писали (отдадим им должное; Тихонов отдувался в стихах за всех). Слонимский, обжегшись на теме борьбы с оппозицией, сочинял о пограничниках, Каверин — об увлекательных разоблачениях молодыми людьми давних преступлений, Никитин, которого, как и всех Серапионов, в 1937 году не тронули, радовался тому, что выбрал тему борьбы с басмачами: в 1939 году он напечатал роман «Это началось в Коканде». Конечно, у него уже был некий опыт — изданный в 1930 году роман «Шпион». Но ортодоксальная критика тогда его не приняла: «Свойственный Никитину гуманизм затруднил для автора возможность правильно развить тему о политическом вредительстве. Роман получился идейно и художественно бледным и спорным. Стремясь разоблачить шпиона, руководителя диверсионных актов б<ело-го> полковника Маклецова, Никитин отходит от разоблачения, подчеркивая одержимость Маклецова мучительными общечеловеческими страданиями», — сказано в старой Литературной энциклопедии[253] (новая, сообщая о Никитине, ограничивается безоценочным перечнем напечатанного им). Никитин к критике прислушивался: с гуманизмом надо было кончать.

Во время войны Николай Николаевич эвакуировался в Вятку (тогда Киров); иногда он выбирался в Москву; понемногу работал для Совинформбюро, писал рассказики. В конце войны погиб Владимир — его сын от первого брака…

Из Вятки Никитин вел переписку со старыми друзьями; наиболее сердечной она была с Фединым. К. А. чувствовал себя мэтром и охотно наставлял старого товарища: «Коленька, писать надо всерьез и самое желанное, ибо остается мало часов на жизнь…»; «ты еще не выразил себя в комическом, а это твоя прирожденная черта, и ты обязан подумать о комедии»[254]…

Вс. Иванов, встречавшийся в военные годы с Никитиным, записал в Дневнике: «Вечером пришел Н. Никитин, — смирный, потерявший все свое нахальство былое и уверенность»[255], и еще раз: «Вчера собрались „Серапионы“ — Федин, Груздев, Зощенко, Никитин, похожий на тайного советника, разорившегося вконец»[256].

В 1944 году Никитин вернулся в Ленинград и начал работать в редакции одноименного журнала. Летом 1946 года его кооптировали в редакцию «Звезды». Именно в качестве члена редакции «проштрафившегося» органа он был вызван 8 августа 1946-го в Москву и 9 августа присутствовал на историческом заседание Оргбюро ЦК ВКП(б), где Сталин, Жданов и Маленков топтали Зощенко. Тихонову по должности главы Союза писателей пришлось что-то лопотать, а второй Серапион, сидевший на заседании, — Никитин — судя по стенограмме, не проронил ни слова. Но когда через неделю Жданов приехал в Ленинград и выступил перед писателями в Смольном и в его докладе уже громились Серапионы, Никитину выступить пришлось. «Серый костюм на нем слегка тесноват и подчеркивает полноту. Сквозь стекла очков он беспомощно оглядывает зал, потом поворачивается, переводит глаза на Жданова и говорит, обращаясь уже не к сидящим в зале, а только к одному Жданову. От волнения он путает его имя и отчество и дважды называет его Александром Андреевичем. Он говорит, захлебываясь, путаясь. И вдруг, обрывая себя на полуслове, говорит, что ему трудно выступать с этой эстрады, и тяжело спускается в зал»[257]. Из состава редакции «Звезды» его вывели…

После войны Никитин продолжал работать над романом «Северная Аврора», задуманном еще в эвакуации. И успел заслужить им Сталинскую премию. Роман посвящен «героической борьбе советского народа с англо-американскими интервентами в 1918 году на Севере» — в нем, понятно, не живописалось страшное, темное и сексуальное в человеке, не было ничего нутряного и стихийного; премия такому роману гарантировалась.

О литературной своей молодости Никитин вспоминать боялся, и в поздней автобиографии писал о Студии Дома Искусств так: «Наши студийные занятия были далеки от тех новых идейных позиций, которые принесла революция. Идей у нас в студии „избегали“. Шла речь лишь о литературной технике. Этим многое объясняется в наших литературных уклонах… Это была игра с огнем. Опасные годы. Тот, кто сумел выскочить из этой страшной игры, чуть не сгубившей, приобрел опыт…»[258]. Первый свой и самый знаменитый рассказ «Кол» в этой подробной автобиографии он даже не упомянул.

Последние годы Никитин много болел. Он почти безвылазно жил на дачке в Комарово, занимался цветами, огородом, вел жизнь вполне вегетарианскую. В декабре 1960-го в последний раз выбрался в Москву и написал об этом Ольге Форш: «Все мои друзья и „современники“ в Москве. А здесь я даже не знаю, с кем встречаться?.. Кстати, в прошедшем декабре я посетил Москву и рад был необычайно нескольким встречам: с Костей Фединым, с Колей Тихоновым, с Алисой Коонен…»[259]. В Москву он хотел перебраться очень давно — еще в 1922-м! (Пильняк сообщал Горькому 18 августа 1922-го: «Я в этом году решил окончательно переехать — в Москву, сюда же переезжают Никитин и Вс. Иванов, будем жить вместе, снимем дачу»[260]) — но не судьба была. В 1962 году Никитин написал Полонской: «Печаль! Смотрел меня нервный патолог. Удивлялся очень: „Вы знаете, во всем склероз, но что касается головы, она у Вас всегда ясная, светлая и чистая. Ни малейшего склероза“. Да я и сам чувствую, когда в мыслях паришь. А руки… Ручки устали от штурвала. В сем пункте быстро сдаю… Эх, написать бы еще одну штуку! Старый рубака должен умереть на коне…»[261]. Это была последняя мечта, и сбыться ей оказалось не суждено…

Место писателя в советской литературной иерархии определялось и количеством томов, которое он в итоге жизни заслужил у власти. Федин выслужил 12, Слонимский — 4, Никитину полагалось 2. Ленинградский обком КПСС, не найдя за покойным лауреатом грехов («Кол» они не читали), установил на доме 26 по Моховой улице, где Никитин прожил большую часть жизни, мемориальную доску. Слов «Серапионов Брат» на ней нет.

Дарственная надпись Н. Н. Никитина Е. Г. Полонской на книге: Ник. Никитин «Полет» (Л. 1925).

«Пречестной, предоброй, преславной, предостойной сестре Елисавете. Николай Никитин. 29. 10. 25».

Дарственная надпись Н. Н. Никитина Е. Г. Полонской на книге: Николай Никитин. «Рассказы разных лет» (Советский писатель, 1945).

«Дорогой Лизочке — всегда с любовью. Н. Никитин. 17/IX 45».

5. Брат-Алеут Всеволод Иванов (1895–1963)

Всеволод Вячеславович Иванов, наверное, самый интересный и самый вольный человек из всех Серапионов, родился в Семипалатинской губернии. Теперешний Казахстан и Сибирь — края его молодости. Начальная школа и полгода сельскохозяйственной — его официальное образование. Детство было неласковым; пьяницу отца случайно застрелил младший брат. «С 14 лет начал шляться. Был пять лет типографским наборщиком, матросом, клоуном и факиром — „дервиш Бен-Али-Бей“ (глотал шпаги, прокалывался булавками, прыгал через ножи и факелы, фокусы показывал); ходил по Томску с шарманкой; актерствовал в ярмарочных балаганах, куплетистом в цирках, даже борцом»[262].

В 1916 году Вс. Иванов напечатал в петропавловской газете первый рассказ, послал его Горькому, получил ответ; послал Горькому много новых рассказов. 16 февраля 1917 года Горький ответил ему: «В Ваших рассказах много удальства, но — это дешевое удальство, пустое. Молодыми и телята удалы, — понимаете? А Вы ищите за всем скотским — человечье, доброе. Не все люди — „стервы“, далеко не все, хотя они и одичали за последнее время»[263]. Говоря о совете Горького «надо учиться и читать», Вс. Иванов пишет в автобиографии: «Учиться я не умел, но начал и не писал два года. В эти два года я прочел столь много книг, сколь я не прочту, наверное, во всю дальнейшую жизнь… Когда началась революция 1917 года, я не понимал разницы между эсерами и социал-демократами. Я сразу записался в обе партии»[264].

Вс. Иванов — участник сражений с белочехами, затем — метранпаж типографии; в Омске с чужим паспортом он долго и опасно скрывался при Колчаке, дважды водили на расстрел — повезло, не расстреляли. В Омске же возник у него и первый круг культурного общения — непредсказуемый Антон Сорокин, юный Леонид Мартынов, художник Уфимцев, композитор Шебалин. Мартынов вспоминал, что с Вс. Ивановым его познакомил Антон Сорокин так: «Знакомьтесь: Всеволод Тараканов, мой ученик» и тут же велел подарить Мартынову «Рогульки»[265].

Первую свою книгу «Рогульки» Вс. Иванов набрал и отпечатал собственноручно в 30 экземплярах, на обложке её значилось: «Всеволод Тараканов. Рогульки. Первая книжка разсказов. Изд. „Вепрь“. 1919». На обороте титула указано: «Типография „Вперед“. Д. Армия. Вагоны № 216 и 521» — типография, таким образом, военная: «Д» значит, по-видимому, «Действующая». В книге — 8 рассказов; они написаны с той наивной передачей народного говора, про которую Замятин сказал: «Чтобы симфонически передать деревенское утро, вовсе не надо в оркестре рядом с первой скрипкой посадить живого петуха и теленка»[266]. Псевдонимом «Тараканов», возможно, навязанным ему экстравагантным Сорокиным, Вс. Иванов больше никогда не пользовался.

В конце 1920-го он двинулся в Питер (вез с собой 4 экземпляра книжки[267] и два письма Горького) и в начале 1921-го добрался. Его устроили пролеткультовцы (среди них был один его знакомый — сибиряк) — он слушал лекции в литературной студии Пролеткульта и служил в ней секретарем, получая крохотный оклад и постоянно общаясь с пролетарскими поэтами (молодых пролетарских прозаиков тогда, кажется, не было). Горький находился в Москве; когда он вернулся, Вс. Иванов к нему пришел напомнить о себе. Шкловский вспоминал, каким тогда увидел Иванова впервые: «Ходил отдельно в вытертом полушубке, с подошвами, подвязанными веревочками… Сам Всеволод человек росту небольшого, с бородой за скулами и за подбородком, косоглазый, как киргиз, но в пенсне»[268].

Горький направил Вс. Иванова к Серапионам, сказав Слонимскому: «Здесь Всеволод Иванов, из Сибири. Вы его позовите к себе. Сильно пишет»[269]. В мае 1921 года Вс. Иванов и появился в Доме искусств, где еще бродила челядь купцов Елисеевых. Их старая нянька, увидев Вс. Иванова, кричала в ухо полуглухой Мариэтте Шагинян: «Этот новый у вас чисто разбойник! Чисто сибирский уголовник, упаси Господи! Ефим-швейцар говорит, что узнает их сразу, этих каинов!»[270]. Иванов начал читать: «В Сибири пальмы не растут…» Впечатление об этом чтении Серапионы запомнили. Слонимский: «Нас поражали острые, из самых глубин жизни выхваченные сюжеты, яркие характеры, замечательный язык. Мы наслаждались выразительным буйством слова»[271]; Шкловский: «Рассказы Всеволода Иванова производили впечатление, как будто в реку бросил солдат ручную гранату и рыба всплыла на поверхность, удивленно блестя белыми брюхами. Даже те, что не были оглушены, сильно бились от изумления»[272]. Ольга Форш в романе «Сумасшедший корабль», рассказывая о Серапионах, поминает и Всеволода Иванова: «У них был и „брат алеут“ — изумительный дарами. Пряный и душный, как персидская дыня, которой много не съешь»[273]…

В Братство Вс. Иванова приняли сразу, назвав Брат Алеут. Серапионы Иванова заинтересовали: они были преимущественно прозаики и, как он понял, прозаики умелые. На собрания Серапионов он стал ходить раз в месяц — читать новое; с самого начала поставив себя прочно и особняком, усилив автоматически «бытовой» фланг Серапионов. В спорах участия не принимал, но слушал их напряженно («Мудрое спокойствие, которым он отличался подчас, давало нам повод сравнивать его с Буддой», — свидетельство Каверина[274]). «Жили мы почти голодно, почти дружно и почти весело», — вспоминал Вс. Иванов те месяцы[275]; вскоре Груздев устроил его в Культпросвет читать лекции о Толстом и он стал пересказывать красноармейцам то, что слышал у пролеткультовцев (один раз его представили так: «Этот товарищ лично знал Толстого и сейчас поделится впечатлениями…»). В конце 1921 года Шкловский сообщал Горькому в Германию: «Всеволод Иванов пишет все лучше и лучше. Последний его рассказ „Дитё“ привел бы Вас в восторг, такой „индейский“ или киплинговский сюжет и такая глубокая ирония»[276]. В феврале 1922 года, когда Серапионам исполнился год, Слонимский отчитывался перед Горьким: Всеволод Иванов «купил сибирскую шубу и похож теперь на белого медведя в пенсне. Он медленно, но верно становится знаменитостью, а с Серапионами сросся до чрезвычайности. Нельзя себе представить Серапионов без Всеволода»[277]. В этом же письме он привел фрагмент пародии Зощенко на Иванова: «Савоська вскинул берданку на плечо и выстрелил. — Это я в Бога, — сказал он и матерно улыбнулся»[278] («Это „матерно улыбнулся“ вошло у нас в поговорку», — сообщал Слонимский).

В 1921 году в Питер приехал из Москвы А. К. Воронский с портфелем денег: он покупал молодые таланты для будущей советской литературы[279], печатал их в своем журнале «Красная новь» — у него был мандат Ленина. В Москву Воронский вернулся с портфелем рукописей; он напечатал рассказы Всеволода Иванова и вскоре о том Ленину доложил: «Кое-каких результатов я уже добился. Дал Всеволода Иванова — это уже целое литературное событие, ибо он крупный талант и наш. Есть у меня… Н. Никитин, Федин и др. Все это молодежь… Имейте в виду, что Всеволод Иванов — это первая бомба, разорвавшаяся среди Зайцевых и Замятиных»[280].

Проза Вс. Иванова была немедленно замечена и оценена; о ней говорили и писали люди незаурядные, и каждый о своем. Учитель многих Серапионов Евгений Замятин: «Чтобы Вс. Иванов много думал — пока не похоже: он больше нюхает. Никто из писателей русских до сих пор не писал столько ноздрями, как Вс. Иванов… Нюх у Вс. Иванова — великолепный, звериный. Но когда он вспоминает, что ведь не из одной же ноздри, подобно лешему, состоит человек, и пробует философствовать, то частенько получаются анекдоты…»[281]. Литературовед и критик, еще только будущий прозаик Юрий Тынянов: «Всеволод Иванов — крепкий писатель, владеющий диалектизмами, строящий стиль на богатой лексической окраске… Всеволод Иванов — писатель малой формы, вернее — расплывчатой формы, которая держится ярким словом. Как только он уходит от своего буйного словаря — большая вещь ему не удается»[282]. «Формалист» № 1 В. Шкловский: «Его называют ориенталистом. Мы, кажется, назвали. Но это не дело: навязывать на человека бубенчик и исследовать потом не человека, а название… Всеволод Иванов мужественно грызет революционную тему. У него литература в крови, и любопытно смотреть, как художник бессознательно экспериментирует над задачей, которую нельзя решить, взявши тему атакой в лоб»[283]. Создатель Красной армии и, в то же время, незаурядный публицист и проницательный критик Лев Троцкий: «Он пишет революцию, и только революцию, но исключительно мужицкую и окраинную, чалдонскую. Односторонность темы и сравнительная узость художественного охвата накладывают на свежие и яркие краски Иванова оттенки однообразия. Он очень стихиен в своих настроениях и в стихийности недостаточно разборчив и строг к себе»[284].

Горький следил за писаниями своего ученика пристально: «Вы дали несомненные доказательства Вашей силы, как художника. Это я говорю не в утешение Вам, Вы человечище крепкий и утешать Вас не надо» и, затем, заметив, что «Голубые пески» — «книга хаотическая и многословная», Горький советует: «Так писать не надо, хотя бы только потому, что писать так — легко… Далее: Вы злоупотребляете местными речениями, в этом сказывается неправильно понятое увлечение Ремизова и его школы колдовством слова. Этот недостаток есть и у Никитина, он делает вас непереводимыми на языки Запада Европы. А переводить вас — необходимо…»[285]. Вс. Иванов в письмах Горькому откровенен и жесток к себе: «Дело в том, Алексей Максимович, — пишет он в январе 1923 года, — что я, при всех моих хороших изобразительных способностях, неглубок по уму. Происходит это не потому, что я мало учен или мало читаю, — ум плохо усваивает и — это, с малолетства, механизация букв, скользящая в моих глазах, тоже многому отучила меня…»[286].

У Серапионов принято было говорить о «бытовизме» Вс. Иванова. На эту тему уже на склоне лет, вспоминая Серапионовские времена, рассуждал Каверин: «Тогда я не понимал, что это — мнимая обыденность… что „бытовизм“ Иванова бесконечно далек от сознательного самоограничения натуралиста, от раскрашенной фотографии в литературе. Он как раз не боялся раскрашивать, но что это были за фантастические, смелые, рискованные цвета! В книжке, которая недаром называется „Цветные ветра“, эта смелость достигает размаха, который подлинным „бытовикам“ показался бы кощунством»[287].

С тех пор, как Воронский напечатал в «Красной нови» «Бронепоезд 14–69» и «Голубые пески», повесть о сибирских партизанах «Бронепоезд 14–69» была канонизирована в качестве советской классики; Вс. Иванов написал по ней пьесу. В марте 1922 года Воронский писал Иванову: «„Бронепоезд“ расценивается среди коммунистов очень высоко. В восторге Сталин и прочая именитая публика»[288]. Воронский не был человеком Сталина, но, видимо, именно он в том же 1922 году познакомил Вс. Иванова с генсеком. Вот рассказ сына писателя Вяч. Вс. Иванова в его необычайно интересных воспоминаниях: «После чтения „Дитё“ Сталин подарил отцу две бутылки грузинского вина и пригласил пожить на даче у него; они ходили вместе купаться, отец говорил, что он — один из немногих видевших будущего повелителя в костюме Адама, — Сталин купался голым; Сталин просил отца рассказывать ему все новые истории об ужасах гражданской войны, и чем кошмарнее были подробности, тем больше Сталин смеялся»[289].

В рассказе «Дитё» Шкловский (по молодости лет) углядел киплинговский сюжет и иронию, а в старости про героев его говорил просто: «Они правильно уточняют классовое чувство, но не могут преодолеть чувства „это мое, а это чужое“»[290]. В этом рассказе красные партизаны, убив белого офицера и его жену, обнаруживают их младенца и жалеют его; они крадут киргизку (так тогда называли казахов) с ребятенком, чтобы она кормила обоих малышей… Потом им начинает казаться, что своему малышу она скармливает больше молока, и они убивают ее ребенка ради своего, белого (и в расовом, и в классовом смысле). Вот слушая такое, Сталин очень смеялся. (Характерно, что в сентябре 1936 года цензура запретила публикацию этого рассказа в собрании сочинений Вс. Иванова, мотивируя тем, что в нем «партизаны представлены в виде бандитов, которые угоняют у киргизов скот, насилуют жен и т. д.»[291]).

Дружеские отношения с генсеком продолжались недолго. Сталин, завидуя литературной славе Троцкого, предложил написать предисловие в сборнику Вс. Иванова. «На это предложение, переданное Воронским моему отцу, — пишет Вяч. Вс. Иванов, — тот ответил отказом, сказав, что он вообще не любит предисловий, а особенно когда их пишут политические деятели. Сталин обиделся и это сразу выразил: уже через неделю он звонил в редакцию журнала „Прожектор“, осуждая отцовские „Похождения портного Фокина“: „Что это у вас Всеволод Иванов сменовеховскую вещь печатает?“»[292]. Вс. Иванов был храбр и независим, чего Сталин не забывал и не прощал.

В 1924 году Вс. Иванов — первым из Серапионов — перебрался в Москву. Но связей с Серапионами не порывал и на годовщины ездил в Ленинград (20 декабря 1925 года пишет Горькому: «Первого февраля у нас пятилетие Серапионов. Я еду на пару дней в Питер. Хотели выпустить альманах (увы, 2-й только) — не знаю, успеем ли»[293]). Правда, в среде Серапионов (особенно в «западном» крыле) некоторая его инородность чувствовалась спервоначалу. Особенно она действовала на Лунца (контраст между ними и вправду бросался в глаза); Лунц еще в ноябре 1923 года писал Федину: «То, что Иванов откололся, меня только радует, это хитрая и недобрая бестия»[294], а в рассказе-пародии «Хождение по мукам» изобразил свою встречу с Вс. Ивановым в 1932 году так: «Из подъезда вышел окруженный свитой человек в собольей шубе и направился к автомобилю. Должно быть, я уставился на него уж слишком рьяно, так что некий черный человек из свиты зашептал что-то на ухо Всеволоду. Тот обернулся ко мне, нахмурив брови. Узнал, подлец! И, обратившись к „адъютанту“, буркнул: „Гони в шею!“»[295]. Федин во взгляде Вс. Иванова на Серапионов тоже чувствовал отношение бывалого человека к детям (сразу же после смерти Лунца Федин писал Горькому: «Всеволод в глубине души относился к нам не как к братьям, а как к сыновьям»[296]). В 1929 году по случаю 8-летия Серапионов Каверин произнес жесткую речь, перечислив грехи всех Серапионов (и свои собственные). «Тебя, брат алеут, — обратился он к Иванову, — обвиняю в том, что ты первый из нас братьев по ремеслу перестал считать братьями по сердцу»[297].

Вопросы литературной эстетики, столь значимые для Серапионов, для Вс. Иванова были лишь малой частью его литературного дела. Политическая «игра», которая ему выпала, её масштаб и ставки поневоле меняли масштаб его жизни. В Москве Вс. Иванов общался не только с властью; он сдружился с Есениным, деля с ним славу бузотера. В 1927 году начинается роман Вс. Иванова с МХАТом. Сценическую переделку «Бронепоезда 14–69» сначала запретили, затем — к 10-летию Октября — поставили при участии Станиславского. В спектакле, имевшем триумфальный успех, играл Качалов; показывали его до 400 раз.

В конце 1920-х годов Вс. Иванов обращается к новым сюжетам в прозе, ищет новую форму. В 1927 году Корней Чуковский записал слова Зощенко: «Хорошо пишет Всеволод. Хорошо. Он единственный хороший писатель»[298]. И еще — Зощенко поражался количеству знаний Вс. Иванова, иногда спрашивал его: «Скажи прямо, какой университет ты кончил, Всеволод?»[299]. Побывав у Иванова в Москве, Зощенко осенью 1928 года писал Слонимскому: «В Москве долго не задерживайся — гнусновато. Те же морды, что и в прошлом году. Впрочем, Вс. Иванов — мужик хороший. Разбогател сказочно. Квартира оклеена тисненными золотыми обоями. На столе 4 старинные лампы. Велел приветствовать тебя. При всем том хандрит и не пишет»[300].

Своих новых рукописей Вс. Иванов друзьям не показывал, он предлагал их редакциям и получал отказ. Так было с романами «Кремль» (немосковский, провинциальный) и «У» (эта, необыкновенно сложно написанная вещь, напоминала Шкловскому одновременно «Сатирикон» Петрония и романы Честертона[301]). Отказная ситуация сложилась с того самого отказа Сталину: двери редакций то закрывались, то открывались (ситуация игры в кошки-мышки, излюбленная отцом народов). Поразительно спокойствие, с которым относился к этому Вс. Иванов; 3 апреля 1933 года он писал главному редактору «Издательства писателей в Ленинграде» Г. Э. Сорокину: «Вас надеюсь удовлетворить книгой „о своей жизни“, которая сейчас усиленно пишется и к июлю или началу августа вырастет в листов 30–35. Не пугайтесь. Если это окажется дрянью, вы имеете возможность отказаться. Я не щепетилен»[302]. Впрочем, положение в стране безнадежным для писателей-неконъюнктурщиков стало не сразу — что-то еще удавалось напечатать. В дневниках редактора «Нового мира» Вяч. Полонского есть запись 13 марта 1931 года о Вс. Иванове: «Себя он сам считает писателем контрреволюционным. Когда он откровенничал с Воронским, он заявил Воронскому: „Все вы попадете Бонапарту в лапы“. И вообще, его ставка была на Бонапарта. Но Бонапарт не приходил. А тем временем партия делалась все сильней. Ему пришлось перестраиваться. Но как? Изнутри он далеко не красный. Его „Тайное тайных“ обнаружило в нем глубочайшую реакционную сердцевину. Стал „прикидываться“. Говорит „левые слова“, и этими левыми словами как бы покупает себе право писать „правые“ вещи. Человек хитрости большой и лукавства… Вс. Иванов хитро выступил, приветствовал ударническое движение, обругал Пильняка, вообще заявил себя левым из левых. Его похвалит Авербах (тогда — вождь РАППа — Б.Ф.). Этого-то Иванову и нужно. Это значит — он сможет напечатать еще рассказ вроде „Особняка“»[303]. В отличие от Иванова, Полонский был человек бесхитростный и Бонапарта в Кремле не разглядел. Что же касается сборника рассказов Вс. Иванова «Тайное тайных» (1927) и его повести «Особняк» (1928), то попрекали ими его всю жизнь — аполитизм, мотивы разочарования, повышенное внимание к биологическим мотивам в жизни человека[304].

Главным в жизни Вс. Иванова оставалась литература — политикой он не занимался и устойчивых симпатий к политическим фигурам не имел. Когда А. К. Воронского арестовали и сослали в Липецк, его «протеже» Вс. Иванова ввели в редакцию «Красной нови» (угадывается типичный почерк Сталина) и он навещать в ссылке свергнутого редактора не стал. Возмущенная этим Сейфуллина писала в 1928 году в ссылку Карлу Радеку: «Не имеющий ни должной компетентности, ни обязательного для редактора профессионального интереса к чужим произведениям Всеволод занял место Воронского в „Красной нови“. Ходит к высоким лицам с официальными докладами и хозяйственно устраивает бытие» и в следующем письме: «Я Всеволоду публично при многих любопытных не подала руки за то, что он не защитил А. К. … Я его любила, но у меня к нему острая неприязнь»[305].

Как раз в то время Вс. Иванов женился; свято преданной ему спутницей всей жизни стала Тамара Владимировна Каширина[306], которую в конце 1928 года оставил Бабель — Иванов усыновил её мальчика, Мишу, ставшего потом хорошим живописцем; сын Вс. Иванова Вячеслав (в семье его звали Кома) — выдающийся лингвист, литературовед, культуролог.

Вс. Иванов не поддержал сосланного Воронского не из-за трусости[307] — он был человек храбрый; но всю жизнь он старался быть котом, который гуляет сам по себе, и авторитетов для него не существовало (только Горькому хранил верность всю жизнь). А что до его храбрости, то примеров тому много.

В середине 1930-х годов новый (автобиографический) роман Вс. Иванова «Похождение факира» разрешили напечатать. Прочитав его, Горький сказал Шкловскому: «Конечно, это мне не нравится, но это лучше Гоголя»[308]. Число Серапионов, которые, по мнению Горького, писали лучше Гоголя, стремительно росло; самому же Горькому уже было письменно заявлено, что он сильнее Гете, и совкритики упорно бились над обоснованием написанных спьяну сталинских слов.

В 1930-е годы Вс. Иванов ходит по острию ножа, проявляя когда смелость, когда ум. Однажды дома у Горького шеф ГПУ Ягода назвал Л. Никулина масоном, и Вс. Иванов заметил недоумевавшей и обиженной жертве-стукачу: «А он, если захочет, сделает из вас масона»[309]. В другой раз в подпитии Иванов не поддержал тоста Ягоды и со словами «Я с тобой, палач, чокаться не буду» выбил из его рук бокал; присутствовавший при этом Груздев был насмерть перепуган[310]. Зная, как Сталин не терпит за столом трезвых, Иванов не притронулся к рюмке и услышал грозную фразу: «А Всеволод все не пьет, все себе на уме»[311].

Когда-то Дзержинский в знак дружеского расположения прислал Вс. Иванову большой пакет доносов на него. Не открыв пакета, Вс. Иванов бросил его в горевший камин[312]. В 1930-е годы доносов не стало меньше, но НКВД их ему не показывало; вместо этого в дом Вс. Иванова захаживали люди оттуда — расстрелянный в 1937-м Агранов и застрелившийся сам Погребинский.

По просьбе Горького Вс. Иванов, как и Зощенко, участвовал в поездке писателей на Беломорканал. В конце 1930-х годов он уступил Сталину и написал роман о гражданской войне «Пархоменко», которым «отец народов», кажется, остался доволен. Жизнь состояла из противостояний и уступок.

Однажды Вс. Иванов сказал о «гибком мужестве», позволяющем человеку не сломиться под напором силы, а в нужный момент выпрямиться и идти дальше — он это хорошо понимал.

Во время войны Вс. Иванов выполнял задания «Красной звезды» — был её военным корреспондентом, оставаясь человеком штатским. В 1942 году он записал в Дневнике: «Неужели же нельзя было и думать, и писать глубже? Какие все пустяки, какая мелочь! Ведь я же прожил огромную и очень занимательную жизнь, — и что останется от этой жизни? Томик рассказиков, может быть, какой-нибудь цветистый роман о Сибири, да и то едва ли, — и пустота. Не то, чтоб я так уж боялся пустоты, наоборот. Она, до известной степени, прельщает меня, но просто глупо, имея хорьковую шубу, ходить в армяке. Мне думается, что прельщающая меня пустота — и наполнила пустотой мои работы. Марлинский прожил жизнь, не меньшую, чем Достоевский, но первый — цветок в гербарии, а второй — вечно живое семя жизни. Аминь»[313].

Записывая свою встречу с Серапионами в 1943 году в Переделкино, Вс. Иванов заметит: «Я, как всегда, говорил вещи, которых все пугались — словом — былое воскресло»[314].

Когда в феврале 1945 года он прибыл в только что захваченный район Германии и ему потребовалась военная форма, подобрать подходящую фуражку для крупноголового Иванова оказалось невозможным; в военной форме, вспоминает Л. Славин, Всеволод Иванов «продолжал сохранять в своем облике что-то величественное, царственное, даже божественное, конечно, в буддийском смысле»[315]. Одну майскую поездку 1945 года по берлинской автостраде Вс. Иванов запомнил. Он мчался в автомобиле с другими писателями и журналистами; по шоссе навстречу плелась колонна освобожденных узников концлагерей, от неё отделился человек и замахал руками, но шофер не хотел останавливаться (нет мест!) и только Иванов его остановил, почувствовав беду. Когда бывший узник еле-еле их догнал и крикнул, что впереди разрушен мост — было уже совсем близко от обрыва и его не видно: машина свалилась бы в пропасть. На спине узника желтела звезда и, глядя на неё, Иванов сказал: «Недаром я всю жизнь любил этот народ»[316].

Вс. Иванов был свидетелем штурма Берлина и Нюрнбергского трибунала над гитлеровцами. Илья Эренбург, поклонник галльской ясности, назвал Вс. Иванова после разговора с ним в Нюрнберге «человеком с куделями нерасчесанных мыслей и образов, с прямой и большой совестью»[317].

Всю жизнь Вс. Иванов был страстным книголюбом; широта его интересов озадачивала — он изучал психоанализ, теорию литературы, психиатрию и теорию относительности (для последней ему пришлось самостоятельно одолеть математический анализ). У него были несомненные данные стать ученым. В литературе выше всех ставил Достоевского, Хлебникова, Джойса и Пруста[318]. Любитель дикой природы, он и в преклонном возрасте проявлял редкую смелость в горах и на быстрине порожистых рек. Пример его поразительного мужества приводит В. Ф. Асмус: как-то в Казахстане, утомившись, Всеволод Вячеславович заснул прямо на земле, а, проснувшись, увидел у себя на груди смертоносного «черного паука». Он долго лежал не шелохнувшись и ждал, когда паук слезет с него, только тогда встал (его грудь и спина были мокрые от пота — «это был пот пережитого смертельного страха, который он поборол мужеством и самообладанием»[319]).

Из всего написанного о Вс. Иванове меня больше всего восхитили воспоминания его внука Антона. Бабушка, командовавшая домом, строжайше запретила шустрому внуку прикасаться к телевизору — это еще была редкость! — и вот, улучив момент, он схватил молоток и изготовился врезать по кинескопу — тут-то его и засек дед. «Валяй, разбей эту штуковину! Мне она надоела до смерти!» — такова была его немедленная реакция. Надо ли говорить, что молоток сам выпал из рук Антона — делать разрешенное было совсем не интересно[320]…

В последние годы Вс. Иванов «жил как бы на покое»[321]. Его гостеприимный дом неизменно собирал друзей — лучших деятелей нашей культуры (в доносах 1958 года — поры травли Бориса Пастернака — он поэтому именовался «гнездом контрреволюции»). Иванов не впадал в отчаяние от того, что масса его рукописей лежала неопубликованной — от всех напастей он спасался работой (его вдова вспоминала, как в 1946 году на Рижском взморье их застало постановление ЦК о Зощенко и Ахматовой, — и тогда Вс. Иванов сел за работу и написал роман «Эдесская святыня» на вечную тему «Поэт и царь». Полностью его напечатали через 20 лет)[322]. Узнав об окончательном запрещении «Доктора Живаго», Вс. Иванов писал Пастернаку в больницу: «Желаю тебе быстрейшего выздоровления, а также, чтобы ты, обдумавши новый роман, вернулся и с первого дня возвращения сел писать его: в конце концов, самое вернейшее и длительнейшее наслаждение, которое когда-либо имел человек, — это писать!»[323].

Иногда ему становилось грустно, когда вспоминал, сколько его романов так и не увидели свет (в 1943-м это прорвалось одной строчкой дневника — о Федине, жаловавшемся на цензуру: «И он негодовал, что у него что-то вырезали!»[324]). «Некоторые его романы и повести, долго пролежавшие в письменном столе и лишь теперь появляющиеся в свет, — не легкое чтение. Не для того он отдал долгие годы труда, чтобы читатель нашел в этих книгах развлечение или забаву», — написал в 1965 году Каверин[325]. И еще одно суждение — поэта Бориса Чичибабина; в его списке авторов десяти лучших русских романов XX века значится «богатырь, умница и все-таки приспособленец Всеволод Иванов с ярким народным характером»[326].

При жизни Всеволод Иванов был во многом ненапечатанным писателем, уже долгие годы он остается во многом непрочитанным…

Дарственная надпись В. В. Иванова на книге: Всеволод Тараканов «Рогульки» (Омск, 1919).

«Т. Клейнборт от одного из слушателей лит. студии Н. Пролеткульта. В. Иванов — Тараканов 24/II 1921».

Рукописный отдел ИРЛИ.

Дарственная надпись В. В. Иванова Е. Г. Полонской на книге: Всеволод Иванов. «Седьмой берег». Рассказы (М.; Пг., 1922).

«Кто же лучше поэта придумает надпись?

Цитирую:

— Скажу тебе 4 слова:

— Живи. Цвети.

— И будь здорова!!!!!

Е. Полонской — Автор. 4-XII-1922. ПБГ»

6. Брат без прозвища Елизавета Полонская (1890–1969)

Единственная Серапионова Сестра Елизавета Григорьевна Полонская родилась в Варшаве, где её отец Григорий Львович Мовшенсон, инженер-строитель, окончивший Рижский Политехникум, служил на постройке городской железной дороги; по окончании стройки ему всякий раз приходилось искать новое место работы — в другом городе. Её мать, Шарлотта Ильинична (урожденная Мейлах), воспитанная в многодетной религиозной семье, закончила Бестужевские курсы и была (для своего времени и своего круга) очень образованной женщиной — знала языки, любила литературу, в юности дружила с народовольцами и либеральным взглядам оставалась верна. Поэтому Лиза с детства свободно владела немецким и французским (в 8 лет написала по-французски первое стихотворение). Также с детства она знала наизусть Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Надсона и от матери унаследовала её взгляды, продвинув их впоследствии в левую область политического спектра. Детство будущей поэтессы прошло в Лодзи (потому она в зрелые годы так емко перевела стихи о Лодзи родившегося там Юлиана Тувима). Ее брат Шура был на пять лет младше; он стал известным в Питере театроведом и переводчиком.

В девять лет Лиза поступила в Лодзинскую женскую гимназию и училась в ней до шестого класса. В 1905 году в Лодзи семью Мовшенсонов застает русская революция, а следом (таковы привычные колебания российского политмаятника) — угроза еврейских погромов. Отец отправляет детей с матерью в Берлин к родственникам. Четыре месяца, проведенных в Берлине, повлияли на всю дальнейшую жизнь Лизы. Юность располагает к радикализму и в Берлине, как она вспоминала: «я вступила в кружок по изучению Маркса. Сперва мы читали „Капитал“, но руководительница кружка сменилась, и мы занялись „Восемнадцатым брюмера“. С тех пор я помню, что Дама История любит во второй раз показывать вместо трагедии — фарсы»[327]. Первой руководительницей кружка была знаменитая большевичка Розалия Землячка, от неё Лиза получила петербургские явки, когда её семья решила переехать в столицу России.

В Петербурге Лиза прошла две школы — одна называлась частной гимназией Хитрово и дала ей аттестат. Другой было социал-демократическое подполье: работа техническим секретарем подрайона за Невской заставой, доставка подпольной литературы, общение с такими людьми, как Каменев и, кажется, Зиновьев, даже с Лениным (через два года она встретилась с ними в Париже).

Железным солдатом партии Лиза в итоге не стала — она была для этого слишком умна, образованна и саркастична.

Когда в сентябре 1908 году замаячил арест, родители от греха подальше отправили её в Париж, где жили их дальние родственники. Лиза устремилась туда не из-за родственников, а скорее из-за Сорбонны, куда собиралась поступить. Не меньше её манила и русская социал-демократическая колония в Париже — центр тогдашней левой эмиграции (в советскую пору полагалось писать: ей не терпелось снова увидеть Ленина — что ж, отчасти это было и так).

С самого детства родители четко ориентировали Лизу на медицину; только профессия врача могла тогда дать независимость женщине, — внушали ей, и, хотя её с детства занимала литература, в Париже Лиза записывается на медицинский факультет Сорбонны. Первое время она, как и в Питере, пытается сочетать учебу с посещением собраний большевистской группы (где встречалась с Лениным, Каменевым, Зиновьевым, Луначарским…). Потом бросает политику. Об её парижских 1908–1909 годах и о её тогдашнем романе с Ильей Эренбургом — подробно повествуется в сюжете «Истории одной любви», поэтому здесь мы сразу скажем о дальнейшем.

Летом 1914 года Сорбонна была закончена и тут, пути Господни неисповедимы, грянула Первая мировая война. Сначала Лиза Мовшенсон служила врачом в одном из парижских госпиталей, затем она добровольцем записывается на фронт и её направляют во фронтовой госпиталь в Нанси — там она пробыла почти всю немецкую осаду, испытав прелести ежедневных артобстрелов.

С Германией воевала и Россия, но дома иностранные медицинские дипломы были не действительны, и только по случаю войны их владельцам разрешили держать госэкзамены на право получения русского диплома. Узнав об этом, Лиза покидает Францию и кружным путем возвращается домой; в Тарту она сдает экзамены и получает российский диплом врача. Её сразу призывают в 8-ю Армию Юго-Западного фронта, где в августе 1915 года зачисляют в эпидемический отряд. В 1916 году она знакомится с киевским инженером Л. Д. Полонским и выходит за него замуж, но вскоре неожиданно расходится. В декабре 1916 года рождается её сын, Полонская отвозит его в Питер к матери и возвращается на фронт. В апреле 1917-го она приезжает в Петроград, чтобы остаться там навсегда (отец её умер, и Е. Г. всю дальнейшую жизнь прожила с матерью, сыном и братом) — все в том же доме 12 по Загородному проспекту.

Медицина не оторвала Елизавету Полонскую от поэзии — стихи она писала с детства и продолжала писать в Париже, где в 1913 году читала их на собраниях Русской Академии (поэты-эмигранты читали там свои стихи эмигрантам-художникам). Впервые цикл её стихов (под псевдонимом Елизавета Бертрам) летом 1914 года напечатал в № 2 своего парижского журнальчика «Вечера» Илья Эренбург, с которым она не виделась 5 лет.

Было в тех стихах предсказание, которому, оказалось, не суждено сбыться:

Когда я буду старой, я уеду

Во Францию, в один из городков

Долин Луары или Пуату…

Война наполняла собою жизнь, но для стихов время находилось:

Хрипел санитарный фургон у ворот

И раненых выгружал…

Носилки стояли за рядом ряд,

Где вход в перевязочный зал…

Уже были прочитаны символисты, поразившие Лизу, и она чувствовала, что ей не хватает поэтической школы. Так в голодном Петрограде, не переставая работать госпитальным врачом, она записывается в литературную Студию — учится у Николая Гумилева стихам, а у Корнея Чуковского и Михаила Лозинского — искусству перевода.

Летом 1920 года в Петрограде был создан Союз поэтов; более ста желающих вступить в него представили свои стихи, и приемная комиссия в составе А. Блока, М. Лозинского, М. Кузмина и Н. Гумилева, рассмотрев их, выносила окончательное решение — принять или нет. Заявление Полонской обсуждали 7 сентября 1920 года. Письменные отзывы мэтров на представленную рукопись стихов сохранились —

Блок: «Довольно умна, довольно тонка, любит стихи, по крайней мере, современные, но, кажется, голос её очень слаб и поэта из неё не будет»;

Лозинский: «По-моему, Е. Г. Полонскую принять в Союз следует, хотя бы в члены-соревнователи. Её стихи не хуже стихов Вс. Пастухова[328] (принятого по рекомендации Блока в действительные члены ни тогда, ни теперь никому не известного автора, надо полагать, с очень „сильным“ голосом; это замечание Лозинского — несомненный укор комиссии — Б.Ф.)»;

Гумилев: «В члены-соревнователи, я думаю, можно».

Кузмин: «По-моему, можно»[329].

Е. Г. Полонская была принята в члены-соревнователи Союза поэтов.

На робкую ученицу Полонская не походила; в её мемуарах рассказывается, как однажды на занятиях она читала Гумилеву свои стихи

Я не могу терпеть младенца Иисуса

С толпой его слепых, убогих и калек,

Прибежище старух, оплот ханжи и труса,

На плоском образе влачащего свой век…

и как наступило грозное молчание: Николай Степанович встал и демонстративно вышел, а в это время с другого конца стола поднялась Лариса Рейснер, приветствуя прочитанное[330]…

В 1921 году в петроградском издательстве «Эрато» вышла первая книга стихов Полонской «Знаменья». Эта книжка запечатлела романтически-суровые черты времени, её пафос был строг. Автор послала «Знаменья» в Москву Льву Троцкому. Ответ, запечатанный красным сургучом, фельдъегерская почта доставила ей на дом. Пылкая Мариэтта Шагинян, близкий друг, в письмах к Полонской так не похожая на свои печатные опусы, включая злополучную лениниану, наставительно требовала в 1921 году: «Пиши поэму о Троцком!». А Полонская в те дни записывала в дневнике: «Почему я не коммунистка? Две причины, обе — психологические. 1) Я не испытываю активной любви к людям. Я ощущаю их как трагический материал. 2) Мне претит комлицемерие»[331].

Книжку «Знаменья» всегда любил Виктор Шкловский. В «Сентиментальном путешествии» (1923) его портрет Полонской составлен из нескольких строк: «Пишет стихи. В миру врач, человек спокойный и крепкий. Еврейка, не имитаторша. Настоящей густой крови. Пишет мало. У нее хорошие стихи о сегодняшней России, нравились наборщикам»[332]. Рецензией на «Знаменья» откликнулся Б. М. Эйхенбаум: «Здесь стихи о нашей — суровой, неуютной, жуткой жизни. Здесь наш Петербург — „виденье твердое из дыма и камней“. Стихи Полонской выделяются своей экспрессией: в них чувствуется мускульное напряжение, в них есть сильные речевые жесты. Традиции Полонской определить точно еще трудно, но кажется мне, что она ближе всего к Мандельштаму… Она не поет, а говорит — с силой, с ораторским пафосом… Есть в сборнике очень удачные вещи — именно те, где есть повод для торжественной речи, для ораторской экспрессии…»[333]. Георгий Иванов в журнале «Цех поэтов» писал: «в „Знаменьях“ с первых строк чувствуется свой голос. И это несомненно голос поэта… Самое ценное в творчестве Елизаветы Полонской — её яркая образность, соединенная с острой мыслью…»[334]; любопытно несовпадение восприятий поэзии Полонской обоими рецензентами (Эйхенбауму близки стихи о современности, а Г. Иванов выделил любовную лирику и стихи на еврейскую тему). Илья Эренбург в берлинской рецензии на «Знаменья» подчеркивал: «Полонская достигает редкой силы, говоря о величии наших опустошенных дней. Ее книга — о Робинзоне, потерпевшем кораблекрушение и посему познавшем очарование ранее незаметных и скучных вещей. Это новая вера»[335].

«Знаменья» открывались романтическими стихами, посвященными Александру Блоку; их последнюю строфу не раз цитировали:

И мы живем и, Робинзону Крузо

Подобные, за каждый бьемся час,

И верный Пятница — Лирическая Муза,

В изгнании не покидает нас.

Полонская понимала Революцию как явление Природы, и принимала её. Отношение к новой власти было совершенно иным. Впрочем, эта власть за 10–12 лет идеологически круто изменилась, постепенно подчиняя себе все сферы деятельности граждан. Предвидеть это во всем объеме Полонская не могла, но еще в 1921-м со многим прощалась:

Но грустно мне, что мы утратим цену

Друзьям смиренным, преданным, безгласным:

Березовым поленьям, горсти соли,

Кувшину с молоком и небогатым

Плодам земли, убогой и суровой…

«Когда я перечитываю эти стихи, — вспоминала Полонская свою первую книгу, — я вижу неосвещенный в снежных сугробах Невский и себя в валенках и кепке, бредущей с ночного дежурства в 935 госпитале, что на Рижском, по направлению к Елисеевскому дому на Мойке, тогдашнему „Дому Искусств“, где за барской кухней в „людском“ коридоре, прозванном „обезьянником“, в комнате Миши Слонимского собирались Серапионовы братья»[336].

В 1921-м Полонская пришла к Серапионам. Её стихи понравились. В них были дух времени, которое переживали все, и были свои темы. Писала она и на библейские, соотнося происходящее в стране с древностью; она умела сказать о том, что её занимало, обращаясь к классическим образам:

Мы знаем точный вес, мы твердо помним счет;

Мы научаемся, когда нас научают.

Когда вы бьете нас, кровь разве не идет?

И разве мы не мстим, когда нас оскорбляют?

(«Шейлок»)

Многое из этого в неромантические для неё тридцатые годы постепенно ушло из её поэзии.

У Серапионов поначалу было два поэта: юный Познер и неюная Полонская, потом Познер уехал и Полонская осталась одна, затем появился Николай Тихонов (их с Полонской тогда многое роднило — они дружили; подробнее об этом в сюжете «По адресу „Загородный, 12“»). Поэтов стало двое, но Серапионовой Сестрой Полонская осталась единственной. Не живя в Доме Искусств, она хорошо его знала — по Серапионовым сборищам; когда появился роман Ольги Форш «Сумасшедший корабль», посвященный Дому Искусств в 1920–1922 годах, Полонской было интересно разгадывать прообразы его персонажей (на полях книги она карандашом их записывала; на книге Форш такой автограф: «Милой женщине хорошему поэту Лизавете Полонской от Ольги Форш на память. 1931. Редкое и достойное сов-ме-ще-ние!». Как член Братства, Полонская участвовала во всех собраниях Серапионов, но посещала еще и легендарную Вольфилу (Серапионов там считали членами-соревнователями[337]), даже устроила там первое в городе обсуждение романа Эренбурга «Хулио Хуренито». В 1923 году Серапионы по средам собирались у Полонской на Загородном… К каждой Серапионовской годовщине Елизавета Григорьевна неизменно писала шутливую оду[338].

В 1923 году вышла вторая книга её стихов «Под каменным дождем»[339]:

Калеки — ползаем, безрукие — хватаем

Слепые — слушаем. Убитые — ведем.

Колеблется земля, и дом пылает —

Еще глоток воды! Под каменным дождем…

Как и для многих, годы нэпа были психологически трудными для Полонской; подобно Блоку, она не могла принять, как оказалось, недолговременную, реставрацию старого мира. Её поэму «В петле» А. К. Воронский пытался напечатать в «Красной нови» хотя бы со своим предисловием[340], но ему не дали; Николай Тихонов тогда сообщал Лунцу о поэме Полонской: «Не берут в печать, потому что она левее левого»[341].

С 1922 года Полонская работала разъездным корреспондентом «Петроградской правды»; её очерки повествовали о Севере, Урале, Донбассе; писала она и для журналов и радио. Это упоминает Шварц в шуточных «Стихах о Серапионовых братьях»:

Любит радио,

Пишет в «Ленинграде» о

Разных предметах

Полонская Елизавета[342].

Корней Чуковский уговорил её заняться детской поэзией, и Полонская написала несколько милых книжек для малышей; они многократно переиздавались, и Елизавета Григорьевна сообщала Лунцу в 1924 году: «Ребята наши серапионовские все вышли в большой свет, за исключением Ильи и Веньки. А я стала знаменитой детской писательницей — образец Вам посылаю»[343]. Однако вскоре детскую поэзию она оставила.

Черновики многих её «взрослых» стихов острее и сильнее опубликованных текстов. Раньше многих Полонская почувствовала за спиной тяжелое дыхание «Музы цензуры»; попытки перехитрить её давали лишь тактический выигрыш. Печальной была литературная судьба написанной в 1919 году «Баллады о беглеце», с её резким рефреном:

У власти тысячи рук,

варьируемым от строфы к строфе:

У власти тысячи рук,

И ей покорна страна,

У власти тысячи верных слуг

И страхом и карой владеет она…

Баллада завершалась оптимистично:

Дорога свободна, и мир широк…

Она связана с удавшимся побегом из Петрограда в Финляндию Виктора Шкловского от пытавшегося его арестовать ГПУ (на квартире Полонской ГПУ устроило одну из засад, в которую Шкловский не попался). Но баллада эта была напечатана только благодаря фальшивому посвящению «Памяти побега П. А. Кропоткина», которое потом (времена, обгоняя воображение, стремительно менялись) пришлось заменить посвящением Я. Свердлову (попутно был изменен и год написания — на 1917-й).

Предупрежденная еще в конце 1920-х годов подругой парижских лет (та написала о Сталине из ссылки, где вскоре погибла: «Вы не знаете этого человека, он жесток и неумолим»), Полонская «легла на дно»; впрочем, жизни в свете юпитеров она всегда предпочитала независимость. Люди, которые при случае могли ей помочь, были раздавлены, даже упоминание их имен стало опасным. Полонская выбрала малозаметную литературную работу: писала очерки, переводила (баллады Киплинга — её несомненная удача), иногда приходили стихи (Лирическая Муза становилась все более скупой). «Полонская жила тихо, — вспоминал Шварц, — сохраняя встревоженное и вопросительное выражение лица. Мне нравилась её робкая, глубоко спрятанная ласковость обиженной и одинокой женщины. Но ласковость эта проявлялась далеко не всегда. Большинство видело некрасивую, несчастливую, немолодую, сердитую, молчаливую женщину и сторонилось её. И писала она, как жила… Иной раз собирались у неё. Помню, как Шкловский нападал у неё в кабинете с книжными полками до потолка на „Конец хазы“ Каверина, а Каверин сердито отругивался. Елизавета Полонская, единственная сестра среди „серапионовых братьев“, Елисавет Воробей, жила в сторонке. И отошла совсем в сторону от них много лет назад. Стихов не печатала, больше переводила и занималась медицинской практикой, служила где-то в поликлинике»[344]. Шварц приводит здесь прозвище Полонской — его, как свидетельствует Н. Чуковский, дал Зощенко[345], в другом он менее точен — лишь до 1931 года Полонская совмещала литературную работу с врачебной практикой, потом занималась только литературой: чтобы печататься, ездила по стране. Третья её книга «Упрямый календарь» (1929), кажется, была последней, где не ощущается гнета запретов, хотя и потом новые сборники Полонской продолжали выходить… Она многое видела, понимала, но жила молча — помимо прочего, надо было еще содержать семью.

В 1930-е годы Полонская занималась прозой (для детей и взрослых), искала темы, близкие ей сюжетно и при этом цензурно проходимые (скажем, написала и готовила к печати «Повесть о Луизе Мишель» — все, что связано с Парижской Коммуной, тогда почиталось…). О положении Полонской в формирующейся писательской номенклатуре можно судить по одному эпизоду 1934 года, когда собрался Первый съезд писателей. Съезд, как теперь бы сказали, был исключительно «раскручен». Ленинград получил мало делегатских билетов и, оправдываясь тем, что Полонскую-де, в отличие от иных, не интересует табель о рангах, ей вручили гостевой билет. В Дом Союзов, где проходил съезд, все ленинградцы пришли вместе, но Полонскую в зал не пропустили: с «гостевым» только на хоры! Коллеги, оставив её, спокойно прошли в зал. Неожиданное унижение оказалось горьким, и она расплакалась. Один только «москвич» Всеволод Иванов заметил это и, проходя мимо, взял её под руку и провел в зал, а в перерыве принес ей полноправный билет[346]…

Смена политического курса в 1939-м сделала многие её антифашистские стихи непечатаемыми. Европа была под сапогом нацистов. Воспоминания о годах парижской молодости делали еще острее ощущение общеевропейского пожара:

Пылают Франции леса

Дубы Сен-Клу, узорчатые клены,

Густые липы Севра и Медона,

Ваш черный дым встает под небеса…

Эти стихи напечатали нескоро. Илья Эренбург, вырвавшийся из оккупированного Парижа — ему было совсем не сладко в тот год, — как никто смог почувствовать их горечь.

В Отечественную войну Полонской пришлось хлебнуть немало: сын с первого же дня был на фронте (он закончил ЛЭТИ перед самой войной), его тяжело ранило, но он уцелел; из блокированного города Е. Г. с семьей эвакуировали под Пермь. Только в её письмах можно прочесть, каково ей там было, и про то еще, какими стали иные Братья: всё только о себе, для себя… В апреле 1944 года Полонская предприняла попытку вернуться в Ленинград; это было совсем не просто: городские власти интересовались только рабочей силой[347]; в итоге ей все же разрешили вернуться домой.

Сразу после войны умерла нежно любимая мама. Предстояли беспросветно черные, послевоенные годы.

С «оттепелью» Полонская обрела какое-то дыхание, и зрение её не притупилось. Каждое лето она проводила в Эстонии, жила природой и воспоминаниями, писала лирические стихи, её суждения, бывало, сохраняли прежний сарказм, может быть, с оттенком грусти. Постепенно складывался замысел мемуарной книги «Встречи». Она так и осталась незавершенной, а напечатали совсем немного глав. Среди них была и замечательная глава о Зощенко. Первой в стране Е. Г. рассказала о замученном, оболганном писателе редкого таланта. Конечно, надежды напечатать этот текст не было никакой, но выручил Ю. М. Лотман (в Эстонии они подружились) — воспоминания появились в 1963 году в малотиражных Трудах Тартуского университета. Не было друзей, включая всех живых Серапионов, кто бы не откликнулся на эту поразившую и задевшую всех работу… Полонская по-прежнему интересовалась тем, что пишут и издают её старые друзья (31 октября 1963 года писала Каверину: «Получила первый том твоего собрания, очень интересный, но с фотографией, изображающей тебя преувеличенно старым и грустным. Мне хочется тебя видеть молодым, полным жизни, таким, как знаю уже много лет!»[348]); читала новое, стараясь не отстать от времени — стихи Слуцкого, молодых и шумливых Евтушенко, Вознесенского…

В 1965-м умер любимый брат, через несколько лет не стало и её.

Сколько прошло десятилетий, а воспоминания Елизаветы Григорьевны все еще не изданы, почти сорок лет не выходят и её стихи…

Дарственная надпись О. Д. Форш Е. Г. Полонской на книге: Ольга Форш «Сумасшедший корабль» (Л., 1931).

«Милой женщине, хорошему поэту, Лизавете Полонской от Ольги Форш на память. 1931 г.

Редкое и достойное поощрения сов-мес-ти-тельство!»

Автограф стихотворения Е. Полонской. «Ночной кошмар» (1930).

7. Брат-Виночерпий Михаил Слонимский (1897–1972)

Михаил Леонидович Слонимский родился в Павловске (в некоторых автобиографиях сказано: в Петербурге). Дед по отцу Зиновий Яковлевич Слонимский был известным публицистом, общественным деятелем, просветителем-ассимилянтом; отец — Людвиг[349] Зиновьевич — с 1882 года состоял членом редколлегии и постоянным автором питерского «Вестника Европы». Дядя (брат матери) — знаменитый историк литературы, автор известного словаря писателей, профессор университета Семен Афанасьевич Венгеров; тетя, Зинаида Афанасьевна, — критик, переводчица, историк литературы. Старший брат Михаила Слонимского Александр — литературовед и писатель; средний, Николай, — музыковед; сестра Юлия — театральный критик, литературовед. К этому следует добавить, что кузен писателя Антоний Слонимский — один из крупнейших польских поэтов XX века. В русском XX веке второго такого литературного клана трех поколений, пожалуй, не было. Самой судьбой Михаилу Слонимскому было предписано стать писателем (Лунц, сообщая К. И. Чуковскому, что его сестра собирается писать пьесу, пошутил: «Точно мы — Слонимские, где каждый ребенок уже при рождении заносится в Венгеровский словарь»[350]).

Когда Мариэтта Шагинян, опекавшая Слонимского в Доме Искусств, в «состоянии умозрительного исступления» прибегала к нему «с требованием, чтобы Миша отказался от литературы», он «кричал ей так, что вены надувались на его длинной шее: „Вы слышите меня? Я не могу бросить писать! Умру!“»[351].

Ассимилянтство Слонимского тоже потомственное. Р. Гуль вспоминал, как в 1927 году в Берлине Слонимский рассказал ему об испытанном потрясении, когда он в 12 лет от провинциальной родственницы узнал о своем еврействе. «Для меня это был шок на всю жизнь», — записал его слова Гуль[352]. «И Слонимские, и Венгеровы, — утверждает Николай Чуковский, — были евреи-выкресты, причем Слонимские были католики, а Венгеровы — православные»[353]. Упомянув об этом, мемуарист приводит рассказ, как мать Слонимского принялась однажды при сыне объяснять своим гостям, что Слонимские — из польских князей и город Слоним находился у них в феодальном владении, а вассалы часто восставали. Тогда, не выдержав, Миша заметил: «Эти восстания назывались еврейскими погромами». Некие резво-литературные взбрыкивания на почве этой темы (рассказ «Дикий», 1921) у него, и правда, были, но быстро ушли в глубокую подкорку.

Поступив в гимназию, Михаил Слонимский уже с 14 лет подрабатывал репетиторством (денег в семье не хватало). Он с детства много и страстно читал. Одним из самых сильных потрясений был Гаршин. Сменив три питерские гимназии, кончил обучение с серебряной медалью, но ускоренно — в 1914 году собрался добровольцем на фронт. Служил сначала санитаром, потом сапером. В автобиографии об этом сказано с упором на авантюризм: «Уехал с санитарным отрядом, из отряда перебежал в полк. Ходил в разведку, заблудился. Команда была замечена, немцы открыли огонь, разведчики разбежались, я остался один… Получил Георгиевскую медаль за бой под Единорожцем»[354], дальше — о ранениях и нелегкой службе солдатом в Питере (сказались последствия контузии, он попал в госпиталь, где чуть не умер — спас его, вытащив оттуда, дядя, С. А. Венгеров). В 1917 году в Питере Слонимский вел дневник, который ему потом пригодился. Февраль и октябрь 1917 года он встретил солдатом; в 1918 году комиссовался.

Писавший о детстве Слонимского Евгений Шварц отмечает деспотизм его матери: «Мать — владыка семьи — бешено деятельная, безумно обидчивая и самоуверенная, как все женщины подобного типа, беспредельно». «Отсюда, — с обычно несвойственной ему в мемуарах мягкостью продолжает Шварц, — беспомощный Мишин смех, и взгляд, и воля, может быть, и не сломленная, но ушибленная. Отсюда же его уживчивость и нетребовательность тех лет. Отсюда и многие душевные ушибы»[355]. После революции мать Слонимского уехала в Германию, потом во Францию, а он стал служить секретарем Дома Искусств, там и поселившись.

Печататься Слонимский начал в конце 1917 года — сначала в газетах. Некоторое время служил в архиве Наркомпроса. Корней Чуковский, знавший Слонимского еще ребенком, привел его к Горькому. Так Слонимский стал работать секретарем «великого пролетарского писателя». В 1920 году была написана и напечатана его первая работа о Горьком[356], прочитаны публичные лекции о писателе, активно собирались биографические материалы (Шкловский вспоминал молодого Слонимского: «Алексей Максимович хмуро, но довольно смеялся, что Миша ходит вокруг него и сверкает черными глазами, как галка, и уносит куски биографии»[357]). Вскоре все это было брошено — вернее, отдано коллеге по Серапионову Братству Илье Груздеву, и тот занимался Горьким всю последующую жизнь. Алексей Максимович, надо отдать ему должное, может быть, и сожалел, что Слонимский бросил службу его биографом, но писал ему, не красуясь, искренне: «В конце концов — совершенно не важно, какова будет книга о Горьком, а важно, чтобы Михаил Слонимский писал рассказы»[358].

В Доме Искусств Слонимский слушал лекции Замятина, Чуковского, Шкловского. В «Чукоккале» сохранились его стихи о Корнее Ивановиче[359] (в новогоднюю ночь — с 1919 на 1920-й — на конкурсе буриме Слонимский занял первое место). Когда в 1920 году деятели искусства, связанные с Домом, затеяли альманах, молодой секретарь Дома принял в нем участие. Первый номер был подготовлен в конце 1920 года; в нем напечатана статья Слонимского памяти С. А. Венгерова[360] (маститый профессор умер от дизентерии в сентябре 1920-го). Написанная со знанием биографии покойного, дающая его портрет на фоне умирающего города, статья начиналась фразой «Семен Афанасьевич отдыхал в своей жизни три дня» — образ подвижнической жизни создавался сразу…

В Доме Искусств «длинный, тощий, большеротый, огромноглазый, растерянный, но вместе с тем как будто и владеющий собой»[361] Слонимский стал центром притяжения молодых писателей. Именно в его комнате 1 февраля 1921 года состоялось первое «заседание» группы молодых писателей, которая вскоре получила название «Серапионовы Братья». Об этом существует огромная мемуарная и даже художественная литература.

«К тому времени, — читаем в мемуарах Николая Чуковского, который был на 7 лет моложе Слонимского и восхищался его отношением к себе как к равному, — и Миша Слонимский успел отказаться от своей веры в Учредительное собрание. Когда он жил в Доме искусств и, длинный, тощий, вялый, добрый, лежал у себя в комнате на кровати, с утра до ночи окруженный литературной молодежью, он был уже человеком советских взглядов, как — в большинстве — и та молодежь, которая окружала его»[362]. Ольга Форш в романе «Сумасшедший корабль» живописала Слонимского в образе писателя Копильского: «В углу коридора была комната, узкая, как труба, с неудобной буржуйкой. Там лежал и не жаловался писатель Копильский. Буржуйка в ногах его превратилась в домашнего зверя, вроде собаки, которую не надо было кормить. В дни дождей у него потолок протекал, и собака струила потоки. Копильский продвигался по подушке повыше, но мер не принимал. Иногда ему раздобывали от красноармейцев, чинивших мостовую, торцы, и железная собака, разинув пасть, жадно дышала огнем. Копильский, если был уже покрыт своим ватным пальто, его не снимал. Лакей из бывших… к нему особенно привязался за эти его барские замашки, по собственному почину, охранял Копильского, не допуская будить его на заседания, когда бы они ни начинались…»[363].

В связи с прозвищем Слонимского приведем свидетельство Шкловского, что весь Дом Искусств звал Слонимского Миша и ценил за то, что он «выпьет, а не пьян»[364]. Это было отмечено и в Оде Полонской на первую годовщину Братства: «Слонимский! — Кто еще так мил / И добродушнее кто боле?! / Своих героев всех сгубил / И гибнет сам от алкоголя!»[365]. «Пили много, и вообще пьем, — признавался Слонимский Горькому в 1922 году, — но не слишком. Больше от усталости, чтобы встряхнуться»[366].

Все Серапионы всегда вспоминали свою литературную молодость с нежностью, потому что молодость вспоминают всегда — озорная, веселая, живая пора. Шварц рассказывал про Слонимского: «Он вставал поздно. Чтобы наказать его за это, Лева Лунц расклеил объявления от Дома искусств до Дома литераторов на Бассейной. В объявлении сообщалось владельцам коз, что им представляется бесплатно для случки черный козел. Являться только с 7 до 8 утра — и приводился Мишин адрес. Так как многие в те годы держали коз, то Мише долго не давали спать. Ему пришлось пройти по следам Лунца и тщательно сорвать, содрать со стен объявления. Но он не обижался…»[367]…

Горький о роли Слонимского в Братстве писал почти благоговейно: «Я знаю, что среди Серапионов вам выпал жребий старшего брата, „хранителя интересов и души“ братии. Это трудная и неблагодарная роль, но ваше стремление сохранить дружескую связь, цельность братства возбуждает у меня к вам чувство искреннейшей благодарности, уважения. Скажу прямо: вы, Каверин, Лунц, Зощенко — это самое ценное ядро Серапионовых братьев и самое талантливое. Держитесь ближе, крепче, и вы явитесь магнитом, который привлечет к себе все наиболее значительное»[368].

Своими учителями молодой Слонимский называл четверых писателей: Горького, Замятина, Шкловского и Чуковского[369].

Замятин считал, что Серапионы — случайные попутчики, встретившиеся в вагоне, и едут они от литературной традиции («У Каверина, Лунца и Слонимского — взяты билеты дальнего следования. Может случиться, они, не доехавши, слезут где-нибудь на полпути; может случиться, не хватит сил у Слонимского, терпенья у Лунца…»[370]. Слонимскому действительно не хватило сил и воли, Лунцу — жизни). Понимая, что путь Слонимского только начинается, Замятин писал: «Слонимский, так же, как Лунц, — еще ищет себя: он еще в состоянии Агасферном: пьесы, рассказы военные, гротески, современный быт. Вместе с Кавериным и Лунцем он составляет „западную“ группу „Серапионовых братьев“, которые склонны оперировать преимущественно архитектурными, сюжетными массами и сравнительно мало слышат и любят самое русское слово, музыку его и цвет»[371].

Нельзя не признать — старшие писатели и коллеги были поразительно внимательны к Серапионам. Уже самые первые опусы Серапионов встречались всерьез. Скажем, об одном из ранних рассказов Слонимского «Дикий» (он был напечатан в альманахе «Серапионовы Братья») Горький писал автору: «Ваш — хороший рассказ — испорчен, я знаю, как и кем. Жаль»[372]; Замятин его анализировал: «В рассказе „Дикий“, очень динамичном и часто приближающемся к „показу“ — автору удалась смена ритмов… Богатства образов, как у Никитина и Вс. Иванова, — у Слонимского нет; иные ошибочно окрашены в цвета автора, а не действующих лиц»[373]; Тынянов заметил: «Мих. Слонимский из тех, кто стремится преобразить в литературе новый быт; но рассказ двоится на два неспаянных ряда, из которых один („Библия“ и речи еврея) слишком условен»[374]; Мариэтта Шагинян отмечала в нем «очаровательный прием рефрена»[375], Эренбург сообщал Шкапской об альманахе Серапионов: «У них больше всех мне понравился рассказ Слонимского»[376]. А рассказ (судьба местечковых евреев в революционную пору) — едва ли не стилизация; конечно, есть в нем попытка предугадать Бабеля — видимо, носилось тогда в воздухе… Куда сильнее рассказ «Варшава» с его густым сплавом нелепой любви, всегда жестокой войны, смешной и печальной польско-еврейской спеси, с горем несчастных людей, чья жизнь в пору катаклизмов не стоит гроша.

Первая и самая яркая книга Слонимского — «Шестой стрелковый» (1922); она почти вся о войне, фронте, 1917 годе. Название ей дал одноименный рассказ. В феврале 1922 года Слонимский писал Горькому: «Я через месяц начинаю ненавидеть то, что написал. Но вот уже два месяца, как написал „Шестой стрелковый“ и все его люблю, хотя пишу новое»[377], а чуть раньше назвал этот рассказ «несомненно лучшим из всего, что я пока написал». «Шестой стрелковый» — о времени, когда все ориентиры в жизни полетели, когда представления о добре и зле потеряли очертания, о жутком времени, когда нелепая мировая война перешла в дикую русскую революцию. Простым бытописанием обойтись тут было никак нельзя. Слонимский искал и находил новую форму. В 1923 году он послал две новые свои вещи А. К. Воронскому (который воспринял первую книгу Слонимского, как рассказ о разложении царского офицерства) и написал о них: «Рассказы, о которых я говорю, — не под Пильняка, не под Замятина, не под кого, — они мои целиком. Именно потому, что подражательность отсутствует в них начисто, — именно поэтому я и отношусь к их судьбе с волнением… Словом: я нуждаюсь в моральной поддержке, чтобы уверенно идти дальше. Без нее я свихнусь»[378]. Но Воронский, печатая Вс. Иванова и Никитина, Слонимского не напечатал. Между тем, это действительно была острая и ни на кого не похожая проза. «Пафос его писанья, — отмечал Шкловский, — сложный сюжет без психологической мотивировки». Каждый рассказ требовал от него огромного напряжения, а результат предсказать было нельзя. Когда он написал «Машину Эмери», Каверин докладывал Лунцу: «Если на одну чашку весов положить название, а на другую рассказ, то первая перевесит. Впрочем я пристрастен»[379]. Учитель Каверина Ю. Тынянов такой пристрастностью не страдал и в обзоре «Литературное сегодня» написал о Слонимском: «В „Машине Эмери“ он значительно вырос. Психология, которая у „отражающих“ натуралистов выдвинута на первый план, — у него спрятана»[380]. Общую канву литературного пути Слонимского дает обстоятельно знавший его и любивший Шварц (это не лишает иные страницы его Дневника беспощадности): «Ему лучше всего удавались рассказы о людях полубезумных… И фамилии он любил странные, и форму чувствовал только тогда, когда описывал в рассказе странные обстоятельства. Путь, который он проделал — прост. Он старался изо всех сил стать нормальным. И в конце концов действительно отказался от всех своих особенностей. Он стал писать ужасно просто… И чувство формы начальное потерял, а нового не приобрел»[381]. Приведу еще один отзыв о рассказах Слонимского, ему известный, тогдашнего читателя: «Рассказы его все хорошо выдуманы. Ловко скроены. Ладно сшиты. Но не живые. Герои его марионеточные… Страсти у Слонимского нет. Как будто его герои живут сами по себе, а он встречается с ними только за письменным столом. Он не ест с ними, не пьет, не ругается и не спит с главной героиней. Но пугать он любит. Пугать судьбой, нелепостью, игрой случая»[382].

Связь Серапионов с русской революцией органична; война и революция дали им уникальный писательский материал, революция же расчистила литературное поле от стариков. Связь с революцией — так или иначе — стала связью с новой властью. «Мы — советские писатели — и в этом наша величайшая удача, — записал в 1922 году Корней Чуковский сказанное ему наедине Слонимским. — Всякие дрязги, цензурные гнеты и проч. — все это случайно, временно, не типично для советской власти»[383]. В 1928 году Чуковский записал уже совершенно другие слова Слонимского: «Я сейчас пишу одну вещь нецензурную, для души, которая так и пролежит в столе, а другую — для печати — преплохую»[384]. Однако такое разделение оказалось не по силам психике Слонимского; «в стол» он не писал до старости.

В середине 1920-х годов, как и многие Серапионы, Слонимский написал роман — о войне и революции, т. е. о том, что пережил сам (в главном герое Борисе Лаврове много автобиографического). Первоначально роман назывался «Завоеватели» и должен был печататься в «Ковше» в 1925 году; это не вышло, и через год роман появился в «Звезде» уже как «Лавровы». По тому, как в нем изображены детство и юность героя, многое можно понять о жизни юного Слонимского (в гротесково и едко выписанной Кларе Андреевне Лавровой друзья Слонимского легко узнавали его взбалмошную мать). В поздней автобиографии Слонимский писал, что в своих рассказах никак не мог использовать дневники 1917 года и только в «Лавровых» они ему пригодились[385]. Роман написан без формальных изысков, но безусловно удачно (к сожалению, в 1948 году он был переработан в угоду времени — особенно пострадало изображение 1917 года). Следующий роман Слонимского назывался «Средний проспект» — он был о нэпе. Политические события в стране менялись очень быстро, и Слонимский за ними не поспевал. Второе издание «Лавровых» запретили (его, вроде бы, пытался спасти Фадеев, но безуспешно); про «Средний проспект» Чуковский записал в «Дневнике»: «Гублит разрешил повесть, Гиз её напечатал, а ГПУ заарестовало»[386]. Тем не менее в 1927-м Слонимского с женой выпустили в Париж (там, в частности, он повидался с матерью и, вернувшись, весело об этом рассказывал). На цензурных трудностях своих книг Слонимский «учился», и следующий его роман «Фома Клешнев» (это имя главного героя, большевика; он появляется уже в «Лавровых», точно зная, как надо и что будет) — цензурных проблем не имел; однако Слонимскому хотелось еще и литературно-общественного успеха.

Общественный темперамент Слонимского находил себя в редакционно-издательской деятельности (журналы «Забой», «Ленинград», «Стройка», «Звезда», издательств «Прибой», Издательство писателей в Ленинграде). Инн. Басалаев записал впечатления о Слонимском в «Прибое»: «Высохший. Длинный. Глаза черные, круглые. Бегают. Готовая улыбка на лице. Весь как мышь. Зарылся в „Прибое“, спрятался за горы рукописей, книг, шкафов в полутемной комнате издательства. Говорит осторожно, мягко, стараясь никого не обидеть. Голоса его не запомнишь. Скорее уступит, чем поспорит»[387].

К 1930-м годам Слонимский сходится с московскими литглаварями Фадеевым и Павленко, знакомится с их влиятельным нелитературным окружением. Тогда-то у него возникает претенциозный замысел политического романа о жизни Питера под властью Зиновьева (как и Горький, Серапионы имели основание не терпеть главу Коминтерна, но теперь он был повержен и не опасен). Этот роман должен был резко повысить общественный рейтинг Слонимского, но в судьбе писателя он оказался роковым (подробнее об этом — в сюжете «Слонимский и Павленко. История романов»).

Отрывки из новой книги Слонимского печатались в журналах; называлась в этих публикациях она — «Крепость», а в «Дневнике» Корнея Чуковского именуется «Друзья»[388]. Беловая рукопись вступительной главы (1933 г.), хранящаяся в ЦГАЛИ-СПб, также озаглавлена «Друзья»[389], а материалы романа в РО ИРЛИ (многочисленные рукописные варианты ряда глав — 370 листов!) озаглавлены «Крепость»[390]. Судя по этим текстам, роман написан панорамно, традиционно, в духе сугубо советской прозы тридцатых годов и отдает скучной политической заданностью.

В июне 1933 года Слонимский читал роман в Союзе писателей; чтение провалилось (отзывы сохранились резкие — Вс. Иванов: «Дрянь»[391], Ю. Олеша: «Бездарен до гроба»; понравилось лишь Фадееву и Павленко[392]). Рукопись гуляла по коридорам ЦК (ни один редактор уже не рискнул бы напечатать такую книгу без предварительного разрешения); политические обстоятельства месяц от месяца менялись, становясь все более грозными, в такт этому рукопись теряла привлекательность для власти…

В ожидании судьбы романа Слонимский написал «Повесть о Левинэ» — о председателе Совнаркома Баварской Советской республики (т. е. о германской революции 1919 года), и она была принята. Писателя продолжали считать своим; он сидел в президиуме Первого съезда советских писателей возле Горького, вошел в правление (по язвительному и точному замечанию Шварца, «ведущими писателями» тогда назначали[393], и Слонимский в те годы еще был среди назначенных).

Вскоре стало ясно, что попытки напечатать роман об оппозиции надо оставить — действительно, он так и не вышел в свет. В пространной итоговой автобиографии[394] Слонимский даже не упоминает этот роман — как будто его и не было.

Все кругом кричали о шпионах и диверсантах, и Слонимский принялся сочинять повесть о пограничниках. Это была одна из подтем генеральной темы борьбы с врагами родины и народа. Получилось нечто натужное, нечитаемое: либо серо написанные серые люди, либо вымученный пафос: «Правительства пяти шестых мира усиленно сговаривались, чтобы раздавить страну большевиков… Троцкистско-зиновьевская банда пыталась расстроить ряды большевиков. Но большевики наступали, ведя народ к пятилеткам. Страна жила накануне решающих побед»[395]. Вот такая проза. Можно было бы добавить: вот такие времена, но времена не выбирают… У Шварца для тех лет есть постоянно применяемый им образ: «Мы жили как в бочке, сброшенной с горы. Нас колотило и швыряло, лупило»[396] — он хорошо объясняет случай Слонимского и не работает на случай самого Шварца, написавшего в те же самые годы «Тень» и готовившегося написать гениального «Дракона»; напомню, что тогда же Каверин написал «Двух капитанов» — свой лучший роман (а там ведь тоже тема «врагов»)…

«Уже тогда, в конце тридцатых годов, он маниакально много говорил, — вспоминает Каверин о Слонимском, — говорил, говорил, не замечая, что слушатели не хотят слушать его самооправдания, хотя никто не обвинял его в преступлениях против Советской власти. Но он заранее оправдывался! Не обвиняли, но могли обвинить!.. Не арестовали, но могли арестовать!.. Надо было что-то заранее придумать, доказать, объяснить. Сама возможность ареста заставляла его трепетать»[397].

Войну Слонимский провел в эвакуации в Перми, все еще пользуясь льготами «ведущего писателя». К концу войны от этого его положения ничего не осталось, и даже вернуться в Ленинград для него оказалось непросто.

То, что Слонимского вычеркнули из списка «ведущих», проявилось уже в декабре 1943 года, когда в секретном постановлении Президиума ССП о журнале «Октябрь» Слонимского помянули среди авторов «надуманных, нежизненных произведений» (рассказ «Единство»)[398]. С тех пор состояние грозящей опасности его не покидало, и он ни одним словом не хотел себя скомпрометировать. В дневниках Федина есть запись 8 января 1945 года (он читал в московском клубе писателей первые главы нового романа, написанные до разгрома его книги о Горьком, и публика встретила их настороженно): «Тень летней истории долго, наверно, будет простираться над моей судьбой. За каждой запятой люди видят злокозненного автора осушенной книги. М. Слонимский просто перепугался: „Зачем тебе это?“»[399].

В 1946 году сотрудники Агитпропа ЦК, готовившие текст постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» (или проще: о Зощенко и Ахматовой), включили в крамольный список «ошибочных произведений» напечатанный в «Звезде» невинный и традиционный для Слонимского тех лет рассказ «На заставе». В справке МГБ о Зощенко, представленной в ЦК, указывалось: «По Ленинграду близок с писателями Слонимским, Кавериным, Никитиным (бывшими членами литературной группировки „Серапионовы братья“)»[400]. Действительно, из всех Серапионов ближе других к Слонимскому был Зощенко, они дружили. Так для напуганного ленинградского руководства, в литературе, понятно, не ориентировавшегося, Слонимский стал «персоной нон фата». Это сделало его положение в Ленинграде трудным. Слонимский был очень напуган и подавлен, но выступать с публичным поношением товарища, разумеется, себе не позволил, хотя власти от него этого ждали. По совету друзей он перебрался в Москву и прожил там до лета 1953 года («Отец долго не печатался, — вспоминал сын писателя композитор С. М. Слонимский, — дома не было денег, и выручали моя рабочая карточка и стипендия специальной музыкальной школы при Московской консерватории»[401]). После войны Слонимский сочинял, по примеру Федина, трилогию о пути интеллигенции (технической) в революции; в неё вписались и некоторые персонажи неопубликованного романа об оппозиции.

В 1966 году вышла книга литературных воспоминаний Слонимского. Она написана человеком добрым, но очень осторожным и опасающимся: можно ли? (так, он сомневался, можно ли воспоминания о Пильняке напечатать в журнале, и сверхосторожный Федин всячески его убеждал: нет, не стоит, нельзя, только в книге, среди других, на фоне[402]).

Переписка Слонимского и Федина послесталинских лет вообще поражает тщательностью, с которой старые Серапионы обходят всё, чем жила тогда интеллигенция, все острые литературные и политические события.

В самые последние свои годы, уже неизлечимо больной, Слонимский нашел силы начать записки о пережитом не для печати; среди заметок, опубликованных посмертно в пору перестройки, есть весьма впечатляющие (например, о Горьком — заложнике ГПУ или о Фадееве[403]). В 1998 году вышла избранная ранняя проза Слонимского — в сборничке всего 95 страниц, но их ему было бы не стыдно и сегодня…

Дарственная надпись В. А. Каверина М. Л. Слонимскому на книге: В. Каверин. «Бубновая масть» (Л. 1927).

«Дорогому брату with friendship and love. Книжка не дрянь. Целую. Веня».

(В 1974 г. я запросил В. А. Каверина относительно адресата этого автографа; он мне ответил: «Дорогой Борис, благодарю Вас за фото титульного листа с моим автографом. Конечно, это подлинный автограф. По-видимому, книга (действительно, плохая) была подарена одному из Серапионовых Братьев (М. Л. Слонимскому)»).

Страница рукописи романа М. Слонимского «Крепость».

Рукописный отдел ИРЛИ.

8. Брат без прозвища Константин Федин (1892–1977)

Самый удачливый (по официальным советским меркам) писатель среди Серапионов Константин Александрович Федин родился в Саратове в семье владельца писчебумажного магазина; детство и юность его прошли на Волге. «Мой дед Ерофей Федин и бабушка Екатерина были крепостными господ Боборыкиных… в 1863 году родился мой отец. Дед, отданный барином в солдаты еще при Николае Первом, выслужив за двадцать лет чин унтер-офицера и серебряную медаль, вернулся на родину больным… Другой мой дед — Павел Федорович Алякринский — был учителем…», — сообщается в одном из писем Федина[404].

По окончании коммерческого училища он в 1911–1914 годах учился в Московском коммерческом институте (а до того пробовал себя в музыке, живописи и актерстве). Весной 1914 года уехал учиться в Германию, где с началом войны был интернирован. В плену учился, усовершенствовался в языке, писал, играл в оперетте, был хористом. За четыре года побывал в Нюрнберге, Эрлангене, Дрездене, Циттау, Герлице, Берлине. Тяготение Федина к немецкой литературе определилось тогда. Его актерство осталось неким внутренним свойством. Шварц, который в молодости тоже актерствовал, вспоминал: «Федин — красивый, очень худой, так что большие глаза казались излишне выпуклыми… Он явно знал, что красив, но скромно знал. Весело знал, про себя… При всей своей простоте — Федин всегда видел себя чуть со стороны. Чуть-чуть. И голосом своим пользовался он так же, с чуть заметным удовольствием. И он сознательно стал в позицию писателя добротного, честного, простого. Чуть переигрывая. Но с правом на это место»[405]. Портрет, понятно, относится к началу 1920-х годов, а вернулся в Россию Федин в конце 1918 года; сначала определился в Поволжье (служил в Красной армии, работал в редакциях), а в 1920-м перебрался в Петроград — партийным редакционным работником. Интерес к литературе прорезался у Федина давно; первые мелочи его печатались в «Новом Сатириконе» перед войной. Уделял литературным упражнениям время он и в плену, и заготовки эти потом пригодились. В 1920 году познакомился Федин с Горьким, знакомство это очень многое для него значило.

В 1921 году на конкурсе в Доме литераторов Федин получил первую премию за рассказ «Сад» о тогдашней развороченной жизни провинции; рассказ был написан политически нейтрально, а литературно — без входившей тогда в моду пильняковской расхристанности — «до странности зрелый рассказ, под которым подписался бы и Бунин», как оценил его Замятин[406]. Полонская вспоминала первое появление Федина у Серапионов — он прочел «Сад» и рассказ обсуждали, строго, не щадя самолюбия автора: «Бледное глазастое лицо Федина то вспыхивало румянцем, то бледнело. Несколько раз он пытался возражать, но Груздев, который вел собрание, спокойно останавливал его: „Подожди, Костя, ты скажешь после всех“. Мне приятно было услышать, как Зощенко (его я знала по студии „Всемирной литературы“) как-то смущенно, но решительно сказал: „А мне эта вещица нравится. По-моему, очень поэтично“. Федин был худой, с бледным тонким лицом, с гладко причесанными светлыми волосами. У него были необыкновенно лучистые глаза и умная улыбка. Он единственный из присутствующих снял шинель, прежде чем начать читать, и под нею оказалась аккуратная гимнастерка, хорошо приглаженная к его стройной фигуре»[407]. С того дня Федин стал Серапионом.

Разместившись на «правом», консервативном литфланге (Шкловский говорил про него: «Хороший малый, только традиционен немного»[408]), Федин оставался трогательно предан всему Братству и в тогдашней автобиографии дружбу с Серапионами назвал радостью. В 1922 году Серапионы часто собирались у него дома[409]. Жаркие литературные споры, которые «правый» Федин вел с «левыми» Лунцем и Кавериным, не ослабляли их дружбу. 19 февраля 1924 года уже умирающий Лунц написал Федину из Гамбурга: «Ты единственный из серапионов, к которому я чувствую не только братские чувства, но и сыновьи»[410], а Каверин в своей итоговой книге признавался: «Я был влюблен в него, как влюбляются в старшего брата или друга в восемнадцать лет. И действительно, им можно было залюбоваться. Высокий блондин, широкоплечий, стройный, сразу же подкупающий вежливостью, умением подойти к собеседнику, очаровать его, найти его слабые стороны и — тоже из вежливости — притвориться, что он их не замечает… Серьезностью, значительностью так и веяло от каждого его движения, каждого слова»[411]. Поздний портрет Федина (с «лицом порочного волка», как припечатал его Солженицын[412]) не может заслонить и перечеркнуть каверинского раннего портрета, тем более значимого, что в послесталинские времена Каверин был бескомпромиссным и открытым оппонентом Федина.

В начале 1920-х годов служил Федин в журнале «Книга и революция» и вел этот журнал, пока его не прикрыли; затем работал в издательствах; собирался с духом, чтобы сесть за роман.

Весной 1921 года, после подавления Кронштадтского восстания, Федин вышел из большевистской партии — это самый сильный (и достойный) политический жест его жизни. В позднейшем дневнике он писал об этой поре как о надломе[413]. Его рассказ «Старший комендор» (1921) изображает бессмысленную гибель призванного служить в Кронштадт русского крестьянина.

Летом 1922 года Федин начал работу над первым романом. Серапионы этого романа ждали (Лунц писал Горькому 24 января 1923 года: «Судя по прочитанным отрывкам, это будет превосходная вещь. В Федина я очень верю. Он пишет больше нас всех, медленней всех, но работает верно и твердо… Особенно люблю его спокойный язык без вывертов, хотя в общем, конечно, его манера письма мне чужда»[414]). В письмах Федина Горькому — вехи этой его работы. 7 апреля 1923 года: «С прошлого лета работаю над романом, который начну печатать не раньше осени. Речь веду о плене в Германии, о революции в уездной России, о том, что видел и что знаю». 16 июля 1924 года: «Этот роман занимает меня целиком вот уже почти два года…. Название его — „Города и годы“. Материал — война и — отчасти — революция. На три четверти роман германский: действие разворачивается в немецком городишке, на фоне обывательского „тыла“. Я до такой степени влез в Германию, что сплошь и рядом не пишу, а „перевожу“ с немецкого, думаю по-немецки и чувствую. Когда перехожу на русскую землю, к русским людям, к русской речи — испытываю непреоборимые трудности: чужой материал!». 7 декабря 1924 года: «В сущности, этот роман — всё, что я мог сказать об изумительной полосе своей жизни и жизни двух народов, с которыми связана моя судьба»[415]…

Беременная нацизмом Германия изображена Фединым в «Городах и годах» с хорошим пониманием и солидной дозой яда (недаром в 1948 году переиздание романа запретили, чтобы не огорчать немецких товарищей[416]); как кажется, немецкие страницы романа русскому читателю были наиболее интересны. Серьезные критики бранили лишь композиционные дефекты книги (да и Федин признавал, что композиция оказалась для него самым трудным). Впрочем, Шкловский, певший потом пылкие дифирамбы поздней бескрылой прозе первого секретаря Союза писателей К. А. Федина, о «Городах и годах» писал так: «Роман цитатен, описания состоят из перечислений, герои не нужны, сюжета нет… Разрезал роман на куски и складываю из него новые романы под Вальтера Скотта, Диккенса и Эренбурга»[417]. Горький, хорошо относившийся к Федину, написал о романе автору сдержанно: «Интересная книга и сделана интересно», но выразил сомнение: «Не соблазняет ли вас Эренбург, этот нигилист на все руки и во сто лошадиных сил?»[418]. (Эренбурга Горький не любил, а его влияние в «Городах и годах» почувствовать можно). Серапионы отнеслись к роману, пожалуй, тоже сдержанно. Тихонов писал Пастернаку в декабре 1924 года: «Константин Федин кончил недавно свой роман „Города и годы“. Роман толстый и почтенный»[419] — и все. Ю. Тынянов, внимательно анализировавший новинки русской прозы, заметил, что прежние вещи Федина давили «душной психологией», «Города и годы» он назвал «романом-хроникой», «любопытной попыткой обновить сюжетный роман на современном материале»[420].

В сороковые-пятидесятые годы на фоне тогдашних трескуче-унылых многословных книг об эпохе революции, в которых по первым страницам можно было предсказать, что будет дальше, «Города и годы» Федина воспринимались как роман нетривиальный; сегодня он кажется дробящимся на отдельные, подчас весьма удачные, куски.

В 1925 году, подведя черту под прошлым, Федин сжег четыре тетради дневников за 1913–1921 годы. Тогда же он начал писать повесть «Трансвааль», которая остается вершиной его беллетристики. Эту компактную, мастерски написанную вещь об удачливой изворотливости и неуемном трудолюбии кулака Вильяма Сваакера, поселившегося среди российских нецелеустремленных мужичков, ругали долго, обвиняли Федина в апологии кулачества.

Вместе с Серапионами Тихоновым, Слонимским, Груздевым Федин играл существенную роль в работе издательства «Прибой», а затем «Издательства писателей в Ленинграде». Опытный редакционный работник, он хорошо знал, что можно, а чего никак нельзя. И власти ценили способность Федина к сотрудничеству. Начиная с 1928 года его регулярно выпускали за границу[421]; на Западе он лечился от туберкулеза; ездил к Горькому в Сорренто. Встречаясь с неодиозными русскими эмигрантами, он не изображал из себя официального представителя и, если верить Р. Гулю, откровенно и много рассказывал о жизни в СССР, называя власть — «они»[422]. Его последующие романы были посвящены европейской жизни и в СССР никого из властей не раздражали. В шутливо-серьезной речи на 8-летии Серапионов Каверин сказал, обращаясь к Федину: «Тебя, всеми уважаемый брат, обвиняю том, что верность Ордену ты заменил вежливостью, старым друзьям предпочитая новых и менее достойных»[423] — очень, оказалось, проницательное обвинение…

Среди писателей Федин держался с достоинством и всякое его слово производило впечатление веского и значительного. Этот имидж классика почувствовали его друзья — одних это забавляло, других злило. Вот две записи из дневников Корнея Чуковского. В 1927 году, проходя с Чуковским мимо дома Федина на Литейном, Зощенко ядовито заметил: «Доску бы сюда: здесь жил Федин»[424] (доска, и правда, появилась, но сразу после смерти Федина). В 1934 году, когда ругали повесть Зощенко «Вторая молодость» и Федин великодушно выступил в её защиту, Тынянов желчно заметил: «Федин покровительствует Зощенке!! Распухшая бездарность!»[425]. Каверин удивлялся проницательности Тынянова, который еще в начале 1930-х годов «изображал Федина, сдернув со стола салфетку, ловко подкинув ее под локоть и склонившись в угодливо-лакейской позе»[426].

В 1929 году Федин аккуратно отмежевался от Евгения Замятина, когда того начали травить на собраниях и в печати (подробнее об этом в сюжете «Замятин в архиве Слонимского») — не порывая отношений с Е. И., но показывая властям, что он поведения того не одобряет. Тогда же он написал Слонимскому, что никогда еще обстоятельства так не благоприятствовали литературному делу в России. В 1931 году Федин записал в дневнике слова, сказанные им Соколову-Микитову: «Мы обязаны связать себя с нашим временем, ибо иначе мы обречены на бесплодие. Даже тогда, когда мы видим заблуждения эпохи, мы — писатели — обязаны разделять эти заблуждения»[427]. Это была выверенная позиция, опасная для независимого писателя. Но до того времени, когда слово «надо», услышанное из уст власти, стало звучать для Федина как зов горна для старого боевого коня — было еще не близко.

В 1937 году, получив квартиру в Москве и дачу в Переделкине, Федин переехал в столицу. Ленинградское НКВД перестало им интересоваться, а московское еще не имело по его части наработок. Репрессии обошли Федина стороной.

Самое тяжкое время войны Константин Александрович провел вдали от боев и бомбардировок — в Чистополе (отправив туда семью еще летом 1941 года, сам он выехал из Москвы накануне знаменитой паники — 14 октября). В Чистополе, куда было эвакуировано много писательских семей, Федин исполнял обязанности московского уполномоченного Союза писателей («Весь мутный груз бедствий и склок лег на меня, и я отдувался с трудом, как утопающий пловец», — делился он с Н. Никитиным[428]). Тем не менее, он продолжил — и успешно — работу над книгой «Горький среди нас». Первые годы войны властям было не до литературы, писатель Федин тоже почувствовал это ощущение глотка свободы. Портрет Горького он дал на пестром фоне литературной жизни Питера 1920-х годов, и воспоминания о Серапионах вплелись в этот фон вполне органично. Со свободой, от которой он, казалось, уже отвык, были созданы блистательные портреты Замятина, Ремизова, Сологуба, Акима Волынского, выписанные так живописно, точно, с таким душевным теплом, как будто не было в стране 1937 года, как будто, скажем, Замятин не был объявлен врагом… Эту книгу не старит время, хотя редким советским книгам удается выдержать его жесткий экзамен.

Именно та пора оказалась временем самого мрачного недовольства Фединым властью. В спецсообщении Управления контрразведки НКГБ (направлено наркому в 1943 г.) «Об антисоветских проявлениях и отрицательных политических настроениях среди писателей и журналистов» характеристика Федина устрашающая: «До 1918 года был в плену в Германии, поклонник „немецкой культуры“, неоднократно выезжал в Германию и был тесно связан с сотрудниками германского посольства в СССР», а следом — более чем неосторожные слова писателя в записи сексота[429]. Наверняка в ГБ завели дело на Федина и достаточно было команды сверху, чтобы готовый «немецкий шпион» был арестован. Но Федину повезло — приняли более «гуманное» решение.

Книгу «Горький среди нас», особенно вторую её часть, в 1944 году подвергли жестокому разносу: рецензия в «Правде» называлась «Ложная мораль и искаженная перспектива» (подробнее об этом в сюжете «Летом 1946-го…»). Несправедливость разноса Федин переживал тяжело и в кулуарах высказывался о «критике» оскорбленно (впрочем, Вс. Иванов в таких случаях говорил: «Федин красовался»[430]). Тем не менее, все было тем еще опасно, что разнос книги о Горьком вписался в литкампанию, первую за время войны (громили Платонова, Зощенко, Шварца, К. Чуковского, Сельвинского). 31 октября 1944 года нарком ГБ В. Меркулов представил Жданову информацию своих сексотов о политических настроениях писателей; в ней приводились резкие слова Федина: «Может ли быть разговор о реализме, когда писатель понуждается изображать желаемое, а не сущее?.. Печальная судьба литературного реализма при всех видах диктатуры… Горький — человек великих шатаний, истинно-русский, истинно-славянский писатель со всеми безднами, присущими русскому таланту, — уже прилизан, приглажен, фальсифицирован… Хотят, чтобы и Федин занялся тем же!.. Сижу в Переделкине и с увлечением пишу роман, который никогда не увидит света, если нынешняя литературная политика будет продолжаться…»[431].

Произнести с трибуны подобных слов Федин, понятно, не мог, он говорил в кулуарах, но настроение его было именно таким. Книга «Горький среди нас» осталась незаконченной (написаны две части: 1920–1921 и 1921–1928); писать правду о последующих годах было тогда совершенно невозможно, и Федин это отлично понимал — особенно после разгрома второй части. Откровенной же ложью можно было только испортить всю работу. Отдадим Федину должное — он этого не сделал.

Войну Федин воспринимал со стороны. Поразительна запись в дневниках Вс. Иванова 3 февраля 1943 года: «Вечером сидели с К. Фединым, — за графинчиком. Победа под Сталинградом даже и его прошибла, хотя он и её пытается умалить… До чего же русский человек, пожив немного в Европе и научившись говорить по-немецки, способен унижаться, — впрочем, сам не замечая этого, — дабы казаться европейцем. А ведь Федин и талантливый, и умный»[432]. Здесь, пожалуй, сказалось и другое — желание преуменьшить то, к чему Федин оказался непричастен…

В Переделкине Федин дружил не только с Вс. Ивановым, но и с Пастернаком — дружба и литературные симпатии были взаимными[433]. 3 сентября 1944 года Федин записал в дневнике: «У Пастернака — Шестая симфония Чайковского в 4 руки. Огромное освобождение. Очень много решил в романе: пока играли, вышло все, что не выходило… Музыки часто недостает»[434]; в записи 1954 года: «Другого поэта равной силы у нас сейчас нет»[435] (Мог ли думать Борис Леонидович, как жестоко через 4 года предаст его «друг Костя»?[436])…

Роман Федина, который упоминается в записке сексота — «Первые радости», начало задуманной Фединым трилогии о революции. К тому времени, когда он был завершен, ничего не изменилось в литературной политике Сталина (более того, вызревали кошмарные акции 1946 года), но «Первые радости» благополучно появились в «Новом мире» (Федин записал в дневнике 25 октября 1945-го: «Все прошло необычайно гладко, — уже давно ничего так не проходило, без единого возражения, без споров, без каких-либо требований о перемене слов или передвижке запятой», но вместо того, чтобы задуматься над этим, он себя утешал: «Так, впрочем, печатались прежде все романы, начиная с „Городов“…»[437], хотя идеологическая обстановка в стране с 1924 года изменилась круто). Федин хорохорился, но недвусмысленное политическое предупреждение 1944 года срабатывало, и в замышляемой трилогии он даже не пытался дать сколько-нибудь подлинную картину трагических судеб революционной России. Подспудно он теперь тщательнейше соотносил свои замыслы с возможной реакцией властей.

Самые черные послевоенные годы Федин прожил благополучно, хотя в безопасности себя тогда не чувствовал никто. Он преподавал в Литинституте, «служил» в Союзе писателей. В 1950 году Федин помогал Зощенко деньгами, добрым словом (самые опасные для М. М. времена прошли, но его жизнь оставалась еще очень трудной).

Вторая книга трилогии — «Необыкновенное лето» была завершена в 1948-м, а в 1949-м обе части получили Сталинскую премию — это была почти гарантия, что автора тронуть не должны. Федин не спешил с продолжением трилогии, иногда мечтательно думал о завершении книги «Горький среди нас» — остались ненаписанными тридцатые годы[438]…

Третью часть трилогии («Костер») Федин писал почти тридцать лет — вяло и тягостно, публиковал помаленьку (критики — Шкловский в том числе — понятно, пели дифирамбы), но завершить работу не получилось. Начав живописать 1937-й и 1941-й годы, когда это дозволялось, не уложился в срок, пришли иные времена, и темы эти даже в фединском исполнении стали нежелательными…

После смерти Сталина, когда тени каких-либо угроз для Федина навсегда исчезли, захотелось ему пожить спокойно, а значит — в дружбе с не сажающей теперь налево и направо властью. Оказалось, что он так вжился в советскую систему, что и в те короткие годы оттепели, когда многие деятели нашей культуры пытались её либерализовать, укрепив и развив хрущевские антисталинские «прорывы», Федин остался в стороне от этого процесса. Его вполне устраивало, что перестали сажать всех подряд, а на те произведения, которые вызывали недовольство властей, он легко мог раздражиться тоже.

Характерны его записи в дневнике 1954 года после прослушивания Десятой симфонии Шостаковича (Федин любил и посещал симфонические концерты, дружил с Мравинским и Шапориным, помнил Шостаковича еще юным в Питере). Весь пафос этой трагической музыки, воспринимавшейся тогда как впечатляющее изображение страшного мира сталинской тирании, оказался Федину чужд, и бурный восторг зала был ему досаден («Донесет ли слушатель что-нибудь домой из драматической борьбы инструментов, при которой присутствовал? Потому что я так и не решил для себя — что было сильнее продемонстрировано симфонией: власть композитора над некой трагической стихией или неподвластность ему этой стихии?» — итоговое суждение Федина о прослушанном «трагическом нечто»[439]).

Константин Федин был увенчан званием советского классика, депутата Верховного Совета СССР, избран действительным членом Академии наук СССР (1958), первым секретарем Союза писателей (1959), удостоен звания Героя социалистического труда (1967). В ответ на такие лавры требовалось всего лишь не брыкаться (не писать «неправильно» самому и не поддерживать других пишущих «неправильно»)…

Его суетная забота о бессмертии казалась осуществленной.

И вдруг появился никому не известный бывший зек Солженицын, и слух о его повести мгновенно облетел весь мир. Такую славу пережить было свыше сил Федина. И, как только отношение в верхах к Солженицыну переменилось, наш герой, с энтузиазмом поспешил навстречу явным и тайным желаниям Старой площади.

Последние двадцать лет жизни Федина отмечены несмываемым позором. В угоду властям он последовательно предавал друзей и коллег — редколлегию «Литературной Москвы», Пастернака, Твардовского и «Новый мир»; в 1965 году одобрил арест писателей Синявского и Даниэля (Брежнев приехал к нему на дачу «советоваться» по этому вопросу[440]), затем высылку Солженицына… Он уже привык менять свои суждения, если они не совпадали с мнением власти. Скажем, восторженно высказывался о рассказе Яшина «Рычаги» из «Литературной Москвы»[441], а когда узнал, что рассказ этот взбесил Старую площадь, на официальном собрании выступил с вероломной критикой альманаха, поддержав его запрещение[442]. Или: читал в рукописи «Доктора Живаго» и называл роман гениальным, но как только власти потребовали, вписал в текст антипастернаковского заключения самые резкие, самые злобные слова — отрекся и от романа, и от его автора, и, будучи дачным соседом Пастернака, даже не вышел проститься с умершим старым другом…

Писатели прозвали его в последние годы «чучелом орла»…

Разумеется, Федин не стал законченным злодеем: долгая цепь предательств не доставляла ему радости. До конца дней в Серапионовские годовщины он с искренней грустью вспоминал друзей юности, он даже, бывало, помогал им в издательских заботах; со столь же искренним вниманием следил Федин за судьбами своих учеников по Литинституту (среди них был и лучший прозаик 1970-х годов Юрий Трифонов). «Память свободной дружбы в свободной „долитературе“ еще долго занимала маленький краешек в этой истасканной компромиссами холодной душе», — написал Вениамин Каверин в емком и желчном портрете Федина[443]. Пожалуй, он имел право на эту желчь и потому еще, что в январе 1968 года открыто сказал Федину, что он о нем думает: «Писатель, накидывающий петлю на шею другому писателю, — фигура, которая остается в истории литературы, независимо от того, что написал первый, в полной зависимости от того, что написал второй. Ты становишься, может быть, сам того не подозревая, центром недоброжелательства, возмущения, недовольства в литературном кругу. Изменить это можно только в том случае, если ты найдешь в себе силу и мужество, чтобы отказаться от своего решения»[444].

Такого мужества и такого желания у Федина давно уже не было.

Он жил долго. Болел[445]; друзья ушли, оставили его; общаться приходилось с литчиновниками. Нескончаемые официальные почести продолжали еще радовать, но, наверное, он все больше ощущал холод — по существу, жизнь давно уже потеряла краски и смысл.

Дарственная надпись К. А. Федина И. Г. Эренбургу на книге: Конст. Федин. «Трансвааль». Рассказы (М.; Л. 1927).

«Дорогому Эренбургу — с дружеской преданностью — Конст. Федин. Россия, зима 1926–27 г.».

Дарственная надпись К. А. Федина И. Г. Эренбургу на книге: Конст. Федин. «Маленькие романы» (М., 1941).

«Илье Григорьевичу Эренбургу — дружески К. Федин. Июнь. 1941».

9. Последний брат Николай Тихонов (1896–1979)

Николай Семенович Тихонов родился в Петербурге в семье парикмахера, учился в Торговой школе, служил писцом в Морском хозуправлении. В детстве прочел массу книг — страсть к приключениям, географии и истории обуяла его очень рано. Так же рано он начал сочинять, и, наверное, остался бы книжным писателем, если бы не война. В 1914 году Тихонов ушел на фронт, служил кавалеристом. «В походах и боях я изъездил всю Прибалтику, был контужен под Хинценбергом, участвовал в большой кавалерийской атаке под Роденпойсом. От того времени у меня осталась походная тетрадь стихов»[446]. Весной 1918 года Тихонов демобилизовался; в том же году в «Ниве» появились его первые рассказы (он показывал их Замятину). Оседлая жизнь была не для Тихонова, и осенью он записался добровольцем в Красную армию. Участие в гражданской войне на стороне красных было для Тихонова, человека не политического, продолжением военной службы, и эти две войны в его стихах не различимы.

Главным учителем Тихонова в поэзии был Гумилев; в русской поэзии Тихонов стал продолжателем гумилевских чеканно-романтических традиций[447].

Весной 1921 года вместе с К. Вагиновым, П. Волковым и С. Колбасьевым Тихонов образовал литературную группу «Островитяне». «В Петербурге нас зовут „Островитяне“, — писал он в Берлин Илье Эренбургу, — не по симпатии к англичанам и не потому, что мы живем на Васильевском…. Мы не футуристы, не имажинисты, не „академики“… Ясность, точность, веселый поединок творчества, боксирующего со вчерашним днем — наше сегодня»[448]. В тогдашних катастрофических условиях «Островитянам» все же удавалось печататься: с неимоверными трудностями приобретали серую, неважнецкую бумагу, сами на детских санках доставляли её в типографию. Легендарная тихоновская «Орда» была выпущена (в эфемерном издательстве «Островитяне») на деньги, вырученные от продажи двух пар белья и двух седел[449].

На первые публикации «Островитян» откликнулся чуткий к литературе Троцкий: «У них слышатся живые ноты. По крайней мере у Тихонова, молодого, свежего, обещающего»[450]. Оставаясь «Островитянами», Тихонов и Колбасьев в ноябре 1921 года пришли к Серапионам[451]. Приняли только Тихонова. Он стал последним Братом.

Тихонов тогда соответствовал своим стихам:

Праздничный, веселый, бесноватый,

С марсианской жаждою творить,

Вижу я, что небо небогато,

Но про землю стоит говорить.

Серапионы были от него в восторге. Дадим высказаться многим. 10 февраля 1922 г. Слонимский писал Горькому: «Объявился замечательный поэт — Николай Тихонов. Лучше Гумилева. Вся молодежь ему в подметки не годится. Конечно, он Серапион. И, конечно, Вам будут посланы его стихи. Очень хорошо»[452]; 22 ноября о том же писал Горькому Лунц: «Жаль, что Вы не успели познакомиться с Ник. Тихоновым. Это неоценимый интереснейший человек, а стихи его я считаю событием в нашей поэзии. Совершенно необыкновенный напор, пафос, сила!»[453]. 9 октября 1923 года Каверин сообщал Лунцу в Гамбург: «Вообще он чудный малый, Коля, и никто из нас не работает так честно, как он»[454]. Наконец, Федин — Горькому. 16 июля 1924 года: «У Тихонова изумительные стихи. Работает он неустанно, добивается, отказывается, идет упрямо и стремительно, как конь. Пастернак, Маяковский уже позади. Он теперь один на поле, веселый и крепкий», и снова, 7 декабря 1924 года: «Я уверен, что Вам пришелся бы по душе Н. Тихонов — действительно, самый мощный поэт наших дней»[455]. В «Сумасшедшем корабле» Ольги Форш про появившегося у Серапионов Тихонова написано так: «У них был поэт, способный жить бытом пещерного человека, в пробегании пространств с ним мог сравняться верблюд»[456].

В 1922 году одна за другой вышли две книги Тихонова «Орда» и «Брага». Эффект, произведенный ими, был сильный. Многие строки тихоновских баллад стали крылатыми. Юрий Тынянов, один из самых тонких ценителей поэзии и проницательный критик, писал: «Впечатление, произведенное тихоновской балладой, было большое. Никто еще так вплотную не поставил вопроса о жанре, не осознал стиховое слово как точку сюжетного движения. Тихонов довел до предела в балладе то направление стихового слова, которое можно назвать гумилевским»[457].

Но учился Тихонов не только у Гумилева; он посещал в Студии Дома Искусств занятия Шкловского, Замятина, Корнея Чуковского. И не следует думать, что Тихоновым все восхищались; Евгений Шварц описал первую встречу с поэтом (на занятиях у Чуковского) желчно и без какого-либо пиетета: «На лекции Корнея Чуковского разбирали Бунина. Прочел доклад слушатель старшего курса студии с деревянным лицом и голосом из того же материала — Николай Тихонов. В докладе он доказывал, что Бунин — провинциал, старающийся показать свою образованность. Я обожал Бунина, и Буратино с дурно обработанной чуркой на том месте, где у людей обычно находится лицо, с пепельным париком над чуркой ужаснул меня. Года через два, уже зная, что он не так осиноподобен, как почудилось мне при первой встрече, я спросил его, зачем сочинил он доклад подобного рода. „Ты не понял! — воскликнул он. — Я пародировал Чуковского. Неужели ты не заметил, как он был недоволен?“ Я заметил, но отнес это к сути доклада»[458]. Эта запись Шварца не позволяет понять, как изображенный в ней человек мог написать дивные стихи:

Мы разучились нищим подавать,

Дышать над морем высотой соленой,

Встречать зарю и в лавках покупать

На медный мусор золото лимонов…

Среди стихов Тихонова любовная лирика — редкость, хотя жизнь отнюдь не обделила его любовью и влюбленностями. В 1937 году Тихонов написал одно из лучших своих стихотворений:

Я люблю тебя той — без прически,

Без румян — перед ночи концом,

В черном блеске волос твоих жестких,

С побледневшим и строгим лицом…

Женился Тихонов в начале 1920-х годов на М. К. Неслуховской; их гостеприимный дом по адресу Зверинская, 2 был широко известен в литературном кругу. «Тихонов, — рассказывает Каверин, — к его счастью, попал в старую дворянскую семью, где, казалось, только его и ждали, хотя он был сыном и братом парикмахера и принадлежал к среднемещанскому сословию. У Неслуховских он, как говорится, пришелся ко двору. Его склонность ко всему необычайному, к любым отклонениям от обыденной жизни — словом, черты, характерные для его поэзии 20-х годов, были как бы изначально свойственны семье Неслуховских»[459]. О Зверинской, 2 существует большая мемуарная литература — дом был открытый и привлекал многих (в основном молодежь). Вот тихоновский портрет 1926 года в записях одного из гостей его дома: «Одевается скромно и бедно… Неприхотлив в пище… Курит трубку… О себе думает много. Самоуверен. Если когда-нибудь слышит — мол, Тихонов злой, он находит, что это так и надо. Внешним жестом скуп. Руками не размахивает. Низко не кланяется… Ходит — не качается, не подпрыгивает. Тверд и не гнется»[460].

Советская критика прочно записала первые книги Тихонова по разряду революционной романтики, благодаря чему его ранние стихи в советское время перепечатывали без всякой опаски, хотя даже лексика их не имела к революционному мифу подчас никакого отношения.

Огонь, веревка, пуля и топор,

Как слуги, кланялись и шли за нами,

И в каждой капле спал потоп,

Сквозь малый камень прорастали горы,

И в прутике, раздавленном ногою,

Шумели чернорукие леса.

Неправда с нами ела и пила,

Колокола гудели по привычке,

Монеты вес утратили и звон,

И дети не пугались мертвецов…

Тогда впервые выучились мы

Словам прекрасным, горьким и жестоким.

О каком годе это написано — 1916-м? 1942-м? или 1979-м?

Но и стихи, явно относившиеся к событиям гражданской войны, были не ходульны, это поэзия достойной пробы. Конечно, она не передавала внутренних эмоций автора, и смешно было бы пытаться сегодня по этим стихам понять общенародную трагедию тех лет. Романтическая поэзия существует не для того. И немало зная о кровавых реалиях крымских боев 1920 года, все равно не отрешиться от магии этих слов:

Катятся звезды, к алмазу алмаз,

В кипарисовых рощах ветер затих,

Винтовка, подсумок, противогаз —

И хлеба — фунт на троих.

Тонким кружевом голубым

Туман обвил виноградный сад,

Четвертый год мы ночей не спим,

Нас голод глодал, и огонь и дым,

Но приказу верен солдат…

Сегодня поэзию Тихонова не вспоминают (такая уж фаза у маятника литературно-политической моды). И не верят Багрицкому, написавшему о тех годах:

А в походной сумке — спички и табак,

Тихонов, Сельвинский, Пастернак…

Из трех названных поэтов теперь безоговорочно полагается верить только Пастернаку. Пожалуйста: «Вы поэт моего мира и понимания, лучше не скажешь и нечего прибавить», — писал Борис Пастернак Николаю Тихонову в 1924 году[461]; а в 1928-м в письме близкому человеку Пастернак говорит, что Тихонов «почти младший брат мне»[462]. Характерные слова написал Пастернак, собираясь с литбригадой в Грузию в 1933-м: «Я только оттого в нее включился, что мне был обещан Тихонов, и перспектива трехдневного общения с ним в вагоне была для меня главною географической приманкой путешествия»[463]. Не ограничусь здесь Пастернаком. Неизменно высоко ценились стихи Тихонова в кругу Юрия Тынянова; про то, что Тихонов «пишет хорошие стихи», сказано в «Сентиментальном путешествии» Виктором Шкловским[464]. В записях Л. Я. Гинзбург 1920-х годов все упоминания Тихонова комплиментарны[465]. «Тихонов для меня уже и теперь выше Есениных всех сортов» — писал Максим Горький уже в 1922-м[466]. В комплиментах Тихонову были и курьезные перехлесты с характерным ароматом; так, прозаик Соколов-Микитов (будущий друг Федина и Твардовского) писал: «… о русском поэте Тихонове…: Тихонов стоит тысячи Пастернаков и Мандельштамов»[467]. (Полноты картины ради отмечу, правда, неслучайное отсутствие имени Тихонова в длинном перечне современных поэтов «навсегда» от Анненского до Хлебникова и Асеева в статье Мандельштама 1923 года[468] и одновременный восторг Осипа Эмильевича по поводу стихов другого «островитянина» — Константина Вагинова[469]).

Высоко ценили Тихонова и поэты предвоенного поколения, причем не только Слуцкий, но и поэтически далекий от него Самойлов («Теперь на столе мужественный Тихонов, — читаем в дневнике Д. Самойлова за 3 февраля 1937 года. — Это — поэт. Глубокий и замечательный поэт… Непосредственная, кряжистая сила мамонта»[470]).

В 1920-е годы Тихонов неизменно нападал на Маяковского за его агитки («Маяковский пишет под Демьяна Бедного — бедный футуризм»[471] или: «Футуристический гиперболизм Маяковского перешел в самый осмысленный и строгий анекдот»[472]). «Вы всегда несправедливы к Маяковскому, — писал ему в 1925 году еще равно доброжелательный к обоим Пастернак, — он написал „Парижские стихи“, бесподобные по былой свежести»[473]. В 1935-м Тихонов, находясь в Париже и пылко влюбившись там в Л. М. Козинцеву-Эренбург, тоже написал «Парижскую тетрадь» — из последних его настоящих стихов.

Тихоновский путь в поэзии оказался экстенсивным — расширявшаяся на восток география его поездок порождала устойчивый поток стихов, привлекавших внимание ценителей сюжетами, а не глубиной и новизной стиха. Поэтические тексты Тихонова становились все более описательными и многословными; удачи в его стихах 1930-х годов — скорее исключение из правил. Но эти исключения бывали. Вдохновение еще не покинуло Тихонова. В 1935 году Марина Цветаева, встретившись с Н. С. в Париже, писала ему: «Милый Тихонов, мне страшно жаль, что не удалось с Вами проститься. У меня от нашей короткой встречи осталось чудное чувство… Вы мне предстали идущим навстречу — как мост, и — как мост заставляющим идти в своем направлении»[474]. А Пастернак, прочитав книгу «Стихи о Кахетии», написал Тихонову: «Я давным-давно не испытывал ничего подобного. Она показалась мне немыслимостью и чистым анахронизмом по той жизни, которою полны её непринужденные, подвижные страницы»; в этом письме — недоумение: «Откуда это биенье дневника до дерзости непритязательного в дни обязательного притязанья, эфиопской напыщенности, вневременной, надутой, нечеловеческой, ложной. Это просто непредставимо»[475]. Слова эти написаны в июле 1937-го, в не требующую комментариев пору; в письме подробнейший душевный отклик и на «Стихи о Кахетии», и на «Тень друга» (стихи о странах Запада, где Тихонов побывал в 1935-м; о «Тени друга» Пастернак заметил: «я по-своему ценю её выше» обрадовавших кахетинских стихов).

Кавказ остался в поэзии Тихонова, быть может, её последним заметным пиком. Эти стихи, как писал все в том же письме Пастернак, «затем и рождаются, чтобы нравиться, привлекать и, в результате всего, жить припеваючи», будь то хрестоматийное «Цинандали»

Я прошел над Алазанью,

Над волшебною водой,

Поседелый, как сказанье

И как песня молодой

или переводы из Леонидзе:

Мы прекраснейшим только то зовем,

Что созревшей силой отмечено:

Виноград стеной иль река весной,

Или нив налив, или женщина.

Именно в тридцатые годы усилиями, главным образом, Пастернака и Тихонова русскому читателю предстала во всем блеске современная поэзия Грузии…

В 1934 году на Первом съезде советских писателей Тихонову был поручен содоклад о ленинградской поэзии (основной доклад делал Н. И. Бухарин), а в день открытия съезда он торжественно оглашал состав почетного президиума (Сталин и его соратники) — слушая гордо-счастливый голос Тихонова, Шкловский заметил Каверину: «Жить он будет, но петь — никогда»[476]. Каверин назвал эту реплику пророческой.

Об одном даре Николая Тихонова упоминают все, кто когда-либо его знал — он был неутомимым рассказчиком (в разговорах он перехватывал инициативу и уже «не покидал трибуны»; поэтому, как пишет Полонская, «Тихонов очень не любил разговоров о том, чего он не знал»[477]; поэтому же его никогда не интересовал театр[478] — роль молчащего зрителя была не для него). Начавши рассказывать, он мог часами держать внимание слушателей. Федин в 1952 году записал в дневнике про семичасовой рассказ Тихонова об Индии[479]. Шварц пишет, как в 1940-м «Тихонов, хохоча деревянным смехом и посасывая деревянную свою трубочку, пытал бесконечными рассказами. Тынянов, которого он пытал на лестнице по пути в умывальную, слушал его, слушал и вдруг потерял сознание»[480]. Увлекаясь, Тихонов говорил, не замечая времени, просиживал в гостях заполночь (так, рассказывали мне, в 1937-м он засиделся у Давида Выгодского до ночного стука в дверь: за хозяином квартиры пришли из НКВД и увлекшегося гостя не выпустили до окончания обыска).

Корней Чуковский, слушая еще в 1925 году четырехчасовое повествование Тихонова, пришел к такому выводу: «Он бездушен и бездуховен, но любит жизнь, как тысяча греков. Оттого он так хорошо принят в современной словесности. Того любопытства к чужой человеческой личности, которое так отличало Толстого, Чехова, Блока, у Тихонова нет и следа. Каждый человек ему интересен лишь постольку, поскольку он испытал и видал интересные вещи, побывал в интересных местах. А остальное для него не существует»[481].

В 1922 году неполитический человек Тихонов писал о себе в «Литературных записках»: «Сидел в Чека и с комиссарами разными ругался и буду ругаться… Закваска у меня анархистская, и за неё меня когда-нибудь повесят. Пока не повесили — пишу стихи» (Каверин в «Эпилоге» цитировал эти слова усеченно, спрямляя тихоновский путь к полному отказу от себя[482]). Конечно, когда за дело взялись не революционные матросики из Чеки, а мастера ГПУ-НКВД, страх, помноженный на слабость воли, сделал свое. В 1938-м немало писателей в Ленинграде было арестовано и осуждено потому, что их де завербовал шпион Николай Тихонов (Заболоцкий только в лагере узнал, что завербовавший его Тихонов на свободе и даже получил орден Ленина; однако недоуменная телеграмма зека генпрокурору ничего не изменила — каждый из поэтов остался на своем месте[483]). Тихонов о шпионском «деле» знал, но, общаясь с друзьями, публично не усомнился в справедливости ни одного ареста. Его самого, теперь это ясно, спасла только личная симпатия Сталина, но она же его и убила — поэта.

Вспоминая Тихонова в книге «Горький среди нас», Федин написал: «Если бы мне нужно было назвать наиболее завершенный характер, какой я встретил за свою жизнь, я указал бы на Николая Тихонова. Чудо душевного постоянства олицетворялось в самой внешности этого необыкновенного человека: и двадцать лет назад он был таким, как сейчас — поджарый, легкий, седоволосый, с глазами, сверкающими в быстром движении грубоватых сильных мышц лица. Глухие взрывы тихоновского смеха раздавались в наших спорах при всякой встрече, и было в них что-то по-военному внезапное, как в выстрелах — веселящее и бесповоротное»[484]. Этот портрет написан перед самой войной; после неё он уже не совпадал с натурой.

Годы блокады Тихонов мужественно провел в Ленинграде. Чеканная поэма «Киров с нами», принесшая ему Сталинскую премию, сугубо мифологична и к реалиям блокадного ада имеет отношение достаточно условное. Она завершает поэтический путь Тихонова, увы, написавшего еще очень много рифмованных текстов.

В 1943 году Тихонов получил назначение возглавить Союз писателей, переехал в Москву и уже безвозвратно перестал быть поэтом. Душа его остыла. Первое время Тихонов жил в гостинице «Москва»; там же остановился и вызванный в Москву Зощенко, против которого вскоре развернули кампанию в печати. И тогда очередная пассия Зощенко бросилась к Тихонову за помощью. «Стыдно сказать: Николай Семенович насмерть перепугался моей просьбе вступиться за Зощенко, — вспоминала она впоследствии. — За все время совместного пребывания в гостинице он так ни разу и не поднялся к Михаилу Михайловичу»[485]…

Застрельщиком и активистом-исполнителем позорных политических акций Тихонов никогда не был, поскольку не был карьеристом. Он чаще молчал, отделывался пустословием и, как черт ладана, боялся какого-либо разномыслия, сторонясь всего, что могло поссорить его с властью. Его высокие представительские посты не отменили, однако, давнего демократизма, дом его (в Москве Тихонов жил в знаменитом, с легкой руки Трифонова, «Доме на набережной») оставался открытым и небуржуазным. И поток собственноручных приветствий Тихонова по случаю всех революционных праздников после войны, как и прежде, разлетался по домам старых друзей. Как ему удавалось сочетать эту словесную дружественность с холодным равнодушием ко всему на свете — остается загадкой.

Тихонов сочинил немало прозы (не только графоманской), но мемуаров писать не стал — он их рассказывал по радио. Так возникла его последняя работа — «Звуковая книга», осуществленная им с несомненным удовольствием.

Всю жизнь Николай Семенович был неуемным путешественником. Еще до войны он исходил пешком Кавказ и Среднюю Азию:

Давайте бросим пеший быт,

Пусть быт копытами звенит.

И, как на утре наших дней,

Давайте сядем на коней…

После войны исполнилась его детская мечта — он увидел сказочные страны Востока, объездил едва ли не весь мир и был счастлив.

Герой соцтруда Николай Тихонов умер на 83 году жизни, и, как и герой соцтруда Константин Федин, торжественно погребен на самом престижном московском Новодевичьем кладбище.

Дарственная надпись Н. С. Тихонова И. Г. Эренбургу на книге: Николай Тихонов. «Поиски героя». Стихи 1923–1926 (Л.: «Прибой», 1927).

«Старому путешественнику — дорогому другу Илье Григорьевичу Эренбургу с искренней любовью.

Ей-богу мы умеем смеяться —

Когда же за нами в лесу густом

Пускают собак в погоню,

Мы тоже кусаться умеем — притом

Кусаться с оттенком иронии.

Ник. Тихонов. 1927. Оз. Хэпо-Ярви»

Автограф стихотворения Н. С. Тихонова «Никаких не желаю иллюзий взамен…» (1940), обращенного к Л. М. Козинцевой.

10. Брат-Алхимик Вениамин Зильбер (Каверин) (1902–1989)

Самый молодой из Серапионов Вениамин Александрович Каверин (его настоящая фамилия Зильбер, а псевдоним себе он взял в 1922 году) родился в Пскове в семье потомственного музыканта, капельмейстера военного духового оркестра. Старший брат будущего писателя — Лев — стал впоследствии выдающимся вирусологом, старшая сестра Елена — музыкантом-теоретиком, женой Юрия Николаевича Тынянова, гимназического друга Льва Александровича Зильбера. Круг друзей старшего брата (и особенно Тынянов) оказал огромное влияние на юного Веню, определив фактически его будущую судьбу. В 1912 году он поступил в псковскую гимназию. А в 1918-м переехал в Москву и школу заканчивал там. Поступив на историко-филологический факультет Московского университета, Вениамин Зильбер уже в 1920 году перевелся в Петроградский университет и одновременно поступил в Институт восточных языков.

В Москве он писал стихи, а в Питере перешел на прозу. Его первый рассказ был закончен 3 октября 1920 года и назывался «Одиннадцатая аксиома»[486]. Рассказ написан для объявленного осенью 1920 года конкурса Дома Литераторов и представлен под девизом: «Искусство должно строиться на формулах точных наук»; эпиграфом к нему автор взял слова Лобачевского: его гипотезу о существовании множества прямых, проходящих через данную точку параллельно данной прямой (отсюда и название). Рассказ состоит из двух, набранных параллельными колонками, текстов: один — о монахе, сомневающемся в существовании Бога, второй — о студенте, проигрывающем в карты; поначалу несовпадающие, истории постепенно, благодаря нарастающему сюжетному сходству, сливаются в единое повествование о вымышленном авторе рассказов, знакомом их подлинного автора. Уже в этом первом рассказе были характерные для Каверина ясность и расчет, выверенность формы. Лунц сразу заметил в «Одиннадцатой аксиоме» связь с традициями Гофмана[487]… Конкурс состоялся 7 июля 1921 года; рассматривалось 97 рассказов; было присуждено 6 премий. «Одиннадцатая аксиома» получила премию за «странное воображение»[488]. С этим рассказом Каверин и появился у Серапионов: «Меня привел Виктор Шкловский, представив не по имени, а названием моего первого и единственного рассказа — „Одиннадцатая аксиома“, о котором, по-видимому, знали будущие „Серапионовы братья“. Потом он ушел, а я откинулся в угол кровати и стал несколько пренебрежительно, как это и полагается столичному поэту, прислушиваться к разгоравшемуся спору. В нем принимали участие все, кроме плотного молодого человека в гимнастерке и солдатских английских ботинках с зелеными обмотками. Это был Всеволод Иванов. Но главными противниками были Федин и юноша, разжигавший „буржуйку“, — Лев Лунц, как я узнал вскоре. Это был спор, не похожий на споры молодых московских поэтов, в которых было что-то случайное, менявшееся от месяца к месяцу. Здесь (это я почувствовал сразу) спор шел об основном — о столбовой дороге нашей литературы»[489]. В этом споре Каверин сразу встал на сторону Льва Лунца (они учились в одном Университете, но, судя по воспоминаниям Каверина, еще не были знакомы). Николай Чуковский запомнил юного Каверина таким: «Это был плотный черноволосый малый с выросшими из рукавов руками. Самолюбиво поглядывал он на всех большими глазами и держался не без заносчивости»[490]. Эти свои недостатки Каверин знал и в речи по случаю 8-летия Серапионов, перечисляя грехи братьев, о себе сказал: «Тебя, брат алхимик, обвиняю в нетерпимости, в гордости, в непослушании»[491].

Прозаические дебюты Каверина были тщательно продуманы и откровенно литературны, имя Гофмана естественно сопрягалось с ними («Нельзя не отметить, что В. Каверин стоит несколько особняком, что, в то время как его товарищи связаны с теми или иными русскими традициями, в нем многое — от немецкой романтической прозы Гофмана и Брентано», — отмечал хорошо знавший работу молодого автора Тынянов[492]). Сильное впечатление рассказы Каверина произвели на Горького (в сентябре 1922 года он, увлекаясь и преувеличивая, писал о Каверине Федину: «Вот увидите, что этот чудотворец весьма далеко пойдет, — его фантастика уже и сейчас интереснее и тоньше гоголевских подражаний Гофману»[493]).

В 1923 году Каверин закончил арабское отделение Института восточных языков (20 июля 1923 года Федин сообщал Лунцу: «Каверин кончил вост<очный> факультет и, получив звание араба, уехал в Псковскую губернию, наверное, на практику»[494]), а через год кончил и университет. В порядке военного призыва его (по доносу) определили в армейский ассенизационный обоз. От обоза уберег Горький, обратившись напрямую к председателю Совета труда и обороны Л. Б. Каменеву. После этого Каверин был оставлен при кафедре русской литературы университета. Его диссертацию об Осипе Сенковском в 1929 году издали книгой («Барон Брамбеус»).

Приведу еще два отзыва о тогдашнем Каверине. Первый — Шкловского: «Зильбер-Каверин, мальчик лет двадцати или меньше, широкогрудый, румяный, хотя дома с Тыняновым вместе сидит часто без хлеба. Тогда жуют неприкосновенный запас сухих кореньев. Крепкий парень. Писать начал при мне. Очень отдельный писатель. Работает сюжетом… Каверин — механик — сюжетный конструктор. Из всех „Серапионов“ он один не сентиментален»[495]. Шварц говорит не только о литпродукции, но и о личности: «Веня Каверин, самый младший из молодых, чуть постарше Лунца[496], кажется, был полной противоположностью Груздеву. Он был всегда ясен. И доброжелателен. Правда, чувство это исходило у него из глубокой уверенности в своем таланте, в своей значительности, в своем счастье… Его знания не были явлением его биографии, ничего не меняли в его существе. Еще более бесследно проходили через него насквозь жизненные впечатления… Из Серапионовых братьев был он больше всех литератор. Больше даже, чем Федин… И к литературе подходил он через литературоведение. И то, что он прочел, было для него материалом, а то, что увидел — не было… Все серапионы любили говорить об остранении, обрамлении, нанизывании, и только, пожалуй, один Каверин принял эти законы органично, всем сердцем»[497]. Каверин твердо стоял на своем; характерно, как он сам говорит об этом в письме Лунцу: «Я устал, много работаю… Всё же у меня хватает еще злости, чтобы наплевать на проклятую размазню Пильняковщины и Ивановщины. И ведь оба кондовые таланты!»[498].

В 1925 году в альманахе «Ковш». № 1 напечатали детективную повесть Каверина «Конец хазы», принесшую ему читательскую известность и первые нападки критики. Мандельштам утверждал, что эта вещь — «крупное достижение серьезного мастера»[499], а Горький написал Слонимскому: «Каверин смело шагнул в сторону от себя — очень я ценю его! Этот должен дать что-то исключительное»[500]. Именно эти слова Горького имеет в виду Каверин, когда говорит в «Эпилоге» о Слонимском: «Он скрыл от меня прекрасный отзыв Горького о „Конце хазы“ как раз в те месяцы, когда меня травили за эту повесть»[501]. В речи на 8-летии Серапионов Каверин сказал о Слонимском предельно кратко: «Тебя, брат виночерпий, обвиняю в том смирении, которое паче гордости»[502]. Но отношения между Слонимским и Кавериным были испорчены уже всерьез и, как оказалось, непоправимо (это проявлялось даже в мелочах: статья Слонимского к 8-летию Братства содержит список всех Серапионов — и все названы по имени, один только Каверин представлен инициалом[503]). 13 декабря 1942 года Вс. Иванов записал в Дневнике: «Был еще М. Слонимский; обижавшийся на то…. что В. Каверин бездарен, но уважаем, и все прочее, очень узкое»[504] (об их послевоенных отношения см. в сюжете «Заколдованная книга…»).

Своим писательским становлением Каверин во многом обязан Юрию Тынянову («самому прельстительному и прелестному» из формалистов, по слову Шварца[505]). В Питере Каверин и жил в студенческие годы у Тынянова; они женились на сестрах друг друга, и — уже после смерти Ю. Н. — забота о его литературном и научном архиве легла на плечи Каверина, и он немало сделал для массового издания книг своего молодого учителя и изучения его наследия. Надо думать, именно Тынянов спас Каверина от головокружения, неизбежного при ранних авансах. Сейчас трудно представить, как можно было не свихнуться, получив в двадцать лет письмо от мирового классика с такими словами: «Вам нужно вооружиться терпением в пути, на который вас обрекает характер вашего таланта. Его надо очень любить, очень беречь, — это цветок оригинальной красоты, формы, я склонен думать, что впервые на почвы литературы русской распускается столь странное и затейливое растение. Для меня, старого читателя, уже и теперь ваши рассказы выше подобных у Гоголя. Не люблю сравнений, но, думая о вас, всегда невольно вспоминаю Гофмана и — так хочется, чтобы вы встали выше его!.. Вы — юноша, по мере расширения и углубления вашего опыта ваша фантазия тоже должна шириться и углубляться, она может заставить вас написать вещи глубочайшего значения»[506]. Выдержать такие авансы Каверину, несомненно, помог Юрий Тынянов. «Он спас меня от душевного распада, — писал Каверин о Тынянове, — от компромиссов, от возможности легкой карьеры в литературе».

В 1925 году в 3-м и 4-м номерах «Ковша» был напечатан роман Каверина «Девять десятых судьбы» — очень быстро и легко сочиненная книга о революции (даже с главой о штурме Зимнего). Автор, по его позднейшему признанию, ждал высочайшей похвалы, и она тут же последовала в виде пяти (одно за другим) изданий. Любопытный диалог произошел по этому поводу в переписке Федина с Горьким (Каверин узнал о нем десятилетия спустя). Федин: «Слаб человек — не могу не посплетничать: читали ли вы в 3-м „Ковше“ Каверина? Что случилось с человеком? И — представляете — дальше — еще хуже, а он стойко убежден, что именно так нужно. Думаю, что это излечимо»[507]. Горький: «Каверин? Он — умница, он скоро догадается, что так писать ему не следует, не его дело»[508]. Тынянов, как вспоминал потом Каверин, «прочитав две-три страницы, обеими рукам через весь стол оттолкнул рукопись, сказав, что всё в ней „напряжено“, давая понять таким образом, что напряжение неискренности не имеет ничего общего с литературой»[509]. В «Эпилоге» Каверин подробно рассказал об этом уроке — он принял его не сразу, но зато навсегда. Книгу «Девять десятых судьбы» Каверин впоследствии не переиздавал.

Следующий роман Каверина — «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» — повествовал о питерской литературной и академической среде; в нем не без яда выведены Шкловский, Федин, А. Толстой, Слонимский, Щеголев. (С тех пор у нас существует уже некая традиция таких книг — пошла она, скорее, от «Сумасшедшего корабля» Ольги Форш, а в 1970-е годы едва ли не вся страна разгадывала ребусы Катаева). Роман Каверина вызвал не только обиды попавших в него друзей и знакомых автора, но и резкие нападки критики (авторы, чей литературно-политический путь укладывался в формулу Ленина «Шаг вперед, два шага назад», подлежали наказанию).

В 1930-е годы Каверин пытался сохранить верность своим литературным пристрастиям. Однако, не занимая никаких постов в писательских и редакционно-издательских иерархиях, он понимал непрочность своего общественного положения. Два события 1936 года указали ему, что ситуация становится угрожающей — всесоюзная кампания по борьбе с «формализмом» и самоубийство затравленного критикой прозаика Леонида Добычина. Оснований для страха у Каверина было куда больше, чем у других Серапионов, — устойчивая репутация «формалиста» позволяла критикам безнаказанно ставить клеймо «рецидив формализма» на любую его новую работу. Каверин был встревожен, обеспокоен своей судьбой, но это не меняло его природы. Тут уместно снова обратиться к свидетельству Шварца. Есть устойчивый соблазн представлять себе живых писателей по их книгам. Картинки часто оказываются лубочными. Евгений Шварц в мемуарах лубка не признает. О Каверине 1930-х годов он пишет так: «Мы часто отводили душу, браня его за эгоизм, самодовольство, за то, что интересуется он только самим собой, тогда как мы пристально заняты также и чужими делами. Но за тридцать лет нашего знакомства не припомню я случая, чтобы он встретил меня или мою работу с раздражением, невниманием, ревнивым страхом… Ни тени предательства, ни попытки бросить товарища в трудную минуту, отказаться отвечать на его горе мы не видели за все тридцать лет дружбы от Каверина»[510]…

Так получилось, что спасение Каверин нашел в приключенческой литературе для юношества. И вот, поди же, по сей день для массы читателей Каверин — прежде всего автор «Двух капитанов». В «Эпилоге» он пишет об этой книге едва ли не извиняющимся тоном, но именно с «Двух капитанов» начался отмеченный Шварцем процесс качественного изменения прозы Каверина: «Лучшее в каверинском существе: добродушие, уважение к человеческой работе, наивность мальчишеская с мальчишеской любовью к приключениям и подвигам — начинают проникать на страницы его книг»[511].

Первая часть «Двух капитанов» была завершена в 1938 году — в разгул ежовщины. Вакханалия террора, доносительства и шпиономании камуфлировалась фейерверками по случаю триумфального освоения Арктики. Два потока имен летели по стране. Один звучал радостно и громогласно — Папанин, Шмидт, Чкалов… а второй — зловеще и молча, это был поток непроизносимых имен недавних вождей и героев, а ныне — предателей, двурушников и убийц. Две стихии, соответствующие этим двум потокам, как бы слились в приключенческой книге Каверина, герои которой фанатично ищут разгадку трагической гибели северной экспедиции капитана Татаринова и приходят к разоблачению человека, погубившего экспедицию, а потом годами выдававшего себя за её единственного благодетеля. Что и говорить, роман нес на себе печать эпохи. Но спасительная для автора Сталинская премия, которой была отмечена эта книга, не оставила на ней клейма конъюнктурности; и в следующую историческую эпоху, когда мало-помалу начался процесс восстановления правды о злодеях, присвоивших себе заслуги своих жертв, «Два капитана» снова читались как актуальная книга. Каждое время будет находить в ней свое, потому что «Два капитана» написаны честно и талантливо.

В пору репрессий Каверин, и сам ожидавший ареста, преодолевал понятный страх (он рассказал об этом в «Эпилоге») и делал что мог для спасения попавших в беду близких и друзей (трижды арестовывали Л. А. Зильбера и трижды его удавалось вытащить из лап НКВД; удалось вернуть из Магадана и Н. А. Заболоцкого…). Когда в 1939 году большую и неслучайно отобранную группу советских писателей наградили орденами, имени Каверина в длинном списке не было… В 1941-м НКВД угрожающе пыталось завербовать его в стукачи; только скоропалительный отъезд из Ленинграда избавил его от опасных домогательств…

В годы Отечественной войны Вениамин Александрович служил на Северном флоте. В 1947 году он переехал в Москву. Его «Открытая книга» — роман о микробиологах, вобравший многое из биографии Л. А. Зильбера и его коллег, — писалась в пору царствования шарлатана Лысенко и свидетельствовала о неукротимом стремлении автора к справедливости. В связи с этой книгой Каверину пришлось пережить немало зубодробительных нападок «критики», но он устоял и, продолжая работу, книгу не испортил.

В беспросветном 1952 году Вениамин Каверин отмечал свое 50-летие. Комплименты, которые он выслушивал по случаю юбилея, были так же пусты, как само время, одно содержательное слово в этом потоке сказано все же было. Илья Эренбург отправил Каверину поздравительное письмо (чтобы не подводить юбиляра — почта перлюстрировалась — Эренбург не написал опасных слов «Серапионовы Братья», а сказал: «писатели, с которыми вы начинали»); в этом письме написано главное: «Неправда, что осень умнее весны, и если писатель, справляющий юбилей, начинает понимать многое из того, о чем он прежде не думал, то он одновременно перестает понимать то, чем жил, будучи молодым. Глядя на Вас, я радуюсь: не в пример многим Вы сохранили молодость!»[512]. Не в пример многим! Очень скоро это станет очевидным.

Слово «Оттепель» появилось на страницах «Знамени» в мае 1954 года, а в декабре Каверин произнес одну из самых сильных речей на Втором съезде писателей. Еще не были реабилитированы жертвы сталинских черных лет; братья-писатели ни словом не упомянули расстрелянных, замученных, затравленных, оклеветанных коллег — Мандельштама, Бабеля, Платонова, Зощенко… Более того — съезд открылся вставанием в память Сталина. Вот в каких условиях начиналась эта долгая борьба, где каждый шаг вперед требовал сил и воли — так велико было сопротивление системы. Каверин говорил на съезде о замечательных книгах В. Некрасова, Казакевича и Гроссмана, раздолбанных официальной критикой, открыто выступил против банды «литераторов», верховодивших в Союзе писателей (вроде пресловутого драматурга Сурова), говорил о необходимости переиздания книг Юрия Тынянова и Михаила Булгакова. Заканчивая речь, он нарисовал волшебную картину будущего литературы — 10 пунктов, начинающихся как заповедь: «Я вижу литературу, в которой…» (вот одна из них, разумеется, нереализуемая: «Я вижу литературу, в которой любой, самый влиятельный отзыв не закрывает дорогу произведению, потому что судьба книги — это судьба писателя, а к судьбе писателя нужно относиться бережно и с любовью»[513]). Оптимист Каверин завершил речь бодро: «Найдутся мрачные скептики, которые скажут, что все это несбыточные надежды. Но мне думается, что у нас есть все возможности, чтобы эта картина стала живой действительностью нашей литературы».

Поначалу так и казалось. Наряду с Казакевичем, Паустовским, Беком, Алигер и другими Каверин вошел в редколлегию альманаха «Литературная Москва». В 1955 году подготовили и в 1956-м издали два капитальных тома. В них было представлено все лучшее, что было тогда в русской литературе (включая и то, чему еще недавно была закрыта дорога в печать). Всего не перечислишь, упомяну лишь тех, чьи имена и сегодня на слуху: Ахматова, Цветаева, Пастернак, Заболоцкий, Слуцкий, Липкин, Пришвин, Эренбург, Гроссман, Олеша; печатались и люди Серапионовского круга: Федин, Каверин, Тихонов, Шкловский, К. и Н. Чуковские; были и острые сенсации — например, бессмертный рассказ Яшина «Рычаги». Надо представлять себе тускло-серый фон советской литературы начала 1950-х годов, чтобы оценить содержимое альманаха. Надо представлять себе значение литературы в жизни СССР, чтобы оценить его общественный резонанс. С выходом «Литературной Москвы» оптимисты связывали исключительные надежды на возрождение русской литературы.

Но эпоха XX съезда сменилась эпохой подавления венгерского восстания, и альманах «Литературная Москва» разгромили (среди погромщиков запятнал себя и Федин, действовавший по указанию «свыше»). Набор третьего номера, подготовленного к печати, рассыпали. Начали «прорабатывать» редакцию; часть её покаялась; Каверин, как и Паустовский, каяться отказался — более того, он публично защищал позиции альманаха. С той поры Вениамин Каверин обрел у читателей репутацию одного из наиболее честных писателей оттепели. И с той поры Каверин приобрел в «сферах» репутацию писателя непослушного.

В маразматические годы застоя Вениамин Каверин продолжал много писать и много печататься. Литературная продуктивность его тех лет поразительна — казалось, она не зависит от возраста. Каверин упорно, подчас с жестокими увечьями, прорывался через цензуру. Несколько лет он пробивал появление в «Новом мире» статьи о Серапионах — сильно покалеченная, она все же пробилась через заслоны. Почти вся его художественная и историко-литературная беллетристика тех лет являлась одним из компонентов сопротивления творческой интеллигенции тоталитарной системе. В 1960–1980 годы имя Каверина было — и справедливо — одним из немногих уважаемых в нашей литературе. В те годы не верилось, что Федин, Тихонов, Слонимский начинали вместе с ним.

Каверин подписывал все письма и петиции в защиту безвинных жертв режима и не таил своих литературных филиппик; его знаменитое открытое письмо Федину, касавшееся, в частности, преследования Солженицына, широко распространялось в самиздате (но «тамиздата» Каверин сознательно избегал и публичным диссидентом не стал). Власти негодовали, препятствовали изданию его книг, но публичной хуле не подвергали, а Каверин, в свою очередь, не переходил в противостоянии с ними определенной черты. Не знавший черной зощенковской хандры, непродуктивных сомнений в себе Слонимского, холодного равнодушия Тихонова и разъедавшей душу зависти Федина, Каверин был неисправимым оптимистом. Однако и он в конце концов потерял надежду, что времена, когда можно будет не только писать, но и печатать правду, не за горами. Вениамину Александровичу было уже за 70, когда он начал книгу воспоминаний «Эпилог», — сознательно писал её «в стол», понимая, что до публикации, скорее всего, не доживет. Однако напечатать книгу за рубежом Каверин не считал возможным (дело не только в нем лично; в СССР работали его дети и он не считал возможным губить на корню их научные карьеры). И все-таки — в очередной раз! — судьба улыбнулась ему: началась перестройка, и пусть не сразу, но все же «Эпилог» сдали в набор (это было в конце 1988 года). Правда, увидеть книгу изданной автору не довелось — он умер незадолго до ее выхода в свет.

Как бы ни нападали на эту книгу Каверина родственники задетых в ней персонажей, на какие бы мелкие ошибки автора они ни указывали, «Эпилог» — труд замечательный, свободный от пресса внутреннего цензора, от компромиссов совести, от деформации сознания, откровенно борцовский и откровенно полемический, а потому, может быть, в чем-то и упрощающий те или иные жизненные коллизии. Это бесстрашный рассказ о себе самом, о том, как трудно преодолевать страх и как без этого нельзя остаться человеком, рассказ о дорогих автору людях и о том, как получилось, что иные из его давних друзей напрочь изменили заветам своей литературной молодости.

В «Эпилоге» Каверин пунктирно проходит по дорогам своей жизни и всей своей литературной работы: ему небезразлично, как будут судить о них, когда его не станет; он тщательно обсуждает некоторые свои поступки, которые могли быть неправильно истолкованы (например, рассказывает об опасных допросах в Большом доме в 1941 году и как он понял, что спастись от них можно только уехав из Ленинграда[514]) или, скажем, раздумывая о неизвестных ему мемуарах проницательного Шварца, сам пишет о дурных своих сторонах, которые Шварц легко разгадал[515]. Ощущение, что он ничего не утаивает от читателя, увеличивает доверие к его книге…

С первой встречи у Серапионов Вениамин Каверин и Лев Лунц были вместе во всех дискуссиях. После их первой встречи Судьба определила Лунцу прожить еще 3 года, а Каверину — 68. Эти 68 лет были прожиты достойно.

Дарственная надпись В. А. Каверина Е. Г. Полонской на книге: В. Каверин. «Девять десятых судьбы» (М.; Л. 1926).

«Милому другу Елизавете Григорьевне с серапионовской верностью — от старого приятеля В. Каверина. 28 IX 1926. Ленинград».

Дарственная надпись В. А. Каверина Б. М. Лапину на книге: В. Каверин. «Черновик человека». Иллюстрации Н. П. Акимова (Л., 1931).

«Дорогому Борису Матвеевичу Лапину — с дружеским рукопожатием. В. Каверин. 25 VIII 1931 г.».

Из первоначального состава Серапионов

11. Брат-Скандалист Виктор Шкловский (1893–1984)

Статью «Серапионовы братья» (1921) Виктор Борисович Шкловский начал так: «Родились в Доме искусств в 1921 году. Всего их двенадцать, из них одна женщина: Елизавета Полонская». Дальше шел перечень, включавший Владимира Познера и Николая Радищева (в 1921 году, естественно, без Николая Тихонова). Пересчитывая Серапионов, Шкловский ошибся (не хватило пальцев): вместо одиннадцати получил двенадцать. Это повлияло на дальнейшие выкладки: «Я мог бы быть тринадцатым. Но я не беллетрист»[516]. Изучение формальных ошибок и оговорок Шкловского — отдельная тема (Груздев ведь тоже не был беллетристом, но Шкловский его в Серапионах числил).

В 1921-м и в начале 1922-го Виктор Шкловский в Серапионово Братство входил. Доказательств много: 1) Как положено настоящему Серапиону, имел прозвище: Брат-Скандалист (в 1929 году Каверин напишет роман «Скандалист или Вечера на Васильевском острове, где Некрылов — Шкловский — главное действующее лицо); 2) Справка журнала „Летопись Дома Литераторов“, где в перечислении сказано: „Членами общества являются также критики и теоретики поэтического языка — И. Груздев и Виктор Шкловский“[517]; 3) Сообщение не со стороны, а от самих Серапионов — в № 2 альманаха „Дом Искусств“ объявлялся состав подготовленного ими альманаха Братства и в нем значилось: статьи В. Шкловского и И. Груздева»[518]; 4) Громкое заявление в полемической статье Льва Лунца «Об идеологии и публицистике»: «Виктор Шкловский — Серапионов брат был и есть»[519]; 5) Константин Федин, внутренне не любивший формалистов (а Шкловский был их признанным вождем), в книге «Горький среди нас» (1944), перечисляя старших товарищей, влиявших на Серапионов, признает: «И, конечно, это был Виктор Шкловский, считавший себя тоже „серапионом“ и действительно бывший одиннадцатым (арифметические ошибки Федину не свойственны — Б.Ф.) и, быть может, даже первым „серапионом“ — по страсти, внесенной в нашу жизнь, по остроумию вопросов, брошенных в наши споры»[520]; 6) Шкловский выступал на обоих серапионовских вечерах в Доме искусств (19 и 26 октября 1921 года)…

Остановлюсь не потому, что иссяк, а потому, что — хватит.

Конечно, Шкловский — особый Серапион: и Брат, и Учитель. Хотя Учителем он был, возможно, не для всех, но ход его мыслей всех захватывал. Бывавшая на собраниях Серапионов художница Валентина Ходасевич описывает это так: «Шкловский — человек внезапный, когда он начинает говорить, то мысль его взрывается, бросается с одного на другое толчками и скачками, иногда уходит совсем от затронутой темы и рождает новые. Он находит неожиданные ассоциации, будоражит вас все больше, волнуется сам, заинтересовывает, захватывает и уже не отпускает вашего внимания… Мне иногда кажется, что у меня делается одышка, как от бега или волнения, когда я его слушаю. Я не знаю, как определить, но самый процесс работы его мозга очень ощутим…»[521].

Своим долгом Брата и одновременно Учителя Шкловский считал помогать Серапионам и опекать их, когда Горький уехал; об этом он докладывал Алексею Максимовичу в Берлин: «Живем так себе. Дом искусств дров не заготовил. Пока достал всем три куба, что дальше, не знаю» — затем шел отчет о написанном каждым из Братьев[522]. Но в смысле собственной литпродукции Шкловский считал себя неподсудным никому. В конце 1921 года он наладил выпуск двухнедельного журнала «Петербург» и делал весь журнал сам, значась в нем единственным редактором. Для Серапионов места не жалел. В декабре 1921-го и в январе 1922-го вышло два номера — в них Шкловский напечатал «Варшаву» Слонимского, «Чертовинку» Зощенко, «Ненормальное явление» Лунца, статью Груздева и одно стихотворение Тихонова, которому еще только предстояло Серапионом стать. Художник Милашевский, по-домашнему встречавшийся тогда со Шкловским, вспоминал его: «Энергии — не только мозговой, но и самой обычной, житейской — хоть отбавляй! Не дожидаясь, когда обстоятельства станут более благоприятны, он издавал свои труды за свой собственный счет: бегал по типографиям, договаривался с наборщиками, доставал бумагу. Сам распространял свои издания»[523]. Это все можно отнести и к журналу «Петербург».

Серапионство Шкловского оборвалось в марте 1922 года — трагически. Он вынужден был бежать от лап ГПУ за границу. 16 марта писал Горькому: «Надо мной грянул гром. Семенов напечатал в Берлине в своей брошюре мою фамилию[524]. Меня хотели арестовать, искали везде, я скрывался две недели и наконец убежал в Финляндию… Жена осталась в Питере, боюсь, что она на Шпалерной[525]». Но и в этом отчаянном положении Шкловский из финского «карантина» регулярно писал Алексею Максимовичу, поминая Серапионов: «Серапионы остались в России в печали и тесноте»; «Скучаю по жене, Тынянову, по Серапионам»; сообщая, что жену освободили под залог, который внесли литераторы, он подчеркивает: «Главным образом Серапионы»; «У Серапионов наблюдается следующее. Бытовики: Зощенко, Иванов и Никитин обижают сюжетников: Лунца, Каверина, Слонимского. Бытовики немного заелись в „Красной нови“, а сюжетники ходят пустые, как барабаны, без фавора и омажа. Я написал уже об этом туда письмо, но этого мало».

Вскоре Горький помог Шкловскому перебраться из Финляндии в Берлин.

Ну вот, продолжившееся доказательство теоремы «Шкловский — Серапион» завершено.

При всем при том, в книге воспоминаний «Жили-были», написанной Шкловским в начале 1960-х, где повествование доведено до 1922 года, о Серапионах нет ни звука (правда, их перечисляет Ираклий Андроников в предисловии 1973 года к собранию сочинений Шкловского, перечисляет, безбожно перевирая инициалы[526]). В «Жили-были» вообще многого нет. Но это уже другая тема, и Шкловский тех лет появится у нас в сюжете «Заколдованная книга…»…

Пора, наконец, после разговора о 1920–1922 годах приступить к биосправке..

Виктор Борисович Шкловский родился в Петербурге. Отец его — еврей-выкрест, дед по матери — немец. В семье было четверо детей; родители жили бедно, а работали много. Об отце Шкловского процитирую двух мемуаристов — сначала из книги «Жили-были»: «Родился я… в семье уездного учителя, который имел четырехклассную школу без прав на Знаменской улице… Отец впоследствии, глубоким стариком уже, кончил педагогическую академию и умер профессором Высших артиллерийских курсов»[527]. Отец Шкловского натаскивал тупых учеников по математике. Николай Чуковский брал у него уроки и «Школу Б. Шкловского» с единственным учителем помнил долго: «Это был маленького роста бритый старик с большой лысиной, окруженной лохматыми, не совсем еще седыми волосами. Вид у него был свирепейший. Во рту у него оставался один-единственный зуб, который, словно клык, торчал наружу. Когда он говорил, он плевался, и лицо его морщилось от брезгливости к собеседнику. Но человек он был необходимейший — любого тупицу он мог подготовить к вступительному экзамену в любое учебное заведение, и ученики никогда не проваливались»[528]. Из трех братьев Шкловских, помимо Виктора Борисовича, вспоминают еще старшего — Владимира (родился в 1889-м; после третьего ареста был расстрелян в 1937-м[529]), тоже филолога; и еще Корней Чуковский упоминает их дядюшку Исаака Владимировича Шкловского, питерского журналиста, критика и этнографа, писавшего под псевдонимом Дионео, а после революции эмигрировавшего. 8 июня 1914 года Чуковский записал в дневнике: «Пришли Шкловские — племянники Дионео. Виктор похож на Лермонтова — по определению Репина (в 1914 году Репин сделал рисованный портрет Виктора Шкловского — еще курчавого и в студенческой тужурке — Б.Ф.). А брат — хоть и из евреев — страшно религиозен, преподает в духовной академии французский язык — и весь склад имеет семинарский»[530].

Виктор Шкловский, после нескольких и, кажется, безрадостных для него училищ и гимназий, поступил в Петроградский университет, на филологический факультет. Там работали тогда великие ученые и В. Б. любил потом рассказывать про академика И. А. Бодуэн де Куртенэ. Но систематичность знаний его не привлекала — он генерировал идеи и хотел объяснить все сразу. Книги (тогда это были тоненькие брошюрки) он писал с тех лет. Его интересовала и жизнь новой литературы. Сокрушая символизм, он сблизился с Хлебниковым и Маяковским; при этом еще занимался скульптурой и показывал её Кульбину. Но скульптором не стал, как не стал и ученым, а стал писателем. Точнее — ученые считали его писателем, а писатели — ученым. И правда, Шкловский — писатель, писавший только о себе и о своих идеях про литературу, но зато он выработал свой энергичный стиль и его можно узнать по одной фразе. На него написано немало пародий — и кажется, что пародировать Шкловского — дело нетрудное. В 1929 году друг Шкловского, не писавший прозы, Б. М. Эйхенбаум утверждал: «Шкловский совсем не похож на традиционного русского писателя-интеллигента. Он профессионален до мозга костей — но совсем не так, как обычный русский писатель-интеллигент… В писательстве он физиологичен, потому что литература у него в крови, но совсем не в том смысле, чтобы он был литературен, а как раз в обратном. Литература присуща ему так, как дыхание, как походка. В состав его аппетита входит литература. Он пробует её на вкус, знает, из чего её надо делать, и любит сам её приготовлять и разнообразить»[531]. В этом смысле к моменту встречи с Серапионами Шкловский был литератором сложившимся — а они еще учились. Пока ему с ними возиться было интересно, он возился, потом, по возвращении в Сов. Россию, закрутила и жизнь, и литература — из Берлина он вернулся не к Серапионам в Питер, а, вспомнив футуристов, в Москву, в ЛЕФ — группу боевую, с заявленной идеологией, литметодой, лидером и т. д. — и какое-то время сверкал там.

Говоря о Шкловском, трудно придерживаться хронологической последовательности, повествование сбивается против воли. Фактически, в биосправке мы дошли до 1914 года.

Учась в Университете, Шкловский организовал ОПОЯЗ — Общество по изучению поэтического языка и в нем легко стал лидером, потому что таков был его темперамент и дар легко генерировать новые идеи. Один из главных лозунгов Шкловского: Содержание литературного произведения равно сумме его стилистических приемов — потом очень увлек часть Серапионов, как и знаменитое: Сюжет есть явление стиля.

Рядом с ним были великие лингвисты, были Эйхенбаум (его работа «Как сделана „Шинель“ Гоголя» стала фундаментом нового литературоведения) и Тынянов (который стал автором великих исторических романов и, в отличие от Шкловского, писал не о себе), был Роман Якобсон, чье имя не упоминается в «Жили-были» (не простивший Шкловскому измены молодости и вернувший ему все надписанные книги). В то время в жизни Шкловского ОПОЯЗ существовал вперемежку с футуристами.

Началась война 1914 года, и Шкловский записался в автомобильную роту. Дело было новое, и он им овладел. Все ближайшие годы оказались связаны с колесами — автомобили, самокаты, броневики. К этому времени у Шкловского за плечами было несколько книжечек, статьи, преодоленная попытка стать скульптором-футуристом, ОПОЯЗ и титул некоронованного главы формальной школы. Теперь набирался еще и боевой опыт — лихой.

Это Шкловский в феврале 1917 года вывел на улицы восставшего Петрограда броневой дивизион. Это он был назначен Временным правительством комиссаром на румынский фронт. Это он поднял там в атаку батальон, был ранен и награжден Георгиевским крестом, который вручил ему лично генерал Корнилов. Это он был направлен в Иран воевать с турками в составе небольшой русской армии («Сердце мое в этой стране было истерто так, как истирают жесткую дорогу мохнатые лапы верблюдов»[532]). Это он, вернувшись в Россию после Октябрьского переворота, связался с эсерами и готовил ответные акции в пору процесса над видными деятелями эсеровской партии. Это он бежал от всех засад ГПУ с фантастической дерзостью и смелостью. Все это он — Виктор Борисович Шкловский, в молодости «безрассудно смелый человек», как скажет о нем ставший на старости лет его резким оппонентом Вениамин Каверин[533].

Раздумывая над годами своей военно-политической работы и над судьбой России, Шкловский 15 апреля 1922 года писал Горькому, как никогда прямо: «Мой роман с революцией глубоко несчастен. На конских заводах есть жеребцы, которых зовут „пробниками“. Ими пользуются, чтобы „разъярить“ кобылу (если её не разъярить, она может не даться производителю и даже лягнуть его), и вот спускают „пробника“. Пробник лезет на кобылу, она сперва кобенится и брыкается, потом начинает даваться. Тогда пробника с неё стаскивают и подпускают настоящего заводского жеребца. Пробник же едет за границу заниматься онанизмом в эмигрантской печати. Мы, правые социалисты, „ярили“ Россию для большевиков». Этот образ «пробников» не раз потом еще будет использоваться им, но только по другим поводам.

И еще две цитаты из тогдашних писем Шкловского Горькому: «У меня нет никого. Я одинок. Я ничего не говорю никому. Я ушел в науку „об сюжете“, как в манию, чтобы не выплакать глаз. Не будите меня». И: «Если бы коммунисты не убивали, они были бы все же не приемлемы».

Кто в Петрограде до побега Шкловского мог догадаться о его самоощущении?

Н. Чуковский, знавший В. Б. с детства и очень внимательный к старшим, свидетельствовал: В Доме Искусств «его знали все и относились к нему не только с почтением, но и с некоторым страхом. У него была репутация отчаянной головы, смельчака и нахала, способного высмеять и унизить любого человека… Лев Лунц и Илья Груздев ходили за ним, как два оруженосца»[534]. В Доме Искусств у Шкловского были не только Серапионы. Снова воспоминания Н. Чуковского: «Шкловский перетащил в просторные помещения Дома искусств заседания знаменитого Опояза — цитадели формализма в литературоведении. Многие любопытствующие студисты посещали эти заседания, был на некоторых и я. Кроме Шкловского помню я на них Эйхенбаума, Поливанова, Романа Якобсона, Винокура. Они противопоставляли себя всем на свете и во всей прежней науке чтили, кажется, одного только Потебню. Но зато друг о друге отзывались как о величайших светилах науки: „О, этот Эйхенбаум!“, „О, этот Поливанов!“, „О, этот Роман Якобсон!“. Винокур к тому времени еще не успел, кажется, стать „О, этим Винокуром“, но зато крайне ценился своими товарищами как милейший шутник… Разумеется, светилом из светил во всем этом кружке был Виктор Борисович Шкловский. Он не знал ни одного языка, кроме русского, но зато был главный теоретик»[535]… (Замечу, что и не зная английского, можно было открыть русскому читателю Стерна — это сделал именно Шкловский). Не любивший Шкловского Шварц признает: «Литературу он действительно любит, больше любит, чем все, кого я знал его профессии. Старается понять, ищет законы — по любви. Любит страстно, органично. Помнит любой рассказ, когда бы его ни прочел… Поэтому он сильнее писатель, чем ученый»[536].

В 1922–1923 годах в Берлине Шкловским были написаны две замечательные книги: «Сентиментальное путешествие» и «Zoo[537] или Письма не о любви».

«Сентиментальное путешествие» — мемуары, и идет в них речь о жизни автора в войну и революцию; название двух частей («Революция и фронт» и «Письменный стол») говорят сами за себя. В отличие от мемуаров, написанных через сорок лет, здесь не было ничего о детстве и были сердечные слова о Серапионах, но главное — это повествование о войне и революции, повествование свободного художника.

У книги «Zoo…» было еще третье название: «Новая Элоиза». Оно связано не с Руссо, а с Эльзой Триоле — Шкловский включил в книгу её письма. В сестру Лили Брик Эльзу он был безответно влюблен. Завершив работу над «Zoo» Шкловский писал Эльзе: «Книжка, кажется, удалась, во всяком случае это лучшее, что я написал. Спасибо тебе за это, Эльза. Пишу без надрыва… У меня был прогрессивный паралич любви, и он разрушил мою нравственность. Но дело не безнадежно. Я умею работать, Эльза, умею писать… Твои письма настолько хороши, что у меня к ним чувство соперничества»[538]. Опубликовав её письма, Виктор Борисович внушил Эльзе, что у неё есть литературный дар. Поверив этому и написав две книжки по-русски, Эльза Триоле (она носила фамилию первого мужа, француза, с которым уже разошлась) затем перешла на чужой для неё французский язык и во время Второй мировой войны стала известной французской писательницей, к тому же воспетой в стихах её вторым мужем Луи Арагоном. А Виктору Шкловскому в Берлине не оставалось ничего другого, как всерьез думать о своем будущем. Впрочем, судьба его будущего решилась заключительным письмом в книге «Zoo…». Это письмо имело неожиданный адрес, потому что оно называлось «Обращением во ВЦИК СССР», и столь же определенное содержание: «Я не могу жить в Берлине. Всем бытом, всеми навыками я связан с сегодняшней Россией. Умею работать только для неё. Неправильно, что я живу в Берлине. Революция переродила меня, без неё мне нечем дышать. Здесь можно только задыхаться… Я хочу в Россию. Все, что было — прошло, молодость и самоуверенность сняты с меня двенадцатью железными мостами. Я поднимаю руку и сдаюсь»[539].

Вениамин Каверин в книге «Эпилог» именно словами «Я подымаю руку и сдаюсь» назвал главу, посвященную Шкловскому, придав словам этим глубоко символический и как бы пророческий смысл. Из 1922 года усмотрел Каверин «сдачу» Шкловского, приобретшую отчетливые внешне черты лишь в 1930-е годы.

Дружба Шкловского с Горьким знала свои приливы и отливы; в Берлине они, в итоге, поссорились, и в 1925 году Горький писал Федину резко: «Шкловский — увы! „Не оправдывает надежд“. Парень без стержня, без позвоночника и все более обнаруживает печальное пристрастие к словесному авантюризму. Литература для него — экран, на котором он видит только Виктора Шкловского и любуется нигилизмом этого фокусника. Жаль»[540]. С позвоночником тогда были уже проблемы и у самого Горького, но это совсем другой сюжет…

Вернувшись в СССР, Шкловский продолжал литературную работу, стал вместе с Маяковским одним из лидеров ЛЕФа, увлекся кино (как и Тынянов). В 1926 году вышла его книга «Третья фабрика». Она открывалась объяснением названия: «Во-первых, я служу на 3-й фабрике Госкино. Во-вторых, названье объяснить не трудно. Первой фабрикой для меня была семья и школа. Вторая ОПОЯЗ. И третья — обрабатывает меня сейчас. Разве мы не знаем, как надо обрабатывать человека? Может быть, это правильно — заставлять его стоять перед кассой. Может быть, это правильно, чтобы он работал не по специальности. Это я говорю своим, а не слоновым голосом. Время не может ошибаться, время не может быть предо мною виноватым». Публичное признание того, что время всегда право, начинало одну из главных тем книги — о свободе искусства, вернее, о ее необязательности. «Есть два пути сейчас, — развивал свои соображения Шкловский. — Уйти, окопаться, заработать деньги не литературой и дома писать для себя. Есть путь — пойти описывать жизнь и добросовестно искать нового быта и правильного мировоззрения. Третьего пути нет»[541]. Но Шкловский не был бы Шкловским, если бы, сказав «третьего пути нет», не добавил: «Вот по нему и надо идти. Художник не должен идти по трамвайным рельсам». И опять же Шкловский не был бы Шкловским, вернувшимся в СССР, если бы не развил эту мысль: «Путь третий — работать в газетах, в журналах, не беречь себя, а беречь работу, изменяться, скрещиваться с материалом, снова изменяться, скрещиваться с материалом, снова обрабатывать его, и тогда будет литература». Ничего этот путь дать не мог. Шкловскому пришлось смириться с засилием пустых книг и — более того — временами публично петь им дифирамбы.

Бенедикт Сарнов в емкой статье «Виктор Шкловский до пожара Рима» вспоминает свой разговор со Шкловским в начале 1960-х годов, свои жалобы как раз на то, что «время виновато», и сокрушительный ответ Виктора Борисовича: «Понимаете, когда мы уступаем дорогу автобусу, мы делаем это не из вежливости»[542]. Образ, что и говорить, производит впечатление, но, если бы все так боялись автобуса, он бы никогда не сделал перерыва в своих безжалостных наездах на нас…

Последняя знаменитая книга Шкловского называлась «Гамбургский счет», она вышла в 1928 году и с тех пор её название стало крылатым. Потом Шкловский старался держаться на плаву, писал свои не задерживаемые цензурой книги и откликался на чужие. При его темпераменте и остром уме это не всегда бывало легко — скажем, пылко хвалить в газете фильм Чиаурели «Клятва», воспроизводящий историю, фальсифицированную Сталиным[543].

Шкловскому повезло — его не арестовали; в 1939 году он даже получил орден Трудового Красного знамени — это надо было заслужить. И все же орден — далеко не вся правда о Шкловском. В страшные годы террора «в Москве был только один дом, открытый для отверженных»[544], — таково дорогого стоящее признание Н. Я. Мандельштам, оно — о доме Шкловского. Исключительно сердечно, что ей в общем-то не свойственно, пишет Н. Я. о Василисе Георгиевне Шкловской… И еще одно важное свидетельство вдовы Мандельштама о времени террора: «Шкловский в те годы понимал всё, но надеялся, что аресты ограничатся „их собственными счетами“. Он так и разграничивал: когда взяли Кольцова, он сказал, что это нас не касается, но тяжело реагировал, если арестовывали просто интеллигентов. Он хотел сохраниться „свидетелем“, но, когда эпоха кончилась, мы уже все успели состариться и растерять то, что делает человека свидетелем, то есть понимание вещей и точку зрения. Так случилось и со Шкловским»[545].

В конце Отечественной войны Шкловского ждал тяжелый удар. 24 марта 1945 года Паустовский писал Никитину: «У нас в Лаврушинском печально — 8 марта погиб в Восточной Пруссии сын Шкловского Никита (Котя)… был в противотанковой артиллерии…»[546]… В 1947 году Вс. Иванов записал в дневнике: «Заходил Шкловский… У него провалилось сердце — не может забыть смерть сына»[547]… Уже под старость Шкловский развелся; к новой его спутнице, С. Г. Суок, неизменно оберегавшей писателя от каких-либо политических сложностей, мемуаристы строги[548]… Сам Шкловский к себе был строг и не строг. 20 июля 1969 года он писал любимому внуку: «Я создавал науку. Удачи шли сплошняком с 1914 по 1926 год. Были одни победы. Они избаловали меня, и я забыл обычную работу, стал сразу председателем ОПОЯЗа, руководителем. То, что я не знал языки, отрезало меня от мира. Потом я ушел в литературу и кино, опять имел удачи и злоупотреблял легкостью успеха. Злоупотреблял удачей. Презирал оппонентов и даже обычно не читал их. Тут еще вторичную роль сыграли цензурные условия и необходимость зарабатывать. В результате я прожил разбросанную и очень трудную и противоречивую жизнь. Я сжигал огромный талант в печке. Ведь иногда печь приходится топить мебелью»[549].

Хорошо помню, как торжественно отмечали в Москве 80-летие Виктора Борисовича. Он сидел в роскошном кресле на сцене ЦДЛ и улыбался. Говорились речи, вручались приветствия и подарки. Бесцветный ответработник читал по бумажке поздравление, в нем говорилось о заслугах Шкловского и сообщалось, что, отмечая эти заслуги, решено издать собрание его сочинений. Вспыхнули аплодисменты. Собрание сочинений, — повторил чиновник, — в трех томах. И тут раздались возмущенные выкрики: Почему в трех? Как не стыдно! — действительно сочинения всех бездарных литначальников издавались многотомными, а Виктору Шкловскому, писателю мировой известности, отпустили всего три тома. Чиновник занервничал, что-то бормотал, он явно напугался скандала. Но больше всех перепугался Шкловский. Он вскочил со своего роскошного кресла, подбежал к краю рампы и громко прокричал, что он всем доволен, что ему совершенно достаточно трех томов, что он очень признателен Комитету по печати и прочее и прочее. Все это было и смешно, и грустно.

Необоримый страх, временами охватывавший Шкловского, проявлялся не раз — и в выступлении против Зощенко в 1944-м, и в поддержке шельмования Бориса Пастернака в 1958-м, и в том, как не хватило духа поддержать Каверина в борьбе за издание книги Льва Лунца, значение которой он хорошо понимал, но, узнав, что начальство недовольно этой затеей, ушел в кусты. Думаю, что только в этом объяснение тех уничижительных слов о Шкловском, которыми обмолвилась незадолго до своей смерти Ахматова[550]…

Дожив до глубокой старости, Шкловский сохранил пылкость речи, свежесть слова, энергию мысли, темперамент. Внук Всеволода Иванова Антон рассказывает, как после смерти деда Шкловский жил у них на даче и дописывал длинную книгу о Толстом. Антон зашел к нему позвать обедать. Шкловский рявкнул: «Пошел вон, я работаю!». Потом сообразил, что не хорошо: «Минут через пять Шкловский стремглав примчался в столовую, со свойственной ему экспансивностью внезапно остановился, — так, что казалось, сама столовая продолжает двигаться, приняв на себя часть внезапно остановленной энергии вошедшего, и рассыпался в извинениях…»[551].

Он не раз публично отказывался от своих ранних работ, сделавших ему литературное имя. В оттепель их широко переводили на Западе, пришла мировая слава[552] и вместе с ней старость. В России регулярно издавали новые книги законопослушного Шкловского — он продолжал размышлять о прозе и о прошедшей жизни. «Для 86 лет он выглядит хорошо, — записала в 1980-м Л. Я. Гинзбург, — но плохо ходит; нога забинтована. Говорил он много и возбужденно, под конец устал. Он говорил бы точно так же, если бы к нему пришла аспирантка первого курса. Это ему все равно… Он наглухо отделен от другого, от всякой чужой мысли. Другой — это только случайный повод. Ему кажется, что он все еще все видит заново и все начинает сначала, как 65 лет тому назад»[553]. Размышляя о Шкловском, знавший его более сорока лет Илья Эренбург написал в мемуарах «Люди годы, жизнь»: «Мне кажется, что этому пылкому человеку холодно на свете»[554]. А внук Виктора Борисовича Н. Шкловский-Корди, публикуя 42 чудесных письма, полученных от деда в 1964–1974 годах, заметил: «По-настоящему в мире он любил себя во вдохновении — и это было сильное впечатление, когда его захватывала эта вьюга»[555].

Одного года не дожил Шкловский до перестройки — ему было за девяносто. В наступившую новую эпоху, наконец-то, переиздали его старые и не стареющие книги.

Дарственная надпись В. Б. Шкловского И. Г. Эренбургу на книге: Виктор Шкловский «Литература и кинематограф» (Берлин, 1923).

«Илье Эренбургу — еврею в пустыне. 11 декабря 1922. Виктор Шкловский».

Дарственная надпись В. Б. Шкловского И. Г. Эренбургу на книге: Виктор Шкловский. «Сентиментальное путешествие» (Берлин, 1923).

«Дорогому Эренбургу талантливому человеку имеющему храбрость иногда писать плохие книжки, литературу же движут плохие, а не хорошие книги талантливых людей.

Племянник Виктор Шкловский. Берлин 1923 — 16 января».

12. Младший Брат Владимир Познер (1905–1992)

Юный Владимир Познер Серапионом был совсем недолго, но зато с самого начала существования Братства и на совершенно законных основаниях. Уехав с родителями из России, Познер продолжал заниматься литературой, но с Братьями довольно быстро утратил связь с (в отличие от Лунца, который, и уехав, поддерживал с ними пылкий контакт). И мало-помалу Серапионы забыли Познера, даже, пожалуй, потихонечку вычеркнули его из своей истории. Останься он в Питере, этого, надо думать, не произошло бы.

Владимир Соломонович Познер родился в 1905 году в Париже в семье журналиста и историка российского еврейства С. В. Познера и по-русски в раннем детстве не говорил. В Россию Познеры вернулись в начале 1910-х годов и поселились в Петербурге. Вова поступил в частную гимназию Шидловского на Шпалерной, потом, в 1919 году, перешел в знаменитое Тенишевское училище, где учился в одном классе с Николаем Чуковским (как вспоминает Н. К., ему рассказывал Познер, что в гимназии он дружил со своим одноклассником Олегом — сыном Керенского[556]). Дом Познеров был литературный, и это с детства формировало интересы безусловно одаренного мальчика. Во всяком случае, уже тогда он радостно знакомился с самыми знаменитыми писателями Петербурга и Москвы (в Москве Познеры жили в 1918 году).

«К тому времени от Парижа у него уже ничего не осталось, — вспоминал Познера-гимназиста Н. Чуковский… — Меня сблизила с ним любовь к поэзии. Его стихи, чрезвычайно подражательные, поражали своим совершенством. В его даре было что-то хамелеоновское, — он мог быть кем угодно. Он писал стихи и под Брюсова, и под Маяковского. Мы с ним писали стихи верстами… Когда осенью 1919 года организовалась Студия, я привел туда Вову и мы вместе поступили в семинар Гумилева. В Студии он расцвел необычайно и сделался одним из главных действующих лиц»[557].

Речь идет о Студии при издательстве «Всемирная литература», где Познер занимался не только у Гумилева, но и у Корнея Чуковского. В семинаре у К. И. Познер был самым младшим студийцем и запомнил мэтр литературного вундеркинда очень хорошо: «Школьник Володя Познер, черноголовый мальчишка, не старше пятнадцати лет. Это был хохотун и насмешник — щеки круглые, глаза огневые и, казалось, неистощимые запасы веселости. Литература захлестнула его всего без остатка. Его черную мальчишескую голову можно было видеть на каждом писательском сборище. Не было таких строк Маяковского, Гумилева, Мандельштама, Ахматовой, которых он не знал бы наизусть. Сам он писал стихи непрерывно: эпиграммы, сатиры, юморески, пародии, всегда удивлявшие меня зрелостью поэтической формы. В них он высмеивал Студию, все её порядки и обычаи, высмеивал студистов, высмеивал Замятина, Шкловского, Гумилева, меня, и можно было наверняка предсказать, что пройдет еще несколько лет, и из него выработается даровитый поэт-обличитель, новый Курочкин или новый Минаев»[558]. Сей портрет был написан, когда судьба Владимира Познера давно уже сложилась, а в дневниках К. И. Чуковского портрета литературно одаренного мальчика нет, но есть две записи о нем — вот он «отшибает свои детские ладошки», аплодируя Маяковскому[559], а вот «сидит и переписывает на машинке свою пьеску о Студии „Учение свет — неучение тьма“… — пьеска едкая, есть недурные стихи»[560].

Из ранних сатирических стихов Познера сохранились в «Чукоккале» замечательная четырехстрофная История Студии[561]; каждая строфа её заканчивается рефреном (варьируются лишь первые их слова):

При входе в Студию Корней Чуковский

Почтительно сгибался пополам

и еще сохранился стишок, полемический — в адрес В. А. Зоргенфрея[562].

Вова Познер был еще и по-детски бойким собирателем автографов современных поэтов, они охотно записывали свои стихи в его альбом — Блок, Мандельштам, Маяковский, Ходасевич… Этот альбом, сохранившийся у Познера в Париже, уже в наше время подробно описал А. Е. Парнис[563].

Стихи Познер читал всюду, не стесняясь соседства больших поэтов. Баллады, которые он сочинял зимой 1920–1921 годов, утверждает Н. Чуковский, «были, несомненно, интереснейшим литературным явлением»[564]. Опубликованы в России они (точнее — она) были лишь однажды — в «Альманахе Цеха поэтов» (1921, книга 2); это была знаменитая тогда (Познер её часто читал на вечерах) и очень характерная для него «Баллада о дезертире»:

Бои не страшны, переходы легки и винтовка тоже легка

Рядовому тринадцатого пехотного полка.

Но вчера война, и сегодня война, и завтра будет война,

А дома дети, а дома отец, а дома мать и жена.

И завтра война, и всегда война, никогда не наступит мир,

И из тринадцатого полка бежит домой дезертир…

Таково её начало; затем баллада рассказывает о том, как беглец был пойман и расстрелян:

Над его головой голодный волк подымает протяжный вой,

Дезертир лежит у волчьих лап с проломленной головой.

Над его головой раздувайся и вей,

Погребальный саван ветвей,

Ветер, играй сухою листвой

Над его разбитою головой…[565]

Готовился тогда в Питере альманах Серапионов «1921», в него должны были войти две баллады Познера[566] (эта и еще «Баллада о коммунисте»), но альманах не вышел. Поэтическая одаренность Познера впечатлила многих; В. Шкловский, как и К. Чуковский, юного Познера запомнил, но написал о нем без живых подробностей: «Мальчик, очень талантливый в стихах»[567].

Баллада тех лет — жанр, который традиционно связывают с именем Николая Тихонова. Но баллады Познера появились раньше, и ему никакого жизненного опыта для их написания не потребовалось. Знаменитая баллада Тихонова «Дезертир» написана чуть позже, в 1921 году, и посвящена С. Колбасьеву — тогдашние слушатели стихов об очевидном влиянии баллад Познера на поэзию Тихонова (они были лично незнакомы) говорили прямо[568]…

Вова Познер был равноправным участником первого собрания Серапионов 1 февраля 1921 года[569], и прозвище ему дали Молодой Брат. Но пробыл Серапионом Познер порядка трех месяцев — его родители, как и родители Лунца, восстановили свое литовское гражданство и собрались покинуть Россию. Но — в отличие от Лунца — возраст Вовы Познера не позволял ему расстаться с родителями и остаться в Питере: он должен был следовать за ними.

Познеры уезжали с Варшавского вокзала в тот же день и тем же поездом, что и родители Лунца (это было в мае 1921 года). Николай Чуковский и Лев Лунц отъезжающих провожали: «На одном из дальних путей стоял громадный эшелон из теплушек. В каждом вагоне теснилось более десятка семейств… Эшелон должен был отправиться утром, но отошел только вечером, — все не было паровоза…»[570].

Осенью 1921 года Познер написал письмо уехавшему в августе из России А. М. Ремизову (он сохраняет прежнее представление о широте Серапионовского Братства, включая в него и самого Алексея Михайловича); главная его цель — узнать новости: «Я ничего, ничего, ничего не знаю»[571]. Н. Чуковский вспоминает, что поначалу письма от Познера приходили вообще ежедневно, примерно через год переписка прервалась[572] — если б это была действительно переписка, то Познер бы не спрашивал осенью 1921 года у Ремизова: «Где Корней Иванович и семейство?». Это письмо содержит точную информацию о тогдашнем состоянии Владимира Познера: «Ничего не пишу… Я думаю: самое главное — запечатлеть современность. Но нельзя писать о голоде, когда сыт, о холоде, когда тепло. Я боюсь, что не буду больше писать». В январе 1922 года он посылает Ремизову стихи о русской революции, навеянные ремизовской «Огненной Россией», однако неизвестно, были они написаны до отъезда из Питера или нет.

В свою первую годовщину Серапионы Володю Познера вспоминали как своего, и в «Оде» Полонской о нем говорилось, что он «презрел РСФСР» и «живет посланником в Париже»[573].

В Литве Познеры долго не задержались и перебрались во Францию, где Владимир поступил в Сорбонну (в 1924-м он её окончил). Осенью 1922 года ему удалось выбраться на время в Берлин; тогда это была столица русской эмиграции. В Берлине Владимир Познер почувствовал себя в родной литературной стихии — Горький, Ходасевич, Белый принимали его душевно и с надеждами. В Берлине, как и в Петрограде, его стихами восхищались, но, в отличие от Петрограда, их еще и охотно принимали к печати. «Новая русская книга» (1922. № 9) информировала читателей: «Влад. Познер, молодой поэт о-ва „Серапионовы братья“, печатает стихи в журн. „Эпопея“, „Современные записки“. Имеет готовой к печати книгу стихов „Каменный век“». Книжку стихов выпустить не удалось, а вот «Эпопея» Андрея Белого в последнем, четвертом номере (1923) действительно напечатала стихи Познера «Вся жизнь господина Иванова». 10 октября 1922 года Илья Эренбург писал Елизавете Полонской из Берлина: «Еще здесь сейчас Познер… Очень милый мальчик. Стихи пока плохие. Белый его возвел в Пушкины — как бы не свихнулся…»[574]. В тот же день Горький сообщал Слонимскому: «Вчера у меня был Вова Познер, читал две хорошие поэмы: „Лизанька“ и „Вся жизнь г. Иванова“, — славный поэт и хороший парень»[575].

Весной 1923 года Познер снова был в Берлине — познакомился с Борисом Пастернаком (потом с ним переписывался[576]); виделся с Горьким[577] и тогда же после этой встречи Горький написал в статье о Серапионовых братьях: «Мне очень нравятся баллады В. Познера, юноши, живущего ныне в Париже, где он учится в Сорбонне и откуда весною, кончив курс, намерен вернуться в Россию в круг „Серапионовых братьев“. Он пишет свободным стихом, обладает юмором, в его поэмах странно сочетаются ирония и пафос»[578].

Кончив курс в Сорбонне, Познер в Россию не вернулся.

Первый и единственный поэтический сборник его «Стихи на случай. 1925–28 гг.» вышел в Париже в 1928 году и знаменитых питерских баллад не содержал. Эмигрантская пресса откликнулась на книжку стихов Познера отзывами Г. Адамовича, В. Набокова, В. Ходасевича[579]. Б. Пастернак, которому Познер послал сборник в Москву, отреагировал на него сдержанно[580].

С 1929 года Владимир Познер перешел в литературе на французский язык; поэзию, которой было отдано столько времени, усилий и любви, он бросил вообще. Отныне Познер прозаик и отныне же ударение в его фамилии переносится на последний слог. При этом Познер не порывает связи с русской литературой и русскими писателями — как живущими в Париже (опубликованы два письма к нему Марины Цветаевой 1929 года[581]), так и приезжающими туда из СССР.

Сохраняется и его литературная связь с Серапионами — дело в том, что отныне Познер переводит русскую прозу и пишет о русской литературе обзорные книги. «Дорогой Витя, — обращается 3 января 1925 года Познер к Виктору Шкловскому… — Я буду переводить „Сентиментальное путешествие“ для одного французского издательства. Придется сократить: французы не любят слишком длинных книг… Насчет денег вот. С Россией нет договора, потому обычно французы не платят русским авторам ни копейки. Но я тебе пошлю треть своего гонорара… У меня к тебе просьбы. Во-первых, печатай почаще мои статьи. Во-вторых, устрой мне перевод какой-нибудь книги на русский. Мне до отчаяния нужны деньги…»[582]. В «Антологии современной русской прозы», выпущенной Познером по-французски весной 1929 года в собственных переводах, были, наряду с другими советскими писателями, представлены и Серапионы: Федин, Вс. Иванов, Каверин, Никитин, Слонимский, Тихонов и Зощенко. Тогда же была издана книга «Panoramas des litteratures contemporaines. Literature russe, par Vladimir Pozner»; в книге есть главка о Серапионовых братьях, персональные главки о поэзии Тихонова, о работе Шкловского и Лунца[583], о прозе Федина, Вс. Иванова и Зощенко, о приключенческом жанре Каверина. В 1929 году Познер ведет переписку с Пастернаком, посылает ему свои книги, получая в ответ пять замечательно подробных и откровенных писем (уже в первом из них Пастернак пишет о современных русских прозаиках: «Я думаю, что огня и гения, так сказать, больше всего у Бабеля и Всеволода Иванова. И однако из крупных наших писателей мне всего ближе Пильняк и Федин» — и мотивирует это заключение[584]).

Поддерживая контакты с советскими писателями, которых он видел в Париже, Познер пишет, например, Лидину (в этих полуделовых письмах зафиксирован его постоянный интерес к событиям русской литературы) 18 ноября 1930 года: «Если встретите Зощенко, скажите, чтоб прислал собрание своих сочинений»; 29 декабря 1931 года: «Эренбурги вернулись из Испании на Монпарнас. Все по-прежнему. Ждем приезда Замятина»; 2 апреля 1934 года: «Когда же должен точно состояться Всесоюзный съезд писателей? Известно ли уже? Не отложен ли снова?»[585]. На Первый съезд писателей в Москву Познер приехал в составе французской «делегации» (Мальро, Ж.-P. Блок, Арагон, секретарь Барбюса Удеану). Н. Чуковский, видевшийся с ним тогда, вспоминал: «Мне сказали, что Вова Познер сидит в буфете Дома Союзов, и я со всех ног помчался в буфет. Он сидел за столиком, совершенно такой же, как прежде, только не в толстовке, а в пиджаке. К моему удивлению, он меня не узнал.

— Вова!

Он поднялся со стула и неуверенно протянул мне руку. Но через мгновение мы уже целовались…»[586]. (Когда через двадцать лет в Варшаве с Познером встретился Федин, он — наоборот — был поражен тем, что французский писатель вел себя так, как будто расстались они вчера — называл его «Костя» и на ты[587]).

В 1932 году Познер вступил во французскую компартию и оставался в ней до конца жизни; но эта его политическая деятельность (даже такие эффектные её страницы, как борьба с алжирскими террористами в 1940–1950-е годы), как, впрочем, и деятельность литературная, к нашим сюжетам уже не имеют отношения.

В 1991 году Владимир Познер по приглашению ИМЛИ приезжал в Москву, но никого из Серапионов в живых не застал…

13. Младший Брат Николай Радищев (Чуковский) (1904–1965)

Сохранилась афиша вечера Серапионовых Братьев в Доме Искусств 26 октября 1921 года: вступительное слово — Шкловский, стихи — Елизавета Полонская и Николай Радищев, проза — Михаил Зощенко, Николай Никитин и Лев Лунц[588].

Николай Радищев — поэтический псевдоним Николая Чуковского; в 1921 году — весной и поздней осенью он посещал все Серапионовские сборища, как младший Брат и только потом от Серапионов перебрался в «Звучащую раковину». Как и его друг Вова Познер, Николай Чуковский именовался младшим Серапионом, хотя индивидуального прозвища не получил.

Старший сын Корнея Ивановича Чуковского Николай родился в Одессе. Корней Иванович был в это время в Англии, и его о важном событии известила телеграмма. В январе 1917 года Чуковский вклеил в Дневник стихи старшего сына — живые, веселые[589]; а 10 октября 1917 года появилась запись: «Колька растет — недумающий эгоист» (а еще, в 1914 году, было записано про Лиду — она на три года младше Коли — «Какая рядом со мной чистая душа, поэтичная»[590]) — так были точно увидены и предсказаны жизни и судьбы двух будущих писателей.

Дом, в котором все было связано с литературой, все подчинено работе, круглосуточной, отца — должен был сделать Колю писателем. Тенишевское училище на Моховой, в котором он учился, славилось высокопрофессиональным преподаванием литературы — это сказалось и на его выпускниках (среди них — Мандельштам!). 12 ноября 1918 года Корней Иванович записывает: «Вчера Коля читал нам свой дневник. Очень хорошо. Стихи он пишет совсем недурные — дюжинами! Но какой невозможный: забывает потушить электричество, треплет книги, портит, теряет вещи». Поэтом Коля в итоге не стал, но поэзию всегда чувствовал.

Путь к Серапионам шел через Студию при «Всемирной литературе». Для молодого Чуковского главным в Студии, был конечно, гумилевский семинар, но посещал он и отцовские занятия. Нина Берберова вспоминает, как на занятиях у Корнея Ивановича читала стихи, заслужила похвалу мэтра и как «Коля Чуковский сиял от удовольствия толстым лицом, радуясь за меня»[591]. Вхождение в круг Серапионов психологически облегчало и то, что многие будущие Братья хорошо знали его по занятиям в Студии, а некоторые и по его дому. Про комнатенку с мутным стеклом, выходившим во двор, где жил Михаил Слонимский и где собирались Серапионы, Николай Чуковский написал: «Этой комнатенки мне не забыть — столько я просидел в ней когда-то часов»[592].

Ученик Гумилева, он занимался только поэзией; политика его не интересовала. Маяковский звал его работать в «Окна Роста», и Корней Иванович записывает в Дневнике: «Я запретил Коле работать в Роста, потому что там каждое его стихотворение считается контрреволюционным. Когда Маяковский звал Колю туда, мы думали, что там можно будет работать в поэтической и честной среде. Оказывается казенщина и смерть»[593].

Когда в июне 1921 года Серапионов пригласил к себе Горький, в составе группы на прием явился и Коля Чуковский («в рубахе, демонстративно залатанной» — записано у К. И.[594]).

Лето и начало осени 1921 года Коля Чуковский жил вместе с семьей в Холомках (Псковская губерния) и в серапионовских делах не участвовал. Отличный график Владимир Милашевский, вспоминая Холомки того лета и литературно-художественную колонию дачников, писал: «Особенно перенасыщен, переполнен стихами был Коля Чуковский… Стихи из него сочились, вытекали, как влага из губки, только что вынутой из воды. Зиму он занимался в студии поэтов при Доме искусств и, конечно, цитировал своих мэтров. Да и было кем восхищаться… Кто-то про него сказал, что он „переполнен трамваем“, так как иногда неожиданно в зарослях подлеска прохожий слышал диковинно-торопливые ритмы, похожие на удары топора:

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня…

Это Коля декламировал (знаменитые стихи, назвать автора которых — Гумилева — в застойную пору Милашевскому не дали — Б.Ф.) обступившему его орешнику, березам и сосенкам»[595].

Вернувшись в Питер, Николай Чуковский снова включился в литературную жизнь. В начале 1922 года он сумел самостоятельно издать поэтический сборник «Ушкуйники», где впервые были напечатаны три его стихотворения под псевдонимом Николай Радищев (наряду со стихами Тихонова, Вагинова, Берберовой) и, не сумев его продать в Питере, отправился без копейки в Москву с рюкзаком книг — помог ему в столице Мандельштам[596]… В ту пору Николай Чуковский стал предпочитать сборищам Серапионов вечера в «Звучащей раковине» (Серапионы над ними посмеивались) — объединении гумилевских учеников, собиравшихся на Невском в доме знаменитого фотографа М. С. Наппельбаума (две его дочери — Ида и Фридерика — писали стихи и были ученицами Гумилева). В альманахе «Звучащая раковина» (осень 1921 года) тоже печатались его стихи. В «Звучащей раковине» Николай Чуковский сразу оценил оригинальность поэзии Константина Вагинова, который посещал собрания нескольких литературных групп. В 1922 году Николай, продолжая писать стихи, поступил в Университет. В июне 1923 года в Берлине вышел первый номер горьковского журнала «Беседа» (поэзией в нем ведал Ходасевич); там, наряду со стихотворением Берберовой, было напечатано и большое стихотворение Н. Чуковского «Козленок» (уже под собственной фамилией автора). Горький в статье «Группа „Серапионовы братья“» называет это стихотворение поэмой: «По словам В. Ходасевича, лучшего, на мой взгляд, поэта современной России, большие надежды возбуждает юноша Чуковский; его поэма „Козленок“ напечатана в первой книге журнала „Беседа“»[597].

О стихах Николая Чуковского доброжелательно писал и Лунц в статье «Новые поэты», однако перед своим отъездом в Германию он предупреждал Колю: «Знаешь, твои стихи начинают повторяться. Все веточки, букашки, и непременно что-нибудь „колышется“»[598].

Уехавшему в мае 1923 года больному Лунцу Николай Чуковский собрался написать только в январе 1924 года, и то — на обороте отцовского письма, и речь он вел больше о себе: «Сумасшедше занят. Со времени твоего отъезда перевел с английского два романа по 15 листов каждый, перешел на второй курс… Мое нежное сердце тоскует по покинувшим меня друзьям. А ведь я человек привязчивый, люблю вас, сволочей, искренне и нежно — вы даже не подозреваете как». И только в конце письма: «Как твое здоровье? Поправляйся, не забывай нас»[599]. Были в этом письме (разумеется, в самом начале) еще две строчки: «Но главное — жениховствую. Невеста моя Марина Николаевна Рейнке[600] — помнишь еще когда говорил о ней? Но об этом пока помалкивай». Марина Рейнке училась в Тенишевском училище классом младше Николая. Он представил её отцу в 1923 году (она уже кончила училище), когда Корней Иванович приходил в Тенишевское читать новую сказку…

Свадьба Марины и Николая состоялась в начале мая 1924 года, и Корней Иванович на ней не присутствовал. Но на следующий день он записал в Дневнике раздумья о старшем сыне: «Круглое, наивное лицо. Ум пассивный, без инициативы, но инстинктивно охраняющий свою духовную жизнь ото всяких чужих вторжений… Жил он лениво, как во сне. Сонно, легко, незаметно прошел сквозь революцию, сквозь Тенишевское училище — нигде не зацепив, не нашумев. Теперь в университете — тоже не замечая ни наук, ни событий. Идет по улице, бормочет стихи, подпрыгивая на ходу тяжело. В Марину влюбился сразу и тогда же стал упрямо заниматься английским — для заработка, на случай женитьбы…»[601].

Свои взгляды на женитьбу сына Корней Иванович сформулировал в подробном письме ему (в семье Чуковского устным обсуждениям важных вопросов неизменно предпочитали письменные). Были там и такие слова: «Признаюсь, я ждал, что наступит минута, когда ты будешь помогать семье, дашь возможность отдохнуть и мне, и маме… Теперь ты уходишь от нас — я, конечно, ты сам понимаешь, что при всем желании и, даже на первых порах, не смогу снабдить тебя деньгами…. Я не говорю нет, но в моем да есть несколько сомнений и боязней…»[602]. Лето 1924 года молодожены провели в Коктебеле[603]…

С той поры и начинается активная профессиональная литературная жизнь Николая Чуковского — для заработка. Он переводит с английского прозу (этим занимался всю жизнь и среди его работ были знаменитые: «Янки при дворе короля Артура» М. Твена, «Животные-герои» Сетона-Томпсона, «Остров сокровищ» Стивенсона). Пишет и собственную прозу для юношества — приключенческую книгу «Танталэна» (1925), потом книги о великих путешественниках; по примеру отца сочиняет и детские стихотворные книжки.

Однако репутация Н. Чуковского остается прежней — поэт. Инн. Басалаев записал в 1926 году: «Николай Чуковский опрятен, вежлив. В черном костюме. Очень молод. Еще застенчив…. Стихи его тоже опрятны, вежливы и скромны. Они грамотны и причесаны по всем литературным правилам. К его несчастью, этим стихам нельзя быть неграмотными и ходить с грязными ногтями — их писал сын знаменитого писателя. Наследство и традиция обязывают. Хотя для молодых поэтов это и вредно. Вот побродяжничал бы, как Тихонов. И традиции пошли бы на пользу. Стихам его не веришь…»[604]. В 1928 году вышел первый и, как оказалось, единственный сборник стихов Николая Чуковского «Сквозь дикий рай». В дальнейшем он уже стихов не писал, хотя переводил их охотно, но скорее для души, чем для денег. Книга его избранных поэтических переводов вышла уже после смерти автора[605] и в ней такие превосходные работы, как «Улялюм» Эдгара По и «Цветы жизни» Юлиана Тувима.

Уже в финскую войну 1939/40 годов Н. К. Чуковский был призван во флот и служил в Кронштадте. В морской форме он встретил и Отечественную — на крайнем Западе Союза; отступал до Таллинна, а затем до Ленинграда, где прослужил всю блокаду[606] — как и Николай Тихонов, Всеволод Вишневский, Ольга Берггольц. В 1954 году он написал роман «Балтийское небо» — о летчиках Балтфлота в годы блокады; этот роман, впоследствии экранизированный, принес ему если не славу, то широкую известность. Следующую долю «известности», не столь, правда, широкую, принесло его выступление на заседании Президиума Союза писателей, где распинали Бориса Пастернака (выступить ему пришлось, как члену правления ССП)[607]. Отец и сестра, почитавшие Бориса Леонидовича, как, впрочем, и сам Н. К., его выступление переживали тяжело. Правда, надо отдать должное Лидии Корнеевне — возмущаясь братом, себя она тоже не щадила: «Да, все мы убийцы, и те, кто был на собрании, и те, кто, подобно мне, уклонился, не пошел (а надо было пойти и кричать)…»[608]. Конечно, Николай Чуковский хорошо понимал масштаб поэзии Пастернака и глубину его личности, но… он был циник. Дурного, правда, не писал, иногда — безусловно достойное. Скажем, большой резонанс имела его публикация стихов Мандельштама и воспоминаний о поэте[609] (тогда первая после эренбурговских мемуаров «Люди, годы, жизнь»); интересны были и воспоминания о Николае Заболоцком[610], с которым дружил все послевоенные годы.

В 1989 году Марина Чуковская подготовила к печати и выпустила книгу мужа «Литературные воспоминания» — те их части, которые в советские годы напечатать было совершенно невозможно (не из-за какого-то скрытого злокозненного антисоветизма, а исключительно потому, что это живая, незасушенная книга, написанная без той жесткой внутренней цензуры, которая губила большинство советских мемуаров). Пора Студии при «Всемирной литературе», Серапионовых братьев и «Звучащей раковины» и люди, которых автор знал тогда и поразительно живо запомнил, описаны в «Литературных воспоминаниях» необычайно увлекательно, памятливо и художественно. Критик Л. Левин так сказал о них в предисловии: «Николай Чуковский был одним из умнейших людей, с которыми сталкивала меня жизнь. Ум его был особого, иронического склада, что я не раз испытывал на себе. Эта особенность его острого, глубокого и, честно говоря, не слишком доброго ума в полной мере отразилась в его воспоминаниях»[611]…

Борис Пастернак, как известно, умирал мучительно — от рака легких. Николаю Чуковскому судьба послала смерть праведника — он прилег отдохнуть после обеда и не проснулся. Ясности в этих делах не бывает. «Прости меня, Колечка, не думал я тебя пережить. В голову не приходило, что я буду видеть облака, деревья, клумбы, книги, когда все это для тебя тлен и прах», — записал Корней Иванович 5 ноября 1965 года[612]. А друг его юности Вова Познер написал 9 января 1966 года из Парижа Виктору Шкловскому: «Как глупо, что Коли Чуковского больше нет. Я не верю»[613]…

II. СЮЖЕТЫ

М. Добужинский. Двор Дома Искусств (1921).

Первой клеймо

(Цензура и произведения Льва Лунца в 1920-е годы)

Лев Лунц оказался первым из Серапионов, на котором советская власть поставила клеймо «идеологической непригодности». Но осознано это было далеко не сразу.

Когда в мае 1924 года весть о смерти Льва Лунца дошла из Гамбурга в Питер, она оглушила Серапионов. Некрологи Лунцу написали Федин (Жизнь искусства. № 22. 1924), Слонимский (Огонек. № 24, 1924), Никитин (Красная газета. № 116. 1924). Собравшись, чтобы почтить память товарища, Серапионы приняли решение издать все им написанное, а также подготовить сборник статей о Лунце. 31 мая 1924 года М. Слонимский обратился к Горькому с просьбой написать о Лунце[614] и в июне 1924 г. написал отцу Лунца в Гамбург: «Вы знаете, чем был для нас Лева, никто из нас никогда не забудет его; для каждого из нас он жив. Но нужно сохранить его живой образ. Поэтому мы решили издать сборник его памяти, куда войдут статьи и воспоминания всех близко знавших Левушку: Замятина, Чуковского, Серапионов и пр… Издание сборника дело ближайшего года»[615].

20 июня 1924 г. Е. Полонская, как бы уточняя этот план, писала отцу Лунца: «Мы решили издать осенью две книги, посвященные его памяти: 1. Книгу статей о Леве, в которую войдут статьи Горького, Замятина, Чуковского, Шкловского и всех серапионовых братьев. 2. Книгу, составленную из всех имеющихся на руках произведений Левы, как напечатанных, так и ненапечатанных». 21 июня М. Горький в письме Каверину написал: «Да, Лунца страшно жалко… Необходимо собрать и издать все написанное им»[616], а 6 июля он сообщил Федину, что не смог написать о Лунце: «Я уже пробовал сделать это, но — не сумел. Не вышло»[617]. «Жалко, что вы не можете написать о Лунце, — отвечал ему Федин 16 июля. — Мы собираемся выпустить небольшой сборник статей о нем, чтобы отметить его значение для молодой — „начинающей“ — русской литературы. Ваша статья предназначалась для этого сборника»[618].

Горький, тем не менее, статью «Памяти Л. Лунца» написал и напечатал ее в альманахе «Беседа», который издавал в Берлине вместе с В. Ф. Ходасевичем («В кружке „Серапионовых братьев“, — писал Горький в этой статье, — Лев Лунц был общим любимцем. Остроумный, дерзкий на словах, он являлся чудесным товарищем, он умел любить <…> Лев Лунц был одним из тех, кто думает о друге больше, чем о себе»[619]). Горьковская «Беседа» напечатала трагедию Лунца «Вне закона» (№ 1, май — июнь 1923), пьесу «Город Правды» (№ 5, 1924), статью «На Запад!» (№ 3, 1923), но к распространению в СССР «Беседа» была решением Главлита строжайше запрещена[620].

Прошла осень 1924 года, а книга Лунца не вышла, хотя потребность в ней вызывалась не одной только справедливостью. Весной 1925 года, обращаясь к покойному Лунцу, Юрий Тынянов писал: «Милый мой, вы уже год лежите на Гамбургском кладбище, — что осталось от вашей кудрявой, умной головы? — Но вы все-таки живее, чем добрая половина нашей литературы и литературной науки… Как вы нужны со своим верным взглядом, добрый мой друг, при возникновении этой срединной литературы! <…> Как вы нейтрализовали бы срединную литературу, — ваши друзья, серапионы, которых вы так любили, право же, не в состоянии этого сделать. Им некогда, они заняты тем, что сами нейтрализуются»[621]. (Через год по существу о том же писал Горькому «Серапион» Груздев: «Героизм разграфлен и образцы героев выставлены как манекены. Всякое же уклонение под запретом (хотя бы пьеса Лунца „Вне закона“), Недаром Серапионы живут не героическим, а ироническим, — это их самозащита, но проживешь ли? Вот что грустно»[622]).

Между тем, Серапионы еще пытались что-то сделать для Лунца. 30 ноября 1925 года Федин писал Вс. Иванову о планах выпустить второй номер сборника «Серапионовы братья»: «Вот план: выпустить к 1-му февраля (Пятилетие![623]) сборник с участием всех, покойного Лунца в том числе, Серапионов: поэзия, проза, статьи („Пять лет“ — этак „информационно!“, „памяти Лунца“)»[624]. Так, через полтора года идея двух книг — Лунца и о Лунце — свелась к идее публикации материалов Лунца и о нем в составе коллективного сборника Серапионов.

Но и это издание осуществлено не было.

Живя в Питере, Серапионы Федин, Груздев, Слонимский, Тихонов служили ради хлеба насущного по редакционно-издательской части. Осип Мандельштам в письме жене (19 февраля 1926 г.) рассказал о посещениях Ленгиза: «Зашел в комнатку к Федину и Груздеву. Они как раз заполняли бланки с предложениями книг <…> Стараются!»[625]. В восприятии менее удачливых современников издательские позиции Серапионов казались исключительными. Н. Чуковский вспоминал: «Все важнейшие издательские предприятия в Ленинграде двадцатых годов основывались при участии серапионов и в той или иной мере контролировались ими. Крупнейшими деятелями издательства „Прибой“ были Миша Слонимский и Зоя Гацкевич — к этому времени уже Зоя Никитина, так как она вышла замуж за Серапионова брата Николая Никитина. В Госиздате Серапионы тоже играли немалую роль, и именно благодаря им были созданы и альманах „Ковш“, и журнал „Звезда“. Руководителями „Звезды“ вплоть до 1941 года фактически были Слонимский и Тихонов. Но главной их цитаделью было Издательство писателей в Ленинграде. Возглавлял его Федин, наиболее влиятельными членами полновластного Редакционного совета были Тихонов, Слонимский, Груздев, а бессменным секретарем все та же Зоя Никитина»[626]. 24 июня 1929 года Федин писал Слонимскому: «Никогда еще за десять лет работы (скажем — за восемь, с момента возникновения Серапионов) не было у нас настолько реальных возможностей для литературной „деятельности“, насколько создались они теперь, никогда еще обстоятельства не благоприятствовали нам так, как сейчас <…> Подумай, ведь издательство действительно наше, мы в нем хозяева, над нами ничего и никого, кроме цензуры, нет. Это ли не благодать? <…> Мы же располагаем совершенной свободой внутри издательства и любая наша фантазия, сегодня родившаяся, завтра может быть осуществлена»[627].

И вот при таких возможностях книга Лунца или хотя бы публикация его произведений в альманахе или журнале — не вышли. Может быть, друзья Лунца его забыли? Нет, конечно, его помнили. (Вот только два подтверждения. 25 июня 1928 года Федин писал Слонимскому из Берлина: «Вчера утром, перед отъездом из Гамбурга, был вместе со стариками Лунца на могиле Левы. Старики, конечно, не могут его забыть, очень убиваются, в доме у них — настоящий культ памяти о нем. Они очень понравились мне». Затем Федин подробно описывает надгробие Лунца (даже зарисовывает его), приводит надпись, сделанную на трех языках: по-русски (Левъ Натановичъ Лунцъ. Род. В Петербурге 2 мая 1901–5661, сконч. 9 мая 1924–5684), по-немецки (Dr. Leo Lunz…) и по-еврейски, и последнюю строчку на гранитном обелиске «Наш Левушка». «Очень было тягостно на кладбище, — заканчивает Федин свой рассказ, — и очень несчастны старики»[628]. Второе — из статьи М. Слонимского 1929 года: «Лев Лунц был центральной фигурой Серапионов, главным организатором группы. Из произведений Лунца особенное внимание привлекла трагедия „Вне закона“… Эта пьеса, переведенная на многие иностранные языки, вошла в репертуар театров Берлина, Вены, Праги и проч. Рассказы Лунца обнаруживали недюжинный талант»[629]).

Почему же Серапионам не удалось издать книгу Лунца в двадцатые годы, которые в послесталинское время воспринимались едва ли не как ренессансные для литературы и искусства?

Дело было только в цензуре. Задолго до литературного погрома 1946 года имя Лунца внесли в черные списки — в этом убеждает проведенное нами расследование. Стало устойчивой традицией, говоря о Лунце, вспоминать прежде всего его статью «Почему мы Серапионовы Братья?» (ее иногда называли декларацией Серапионов, хотя она, разумеется, была выражением лишь личного взгляда Лунца на литературу[630]). Эту статью Лунц написал вместо автобиографии, заказанной ему, как и всем Серапионам, петроградским журналом «Литературные записки».

Первоначально этот журнал назывался «Летопись Дома литераторов»[631]. Его редактором был журналист Б. И. Харитон, отец непременной участницы всех заседаний Серапионов Л. Б. Харитон и будущего создателя ядерного оружия в СССР академика Ю. Б. Харитона. Очень информативный двухнедельник, не допускавший прямых антисоветских высказываний, журнал «Летопись Дома литераторов» был запрещен на заседании Оргбюро ЦК РКП(б) 3 марта 1922 г. (постановление подписано Молотовым); одновременно было запрещено регистрировать новые журналы без санкции Москвы[632]. Однако цензуру удалось провести. Б. И. Харитон подал заявку на издание нового журнала «Литературные записки», и 5 апреля 1922 г. Политотдел Госиздата (тогдашняя центральная цензура в Москве) сообщил, что с его стороны препятствий к изданию нового журнала не встречается[633]. (Заметим, что 25 марта 1922 г. было разрешено выпускать еженедельный журнал Серапионовых братьев под редакцией К. Федина[634] — но это издание не состоялось).

Уже 2 июня 1922 г. первый номер «Литературных записок» был отправлен в Москву[635]; следом вышел второй, затем — третий номер, значительная часть которого была посвящена Серапионам. Статью Лунца редакция подвергла аккуратной идеологической правке, опустив наиболее резвые выражения (Так, были исправлены фразы Лунца «Слишком долго и мучительно истязала русскую литературу общественная и политическая критика» и «Некоммунистический рассказ может быть гениальным, а коммунистический рассказ — бездарным»; опущены слова «„Бесы“ лучше романов Чернышевского» и т. д. По беловому автографу статья Лунца напечатана полностью лишь в 1995 году[636]). Однако эта правка журнал не спасла. 8 августа 1922 г. Политотдел Госиздата предписал своему петроградскому отделению: «По постановлению особой Комиссии предлагается закрыть журнал „Литературные записки“, не давая возможности его редакторам и сотрудникам создавать новые журналы»[637]. Власти, как видим, учли опыт реанимации «Летописи Дома литераторов».

Это постановление пришло в Петроград 11 августа, а днем раньше — 10-го — Петроградский политотдел Госиздата легкомысленно разрешил к печати подготовленный редакцией четвертый номер «Литературных записок»[638]. Номеру этому (а в нем должна была появиться рецензия Лунца на роман Ильи Эренбурга «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников»[639]), понятно, выйти не дали, а Б. И. Харитону на время спастись удалось — он был выслан из России и обосновался в Риге, издавал там газету, а в 1940 году после оккупации Латвии советскими войсками его депортировали в Сибирь, где он и погиб в 1941 г.

24 декабря 1922 года в Главлит (новая цензурная контора вместо упраздненного в сентябре 1922 г. Политотдела Госиздата) была препровождена заявка Серапионовых Братьев и издательства «Петроград» на выпуск двухнедельного журнала «Огоньки», поддержанная Петргублитом[640], но и этому плану реализоваться не дали.

Публикация Серапионовых Братьев в «Литературных записках» (и особенно статья Лунца) вызвала немало откликов; наиболее обстоятельный — в литературном еженедельнике «Московский понедельник» (на трех его больших полосах — четвертую занимала реклама — печатались не только пролетарские авторы, но и О. Мандельштам, И. Эренбург, О. Форш, Серапионы К. Федин, М. Слонимский, Н. Тихонов, Н. Никитин). Автором статьи «Серапионовы братья» был П. И. Лебедев-Полянский, главный редактор «Московского понедельника» и по совместительству глава тогдашнего цензурного ведомства. Он дружески предостерегал Серапионов от занятий публицистикой, критикой, теорией, ссылаясь на опыт М. Горького, который «расходится с жизнью, пытаясь быть публицистом». Пылкий Лунц ответил на эту «заботу» статьей «Об идеологии и публицистике», в которой без обиняков говорил, что удерживая писателей от политической публицистики, власти — гласно и негласно — хотят, чтобы они занимались публицистикой в художественном творчестве: «Тов. Полянский бессознательно требует этого… Могу успокоить его: мы публицистами не станем».

Статья Лунца пришла в редакцию «Московского понедельника», когда изменилось не только название газеты (с № 16 ее переименовали в «Новости»), но отчасти и ее профиль (первую полосу теперь занимала текущая политинформация). Лебедев-Полянский опубликовал статью Лунца в № 3 (18) от 23 октября 1922 г. под рубрикой «Дискуссия» с редакционным примечанием: «Редакция охотно дает место данной статье. Тем более, что автор думает, что никто ее в России не напечатает. Ответ по существу вопроса будет дан в одном из ближайших номеров». Этот шаг оказался для газеты опрометчивым. Хотя в № 5 (20) и напечатали обещанный Лунцу ответ «по существу» (Б. Арватов «Серапионовцы и утилитаризм»), в котором Серапионы обозваны «буржуазными художниками, обслуживателями мелкобуржуазной городской интеллигенции», газету это не спасло. Следующий, шестой, номер «Новостей» оказался последним — газету закрыли.

В 1923 году имя Льва Лунца постоянно упоминалось в списке авторского коллектива петроградского журнала «Книга и революция». Журнал фактически редактировал Константин Федин, хотя официально кроме него значилось еще два редактора — журналист В. А. Быстрянский (по совместительству зав. Политотделом Петрогиза, т. е. глава цензуры в Питере[641]) и директор Госиздата в Питере, зять Зиновьева поэт И. И. Ионов. В 1923 году «Книга и революция» напечатала рецензию Лунца на сборник рассказов Вс. Иванова «Седьмой Берег» (№ 1(25)) и несколько откликов на пьесу Лунца «Бертран де Борн».

Четвертый номер за 1923 год оказался для «Книги и революции» последним.

Наверное, журнал закрыли не столько за восторженные слова о Лунце, сколько за то, что номер открывался большой и сугубо положительной статьей Р. Арского о книгах Л. Д. Троцкого (такие вещи правящий страной триумвират — Сталин, Зиновьев, Каменев — считал недопустимым). Между тем, Серапионы (как, впрочем, и Пильняк, и Пастернак, и Маяковский, и Есенин, и Клюев) не могли не ценить серьезного к ним отношения легендарного председателя Реввоенсовета, чей художественный вкус и критический арсенал были богаче двухцветной палитры Главлита. Как бы продолжая мысль Лунца из его послесловия к «Бертрану де Борну» (1922 г.): «Я написал свою пьесу во время великой революции, и только потому, что я жил в революцию, мог написать ее»[642], Троцкий в том же 1922 году писал о Серапионах: «Именно потому, что краткую свою родословную они ведут от революции, у них, по крайней мере у некоторых, есть как бы внутренняя потребность отодвинуться от революции и обеспечить от ее общественных притязаний свободу своего творчества. Они как бы впервые почувствовали, что искусство имеет свои права»[643]. Впрочем, тогда, в пору революционного прилива, если пользоваться его более поздним выражением, Троцкий предупреждал Серапионов: «Привлекательность, свежесть, значительность молодых — вся от революции, к которой они прикоснулись. Если это отнять, на свете станет несколькими чириковыми больше — и только»[644]; лишь 13 лет спустя в изгнании, в пору «отлива революции», он напишет: «Фальшь и невежество нынешнего „советского“ бонапартизма исключают возможность какого бы то ни было художественного творчества, первым условием которого является искренность»[645].

Льву Лунцу — в отличие от значительно переживших его остальных Серапионов — не пришлось с этим столкнуться в те четыре года, что были отведены ему для работы; он был так молод, что мог писать, не думая о последствиях, писать так, как хотел. Однако, когда дело доходило до выхода его сочинений к читателю и зрителю России, и в 1923 году власть репрессивно-идеологического аппарата давала о себе знать уже отчетливо.

Пьесу «Вне закона», написанную Лунцем в 1920 году, напечатать в России вообще не удалось. В ноябре 1922 года Лунц предпринимает попытки напечатать «Вне закона» и только что законченную трагедию «Бертран де Борн» по-русски за границей. 9 ноября он писал Горькому в Германию: «Я на днях высылаю Эренбургу обе мои трагедии для отдельной книжки. Если ему не подойдут, он Вам передаст их. Надеюсь, Вы не рассердитесь и поможете пристроить их где-нибудь в Берлине»[646]. В декабре на тех же условиях пьесы были посланы Лунцем в Берлин Виктору Шкловскому; и то же — ничего не получилось с изданием. В начале 1923 года снова замаячила возможность напечатать «Вне закона» в России. 26 февраля 1923 г. Лунц сообщал Горькому: «Мы, серапионы, составляем сейчас (второй — Б.Ф.) альманах и я не знаю, могу ли я напечатать там „Вне закона“. Очень бы хотелось в Серапионовском альманахе»[647]. Но второй альманах Серапионов не вышел, и в итоге «Вне закона» появилась в начавшей издаваться Горьким берлинской «Беседе» (№ 1, 1923) с редакционным примечанием: «Принята к постановке в Государственном Александринском театре в Петербурге»[648].

Сценическая судьба пьесы «Вне закона» на родине ее автора отразилась в трех информационных блоках — в письмах Лунцу его друзей, в тогдашней прессе и, наконец, в архивных документах театра и цензуры.

Вот что стало известно больному Лунцу из писем, которые посылала ему в Гамбург Лидия Харитон. 17 июня 1923 г.: «В Александринском началась работа по „Вне закона“. Декорации заказаны Анненкову[649]. Так говорят». 21 июля: «На премьеру „Вне закона“ — приезжайте к нам». 31 августа: «Актеатры открываются 1-го октября, так что особенно торопиться Вам нечего». 20 октября: «Писать скоро выучитесь, и тогда напишете свои пьесы так, чтобы их в последний момент не запрещали. Были готовы эскизы Анненкова, Вивьен[650] разработал роль, Тиме[651] должна была играть Клару — и все рухнуло. Эскузович[652] ездил в Москву — не помогло».

О запрещении спектакля писали Лунцу многие. Евгений Замятин 13 ноября: «Обидно, что „Вне закона“ — оказалась вне закона: хорошая пьеса, дай Бог здоровья автору»; Елизавета Полонская 29 декабря: «Здесь все огорчены снятием „Вне закона“. Особенно Вивьен, который говорит, что всю жизнь мечтал о такой роли»[653]; художница Валентина Ходасевич 1 февраля 1924 года: «Хотела бы участвовать в несостоявшейся постановке вместо Юрия Анненкова — „Вне закона“ гениальная пьеса».

В зеркале петроградской прессы хроника этих событий выглядит так[654] — 14 мая 1923 г.: «Ю. П. Анненкову поручено написать декорации к пьесе Лунца „Вне закона“, намеченной к постановке в Малой Академической опере» (т. е. на сцене Михайловского театра, где в те годы наряду с оперными представлялись и драматические спектакли, специально подготовленные труппой Александринского театра; в 1923 г. ими стали пьесы Э. Толлера и Б. Шоу, а пьесу Лунца вскоре определили для основной сцены). 5 июня: «Впервые в Александринском театре будет поставлен ряд пьес левого направления». 16 июня: «Постановка пьесы Лунца „Вне закона“ в Александринском театре поручена Н. В. Петрову. Декорации Ю. П. Анненкова». 23 июня: «Художник Юрий Анненков привлечен в Александринскую Драму для декоративного разрешения пьесы Льва Лунца „Вне закона“. Спектакль пойдет в постановке режиссера Н. В. Петрова». 25 июня: Под заголовком «Александринский театр в предстоящем сезоне» публикуется беседа с зав. художественной частью театра Ю. М. Юрьевым: «Из пьес современной драматургии будет поставлена очень острая пьеса одного из „серапионовцев“ — Льва Лунца „Вне закона“. Режиссер спектакля Н. В. Петров, декоратор-художник Юрий Анненков». 8 сентября публикуется очередная беседа с Ю. М. Юрьевым о предстоящем сезоне: «План академической драмы изменен только в деталях и последовательности работ»; одной из причин перестановки названа болезнь Е. И. Тиме; пьеса Лунца в большом списке спектаклей не упомянута, зато сообщается, что «к октябрьским торжествам Театр окончательно остановился на постановке пьесы А. Луначарского „Канцлер и слесарь“, порученной Н. В. Петрову». 13 сентября: «Постановка пьесы А. В. Луначарского „Канцлер и слесарь“ в Александринском театре поручена режиссеру Н. В. Смоличу»; в тот же день приехавший в Петроград нарком просвещения А. В. Луначарский читал труппе свою пьесу «Канцлер и слесарь» и, по сообщению газеты 15 ноября, «после читки А. В. Луначарскому была устроена шумная овация».

Информация о пьесе Луначарского включена в эту сводку не случайно. Скорее всего, именно Луначарскому обязана своим запрещением пьеса Лунца «Вне закона». Невольную услугу этому недоброму делу оказал руководитель московского Малого театра народный артист А. И. Южин (Сумбатов).

Сюжет этот выстраивается так.

Прочитав в горьковской «Беседе» пьесу Лунца и узнав, что ее собирается поставить Александринский театр, А. И. Южин, которому острая пьеса приглянулась (он и сам был драматургом), решил, что ее стоит поставить в Малом. Пользуясь сложившимися добрыми отношениями с наркомом просвещения, Южин послал ему пьесу, чтобы заручиться политической поддержкой. (Заметим, кстати, что А. И. Южин с 1909 года возглавлял Малый театр; в 1917 году Временное правительство назначило его Комиссаром всех московских государственных театров; однако с приходом к власти большевиков не присягнувший им с лету Южин был понижен в должности до временного управляющего Малым театром. Директором Малого Наркомпрос назначил Южина как раз в описываемую пору — 25 мая 1923 года). Луначарский, постоянно переписывавшийся с Южиным, ответил на его обращение 16 июля 1923 года[655]; основная часть его большого письма была посвящена пьесе Лунца.

Разгромный анализ «Вне закона» Луначарский начинает с дипломатичной ремарки: «Пожалуйста, дорогой Александр Иванович, не подумайте, что я хочу каким-нибудь образом парализовать решение, принятое вами или Малым театром, но я не могу быть неискренним в моих отзывах». Далее следуют решительные заявления: «По-моему, „Вне закона“ — драма плохая. Во-первых, с политической точки зрения, я вас определенно уверяю, и надо сообщить об этом Александринскому театру в Петербург, наши коммунистические круги, да и сочувствующие нам круги примут ее за явно контрреволюционную». Мотивирует эти опасения нарком так: «Присмотритесь, какие тенденции руководят Лунцем. Народные массы изображены в виде безмозглого жестокого стада, их вождь Алонзо на наших глазах и без всякого психологического процесса, только при прикосновении к трону, превращается в тирана, гнусного преступника, изменившего своей идее и т. д. Что все это, как не самая отвратительная, самая безнадежно тупая критика революции вообще? Разве это верно, что революционеры, достигнув победы, превращаются в изменников своему слову, стремятся сесть на трон правителя, убить своих жен, чтобы жениться на принцессах и т. д.? Ведь все это одна сплошная ахинея» (интересно, что думал обо всем этом десять лет спустя уже бывший нарком?). Далее следует гимн большевистской революции и ее ста вождям («Я не знаю ни одного из ста вождей революции, кто не жил бы сейчас в общем скромной жизнью» и т. д.) и пылкое возмущение: «Какого же черта, в самом деле, станем мы ставить драмы, которые помоями обливают революцию, на наших глазах вышедшую с чрезвычайной честью из всех испытаний огромного переворота? У нас нет никаких Алонзо», а затем и строгий вывод: «Мой добрый совет вам: этой пьесы не ставить. Политически она вызовет скандал <…> Пьеса, по-моему, очень плоха»[656].

Руководил ли Луначарским только страх политического скандала, за который отвечать бы пришлось ему? Еще двумя годами раньше Луначарский писал: «У некоторых коммунистов есть тенденция к заподозрению контрреволюции под всяким листком и к проявлению власти, в то время как коммунисты должны были бы власть проявлять с неизменным отвращением. Ведь мы ненавидим власть и чужую, и свою»[657]. Но теперь времена изменились — в верхнем эшелоне большевистской партии шла смертельная схватка за власть, и хотя Луначарский фактически стоял в стороне от нее, не влиять на него это обстоятельство не могло.

А может быть, это была творческая зависть, или попросту — борьба с конкурентом, в которой все средства хороши? Но в сезон 1923–1924 годов пьесы Луначарского шли во многих театрах страны. В Петрограде — помимо «Канцлера и слесаря» и «Освобожденного Дон-Кихота» в Александринском, на сцене Михайловского готовили «Медвежью свадьбу», в Народном доме Л. Вивьен ставил «Поджигателей», их же поручили Н. Петрову к 7-й годовщине Октября в Александринке. Какой уж тут Лунц конкурент…

О дальнейших шагах Луначарского можно судить по тому, что уже 25 июля 1923 года он подписал постановление Наркомпроса, ставившее репертуар академических театров под свой личный контроль: «Признать, что плановый репертуар академических театров утверждается наркомом по представлению Главреперткома. Все изменения, предлагаемые Главреперткомом, при последующем контроле проводить с утверждения наркома»[658]. В силу этого постановления без согласия Луначарского изменение репертуарного плана Александринского театра стало невозможным.

Поскольку официальной бумаги Главреперткома о запрещении спектакля Александринского театра «Вне закона» в архивном фонде Гублита найти не удалось (фонд цензурного ведомства, лишь недавно освобожденный от грифа «секретно», оказался весьма неполным, хаотичным — кто знает, когда именно его «чистили»?), обратимся к бумагам Управления академических театров Петрограда — это третий информационный блок свидетельств о судьбе спектакля «Вне закона» в Александринском театре. В архиве этого Управления можно найти подробные сведения о расходе дров, гвоздей, тканей, электролампочек во всех актеатрах, а вот протоколы худсоветов — предельно кратки, да и они сохранены не полностью.

Вот протокол № 1 заседания репертуарного совещания при Государственном академическом театре (б. Александринский) от 24 мая 1923 года (на нем присутствовали Ю. М. Юрьев, И. В. Эскузович, Н. В. Петров, А. И. Пиотровский и др.), посвященного репертуару следующего сезона. Художественный руководитель театра импозантный премьер бывшей императорской сцены Ю. М. Юрьев предлагает включить в репертуар помимо спектаклей по пьесам русских классиков пьесы современных авторов; он предлагает в этом качестве пьесу Лунца «Вне закона». Репертуарное совещание постановило: «Рекомендовать следующие пьесы, имея в виду новые постановки» — в списке из 5 пьес четвертой назван «Лунц. Вне закона (совр. автор)»[659]. Этот протокол напечатан в сборнике «Русский советский театр 1921–1926» (Л., 1975, с. 313–315), а вот протокол № 6 в этот сборник, конечно, не вошел — это протокол заседания худсовета театра от 14 ноября, которое открылось предложением Ю. М. Юрьева «обменяться мнениями по поводу подыскания пьесы взамен пьесы талантливого молодого автора Л. Лунца „Вне закона“, снятой с предполагаемого на сезон репертуара в связи с запрещением Главреперткомом». «Такое выпадение пьесы, — продолжал Юрьев, — ставит Художественную часть в тяжелые условия, т. к. пьеса „Вне закона“ должна была удовлетворить как в художественном отношении, так и в кассовом»[660].

Поскольку в репертуаре театра на предстоящий сезон, представленном в Управление в сентябре, спектакль по пьесе Лунца числится[661], значит, запрещение спектакля произошло между сентябрем и ноябрем 1923 года — и тут кстати будет вспомнить о приезде наркома Луначарского в Петроград в октябре и о его выступлении в Александринском театре, встреченном «шумной овацией».

10 декабря 1923 года председатель Главреперткома И. П. Трайнин (будущий юрист-академик) доложил наркому Луначарскому, что пьеса Лунца «Вне закона» запрещена к постановке в РСФСР как «политический памфлет на диктатуру пролетариата в России»[662]. Видимо, это постановление не имело силы на территории других республик СССР, что и позволило поставить пьесу Лунца на Украине и в Грузии.

О постановке «Вне закона» в Одессе подробно писала местная пресса. 27 ноября 1923 года вечерний выпуск «Известий одесского губисполкома» сообщил: «Режиссер драматического театра Л. Ф. Лазарев приступил к репетициям новой пьесы Льва Лунца „Вне закона“», а во вторник 4 декабря газета сообщила уже о предстоящей премьере: «В субботу в драматическом театре премьера, идет комедия-буфф „Вне закона“. Пьеса поставлена режиссером Лазаревым действительно вне всяких законов драматического шаблона. Джаз-банд, вставленные репризы, полное отсутствие занавеса, цирковые приемы артистов — принципы разрушения театральной условности и целый ряд смелых разрывов с традициями академизма — все это вызывает интерес к пьесе». 5 декабря последовало еще одно сообщение: «В субботу 8 декабря в драматическом театре им. Шевченко состоится первое представление новой пьесы Льва Лунца „Вне закона“ в оригинальной постановке Л. Ф. Лазарева. Главные роли распределены между артистами Валентой, Корневым, Веселовым и Двинским». 8 декабря премьера состоялась. 10 декабря газета поместила рецензию Д. Маллори: «Пьеса названа „трагедией-буфф“. Но вся она поставлена в стиле итальянской „комедии дель-арте“ <…> Пьеса идейно несколько анархична. „Вне закона“ — не надо никаких законов, кроме закона совести — провозглашает герой пьесы разбойник Алонзо, но он сам же доказывает в дальнейшем всю непрочность и непригодность такой теории. Этот принцип „вне закона“, эта мораль, при которой „все дозволено“, это ницшеанство анархизма здесь же, в пьесе, приводит к полному крушению самой идеи свободы от законов <…> Пьеса написана ярко, красочно и сильно <…> Спектакль имел шумный успех».

Спектакль «Вне закона» был показан в Одессе четыре раза — 8, 11 и 13 декабря 1923 года и 3 января 1924 года (последнее представление — «общедоступник», которым в Одессе заканчивались сценические жизни спектаклей). Петроградский журнал «Жизнь искусства» в № 1 за 1924 год сообщил об одесской постановке, и Л. Харитон написала Лунцу 3 января: «Только что открыла новогодний № „Жизни искусства“. Поздравляю Вас! В Одессе постановка „Вне закона“».

Имеются сведения о постановке «Вне закона» в Грузии на грузинском языке[663]; было также намерение экранизировать пьесу (Л. Н. Замятина писала Лунцу 13 ноября 1923 года: «Вашу пьесу „Вне закона“ берет кинофабрика „Русь“. Экземпляр пьесы послан в Москву»), но это намерение не реализовалось.

На одесский спектакль Москва отреагировала не сразу, но жестко. 10 марта 1924 года Главлит направил всем гублитам СССР список запрещенных для постановки пьес. В сопроводительном письме, подписанном председателем Главреперткома И. П. Трайниным, говорилось (сохраняю особенности стиля и орфографии): «Препровождая вам список № 2 запрещенных пьес глав. Репертуарный Комитет считает нужным разъяснить, что он не является исчерпывающим и включает в себя лишь те произведения, на которых главн. репертуарный Комитет обращает сейчас внимание мест <…> Из самого списка местным репкомам должно стать ясно, что в основу политики запрещения положены следующие моменты:

Идеологическая (и политическая) контрреволюция (например пьеса Лунца „Вне закона“, в которой не трудно усмотреть пасквиль на революцию <…>»[664]. Список № 2 состоял из 69 пьес, «Вне закона» — под № 24[665]. 25 июня 1924 года Главлит разослал гублитам дополнительный список из 19 вновь запрещенных пьес, повторно включив в него «Вне закона» (под № 80)[666].

Наконец, 14 октября 1927 года Главлит разослал по стране сводный список 498-ми запрещенных пьес, отменив одновременно все предыдущие списки. Теперь «Вне закона» значилась под № 281[667]. Эту честь пьеса Лунца разделила с пьесами Аверченко, Л. Андреева, А. Блока («Роза и крест»), М. Булгакова («Дни Турбиных», «Зойкина квартира», «Багровый остров»), Е. Замятина («Огни св. Доминика»), Мережковского, Ремизова и А. Н. Толстого, а также Гауптмана, Джерома, Доде, Роллана и Уайльда.

Вторую из пьес Льва Лунца («Бертран де Борн», 1922 год) автору удалось напечатать в Питере («Город», сборник первый[668], 1923 г., тираж 1000 экз.) еще до своего отъезда за границу. В «Книге и революции» о «Бертране де Борне» положительно отозвались А. Слонимский[669], А. Пиотровский и Т. Глаголева[670]. 11 ноября 1923 года Федин писал Лунцу: «Рост твой, рост драматурга Льва Лунца! — впереди. Главное — не торопись (в прямом и переносном смысле), у тебя тяжелый багаж („Вне закона“), его хватит, пока ты поправляешься <…> Журнал „Книга и революция“ с дифирамбами тебе вышлю непременно. Тебе трудно пересылать бандероли. Но я устрою». Г. Керн, публикуя это письмо, заметил, что речь идет о № 1 за 1924 г., который не вышел. Однако, несомненно, имеется в виду № 3(27) за 1923 г. со статьей Т. Глаголевой, напечатанной как рецензия на альманах «Город», но на самом деле почти целиком посвященной новой пьесе Лунца. «В ней есть ритм и дыхание эпохи, — писала рецензент, — есть преображающая мир романтика: сейчас она близка нам, нужна и, чем скорее увидит она огни рампы, тем лучше для русской сцены и изголодавшегося русского зрителя»[671].

Однако единственная попытка сценического воплощения «Бертрана де Борна» в Большом драматическом театре также была пресечена. Между тем, и главный режиссер БДТ А. Н. Лаврентьев, и назначенный в октябре 1923 года председателем художественного совета БДТ Адриан Пиотровский высоко ценили драматургию Лунца. Корней Чуковский писал Лунцу 7 января 1924 года: «Ваша слава воссияла в Петербурге. На днях встретил Лаврентьева, режиссера Большого Театра. Он говорил мне о Вашем „Вне закона“: вот это пьеса! ох, какая пьеса!». А. Пиотровский в статье «Новые пьесы» сравнивал «Бертрана де Борна» с «Огнями св. Доминика» Замятина, вскоре запрещенными: «И та, и другая желают воскресить „романтический“ стиль драматургии, влияние Виктора Гюго заметно на обеих, обе они, наконец, написаны на исторические сюжеты. Инквизиция — тема первой из них, исход Феодализма — второй. Разумеется, и та и другая лишь историческое претворение современности. Это относится к обеим, и притом к их достоинствам. В театральном смысле драма Лунца несравненно интереснее»[672].

Лидия Харитон сообщала Лунцу 24 февраля 1924 года: «Пиотровский собирается в будущем сезоне предлагать Большому драматическому театру „Бертрана“» и 7 апреля: «А. Пиотровский просит написать Вам, что Больш. Драм. Театр открывается осенью Бертраном. Хочет списаться с Вами по поводу последнего монолога». 7 мая об этом же писал Замятин[673] (его письмо уже не застало Лунца в живых): «Известно ли Вам, гражданин, что Ваш „Бертран“ объявлен в репертуаре Больш. Драм. Театра на следующий сезон? Должен признаться, что это случилось, несмотря на все мои козни, ибо я усиленно убеждал Болдраму, что „Бертран“ никуда не годится по сравнению с „Вне закона“ и советовал поставить именно „Вне закона“. На это получил ответ, что „Вне закона“ — вне закона и есть, и тут ничего не попишешь». 23 мая 1924 года в неподписанном некрологе Л. Лунцу (его автором был Н. Никитин) «Красная газета» писала: «Из художественных его произведений наиболее известны его пьесы. Первая — „Вне закона“ — переведена на несколько языков, ставилась на сцене за границей и в России. Вторая — „Бертран де-Борн“ — идет в следующем сезоне в Большом Драматическом театре». В июне 1924 года М. Слонимский сообщал отцу Лунца: «С осени в Больш. Драм. Театре идет пьеса Левушки „Бертран де Борн“. Я напишу Вам о первых спектаклях».

Об этом плане БДТ «Красная газета», наученная опытом «Вне закона», весной ничего не сообщила, а 30 августа в заметке «Что обещает будущий сезон БДТ», где речь идет о готовящихся спектаклях по пьесам Э. Толлера, Серапиона Н. Никитина, О’Нила, наконец, самого А. Пиотровского — о пьесе Лунца не было ни слова, потому что от нее пришлось отказаться.

За всеми этими издательскими и театральными запретами поневоле видится и мрачная тень Г. Е. Зиновьева — полновластного хозяина города, обладавшего в 1923–1925 годах вместе со Сталиным (пока они окончательно не сокрушили Троцкого) безусловной властью в стране. Независимость Горького, его фронда выводили Зиновьева из себя, он санкционировал обыски у Горького на Кронверкском, и ко всем, кого Горький опекал, относился настороженно. Отъезд Горького за границу избавил Зиновьева от тормозов, и он попросту закрыл Дом Искусств, под крышей которого Серапионы зародились, где несколько лет они встречались, читали написанное и спорили в узенькой комнатке М. Слонимского.

Клеймо «идеологического контрреволюционера» и «пасквилянта», поставленное на имя Лунца в зиновьевскую пору, оказалось несмываемым и после изгнания из Питера первого наследника Ленина. Лунц всегда оставался персоной нон фата для советской власти безотносительно к тому, кто именно олицетворял ее в настоящий момент.

Почта Брата-Ритора

Литературная известность прозаиков Всеволода Иванова и Николая Никитина опередила по времени даже беспрецедентную известность Зощенко; эти ранние успехи повлияли и на них самих, и на отношение к ним остальных Серапионов. То обстоятельство, что успехи первых книг вскружили голову Никитину и он стал писать небрежнее, дружно отметили едва ли не все Серапионы, активно обсуждая этот сюжет в переписке. Проявлялось здесь и ревнивое отношение (если не сказать просто — неприятие), с которым Серапионы относились к Пильняку — а Никитин с ним тогда уже подружился вовсю. Ревность вызывали и дружеские связи с платежеспособным редактором «Красной нови» Воронским, установленные Никитиным, и турне по Европе, которое он совершил в 1923 году первым из Серапионов (поездка Лунца, естественно, не в счет — у неё были совершенно иные мотивы). Голова от неожиданных успехов у Никитина кружилась — чувства меры ему явно не хватало. Федин писал Лунцу 20 июля 1923 года: «Никитин прислал письмо <из Лондона — Б.Ф.>, в котором, между прочим, такая фраза: „Что в России? Как ко мне относятся?“. Я организовал анкету среди крестьянства, рабочих, интеллигенции во всех союзных республиках, чтобы выяснить, как, наконец, чорт возьми совсем, Россия относится к Никитину! Пока ответов не поступало и я ничего не мог написать Никитину». Промывая косточки Никитина в письмах, Серапионы, однако, отношения с ним сохраняли корректные…

Архив Николая Никитина хранится в РГАЛИ; эпистолярная часть его не слишком велика — возможно, Никитин не очень-то тщательно хранил архив, кроме того, судя по его письму Лунцу, он был в молодости ленив на письма, а потому не имел шансов и получать их в избытке, да и переписываться вначале особенно было не с кем. Исключение составляют подробные, обстоятельные, безусловно искренние письма 1922–1924 А. К. Воронскому; однако ответных писем Воронского в архиве Н. Н. Никитина нет. Гадать не приходится: Воронский был крупной фигурой троцкистской оппозиции, его сослали в Липецк еще в 1927 году, об этом все знали, да и об аресте его в 1937-м слух в литературных кругах прошел. Так что уничтожить опасные письма Воронского Никитин, видимо, успел. Возможно, это была участь не только писем Воронского. Хотя паническим трусом Никитина считать не приходится — письма менее одиозных литераторов, ставших эмигрантами, в его архиве уцелели. Не сохранились в архиве Никитина письма Федина, который после смерти адресатов свои письма у их вдов изымал; лишь избранные письма Федина Никитину вошли в том фединских писем[674], а, судя по всему, переписка была обширная. Сохранились и опубликованы (не все и фрагментарно) 20 писем Никитину от К. Г. Паустовского 1939–1948 годов[675]. С Паустовским Никитина, несомненно, познакомил Федин (они с К. Г. тогда очень дружили); и почти в каждом письме что-то есть о Федине — рассказ о встрече Нового, 1945 года у Фединых: «Костя огласил Ваше письмо о шекспировских днях в Союзе писателей. Впечатление было сильное, — как от Вашего блестящего эпистолярного слога, так и от фактов, изложенных в этом письме…», или, скажем, в письме 16 ноября 1945-го: «Приехал Костя. Мы были у них. Сидели до трех часов ночи. Я подарил Косте старую открытку с видом Саратова. На обороте открытки напечатано: „Издание А. Е. Федина“, т. е. Александра Евграфовича Федина, отца известного беллетриста. Костя был растроган. Он пишет новый роман (19-й год)». Есть в письмах Паустовского и суждения о литературной работе Никитина: «Ник., дорогой, спасибо тебе за „Рассказы этих лет“. Снова я перечитал их и радовался их густоте и ясности и тому особому, что я никак не могу определить. В каждой настоящей вещи есть нечто от колдовства. Итак, ты колдун, прикидывающийся экспедитором». Сердечный тон отличает эти письма, как и чисто «Паустовский» стиль: «Ты — урбанист, ты потерял представление о прелести керосиновой лампы, осенних ночей в заглохшем деревенском саду, березовых дров, теплых русских печей и такой тишины, что слышно, как кричат за Окой в Окоемове петухи (за 4 километра)…»…

В никитинском архиве есть немало писем, так или иначе связанных с делами серапионовскими; они естественно разбиваются на две группы — хронологически.

Двадцатые годы

Записка Замятина

Никитин — ученик Замятина. 30 сентября 1920 года он писал Евгению Ивановичу: «… нетерпеливо дожидаюсь начала занятий с Вами. Я чувствую ту огромнейшую пользу, которую они мне принесли — и не знаю, чем смогу Вас за это отблагодарить. Из слепого Вы меня сделали зрячим. Буквально!»[676]. А через полтора года Никитин писал Воронскому, который Замятина политически не слишком жаловал, хотя литературное мастерство его признавал: «Кстати, о Замятине. Не влияет он на меня так, как вы думаете. Вначале может быть было, это верно… а теперь нет. Я не отрекаюсь от него, конечно, а просто по существу. Человек он хороший, „оппозиционер“ по природе — ну что поделаешь, интеллигентская замашка. Родиться бы ему вновь, пройти сквозь революционную жижу — здоров бы был»[677], а еще через год снова с какой-то обидой: «От Замятина я не отрекаюсь. Он показал мне — что слово имеет и скелет, и кровь, и мускулы, что это такой же организм, готовый анатомически и физиологически, как всякий организм. Не будь его, я, может быть, и не писал бы. Но как неправдоподобно сочетание меня и Замятина, так проявившееся за последнее время. Мы разные люди во всем. Соседство мое с ним сейчас присваивается мне, как политическая накладка, но ей-богу, снять её так же легко, как даме волосяную фальшивую накладку из-под своих волос…»[678]. Между тем, Замятин, в статье о Серапионах, напечатанной в том же 1922 году, писал о Никитине внимательно и строго (он — этого никто не делал — объединил в одну группу Серапионов Лунца, Каверина и Никитина — обычно Никитина не рассматривали вкупе с западниками). Рецензируя альманах «Серапионовы Братья», Замятин писал о рассказе Никитина «Дэзи»: «Это первая его попытка сойти с рельс сказа и дать то, что мне случалось называть „показом“… Получился поезд, составленный наполовину из аэропланов, наполовину из вагонов; аэропланы, разумеется, не летят. Но пусть даже катастрофа, пусть автор вылезет из неё в синяках — это все-таки хорошо, это говорит о том, что Никитин не хочет спокойной и прочной оседлости, не хочет стать добрым литературным помещиком. А оседлость у него уже была: превосходный, выдержанный, богатый свежими образами рассказ „Кол“. Рассказ этот был самым крупным в альманахе, и не попал он туда только по независящим от автора обстоятельствам»[679]. На зарубежные очерки, написанные после лихой поездки Никитина по Германии и Англии, очерки, которые бранили все Серапионы, Замятин напечатал неотразимо едкую рецензию в «Русском современнике» (1924. № 2), не оставлявшую от никитинской книжки «Сейчас на Западе», что называется, камня на камне. Надо отдать должное Никитину — он не обиделся и прошлого не вычеркивал; в написанной примерно в то же время краткой автобиографии Никитина говорится: «В литературу вступил в 1922 году. „Кол“ — написал и тут впервые познакомился с Горьким. Его слов никогда не забуду. Необыкновенный человек. Мастерству-ремеслу учил меня Замятин. Все начало прошло с Серапионами»[680]. А Замятин со временем Никитина «забыл»; во всяком случае, в интервью, по приезде во Францию (1932 год)[681], рассказывая о Серапионах, Замятин перечислил 6 имен, остальных обозначив «и др.» — Никитин попал в эти «и др.».

Карандашная записка Замятина (единственный замятинский документ в архиве Никитина) относится, естественно, к существенно более ранним временам:

«Дорогой Николай Николаевич,

должно быть, что Вы стучали ко мне утром. Я думал, что зовут к телефону, крепко выругался и закрылся плотнее подушкой. Чего Вы так рано уходите? Не торопитесь — будем вместе пить чай (На — „на заре ты меня не буди“)…

Евг. Замятин».[682]

Письма Ремизова

А. М. Ремизова называют среди тех старших современников, чья проза влияла на молодых «Серапионов» (элементы этого влияния очевидны у Зощенко и Никитина; недаром Ремизов выделял их из всех Серапионов). Вплоть до неожиданного для многих отъезда Ремизова из России (это произошло 5 августа 1921 года) Серапионы к нему сердечно относились. Более того, можно усмотреть в самом Серапионовом Братстве некий элемент игры (шутливые звания участников и т. д.), напоминающей, разумеется, лишь по форме, но никак не по существу Братства, ремизовскую Обезьянью Великую Вольную Палату, которая была игрой стопроцентной. Заметим, что Серапионы Зощенко, Никитин, Федин и Познер были удостоены Ремизовым званий Кавалеров Обезвелволпала различного типа с выдачей соответствующих грамот[683] (образцы этой дивной каллиграфии Ремизова теперь общеизвестны[684]). Однако отъезд Ремизова почти все Серапионы осудили, и отношения их прервались. В книге «Горький среди нас» Федин пишет об отъезде Ремизова как о шаге, от которого Серапионы «разинули от удивления рты и онемели»[685]. То, что это не позднейшая реконструкция оценки, видно из дневников М. Зощенко 1921 года, в которых суждение об отъезде Ремизова столь же определенно: «Убежал Ремизов. Дико»[686]. Сам Ремизов о своем отъезде «по беженскому билету» высказывался, как о временном; свои планы формулировал четко: «Прикоснувшись к старым камням Европы, набраться силы и вернуться назад в Россию, — русскому писателю без русской стихии жить невозможно»[687]. Мосты, таким образом, сожжены не были, но в возвращение Ремизова, надо думать, никто из Серапионов не верил, хотя Ремизова продолжали печатать в СССР и спустя несколько лет после «побега»[688]. Никитин отношений с Алексеем Михайловичем не прервал; возможно, этому способствовал и его друг Борис Пильняк, ездивший в 1922 году на Запад и общавшийся в Берлине с Ремизовым. Открещиваясь от идейного влияния еще не эмигрировавшего Замятина, Никитин о Ремизове никаких публичных высказываний себе не позволял (может быть, оттого, что влиянием Ремизова его не попрекали, хотя могли). Более того, Никитин с Ремизовым переписывался. Опубликованы два фрагмента писем Никитина Ремизову 1922 года[689]: в письме от 4 марта он рассказывал о жизни Серапионов, писал о Всев. Иванове, а 14 апреля писал Ремизову о его книге «Огненная Россия»: «… незабываемая книга, вещая. Если пня не осталось бы, если бы все было пропито, то по „Огненной“ можно рассудить и о боли нашей, и о гневе, о восторге и плаче. Когда читал я — слезы капали. Точно не Вы — а птица Див пела мне. Огненная — гимн Революции, Бунту Русскому. Не забывайте Кавалера Вашего Олонецкого — грамоты жалованной до сих пор из Палаты не получил». В мае 1922 г. Ремизов напечатал рассказ Никитина «Мокей» в берлинском «Голосе России»[690]. Собираясь в 1923 году (по стопам Пильняка) на Запад, Никитин, по-видимому, о своих планах Ремизова известил. В Германии Никитин находился в июне-июле 1923 года и часто виделся с Ремизовым. 24 июня 1923 года Ремизов сообщал Пильняку: «… 18-го с<его>/м<есяца> приехал Никитин. В тот же вечер взят был с него обезьяний хабар в 25.000 м<арок> и бутылка Doura Portwein (Таррагона больше не употребляется!)… С Никитиным пошлю книги. — Сейчас он захворал — лежит простудился: без калош привычному человеку трудно… Из рассказов Ник<итина> понял, что соваться мне с своими книгами в Россию бесполезно…»[691]. 15 июля 1923 г. Никитин сообщал Лунцу в Гамбург из Берлина: «Вожусь здесь с Зайцевым и Ремизовым»[692]; именно от Ремизова Лунц узнал о приезде Никитина в Берлин[693].

Второй раз Никитин попал на Запад (в Париж) летом 1928 года, и перед поездкой сообщил о ней Ремизову[694]; в Париже, по всей вероятности, Никитин с Ремизовым виделся, и виделся в последний раз: больше его на Запад не выпускали; после 1928 года переписка Никитина с Ремизовым прекратилась.

Первое из писем Ремизова — явный ответ на сообщение Никитина о намерении отправиться в Германию (все особенности писем Ремизова и, в частности, их строфика, сохранены[695]):

«17. 5. 23.

Дорогой Николай Николаевич!

Пишите!

Карточку фотогр<афическую> пришлите, пока все, что придумал.

Надо вам сюда приехать с Бор<исом>. Андр<еевичем Пильняком>[696]. Хоть на краткий срок.

Визу — через Представительство просите.

Я думаю, Вам удалось бы здесь устроить книги.

Только, конечно на герм<анские> Марки.

Вообще-то с книгами стало очень трудно.

Но на вас, как на нового

Могут позариться

Пишите!

Серафима Павловна[697] кланяет<ся>

АР

Сейчас пришел Алекс<андр>, Васильевич Бахрак[698]

Очень внимательный к всякому живопис пис’у

Я ему рассказал о нашем Лондоне[699] он знает и вас и Пильняка

И писал неоднократно он может сделать для нашего издания пишите и ему

Вот его адрес и это он сам пишет[700]

Regensburgerstr. 13 bei Lewin

Напишите о Ваших издательских планах, постараюсь быть Вам полезен (только сообщите все данные поточнее) Конечно, лучше всего приезжайте сами — на месте всегда лучше устроить. А если что надо — черкните.

Жму руку Александр Бахрах»[701].

Второе письмо — тоже до первой поездки Никитина[702]:

«25. 5. 23.

Дорогой Николай Николаевич!

Утро вечера муд

Пиль<няк> писал вчера ночью, вам на рассвете

пишите, приезжайте и Пильняка берите

подышать „вольным эмигрантским воздухом“ в

Берлине.

будете тут читать целый вечер

пойдут вас слушать

Советую вам слепиться с Бахрахом — он вам много может устроить

а так будьте осторожны, много тут

шатии всякой.

Пришлите мне 2 фотограф<ические> карточки (обе с автографом на одной мне, а на другой только

подпись. Это для венского журнала)

и не бросайте ваших писем (все мне отдайте, в Россию пока не везите)

Захватите только Пильняка

без него скучно

или пускай в Италии посидит с неделю

живо вытурят!

и в Берлин. Книг ваших нет у меня

Мои я все дам здесь

А хорошо это вы подметили о „сри“.

Почему Алянский[703] пропал, не пишет никому.

Обещал мне „бесов, дейст.“ и „иуду“[704]

и ничего

Серафима Павловна кланяется

АР»

В 1928 году Никитин, снова собравшись в Европу, сообщил о своем намерении жившему в Париже Ремизову; вот его ответ[705]:

«26. 6. 28.

Paris.

Дорогой Николай Николаевич

Я очень хочу вас повидать и расспросить вас о вашем и о других писателях когда будете в Париже, пошлите мне pneu (pneumatique[706]) марка 1 fr 50с.

Monsieur A. Remizof.

120 bis av. Mozart

5 villa Flore

Paris XVIe

Я сейчас же вам отвечу:

Напишу вам какой вечер (в 9 ч.) и очень прошу вас не берите себе провожатых. Я хочу с вами поговорить, а ни с кем. Я вам нарисую план и какие мэтро или в авто (здесь дешево)

Париж город безтелефонный

Звонят только в кафе

Я очень мало кого вижу. И не имею отношения ни к каким редакциям. Жду вас.

Посылаю еще книги вышед<шие в> 1924 г.

Храню 4 года»

Это последнее письмо Ремизова, сохранившееся в архиве Никитина.

Письма Лунца

В Серапионовом Братстве Лев Лунц и Николай Никитин стояли по разные стороны «баррикад»: Лунц был западником, а Никитин — «восточником». Тяжело больному Лунцу в мае 1923 года ГПУ дало разрешение выехать на стажировку в Испанию. На его проводах в Петербурге Никитина не было: он уже отправился в Европу. 7 июня 1923 года Лунц приехал в Гамбург, где находились его, эмигрировавшие из России, родители. 16 июня на два дня Лунц отправился в Берлин, надеясь повидаться с Горьким; в Берлине он встречался с Ходасевичем, Шкловским и Эренбургом. 18 июня Лунц из Берлина сообщил Горькому, что приехать к нему в Шварцвальд не сможет из-за усилившейся болезни, требующей срочного санаторного лечения, и вернулся в Гамбург. 20 июня уже из Гамбурга он сообщал Серапионам: «Потрясающая новость — от Ремизова. В Берлин на днях приезжает Никитин, а за ним и Пильняк. Что такое с ними приключилось в Англии? Пильняка в Берлине собираются бить кучи людей. Все его ненавидят. Никитина ждут мирно. Жаль, что я не успел написать Коле <Никитину — Б.Ф.> в Лондон, чтоб он проездом через Гамбург зашел ко мне»[707]. О поездке Никитина в Лондон Лунц знал, известен ему был и предполагавшийся лондонский адрес Никитина. Написанная Лунцем открытка Никитина в Лондоне не застала (во всяком случае, она у него не сохранилась). Вернувшийся в Гамбург Лунц на следующий день, 21 июня, получил из Берлина телеграмму Никитина[708] о том, что он в Берлине, писать ему следует на адрес Ходасевича (Берлин, пансион Крампе), и в Англию он вернется позже. Лунц ответил Никитину тотчас же:

«Herrn Wl. Chodasevitch (fur N. Nikitin).

Berlin, Victiria Louise Platz 9.

Pension Crampe.

21/VI <1923> Hamburg Мой адрес: Gsestrasse 88, bei Wolf.

Никитин милый! Конечно, вчера отослал тебе открытку в Лондон, а сегодня получил ответ из Берлина. Слушай, дорогой! Приехать снова в эту проклятую столицу не могу, болен. А в начале будущей недели ложусь на 6 недель в санаторию. Так что не увидимся — Поэтому: не позже вторника приезжай ко мне в Гамбург. Поезда в 6.35, 12.30, 3 ч. Очень легкий путь, ресторан и т. д. А Гамбург — гениальный город, в сто раз лучше Берлина[709]. Чорт знает, как здесь хорошо! Приезжай, приезжай! Моя сестра[710] похорошела. Приезжай! Отпиши мне во всяком случае. А кроме того завтра, 22-го, вечером, позвони мне сюда в Гамбург по телефону: „Fernamt, Hamburg; Mercur 73–32“.

Целую Лева»[711].

На приглашение Лунца приехать в Гамбург Никитин не ответил, а в письме от 15 июля объяснял это так: «Я ждал тебя в Берлине. Мне говорили <по-видимому, Ходасевич — Б.Ф.>, что проездом в Шварцвальд ты должен заглянуть и сюда. Потом мне сказали, что ты болен, я в это время собирался обратно и намеревался в Гамбурге нагрянуть к тебе, как снег на голову, без письма — сюрпризом. Сюрприз же вышел плохой — п. ч. неожиданно я застрял из-за разных документов и прочих несчастий». Тогдашняя жена Ходасевича Нина Берберова, знавшая Никитина в Питере, увидев его в пансионе Крампе, была потрясена переменой; она вспоминала первые берлинские дни Никитина: «Серапионов Брат Н. Никитин, вчера приехавший из Петербурга, буйный, как с цепи сорвавшийся, весь день покупал себе носки и галстуки в магазине Кадеве[712], потом выпил и привел к себе уличную девицу с угла Мотцштрассе»[713]. Это цитата из книги «Курсив мой», а в июне 1923 года, что называется, по горячим следам, Берберова написала об этом эпизоде Лунцу; вот что он ей ответил 25 июня 1923 г.: «Очень грустно слышать, хотя не мне, конечно, привыкать к Никитинскому времяпрепровождению. Больно за Зою[714], а так Никитин и всегда был и будет милым прохвостом. Очень прошу Вас насплетничать мне о нем побольше. Мой Серапионов долг доносить о его действиях конклаву. Обо мне не говорите ему ничего. Хочется его испытать: напишет он мне письмо или нет? (Не намекайте ему!)»[715]. 10 июля Лунц жаловался Серапионам на Никитина: «Этот подлец так мне и не пишет. Ни звука. Мне, умирающему!»[716]. Несомненно, под впечатлением письма Берберовой 26 июня 1923 г. Лунц сообщал Горькому: «Кстати, Никитин сейчас в Берлине. „Гастролирует“»[717]. О впечатлениях берлинской встречи с Никитиным докладывал Горькому Виктор Шкловский: «Никитин немножко опильняковел. Привожу его в чувство. Но он улетел в Лондон. Остается только молиться за него» (письмо от 16 июля 1923 г.)[718].

Никитин написал Лунцу только перед самым отбытием из Берлина в Лондон, 15 июля 1923 года; он писал: «Запад — должен раздвинуть черепную коробку. Но сидеть здесь нельзя. Если не бывать в России, тут можно сдохнуть. В России — глухая китайская стена, Россия — ночь, но мы должны быть светляками, наше место там. Мы свободнее здесь, но я не чувствую стен, в которые можно было бы опереться, чтобы почувствовать сопротивление, потому всякий писатель здесь, как болван, с отброшенными в стороны руками, но без напряжения. Брат мой, ты, конечно, вернешься на свою землю? У Германии — чужое небо и чужая жизнь. Русские здесь, как клопы в уездной гостинице. К ним привыкли, но в несчастной жизни германского народа какие мы лишние, пустые, ненужные».

Лунц ответил Никитину сразу же:

«Konigstein in Taunus, 18/VII 1923.

Милый Коля!

Так ты и не смог без онанизма: нет-нет, а ввернул его под конец письма[719]. Верен себе. Чорт с тобой!

Вообще, я уж давно дал слово на Тебя ни за что никогда не сердиться. Ведь ты — „милейший прохвост“. И если ты не отвечал мне — знал заранее: крутится. А раз нашел все-таки, — значит, докрутился…

Нет, без шуток: спасибо за большое и патетическое письмо. Не ожидал, растроган.

Запад, Лондон, Россия, родина — я тебя, конечно, понимаю. Но мне все это представляется много проще и — красивей. Ты очень хорошо написал о „русских стенах, на которые можно опереться“. Но, поверь мне, то же чувствует немец в Германии, абиссинец в Абиссинии и индус в Индии. Каждому его родина кажется лучшей для него, его язык лучшим для него, и горе тому, кто в этом усомнится! Так же точно мне моя мама дороже всех, для меня она лучшая из мам, а для тебя, разумеется, твоя дороже и дороже и лучше. Но говорить, что Россия вообще лучше других стран — бахвальство и идиотизм. Для нас выбора нет и не может быть: наш язык. Наша земля. Наша плоть и кровь — там, как бы плохо или хорошо там ни было. Ты знаешь, Коля, что я, не в пример Тебе, никакой властью не восхищен, ни Царя, ни Советов не благословляю, ни во что не верю, кроме:

1) родины, патриотизма

2) чадолюбия — 12 человек детей, и ни копейки меньше!

Так вот когда, гражд<анская> война, мне наплевать. Но поляков во время войны — не терплю. И все же: самые ненавистные для меня течения это „скифство“, „евразийство“ и всякие разновидности, кончая „патриотизмом“ Пильняка. Это ура-патриотизм невеж и недоучек, хвастающихся своей темнотой. Нет, на Западе учиться надо долго и много. Но иностранцам жить должно за границей. А то наши русские в Берлине живут там неизвестно почему (не политические), скулят, лопают бифштексы и ругают немцев. Поучились бы у них работать, сволочи, или назад в Россию езжали бы. Брр, ненавижу.

Прости меня, дорогой, за эту длинную тираду. Но и ты писал про „это“ с пафосом и даже я о родине иначе говорить не могу. И вообще такие писания небесполезны. О совокупленьях и т. п. успеется всегда.

Из Петербурга я выехал неделю через после тебя. Так что ничего нового рассказать не могу. Зойка[720] неприлично тоскует по тебе и разбивает сердца в „Правде“[721]. Перед моим отъездом устроили у неё отвальную и ставили кино[722] про тебя с Пильняком в Англии. Шумный успех. Федин играл тебя гениально. В июне все Серапионы, кроме Кости[723], разъехались.

А я лежу в санатории больной. Очень серьезно, как ни странно. И не знаю, когда и чем это кончится. Температура все поднимается и, вообще, плохо. Нервничаю из-за денег. Живу тут в дорогой санатории на отцовский счет, и это меня мучает. Отец, конечно, сердится на меня за это „мучение“, но мне от этого не легче.

Если выздоровею — к сентябрю собираюсь: или 1) дальше в Европу учиться, или 2) назад в Питер. Первое почти невозможно из-за денег, так что

Когда мы встретимся на Эртелевском?[724]

А пока пиши. Впрочем, если ты будешь отвечать с прежней быстротой, то твое письмо подоспеет к моим похоронам. Пильняку поклонись. Он сволочь на людях, но за-проста — хороший человек[725]. Потом у него такие то-о-олстые дети!

Плохо, Коленька! Хандрю!

Целую Лева.

Написал гениальный киносценарий[726].

Пиши на Hamburg (Gsestrasse 88 (bei Wolf), оттуда перешлют».

На сей раз Никитин ответил быстро; в письме от 23 июля из Лондона говорится: «Не кричи, пожалуйста, что надо у Европы учиться. Это все знают без тебя. Говоря, что Россия лучше других стран (хотя я никак не могу припомнить — действительно ли я говорил это), я совсем не думал бахвалиться, — она мне роднее, милее, ближе… Я верю в добро моей страны. С тех пор, как я побывал в Берлине, меня не соблазняет умение рассуждать спокойно и здраво — т. е. „объективная“ точка зрения (Ходасевичская). М. б. мне ехать сейчас в Россию наиболее тяжело, чем тогда — когда я там жил, не выезжая. Но возвращаюсь я, умудренный — здоровье страны не в отыскании её зла, а в нахождении добра. Т. е., м. б. то, чего требовали (паршивое слово) большевики. Должен тебя предупредить, что эту мудрость я почерпнул, отнюдь не толкаясь в передних советских канцелярий, я не был ни в одной, а насмотревшись на заграничную жизнь, вернее, присмотревшись к ней». Это письмо Никитина свидетельствовало о его несомненной зоркости (скажем, он писал о слоях русской эмиграции в Берлине: «При самых идеалистических мыслях, они все-таки воняют нетерпимостью и ненавистью, и эмигрантская молодежь (с ней мне приходилось сталкиваться) так же воняет тупостью, как наши комсомольцы. Нетерпимость эта разлита щедро даже в теперешнем Горьком»).

По возвращении Никитина в Россию серапионовские «барышни» встретили его доброжелательно (Л. Б. Харитон сообщала Лунцу: «Приехал Николай. Ему Англия принесла пользу: посолиднел, стал мягче, заносчивость куда-то исчезла, и, вообще, ужасно милый»), но Братья были не в пример суровей. 9 октября 1923 года Каверин писал Лунцу: «Вчера впервые увидел Никитина после его поездки. Он выпустил книгу „Бунт“, половина в ней неприкрытая… халтура. Ему ужасно вреден успех. То, что он чувствует себя известным писателем, обходится ему дороже его славы. Он собирается писать Алтайскую (против ожидания, не английскую) повесть Если не сорвется — то все у него будет ладно». Н. Тихонов в подробном отчете о работе Серапионов для Лунца написал: «Коля Никитин — редактор — персона — вершина… Фельетоны его „Путешествие в Рур“ можно с легкостью пустить путешествовать к центру земли. Лева — серьезно, фельетоны — плохи. И плохо то, что там не мысли хромают, и не стиль, а наоборот: все гладко — но все ростом в два вершка и газетно — только газетно, и все впопыхах и с ветерка, с чужих слов. Бедный Коля! Пильняк хитрей, Пильняк, отбросив всякий „белый“ стиль, написал пару хороших, честных фельетонов об Англии, и за это его грызут газеты…». Наиболее резок был в письме Лунцу Федин: упомянув о «систематическом отсутствии» Никитина на серапионовских сборищах, он вынес приговор: «Но никто не жалеет о нем».

Из Петрограда Н. Н. и З. А. Никитины отправили Лунцу два письма (по одному каждый) 25 сентября 1923 г.; они чувствовали себя счастливыми, и рефреном никитинского письма было «Женись, брат Лунц, женись». Тяжело больной Лунц пытался ответить им в тон («Разводись, брат Никитин, разводись» и «Выходи снова замуж, Зоя, выходи»[727]), но, похоже, дописать письмо сил не нашел.

Первые успехи, безусловно, вскружили Никитину голову; уже в 1923 году Серапионы дружно отмечали: качество его прозы падает. Лунц с ними соглашался. «Колька Никитин меня огорчает, — читаем в его письме Федину. — Он хороший парень, только дурак, что бегает за „bella gloria“, а та лягается больно»[728]. Прекрасная слава, действительно, больно лягалась. Никитин торопливо писал очерки о Западе и авантюрные книжки, но выдержать уровень первых своих рассказов уже не мог. Лунц жаловался Горькому: «Никитин пишет прескверные фельетоны в „Правде“ и вообще ведет себя по-московски. Мне это очень горько, потому что Никитин был одним из первых Серапионов. Но он — карьерист. Ему же будет хуже»[729]. Однако, отчаянно ругая Никитина, Серапионы не порывали с ним. В 1924 году Замятин информировал Лунца: «С Ник. Никитиным у братьев coitus, кажется, помаленьку налаживается»[730].

Какие бы слухи ни доходили до Лунца, он, и осуждая Никитина[731], не забывал, что говорит об одном из первых Серапионов: «Делай со мной что хочешь, Костя, — писал он Федину, — я все-таки ощущаю его как брата, несмотря на все его хамства. Брат всегда остается братом…»[732].

Памяти Лунца Никитин посвятил некролог в «Ленинградской правде»[733] и рассказ «Могила Панбурлея»…

Письмо Пильняка

Никитин чувствовал критическое отношение прочих Серапионов к Пильняку. Поэтому он писал Лунцу из Берлина 15 июля 1923 года (может быть, и не вполне чистосердечно): «Страшно жалею, что не застал Горького, мне кажется, что он на меня сердится. По-видимому — моя совместная поездка с Пильняком ему не нравится. Я человек тихий, — Пильняк — модник и рекламист. Мы люди — разные, мы сойдемся в вагоне, в квартире, в кабаке, за рюмкой — но душой, по-видимому, никогда». В РГАЛИ, где хранятся письма из архива Никитина, посланий от Пильняка нет (не считая коротенького письмеца 1932 года из Заполярья, написанного совместно с прозаиком Н. Н. Зарудиным — Никитину и его второй жене; оно вошло в том пильняковских писем[734]). Но в ИРЛИ хранится поступившая туда в 1997 г. машинописная копия письма Пильняка, посланного Никитину после их с Пильняком возвращении из Англии — 22 ноября 1923 г.:

«КОЛОМЕНСКИЙ

Николы-на-Посадьях

Пильняковых

ДЕЛ

ВЕЛИКИЙ ДИВАН

№ — ЭЭXX

22 / XI / 923

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие тов. Никитину, Ник. Ник., в том, что Пильняку-на-Посадьях очень нехорошо живется, его жена больна брюшным тифом, денег у него нет, а есть скучные мысли об одиночестве, о кортошке (так! — Б.Ф.), о ненужности, и даже алкоголь не веселит. — Микитка, милый, прости, что пишу я тебе так редко и все о делах. Поцелуй Зайца[735], — он, говорят, нездоров.

— Дела же: —

I) Из Аркоса я получил две подряд бумаги на твое и мое имя, в оных настоятельно просится, чтоб мы вместе внесли по 9 фунт. 9 шил. за наш проезд из Кардифа в Петербург, и угрожается. Я эти — за себя — деньги уже внес и там, внося, сообщил, что обязуюсь предупредить и тебя. ЧТО И УДОСТОВЕРЯЮ.

II) У меня очень плохо (очень, очень.) обстоит с деньгами, — ничего, кроме долгов и чуть-чуть начатого романа, и трех червонцев, и тысячи обязательств, и месяца кобалы (так! — Б.Ф.)… И ВОТ: у меня скопилась книжечка „Английских рассказов“ (злополучные очерки переделаны неузнаваемо и хорошо), размером в три листа, — и вот (с такими просьбами я обращаюсь редко, и мне всегда трудно), будь добр, или сам, или попроси Лидочку[736] (и сам и Лидочка) — потолкуйте с издателями, не возьмут ли издать, только — чтоб денег. — И ответа я жду от тебя как можно скоро, и результатного ответа, и денег. Книгу я посвящаю тебе. В неё входят: „Speranza“, „Старый мир“, „Глава из повести в письмах, которую нельзя окончить“, и все.

III) Целую тебя крепко, напиши о себе, о делах своих, о заботах, — возможно скорей, денег нет, а жена больна, не встает, не встанет еще месяца два. Поцелуй Лидочку, друзей, всех.

КОЛНИКПИЛДЕК ВЕЛДИВ

Секретарь»[737].

Книга Пильняка «Английские рассказы» действительно вышла в 1924 году. Но Никитин к этому никакого отношения не имел. Когда Пильняк обратился к нему с просьбой о помощи, у него давно уже был заключен договор на «Английские рассказы» с питерским издательством «Время», которое как раз в те дни расторгло этот договор, испугавшись «общественной» критики пильняковских очерков об Англии (1 декабря 1923 г. Пильняк договор вернул[738]). Тогда, не очень надеясь на Никитина, Пильняк 28 ноября 1923 года предложил «Английские рассказы» А. К. Воронскому — он-то их и напечатал в издательстве «Круг», которым руководил.

Письма Слонимского и др.

Живя в одном городе, Слонимский и Никитин, понятно, не переписывались, но в сентябре 1923 года, вернувшись из поездки по Западу в Питер, Никитин Слонимского там не застал. Вместе со Шварцем Слонимский уехал в начале лета в Донбасс (точнее, в Бахмут), потом вернулся в Питер на короткое время и тогда Л. Харитон написала о нем Лунцу: «Приехал неожиданно, загорелый, пополневший, заявил, что ничего, кроме молока, в рот не берет, что на юге — рай, пишет там в комнате, где галдят 5 Шварцев — и хоть бы что. Ночью лежит в степи и разговаривает на мировые темы: родился поросенок с дефектом. Нужна операция и т. д. … Писал он там много. Когда не стало денег, пошел в „Кочегарку“. Там его узнали по портрету из „Литер. Записок“[739] и сразу дали солидный аванс, а потом предложили руководить начинающими писателями. И вот Мишка предпочитает генеральство в Бахмуте прозябанью в Питере». О литературных планах, возникших в Бахмуте, вспоминал Евгений Шварц — это он предложил Слонимскому отправиться в южные края (Шварц родился и провел детские годы в Майкопе): «В июне 1923 года мы с Мишей Слонимским поехали гостить на соляной рудник имени Либкнехта под Бахмутом… Когда пришло время возвращаться в Петроград, Слонимский зашел в редакцию. Чтобы помогли ему с билетом. С железнодорожной броней. И редактор предложил ему организовать при газете журнал „Забой“. И Слонимский согласился с тем, что секретарем журнала останусь я. Мы съездим в Ленинград, вернемся и все наладим. После чего я останусь еще на два-три месяца, а он, Слонимский, уедет и будет держать связь с журналом, посылать материал из Ленинграда. Так мы и договорились. И уехали. И вернулись обратно. К нашему ужасу, старого редактора на месте не оказалось. Новый, по фамилии Валь, худенький, с безумными глазами, маленькой бородкой, с перекошенным от вечного гнева ртом, пришиб нас своей энергией. Он потребовал, чтобы мы, пока собирают материал для журнала, сотрудничали в газете…»[740]. Вот с упоминания Валериана Валя, читающего повесть Никитина, и начинается первое письмо Слонимского вернувшемуся с Запада Никитину:

«Коля, Валь тебе кланяется. Валь — это редактор „Всероссийской кочегарки“. Он сидит у себя в кабинете и рычит. Все дрожат, а он читает „Полет“[741] и ему нравится. „Полет“ идет в первом номере и на первом месте. Донбасс рвет на себе одежды от нетерпения прочесть „Три главы из повести“. Зоя — тоже.

Если ты Зою обижаешь — не обижай. Если не обижаешь — обижай. Во всяком случае три червонца я тебе пока выслал. Что будет дальше — об этом знает только контора книгоиздательства „Донбасс“ и метеорологическая станция. Контора жмется, а по Донбассу тайфун. Пыль нестерпимая и нестерпимой силы, что даже Груздева опрокидывает.

В Бахмуте тебе дела бы не было никакого: даже Валь говорит, что женщины бахмутские дрянь!*) — зато на рудниках Илья Груздев[742] завел уже три романа, и на него очередь. Это тебе не Восток и Запад, а Север и Юг. „Рвотный форт“, представь себе, <1 слово нрзб> тут нравится. Я уговаривал, что „Пес“[743] лучше, а мне не верят. Но „Рвотный форт“, не подумай худого, я тоже рекламирую. Вообще я, к сожалению, честный Серапион. Кстати: сегодня день св. Серапиона. Поздравляю и принимаю поздравления.

В общем через полторы недели приеду. Зое — такие чувства, которые никак нельзя передавать через тебя.

Мл.

21/IX 23 г.

________________________________________

*) Верно — примеч<ание> секретаря

Верно — секретарь журнала Е. Шварц

Привет тебе, Зое и Лиде[744]»[745].

Еще одно послание от Слонимского пришло летом 1924 года (почтовый штемпель 9 июня 1924) — тоже с юга:

«Коля! Адрес мой: Геленджик (Черноморская губ.) улица Луначарского дом 8 дача Капуци (угол Кладбищенской).

Скажу прямо: море, горы, жара, а с деньгами — труба. Денег мало. Поэтому: может ли „Ленинград“[746] выслать мне аванс? Все, что нужно (скажи, что нужно) — вышлю немедля. Ответь: возможен аванс или нет? Если возможен — буду в восторге.

Зою целуй. Напишу подробней.

Миша»

Засим в переписке Слонимского с Никитиным наступает двадцатилетний перерыв (во время которого Слонимский сам становится деятелем ленинградских редакций и издательств); к письмам Слонимского мы вернемся, когда речь пойдет о военном времени.

А сейчас еще несколько писательских писем 1923–24 годов из почты Никитина.

Несомненно легкий и общительный характер Никника проявился в его общении с московским писателем Андреем Соболем, человеком трудным, хотя отнюдь не закрытым для других. 29 ноября 1923 года Соболь пишет Никитину: «…У нас все по-старому. Изредка пьем. Приехала Сейфуллина — занятный человек. Шум насчет истории с Есениным и пр.[747] Волнение умов. Кажется, ущемляют их здорово. А по-моему напрасно. Они вроде стрелочников. Инженеры воровали, а стрелочник виноват. Они под хмельком сказали вслух то, о чем трезво думают 75 % нашей братии. К чему же весь гомон! Я все еще торчу над корректурой[748], пишу мало. Завидую — ты разъезжаешь»[749]. Зная, что Никитин — в редколлегии журнала «Петроград» (с 1924 г. — «Ленинград»), Соболь присылал ему свою прозу, расспрашивал о возможном гонораре. 26 апреля 1924 года он писал: «Тут новою ничего. Лично у меня дела дрянь — ничего, ничего не пишу, бегаю за червонцем, а он от меня. Мечтаю (понимаешь, воистину мечтаю), как институтка о лете, о том, чтоб хоть на месяц вырваться и хоть один месяц поработать, но боюсь, что и это пролетит, как моя поездка в Питер. Да, видел томик — французские переводы вещей: твоих, Пильняка, Эренбурга и Ремизова. Довольно изящный с виду томик; название такое: „Сцены русской революции“. Живем все по-старому. Пасха на носу, а вот сейчас пишу тебе — мерзну: вечера осенние».

Вскоре Соболю удалось выбраться в солнечную Италию, но и там он брюзжал и жаловался и, как точно написал об этом Эренбург Лидину: «Вчера получил письмо от Соболя из Сорренто. Конечно, хандрит и… мерзнет»[750]…

В Москве Никитин не замыкался только на редакторе и издателе Воронском. Но, прежде чем привести следующее письмо Никитину — цитата из статьи, озаглавленной «Где же новая литература?» и напечатанной в 1924 году в Москве:

«Парадокс нашего времени заключается в том, что новую литературу делает старшее поколение. Молодые же наши отражатели быта непомерно быстро выдохлись, творчески износили себя, одряхлели… Старшее поколение ищет новую литературную форму и находит её. Скрытое под поверхностью эти годы, пока зыбилась мелкая суетливая волна революционно-бытового репортажа — оно, это поколение писателей, подымается сейчас на поверхность и дает большую волну, которая перехлестывает мелкую зыбь… И немудрено! Ведь, „серапионы“ наши всех мастей и оттенков „человека забыли“. Величайшую конкретность его переживаний заместили социологическими обобщениями дурного пошиба, истерикой славянщины, поверхностным фольклором и речевыми вольтами. И как же шумели они, как раздуты были шумливой газетной критикой!..

Вместо не помнящих родства маленьких кузенов литературы, маленькими мозгами не охватывавших горизонта, не постигавших эпохи, не проникавших в интимную глубину распада, расплавления и формовки человеческой особи — вместо них в новую литературу вернулись „из побывки“ — люди зрелые, переболевшие, испытавшие, с внутренне-углубленным душевно-духовным опытом, вяжущие исторически преемственную и национально едино-сущую нить нашей величайшей в мире литературы… Увы! Парадокс нашего времени безжалостен к этой литературной молодежи».

Слова о литературных кузенах — конечно, тыняновские[751], но это не Тынянов. Этой Исай Лежнев, редактор издававшегося с 1922 года литературно-политического журнала «Новая Россия». Первые два номера этого журнала вышли в Питере, после чего журнал был закрыт, а его редактора должны были выслать вместе с другими не угодными режиму гуманитариями, однако не выслали и даже разрешили продолжить издание журнала (он стал выходить в Москве: сначала под названием «Россия», затем опять «Новая Россия»), в 1926 году журнал закрыли уже окончательно и его главного редактора И. Г. Лежнева таки выслали из СССР (правда за границей он перековался, в 1930-м ему разрешили вернуться в СССР, приняли в ВКП(б) и он верой и правдой служил Сталину — но это уже другой сюжет). А сейчас скажем, что в 1923 году Никитин продолжил наверняка начавшееся еще в Питере деловое знакомство с Лежневым и, вскоре после своего возвращения из зарубежной поездки, написал ему. В ответ Никитина ждало большое комплиментарное письмо. Словесные авансы в нем были даны Лежневым немалые. Возможно, быстро почувствовав их неоплаченность, Лежнев меньше чем через год и ополчился на всех Серапионов с цитированной резкостью.

Вот как удачно для Никитина все начиналось:

«Москва, 17 ноября 23.

Дорогой Николай Николаевич!

Письмо Ваше было мне по-настоящему приятно. Из письма для меня обнаружилось: 1) что вы умеете работать — в русских условиях явление редкое; заграничная книжка[752] в 7 листов сделана в каких-нибудь полтора месяца. Был у меня вчера Пильняк; он за это время успел несравненно меньше; 2) что вы — умница — явление не менее редкое. Так или иначе (подробности неинтересны) Вам удалось снять табу с „Полета“. Вы его сейчас использоваете в двух направлениях (в журнале и — отдельной книжкой); 3) что устроились Вы хорошо. Квартира Ваша прекрасна — это я видел. Вина не отведывал, но, как все непьющие, обладаю фантазией безнадежного алкоголика; а факты с Есениным и Клюевым — факты, стало быть, вещь упрямая; 4) что жена Ваша очаровательна; это я знал, впрочем, помимо письма и независимо от него; 5) что рассказ с „Сигом“ (а человек Вы умный, и потому здесь не станете халтурить) — у Вас выйдет. В виду всего вышеизложенного, приветствую Вас и за отсутствием бокала с шампанским — подымаю за Ваш успех чернильницу. Мой краткий спич вот: пусть Ваши чернила будут также остры и шипучи, как шампанское. Рассказу Вашему буду рад. Приписки же к „Полету“ в интересах все того же ума и такта — делать не советую. Знайте мудрое правило: никогда не надо выбалтывать все до конца… Вы не можете не знать, что за „Полет“ в Вашу икру вгрызется целая стая собак. Сейчас, кстати, они организуются в великое собачье объединение для борьбы со всеми талантливыми людьми без различия пола, национальности и даже партийного исповедания — Вы не минуете общей участи. Тогда Ваша проектируемая приписка к книге в виде письма в редакцию, будет вполне уместна и — сверх того — служить к вящей рекламе книги. Реклама — это совсем не стыдно. Кто этого не понимает, тот не только бездарен, но даже верх того — претенциозно бездарен, а это уже совсем безнадежно… Пришлите свою книгу и — для отзыва — первый номер „Звезды“.

Будьте бодры и умны. Привет Вашей жене. Любящий Вас Ис. Лежнев»[753].

Любовь, как видим, оказалась недолгой…

Письма Эренбурга

29 декабря 1922 года Никитин писал Воронскому: «Эренбург? Эклектичен, как щенок, лающий на 10 лаев, под всех знакомых взрослых собак. Вам, конечно, может нравиться его „Курбов“, но если вы вглядитесь в ритм вещи, в стиль диалога, в эту отрывочность, ненужность вещей, о которых сообщают действующие лица, диалог — тоже ритмичный, вы скажете — Белый. Жалко только, что однопроцентный раствор… Мне Чапыгин интересен больше»[754]. Это отзыв о втором романе Эренбурга «Жизнь и гибель Николая Курбова», который написан действительно не без влияния Андрея Белого (заметим, что, готовя роман к печати, Эренбург, «беловщину», как он это тогда назвал, пытался ослабить)… Эренбург, в то время и свою очередь, знал лишь один рассказ Никитина («Дези», опубликованный в альманахе «Серапионовы Братья») и об этой вещи в письме М. М. Шкапской (14 мая 1922 года) высказался так: «„Дэзи“ Никитина очень хорошо задумана, но скверно сделана»[755]. Среди эренбурговских высказываний о Серапионах характерно такое — в письме к Е. Г. Полонской от 25 ноября 1922 года: «Я всех их заглазно очень люблю, в особенности тех, которые не живописуют истинно русскую деревню и не знаются с Пильняком»[756]. В ту пору Никитин как раз живописал истинно русскую деревню и знался с Пильняком.

Эти (взаимные) суждения — литературны. Ортодоксальная же критика подходила к произведениям и Эренбурга, и Никитина сугубо политически и не делала различий между ними. В июне 1923 года вышел первый номер московского журнала «На посту». Сегодня он представляется сугубо одиозным, но тогда его авторы понимали, что власть у них почти в руках и со своими противниками боролись насмерть. В первом номере «На посту» напечатали статью Бориса Волина «Клеветники: Эренбург, Никитин, Брик» о книгах «Жизнь и гибель Николая Курбова», «Рвотный форт» и «Непопутчица» (повесть Осипа Брика). Статья была зубодробильная; уже название её первого раздела звучало обвинительно: «Добродушные издатели и не простодушные писатели», далее следовал «анализ» книг и суровый вывод: «Эта рвотная литература искажает революционную действительность, пасквильничает, утрирует факты и типы и клевещет, клевещет, клевещет без конца и без зазрения совести на революцию, революционеров, на партию и на коммунистов»[757]. Нападкам «неистовых ревнителей» подвергался и Воронский, которого Никитин считал своей опорой. Прочитав статью Волина, Эренбург писал Полонской: «Я получил „На посту“. Мне стало очень жутко от него. Напиши так ли это? Т. е. много ли таких постовых и считаются ли с ними всурьез?»[758]. В 1923 году истерики напостовцев говорили скорее об их претензии взять литературную власть в свои руки, чем об их реальной власти. Напостовцы, имея непомерные амбиции, всего лишь создавали литобразцы для власти, которыми она вскоре начнет пользоваться вовсю.

Статья Волина не объединила Эренбурга и Никитина — их литературные вкусы не корректировались политическими на них нападками. И хотя, приехав в Берлин летом 1923 года, Никитин с Эренбургом повидался, но дружеских отношений между ними не завязалось. Эренбург написал об этом 28 июня 1923 г. из Берлина в Москву Лидину: «Здесь все то же… Еще приехал Никитин, он по-моему и с лица смахивает на незабвенного Пильняка»[759]. Столь же недвусмысленна и эренбурговская фраза из письма Шкапской от 18 июля 1923 года: «В Берлине были серапионы Лунц и Никитин. Первый мне очень понравился»[760].

Тем не менее, когда в 1928 году Никитин снова собрался на Запад и решил побывать во Франции, он (думаю, с подачи Е. Г. Полонской, с которой у него всегда были дружеские взаимоотношения) связался с Эренбургом, прося его помочь по части французской визы. Эренбург откликнулся сразу:

«1-е июня <1928>.

Дорогой Николай Николаевич,

Охотно сделаю все, что в моих силах. Сообщите мне, когда Ваши ответы отправлены французским консульством из Москвы в Париж. Без этого министерство здесь справок не дает. Как только получу Ваш ответ, тотчас же обращусь к французским писателям с просьбой нажать, и, надеюсь, дело устроится. Значит, добейтесь, чтобы из Москвы Вам бы сообщили дату отправки.

Рад буду здесь с Вами встретиться.

Душевно Ваш

Илья Эренбург»[761].

Получив от Никитина необходимые сведения, Эренбург решил обратиться к своему приятелю, влиятельному парижскому левому журналисту Бернару Лекашу, чьи две книги как раз в то время выпустило ленинградское издательство «Прибой», во главе которого стояли Серапионы Федин, Слонимский и Груздев. 16 июня Эренбург проинформировал об этом Никитина:

«Дорогой Н. Н., я просил о Вашей визе как Лекаша, так и непосредственно. Надеюсь, устроится. Сообщите, когда едете и адрес. Сердечно ваш Илья Эренбург.

P. S. Напишите еще лично Лекашу — благодарите за помощь и т. д. — чтоб ускорить все. И. Э.»

Почтовые штемпели позволяют установить оперативность почты — в 1928 году письмо из Парижа шло в Ленинград 10 дней (в 1925-м — всего три; о дальнейшей эволюции отечественной почты в части её работы с зарубежной корреспонденцией читатели могут судить сами).

В конце месяца Эренбург уехал из Парижа в Прагу; по дороге 27 июня он из Штутгарта отправил Никитину открытку в Берлин (немецкая виза была делом куда более легким в то время, и путешествие Никитина уже началось):

«Дорогой Никитин, я уехал из Парижа раньше, нежели думал. Вернусь только через два месяца. Перед отъездом еще раз говорил о Вашей визе. Обещали выдать. „За меня“ — пытается Lecache. Теребите его в случае задержки. Я с ним говорил. Вот мой адрес на ближайшее время: Herrn Jakobson[762] Belskeho, 16 Prag (в Праге). Надеюсь увидимся! Сердечно ваш Илья Эренбург».

Французскую визу в итоге Лекаш обеспечил, поездка Никитина (с женой) в Париж состоялась и, вернувшись домой, он написал две статьи о Франции «Я на Западе» и «Еще о Западе». 21 ноября 1928 года Эренбург писал ему из Парижа:

«Дорогой Никитин,

письму Вашему очень обрадовался. Редко, когда получаю из России неделовые письма… Где была напечатана Ваша статья о Париже? Хорошо, что он Вам все же пришелся по душе! „Заговор равных“[763], как только выйдет берлинское издание, перешлю Вам. Выйдет ли книга у нас, не знаю, вот отрывки пойдут в „Красной нови“[764]. Сейчас я хожу якобы маклером на биржу и вскоре поступлю на автомобильный завод: мне хочется написать книгу о вещи, точнее о поглощении вещью человека[765]. Роман с интригой как то перестал вовсе увлекать.

Может быть, приеду в Россию месяца на три[766].

Парижанину[767] Вы можете написать на адрес редакции Юманите. С Парреном[768] я говорил, книга ему нравится, но нужно ждать. Я со своей стороны поговорю с другим издательством.

Вестям от Вас всегда рад — не забывайте!

Сердечный привет Вам и жене от нас обоих

Ваш Илья Эренбург».

Переписка установилась и продолжалась некоторое время.

«Париж, 5 января <1929>.

Дорогой Никитин,

спасибо за письмо. Я только что вернулся из Берлина и Праги. Там провели мы с Якобсоном, Савичем[769] и Тыняновым[770] немало подходящих ночей. Видали ли Вы антологию Малика[771], там и Ваш рассказ. Паррена видел перед отъездом, с Вашей книгой ничего еще не удалось выяснить. Насчет литературы разузнаю и список пришлю Вам. Только русские книги или французские также? Бернштейна пристыжу, но на аккуратность его Вы не очень-то надейтесь (знаю). Я еще ничего писать не начал, но к теме не охладел. Хочу написать о вещи (вероятно, об автомобиле) и об её насилии над человеком. „Заговор <равных>“ кажется выйдет в „Зифе“[772], но в каких размерах не ведаю. О поездке в Россию еще ничего определенного не знаю. В Париже холодно, тает преподло ненужный снег, французы умирают от конжестиона[773] и пензенский Монпарнас[774] патриархально кашляет. Издали, разумеется, все это феерия. Я тоже обременю Вас ходатайством, притом явно обременительным: не знаете ли Вы издательства, которое взяло бы мои польские статьи отдельной книжкой[775] и выслало бы мне гонорар сюда. Я их несколько подправлю. Если подвернется издатель, поговорите с ним и напишите мне, очень выручите. Как, то есть где, пойдет Ваша статья о Западе — хочу прочесть. Не забывайте! Вам и жене от нас обоих сердечные приветствия.

Ваш И. Эренбург».

Весной 1930 года Эренбург вместе с Савичем решили сделать серию книг — русские писатели 19–20 веков о странах Запада. Первой в этой серии была книга о Франции «Мы и они». Собирая для неё материал, авторы обратились к ряду современных русских писателей с соответствующими запросами. Савич написал Никитину, тот немедленно откликнулся. Это — мотив очередного письма Эренбурга:

«6/5 <1930>.

Дорогой Никитин,

Спасибо за письмо и статью[776]. Савич, увы, напутал. Мы составляем нечто вроде литмонтажа: русские писатели о Франции… о Германии и т. д. От Фонвизина до наших дней. Из присланной Вами статьи беру немало, так же кое-что из „Часа на Западе“. Из „Шпиона“[777]. Писали ли Вы еще что-нибудь о Франции? „Шпиона“ читал в „Красной Нови“, и многое мне очень понравилось.

Мне кажется, что устройством переводов занято издательство. Поговорю с ними и постараюсь подтолкнуть книгу здесь. Насчет пьесы поговорю с Таировым[778].

Я кончаю книгу „Единый фронт“. Прочтете ли Вы её и в каком виде, не знаю[779]. Ведь до сих пор у нас не вышли ни „Заговор равных“, ни „10 л. с.“, так что и о них можете вы судить по лохмотьям „Красной Нови“ (примерно половина текста).

Все это печально и достаточно несправедливо, но скромными нам быть полагается, так же и привыкнуть к условностям „справедливости“ и многого иного.

Не соберетесь ли Вы вскоре на Запад? Что пишете теперь?

Не забывайте Вашего монпарнасского собутыльника и притом российского писателя, то есть, как говорят французы, „конфрера“[780].

Сердечный привет Вам и жене от нас обоих + от 2 Савичей = 4.

Ваш Эренбург»

Это — последнее письмо Эренбурга в архиве Никитина; есть еще приписка к письмецу Л. М. Козинцевой-Эренбург, отправленному 1 ноября 1932 года из Риги. Пока Эренбург летом 1932 года ездил по Сибири и Уралу с командировкой «Известий», его жена художница Л. М. Козинцева-Эренбург была в Ленинграде, где жили тогда её мать и брат кинорежиссер Г. М. Козинцев. В Ленинграде Л. М. встречалась и с Никитиным и с его второй женой, Рене Ароновной. Письмо из Риги — прощальное по дороге в Париж:

«Дорогой Николай Николаевич,

мне очень обидно, что мы не успели зайти к Вам. Я ждала для этого Эренбурга, а он приехал больной, на три дня без билетов и виз и пр. ерунды, которая заняла все время.

Сердечный привет Рене Ароновне.

Ваша Л. Эренбург».

Вот к этому-то письму Эренбург и сделал приписку: «Очень жаль, что не удалось Вас повидать. Надеюсь до скорого свидания! Илья Эренбург».

Никакого скорого свидания не получилось…

Отправив в январе 1961 года прочувствованное письмо Эренбургу по случаю его 70-летия[781], Никитин скромно написал: все, что еще с двадцатых годов их связывает, касается отношений не личных, а литературных… Наверное, так это и было…

Сороковые годы

С самого начала войны, не дожидаясь, пока немцы подойдут к Ленинграду, Никитин с женой эвакуировался в Вятку (тогда Киров). Уже 7 сентября 1941 года он сообщал в Свердловск Ольге Форш (близкому другу Серапионов еще с 1920-х годов): «До сих пор проживаем в гостинице. Отсутствие оседлости мешает работать. Исполком принимает все меры, чтобы устроить меня…» и затем — тревожные вопросы: «Имели ли Вы какие-нибудь сведения о Груздевых? Мы — ничего. Это меня беспокоит. Я все время думаю об Ильюше…»[782]. Вскоре Никитиным выделили комнату, и 27 сентября он пишет Форш: «Мы живем в проходной комнате, но люди в квартире неплохие. Дом в центре города, каменный, 4-х этажный, в квартире ванна, даже центральное отопление. Но оно еще не пущено, а на улицах снег и холод. О литературе по-настоящему я еще не думал…». Последняя никитинская открытка того времени, сохранившаяся у Форш — от 15 октября: «От Груздевых получил открытку от 29/ IX… Шостакович, Трауберг и Козинцев вылетели в Москву…».

В конце 1941 — начале 1942-го в Кирове оказалось немало ленинградцев: Большой драматический; из писателей — Евгений Шварц, Леонид Рахманов (он жил под Кировом — это была его родина), Леонид Малюгин, Анатолий Мариенгоф. В Киров был эвакуирован и Детиздат; с ним приехал знаменитый иллюстратор Маршака В. В. Лебедев и не менее знаменитый скульптор С. Д. Лебедева. Так что Никитин не чувствовал себя в полной дыре. Шварц описывает в Дневниках обсуждение своей пьесы «Одна ночь», упомянув среди присутствующих «Никитина и встревоженную Ренэ Ароновну»[783], а потом выступавших на обсуждении и снова: «Выступали многие, даже Никитин, — и все положительно»[784] — война, как видим, и пережитое за эти месяцы ничего во внутреннем неприятии Шварцем Никитина изменить не могли.

Письма позволяли Никитину чувствовать связь с литературным миром. Конечно, война не всех располагала к писанию писем; связь с Серапионами, практически, для Никитина прервалась… 10 января 1942-го пришло растроганное письмо от Ольги Форш (в ответ на поздравление с Новым годом): «Очень порадовали меня своим письмом, Никник, продолжайте! Ленинградцы — родные, это сейчас особенно чувствуется, другая порода, им есть дело и друг до друга… От Груздева несколько писем, одно, последнее, с радостным известием, что Илья и Таня[785] скоро прибудут, но, увы, получено сегодня, что они не едут пока. От М. Слонимского письмо: В Молотове Тынянов (его на руках Миша с Веней <Кавериным> носят в уборную — не ходит!), Полонская, Козаков[786]. Очень горюю о дорогом, умном, милом Юрии Николаевиче…»[787]…

Информатором Никитина о писательских судьбах в годы войны была поэтесса, ставшая очеркисткой, доброжелательная Мария Михайловна Шкапская, с которой Никитин был знаком по Питеру с начала 1920-х годов. Вот фрагменты её писем из Москвы:

«28 марта 1942.

…Федин находится в Чистополе (Чистополь, Татарская АССР, ул. Бутлерова д. 68), он уполномоченный Союза <писателей>, занимается и общественными и литературными делами, видела я его в ноябре. В последнее время, кажется, здоровье ухудшилось и собирается куда-то на юг. С Всеволодом <Ивановым> я вместе 15 октября выехала при Совинформбюро в Куйбышев, но он был там недолго, выписал семью из Чистополя и переехал в Ташкент (ул. Урицкого 70), где и устроился — есть квартира, столовая обкома и т. д. Много работает — написал повесть, сценарий и работает над романом. Собирался в Москву, но видимо передумал — тут всё довольно сложно, трудные бытовые условия, с трудом прописывают и т. д. Я в переписке с Лизой Полонской, она под Молотовом[788], в самом Молотове Слонимский, Козаков, Каверин, Тынянов, Первенцов и кто-то еще. Большая часть писателей в Средней Азии: в Ташкенте Чуковский, Всеволод <Иванов>, Ахматова, Зощенко — если не переехал в Алма-Ату, Погодин, Уткин и др. В Алма-Ате Ильин, Паустовский, Шкловский, Юзовский. Многие в Самарканде и Андижане. В Чистополе Леонов и Пастернак. В Куйбышеве было много — Финн, Петров, Катаев, Эренбург, покойный Афиногенов, Всеволод, Соловьев Володя, Адуев, Агапов, Гусев, Ермилов — т. е. или связанные с радио или с Информбюро, — но сейчас эти организации уехали обратно в Москву и взяли нас с собой.

Здесь в Москве отдыхает Коля Тихонов, на днях прилетит контуженный Илья Груздев — тоже чтоб подлечиться… В Москве теперь Финн, Катаев, Петров, Кирпотин, Скосырев, Маршак, Вирта, Габриловский, Эренбург — вот с семьей И. Г. и с ним самим вижусь, конечно, чаще всех[789], они живут почти все в гостинице „Москва“. Вообще в Москве около 150 писателей, 250 на фронте, остальные в разных местах. Мариетта <Шагинян>, Гладков и Караваева в Свердловске. Толстой в Ташкенте, приезжал в Куйбышев, читал пьесу новую „Иван Грозный“ — потрясающей шекспировской силы вещь, лучше всего, что делал до сих пор…»[790].

«Москва, 5 мая 1942.

…Письмо Эренбургу переслала в тот же день в „Москву“; там же остановился и Груздев — контузия у него, конечно, была, до сих пор голова болит…. Коля <Тихонов> улетел в Ленинград, Илья Александрович <Груздев> и Инбер тоже летят и обратно после 10-го, Фадеев сейчас еще болен…. Лиза <Полонская> пишет мне часто из-под Молотова — вот она и сообщила о приезде ленинградцев туда. Сейчас еще в Москве Анна Радлова, но у нее воспаление легких, так что тоже у меня не была, только изредка от нас звонит…

С Любой Эренбург часто беседуем по телефону, изредка она заезжает, все Ваши приветы и письмо передала. Илья Григорьевич работает, как целая фабрика, но стал за последние недели уставать. Удивительный он молодчина. Писала ли я Вам, что фронтовики ему пишут? „Всю газету скурили, Эренбурга никогда“[791]. Его выезды на фронт — триумфы… Знаете ли Вы Савича? Знаете ли, что Федин и Пастернак написали каждый пьесу? Напишите мне адрес Форш, что она?»…

В конце войны Никитину удалось вернуться в Ленинград. Там в начале 1945 года он получил письма от Слонимского, у которого были некоторые сложности с возвращением в Питер; Слонимский находился уже не в Молотове (Перми), а в Москве, но проезд в Ленинград все еще требовал спецразрешения. Тут Слонимский и вспомнил о ленинградских братьях-писателях:

«16 февраля 1945.

Дорогой Коля,

Я пишу одновременно Прокофьеву[792], Форш, Зощенко. Прошу заблаговременно обеспечить меня, Дусю[793], Сережу[794] разрешеньями на выезд в Ленинград. Ленинградский Союз <писателей>, если захочет, сможет это сделать. Прежние разрешения аннулированы, недействительны и вряд ли будут восстановлены, надо выхлопатывать новые. Об этом я и прошу. Дуся об этом только и мечтает, я тоже хочу вернуться. В Ленинграде видней, как это получше сделать… Я говорил здесь об этом с Прокофьевым и Кожемякиным, они обещали мне сделать все необходимое — но я прошу проследить, напоминать, а то опять я застряну.

Вот и все в сущности. Думаю, что ленинградское правление в нынешнем его составе поможет нам вернуться в Ленинград. Привет тебе и Рене Ароновне!

М. Слонимский»

3 марта 1945 года, получив от Никитина письмо о ходе дел, Слонимский написал ему снова:

«Дорогой Коля,

спасибо тебе за хлопоты. Будем ждать теперь, когда прибудут вызовы. Пожалуйста, сообщай как о ходе всех этих дел да и вообще хочется побольше знать о Ленинграде.

Москва похоронила Толстого. Хотя он был болен давно — все же неожиданно. Накануне умер Осип Брик[795]. Таковы печальные события.

В общем к лету вернемся домой. Дуся просит Ренэ Антоновну <так! — Б.Ф.> сообщить бытовые детали ленинградской жизни, а так же, что надо привезти из Москвы. Пожалуйста. Как вы живете? Что ты пишешь? Сообщи — любопытно.

Привет Рене Антоновне. Обнимаю!

Твой М. Слонимский».

Через шесть дней Слонимский написал еще одно письмо, на сей раз не деловое — он узнал о гибели сына Никитина от первого брака:

«Дорогой Коля,

только что узнали мы о гибели Вовы, ужасная весть очень потрясла нас. Мы с Дусей выражаем тебе самое горячее сочувствие.

Еще так недавно, в Молотове, мы часто встречали Вову. Помним, как отправился он в военную школу и как горестно знать, что он погиб.

Желаем тебе душевных сил пережить это горе.

Обнимаем, целуем тебя

Твой М. Слонимский».

В Ленинграде Никитин возобновил работу в журнале «Ленинград» (его ответственным редактором в 1944 году стал поэт Борис Лихарев); часть редакционной работы с авторами легла на плечи Никитина — в частности, переписка, иногда это было радостно. Такой радостью для него стало и возобновление контакта с Борисом Пастернаком (их знакомство было давним, московским — пильняковской еще поры), летом 1945 года Никитин отправил Пастернаку открытку в связи с его переводами, которые шли в «Ленинграде». Вот ответное письмецо Пастернака:

«Дорогой Николай!

Большое тебе спасибо за милую открытку. Это тоже — записка, а не письмо. В виде исключения (?!) деньги как раз сейчас нужны до зарезу. В городе часто бывает Зина, на её имя их и надо перевести, хорошо бы телеграфом. Адрес: Москва 17, Лаврушинский 17/19, кв. 72, Зинаиде Николаевне Пастернак.

Обо всем этом недавно писал Лихареву, может быть, он уже передал тебе. Не скупитесь. Я Вам все отработаю не только переводами всяких важных юбиляров[796], но, может быть, и своей собственной прозой[797]. Очень хочу прочесть твои рассказы[798], страшно рад неожиданности, что дела идут через твои руки и крепко обнимаю тебя.

Рукопись „Отелло“ была не абсолютно окончательной, после неё были исправленья, я нуждался в корректуре и писал об этом Лихареву, но все равно, чорт с ним (с отрывком)[799].

Поторопи деньги.

Искренне твой

БП

12 VIII 1945»[800].

Ровно через год решением ЦК ВКП(б) журнал «Ленинград» был закрыт, а второму питерскому журналу — «Звезда» — изменили состав редакции. Так бывший Серапион Николай Никитин лишился своих редакционных постов.

Замятин в архиве Слонимского

В 1922 году были сказаны слова о влиянии Евгения Замятина на Серапионов, звучали они политическим предостережением молодым. Бывший синдик Цеха поэтов, круто присягнувший большевикам, Сергей Городецкий, назвал Евгения Замятина попросту «руководителем группы» Серапионов, руководителем, который «передает своим ученикам свою квель и плесень идеологическую»[801]. Эту роль Замятина подчеркнул и сам Лев Троцкий (применительно к литературной группе «Островитяне», близость которой к Серапионам проявилась в их намерении стать Серапионами, и главный «островитянин» Николай Тихонов в Серапионы был принят). Так вот Троцкий написал (куда корректнее Городецкого, потому что ему не надо было доказывать верности новому режиму): «Замятин как бы создан для учительствования в группах молодых, просвещенных и бесплодных островитян»[802]. Развернуто эта мысль была аргументирована в октябре 1922 года А. К. Воронским: «Замятин определил во многом характер и направление кружка серапионовских братьев… От Замятина — подход к революции созерцательный, внешний»[803].

Напомню, что роман «Мы» к тому времени уже был написан, и политическое лицо Замятина для большевистской власти определилось. Наиболее активно опасался, что политический ярлык «замятинщины» к нему прилипнет, Н. Никитин[804]. Лунц о такой опасности писал Федину не без иронии, рассказывая в письме из Гамбурга о своей новой пьесе «Город правды»: «Я уж знаю, что Воронский скажет: „Подозрительно“. Посвящается Евгению Ивановичу. Это тоже подозрительно, придется изъять»[805]. А Слонимский в письме Воронскому на всякий случай оговаривал свою независимость: «Рассказы, о которых я говорю, — не под Пильняка, не под Замятина, не под кого»[806].

В книге «Горький среди нас», за которую Федина крепко били и, похоже, отбили навсегда охоту писать с недостаточной оглядкой на цензуру и политические обстоятельства дня, о Замятине написано достаточно много и выразительно[807]. Чувство пиетета Федина, человека осторожного, очевидно; он пишет про Замятина — «писателя изысканного, однако с сильными корнями в прошлом русской литературы»[808]; «Он оставался гроссмейстером литературы. Чтобы стать на высшую писательскую ступень, ему недоставало, может быть, только простоты». Об учительстве Замятина столь же определенно: «Замятин был вообще того склада художником, которому свойственно насаждать последователей, заботиться об учениках, преемниках, создавать школу». Однако в воспоминаниях Серапионов, писавшихся в куда более либеральные времена, сколько-нибудь развернутых суждений и свидетельств о Замятине нет. Его имя мельком упоминает Елизавета Полонская в неопубликованных еще «Встречах»[809], а в написанном «в стол» каверинском «Эпилоге» дело ограничивается одним политически заостренным абзацем с похвалой роману «Мы» (его Замятин написал, «с необычайной прозорливостью предсказав основные черты тоталитарного государства») и статье «Я боюсь»[810]. В «Книге воспоминаний» М. Слонимского[811] имя Замятина вообще не встречается, хотя в большой главе «Старшие и младшие» (где есть Пяст, Шкловский, А. Волынский, Шагинян, Мандельштам, все Серапионы, Горький, Куприн, Шишков) Замятину появиться бы самое место. Характерно, что спонтанно написанные Слонимским воспоминания о Пильняке встретили укор в письме Федина, к тому времени безнадежно закосневшего, — он язвительно усмотрел в них «дань нынешнему дню», так что автору пришлось заверять сановного патрона в том, что дружбы с Пильняком не было и в периодике главка о Пильняке не появится[812]. (Тут необходимо напомнить, что для переживших погромную литкампанию 1929 года имена Пильняка и Замятина остались политически слитными, с той лишь разницей, что расстрелянного Пильняка реабилитировали сразу после XX съезда КПСС, а политический запрет на умершего своей смертью в эмиграции Замятина сняли лишь в конце 1980-х годов).

В архиве М. Л. Слонимского, хранящемся в ЦГАЛИ СПб, нет ни писем Замятина, ни заметок о нем; однако в переписке имя Замятина встречается, и соответствующие сюжеты небезынтересны как для биографии Замятина, так и для представления об отношении к нему в среде совписателей-современников (Серапионов и их окружения).

Первый по времени сюжет относится к аресту Е. И. Замятина в Петрограде в ночь с 16 на 17 августа 1922 года (Замятин был помещен сначала на Гороховую, а затем в тюрьму на Шпалерной; по иронии судьбы в ту самую галерею, где он сидел в 1905–1906 годах в качестве большевика). Целью этого ареста, по-видимому, была готовившаяся высылка крупных российских гуманитариев, которых власти считали своими явными противниками, за пределы страны. 17 августа в расписке, адресованной ОГПУ, Замятин заявил: «Добровольно изъявляю согласие уехать на свои средства в двухнедельный срок в Германию»[813]. В тот же день начальник Особого отдела и член президиума ОГПУ Генрих Ягода[814] распорядился освободить Замятина, а заместитель председателя ОГПУ Иосиф Уншлихт это распоряжение аннулировал[815]. Замятин был освобожден из тюрьмы лишь 9 сентября, видимо, благодаря энергичным усилиям А. К. Воронского и Б. А. Пильняка[816], хлопотавших у Л. Б. Каменева. Борьба против высылки Замятина, организованная его друзьями, возможно и против его тайного намерения уехать из России, продолжалась, потому что в феврале 1923 года намерение выслать Замятина возникло вновь[817]; наверное, существенной для невысылки оказалась организованная Пильняком встреча Замятина с Л. Д. Троцким[818].

Письмо М. С. Шагинян, отправленное из Москвы в Петроград М. Л. Слонимскому явно с оказией, потому что на конверте надпись без адреса; «Михаилу Леонидовичу Слонимскому (лично)», письмо не датированное, позволяет существенно дополнить картину первого этапа борьбы за освобождение Замятина из тюрьмы:

«Срочно.

Вторник.

Миша!

Передайте жене Замятина, что Воронский был у Дзержинского и этот последний сказал: „Неужели Зам<ятин> сидит? Я протелеграфирую немедленно, чтоб его отпустили“. — И это дало повод Воронскому дать его телеграмму Вам. Сейчас он опять взялся хлопотать, результаты неизвестны. Отсюда еще никто не выслан. Слухи о протесте Германии справедливы. Но говорят, что высылать будут. О Замятине я хлопочу, т. е. говорю, где и кому нужно, что он абсолютно не контр-революционер. Это сейчас имеет больше значение.

Воронский готовит Вам большое письмо[819] (денег у него нет, он даже мне пока ничего не дает!). Мои дела не ахти. Но я добьюсь.

М.

Эту записку шлю с верным человеком вместо телеграммы»[820].

Датой этой записки может быть один из вторников — 29 августа или 5 сентября 1922 года (в любом случае 31 августа «Комиссия тов. Дзержинского» постановила отсрочить высылку Замятина «до особого распоряжения»[821]). Иного следа телеграммы (то ли Воронского, то ли Дзержинского — из текста Шагинян этого не понять) Слонимскому в его архиве сыскать не удалось. Однако если такая телеграмма была, то цель записки Шагинян лишь сообщить (сверх телеграммы с распоряжением об освобождении) некоторые подробности для успокоения жены Замятина; причем сама Шагинян по понятным причинам пользуется не телеграфом, а надежной оказией. Слова о новых хлопотах Воронского относятся, видимо, уже не к освобождению из тюрьмы, а к попыткам отменить решение о высылке писателя из России. С предполагаемой депортацией в Германию российских гуманитариев (согласие германских дипканалов на нее, несомненно, было получено заранее) связаны и упоминаемые Шагинян слухи о протесте — речь идет, надо думать, о протесте неких антибольшевистских сил в Германии.

Следующее по времени упоминание Замятина в переписке Слонимского относится уже к сюжету массированной травли Замятина в СССР, начавшейся в 1929 году. 24 июня 1929 г. Константин Федин из железноводского пансионата «Вид Бештау» шлет длинное письмо Слонимскому[822]. Большая часть этого письма посвящена делам «Издательства писателей в Ленинграде» (Федин и Слонимский были из его главных руководителей):

«Никогда еще за десять лет работы (скажем — за восемь, с момента возникновения Серапионов) не было у нас настолько реальных возможностей для литературной „деятельности“, насколько создались они теперь, никогда еще обстоятельства не благоприятствовали нам так, как сейчас… Подумай, ведь издательство действительно наше, мы в нем хозяева, над нами ничего и никого, кроме цензуры, нет. Это ли не благодать? Попробуй затеять какое-нибудь литературное дело в Гиз’е или выступить с какой-нибудь статьей в журнале. Да прежде чем что-нибудь выйдет из такой затеи — роса очи выест!.. Мы же располагаем совершенной свободой внутри издательства и любая наша фантазия, сегодня родившаяся, завтра может быть осуществлена».

В связи с этим Федин предупреждает Слонимского об опасности «крена влево» со стороны «формалистов» (Каверина, Эйхенбаума, Степанова) и подчеркивает, что если издательское ядро (т. е. Слонимский, Федин, М. Козаков и М. Сергеев) будет крепким, то издательство писателей устоит. Именно в этом контексте Федин пишет Слонимскому: «Замятин будет колебаться, чаще может быть с ними (формалистами — Б. Ф.), чем с нами. Но при дружном и последовательном выступлении „Ядра“ его голос почти обеспечен… Убеди Замятина…».

Об ответе Слонимского можно судить лишь по большой цитате из него в дневнике Федина (запись 15 июля): «Слонимский ответил хорошим письмом. Во всем со мной согласен и считает, что „иллюзию серапионовского братства надо сохранять“. Бездарно и грубо ставить последнюю точку, ибо я убежден, что серапионовский дух — это лучшее, что есть в каждом из нас. В конце концов это бескорыстный, „идейный“ интерес к искусству, без суетных мыслей о гонораре, славе и прочих отличных вещах. Если этого „духа“ лишиться — то надо откровенно и прямо стать Лидиным или Слезкиным. Даже Никитин становится хорошим человеком, когда говорит о серапионах…»[823]. Ни слова о Замятине в этой цитате нет.

Возможно, Слонимский и не ответил ничего Федину о Замятине летом, однако осенью 1929 года в московской прессе началась кампания против Замятина и Пильняка в связи с публикацией их произведений на Западе (отрывки из «Мы» напечатали по-русски еще в 1927 году в пражском журнале «Воля России», но Замятина задним числом пристегнули к Пильняку для придания делу «группового» характера), и Слонимский, отдыхая в сентябре в Крыму, дважды взывает к Федину в Питер: «Известия о деле Пильняка и Замятина доходят до меня неполно и неточно. А меня все это волнует. Потрать полчаса времени и напиши обо всем подробно»[824]. И через три дня снова: «Пишу на всякий случай еще: прошу сообщить подробности дела Пильняка и Замятина, ибо сведения мои отрывочны»[825].

Еще больше, надо думать, разволновало Слонимского полученное им и написанное в характерной манере письмо Зощенко об антизамятинской кампании (под ним дата: 12 сентября 1929 года):

«А что происходит сейчас на литературном фронте — достойно внимания. Хотя и лечишься — все равно последи. По-моему, все просто — надо оставить только коммунистических писателей с уклоном в генеральную линию, а остальных перевести на другое занятие. Тогда мир, тишина и благоденствие водворятся среди нас. А пока что происходят „неполадки“ (некое гнусное словечко изобрели). Кое-кого тащат и ломают руки. Замятина жалко. Некрасивое зрелище, когда „европейца“ и „англомана“ волокут мордой по мостовой. Грубое зрелище… Если на меня будут слишком орать — сложу оружие. Напишу в газету письмо, что временно оставляю литературные занятия. Ну, а если храбрости (а главное, желания скандалить) не хватит, то просто наплюю и действительно брошу писать на годик или два. Очень уж беспокойно получается»[826].

Между тем Федин молчал, как воды в рот набрал. Среди сотен его писем Слонимскому, ксерокопии которых хранятся в ЦГАЛИ СПб (подлинники были возвращены Федину после смерти Слонимского: Федин настойчиво требовал у вдов адресатов возвращения своих писем) — письма о «деле» Замятина и Пильняка нет, хотя как раз 21 сентября Замятин в письме из Москвы сообщил Федину все подробности литкампании, направленной против него и Пильняка. И более того — там был абзац, касающийся Слонимского: «Я не знаю, в Ленинграде ли сейчас Слонимский, но думаю, что ты и сам без него можешь решить, удобно ли говорить о том, что он от моего имени передал „Воле России“ мое запрещение печатать „Мы“. Подтвердить это он, конечно, не откажется (придавши этому удобную для него форму); во всем деле — это обстоятельство существенное и умолчать о нем было бы жаль — о нем нужно сказать»[827]. А 23 сентября Федин подробно сообщил Замятину обо всем, что было на питерском собрании и приложил копию своего заявления о выходе из правления Союза писателей[828]. Ответил он и о Слонимском: «Объяснения твои были прочитаны общим собранием, по его требованию. Таким образом, упоминалось и имя Слонимского. Но ведь ты, отправляя копию своих объяснений в Москву, сам сделал так, что о Слонимском стало известно всем»[829]. 25 сентября Федин записал в дневнике: «Я был раздавлен происходившей 22 сентября поркой писателей. Никогда личность моя не была так унижена. 23-го сентября я вышел из правления Союза, чтобы ни за что и ни под каким давлением не возвратиться»[830].

Несомненно, информацию такого рода Федин уже не вполне доверял Слонимскому и потому не сообщил ему ничего.

Еще некоторое время спустя, 26 сентября 1929 года, Слонимский в письме Федину возвращается к сюжету кампании против Пильняка и Замятина, на сей раз уже высказывая личное суждение: «Мне кажется — издалека видно плохо, — что в Москве дела обстоят скандальней, ибо Пильняк председатель, а Замятин ушел еще весной, и теперь он не член правления»[831]. М. Слонимский — функционер ленинградского отделения Союза писателей, и он не может не порадоваться заблаговременному уходу Замятина из правления Союза, что выводит Слонимского и Федина из-под удара властей; однако этого мало: рассуждая о том, что издатели могут погреть руки на газетной шумихе, Слонимский замечает: «Скажу только, что если Пильняк видит во всем этом „рекламу“ — то он дурак и сволочь» (Последнее слово в аналогичном, политическом, контексте Слонимский употреблял не впервой — двумя годами раньше, по возвращении из Парижа, он употребил его в письме к Шагинян, адресуя Ходасевичу, но тогда М. С. попросила уточнений: «Если будет время, напиши толково, почему Ходасевич сволочь»[832]).

В опубликованных в 1986 году дневниках Федина запись об антизамятинской и антипильняковской кампаниях возникает лишь 24 ноября 1929 года и она уже куда более «взвешенная»:

«Все это немного смешно и жалко — желание Бориса <Пильняка> рассматривать дело о „Красном дереве“ как триумф. Он думал, что его встретят в Питере фанфарами, а его избегали — так глупо вел он себя во время знаменитых дискуссий в Союзе. С Замятиным было сложнее, да и сам он, конечно, сложнее, тоньше Пильняка. Он утрачивает свое писательское значение не потому, что официально предан „анафеме“, а потому, что переживает жестокий художественный кризис, который может кончиться смертью. На днях он читал у себя начало романа об Аттиле (были Ахматова, Слонимский, Пильняк). По каждой строке видно, как искусственно создается словесная ткань, с каким усилием изгоняется образность, на которой строились прежние произведения Замятина. Все сделано головой, без малейшего душевного движения. Глава о Риме сродни распространенному учебнику по древней истории»[833].

Последний раз имя Замятина возникает в бумагах архива М. Слонимского в 1932 году, когда Е. И. уже был за границей.

Петр Павленко, ставший с тех пор постоянным московским корреспондентом Слонимского и заслуживший прочувствованные страницы в «Книге воспоминаний» М. Л. («Павленко обладал той внутренней культурой, которая сказывалась во всем», «Павленко жил большими масштабами эпохи», «Павленко шел по глубокому руслу жизни, по главной её магистрали»[834]), писал Слонимскому в начале 1932 года: «О Замятине все подтверждается. Получены газеты с его многочисленными интервью — старик сорвался с цепи. Ну, пусть будет пухом ему земля эмиграции!»[835].

В начале 1932 года «Литературная газета» дважды публиковала (и оба раза на первой полосе) информацию о пребывании Замятина за рубежом, используя в качестве компромата все, что удавалось добыть. 4 февраля в заметке М. Скачкова «Гастроли Евгения Замятина» сообщалось о выступлении Замятина с докладом о советском театре в пражском клубе «Умелецка беседа». Основной объем заметки занимал перевод реплики чешской коммунистической газеты «Руде право» «Лекция несоветского писателя» (уже тогда был хорошо отработан столь памятный по брежневским временам прием совспецслужб: сначала публиковать нужные материалы в газетах зарубежных компартий, а затем печатать их в обратном переводе уже как неопровержимые и объективные свидетельства зарубежной печати). Однако при всем старании «Руде право» не удалось привести ничего «антисоветского» из лекции Замятина, кроме его реплики о неудобоваримости советских пьес («общий вывод лекции: артисты хорошие, режиссеры хорошие, но пьесы никуда не годны»). Этого, правда, хватило для решительного вывода: «Контрреволюционное выступление „несоветского“ писателя не может не вызвать негодования советских писателей». Павленко, понятно, был человек дисциплинированный и осторожный в письмах, но насчет «сорвался с цепи» он явно проявил избыточную фантазию. Ответ Слонимского ему на этот счет неизвестен — Павленко избегал сохранять письма, и в его фонде в РГАЛИ писем Слонимского нет (если не считать одного только письма И. И. Слонимской), — но, в любом случае, получив от своего корреспондента столь нечестный выпад против недавнего учителя и старшего товарища, Слонимский энергично продолжал дружескую переписку с Павленко.

Заметка в «Литературной газете» не осталась без внимания Замятина; 22 февраля 1932 года, рассказывая в письме Константину Федину (он тогда лечился в Давосе) о жизни в Париже, встречах с писателями, торжественных обедах, приемах и прочем, он, как бы между прочим, обмолвился: «За мою лекцию в Праге о русском театре „Лит. газета“ меня обматерила — дело привычное. Вообще, почитать „Литгазету“ — так, кажется, совсем они там свихнулись»[836].

11 марта «Литературная газета» поместила очередную заметку М. Скачкова «Пражские защитники Е. Замятина», поводом для которой послужило выступление газеты «Лидове новины» в защиту Замятина[837]. Задавая вопрос, почему чешские газеты отреагировали на заметку «Руде право» только после перепечатки её в «Литературной газете» (им, конечно, было понятно, что для дальнейшей судьбы Замятина важны только выступления советских официозов), автор демагогически заявлял: «Видимо, они считают, что у советской общественности другое мнение об антисоветских подвигах Замятина, чем у пролетарской общественности Чехо-Словакии. Зря считают! Ошибаются»[838]. Реакция Замятина на продолжавшиеся нападки была более резкой; 27 марта 1932 года он заметил в письме Федину, который сообщил ему про оба выпада «Литературной газеты»:

«На днях пойду туда <в советское полпредство — Б.Ф.>, буду ругаться насчет статеек, о которых ты писал. Чего эти молодцы добиваются? Хотят вывести меня из терпения? Добьются…»[839].

30 марта 1932 года Е. И. Замятин послал через советское полпредство в Париже «Открытое письмо в редакцию „Литературной газеты“». Копию его он послал Федину с просьбой передать текст «встревоженным друзьям в социалистическом отечестве»[840].

21 апреля 1932 года Павленко сообщал Слонимскому: «Между нами: „ЛГ“ получила, но не будет печатать письмо Е. Замятина с очень формально искусным опровержением заметки „Руде право“»[841]. О том же 21 июня 1932 года, находясь в Швейцарии, Федин писал самому Замятину: «О твоем письме в редакцию „Литературной газеты“ Зоя (Никитина) спросила у Авербаха (ныне падшего ангела[842]), получено ли твое письмо. Авербах ответил: „Получено, но напечатано не будет. Замятин пишет о том, чего он не говорил. Но не пишет о том, что он говорил“»[843]. Свежие новости из России летом Федин мог получить от Слонимского, который в июле-августе 1932 года был в Германии и заезжал проведать Федина. Однако к визиту Брата Федин отнесся настороженно. Как утверждает Р. Гуль, Федин написал ему, что «Мишка приезжал неспроста», а при личной встрече пояснил: уверен, что «Мишка приезжал, конечно, как „порученец“ — узнать, не произошла ли со мной какая-нибудь „эволюция“, которая могла бы привести к „невозвращенству“. Разумеется, в лоб Мишка об этом не спрашивал, а так — очень издалека, вокруг да около. Но я сразу учуял, в чем дело, и столь же „тонко“ успокоил его и через него „власть предержащих“»[844].

Уверенность в том, что «Литературная газета» не будет печатать письмо Замятина, видимо, была вызвана слухом, ходившим в литературных кругах Москвы и Питера о позиции председателя Оргкомитета по созданию единого Союза советских писателей И. М. Гронского, который был против публикации «Открытого письма» Замятина.

Но события повернулись иначе. Вот как рассказывал об этом в 1959 году сам Гронский, вернувшийся в годы оттепели из заключения (арест и заключение, а то и расстрел — непременный удел большинства крупных чиновников сталинской эпохи): «Когда Е. Замятину разрешили выехать за границу (его никто не высылал), то большинство членов Политбюро было против этого решения. Сталин высказался за разрешение и заявил при этом, что Замятин ничего против нас там не напишет. И оказался прав. Интересно, что в „Руде право“ была напечатана статья о том, что Замятин никогда не вернется в СССР. Прочитав эту статью, Замятин прислал письмо в „Литературную газету“. Сергей Динамов, который был тогда редактором газеты, показал мне замятинское письмо и спросил мое мнение о напечатании письма. Я отсоветовал. В этом письме Замятин выступал против статьи „Руде право“. Когда показали письмо Сталину, то он дал распоряжение печатать. В связи с этим у меня со Сталиным зашел спор. Мне было известно, что Замятин встречался с белоэмигрантами и в своих беседах делал недвусмысленные намеки. Я заявил Сталину, что Замятин не вернется и не надо печатать его. Сталин сказал: „Скорее всего он вернется, но легче себе нажить врага, чем приобрести друга“. Я высказал ему свои опасения, но Сталин убедительно доказал мне, что письмо в силу ряда обстоятельств необходимо напечатать. Опубликовали»[845]. В рассказе Гронского много неточностей — это рассказ немолодого человека, которого хорошо потрепала судьба и который не имел возможности проверить себя по документам (его огромный архив, в котором, возможно, хранился и подлинник этого письма Замятина, был изъят при аресте и не возвращен при реабилитации). В частности, из рассказа следует, что разговор со Сталиным о письме Замятина состоялся вскоре после получения в газете этого письма. Между тем, письмо Замятина было опубликовано в «Литературной газете» только 17 сентября 1932 года. Но, тем не менее, на главный вопрос: кто дал указание напечатать письмо, вопреки мнению большинства литчиновников? — рассказ Гронского отвечает верно. Это подтверждает и тот факт, что на следующий день, 18 сентября, письмо Замятина перепечатали «Известия» — понятно, что без указания Сталина такое было бы невозможно. Конечно, Сталина меньше всего интересовала справедливость. Распорядившись опубликовать письмо Замятина, он продолжал свои политические «игры», в которых не всегда могли разобраться его клерки.

«Игра» продолжилась 14 июня 1934 года. В этот день секретарь Оргкомитета писателей П. Юдин отправил Сталину сообщение: «Писатель Замятин прислал из Парижа в Ленинградский оргкомитет заявление (телеграмму) с просьбой принять его в члены Союза советских писателей. Заявление Замятина вызвало сильную поддержку и удовлетворенность этим поступком у беспартийных писателей Конст. Федина, Ал. Толстого, Н. Тихонова, М. Слонимского, Б. Пастернака и др. Поскольку прием Замятина в члены союза связан с вопросами, выходящими за пределы союза писателей, прошу Ваших указаний». На этой бумаге было великодушно начертано: «Предлагаю удовлетворить просьбу Замятина. И. Сталин»[846]. «Игра» продолжалась…

Мих. Слонимский и Петр Павленко

(История романов)

Дружба Михаила Слонимского и Петра Павленко продолжалась восемь лет, она была неслучайной, горячей и, думаю, помогала Слонимскому удержаться в объятиях власти. Это вовсе не означает, что Павленко в судьбе Слонимского был злым гением, да он и сам, будучи человеком не бездарным, судьбу имел не радостную. От дружбы двух писателей остались письма Павленко 1931–1938 годов[847], многое говорящие не только об авторе, но и об адресате (сам Павленко, в отличие от Слонимского, писем вообще не хранил, либо уничтожил их в пору массовых арестов в конце 1930-х годов — поэтому письма к нему Слонимского, увы, не уцелели).

1. Знакомство и переписка

К моменту знакомства Слонимского с Павленко у каждого из них была определившаяся биография.

26 мая 1922 г. К. И. Чуковский, знавший Слонимского еще ребенком, записал в Дневнике: «Чудесно разговаривал с Мишей Слонимским. „Мы — советские писатели, — и в этом наша величайшая удача. Всякие дрязги, цензурные гнеты и проч. — все это случайно, временно, не это типично для советской власти. Мы еще доживем до полнейшей свободы, о которой и не мечтают писатели буржуазной культуры. Мы можем жаловаться, скулить, усмехаться, но основной наш пафос — любовь и доверие. Мы должны быть достойны своей страны и эпохи“. Он говорил это не в митинговом стиле, а задушевно и очень интимно»[848].

Эта позиция очень облегчала Слонимскому литературное существование, когда он уже окреп.

По крайней мере четверо из Серапионов (Федин, Слонимский, Тихонов и Груздев) имели очевидный вкус к делам издательским и тем самым — литературно-командным. Именно их имел в виду Н. Чуковский, когда писал: «Единство серапионов не раз помогало им в истории их отношений с другими группами литераторов. Прежде всего это сказалось внутри так называемого „старого“ Союза писателей, возглавлявшегося Федором Сологубом. Они были приняты туда нехотя и сначала заняли самое скромное положение среди разных полупочтенных старцев, чрезвычайно себя уважавших. Но за какой-нибудь год они перевернули в Союзе все и, в сущности, стали его руководством»[849]. В 1929 г. Союзы писателей Ленинграда и Москвы стали соответственно ленинградским и московским отделами Всероссийского Союза советских писателей. Именно Слонимский, Тихонов и Федин стали главными деятелями ленинградского отдела ВССП, затеявшими вместе с лидерами московского отдела реформирование ВССП. Этим они оборонялись от идеологических агрессий РАППа, издательскую же независимость им давала кооперативная собственность: «Издательство писателей в Ленинграде» (ИПЛ) и московская «Федерация». (Главой первого был Федин, а в редакционном совете состояли, имея решающий голос, Серапионы Слонимский, Груздев, Тихонов; секретарем совета служила легендарная подруга Серапионов Зоя Гацкевич, ставшая женой «Серапиона» Никитина). Н. Чуковский рассказывает о дипломатическом умении серапионовских лидеров избегать жестоких ударов РАППа: «„Старый“ Союз писателей в Ленинграде был их главной цитаделью вплоть до создания „нового“ Союза писателей и ликвидации РАПП. Они установили дружественные и деловые связи с родственными им писателями в Москве — сначала с Пильняком и Лидиным, потом с Леоновым и, наконец, с Павленко»[850].

Знакомство с Павленко — последнее звено в цепи литманевров, потерявших смысл после роспуска РАППа в 1932-м. Впрочем, у Слонимского деловое знакомство с полезным и набиравшим административную силу Павленко переросло в дружбу, продолжавшуюся до конца 1930-х.

Петр Андреевич Павленко был двумя годами младше Слонимского и не имел военного опыта Первой мировой. Он родился в 1899 г. в Петербурге в скромной семье воинского писаря; но с 1900 г. семья поселилась в Тифлисе. По окончании гимназии Павленко учился в Бакинском политехническом; в 1920 г. он бросил институт и ушел в Красную армию военным комиссаром. Согласно справке НКВД, Павленко подозревали в том, что в 1919 г. он служил у белых[851]. Павленко утверждал, что состоял в РКП (б) с 1919 г., но документами подтверждался его стаж только с 1920 г.[852]. В 1921-м он демобилизовался и служил в редакции тифлисской «Зари Востока» (первая его публикация в газете датируется 3 декабря 1922: заметка «Книга в ячейке»). В 1924 году в Тифлисе с ним познакомились Серапионы Тихонов и Полонская. Елизавету Полонскую поразило, что молодой безвестный журналист «был в курсе всего, что делалось в литературе в Москве и Ленинграде. Он знал все журналы, всех редакторов»[853].

В 1924–1927 годах Павленко работал в советском торгпредстве в Турции, одновременно являясь собкором «Зари Востока» и одесских «Известий»… Эренбург в мемуарах «Люди, годы, жизнь» вспоминал, как в 1926 году Павленко показывал ему Стамбул[854]. С 1928-го Павленко в Москве. Первый опубликованный им рассказ — «Лорд Байрон» — написан в соавторстве с Борисом Пильняком, которого он вскоре предаст. (Ахматова считала Павленко причастным к гибели Пильняка[855]). Наверное, Пильняк познакомил его с перевальцами, и Павленко стал членом их литературной группы. Еще в начале 1930 года он подписывает коллективное заявление «Перевала» против нападок на группу, но быстро понимает, откуда и куда дует ветер, и в том же 1930-м выходит из «Перевала»[856]. Есть свидетельства, что в трагической судьбе перевальцев Павленко сыграл недобрую роль[857]. Вступив в московский отдел ВССП, Павленко довольно быстро занял место в руководстве Союза.

Ко времени его встречи со Слонимским собственно литературные достижения Павленко выглядели скромно: «Азиатские рассказы» (1929) и «Стамбул и Турция» (1930). У Слонимского, начавшего литературный путь раньше, они весомее: его неравноценные романы «Лавровы» и «Фома Клешнев» воспринимались как начало большой панорамы русского XX века[858].

Воспоминания Слонимского о Павленко дают точную справку: «В начале тридцать первого года он появился в Ленинграде. Николай Тихонов познакомил нас („Павленко, тот самый“), а день спустя мы уже сидели в номере „Европейской гостиницы“, и Павленко с огромной энергией доказывал, что необходимо сейчас начать большую литературную дискуссию, может быть выпустить книжечку „Разговор пяти или шести“, в которой, в статьях пяти или шести писателей, надо бы обнажить все самые больные вопросы нашей литературы»[859].

Общие позиции по реформированию ВССП Павленко сформулировал в письме Слонимскому 4 августа 1931 года. Оно написано во время отдыха на берегах Оки и содержало характерную приписку: «Я сижу в идиотском одиночестве на Оке, кормлюсь молоком, лечу свою утробу, пытаюсь писать повесть о Парижской Коммуне, давно задуманную, но пока хандрю, бездельничаю и скучаю. Приезжайте на Оку. Отличные места!». Вот программная часть письма:

«Сейчас, когда мы начинаем борьбу во главе союзных „масс“ — надо будет иметь в виду, что нас облепят попутчики нашего дела. У нас появятся многочисленные союзники и, наконец, за исключением одного-двух Эфросов[860] весь ВССП перевалит на наши позиции. Строительство таких литературных „гигантов“, как ВССП, тяжело и в общем гиблое дело. Мне думается, что курс на разукрупнение или скажем, на автономные творческие группировки внутри ВССП есть основное дело дискуссии. ВССП должен стать союзом соединенных штатов, федерацией группировок советских писателей-интеллигентов и таким образом, чтобы творческая дискуссия была основным видом постоянной будничной работы ВССП. Что касается дискуссии в Москве, то она никак еще не развернулась».

Московская дискуссия началась в сентябре; Павленко рассказал о ней Слонимскому в письме 26 сентября 1931 года.: «Приехав в Москву, я попал с корабля на бал, с москворецкого парохода на дискуссию ВССП, за неделю измотался в доску и только сейчас сажусь за письмо Вам, чтобы дружески отвести душу. Московская дискуссия была отвратительно интересной. Она вскрыла (неожиданно — удачно) многое из того, что никак не удавалось прощупать в течение года будничной работы внутри ВССП. Самое прискорбное, что никакого левого крыла не получилось, были отдельные левые выступления, друг с другом не связанные и иногда друг другу противоречащие. Знаменательно, что вслед за правыми, навалившимися на „Соть“[861] и „Гидроцентраль“[862], тот же ход, не подумав, сделали и левые. Между нами говоря, Леонова — конечно — трудно считать леваком, но хотя бы тактически следовало отвести от него удары правых. Лидин в предвидении конференции уехал до ноября на Дальний Восток, Огнев от дискуссии смылся в Батум, Всеволод[863] хитро промолчал, Бабель даже не появился на дискуссии, Малышкин выступать отказался. Соревновались хаиты[864]. На днях посылаем Вам стенограммы конференции, Вы прочтете их с увлечением. Сейчас, как никогда раньше, необходим „Разговор 5–6“, итоговый разговор, сплошные точки над i. Надо подвести черту под всеми разговорами и сказать какие-то простые и веские слова о путях творческого размежевания. И теперь такую книгу можно сделать и серьезнее, и значительнее, чем весною. Нужен творческий манифест, нужен вызов. Это очень страшно, конечно. Уже и сейчас на нас вешают всех собак, многие не подадут при встрече руки, целый ряд дружб на ущербе, но — в конечном счете — это всё такая мелкая чепуха по сравнению с тем, что обязательно, ценою невозможной энергии, надо сделать…. На моек, дискуссии я не могу насчитать ни одного выступления, за которое хотелось бы пожать руку. Гольцев[865]? Говорил почти правильно, но с таким ханжеством, что весь эффект правильности был утерян. Мстиславский? Да, хорошо. Но он как-то не кажется мне творцом, не знаю — почему. Стар, что ли? Остальные пороли чушь. Я, думаю, тоже. Я волновался, плохо говорил, был зол и говорил глупо. У меня есть внутреннее оправдание, что я хотел говорить хорошо, но это, конечно, не в счет. Произвели мы тут перерегистрацию. Вытряхнули 110 человек, и все это люди с двойными фамилиями. Прямо общество провинциальных трагиков: Дудоров-Ордынец, Потехин-Спокойный, Маклакова-Нелидова и т. д. и т. д. Но впечатления очистки Союза нет. По-видимому, надо чистить еще».

Книжка «Разговор пяти или шести» (в ней предполагалось участие кроме Слонимского и Павленко еще Тынянова, Тихонова, Вс. Иванова и, может быть, Олеши) так и не вышла, а материалы дискуссии в Москве и в Ленинграде печатала «Литгазета».

2 ноября 1931 года «Литгазета» сообщила, что 40 писателей из ВССП (Москва и Ленинград) были приняты председателем СНК Молотовым (на снимке, напечатанном в этом же номере, Слонимский сидит рядом со вторым человеком партии).

Работая в ВССП, Павленко легко заводит контакты, перерастающие в дружбы, с лидерами РАППа Фадеевым, Авербахом, Ермиловым, бывает на Старой площади — в отделе пропаганды и агитации ЦК. Его сарказм зачастую становится циничным, а позиция аппарата — личной: «Я заседаю, злюсь, заседаю, пытаюсь удрать из Москвы… В литературе перерыв перед написанием очередной резолюции… Но накануне (скандала с Замятиным — см. сюжет „Замятин в архиве Слонимского“ — Б.Ф.) история с Пильняком. Слышали, небось? Вышла у нас „Седьмая Советская“[866] и вышла „Седьмая Сов<етская>“ в Париже. При сличении текстов легко обнаруживается разница, т. е. опять история с „Кр<асным> Деревом“[867]. У нас в Союзе по этому поводу шум и скрежет зубовой. Есть настроения за исключение его из ВССП — за рецидивизм. Выборы мы свои откладываем на март. Как прошли Ваши? Кто Вы теперь? Генсек или Председатель, или словчились и оказались свободным?» (январь-февраль 1932).

В таком же тоне и приписка к письму 4 марта 1932 года о смерти уволенного незадолго перед тем с должности главного редактора «Нового мира» В. П. Полонского: «Р. S. А Полонский-то? Упрямый человек: как сняли с „Н. М.“ — так и умер. Теперь все говорят: „Неглупый, неглупый старик был“».

Павленко не может жить без коридоров власти и в то же время клянет их — нет времени писать: «Тысячи дел, заседаний, хвороб и еще хаос с моей Коммуной, которая никак не хочет закончиться. <…>. Я болен как сто тысяч калек. Союз висит ядром каторжника на голове и прочих оконечностях. А в это время ЛОКАФ[868] хочет заделать меня своим секретарем. Мне же самому хочется очень немногого: 1) закончить Коммуну, и 2) уехать с Тихоновым в Монголию, о чем уже стоит вопрос в секрет<ариате> Ц. К.» (20 апреля 1932).

Летом 1932 г. Слонимский побывал в Германии, собирая материал для повести о председателе правительства Баварской советской республики 1919 года Евгении Левинэ. Чтобы получить разрешение на эту поездку, он обратился за помощью к влиятельным друзьям и, в частности, к вхожему в московские кабинеты Павленко; тот исправно информирует о продвижении дела (отметим, что после разрешения на поездку Слонимский и Павленко перешли на «ты») — «Поверьте слову, звоню и справляюсь ежедневно. Ответ всегда один: „Еще не выяснено“. Говорил с Халатовым[869], говорил на Старой площади, говорил с Леопольдом[870]. Его мнение, что он добьется решения вопроса в несколько дней» (начало февраля 1932); «На днях был у Рабичева[871], спрашивал о Вашем деле, ответ недоумевающий: „да, ведь, он же едет!“. А сегодня получил из Уфы письмишко от Саши Фадеева, Вам привет и заботливая просьба ткнуться по Вашему делу еще кое-куда (адрес Саши — Уфа, ГПУ, т. Погребинскому[872] для Фадеева). Но — по-видимому — всё уже решено — хорошо» (20 апреля 1932).

Это первое упоминание Фадеева в письмах Павленко. Адрес Фадеева, столь непринужденно названный Павленко, — первое упоминание об «органах» в его письмах, и, понятно, не последнее. С Фадеевым Слонимский переписывался с 1929 года, когда тот попросил у него что-нибудь для «Октября» и поинтересовался ходом работы над «Фомой Клешневым»[873]. 10 ноября 1929 г. Фадеев писал Слонимскому: «Я очень много времени потерял (и все еще теряю) на всякой литсуете и, когда вижу другого, вступающего на эту стезю, искренно скорблю. Понятно, союза писателей вам сейчас осиротить нельзя, но все остальное гоните, право, к такой матери — ведь это же зарез. Я на днях выезжаю за город и тогда черта с два меня оттуда вытащишь. Право, очень советую вам проявить здесь побольше упрямства и строптивости — хамства, наконец (я по опыту убедился, что хамство в таких вещах самое верное дело)». В начале 1930 года Слонимский пожаловался Фадееву, что запрещено новое, массовое издание его романа «Лавровы». 20 февраля 1930 года Фадеев ответил: «Разумеется, запрещение Лавровых для массовой серии это глупость и безобразие. Через 5 часов уезжаю на неделю в ЦЧО[874] (Воронеж и т. д.), поэтому не могу сейчас что-либо предпринять. Пока что я написал по этому поводу письма Стецкому[875] и Лебедеву-Полянскому[876] с просьбой о разрешении книги, а, когда вернусь, продвину это дело до полной победы над „врагом“». В 1933 году Фадеев и Слонимский перешли на «ты». Вскоре Фадеев обратился к Слонимскому с просьбой помочь издать роман Эльзы Триоле «Бусы» без купюр, сделанных редактором ИПЛ; купюры были сокращены — остались только вымарки Горлита: «Зная щепетильность автора, я просил издательство либо через Главлит добиться отмены этих вычерков, либо согласовать их с автором. Оставив соответствующее письмо Волину[877], я уехал на Дальний Восток. По приезде узнаю, что книга попросту разобрана и не выйдет. Два или три раза я писал в издательство о том, что считаю это неправильным, и что исправления Горлита теперь согласованы мною с автором, но до сих пор нет никакого ответа. Чувствую себя очень неловко, потому что если бы не я, книга давно бы вышла в свет с некоторыми горлитовскими поправками. Очень прошу тебя выяснить, нельзя ли восстановить эту книгу»[878].

В послевоенное время, когда Слонимский утратил положение в аппарате Союза писателей, его отношения с Фадеевым окончательно испортились; о своих обидах на генсека Союза писателей он рассказал в не опубликованных при жизни воспоминаниях[879].

В связи с поездкой Слонимского в Германию Павленко попросил его найти переводчицу своих книг на немецкий. В воспоминаниях Слонимского об этом рассказано так:

«— Пусть Фега пришлет фиги.

Имя переводчицы его вещей на немецкий язык было Фега, и оно навело его, очевидно, на фиги… Не какой-нибудь там галстук, а фиги. „Добропорядочному шаблону“ он предпочитал хотя бы и курьез»[880]. Строки из писем Павленко лета 1932 года позволяют судить о точности мемуариста — «В Берлине живет фрау Фега Фриш, переводчица (…) Если у тебя окажется время и будет охота, повидайся с ней»; «…Спасибо тебе за возню с моей Фегой. Наверно, противная баба. Марок она мне, конечно, не пришлет, посылки тоже. Вот сволочь!»; «Обидно, что ты не доконал эту мою суку Фегу Фриш. Ну, я ее пройму!»; «Если можешь пхнуть мою Фегу — то пхни. Посылку она прислала, но пищевую, чего не просил. Убеждаю ее отказаться от забот и перевести все на Торгсин — мнется. Если можешь — пхни ее ногой».

В апреле 1932-го был распущен РАПП и началось создание единого Союза советских писателей. В воспоминаниях Н. Я. Мандельштам рассказывается, как в день объявления о роспуске РАППа она навестила гостившего в Москве у Павленко Николая Тихонова (Мандельштамы и Павленко жили в одном доме): «Я застала Тихонова и Павленко за столом, перед бутылочкой вина. Они чокались и праздновали победу. „Долой РАППство“, — кричал находчивый Тихонов, а Павленко, человек гораздо более умный и страшный, только помалкивал…»[881]. Павленко и Слонимского ввели в Оргкомитет Союза писателей (в нем было 25 человек: А. М. Горький — почетный председатель, реальным главой он стал не сразу; И. М. Гронский — председатель, В. Я. Кирпотин — секретарь). Вскоре Павленко был утвержден кандидатом в члены Президиума Оргкомитета; он легко отказался от прежней своей идеи Союза как сообщества автономных творческих групп, сработался с Горьким, понравился ему и тот привлекал его ко многим своим проектам — Павленко принимал очередные обязанности, а про себя кряхтел. Слонимский не мог бывать на заседаниях Оргкомитета так же часто, как живший в Москве Павленко, и тот его понимал: «Если Оргк<омитет> станет вызывать — плюнь и сиди дома. (Впрочем, последний Оргкомитет был у Горького, в присутствии Лазаря Моисеевича. Было интересно).» (15 августа 1932). Каганович тогда — третье, а, может быть, и второе лицо в партии, и Павленко лестно называть его по имени-отчеству. Характерно, что он ничего не пишет о встречах со Сталиным в доме Горького — это не для почты (Павленко суперосторожен — в письмах 1936–1938 годов нет, например, и намека на аресты, даже в писательской среде). Но рассказывать безопасные вещи о Сталине Павленко любил (он вообще славился как рассказчик). В дневниках К. Зелинского записано: «П. Павленко как-то мне рассказывал о своих впечатлениях о Сталине на заседании Политбюро 24 апреля[882]. Павленко говорил мне, что его внимание тогда привлекла усталость Сталина, бледность лица, начинающий просвечивать затылок. Словом, впечатление мягкости, затем сглаженность черт лица жизнью в комнатах среди заседаний, книг и бумаг»[883]; в этих же дневниках запись о 26 октября 1932 года (вторая встреча Сталина и членов Политбюро с писателями в доме Горького): «Фадеев провозглашает: „Товарищ Сталин, писатель Малышкин хочет с вами чокнуться“. Сталин протягивает стакан через стол: „Ну что ж, давайте“. Павленко: „Это уже плагиат, товарищ Сталин“. Мы смеемся. Павленко на вечере 19 октября от полноты чувств, подогретых вином, поцеловался со Сталиным»[884].

Эренбург в мемуарах «Люди, годы, жизнь» привел слова Павленко, сказанные ему во время случайной встречи в только что освобожденном Вильнюсе (1944 г.); цензура этот эпизод вымарала: «В литературе, хочешь не хочешь, а ври, только не так как вздумается, а как хозяин велит. Что и говорить, он человек гениальный. Но об искусстве нечего и мечтать»[885]. В дневнике А. И. Кондратовича есть рассказ Твардовского, приводившего слова Павленко: «„Ох, и досталось мне от товарища Сталина. Целых полтора часа ругал меня. И как ругал!“ — говорил и хвастался, а мы на него смотрели почти с восхищением: Сталин ругал его, и целых полтора часа. А он врал. Но поди проверь»[886].

В письмах Павленко к Слонимскому есть несколько характерных упоминаний Сталина. 21 января 1937 г., накануне московского процесса, он рассказывает о маленьком сыне (жена умерла после родов, малыш остался с бабушкой и нянькой): «Всех нас узнает, знает свои игрушки и, когда его спрашивают, где дяденька Сталин, твердо подпрыгивает к фотографии его, повешенной мною на стене спальни». 30 октября 1937 г. Павленко пишет И. И. Слонимской: «Не так давно напечатал я в „Правде“ небольшую статейку в связи с избирательной комиссией — о Сталине[887] и страшно рад и горд, что чтецы читают ее с эстрады, как стихотворение в прозе».

Вяч. Вс. Иванов, рассказывая со слов отца о встречах Горького с писателями сразу после роспуска РАППа; среди гостей Горького назвал и «несколько осведомителей — „государево око“ — Павленко, вхожий к Сталину, и Никулин (Ермилов входил одновременно и в эту категорию, и в число рапповцев)»[888]. О Горьком в письмах Павленко Слонимскому есть несколько упоминаний, безбоязненных и мельком — 6 февраля 1934: «Имел очень интересную беседу с Ал. М. а затем с Леоновым — порядок бесед можно было изменить, сначала с Л. и потом с Ал. М. — такое единодушие. Кто кого начиняет?». В письме 30 ноября 1935 Павленко не советует Слонимскому переезжать в Москву, перечисляя несколько причин; завершает перечень такая: «И, наконец, ты лично — уж это обязательно — с головой увязнешь во всех начинаниях А. М., в ИГВ[889], ИФиЗ[890], Двух пятилеток, Истории деревни. Тут не отвертишься и будешь иметь столько хлопот, сколько никогда не найдешь в Ленинграде, даже если бы собрал у себя все склоки города и окрестностей… Едучи из Крыма в Москву, видел в Тессели А. М. и получил должность его заместителя в „Колхознике“. Представляешь, как я рад. О-хо-хо!». Последнее упоминание о Горьком из Крыма было грустным: «Крючков[891] присылал машину, звал в Тессели, я не поехал. Там и Ирина[892] вспоминалась бы очень тяжело, и старик Горький. А я стал нынче сентиментальным» (20 октября 1936).

Отметим еще два характерных имени в письмах Павленко Слонимскому.

Первое возникает летом 1935 года в связи с интересом Слонимского к большевику В. М. Загорскому, в 1918 г. служившему секретарем советского посольства в Берлине, затем ставшему секретарем МК и в 1919 г. убитому; интерес этот возник, надо думать, из-за повести о Левинэ, т. е. связан с немецкими сюжетами. Слонимскому нужны были материалы, при встрече Павленко вызвался помочь, подробности обсуждались в разговоре — в письме их нет. Павленко пишет, что гриппует и добавляет: «Яков Саул<ович> тоже был болен и мы виделись только по телефону так что все осталось до личной встречи». Это Яков Саулович Агранов (Сорендзон; 1893–1939) — с июля 1934 года первый заместитель Ягоды, а затем Ежова, широко известный в литературных кругах Москвы дружбой с Маяковским и профессиональным интересом к писателям. 30 ноября Павленко возвращается к вопросу: «О Загорском я ничего не могу тебе сказать, т. к. необходима твоя личная встреча». В начале 1936 года снова: был очень занят и «из-за этого ничего не сделал для тебя в отношении Загорского, кроме того, что говорил с Яковом Сауловичем и он обещал дать тебе — при свидании — огромный материал» и дальше: «Черкни, можешь ли приехать на неск<олько> дней, чтобы повидаться с Як<овом> Саул<овичем> и выяснить все касательно Загорского, или заняться этим мне».

Еще одно имя из этой же сферы, теперь достаточно широко известное благодаря воспоминаниям Н. Я. Мандельштам и книге Шенталинского[893], возникает в январском (1936) письме Павленко мельком, как несомненно знакомое Слонимскому. Павленко сообщает об эпидемии скарлатины в Москве и добавляет в скобках: «Шиваров заболел ею тоже и лежит в больнице». Так пишут про общих знакомых (публичной известности у этого человека тогда не было). Николай Христофорович Шиваров (1898–1937?) — следователь ГПУ-НКВД, помощник Агранова, «прославившийся» допросами Мандельштама, на которых позволял тайно (сидя в шкафу) присутствовать своему дружку Павленко[894]. Имя Шиварова еще один раз встретится в письмах Павленко уже в связи с выздоровлением следователя. Интонация второго сообщения (7 марта 1936) раскованная; приведу его в контексте: «Луговской приехал без ребер[895], но поет с<укин> с<ын> еще хуже, чем с ребрами. Поет и читает стихи — это невыносимо. Даже пить бросил. Шиваров переболел всеми детскими болезнями и вид у него такой, что он способен на простейшие чудеса, что-нибудь вроде претворения воды в вино. Ходит сизый от греха и лысый. Глаза провалились, как гривенник в дырявом кармане. Ну, это уже бавардаж и несолидно»…

В письмах Павленко Слонимскому возникают и портреты писателей и деятелей культуры. В 1937 году Павленко пишет для Эйзенштейна сценарий «Александра Невского» и 4 декабря рассказывает об этом Слонимскому: «Сценарий, мне кажется, хорош. Писал его вместе с Эйзенштейном, что было весьма полезно и интересно. Человек очень талантливый и вместе с тем очень путаный, он знает свое дело. Я многому у него поучился, многое узнал». Виктор Шкловский говорил об «Александре Невском», что «движение ленты, разнообразие характеров, ирония картины принадлежат писателю. Павленко обновил Эйзенштейна… Павленко был мужественным человеком. Мы не можем упрекнуть его в боязни. Он был несчастлив в искусстве: многое недописал, недорассказал»[896]. В письмах Павленко Слонимскому Шкловский появляется не раз, например, так (1936 г.): «Иногда заходит Шкловский и, продолжая разговор, с кем-то начатый на улице, утверждает, что Марко Поло[897] действительно существовал, дарит какую-нибудь странную книгу и, наследив на полу, уходит, не попрощавшись, на какое-то важное заседание. Я никогда не успеваю узнать у него — на какое». Павленко и сам заходил к Шкловскому — бывало, когда у Шкловских нелегально жили Мандельштам с женой, но их всегда успевали спрятать на кухне[898]…

Рассказы Павленко в письмах интересны, часто саркастичны, даже циничны — 6 мая 1933: «Недавно слышал, что Пильняк делает предложение Ахматовой. Да, и вот этот случай — это все одно и то же — старость»; январь 1936: «По городу ходят какие-то неутомимые грузины и набиваются в гости. Я говорю им, что заразно болен. Грузинский писатель в гостях существо невозможное <…> Появился на горизонте Тициан Табидзе с женой и, говорят, хорошо отзывается о Ленинграде, что означает новые хлопоты для Коли Тихонова, тем более, что в Москве еще другой неутомимый путешественник по банкетам — Симон Чиковани»; 2 октября 1936: «В Переделкине, наверно, склочно, но я потерял охоту к этого рода онанизму, никого не посещаю кроме Всеволода[899] и никого не принимаю. Сосед мой Федин — сваакер[900]. Он только что купил мельницу и обстраивается. Садовник деревянным циркулем научно чертит землю, втыкает вехи, рисует узоры. Тут клумба, там газон, здесь аллея. Федин ходит, поглядывает. И ни дождь, ни ветер не загоняют его в комнаты. Может быть, это-то и называется жить на даче. Черт его знает! Всеволодов юбилей — есть одно из чудес Камасутры. Знающие люди говорят, что поторопился он на год, на два, но задумано алчно, вовремя. Всем было приятно. Всеволоду — внимание. Ставскому[901] — хлопоты. Гостям — выпивка. Умный человек Всеволод, но я боюсь за него — нельзя так долго жить в кредит, как он. Но юбилей кое-что поправит в его делах — подвинет пьесу во МХАТ’е, отсрочит старые авансы, откроет новые»; январь 1937; «Я не приехал к Вам на Новый год, и честно хотел встретить его один <…> Но затем ворвался Фадеев, и началась разудалая фадеевщина дня на З. Я в роли исповедника и духовника устал бесконечно. У него там какие-то страсти-мордасти с новой женой, которую он не то отбил уже от ее мужа, не то отбивает — но вместо помощи я наговорил ему множество сентенций о любви вообще и он, надравшись в лоск, уехал»; вот отклик на очередную статью И. Лежнева — оппозиционного литкритика, высланного из СССР в 1920-е годы, затем вернувшегося и верой-правдой служившего Сталину: «У Карко (помните его книгу „От Монмартра до Латинского квартала“) спросили, какая разница между дешевыми и дорогими парижскими девушками. „Дорогая девушка, — это девушка дешевая, которая только постарела“, — ответил он. Смысл этой чудесной фразы имеет прямое отношение к Исаю».

Однако при случае Павленко умел и порадоваться чужому успеху, работе («Читали ли вы „Наполеона“ Тарле? Вот уж много лет не читал такой умной, крепкой, строгой книги. Просто замечательно»; «Говорят, что-то написал Бабель. Не верю, но очень хочется поверить. Остальные ни черта не делают — строят дачи и состоят на пенсии в „Литфонде“» — 11 марта 1936; «Был тут у нас в гостях у Союза Зощенко. Принимали горячо, по-моему, он остался доволен» — 23 апреля 1938) и счастью друзей («У Ивановых — событие. Встал Кома[902]. Правда, встал — форма превосходной степени. Он встает на костыли и касается земли здоровой ногой, да и то минут 5–10, а затем слабеет и ложится. Но и то уже здорово» — 7 июля 1937), пережить чужую тревогу («Виктор Шкловский просил тебе передать, что плох совсем Тынянов, болен, расклеился морально, ложится в московскую клинику, падает на улице — эти цитаты из письма Виктора. Он очень испуган за него») и горе («Умирает Ал. Малышкин. Рак легких. Страшно жаль его. Простой, скромный, интересный и талантливый» — 23 апреля 1938), посочувствовать друзьям («Видел в Коктебеле Зощенко. Он рассказал, что ты один, жена на Кавказе, и я представил тебя в одиночестве квартиры, перед взбесившемся радио» — 1936), вникнуть в их неприятности («С пьесою Форш, ка-жет-ся, — беда. Впрочем, еще не ясно»; «Как Ольга Дм.? Я писал ей, просил еще экземпляр пьесы, — не отвечает. Дело с „Камо“ плохо, хотя проблески надежды еще имеются»; «Привет Ольге Дмитриевне. Я ее так и не увидел в Москве, днюя и ночуя на процессе» — январь 1937), просто вздохнуть на очевидную несправедливость (так, прочитав в «Правде» статью «Сумбур вместо музыки», он пишет Слонимскому: «Как чувствует себя Шостакович? О-хо-хо!»).

В письмах жене писателя И. И. Слонимской Павленко более откровенен, даже исповедален: «А вообще я очень устал жить. Мне неинтересно и не для кого. Человек сухой, я очень любил Ирину. Теперь живу как во сне. Книгу пишу по привычке. Но все мои беды, вместе взятые, я думаю, хороши тем, что скоро доконают меня. Видно, я кончился. Каждый живет, сколько может. Сейчас у меня нет никакой воли жить. Я и не знаю — болен ли я, схожу с ума или просто устал» — 18 июля 1936. «Я, действительно, зеленой крокодилой бегаю по Москве, кончая монтаж фильма, и давно не был даже в Переделкине. Затем измотала „слава“. Я даже перестал болтать. Произвожу впечатление скучного человека». — 12 января 1937. «Мне хочется писать прекрасно и сильно, но чтобы я оказался в силах это сделать — мне нужно сильно и очень честно, и очень мужественно полюбить. (…) Прочел, что написал — глупо. Ну, ладно. Я уж не так и умен на самом деле, чтобы стоило позировать в письмах». — апрель 1938.

Переписка М. Слонимского и П. Павленко прервалась в 1939-м…

2. Роман о ленинградской оппозиции

В 1931 году у Слонимского возник замысел романа, хронологически продолжающего «Лавровых» и «Фому Клешнева», принесших ему официальный успех, — романа о политической ситуации в Питере, начиная с 1924 г. Острота замысла была в том, что Слонимский решил писать действительно политический роман — о ленинградской оппозиции. В прозе этой темы до него никто не касался. Слонимский — живой свидетель питерской политической жизни двадцатых годов. Как и другие Серапионы, и покровитель их — Горький, он немало натерпелся от не одобрявшего Серапионов питерского вождя Г. Е. Зиновьева и не имел никаких оснований ему симпатизировать. В то же время, работая в «Ленинградской правде», Слонимский, несомненно, знал, какими методами сталинский аппарат ЦК с помощью ГПУ расправлялся с участниками оппозиции — и с вождями, и с рядовыми. Главный редактор «Ленинградской правды» Г. И. Сафаров еще в мае 1926 года был сослан в Китай на канцелярскую работу секретарем полпредства; он писал тогда в Политбюро, что «оказался среди тех 7000 ленинградских товарищей, которые пали жертвой „выправления линии“ ленинградской организации. Нет в Ленинграде ни одной цехячейки, ни одного коллектива, где бы не прошла „стихия“ оргвыводов»[903]. Разумеется, Слонимский собирался писать не об этом. Давние обиды на Зиновьева и полный разгром оппозиции помогли писателю считать справедливыми методы, которыми пользовался Центр. Изначально в программу будущего романа была заложена тогдашняя сталинская трактовка оппозиции. В 1928 году ее покаявшиеся лидеры были восстановлены в ВКП(б) и это, конечно, психологически облегчало Слонимскому задачу исторического суда над ошибками и заблуждениями оппозиционеров. Литературный замысел писателя естественен — расставаться с написанными героями не хотелось, а хронологическое продолжение удавшейся работы обойти тему оппозиции не могло, да и политически она уже не выглядела горячей, не казалась опасной; более того — автор надеялся на заслуженный успех (немногие, наверное, могли предвидеть сталинские планы изуверского шельмования и ликвидации не только своих политических противников, но даже памяти о них).

О новом своем замысле Слонимский поведал 7 ноября 1931 года, в праздничном номере «Литгазеты», где писатели делились литпланами: «Готовлю роман, охватывающий годы 1924–1928. В роман этот (о ленинградской оппозиции) переходят некоторые персонажи „Лавровых“ и „Фомы Клешнева“. Одновременно с этой работой, в органической связи с ней, готовлю книгу рассказов и очерков о нашем строительстве и о современном Западе. Обе эти работы надеюсь закончить уже к лету будущего года. Добиваюсь в этих книгах простоты и ясности мысли, точной целеустремленности».

В письмах Павленко новый роман Слонимского упоминается впервые лишь 11 сентября 1932 года, да и то вопросительно: «Сел ли ты за роман? Что ты задумал писать?». К тому времени работа над романом об оппозиции шла вовсю, но до завершения ее было далеко. Прошлое и тогда уже было непредсказуемым — в октябре 1932 года лидеров левой оппозиции снова исключили из партии и выслали (Зиновьева — на три года в Кустанай), а это влияло на трактовку событий 1920-х годов, и Слонимский в очередной раз должен был вносить в роман коррективы.

29 декабря 1932-го, делясь с «Литгазетой» планами на будущий год, Слонимский существенно откорректировал первоначальный замысел: «В начале 1933 года я кончаю новый роман. Его материал — рост новой интеллигенции, выросшей из рабочего класса. Это показано на фоне ленинградской оппозиции 1925–1926 годов. Действие начинается на районной партконференции. Происходит разрыв ряда основных персонажей с оппозиционной группой. Линия политической дифференциации проведена во всем романе, на всех участках действия. Важное место в романе занимает и линия перелома в понимании собственных поступков со стороны некоторых оппозиционеров. Все персонажи романа — новые. Первоначально я предполагал, что в книге будут фигурировать некоторые герои „Лавровых“ и „Фомы Клешнева“, но в процессе работы я откинул эту мысль. Роман я строил с максимальной динамичностью сюжета. Названия еще нет. Очевидно оно возникнет после последней точки. Роман будет печататься в первых номерах 1933 года в „Красной нови“. По окончании этой работы я начну отделывать вчерне набросанную повесть о Евгении Левинэ…».

Отметим, что в № 10, 11 и 12 «Красной нови» за 1932 год в планах редакции на год 1933-й значилось: «М. Слонимский. Роман».

Однако и в начале 1933 года роман все еще не был закончен, хотя автор, видимо, показывал написанное — Павленко 22 марта 1933 г. писал ему: «Все говорят, что ты написал очень хороший роман. Я жду с нетерпением его появления. А повесть о Левинэ? Она выйдет очень вовремя. Это будет вызов традициям, сигнал к атаке. Вот вовремя выйдет, даже завидно! Вчера сидели с Сашей Фадеевым и целый вечер говорили, как старые сплетники, о Ленинграде, о тебе, о Тихонове». Слова Павленко «все говорят», разумеется, не следует понимать буквально. 23 февраля 1933 года после выступления в Капелле с новыми стихами Осип Мандельштам позвал к себе в гостиницу на чай братьев-писателей (среди них был и Слонимский) и после разозливших его высказываний обрушился на современную литературу: «У кого же я должен учиться, кого я буду читать сегодня? Не Слонимского же»[904]…

С мая 1932-го и почти весь 1933 год, если судить по газетным публикациям, наблюдалась несомненная литературная «оттепель» в СССР (к 1934-му году ее более ли менее ввели в русло). «Литгазета» (состав ее редакции после роспуска РАППа изменился) печатает стихи Мандельштама (в разделе «Трибуна писателя»), Пастернака (много и часто), статьи Белого, Кузмина, К. Чуковского, Шкловского, А. Толстого, Бабеля, Эренбурга, прочувствованный некролог М. Волошину, постоянно появляются публикации Джойса, А. Жида, Мальро, Дос-Пассоса, дружеские шаржи на них. Критические статьи становятся куда либеральнее[905]. Но на сюжет, избранный Слонимским, «оттепель» не распространялась.

Редакция «Красной нови» не могла самостоятельно решить политический вопрос о публикации романа: слишком острой казалась тема (вопрос об оппозиции отнюдь не стал предметом истории — нападки на изгнанного из СССР Л. Д. Троцкого были неизменны и яростны, да и положение его раскаявшихся коллег оставалось неустойчивым).

В мае 1933 года Зиновьев, Каменев и их товарищи были возвращены из ссылки в Москву, а в декабре восстановлены в партии. Понятно, что с каждым поворотом этого хитроумного действа Слонимскому приходилось что-то менять в романе.

В заметке Вл. Соболя «Писатель за рукописью» («Литгазета», 23 апреля 1933) живописались сложности работы Слонимского над романом, понятные лишь в контексте сказанного. «Разговор не спорится, — признает корреспондент, — разговор сползает к роману об оппозиции… Все мысли писателя заняты сейчас романом. „Мне многое кажется в романе неправильным“. Что это? Боязнь неудачи? А вот увидим. „Мечта росла, обрастала мыслями, поступками, делами, книгами, знакомствами, дружбами, учениками и учительством, и уже в ней стал весь смысл существования. Потому что самое замечательное в жизни и в людях всех времен и народов — это надежда на лучшую жизнь, мечта о жизни справедливой и правильной“… Это — из романа. Это об основном герое Викторе. Это — то, что по мнению писателя, выражает настроение романа, определяет ключ, в котором написана книга, если только маленький отрывок из рукописи способен выразить и определить. Писателю в процессе работы пришлось изучить громадное количество исторического материала. Писатель убедился, что центральный герой нашего времени в литературе до сих пор очень часто остается вне политической своей биографии. С неизбежностью пустота должна быть заполнена. Первые попытки трудны, а иногда и неудачны, и отсюда — законное беспокойство. Роман об оппозиции — книга политических биографий („Политическая биография героев — политическая биография страны“, — говорит писатель), книга, в которой действуют на фоне исторических событий. „Поднять“ тему, в которой одни доходят в политической своей биографии до справедливого и правильного оправдания „всего смысла существования“, а другие по логике оппозиционной борьбы становятся контрреволюционерами, несмотря на то, что в начале романа были коммунистами, — „поднять“ такую тему дело не легкое, и хорошо справиться с ней — значит преодолеть то „наибольшее сопротивление“, о котором настойчиво и горячо говорит Михаил Слонимский. Писатель взялся за большую ответственную тему, являющуюся для него политическим экзаменом. Выдержит ли он экзамен до конца или кое в чем промахнется — читатель увидит это потом, когда роман появится в журнале». 11 июня 1933 года в корреспонденции Б. Реста из Ленинграда «Литгазета» сообщала: «М. Слонимский закончил новый роман о ленинградской оппозиции. Название его еще автор не огласил. Но недавно М. Слонимский на дискуссии об его творчестве сделал интересное сообщение о романе: „Я считаю, что целая полоса жизни нашей страны почти отсутствует в нашей литературе. Я имею в виду восстановительный период…. В новом романе я постарался преодолеть по мере своих сил обычный недостаток наших произведений — схематизм“».

12 июня 1933 года в «Красной газете» публикуется отрывок из романа с такой врезкой редакции: «М. Слонимским закончен новый большой роман „Крепость“ (название условно). Роман этот рассказывает о „ленинградской оппозиции“. Роман уже обсуждался в писательской среде, вызвал глубокий интерес». В газете приводятся следующие предваряющие публикацию слова автора: «В новом романе я взялся изучить тот период, который связан с историей так называемой „ленинградской оппозиции“. Мне пришлось изучить груды материалов, документов, книг. Пришлось проделать значительную научно-исследовательскую работу. К тому же я работал в редакции „Ленинградской правды“ в тот период, когда партия боролась с „л. о.“. Я жил в этой обстановке, ощущал ее специфику, и мне особенно ясна стала вся вредность антипартийной линии. Ни один из моих старых героев (фигурирующих в „Лавровых“ и „Фоме Клешневе“) не смог „въехать“ в новый роман. Все они оставлены, выпали. В романе я показал круг среднего партийного комсостава. По возможности я старался показать во всей широте картину того времени. Я старался меньше рассказывать и возможно больше показывать. Мною отброшено „психоложество“, которым я грешил в прошлом»

26 сентября 1933 года, отрывок из романа («Коновод») поместил «Литературный Ленинград» с такой врезкой: «Темой романа „Крепость“ является борьба с ленинградской оппозицией. В печатаемом отрывке изображено одно из рабочих собраний 1925 года непосредственно перед XIV съездом партии, когда зиновьевское оппозиционное руководство всячески скрывало от широких масс ленинградской организации капитулянтскую сущность своей борьбы против партии». Это была проза не только без «психоложества», но и без какого-либо художества — очерковая публицистика, в которой сразу понятно, кто есть кто.

Следующий отрывок («Гендерсон») «Литературный Ленинград» напечатал 9 марта 1934. В 10, И и 12 номерах «Красной нови» за 1933 г. объявлялось, что в 1934 г. журнал напечатает роман М. Слонимского «Крепость».

11 октября 1933 г. Павленко пишет Слонимскому о своих разговорах с тогдашним редактором «Красной нови» В. Ермиловым: «Твои письма Ермилову вскрыты, прочитаны и приняты во внимание. Роман пойдет с 1 января, говорят. Если это так, то очень хорошо. Роман, открывающий год, это уже вызов. Недавно видел в ОРГК<омитете> телеграмму Саши Фадеева из Владивостока Ермилову с вопросом, как судьба твоего романа. Ну, — значит, — все неприятное, суетливое, хлопотливое пройдено. С тебя магарыч — и немалый».

В январе 1934 года в Москве проходил 17 съезд ВКП(б) и редакция не получила разрешения печатать роман до съезда.

6 февраля 1934 г. Павленко, редактировавший тогда журнал «30 дней», сообщает Слонимскому: «Отрывок у меня, задержан до окончания съезда, как впрочем, и весь роман, насколько я знаю. Никаких других отзывов не было, и я готовлю отрывок для след. № — ра. Гонорар переведем по возможности скорее. Я видел Ермилова и спрашивал самым дотошным образом — нет ли в подначке других соображений — ровным счетом ничего».

Возможно, с романом связана и недатированная телеграмма Павленко:

«Говорил всеми кроме Горького выяснить ничего не удалось сегодня завтра звоню Крючкову телеграфируй лично Алексею Максимовичу = Павленко».

Место для отрывка из романа Слонимского в № 1 «30 дней» за 1934-й заняла глава из доклада Сталина на 17 съезде партии; в следующем номере отрывок тоже не появился (отмечу, что в конце 1933 года «30 дней» анонсировали Слонимского осторожно — не главы из романа, как в случае с Фадеевым, а новые рассказы, которых не было).

Главу «Коновод» перепечатал журнал питерской пролетарской литературы «Резец» (№ 3, 1934) с примечанием редакции: «Глава из романа „Крепость“, посвященного показу борьбы троцкистско-зиновьевской оппозиции против генеральной линии партии» (Слонимский старался обходиться словами «ленинградская оппозиция»). Публикацию завершала жирно набранная цитата из доклада Сталина XVII съезду: «Если на XV съезде приходилось еще доказывать правильность линии партии и вести борьбу с известными антиленинскими группировками, а на XVI съезде — добивать последних приверженцев этих группировок, то на этом съезде — и добивать нечего, да, пожалуй, и бить некого; все видят, что линия партии победила»; эта цитата придавала публикации из книги Слонимского характер неопасного исторического материала.

23 апреля 1934 года, отмечая вторую годовщину «исторического» постановления ЦК о роспуске РАППа, «Литературный Ленинград» поместил интервью писателей о том, как сказалось это постановление на их практической работе; осторожный М. Слонимский говорил о завершенном и давно лежащем в журнале романе как о еще находящемся в работе. Впервые он употребил термин «партийный роман»: «Вы знаете, что я поставил своей задачей написать „партийный роман“ — книгу о ленинградской оппозиции. Лишнее, я думаю, говорить о том, насколько трудна и ответственна взятая тема. И целое, и мельчайшие детали надо выверить до предельной точности. Бывали моменты, когда я думал, что работа закончена, но затем мне становилось ясным, что многое еще надо доделывать. Та помощь и внимание, которые я получаю в своей работе от авторитетнейших товарищей, лишний раз подчеркивает, что в нашей стране писатель перестает быть „кустарем-одиночкой“, а становится участником общего большого дела. Когда роман будет закончен? Не знаю. Особая торопливость всегда вредна, а здесь в особенности. Дело в том, чтобы книга и политически, и художественно звучала так, как мне этого хочется. Я обязан так выполнить свою работу, чтобы она была полной мерой моих писательских сил, максимумом того, что я могу дать. Во всяком случае, роман все время находится в работе и из нее не выбывает».

По-видимому, летом 1934 года (письмо без даты) Павленко снова и вполне оптимистично написал Слонимскому: «Как твой роман? Я еще никого не видел из наших москвичей и ничего не знаю о происшедших событиях в нашей общественности оргкомитетской, но не пострадало ли от всего этого положение твоего романа? Читался ли он наверху? Что сказали? Пожалуйста, напиши. Интерес к твоему роману у меня не только товарищеский, но и глубоко творческий. Каким бы ни вышел твой роман — он начало того тематического возрождения, которого мы все ждем и начать которого все боимся по причинам мало принципиальным и, по-видимому, более шкурным, чем творческим. Надо писать большие, острые вещи. По-видимому, масштаб и острота — качества. Язык, метафоры, форма — прикладное искусство. Хорошо, когда они есть, но отлично, когда их не замечаешь. Тема — вот главное. Черт возьми, когда сплю, я очень хорошо вижу, как надо писать прекрасные произведения. Форма должна раздвигаться как театральный занавес, написанный рукой мастера, и оставлять перед читателем — одно голое действие. Акт закончился — занавес сдвигается. Форма, мне кажется, открывает и приостанавливает содержание, как занавес. Она граница содержания. Но театр не в занавесе, он в действии, что за занавесом».

Следующее упоминание романа Слонимского в письмах Павленко появится только в 1937 году… Что же касается вопроса: «Читался ли он наверху?», то Серапион Каверин в мемуарах «Эпилог», не слишком ласковых к Слонимскому, утверждал: «Он написал и послал Сталину свой роман об оппозиции, направленный против Бухарина, Зиновьева и Каменева, и пережил постыдную неудачу, связанную с этим романом»[906]. Замечу, что очевидная неточность этой фразы (роман — о ленинградской, т. е. левой, оппозиции, а Бухарин — правый) снижает надежность ее информации, хотя, разумеется, без разрешения Сталина такой роман не мог быть ни напечатан, ни запрещен.

8 августа 1934 года в преддверии Первого съезда советских писателей (Павленко будет избран в его президиум, а Слонимский — только в секретариат) «Литературный Ленинград» напечатал интервью со Слонимским. В нем, разумеется, ни слова о запрете романа, но зато снова о желании работать над ним дальше: «Уже давно я занят большим романом, который находится в органической связи с „Лавровыми“ и „Фомой Клешневым“. Хронологически этот роман должен подвести читателя к первым годам реконструктивного периода, а в тематическом отношении дать картину роста пролетарской интеллигенции столкновения и соприкосновения двух культур — старой буржуазной и новой советской — все на фоне политической борьбы в преддверии реконструктивного периода. Партийная интеллигенция, рабочие, интеллигенты — вот основные персонажи этого будущего романа. Первая его часть закончена вчерне, но я не собираюсь ее печатать. Избранная мною тема — достаточно ответственная, сложная и трудная. Вот почему мне хочется немного отойти от моей вещи и взглянуть на нее со стороны, спокойно и трезвым взглядом. Может быть, я подвергну ее дальнейшей переработке».

В следующем номере «Литературного Ленинграда» напечатан отчет о ленинградской писательской конференции. В произнесенной там речи Федина, посвященной ленинградской прозе, подробно говорилось о работе практически всех, даже мелких, прозаиков; разговор о Слонимском Федин отнес в самый конец речи, в раздел «Политический роман»: «Писатели довольно робко стоят в стороне от клокочущего жизнью материала, от неизбежной публицистической темы, от обостренной ответственности всей задачи. Но наш век, перенасыщенный политикой, толкает литературу к политическому роману. Им занят Михаил Слонимский, продолжающий серьезную работу над романом „Крепость“, отдельные куски которого известны из печати. Во всем развитии писателя за последние годы характерно тяготение к политической теме и желание раскрыть ее прямо, как математическую формулу. Путь этот для Слонимского вполне логичен».

Это было последнее упоминание о романе Слонимского «Крепость» в советской печати. После 1934 года его не упоминали никогда — даже в справочной статье о Слонимском в КЛЭ…

Поиск романа «Крепость» я начал с Москвы, с главного литературно-художественного архива страны — РГАЛИ. Но среди скромно представленных материалов М. Л. Слонимского там этого романа не оказалось. Выяснилось, что почти весь архив писателя хранится в его (и моем) родном городе, в архиве, который раньше красноречиво назывался ЛГАЛИ, а теперь торжественно именуется ЦГАЛИ СПб. Фонд Слонимского (Ф. 414) начал комплектоваться там еще при жизни писателя; после его смерти родные М. Л. завершили эту фундаментальную работу, передав на хранение государству тысячи листов — рукописи его произведений (беловые и черновые), переписку, критико-биографические материалы. Романа «Крепость» среди этих бумаг не было. Слонимский либо его уничтожил, либо родные писатели сочли, что эта рукопись будет компрометировать автора. Впрочем, среди бумаг фонда 414 отыскалась беловая авторская машинопись одного из вариантов первой главы романа «Крепость»; на ней дата — 14 марта 1933[907]. Судя по этому тексту, роман начинался эпической картиной Питера периода нэпа. В первой главе появлялся персонаж — вернувшийся из эмиграции в нэповскую Россию профессор-экономист и политический литератор Воскобойников; его глазами Слонимский глядел на жизнь города: пристально, замечая невидимое другими, и с явным привкусом иронии. Эпичность не помешала быстро перейти к сути дела: «Всякий мог за, метить, что жизнь в Ленинграде — несколько иная, чем в Москве, — настороженней и тише, словно город этот стремился жить отдельной от страны жизнью, словно он готовился к некоему прыжку, чтобы вернуть себе прежнее значение и власть. Было похоже, что местные вожаки только и ждут момента, чтобы доказать свою особую и единственную правоту. „Зиновьевской вотчиной“ называли остряки всю эту область». Профессор Воскобойников думает так, как надо автору — он «сам не понимал, почему эта особенность Ленинграда, вначале неприятно поразившая его, затем стала нравиться ему. Он иногда даже удивлялся себе — например, тогда, когда испытывал неожиданное удовольствие, узнав, что ленинградская организация требует исключения Троцкого из партии. Ну какое ему до этого дело? Но в этом, как и в жестах Троцкого, было нечто смутно успокаивающее, несмотря на всю резкость и революционность произнесенных при этом слов» (так писатель выдает за проницательность героя всего лишь авторское подчинение сталинской фальсификации!). «Все эти ощущения профессор Воскобойников копил в себе, ни с кем не делясь ими, потому что никто из его друзей и знакомых, как казалось ему, не испытывал их, — а из всех прежних своих качеств профессор особенно развил в себе сейчас осторожность». Однажды все-таки Воскобойников поделился этими соображениями со знакомым историком и получил в ответ: «Я занят смутным временем, да. За их драками не слежу. Но уверяю вас, когда нужно будет нас раздавить, они сразу помирятся». Проницательный Воскобойников «осторожно промолчал, но удивился недальновидности собеседника», начисто не понимавшего высокой принципиальности сталинского ЦК… Но в первоначальном варианте романа Воскобойникову отводилась куда более скромная роль. Обнаружилось это неожиданно.

В 1934 году все сохранившиеся к тому времени черновые листочки своей прозы (не беловики!) Слонимский, очень серьезно относившийся и к работе, и к архивному делу, передал в Пушкинский Дом, где к тому времени уже хранились многочисленные бумаги его родственников (отца, матери, дядюшки и тетушек). Продолжатель дела литературного клана естественно должен был пополнить это собрание своими бумагами. Находился он тогда на пике известности и благосклонности властей, входил в число «ведущих» писателей, и Пушкинский Дом принял его черновики. Среди рукописей, отданных Слонимским, был и пакет в 370 листов плотной бумаги формата А4, как сказали бы теперь, исписанной темными чернилами с двух сторон[908]. Это были абсолютно разрозненные черновые страницы романа «Крепость» — десятки раз переписываемые набело варианты отдельных страниц отдельных глав. Почти 70 лет они пролежали в рукописном отделе ИРЛИ, и за это время лишь один аккуратный диссертант заглянул в них в 1963 году, да вот я теперь.

При очевидной хаотичности листов (не всегда даже текст на обороте страницы продолжал написанное на её лицевой стороне) и невозможности уяснить полную структуру романа (нет начала всех глав), по листам этим все же можно углядеть не только канву книги, но и некоторые существенные её подробности. Маниакальное упорство, с которым автор старательно переписывает одно и то же, чуть варьируя, убирая политически не аккуратные (или успевшие стать неаккуратными) места — впечатляет.

Название романа возникло из представления о стране, как о крепости социализма, которая должна быть сильной и единой[909]. Прямая авторская речь то и дело открывает повествование глав, придавая ему политическую недвусмысленность: «Все было разрушено вокруг. Громада русских пространств, обмахнув одним крылом своим Азию, другим Европу, осталась в одиночестве — единственная страна непобежденной революции… Имея немало врагов у себя, революционная страна уже имела немало друзей по всему миру. И уже рабочие всех стран усыновляли единственное свое отечество и в нем видели будущее свое спасение. Только б оно не пало, только б оно укрепилось и выросло в мощную непобедимую державу!..»[910].

«Крепость» — роман о разоблачении левой оппозиции (сверху и изнутри), а не о Зиновьеве лично. Лишь однажды вождь ленинградцев мелькнет на страницах книги — в сцене работы районной партконференции в актовом зале Технологического института, причем увиден Зиновьев был глазами одного из главных персонажей, проницательного оппозиционера Антона Андреевича Ливака: «На трибуну всходил кучерявый мужчина в сером просторном пиджаке, внешностью своей несколько похожий на Антона Андреевича. Мировой авторитет его имени, которое уже, может быть, вошло и заняло свое видное место в истории, его долголетнее спутничество с Лениным, мировой авторитет его революционного имени — все это подавляло всех здесь присутствующих». Тут автор забеспокоился, не слишком ли он переусердствовал; последние фразы были зачеркнуты и вместо них написано: «Его долголетнее сотрудничество с Лениным, мировой авторитет его революционного имени — все это подавляло всех здесь присутствующих. И привычным холодом захлестнуло сердце Ливака при виде вождя… Какой блистательный оратор!»[911]. А затем герой подумал о Зиновьеве: «Не выдержит он… нет, не годится… Сильный человек нужен»[912].

В романе нет главного героя; основных персонажей несколько. Подробно выписан темпераментный, решительный, жесткий и даже жестокий деятель ленинградской оппозиции (а до того — революции и гражданской войны) Роберт Юльевич Краузе (поначалу у Слонимского — Юлий Робертович, потом, возможно, вспомнив о Мартове, он поменял имя с отчеством); любопытно: что-то удержало автора и он не сделал одного из центральных героев-оппозиционеров евреем, хотя и русский ему тоже не сгодился. Из других фигур назовем: упоминавшегося уже Ливака, понимавшего всю революцию «как некую громадную склоку»[913], участника губернской партконференции Лапушкина, прозревающего оппозиционера Виктора («Ленинград начинает страшное дело, то, против которого предостерегал Ильич»[914]); прозревают, конечно, и преданная жена Краузе, пытающаяся в конце покончить с собой, и его любимая дочь Леночка…

Подготовка к XIV съезду ВКП(б) и проигранное на нем ленинградцами сражение — в центре романа. Вот характерная лексика:

«Страна напрягала все силы, готовясь к решительному повороту, и все, что было враждебного, чуя близкую свою гибель, собирало свои ответные силы»[915];

«Квартира Краузе превращалась не то в постоялый двор, не то в проходную контору, не то, скорей всего, в некий явочный пункт, куда сходились всякого рода оппозиционеры. В ожидании новостей, инструкций, распоряжений тут толклись и знакомые, и незнакомые. Надежда, отчаяние, пафос и страх поселились здесь, бросаясь на каждого приезжего из Москвы. Иной делегат, примчавшись утром, устраивал нужную встречу с кем-нибудь именно здесь, в этой квартире, а к ночи мчался обратно в Москву, торопясь на съезд»[916];

«Съезд сказал свое слово. „Оппозиция разоблачила себя на съезде целиком“, — обратился съезд к Ленинграду… Съезд одобрил и овациями подтвердил правильность пути, указанного в политическом отчете ЦК»[917]…

Важным для автора было показать, как прозревают рядовые ленинградцы. Некоторым персонажам хватает примитивных соображений: «Сталин и Ворошилов — это же в гражданской войне мои вожди! Как же это выходит? — они, что ли, обманывают? Нет, скорей уж эти из кафе заграничных»[918] (читатель должен думать, что по ходу гражданской войны лидеры оппозиции продолжали сидеть в зарубежных кафе, где прежде, между прочим, они сиживали с Лениным). Мыслителей более глубокого ранга автор заряжает рассуждениями историко-партийного порядка. Во-первых, конечно, мысли об изобличающем сотрудничестве ленинградских оппозиционеров с Троцким. (Кроме слов «самонадеянный и самовлюбленный»[919], характеризующих создателя Красной армии, Слонимский использует, как синоним предательства, и само его имя-отчество; Троцкого в романе поддерживают отпетые мерзавцы и сами их формулы: «У Льва Давыдовича есть программа… Лев Давыдович вождь первого сорта, не в пример другим. Иллюзий насчет мужика у него нет. Мужик — это реакция»[920] говорят, по мысли автора, сами за себя). Эти рассуждения переносятся со страницы на страницу: «Будников не мог понять… как могло случиться, что люди, годами боровшиеся против Троцкого, внезапно объединились с ним, взяв от него даже программу… Ведь разговоры о термидоре начались именно с того, что руководство партии обвинялось ленинградцами в предоставлении чрезмерного влияния Троцкому! Как это можно, вчера требуя исключения Троцкого из партии, сегодня объединяться с ним?»[921]. Альянс Троцкого со своими вчерашними противниками действительно был его политической ошибкой, однако после 1924 года поражение Л. Д. было предопределено. Заметим попутно, что везде в книге под «руководством партии» понимается Сталин, а здесь явно имеется в виду Ленин, поскольку Сталина в потворстве Троцкому никто никогда не обвинял (впрочем, возможно, Слонимский ничего сам и не придумывал, а просто списал это у какого-нибудь тогдашнего сталинского борзописца, вроде Ем. Ярославского).

Второй аргумент, вкладываемый автором в уста прозревающих персонажей романа, — избирательно читаемое ими «завещание» Ленина: «Будников не пошел на секретное, уже почти подпольное совещание оппозиционеров. Взяв перепечатанный экземпляр письма Ленина, известного под названием „завещание“, он надел очки и стал перечитывать его. И как бы впервые почувствовал он значительность строк, посвященных в этом письме нынешним оппозиционным вождям. Без всяких оговорок „неслучайным“ назывался поступок их в ответственнейшие дни Октября и категорически отмечался „небольшевизм“ Троцкого. Эти слова выпирали сейчас перед Будниковым ярче, чем все то, на чем пыталась спекулировать оппозиция»[922]. Переписывая в очередной раз эти строки, Слонимский понял, что надо убрать все еще остающийся в них намек на то, что помимо критики Троцкого, Зиновьева и Каменева в «завещании» Ленина есть и нечто иное — требование убрать Сталина (конечно, в погоне за временем осмотрительнее было бы вообще опустить упоминание о «завещании» Ленина, но Слонимский за временем не поспевал…).

Последние главы романа относятся к периоду полного разгрома левых, написаны они автором, который, как и весь мир, уже знал имя победителя, и написаны патетически: «Страна поворачивала к пятилетке, к ликвидации врага как класса, к реконструкции всего огромного хозяйства на новой технической базе. Страна ускорила темп жизни, и в этом напряжении всех сил уже бесспорно ясной становилась роль кучки все еще не сдавшихся протестантов. Они уже протестовали против всего, даже против семичасового дня, введенного в десятилетие Октября, они, выбрасываемые с рабочих собраний, на улицах Москвы и Ленинграда в день десятилетия выступали со своими призывами и ответная злоба рабочих (имеются в виду, видимо, подразделения ГПУ — Б.Ф.) загнала главного руководителя города („главного“ зачеркнуто на „бывшего“ — Б.Ф.) на четвертый этаж первого попавшегося дома. Вожди оппозиции вели себя так, словно им, как занимающим особое место в партии, все дозволено. Терпение партии, напрягавшейся у руля, истощалось»[923].

Сталина, как и других реальных персонажей, в романе нет: лишь цитаты из его докладов на партийных съездах и ответные аплодисменты зала; имя его упоминается нечасто, но суровая тень «отца народов» чувствуется повсеместно, и употребляемая автором сталинская аббревиатура «Цека» обозначает именно его. Известно, что в пору отчаянной борьбы с противниками их позиции левые считали своим самым главным идейным врагом не организатора их уничтожения Сталина, а теоретика партии Бухарина (была такая формула левых: «со Сталиным компромисс возможен, с Бухариным — никогда»). Поэтому многие левые лидеры, находившиеся в ссылке, после разгрома Бухарина «клюнули» на предложение присягнуть Сталину. Вопреки этому герой Слонимского рассуждает, как кажется автору, с тупым упорством: «Краузе не желал отделять руководство партии от ошибок Бухарина. Ему казалось, что отмежевание Бухарина, осуждение руководством его позиции — все это только маневр для подготовки более серьезных атак. Не в Бухарине дело»[924]. Дело было действительно не в Бухарине…

Вернемся к издательской судьбе романа «Крепость».

На Первом съезде советских писателей Слонимский (впрочем, как и Павленко) не выступал, о его романе никто не упомянул, даже редактор «Красной нови» Ермилов, прежде собиравшийся печатать «Крепость», отметил, как достижение, переход Слонимского, «который много времени и дарования отдавал теме об интеллигенции», к повести о Левинэ (стенографистки не расслышали и в отчете напечатали «повести о Ленине»[925]). В конце съезда Слонимского включили в комиссию по уставу Союза, а затем избрали в правление. Это значило, что в политическом доверии ему не отказано (в письме Слонимскому от 12 июня 1935 года Павленко это подтверждал: «Говорил о 2-х машинах и узнал, что первая из них не то уже получена, не то получается и есть уже решение Секретариата ее предоставить Федину, вторая будет тебе»).

Выстрел, прогремевший 1 декабря 1934-го в Смольном, поставил окончательный крест на романе Слонимского. С того дня ленинградская оппозиция — это презренные шпионы, диверсанты и убийцы, лишь до поры до времени маскировавшиеся. Новая трактовка требовала совершенно иного романа. Слонимский, надо думать, был к этому не готов. Впрочем…

В январе 1937 года в Москве шел процесс по делу Радека, Сокольникова, Пятакова… Павленко — спецкор «Правды», автор трех пылких репортажей с процесса — пишет по окончании суда работающему над повестью о пограничниках Слонимскому: «На последнем процессе несколько раз вспоминал твой роман об оппозиции. Надо тебе вернуться к нему. Обязательно. Тема пограничников хороша, но не остра. Она слишком спокойна, если ее брать изолированно и показывать одних пограничников, не показывая шпионов и диверсантов, т. е. давать картину исполненную только со стороны героической. Если не хочешь возвращаться к тому роману — обязательно разверни в „Пограничниках“ западную тему, тему вредителей. Тогда работа пограничников будет звучать остро политически. Процесс был для всех нас, на нем присутствующих, колоссальной школой. Я думаю, что все в той или иной форме будут писать о нем. (…) Сейчас писать и писать. Никогда не было такой горы, такого колоссального хребта величайших тем, как сегодня, а мы стали взрослее, смелее, открытее. Сажать бы романа по 2 в год!»

По-видимому, Слонимский обещал вернуться к роману, потому что 1 июня 1937 года Павленко спрашивал: «Что ты поделываешь? Помимо заседаний. Кончил ли о пограничниках всё, что хотел, и вернулся ли к роману об оппозиции? (…) Я торчал в Ялте, писал, много бродил по горам и лечился в каком-то диатермическом кабинете… Был у меня там Саша Фадеев. Вспоминали тебя, твой роман». 30 октября 1937-го в письме Павленко И. И. Слонимской — тот же вопрос о работе ее мужа: «Как дела с его старым романом, за который он намеревался сесть вплотную?». И снова 4 декабря 1937 года: «Как подвигается Мишин роман? Должно быть нелегко, а — главное — жизнь все время усложняет его развитие».

Это последнее упоминание о романе Слонимского в письмах Павленко.

Возник новый социальный заказ — на роман о врагах народа, и Слонимский с такой задачей справиться не смог. Пришли иные времена, взошли иные имена. В 1937-м «Знамя» напечатало роман Н. Вирты «Закономерность» (в конце его стоят даты 1927–1936, но это скорее для понта, вряд ли молодой автор десять лет терпеливо переделывал роман, пока не довел его до кондиции 1937 года). В романе Вирты, оснащенном для монументальности библейским эпиграфом, троцкистские бандиты являются уголовниками и наймитами империализма, глубоко чуждыми советскому народу. Этот роман неоднократно переиздавался (последний раз аж в 1972-м в «Московском рабочем»)…

От удара, нанесенного ему запретом романа об оппозиции, Слонимский, пожалуй, не оправился. Исторического времени для публикации романа уже не случилось — ни в оттепель, ни тем более в перестройку; вряд ли для него найдется читатель и в постсоветские времена…

3. Романы Павленко

Представление о Павленко как о человеке, запросто вхожем к Сталину, противоречит трудностям, с которыми шли к читателю его книги 1930-х годов[926].

Первая из этих книг — роман «На Востоке» о «выходе большевиков к Тихому океану» в начале 1930-х. Это роман-очерк, с заурядными публицистическими вставками, с массой героев — и наших, и китайцев, и японцев, и западных, с Владивостоком и Биробиджаном, с тщательно сработанным гимном Сталину. Написанный по горячим следам событий и тогда же многократно переписанный (все вместе: август 1934 — апрель 1936), роман в конце концов угодил всем предварительным высоким цензорам, включая читателя № 1, и был напечатан.

В письмах Павленко к Слонимскому — его переживания и история хлопот с романом «На Востоке».

Лето 1935: «Я лежу и пишу. Хожу и пишу свою войну. В конце концов онанизм укрепляет организм. Я пережил настроения беспокойства и тщеславной суеты и мог бы писать теперь год, два, три, не интересуясь тем, — пойдет ли он или нет. Как я теперь напоминаю тебя в те дни, когда ты рожал свой роман! Ох, какие нервы нужно иметь. Я стал худой, как щенок, и тоже падаю, но не на улице, а в комнате. Но после этой книги стану писать лучше, серьезнее, взрослее, п<отому> что прошел испытание словом и делом».

30 ноября 1935: «Я — покойник. Грипп, отложившись на сердце, превратил меня в мумию, я страшен как Вий маленького роста. Я лежу третью неделю, а завтра и вовсе выбываю в Узкое, вероятно, на месяц. Хвороба + пытка ожиданием (в связи с романом) — почти нетерпимы. Я начинаю приходить к мысли, что писать, выдумывать рискованные сочинения — это болезнь или, в лучшем случае, удел каких-либо демонических натур. С рукописью еще волынка. Я ненавижу ее до глубины души. Переправляю, черкаю. Если бы ее запретили — было бы лучше. Я уже перестрадал ею».

Роман находился в редакции «Знамени», но она не могла решить его судьбу.

В январе 1936 Павленко пишет Слонимскому: «Новостей о рукописи немного. Я и задержался с ответом тебе, поджидая новых сенсаций, но таковые не поступили. Аронштам[927] же рассказал следующее — он видел Блюхера[928] в кругу руководящих товарищей и слышал его чрезв<ычайно> положит<ельный> отзыв о книге. Обстановка, однако, показала Аронштаму, что никто кроме Блюхера рукописи еще не видел и даже не знает, что она послана. Тогда я написал письмо Мехлису[929] с изложением обстановки и попросил его помочь. Он мое письмо со своею припиской послал немедленно наверх. Больше пока ничего не знаю».

И в следующем январском письме: «Уехав от тебя, я снова сел за свою войну и работал, не вынимая (так! — Б.Ф.), до сего дня. Сейчас все заново перечитал и обуреваем желанием закинуть свое сочинение А. М. Горькому, которого рассчитываю увидеть послезавтра <…> Я давал рукопись читать кое-кому из инстанций очень осведомленных, хотя и ничего не решающих — отзывы хорошие, тем не менее судьба книги — темна. Ну, я волнуюсь, похудел, как чорт, злюсь и не знаю, когда развяжется с книгой».

1 февраля 1936: «С книгой моей есть кое-какое движение воды. Прочел и „за“ Гамарник[930] и Кл. Ефр.[931] — дело за одним человеком[932], с ним говорили — ответ будет через 3–4–5 дней».

7 марта 1936: «С романом? По-прежнему. Было 6 редактур и я пою „Все выше и выше и выше стремим мы полет наших птиц“. Штопаю, вклеиваю, вырезаю, дописываю и наивно думаю, что пойдет. А годы, меж тем, проходят, все лучшие годы».

Первую часть романа напечатали в июльском номере «Знамени»; 3 ноября 1936 Павленко пишет Слонимскому: «Да, роман как будто принят хорошо. Самое смешное, что вторая половина его еще не разрешена. Но я не думаю о его судьбе. Я пишу уже другое и об этом другом думаю. Да и вообще до книг ли сейчас! Скоро будет война — это главное. Я думаю о ней много и глубоко. Она решит вещи более важные, чем детали наших биографий, и будет первой великой и справедливой войной в истории. Написать о ней или записать ее, вернее, пока успеешь — вот, что будут читать люди и через 100 и через 500 лет, как мы читаем „Анабазис“[933] или „Записки“ Ю. Цезаря».

Между тем, со второй частью все повторилось. Павленко писал члену редколлегии «Знамени» С. Рейзину: «Что с концом нашего хронического романа? Я ума не приложу. Не стоит ли ввязать в дело Осепяна? Чтобы и он позванивал? Я послал телеграммы Фадееву и Ставскому с просьбой поговорить с Талем[934] и хочу написать письмо ему самому. Но я уже не знаю, что писать. Я писал — и через Кирпотина получил ответ, что на днях он прочтет и скажет. Просил помочь Юдина[935]. Я хочу писать Ежову. Посоветуйся со Ставским и коротко напиши мне — обращаться ли в ЦК или подождать? Ужасно надоела мне вся эта история. Может, телеграфировать Гамарнику? Не знаю его адреса и где он сейчас? Если находишь этот путь нужным, дай ему телеграмму SOS за моей подписью. Пожалуйста!»[936]. Окончание романа напечатали в декабрьском номере… Характерного признания добились следователи НКВД от арестованного Бабеля: «Мы всячески подрывали значение романа Павленко „На Востоке“ и обвиняли в бездарности Вирту, писавшего о троцкистах»[937]…

Тема кавказской войны, освободительного движения горских народов занимала Павленко, выросшего на Кавказе и прожившего там четверть века, давно, она все тридцатые годы была в центре его художественных интересов. В заметке 1938 г. он писал: «Материал был обширен и нов, контуры большого исторического романа казались легко решаемы. Однако, когда я ближе познакомился с материалом (я начал работать над этой темой с весны 1931 г.), дело оказалось труднее, чем я думал. Написать исторический роман о Шамиле и Хаджи-Мурате, по-новому развернуть течение борьбы и определение характеров было, быть может, и интересно, но недостаточно. Показать прошлое Кавказа можно было лишь в свете опыта и побед Великой октябрьской революции. Контуры будущего романа расплывались»[938].

Павленко редактировал интересный журнал «30 дней» — в нем печатались хорошие писатели и хорошие художники. № 6 журнала «30 дней» за 1933 год открывался тремя страничками из большого повествования Павленко о Шамиле («Гергебиль. Сцены из жизни аула»). Автор предуведомлял читателей: «Сцены охватывают биографии аула Гергебиль примерно за последние 80 лет его жизни… В печатаемом рассказе представлен Шамиль, глава национально-освободительного движения горцев Чечни и Дагестана, в дни расцвета своей власти». Рассказ написан легко и сочно; автор изящно владеет материалом: на трех страничках — события истории, пейзаж, живые люди, их взаимоотношения. Рассказ мудрый и загадочный, не верится, что этим же пером написан роман «На Востоке».

Снова обратимся к письмам.

В январе 1936-го Павленко сообщил Слонимскому, что дагестанцы привезли ему новый материал о Шамиле. Работа началась при неясной судьбе романа «На Востоке», и все-таки с оптимизмом: «В ожидании новостей я пробавляюсь консилиумом (нашли малярию в нервной системе) — и когда нет головных болей — работаю над Шамилем. Превосходная тема, скажу тебе. Хорошая тема. Веселая. На сердце не влияет. Если здоровье будет устанавливаться, сделаю ее быстро и, кажется, хорошо».

Чем дольше тянулись ожидания с предыдущим романом и чем больше его приходилось переделывать (а еще приходилось и зарабатывать на хлеб), тем острее нерв писем. 7 марта 1936: «От безумия и тоски пишу второй рукой Шамиля, а третьей перевожу одну вещь с французского об Абиссинии».

18 августа 1936 Павленко рассказывает об очередных переделках «На Востоке»: «В связи с этим лежит без движения очень не плохо развивавшийся Шамиль. С ним покончу не ранее весны».

2 октября 1936: «Конец романа где-то еще бродит. Я, когда не болела голова, возился с Шамилем и многое сделал, почти 1/3, если не больше. Как будто ничего. Но торопиться с этой книгой не хочу, охота посидеть над ней дольше, без многочисленных редакторов и „соавторов“, как было с дальневост<очным> романом».

20 октября 1936: «Пишу в мыслях „Шамиля“, но за зиму не закончу, нет. Печатать частями не хочу, а всё будет готово к весне».

В 1937-м гнет всевозможных «общественных» поручений превосходил у Павленко терпимые пределы. Об этом — в письме 17 февраля 1937: «Что касается „Шамиля“ — дело так: у меня — 2 Шамиля. Один Шамиль — это биография. Другой Шамиль — роман „Гергебиль“. „Гергебиль“ у Вас[939]. Шамиль — в „Знамени“[940]. Но все это теоретически, ибо пока не пишу ни того, ни другого. Вчера сидел злой, считал телефонные звонки. 72! Разговариваю только матом».

1 июня 1937: «Я, если удастся, все-таки закончу „Шамиля“. Пока он валяется незаконченным, но действует на нервы. Начал повесть».

30 октября 1937 Павленко сокрушается, что нет времени приехать в Ленинград: «Очень хотелось бы почитать и новый сценарий об Александре Невском и роман о Шамиле, хоть последний еще и в сыром виде, но в общем уже довольно ясен. Мне кажется, кавказская вещь будет хорошей книгой, особенно, когда напишу всю трилогию — до наших дней. Хочу, начав с сороковых годов прошлого века, довести до наших дней, до Сталина. Писать узко исторический роман как-то не хочется. Первая из трех книг почти готова».

23 апреля 1938: «С утра до ночи вожусь со сценарием „Ал<ександр> Невский“, который уже запущен в производство. Раз в декаду ухитряюсь написать 5–10 строчек „Шамиля“… Писать почти не пишу, хотя даже вижу во сне, что пишу».

Книгу Павленко о Шамиле напечатали в 1941-м; отдельным изданием она вышла в Махачкале, в 1942-м, когда гитлеровцы рвались на Кавказ — ее издали в скромном картонном переплете ничтожным даже по военным временам тиражом восемь тысяч экземпляров. После депортации чеченского населения ее, понятно, не переиздавали, хотя Павленко все еще не терял надежды. Еще 19 ноября 1946 года он писал из Ялты в ленинградский «филиал» московского издательства, что там «лежат две мои книжки „На Востоке“ и „Шамиль“, вышедшие на языках Дагестана и на Украине и залежавшиеся только в русском издательстве. Я никак не могу добиться толку относительно этих двух книг» и добавлял, что «охотно передал бы вам Шамиля»[941]…

27 июля 1950 года «Литгазета» напечатала передовую «Правда истории», посвященную публикации в журнале «Большевик» статьи «азербайджанского Сталина» М. Багирова (в 1956-м расстрелянного, как сообщника Берии) «К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля». Авторы, чья точка зрения не совпадала с позицией Багирова, разоблачались; одного из них даже лишили только что полученной Сталинской премии. «Литгазета» решила пополнить список разгромленных ученых авторами прозы и стихов, и тут к месту вспомнили Павленко. Критиковали четырежды сталинского лауреата аккуратно («Почему мюридизм привлек внимание талантливого писателя? Потому что он не разобрался в исторической сложности эпохи, за экзотической оболочкой не увидел исторического существа явлений»), без оргвыводов, но ясно было, что на «Шамиле» ставится окончательный крест. А Павленко оставалось жить меньше года…

«Шамиля» переиздали сорок лет спустя — в 1990-м и опять в Махачкале. До новой кавказской войны оставалось уже недолго. Для сегодняшнего читателя «Шамиль» — не экзотика (вся география — на слуху), это книга о тех страницах истории России XIX века, знания которых сегодня недостает не столько любителям изящной словесности, сколько ответственным политикам. «Прояви Шамиль несколько больше веротерпимости, раздвинь он рамки своего шариатского кодекса, и у него были бы не тысячи, а десятки тысяч людей, ищущих спасения от палочной цивилизации николаевской России. Нам бы, нам такую страсть, такое подвижничество, такую гордость — невольно думал русский человек эпохи Николая Первого, и борьба с горцами открывала ему глаза на многое и многому научила»[942].

«Кавказскую повесть» напечатали посмертно в трех номерах «Нового мира» за 1957 год, издали в Москве в 1958-м и в Махачкале в 1966-м. И эта работа Павленко оказалась не напрасной…

В последнем письме Павленко, адресованном Слонимским в начале 1939-го, он рассказывает, что вместе с Фединым и Фадеевым зван в Институт Маркса и Энгельса «отчеканивать язык» нового перевода Коммунистического манифеста, пишет о новых семейных планах («я полюбил детей — чем их станет больше, тем лучше… Дети — это бессмертие») и снова оптимистичен.

На этом переписка Павленко со Слонимским оборвалась. Скорей всего, причиной тому стала обида Слонимского.

Первое массовое награждение орденами советских писателей (о нем сообщила «Литгазета» 5 февраля 1939) вызвало в писательской среде эмоциональную бурю. Списки награжденных готовились загодя и тщательно. В Союзе писателей этим персонально занимались Фадеев и Павленко. Они лично предложили исключить из списка, сомневаясь в их политическом лице, Бабеля, Пастернака, Эренбурга и Олешу, оставив, впрочем, вопрос на рассмотрение ЦК, и «ЦК» (Сталин) с ними согласился[943]. Берия представил компромат на 31 потенциального орденоносца (включая Павленко!)[944], но «ЦК» фактически не придал этому значения. Павленко (как и Фадеев, и Вирта — всего 21 человек) удостоился ордена Ленина. Любимый Серапион Сталина Николай Тихонов также получил орден Ленина. Серапионы Зощенко, Вс. Иванов и Федин, а также близкие к Серапионам Тынянов, Шкловский, Форш, Шагинян, а кроме того молодой ленинградец Герман и старый Чуковский получили «Трудовое Красное знамя». Что касается Вс. Иванова, то в Дневниках К. Чуковского записан рассказ Т. В. Ивановой: «Было решено дать Всеволоду орден Ленина, но Павленко вмешался: „Ему достаточно Знак почета“. Тогда Сталин сказал: „Ну если не Ленина, дадим ему орден Красного знамени“»[945]. По-видимому и про Слонимского (его имя отсутствовало в списке компроматов Берии) Павленко решил, что хватит «Знака почета». Именно его Слонимский и получил вместе с начинающими Долматовским и Алигер, вместе с незадолго перед тем уже награжденными орденом Ленина А. Толстым и Вс. Вишневским… После этого безрадостного для Слонимского награждения его переписка с Павленко прекратилась. Характерно, что в письме бывшему издательскому коллеге Слонимского поэту и редактору Г. Э. Сорокину 19 ноября 1946 года Павленко, передавая пылкие приветы ленинградцам Ольге Форш («патронессе Ленинграда»), «многострадальной Зое Александровне» <Никитиной> и, конечно, Груздевым, имени Слонимского даже не упоминает[946]…

Было еще две встречи — одна на расстоянии и одна в памяти.

В 1943 году Слонимский напечатал положительную рецензию на лучшую книгу Федина «Горький среди нас»[947], вскоре после этого подвергнутую разносу. Тогда-то Павленко, выступая в Союзе писателей, и назвал книгу Федина «клеветой»[948]…

В 1965-м вышла «Книга воспоминаний» М. Слонимского с очерком о Павленко «На буйном ветру». Есть в этом очерке и проницательные замечания («Веселости в нем было много, но легкомыслия не замечалось»), и слова, на которые можно немало возразить («Не помню случая, чтобы острое словцо привело его к несправедливому поступку»). Общий вывод очерка уныло риторичен, чтобы описать фигуру нестандартного героя: «Павленко шел по глубокому руслу жизни, по главной ее магистрали»[949]. Жаль, что Слонимский не написал о Павленко того, что думал, как он написал в стол о Фадееве…

История одной любви

(Елизавета Полонская и Илья Эренбург)

Восемнадцатилетние политэмигранты Елизавета Полонская и Илья Эренбург познакомились в Париже зимой 1908–1909 годов. Их роман длился около года, но он осветил почти 60 лет их последующей дружбы (уже перед смертью они обменялись последними признаниями в этом)… Переписка, которую Эренбург и Полонская вели сорок пять лет[950], позволяет довольно определенно проследить подробности их взаимоотношений, но документов о романе 1909 года уцелело совсем немного…

Встреча

Обстоятельства, приведшие к встрече юных Эренбурга и Полонской (Е. Г. Мовшенсон стала Полонской в 1916 году, после замужества, но мы здесь, как правило, будем для удобства пользоваться ее второй фамилией, под которой она вошла в литературу), эти обстоятельства оказались вполне типичными для молодежи их среды и того времени — политическая эмиграция с целью избежать преследования в России за подпольную революционную работу.

Лиза Мовшенсон вошла в марксистский кружок в 1905 году в Берлине, куда, опасаясь погромов, ее семья бежала из Польши. Она была увлечена модным марксизмом, слушала складные объяснения всех мировых вопросов: кто виноват, почему, что делать и как. Когда семья Мовшенсонов перебралась в Петербург, у Лизы уже были адреса явок, и учебу в гимназии она легко сочетала с подпольной работой. В 1907-м она не раз сопровождала на собрания Л. Б. Каменева и даже повидала в Териоках Ленина.

Лиза была умной и самостоятельной девушкой и оголтелой фанатичкой не стала — этому помешала и присущая ей ироничность: именно она уберегла Лизу Мовшенсон от того, чтобы сделаться «профессиональной революционеркой». Ей удалось закончить гимназию (училась она всегда отлично), но дальше уже арест замаячил с немалой вероятностью (власти, оправившись от потрясения 1905 года, железно расправлялись со всеми революционерами), и в сентябре 1908 года Лиза уехала в Париж. Её главная цель — получить высшей образование; будущая специальность определилась давно — медицина. Однако, отправляясь в Париж, Лиза зашила в подкладку пальто письмо-рекомендацию парижской группе русских социал-демократов: его написала секретарь петербургского комитета большевиков Е. Д. Стасова — так что порывать с революцией в планы не входило.

Приехав в Париж и поселившись в дешевой меблирашке Латинского квартала, Лиза определилась в студентки медицинского факультета Сорбонны (вступительных экзаменов не существовало, учеба была платной, но посещение лекций поначалу считалось обязательным — за три прогула отчисляли). Среди студентов-медиков оказалось и несколько бородатых русских, студентки же почти все были русскими. Несколько обжившись и войдя в ритм занятий, сдав первые опросы (сейчас бы сказали — экзамены, но Лиза в письмах родителям употребляла французское интеррогация — interrogation) и отгуляв первые каникулы, Лиза 30 декабря 1908 года написала отцу об условиях своей жизни: «У меня в комнате такой страшный холод, что сидеть можно лишь у камина, но и там одна сторона поджаривается, другая мерзнет. Пол каменный, из окна и двери и даже стенки — дует. Я стараюсь дома не бывать — убегаю утром, а вечером прихожу, затапливаю камин, приготовляю себе горячих бутылочек и чаю и ложусь. А между тем на дворе не особенно холодно — 4 градуса мороза и снег тает; в комнате холоднее, чем на улице — у этих поганых французов. Зато сегодня я так затопила печку (потратила целый час времени, ведро каменного угля, немного деревянного, дров и деревяшек), что у меня в комнате можно сидеть без пальто и, пользуясь этим, пишу и привожу в порядок свое хозяйство. Впрочем, я его запускаю в надежде на мамин приезд»[951]. Дальше — о парижских дальних родственниках, которых она регулярно навещает, а о друзьях, товарищах, разумеется, ни слова.

Между тем в декабре они уже охотно её навещали — не студенты, а социал-демократы. Дело в том, что, если первое время Лизе действительно было не до большевистской группы, то, наладив жизнь, она выбралась туда, как только новая подруга (студентка из России) привела её в русскую социал-демократическую библиотеку[952], где висело объявление о субботних собраниях большевистской группы. В кафе на авеню де Гобелен, где тогда группа собиралась, Лиза в первый же приход столкнулась с Каменевым, он ей обрадовался, и она решила посещать собрания регулярно.

В январе 1909 года в Париж, как и обещала, приехала мама — Шарлотта Ильинична. Прежде всего она сняла для Лизы другую комнату — и лучше, и поближе к факультету, и с приветливой хозяйкой мадам Обино — это на рю Ги де ля Бросс (улица названа в честь французского медика, врача Людовика XIII). Мама пробыла в Париже недолго, из новых лизиных знакомых она видела только Наташу, также приехавшую из Петербурга[953], но, конечно, по рассказам дочери понимала, что знакомые есть, и беспокоилась за нее, впервые жившую отдельно. Вернувшись домой, она написала Лизе письмо, где с явным беспокойством расспрашивала о молодежном кружке, хотя и добавила, что, конечно, понимает дочку и извиняет её нежелание подробнее поделиться с матерью. Лиза в части личных дел была очень скрытной и ответила Шарлотте Ильиничне хоть и ласково, но твердо, что огорчена и недовольна таким письмом, а о молодежном кружке лишь упомянула: готовится принять участие в праздновании масленицы, и что их самодеятельный спектакль прошел хорошо (об этом спектакле мы еще скажем)… Письмо матери датировано 11 февраля 1909 года, когда роман с Ильей Эренбургом уже был в разгаре…

Илья Эренбург учился в Первой московской мужской гимназии. Четвертое дитя в семье и первый мальчик, он рос избалованным ребенком, которому родители прощали всё. Легко сдав вступительные экзамены в гимназию, Илья учился неровно — занимался только тем, что его увлекало. С однокашниками ему было скучно, тянуло к старшим, именно они (прежде всего Николай Бухарин) вовлекли его в социал-демократическую организацию учащихся. Конечно, этому способствовали не только задевшие всех революционные события 1905 года в Москве, но и рано сформировавшийся дерзкий, строптивый характер Ильи. Как вспоминала участница московской гимназической социал-демократической организации: «Эренбург, несмотря на свои исключительные способности, ладил далеко не со всеми благодаря своим эксцентрическим выходкам, составляющим отличительную черту его характера»[954]. Тем не менее, он вскоре стал не только одним из лидеров Социал-демократического союза учащихся Москвы, но и — по поручению московского комитета большевиков — агитатором в военных казармах. После первого же обыска (октябрь 1907 года) родители Эренбурга, опасаясь, что их сын получит «волчий билет», добились его отчисления из 6 класса «по собственному желанию» и он с радостью расстался с гимназией (на этом официальное образование завершилось; далее — всю жизнь — продолжалось только самообразование). В январе 1908 года Илью Эренбурга арестовали; летом выпустили из тюрьмы по состоянию здоровья и выслали из Москвы, а в декабре под большой залог вплоть до суда, грозившего ему каторгой, отпустили за границу «для лечения». Мать умоляла его поехать учиться в Германию, но он твердо настоял на Париже — именно там находился тогда зарубежный центр русской социал-демократии. У Ильи были парижские явочные адреса и, поскольку никакой другой задачи, кроме общения с русскими большевиками, он не имел, то сразу же по приезде отправился их искать. Путь оказался таким же, как и у Лизы — через библиотеку; и в старости оба они с симпатией вспоминали меньшевика Мирона Ингбера — библиотекаря, относившегося к ним вполне благосклонно. Вскоре Илья снял жилье неподалеку от Орлеанских ворот, где собирались большевики, — на рю Люнэн.

Таким образом, Илья и Лиза разминуться в Париже шансов не имели. Их встреча была предопределена и состоялась она на собрании рабочей группы содействия большевикам. Эти собрания в декабре 1908 года перебрались с авеню де Гобелен в другое кафе — на авеню д’Орлеан (теперь — авеню генерала Леклерка) невдалеке от Бельфорского льва; так же, как и на авеню де Гобелен, собрания здесь проходили в небольшом зальце на втором этаже.

Итак, место и время встречи можно считать установленным — конец декабря 1908 года, кафе на авеню д’Орлеан.

Дальнейшая реконструкция событий требует сопоставления имеющихся, куцых в интересующем нас плане, воспоминаний и некоторых догадок.

Лиза была ровно на семь месяцев старше Ильи и среди молодежи парижской группы к его приезду уже стала центром притяжения — образованная, начитанная, умная, ироничная, с живым характером[955], любившая и писавшая стихи (этим увлекалась не только она). Её материальное положение (родители, естественно, регулярно высылали деньги) было скромным, но стабильным — думать о том, как прожить, не было нужды; это её отличало от многих молодых товарищей, вынужденных искать себе любой заработок, а кормиться в русской студенческой столовой на рю Муфтар — дешевой, но убогой и грязной. Однако серьезные занятия оставляли, понятно, мало свободного времени, поэтому жизнь была вполне напряженной.

Не знавший в Москве робости с девушками и легко влюбчивый, в Париже Илья первое время держался скромно (таким его вспоминают тогдашние знакомцы), но уже в январе он обратил на Лизу внимание[956]. Сохранилось по крайней мере четыре свидетельства о первых встречах наших героев; все они записаны десятилетия спустя и из их сопоставления можно установить лишь общую канву событий.

Участница большевистской группы, приехавшая в Париж осенью 1908 года из Тифлиса, где занималась подпольной работой еще в пору деятельности там Каменева, Т. И. Вулих в неопубликованных записках начала 1950-х годов рассказывает о посещении собраний парижской группы большевиков, о Ленине, Крупской, Каменеве, Зиновьеве, Лозовском, Дубровинском, Землячке, Рыкове, Алексинском и Залкинде. Упоминает она и Эренбурга, чья дальнейшая судьба ей была известна, и — в связи с ним — Лизу, фамилию которой не помнила и о дальнейшей судьбе которой ничего не знала: «Вскоре после моего приезда на группе появились двое новых — Илья Эренбург и еще одна молодая девица Лиза. Эренбург производил впечатление гимназиста из состоятельной семьи, был очень скромен, сидел всегда отдельно, смотрел и слушал»[957] (это написано, скорей всего, по контрасту с последующими событиями; фактическая сторона дела здесь неточна: Лиза, как мы знаем, появилась на собрании группы раньше Ильи — еще в кафе на авеню де Гобелен; да и подружились они не с первой встречи).

Второй свидетель — уже упомянутая нами Наташа: М. Н. Киреева (урожд. Левина); последний вариант ее воспоминаний написан в 1970 году, когда ни Эренбурга, ни Полонской уже не было в живых. В записках Киреевой Эренбург впервые появляется не на собрании группы, а в комнате Лизы, и он уже очень увлечен стихами: «В конце 1908 года мы поселились с Лизой М. на улице Ги де ла Бросс. № 11. У Лизы была большая комната с камином, который иногда топился… По вечерам я часто заходила к Лизе погреться и поболтать о новостях дня. Однажды, зайдя к Лизе, я встретила у неё незнакомого юношу… Юноша сутулился, грел озябшие руки и от сладости тепла почти не обратил внимания на то, как знакомила его со мной Лиза. „Это товарищ Илья Эренбург, он работал в подпольной социал-демократической организации в Москве“… Мы стали встречаться чаще. И не всегда говорили только о текущем моменте. Буквально через пару дней после того вечера Лиза вдруг продекламировала стихи Бодлера. Илья внимательно посмотрел на неё… „Это надо перевести на русский язык, вот так же — стихами. Вы сможете?“. „Не знаю, — сказала Лиза, — но хочу попробовать“…»[958]. Рассказав о молодежном кружке, который сложился вокруг Полонской в Париже, Киреева подчеркивает, что именно Ли за стала его лидером — и по причине особых связей с партийной элитой, и в силу признанного поэтического дара (она писала стихи и переводила французских поэтов). Эренбург изображен послушным и внимательным учеником Лизы, «который жадно ловил каждое ее слово; все его мысли были заняты стихами и лизиной оценкой его стихотворных попыток»[959]. Далее рассказы о молодежном кружке, прогулках по Парижу, чтении стихов, походах в музеи, на вечера французских поэтов (слушали тогдашнего короля поэтов Поля Фора и т. д.), на митинги, где выступал легендарный Жорес и, конечно, на рефераты Ленина и Луначарского (недозволенные имена Каменева и Зиновьева упоминаются в варианте воспоминаний 1963 года, который не предполагался для печати) и, наконец, о подготовке самодеятельного спектакля по пьесе Леонида Андреева «Дни нашей жизни», который был представлен 6 февраля 1909 года на ежегодном Русском балу в Париже — его смотрела вся русская колония, включая Ленина. Говорит она и о популярности в их молодежном кругу шутливых словечек из этой пьесы Андреева, о шутках и пародиях (например, Лиза и Илья написали пародию на модного тогда поэта Минского, жившего в Париже).

Первоначальную редакцию этих воспоминаний (1960) Полонская убедила автора уничтожить: «Я прочла и разорвала всё, что касалось 1909 года, — писала Елизавета Григорьевна Эренбургу о воспоминаниях Киреевой в том же 1960 году. — Она согласилась со мной. Знаешь, я боюсь грубых рук, любопытных взглядов. То, что выдумано, можно писать откровенно, но то, что пережито, — нельзя — или еще написать в сонете. Форма держит»[960]. Следующая редакция воспоминаний Киреевой (1963) была послана Эренбургу и прочитана им; в ней имя Эренбурга не называлось, но выражалось запоздалое недоумение, как это кружковцы не распознали в своем товарище человека большой судьбы: «Теперь, когда имя его известно на всех континентах (в 1960-е годы это так и было. — Б.Ф.), хочется взглянуть и вспомнить этого сутулого юношу — и похожего, и непохожего на всех нас, вспомнить в наших прогулках, в наших собраниях. Как он ходил, говорил, смеялся, дурачился в уголке комнаты Лизы, подобно всем нам. Я помню его бледную и редкую улыбку — от нее как-то больно щемило, захватывало сердце. И я его тогда немного боялась — как-то безотчетно, как боишься чего-то большого и непонятного, хотя он никогда ничем меня не обидел»[961]. На эти воспоминания Эренбург ответил автору: «Дорогая Наташа, я часто слыхал о Вас от Лизы и рад был прочитать Ваши записки. Они понравились мне, я прочитал их сразу, не отрываясь. Многое вспомнилось и с удовольствием и с печалью…», а позже Эренбург написал Полонской: «Некоторых деталей я не помню, но я уверен, что все было так, как она пишет. Она сделала хорошее дело»[962]. Это наиболее подробные воспоминания о 1909 годе в жизни наших героев.

Третий свидетель — сам Эренбург. В первой книге мемуаров, писавшейся в 1959–1960 годах, он в одном абзаце соединил события, разделенные интервалом в 3–4 месяца: «На собрании группы содействия РСДРП я познакомился с Лизой. Она приехала из Петербурга и училась в Сорбонне медицине. Лиза страстно любила поэзию; она мне читала стихи Бальмонта, Брюсова, Блока. Я подтрунивал над Надей Львовой[963], когда она говорила, что Брюсов — большой поэт. Лизе я не смел противоречить. Возвращаясь от нее домой, я бормотал: „Замолкает светлый ветер, наступает серый вечер“… Я начал брать в „Тургеневке“ стихи современных поэтов и вдруг понял, что стихами можно сказать то, чего не скажешь прозой. А мне нужно было сказать Лизе очень многое…»[964]. Отметим, что во всех семи книгах «Люди, годы, жизнь» принята система предельно пунктирных, лапидарных упоминаний о тех любовных романах автора, которые были ему дороги. В этой системе фразы «Лизе я не смел противоречить» и «Мне нужно было сказать Лизе очень многое» — подчеркнуто многозначительны. По существу это единственное опубликованное свидетельство о чувстве, связавшем тогда Илью и Лизу. Главы книги «Люди, годы, жизнь» не имеют названий, но, публикуя в газетах некоторые из них до выхода очередного «Нового мира», Эренбург названия им давал — так вот, глава, где рассказывается о встрече с Полонской в Париже 1909 года, напечатана под заголовком «Как я начал писать стихи»[965]. Именно эту тему Эренбург посчитал главной. Поведав о муках стихотворчества, он пишет дальше: «Наконец я решился показать стихи Лизе; боясь сурового приговора, я сказал, что это сочинение моего приятеля. Лиза оказалась строгим критиком: мой приятель не умеет писать, стихи подражательные, одно под Бальмонта, другое под Лермонтова, третье под Надсона; словом, моему приятелю нужно много работать…». И затем: «Лизе я снова показал стихи только месяца два спустя. Она сказала: „Твой приятель теперь пишет лучше…“. Мы заговорили о другом, и вдруг, как бы невзначай, она сказала: „Знаешь, одно твое стихотворение мне понравилось…“. Оказалось, что маскировку она разгадала сразу»[966]. Завершая главу, Эренбург повторил: «Мне казалось, что я стал поэтом случайно: встретился с молоденькой девушкой Лизой… Начало выглядит именно так; но оказалось, что никакой случайности не было — стихи стали моей жизнью»[967]. Роль Полонской в этом неоспорима — она была первым читателем первых стихов Эренбурга, их первым критиком, первым стимулятором и первым импресарио (в конце 1909 года, приехав на каникулы в Петербург, она передала рукопись стихов Эренбурга в журнал «Северные зори» и, возможно, В. Я. Брюсову[968]).

Наконец, четвертый свидетель — сама Полонская. В ее полностью не опубликованных воспоминаниях «Встречи» (они писались в 1960-е годы) в главах о 1909 годе в Париже можно угадать Эренбурга в одном эпизоде, но ни имя его, ни фамилия не названы. Полонская начинает многозначительно: «Месяц январь вообще готовил мне неожиданности…» — ведь это как раз месяц, когда Эренбург вместе с другими участниками большевистского собрания пришел к Лизе домой, но, начав такой фразой, Полонская потом как бы не решается поделиться с читателями сокровенным и ограничивает себя сообщением о приезде в Париж Наташи, упоминаниями о провожавших её после собраний участниках группы Германе Данаеве (он писал стихи и учился юриспруденции) и Виталии Елькине (он стихи декламировал), и уже после этого, по существу между прочим, следует неприметная фраза: «А вскоре к нашей компании присоединился еще один юноша, тоже член партийной группы. Теперь у нас было уже два поэта, но меня это не вдохновляло. Напротив, я совершенно перестала писать стихи, потому что чувствовала — писать их нужно совсем иначе. Ни Надсон, ни Некрасов теперь не говорили мне ничего… Каждое новое стихотворение Блока мы встречали восторженно» — этим неопределенным «мы» все и ограничивается! Такое же неконкретное «мы» возникает и в рассказе про русский бал, гвоздем программы которого стал спектакль по Леониду Андрееву («Нас всех увлекла мысль впервые сыграть новую пьесу Леонида Андреева перед парижской публикой, эта идея завладела нами, и нам удалось уговорить наших строгих старших товарищей, занятых размежеванием с меньшевиками и сохранением чистоты политической веры, доверить нам и утвердить выбранный нами „аттракцион“»). По примеру Эренбурга, но заметно глуше, разговор о главном в тогдашней жизни Полонской заменен разговором о стихах. И не только в письменной речи Е. Г. предпочитала об этом молчать, но и в устной. Помню, как в начале 1960-х годов, когда первую книгу «Люди, годы, жизнь» уже напечатал «Новый мир», была в одном питерском книжном клубе встреча с Е. Г. Полонской и я, что было, как теперь понимаю, достаточно бестактно, попросил ее рассказать о парижских встречах с Эренбургом. Отвечено было вежливо, но очень твердо: «Илья Григорьевич сам написал все, что считал нужным». Пережитое сердцем Полонская доверяла только стихам, но не прозе. Несколько ее стихотворений обращены к Эренбургу и, в частности, к их встречам 1909 года в её комнате на рю Ги де ла Бросс — в районе Ботанического сада, где в ту пору обитали и звери, и птицы. Ночной крик павлинов и моржей — нередкий элегический мотив воспоминаний, возникающих на страницах переписки Эренбурга с Полонской в 1920-е годы («Вспомни, как кричит по ночам павлин в Jardin des Plantes и утешься» — в письме 1925 года) и в стихах Полонской. Вот фрагменты из незавершенного наброска 1940 года «В зоологическом саду / Кричали звери норам…»:

Когда ты встретился со мной,

Ты был самонадеян.

Нам восемнадцатой весной

Казался мир овеян…

И неоконченная строфа:

Пока нас не будил под утро

Тяжелый топот першеронов,

Везущих молоко на рынки…

На полях этого черновика есть помета: «Февраль 1909»; отмечу, что в своем последнем стихотворении, посвященном Эренбургу, подводя итог итогов прожитого и пытаясь одним словом определить сущность своего возлюбленного, Полонская называет его «мой воинственный». Приведем здесь и не публиковавшееся Полонской посвященное Эренбургу стихотворение «Ботанический сад» — оно не нуждается в комментариях:

JARDIN DES PLANTES

И. Э.

Не в сказках Андерсена мы, —

Любовь двух сахарных коврижек —

Нет, это было в дни зимы

В далеком, дорогом Париже.

Когда ты будешь умирать

Во сне, в бреду, в томленье страшном,

Приду я, чтобы рассказать

Тебе о милом, о тогдашнем.

И кедр распустится в саду,

Мы на балкон откроем двери

И будем слушать, как в аду

Кричат прикованные звери.

И в темной комнате вдвоем,

Как в сказке маленькие дети

Мы вместе вновь переживем

Любовь, единую на свете.

Как лава, охладеет кровь,

Душа застынет тонкой коркой,

Но вот, останется любовь

Во мне миндалиною горькой.

3 марта 1921.

Обратим внимание на выделенное этими стихами время — зима, то есть февраль (вот когда любовь была самой счастливой). Горечь в стихах Полонской, обращенных к Эренбургу, ощущается всегда, здесь она открыто названа. В воспоминаниях Эренбурга, на тех страницах, где речь идет о Полонской, горечи нет; в его письмах к Е. Г., там, где вспоминается 1909 год, все обходится также без горечи: «А помнишь завтраки на Guy de la Brosse: бананы, petit-beurre („lu“)[969] и голубоглазая девушка, которую звали Наташей[970]? Еще: чай на улитках?», или, в другом письме: «Что касается моей механистичности (в любви — Б.Ф.), то… тебе видней». Тут следует сказать, что Эренбург был неизменно влюбчив, пылок, темпераментен (Полонская говорит еще: самонадеян), и однолюбом не был никогда. Той же самой весной 1909 года, когда ему «нужно было сказать Лизе очень многое», он встречался с Тамарой Надольской, девушкой с лунатическими глазами, вскоре выбросившейся из окна[971]. Ее гибель задела Эренбурга — сюжет оказался не мимолетным…. Но в большинстве случаев, расставаясь со своими спутницами, он сохранял с ними самые сердечные и нежные отношения. Наверное, какое-то предчувствие возможной разлуки есть в майском письме Лизы к матери, если только это не камуфляж: «Последние дни я занималась неважно и в Университет не ходила. Я опять немножко разнервничалась и чувствую себя нехорошо… Хозяйка (которой мать поручила приглядывать за Лизой — Б.Ф.) очень хорошо ко мне относится и очень заботится о моей нравственности, со знакомыми встречаюсь редко и от себя их отвадила… Я все больше мечтаю о России, потому что чувствую, что здесь могу черт знает до чего дойти. Если только возможно, я хочу вернуться в Россию или уехать куда-нибудь в другие места… А здесь мне очень нехорошо…»

Что до Ильи, то именно встреча с Лизой пробудила в нем ставший, скорее всего, главным в его жизни интерес к поэзии. И вскоре стихи переросли, заслонили поначалу страстное чувство; во всяком случае, вытеснили его, когда Илья почувствовал, что поэтическая стезя удается, открывая перед ним совершенно новые перспективы (но мы забежали вперед).

Летом 1909 года Эренбург и Полонская отправились из Парижа в Германию, чтобы повидать своих близких, приехавших туда на лечение: Полонская в Кенигсберг, а Эренбург — в Бад-Киссинген. В середине июля он, повидав мать и сестер в Бад-Киссингене, выехал в Кенигсберг, где Лиза представила его своей матери, получив обещание, что Ш. И. обязательно напишет, как понравился ей Илья и что она о нем думает.

Из Кенигсберга Лиза и Илья отправились в путешествие по Германии, Швейцарии и Италии. Подробное письмо, написанное матери (оно отправлено 15 августа 1909 года), — отчет и о путешествии, и о многом другом; долгое «я» в конце письма вдруг сменяется на «мы», а затем уже следуют напрямую слова «об Илье»: «Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о своем путешествии. Была я, как ты знаешь, в Дрездене, видела галерею, была на фотографической выставке… Дрезден — самый симпатичный немецкий город… В Мюнхене я была в Пивной при пивоваренном заводе, там сидят все на бочках и на полу (возможно, эта экскурсия инициирована Эренбургом: его детство прошло на территории Хамовнического медопивоваренного завода, директором которого работал отец писателя — Б.Ф). Потом я поехала в Швейцарию, остановилась в Цюрихе, смотрела озеро и взбиралась на гору. Потом Готтардский туннель, у входа в который мы провели день, лазили по горам, взбирались на Чертов мост… Милан — собор, галерея, кладбище и синее глубокое небо как на картинах Рафаэля… Видишь, я сколько тебе рассказала. А ты мне пишешь мало и не то, что надо. Ведь ты мне обещала написать об Илье — а теперь ни слова. Мне очень интересно, что ты о нем скажешь. Мы расстались в Милане[972] и разъехались в разные стороны — он к родным в Киссинген, я — в Париж. Ну, теперь твоя душенька довольна?». Это письмо начиналось с того, что, вернувшись в Париж, Лиза хочет снять комнату у знакомых в Булонском лесу, чтобы готовиться к оставшемуся экзамену — видимо, одиночество на рю Ги де ла Бросс оказалось невыносимым…

Прощаясь с Ильей в Милане, Лиза понимала, что расстаются они надолго — его дальнейший путь лежал в Вену (неудовлетворенный парижским бездействием и склочной обстановкой эмигрантской среды, Эренбург, получив приглашение работать в «Правду», которую редактировал Л. Д. Троцкий, принял его с явной охотой; Лизу это радовать не могло).

В осеннем письме к матери (октябрь-ноябрь 1909 года) она отвечает на прямой вопрос: «Ты меня спрашиваешь об Илье?[973] Я не писала тебе просто потому, что мне как-то не приходило в голову написать об этом. Кроме того, ты ведь знаешь, что я никогда не люблю говорить о своей личной жизни. Илья все время в Вене, работает там в газете. После моих экзаменов он был здесь недолго и снова уехал. Его процесс разбирался в Москве, но его выделили, не помню почему. Или за неявкой, или родители представили свидетельство о болезни. Так как он привлекался по делу о московской в<оенной> организации>, ему бы дали 4 года каторги. Поэтому он предпочитает оставаться за границей. Он стал писать стихи и у него находят крупное дарование. Вот все, что я могу тебе сказать об Илье». Здесь, скорей всего, речь идет о парижских откликах на стихи Эренбурга — в России они появились чуть позже, но кто именно находил у Эренбурга «крупное дарование», остается загадкой.

В ноябре 1909 года Эренбург вернулся в Париж (работа в Вене его не удовлетворила[974]); он был растерян. В «Книге для взрослых» (1936) об этом рассказывается так: «Полюбив искусство, я потерял устойчивость… Я сидел на скамейке парижского бульвара с Лизой. Мне было восемнадцать лет. Я говорил, что у меня нет больше цели. Париж показался мне легкомысленным до отвращения. Лиза подарила мне книгу; на первой странице она написала, что сердце надо опоясать железными обручами, как бочку. Я подумал, где же я найду обручи. Я раскрыл книгу, это были стихи Брюсова»[975]. Четверть века спустя Эренбург вернулся к этому эпизоду: «Я сидел на скамейке бульвара с Лизой, рассказывал ей о поездке в Вену, о том, что не знаю, как прожить следующий день, — у меня больше не было цели. Лиза говорила о другом. Это была печальная встреча»[976]. Напомню, что в зимние каникулы (конец 1909 года) Лиза отвезла стихи Эренбурга в Петербург и, когда их приняли в журнале, телеграфировала начинающему поэту в Париж; тогда стихи Эренбурга впервые появились в печати[977]. Это его окрылило; Лиза, видимо, еще четче почувствовала, что Илья не тот, что был в феврале…

В биографии Эренбурга и Полонской есть один сюжет, относящийся к самому концу 1909 года, который связан со знаменитыми политическими фигурами и оставил некоторый шлейф не лирических воспоминаний. Это — издание журналов «Тихое семейство» и «Бывшие люди» (названия их — словечки Онуфрия из всё той же пьесы Леонида Андреева), фактически — сатирического обозрения жизни парижской социал-демократической колонии. Жанр этих журналов, их тон соответствовали природным данным и Эренбурга, и Полонской. В автобиографическом письме критику П. Н. Медведеву (примерно 1924–26 годы) Полонская, рассказывая о Париже 1909 года, эти журналы упоминает: «Я с жаром посещала эмигрантские собрания и бегала по Парижу. Париж я полюбила навсегда. Эмигрантщина оттолкнула меня от партии. В маленьком кафе у Бельфорского Льва за круглыми мраморными столиками собиралась парижская группа большевиков… Они не говорили по-французски. За восемь су в день они таскали тележки, мыли пивные бутылки на пивном заводе, мыли полы, если нельзя было устроиться корреспондентом в русскую провинциальную газету. Кое-кто получал скудное пособие из дома, кое-кто — счастливцы — учились и бегали по вечерам в русскую библиотеку и до дыр зачитывали русские газеты. Эсеров презирали, меньшевиков разоблачали, соблюдали чистоту фракции и, сидя у подножия Бельфорского Льва, требовали бойкота III Думы… Помню Ленина на собраниях группы. Он приходил редко, сидел в углу, играл в шахматы и, глядя исподлобья, слушал ораторов, не прерывая игры. Помню его что-то спокойно отвечающим Эренбургу, тогда тоже члену партии. С Эренбургом вместе мы издавали два юмористических русских журнала „Тихое семейство“ и „Бывшие люди“. Журналы эти, по-видимому, не сохранились». Оценка печатавшихся типографски журналов в этом письме несомненно смягченная — они были не юмористические, а именно сатирические (карикатуры, скетчи, заметки), и потому встретили резко враждебное отношение Ленина[978]. После такого афронта и Эренбург, и Полонская отошли от большевистской группы — Полонская сосредоточилась на медицине, продолжая время от времени писать стихи, а Эренбург целиком посвятил себя литературе. «Мы его потом встречали в Латинском квартале, — рассказывает в цитированных воспоминаниях Т. И. Вулих, — но совершенно преобразившегося. Из чистенького гимназиста „хорошей семьи“ он превратился в неряшливого, лохматого представителя богемы. Проводил все дни в кафе и всегда с книгой стихов под мышкой. Лиза с гордостью говорила, что он живет как спартанец, спит без простынь, но переплетает Бальмонта в белый пергамент. Во всяком случае, он порвал всякие отношения не только с Группой целиком, но и со всеми ее членами, кроме Лизы, перестал даже кланяться». Со временем эти сатирические журналы стали связывать только с именем Эренбурга[979] — о дальнейшей судьбе Лизы Мовшенсон никто из парижских большевиков ничего не знал, зато имя Ильи Эренбурга оказалось у всех на слуху.

Разлука

По-видимому, уже после возвращения из Петербурга с зимних каникул Лиза почувствовала, что мысли Ильи заняты не только стихами. Еще в конце 1909 года на одной из эмигрантских вечеринок он познакомился с первокурсницей медицинского факультета Сорбонны Катей Шмидт, приехавшей в Париж из Петербурга учиться. «Влюбился я сразу», — признается не склонный к такого рода признаниям Эренбург[980].

Для Лизы, видевшей Катю в Сорбонне, это был жестокий удар. Отношения с Ильей она резко порвала, хотя он, наверняка, пытался сохранить их дружескими[981]. Весной 1910 года Илья с Катей путешествовали по Европе; месяц они провели в волшебном Брюгге — двумя итогами этой дивной поездки стали первая книга Эренбурга «Стихи» (она вышла в том же 1910 году в Париже) и дочь Ирина (она родилась в марте 1911 года в Ницце). В 1913 году (это был единственный, и очень тяжкий, удар такого рода в жизни Эренбурга) Катя оставила его и ушла с дочкой к Т. И. Сорокину, их общему парижскому другу, доброму, покладистому человеку («У нас с Катей жизнь не клеилась, — пишет Эренбург в мемуарах, — мы были людьми с разными характерами, но с одинаковым упрямством»[982])…

Лиза оставалась в Париже, тщательно избегая «эренбурговских мест» — больше трех лет она ничего не знала об Илье (по крайней мере, так пишет об этом). Через какое-то время она познакомилась с итальянским журналистом Альфредо Таламини, немолодым сотрудником небольшой, но популярной газеты «Ля пти репюблик». В её поздних воспоминаниях эта встреча выглядела так: «С Таламини мы познакомились на второй год моей парижской жизни: он подошел ко мне на улице, снял широкополую шляпу, низко поклонился и попросил разрешения пройти со мною рядом. Это не похоже было на обычные для французов способы знакомиться, и я не стала возражать. Он сказал, что видел меня на Русском балу, куда его привели знакомые русские студентки. Ему сказали, что я пишу стихи и он хотел бы, чтобы я ему их прочла.

— Вы же не поймете!

— Стихи я понимаю».

Это знакомство несколько лет скрашивало ей жизнь во Франции, не забывала она Таламини и потом, вернувшись в Россию (Таламини посвящено две главки мемуаров «Встречи» — вполне красноречиво на фоне полного молчания об Эренбурге: от этого романа раны не осталось). Чтобы покончить с Таламини, скажу, что потом, когда Полонская безвыездно жила в СССР, Эренбург, с усмешкой называвший его Полонской «твой итальянец» — разыскал его по лизиной просьбе в 1925-м и дал ему адрес Полонской: так они обменивались письмами. В тридцатые годы переписка эта, понятно, прекратилось; после войны Эренбург проделал розыск еще раз, и уже перед смертью, снова выполняя просьбу Полонской, потерявшей координаты своего итальянского друга, поручил дочке Шагала дать объявление в газете — так, в итоге этого поиска, стало известно, что Таламини уже нет в живых… Картина, впрочем, была почти симметричной: в одном из последних писем Полонская сердечно и заботливо спрашивала Эренбурга о здоровье Кати — он до конца поддерживал с ней дружеские отношения…

А в Париже с Эренбургом Полонская встретилась лишь в Русской Академии, которую посещали находившиеся в Париже русские поэты, художники, скульпторы. Произошло это в начале 1914 года. В книге «Встречи» об этом сказано так: «В „Академии“ я встретилась с Эренбургом, которого потеряла из виду…». Понятно, какие чувства скрыты за этим небрежным «потеряла из виду»…

К 1914 году Полонская была уже без пяти минут врач и продолжала сочинять стихи.

К 1914 году у Эренбурга вышло уже четыре книги стихов, о которых писали Брюсов, Волошин, Гумилев, Мандельштам, Ходасевич. Встретившись с Полонской в Русской Академии, Эренбург подарил ей последний свой сборник «Будни» (Париж, 1913), запрещенный цензурой к ввозу в Россию, надписав его так: «Милому Пятиугольному 1914 Эренбург» (Пять углов — место Петербурга, неподалеку от которого на Боровой 14, а потом на Загородном 12 жила семья Мовшенсонов; в квартире на Загородном 12 Елизавета Григорьевна по возвращению в Питер потом прожила всю свою жизнь) — по-видимому это первый автограф Эренбурга Лизе, и она сберегла его. Отзвук новой встречи с Эренбургом есть в письме Полонской к матери 31 марта 1914 года, где речь идет об успехах ее парижских друзей: «Другой мой знакомый выпустил книгу стихов[983], а третий, которого ты знаешь, книгу переводов — антологию[984]. А впрочем мы предполагаем издать сборник стихов парижских поэтов, в котором приму участие и я». В книге «Встречи» Полонская рассказывает, что после того, как она прочла свои стихи в Русской Академии, Эренбург предложил напечатать их в журнале «Вечера», который он тогда издавал (наверное, об этом журнале и шла речь в цитированном письме).

Четыре стихотворения Полонской под псевдонимом Елизавета Бертрам[985] («Улыбнуться издали…»; «Над решеткой Вашего окна…»; «У тебя при каждом резком слове…»; «Когда я буду старой…») появились во втором и, как оказалось, последнем номере «Вечеров» перед самой мировой войной — это ее первая публикация; следа событий 1909 года в этих стихах не прочесть….

Свои впечатления об Эренбурге той поры Полонская поведала в книге «Встречи» с некоторым сдвигом по времени: «Эренбург увлекался в то время стихами Франсиса Жамма, поклонника „Цветочков святого Франциска Ассизского“. Жамм писал, что ходит босиком и сквозь его драные сандалии прорастают незабудки. Жил он где-то вне Парижа, Эренбург ездил к нему и приехал в восторге от этой простоты[986], которая сменила изысканность его собственных недавних средневековых увлечений». На самом деле увлечение пантеизмом Жамма было уже позади, как и намерение принять католичество — Эренбург специально ездил в бенедиктинский монастырь, но, как сказано в одной его автобиографии, «не получилось» (был какой-то эмоциональный, психический срыв — такое тогда бывало с Эренбургом: у него с детства случались припадки истерии, в Париже к этому добавились наркотики, к которым одно время приохотил его Модильяни).

Встречи 1914 года оборвала Первая мировая война. Эренбург пытался записаться добровольцем в Иностранный легион, но его не взяли по здоровью; он долго бедствовал (переводы из России прекратились с войной), а с 1915 стал корреспондентом русских газет на франко-германском фронте. Полонская, как молодой врач, на фронт призвана была — она служила врачом военного госпиталя в осажденном немцами Нанси, а затем в Париже. В марте 1915 года всем россиянам, окончившим иностранные медицинские факультеты, разрешили держать экзамены и получить диплом врача в России. Длинным путем через Балканы Полонская добралась до дома и в Юрьеве, сдав экзамены, получила диплом. Затем служба врачом на Юго-Западном фронте, замужество (отношения с мужем, инженером Львом Давидовичем Полонским, по-видимому, складывались не очень простые), затем там же в Киеве в декабре 1916 года рождение сына Миши, как оказалось, единственного и любимого. Потом снова на короткое время фронт и в апреле 1917 года (революция!) возвращение в Петроград. Здесь в июльские дни Полонская совершенно случайно встречает Эренбурга и сердце её, конечно, ёкает (у него за плечами были два года работы военным корреспондентом: множество очерков в «Утре России» и в «Биржевых ведомостях», а также книга «Стихи о канунах»). Годы спустя эта встреча была описана в книге «Встречи»: «Как-то переходя Владимирский проспект, я внезапно увидела Илью Эренбурга, моего парижского друга. Он не заметил меня, у него на плечах сидела длинноногая девочка, свесив ножки в длинных чулках через его грудь. Он придерживал ее рукой с озабоченным видом, а рядом с ним шагала, что-то объясняя обоим, первая жена Ильи Катя Шмидт. Я так растерялась от этой встречи, что даже не окликнула их. Про себя я решила, что они, очевидно, только вернулись в Россию[987], в родной для Кати Петроград. Я знала, что в нашем городе живут ее родители…»

До начала их переписки оставалось пять лет, до встречи — семь…

1917–1921 годы Полонская безвылазно прожила в голодном Питере — работала фабричным врачом, растила сына, писала стихи, находила время посещать литературную Студию. В жизни Эренбурга эти годы отмечены политическими и географическими метаниями: Москва — Киев — Крым — Грузия — Москва; красные, белые, внутренняя тюрьма на Лубянке, служба в Наркомпросе. Уезжая в марте 1921 года из Москвы на Запад, Эренбург увозил в сердце суровый, но и романтический образ послереволюционной России (оставаться здесь жить у Эренбурга уже не было сил, но на Западе именно романтический образ тогдашней России помогал не порывать с родиной), и, когда, десятилетия спустя, он пытался восстановить этот образ в мемуарах, старые строки Полонской (он цитировал их еще в «Новой русской книге»[988]) показались ему самыми точными:

Но грустно мне, что мы утратим цену

Друзьям смиренным, преданным, безгласным,

Березовым поленьям, горсти соли,

Кувшину молока, и небогатым

Плодам земли, убогой и суровой[989].

Переписка, встречи

1. 1920-е

На рубеже 1921–1922 годов в Питер дошли номера берлинского журнала «Новая русская книга», в котором начал печататься, обосновавшись сначала в Бельгии, а затем перекочевав в Берлин, Илья Эренбург. Так Полонская узнала о его местонахождении; она отправила ему в Берлин только что вышедшую в издательстве «Эрато» свою первую книгу стихов «Знаменья» — это, по существу начало их переписки, продолжавшейся (с перерывами) сорок пять лет. Полонская сохранила почти все письма И. Г (может быть, не уцелело самое первое), Эренбург же, когда в 1940 году в Париж вошли гитлеровцы, сжег хранившиеся у него письма — так что целы лишь полученные после его возвращения в СССР (1940 г.) — их Эренбург хранил более или менее тщательно.

В огромном эпистолярном наследии Эренбурга его переписка с Полонской уникальна как по хронологической ее протяженности, так и по доверительности и душевности тона. Известная сухость и деловитость вообще характерны для писем Эренбурга, но, пожалуй, писем к Полонской это коснулось гораздо меньше, чем большинства других его писем. Мастер самых разнообразных литературных жанров, Эренбург эпистолярного жанра не любил; писатель, он всегда очень много работал, и собственно на письма у него уже не оставалось душевной энергии. То, что для Цветаевой и Пастернака было частью их литературного труда, не менее значительной, содержательной, эмоциональной и художественной, нежели стихи и проза, для Эренбурга, как правило, — лишь вынужденная необходимость (исключения были редкостью). Обычно в его письмах 1920–30-х годов деловые сюжеты оживляются двумя-тремя фразами о новостях, о книгах, о себе, но, повторюсь, письма к Полонской наиболее раскованные, хотя в них тоже присутствуют «дела». А основной объем послевоенных писем Эренбурга вообще осуществлялся литературным секретарем по его конкретным указаниям, сам же Эренбург писал только близким друзьям или в случаях, которые считал особенно важными — разумеется, все письма к Полонской собственноручные; если со временем было совсем тяжко — посылались телеграммы. Что касается писем Полонской, то, видимо, самая интересная и раскованная их часть — как и в случае писем Эренбурга — относилась к 1920-м годам и судить об этих письмах можно лишь отраженно (по ответам на них), т. е. предположительно. В 1920-е годы Эренбург постоянно жалуется на лапидарность писем Полонской — это не значит, что они обязательно коротки, просто ему хотелось, чтобы столь нравящиеся ему послания были бы длиннее и, всяко, не короче его достаточно подробных эпистол. Послевоенные письма Полонской заметно многословнее ответов на них.

Переписка сразу же установилась интенсивная (только за 1922–1925 годы сохранилось 62 письма Эренбурга к Полонской). Для Эренбурга это было время широкой и, может быть, даже неожиданной для него популярности как прозаика (с выходом романа «Хулио Хуренито» он стал одним из самых читаемых авторов). Для поэтессы Полонской это также плодотворные и успешные годы — равноправная участница группы «Серапионовы братья», она много пишет, печатается, выходят ее лучшие стихотворные книги; при этом она продолжает свою медицинскую практику на фабрике имени Клары Цеткин.

Переписка открылась посылкой сборника «Знаменья», но свой адрес Полонская на бандероли (возможно, посланной с оказией) не указала. Единственным литературным человеком в Питере, с которым Эренбург тогда поддерживал связь, была М. М. Шкапская. Вот ей 7 марта 1922 года он и написал о своей просьбе «найти поэтессу Елизавету Полонскую, сказать ей, что книгу получил; хочу написать, не знаю адреса»[990]. Адрес был сообщен и завязалась переписка. А на книгу «Знаменья» Эренбург откликнулся рецензией. Поскольку следом за «Знаменьями» он получил от Е. Г. тихоновскую «Орду»[991], «Двор чудес» Одоевцевой и, возможно, зощенковские «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова» — то его заинтересовала возможность сравнить две «женские» поэтические книжки (он еще в 1913 году в Париже писал о начинавших Ахматовой и Цветаевой[992] и теперь рецензию[993] начал со слов о влиянии ахматовской поэзии почти на всех женщин, пишущих в России стихи). Итог сравнения двух книжек ясен: «Стихи Одоевцевой, за исключением баллад, слабы, несамостоятельны. Полонская сильнее, взрослее, слабое у неё — уже не фон, а срыв». А по существу «Знамений» сказано так: «В стихах Полонской русские критики отыскали, разумеется, идеологию и начали её в этой плоскости критиковать: иудаизм, родовое начало и пр. Я полагаю, что некоторые стихотворения, давшие повод к таким экскурсам, являются в книге слабейшими[994] (об Иисусе или „Шейлок“). Зато Полонская достигает редкой силы, говоря о величии наших опустошенных дней[995]».

Полонская и Эренбург регулярно обмениваются по почте книгами и журналами. Поскольку в первый берлинский год Эренбург издал массу своих книг — он все их последовательно высылает в Питер, не забывая и о французских новинках, которые могут сгодиться для переводов. Книжные посылки не всегда доходят до адресата — почтовая цензура не дремлет — тогда приходится пользоваться оказией. У Полонской книги выходят, конечно, куда реже, чем у Эренбурга, и она посылает журналы с примечательными (чаще — ругательными) рецензиями на его литпродукцию. От этих журналов иногда он вздрагивает: «Я получил „На Посту“. Мне стало очень жутко от него. Напиши, так ли это? Т. е. много ли таких постовых и считаются ли с ними всурьез?».

В свою очередь Эренбург передает её вторую книгу стихов («Под каменным дождем» — оформление Н. П. Акимова) начинающему критику А. В. Бахраху и тот печатает в берлинских «Днях» на неё рецензию. А сам Эренбург о второй книжке написал автору: «Мне понравился ряд стихотворений, особенно о революции. Потом с каменным дождем. Меньше 3-ий отдел (детские мотивы, балладный стих — Б.Ф.). „Агарь“ недостаточно дика и зла. Если будет возможность — устрою твою книгу».

Уже в первом письме, пока в Берлине существовала реальная возможность печататься по-русски (через год она практически исчезла), Эренбург предлагает Полонской прислать ему стихи, чтобы выпустить в Берлине книжку — Е. Г. этим не воспользовалась (тогда и в Питере у неё была такая возможность), а теперь оказалось уже поздно: поезд русских книг в Берлине — увы, ушел…

Вообще взаимный интерес к стихам друг друга остается центральным в переписке — стихи в конце писем переписываются набело, по получении — обсуждаются, оцениваются («хорошие, сухие стихи»; «люблю в них свое»…, «читал твое стихотворение „Договор“ — хорошо. Я — определенно люблю твой пафос»), просьба присылать новые — постоянна («Почему ты мне не шлешь своих стихов? Я по ним соскучился»), вопросы «что пишешь?» — неизменны. И о своих поэтических привязанностях Эренбург пишет Полонской, хотя они не всегда совпадают с ее привязанностями. В 1922 году Эренбург с несомненным пиететом пишет о Маяковском (в 1927-м мало что останется от былых восторгов) и, явно отвечая на встречный вопрос, пишет: «С Асеевым лично не знаком. Стихи его большей частью люблю. Его же статьи большей частью остроумны, но чрезмерно легки, и не той легкостью, которую я люблю». Но, конечно, главная влюбленность — Пастернак. «Приехал сюда Пастернак. Это единственный поэт, которого сумел я полюбить настоящей человеческой любовью (человека). Вне всего этого — у него изумительные стихи. Мне — радость. Знаешь ли ты „Сестра моя жизнь“?». Через месяц снова: «Здесь сейчас моя любовь — Пастернак. Знаешь ли ты его стихи?» и добавляет, что в Питере «пишут прозу хорошую, а стихи скучные». Все пастернаковские лит-новости сообщаются тотчас же: «Вышла „Тема и вариации“ Пастернака. Я брежу ею… М. б. я особенно люблю его мир, как противостоящий мне и явно недоступный». Выслав Полонской эту книжку, Эренбург ждет отклика и явно огорчен им: «А о Пастернаке ты зря: он не виртуоз, но вдохновенный слепец, даже не осознающий, что он делает»…

Письма пестрят литературными именами — Шкловский, Ходасевич, Белый; вопросы о Серапионах…

В Петрограде Полонская была обладательницей единственного экземпляра «Хулио Хуренито» (роман в городе запретили). Вольфила решила посвятить ему вечер; спустя почти сорок лет Полонская вспоминала о нем в письме Эренбургу: «Ты прислал мне „Хулио Хуренито“, и Иванов-Разумник (один из сопредседателей Вольфилы — Б.Ф.) упросил меня прочесть доклад об Эренбурге и Хуренито. Я сказала: могу только пересказать роман подробно. Он согласился, и я пересказала. Было много народу, Сологуб, Замятин, Зоргенфрей, серапионы, какие-то критики. Комната была освещена плохо, кухонной керосиновой лампочкой у меня и коптилкой на столе президиума. Пошли споры. У меня заболели глаза, и я больше не могла читать отрывки из книги (шрифт был неясный, бумага желтая, краска плохая). На другой день я показалась глазнику и он мне велел носить очки для занятий». В книге «Встречи» Полонская тоже пишет, что свет гас и Юрий Тынянов помог ей дочитать куски из романа, а после собрания попросил её дать ему прочесть увлекательную книгу. Обо всем этом Полонская рассказала Эренбургу и в 1922 году, но видимо этот рассказ был не сентиментальным, а ироническим, потому что Эренбург ответил в тон: «Вольфила привела меня в предельное умиление — я готов был расплакаться или по меньшей мере стать честным. Ведь это ж нечто рассказанное Учителем. Ты знаешь — ты могла бы быть его прекрасной ученицей!»…

Не раз Эренбург пишет о том общем, что их связывает: «Снова наши письма скрестились. Ты спрашиваешь — „в тон ли“? А разве это новый тон? Разве не слышишь его в детской форме еще в 1909 году? Читая письма, вижу твою улыбку. Кажется, ей (и следовательно, и „Хуренито“, и многому иному) мы учились вместе. Порой мне жаль, что ты не пишешь прозы, злой, кусачей и в то же время нежнейшей. Почему ты не присылаешь мне новых стихов? Я люблю в них свое, то, чего нет в русских стихах, где „славянских дев как сукровица кровь“[996]. Твоя не такая». И в конце 1922-го: «Ты меня правильно видела во сне: я сижу в кресле, курю трубку и молчу».

Но стихами и делами письма, конечно, не исчерпываются. Уже в одном из первых писем Эренбурга есть вопрос: «Как зовут твоего сына и какой он масти? (земные приметы)»[997], встречается и просьба написать о его дочери, которую Полонская изредка встречала. Судя по неизменным приветам Серапионам, Полонская пишет другу юности о Братьях, иногда присылает новые книги — Тихонова, Зощенко, их альманах. В это время в Берлине живет и Шкловский и, поскольку Эренбург постоянно рассказывает о встречах и разговорах с ним и часто пишет о Викторе Борисовиче «твой друг», «он тебя ценит и любит», ясно, что Полонская немало рассказывала о Шкловском. Она направляет к Эренбургу Льва Лунца, когда он уехал в Германию, и Эренбург отвечает, что Лунц ему очень понравился; сообщает Эренбург и о том, как встретили в Берлине молоденького Познера.

Эренбург иногда жалуется на лапидарность писем Полонской, на то, что не ответила вовремя, но сами письма вызывают его восторг. Нет-нет, да и прорываются воспоминания о 1909 годе — Эренбург осторожно оговаривает их: «Кажется, что мы с тобой уже совсем взрослые и можем вспоминать». Так возникают упоминания о его поездках, когда — вдруг! — он натыкается на места, где когда-то были вдвоем… Возникают имена друзей и знакомых того года — Наташа, Лафорг, Минский, Надя Островская (парижский скульптор, ученица Бурделя, она поначалу была заметным деятелем партии, потом вместе с оппозицией была уничтожена — «Насчет Нади Островской очаровательно»).

Элегическая грусть сопровождает воспоминания: «Я хотел бы видеть сейчас твою прекрасную усмешку! Откровенно говоря, я сильно одинок. Т. е. ни „соратников“, ни друзей, ни прочих смягчающих вину (жизни) обстоятельств… Напиши больше о себе. По крайней мере о внешних выявлениях, т. е. о сыне и о поэмах, которые теперь пишешь».

И там же минутное самоуничижение: «Мне надо было б одно из двух: или иметь много (по-еврейски весь стол) детей, сыновей, или быть коммивояжером в Африке. Получилось третье, и худшее». Редкий случай так открытого Эренбурга (в иных письмах этого не встретишь): «Устал. Стар. Много сплю. И хочется брюзжать. Еще шаг — мягкие туфли (их Эренбург отметал и даже в глубокой старости тапочек не носил дома никогда! — Б.Ф.) Не влюбляйся — это самое воскресное занятие. Лучше пиши злую прозу и нежно люби. И то и другое — твое. Это я наверное знаю».

Планы увидеться возникают уже в 1923 году: «Очень возможно, что в апреле буду в Питере — вот тогда наговоримся! А пока — пиши. Не забывай меня!».

Жизненная стратегия Эренбурга определилась: он надеется, что ему и дальше удастся жить на Западе, а печататься в Москве, сохраняя определенную литературную свободу. В июне 1923 года он посылает Полонской почтой письмо в ответ на ее суждения о последнем его романе «Жизнь и гибель Николая Курбова». В этих суждениях почувствовалась Эренбургу какая-то новая нота, вызванная то ли чрезмерной политической осторожностью, то ли зарождающимся конформизмом, и он, сохраняющий определенную независимость от Москвы, отреагировал на чувствуемую перемену необычно пылко: «За правду — правда. Не отдавай еретичества. Без него людям нашей породы (а порода у нас одна) и дня нельзя прожить… Мне кажется, что разно, но равно жизнью мы теперь заслужили то право на по существу нерадостный смех, которым смеялись инстинктивно еще детьми. Не отказывайся от этого. Слышишь, даже голос мой взволнован от одной мысли.

Мы евреи. Мы глотнули парижского неба. Мы поэты. Мы умеем насмехаться. Мы… Но разве этих 4 обстоятельств мало для того, чтоб не сдаваться?».

Время было не властно отменить эти четыре обстоятельства, но оно вскоре предъявило столько других обстоятельств, что оптимизм 1923 года по части «не сдаваться» показал свою полную легкомысленность. Полонская это осознала раньше, и она практически ушла в тень, но и Эренбурга перемены отнюдь не обошли, более того — он сам сделал шаг им навстречу. И все-таки извести напрочь их «еретичество» времени не удалось — некоторые его дозы у наших героев оставались даже в самые безысходные времена…

В начале января 1924-го Эренбург приехал в Москву; 20 января он пишет Полонской: «Вот скоро и увидимся! Я буду в Петербурге… 3-го февраля. 4-го должна быть моя лекция. Пробуду в Питере до 9-го. Страшно радуюсь нашей встрече. Везу тебе французские духи (честное слово!). Устрой, чтоб я за это время мог бы повидать всех петербургских confreres’ов, т. е. Замятина и молодых. До скорой встречи». Но смерть Ленина сбила его планы, и даже на письмо Полонской в Москву он ответил уже с дороги, из Харькова — приедет в начале марта: «Пробуду недолго. Приеду прямо к тебе. Радуюсь страшно встрече». 3 марта он с вокзала (с вещами) приехал к Полонской, но потом импресарио, организовавший его публичные выступления (на эти деньги он и смог поездить по стране), добыл ему комнату в Европейской гостинице. 8 марта в зубовском институте Эренбург читал главы из последнего, еще не опубликованного романа «Любовь Жанны Ней». Б. М. Эйхенбаум записал в Дневнике: «Народу было невероятно много. Ахматова, Пунин, Шкловский, Каверин, Федин, Тихонов, Слонимский, А. Смирнов, Форш, все обычно бывающие. Студенты и т. д. Эренбурга обстреливали, но он очень умно отвечал»[998]. Серапионы относились к Эренбургу уже несколько иронично: слово «имитатор», пущенное Шкловским, понравилось им. Полонская еще в июне 1923 года записала: «Илью убивает та же болезнь, что и меня — видеть себя „Эренбургом“. Надо написать ему об этом».

Была большая беготня, Эренбург был так замотан и задерган деловыми и ненужными знакомствами и встречами, что толком нашим героям поговорить не удалось. Той большой и душевной встречи, о которой не раз говорилось в письмах — не получилось. Ожидание встречи оказалось куда сильнее самой встречи. Когда пришла пора уезжать, Эренбург спохватился и в поезде написал: «Мне очень больно, что мы так и не повидались с тобой по-настоящему (это не сентиментальность, а правда!) и что в последний час ты не дождалась меня». Наступила новая полоса жизни — иначе теперь уже не будет никогда…

Полонская ответила не сразу, Эренбург ждал её письма: ему показалось, что целый месяц, а прошла только половина. Получив долгожданное письмо, он отвечает длинным посланием. Как всегда, рассказывает о новых литературных планах (вообще, его письма, может быть, главный источник, по которому можно восстановить историю всех его литературных замыслов и реализации их).

Ответа снова пришлось ждать долго. Эренбург с женой, Л. М. Козинцевой, намеревается оставить литературно уже бесперспективный Берлин и, пользуясь итогами новых выборов во Франции и ожидающимся установлением дипломатических отношений Парижа с Москвой, добиться французской визы. С дороги, из Италии, он дважды запрашивает Полонскую: «Почему ты не отвечаешь мне?». В сентябре он снова пишет ей, на сей раз уже из Парижа: «Прочитав мой адрес, ты умилишься человеческому постоянству, да, да, Hotel de Nice!» — в этом отеле Эренбург жил несколько лет до отъезда из Франции в 1917 году (Полонская это знала по встрече в 1914-м).

Положение Эренбурга в России меняется — печататься становится труднее: цензура звереет, частные издательства прижимаются, государственные — идеологически свирепеют. Полонская, помогая Эренбургу — просьб в его письмах все больше: переговори с теми-то, нажми на этих, узнай у тех, не напечатают ли эти — чувствует обстановку не только по его трудностям, но и по окружающим. Многие её знакомые, в том числе очень влиятельные прежде, теряют позиции, власть. Каменев и Зиновьев, еще недавно всесильные, хотя со стороны это не очень заметно — обречены, не говоря уже о Троцком — их начисто переигрывает Сталин.

В 1925 году переписка Полонской и Эренбурга вновь оживляется — 20 писем Эренбурга сохранилось на Загородном 12. Снова нескончаемые просьбы: «Я зол и лют: денег нет. Долги. И пр. Представляешь? Потом это меня никто не любит, а не Шкловского[999]. Тебя, наоборот, все любят… Даже бородатый итальянец (кажется, поэт) из Ротонды. Он расспрашивал о тебе и взял твой адрес. Помнишь его?» — это, конечно, о Таламини (через две недели спрашивает снова: «Писал ли тебе бородатый итальянец из Rotonde’ы?»).

С деньгами так плохо, что Эренбургу пришлось переехать в полунищий район — на авеню дю Мэн. Полонская пишет редко: «Очень хорошо! Прошло уже 4 месяца, как ты обещала мне большое обстоятельное письмо!.. Чем ты болеешь и чем так занята? Хоть бы влюбилась по меньшей мере». Вдруг в марте Полонская решается приехать в Париж. Эренбург в восторге: «Rotonde, я, борода твоего Бамбучи[1000], древняя мулатка Айша[1001], новорожденные неоклассики, круассаны, машинки для игры в барах и прочее, прочее — благословляют твое намерение. Визу получить хоть трудно, но возможно» — далее следуют практические советы. У Эренбурга хорошее настроение. В начале апреля он пишет письмо Полонской на русской машинке — по-французски, начиная его так: «жете эре де ресевуар та леттр (я счастлив, что получил твое письмо)». И тут Полонская заболевает, её планы летят в тартарары; следующее письмо от неё приходит лишь 1-го июля: «Я получил твое бесценное письмо и возношу мои молитвы». Поток просьб о помощи возобновляется: «Письмо это по слезливости похоже на вдовье послание. Но: 1) за комнату не заплачено, 2) ходить по людным улицам в виду кредиторов опасно, 3) жара и хочется выбраться из Парижа, 4) штаны ненадежны. Выручай!». В сентябре, поселившись в местечке Лаванду, Эренбург сообщает: «Возможно, зимой я поеду в Россию», добавляя неизменное: «Почему ты не присылаешь мне новых стихов?». Литература остается главным содержанием жизни; вкусы часто совпадают: «Я тоже люблю Бабеля, и я тоже боюсь Сейфуллину».

В октябре он вновь напоминает о Таламини: «Итальянцу я дал твой адрес. У него вполне босяцкий вид, и я боюсь, что вскоре всем, кроме красоты, буду напоминать его. Книги пошлю тебе, как только разбогатею».

В декабре: «Весной собираюсь к вам. Напиши, стоит ли мне ехать — Волга — Урал — Сибирь? Мыслимо ли, по твоим впечатлениям, там устройство вечеров или лекций, которые бы оплачивали поездку?… Выслал две книги для переводов». Перед Новым годом: «В марте я, по всей вероятности, двинусь на восток, и, таким образом, мы вскоре увидимся. Напиши, изменилось ли ко мне отношение за последний год: 1) в сферах, 2) среди читателей (или „публики“)? Хочу учесть это всячески».

В начале 1926 года у Полонской снова мысли о Париже; в ответном письме она читает: «Французскую визу получить очень трудно. Имеются ли у тебя какие-нибудь солидные знакомства среди французов (с тех времен)?». С горя она пишет Мариэтте Шагинян: «В Париж меня французы не пускают»[1002]. Затем полугодовая пауза: три месяца Эренбург отсутствовал в Париже — большую часть этого времени провел в России, но в Питер не попал. По дороге из Москвы в Киев, возле Конотопа, где, как известно, убили Хулио Хуренито, он пишет Полонской с уже привычной вагонной интонацией грусти: «Мне очень грустно, что я не попал в Питер — 1) вообще, 2) ты. Но ты писала, что едешь на юг. М. б. мы где-нибудь увидимся» — далее приводится маршрут его поездки: Киев — Одесса — Харьков — Ростов — Минеральные воды — Тифлис — Батум.

Понятно, что не увиделись. Плывя во Францию из Батуми, вспомнил: «В Харькове ко мне подошла Наташа. („Тихое семейство“, кстати, становится снова и тихим, и семейством)». А Наташа (М. Н. Киреева) тоже написала Полонской, в ответ на её запрос, и написала тоном доцента марксистской социологии: «Вы спрашиваете об Илье? Сначала мне показалось, что он очень молодой, и стало завидно, а потом у него были такие старые глаза и усталые морщины. То, что он пишет, — особенно „Лето 1925 года“[1003], утомляет и разочаровывает. Там есть всего 2–3 по-человечески хороших места. „Трубку коммунара“ читают рабочие, „Жанну Ней“ — все провинциальные барышни, — кто будет читать „Лето 1925 года“? Вы? Я? Если вокруг художника, крупного художника, замыкается кольцо „социально созвучной среды“… это нехорошо». От Полонской письмо пришло Эренбургу в октябре 1926-го; он ответил: «Скучно мне очень. Скучно, наверное, и тебе. Что за собачье поколение?… Читал новые русские книги. Плохо. Кроме Бабеля и… Горького — ничего».

Каждую весну теперь Полонская рвется в Париж, вот и в марте 1927-го пишет об этом; в ответ — радость и советы (в частности — разыскать во французском консульстве в Москве М. П. Кудашеву, которая ради него обязательно ей поможет)… «Итак, мы скоро увидимся, причем в буколической обстановке Парижа. Я живу, как видишь, вблизи Жарден де Плант» — это не география, а лирическое напоминание. В апреле Эренбург пытается разыскать французских друзей-сокурсников Полонской, чтобы получить от них ходатайство для неё (он сам, иностранец, права голоса тут не имеет) — никого найти не удается. Договаривается с приятелем своим д-ром Сержем Симоном, что тот даст поручительство. А между тем в Париж приезжают — очень понравившаяся Эренбургу Ольга Форш (у неё в Париже дочь), потом Михаил Слонимский с женой. Вместе с весной уходит и энтузиазм Полонской. В конце июля Эренбург запрашивает: «Как с визой? По-моему, она должна у тебя быть. А если есть виза, то имеются ли иные преграды? Словом, не надеешься ли ты осенью попасть в Париж?». И снова воспоминания о 1909 годе: «Я как-то весной (показывая Париж приезжим!) забрел на арены улицы Lasepede. Они изменились донельзя, стали парадными и паршивыми. За вход в Jardin des Plantes берут деньгу. Обезьяны явно американизировались, а у Halle aux Vins[1004] больше не страшно даже глухой ночью. Впрочем, ходит ли там кто-нибудь на рассвете и кто? Я хотел бы с ним повидаться или по меньшей мере получить от него письмо!..».

Как раз в эту пору Эренбург начал новую книгу «Бурная жизнь Лазика Ройтшванца»; в сообщении о будущем романе есть приписка: «Он, вероятно, тебе понравится». Полонская с этим энергично согласилась и получила предостережение: «К халдеям прошу относиться критически и любить их предпочтительно в теории (это и о стихотворении[1005] и о палестинской теме)». Но главное в её ответе было другое: в Париж она не приедет. Причина, возможно, и политическая: некогда влиятельные друзья — стали оппозиционерами; привлекать к себе внимание уже опасно. Эренбург этих нюансов еще не различает, он печально-ироничен: «Весьма грустно, что Вы не приехали к нам! Это становится хроническим, и я дивлюсь — ты же женщина энергичная. В чем суть?». Потом о себе: «Вернулся на 7-ой этаж St. Marsel’я. Ты помнишь этот квартал? Напротив Jardin des Planter, построили мечеть, а в мечети ресторан для снобов… Не забывай меня!».

Полонская, конечно, не забывала — но не писала три года, предоставляя нам догадываться о причинах её молчания; ясно лишь одно: писем Эренбурга за 1928–29 годы в архиве Полонской нет.

На рубеже 1920–1930-х годов Запад испытал чудовищный экономический кризис, а в Москве завинчивали идеологические гайки — диктатура Сталина утвердилась. Эренбург дико бедствовал и недоумевал, как быть дальше. Для Полонской это тоже были нелегкие годы — многие ее влиятельные друзья, естественно ставшие в оппозицию к Сталину, оказались в ссылке или не у дел; на ее плечах лежала забота о старой матери, маленьком сыне и брате, который прожил рядом с ней всю жизнь. Сочувственно и горько запечатлен образ Полонской той поры в дневниках Евг. Шварца[1006].

В одной из глав книги «Встречи» Полонская призналась: «Годы были такие, когда люди не хранили переписки», но это относилось уже к 1930-м и, думаю, все же не к письмам Эренбурга. Что касается тщательной чистки архива прежних лет, то этим Полонская, кажется, не занималась, и бумаг в её поместительной квартире сохранилось несметное количество — даже парижские трамвайные билеты…

Конверт письма И. Г. Эренбурга Е. Г. Полонской из Бретани, июль 1927 г.

Письмо И. Г. Эренбурга Е. Г. Полонской 12 июня 1924 г. из Германии.

2. 1930–1940-е.

Переписка возобновилась неожиданно — летом 1930 года, когда Полонская попросила у Эренбурга прислать ей книги французской писательницы, участницы Парижской коммуны Луизы Мишель (в том году отмечалось её столетие, и Е. Г. задумала написать о Мишель). Есть три письма Эренбурга 1930 года — в ответ на эту просьбу. Их тон заметно отличается от прежних, из писем ушла грустная веселость, игривость, легкая насмешка над собой и адресатом — по-видимому, это ушло из жизни. Письма Эренбурга несомненно доброжелательны, но суховаты, и Эренбург, раньше неизменно пенявший Полонской на задержки с ответом, даже не регистрирует трехлетнего молчания, хотя первое письмо заканчивает неизменным: «Присылай мне все, что пишешь, и не забывай». Книги Мишель ему в итоге удалось разыскать (они давно разошлись, а новых изданий не было) и он спрашивает: «Что ты думаешь писать о коммуне? Поэму? Биографи романсе, как говорят галлы? Литмонтаж по-отечественному? Что ты вообще делаешь? Когда получишь книги, раскошелься на радостях на пристойное письмо!». И характерный итог: «Ты права, когда ищешь свежего воздуха в Мишель». А в другом письме надежда: «Я рад, что ты пишешь, и думаю, что Мишель тебе удастся. Когда я писал о Бабефе[1007], я его любил, а это уже много — в наши дни любить достойного человека». Впрочем, приписка к этому безрадостная: «Между нами говоря, я перестал верить в нужность нашего дела, оно превращается в манию и даже в маниачество».

Полонская написала «Повесть о Луизе Мишель», отрывок из неё в День Парижской Коммуны появился в питерской газете[1008]; там же сообщалось, что книга готовится к печати, но она так и не вышла…

Три письма 1930-го и одно от января 1931-го — серьезные, сосредоточенные на мировых делах и мыслях о месте в жизни. Окончательного решения присягнуть советскому режиму Эренбург еще не принял («Совместить историю с собой, с котлетами, тоской и прочим — дело нелегкое», — пишет он Полонской в январе 1931 года), но он уже на пути к этому.

Затем в переписке наступает большой перерыв: 1931–1939. В эти годы Эренбург несколько раз приезжал в СССР; изменился его статус (он стал корреспондентом «Известий» в Париже и советским писателем) и в 1932 и 1934–1935 годах он виделся с Полонской в Ленинграде и в Москве. Они могли поговорить о том, что уже нельзя было доверять почте. Полонскую к тому времени аккуратно оттеснили от литературной кормушки и даже лишили делегатского билета на Первый съезд советских писателей — она довольствовалась гостевым…

Когда в конце 1937 года Эренбург приехал в Москву из Испании с надеждой через несколько недель вернуться к своим обязанностям военного корреспондента «Известий» в Мадриде, его лишили заграничного паспорта и шесть месяцев продержали в эпицентре террора, прежде чем было сочтено целесообразным выпустить его назад. В эти месяцы имя Эренбурга не раз встречается в письмах Полонской к её еще парижской знакомой М. М. Шкапской, жившей тогда в Москве. 14 февраля 1938: «А вот встречали ли Вы Илью Григорьевича? Я слышала, что он обосновался в Москве, получил квартиру в Лаврушенском и т. д. Мне жаль, что он не собирается в Ленинград»[1009]. 15 марта 1938: «Видали ли Вы Эренбурга или только издали?». Наконец, 15 мая, повидавшись с Эренбургом (он уезжал из СССР через Ленинград), Полонская пишет: «Илью Григорьевича я видела здесь перед отъездом. В Испании сейчас ему будет нелегко, но я с удовольствием поменялась бы с ним, ни минуты не задумываясь». (Прямой смысл этой фразы относится к переживаниям за судьбу Испанской республики; можно думать, что был у нее и второй смысл).

Весной 1939 года после поражения Испанской республики и в ожидании советско-германского альянса отлученный от газетной работы (корреспонденции из Испании Эренбург печатал под своим именем, из Франции — под псевдонимом Поль Жослен, и то, и другое запретили) Эренбург после долгого перерыва начал писать стихи. Его письмо к Полонской от 28 апреля 1939 года, несмотря на все беды и тревоги, исполнено торжественной радости (оно даже написано о себе в третьем лице!): «Мировые событья позволяют гулять Эренбургу-Жослену ввиду этого Эренбург вспомнил старину и после семнадцати лет перерыва пишет стихи. Так как в свое время он показывал тебе первые свои стихи, то и теперь ему захотелось послать именно тебе, а не кому-либо иному, его вторые дебюты…». Получив ответ Полонской, Эренбург написал ей 5 июня: «Дорогая Лиза, твое письмо, твоя дружба ободрили и вдохновили меня, как когда-то на Rue Lunain. Кот, что ходит сам по себе, на радостях изогнул спину»[1010].

29 июля 1940 года Эренбург вернулся в Москву из оккупированного гитлеровцами Парижа; через Германию его провезли под чужим именем. Тяжело заболевший, он приехал в Москву, где с подачи коллег ходили упорные слухи, что он стал невозвращенцем. О возвращении и болезни Эренбурга Полонская узнала, видимо, еще до прибытия его в Москву, поскольку 31 июля она писала Шкапской: «Получила Ваше сообщение о болезни Ильи Григорьевича и просто не в состоянии была Вам писать. Очень прошу Вас, дорогая, черканите пару слов. Я сама написала бы Ирине, но не знаю ее адреса». В тот же день Шкапская сообщала в Ленинград: «Ну вот, дорогая, Илья Григорьевич приехал позавчера. Ириша звонила — очень худой, уверяет, что это только острый колит был долго, сейчас ему лучше… Будем надеяться, что все это ложная тревога. Ваш привет сердечный ему через Ирину передала». 26 августа Эренбург написал Полонской первое по возвращении письмо: «Дорогая Лиза, я вернулся живой. Очень рад твоему письму и особенно тому, что ты собираешься в Москву. Я, может быть, поеду „отдыхать“ (заставляют), но под Москву, и ты меня легко отыщешь. Есть что рассказать и о чем поговорить. Обнимаю. Твой Илья».

В конце августа 1940 года Эренбургу разрешили напечатать в газете «Труд» очерки о разгроме Франции, свидетелем которого он был. В условиях жесткой цензуры эпохи советско-германского договора о дружбе антифашистские очерки Эренбурга стали сенсацией. Полонская пишет из санатория, где лечилась, в Москву Шкапской: «Нет ли у Вас под рукой статей И. Г. в „Труде“?» и через несколько дней снова: «Если достанете номера „Труда“, не посылайте мне их, а только сообщите даты. В Ленинграде я пойду в Публичную библиотеку и почитаю. Оттуда уже пошлю Вам и стихи, а Вы покажете их, когда прочтете, только И. Г». 17 октября Шкапская пишет Полонской: «Насчет „Труда“ — напишу, как получу. Сегодня будет у меня Лиля Брик — она его (Эренбурга — Б.Ф.) видала, я тогда припишу кое-что в письме… Лиля Юрьевна почти ничего нового не сказав, только детали. Но со слов Эренбурга рассказывает, что Фейхтвангер как будто не убит, как прошел слух, а в Лиссабоне, сестра ея Эльза в неоккупированной Франции, Арагон был врачом на фронте, дважды награжден, но ни минуты не поколебался в своей советскости, как и Муссинак, который в тюрьме, как и Жан-Ришар Блок… Потом я звонила Илье Григорьевичу. Он все собирается ко мне, но болеет и занят, рассказала ему, что Вы нездоровы, он ужасно встревожился. „Труд“ он еще не получил…».

В декабре 1940 года Эренбург приехал в Ленинград. Тогда были написаны обращенные к нему стихи Полонской:

Как я рада, что ты вернулся

Невредим из проклятых лап!

Светлым месяцем обернулся

Самый темный в году декабрь…

Бродим вместе, не расставаясь,

Как той осенью дальней, когда

Перед нами во мгле открывались

Незнакомые города.

Я твою горячую руку

Нахожу средь ночной темноты.

«Нам судьба сулила разлуку…» —

Говоришь, исчезая, ты.

Годы Отечественной войны Полонская провела в эвакуации в Перми (тогда — Молотов), ее сын был на фронте с начала войны. Она редко писала Эренбургу — знала, как он занят (бывало, Эренбург писал по несколько статей в день — для центральных газет, для фронтовых, для зарубежных агентств; ежедневно приходила фронтовая почта, и ни одно письмо не оставалось без краткого ответа…). Но когда жизненные обстоятельства в Молотове стали невыносимыми — написала; впрочем, вот что она рассказывала об этом в письме М. М. Шкапской 25 ноября 1942 года: «Доведенная до отчаянья, я дала три телеграммы — Вам, Фадееву и Эренбургу. Жизнь в этом городе сплошной бред. Мне все время не давали постоянной прописки. Слонимский, как Вам известно, мало интересуется своими товарищами, а он стоит во главе Союза. Он устроил себе комнату в гостинице, для семьи и домработницы. Получает вроде пайка и обеды, а на всех прочих ему наплевать».

Эренбург, конечно, сразу отреагировал на телеграмму (а у него тогда был исключительный авторитет в стране) и уже 30 ноября Полонская сообщала Шкапской: «Пока меня прописали в гостинице до 15/XII, не знаю, что будет дальше. Илью Григорьевича не хочется затруднять, но, кажется, придется». 30 января 1943 года из Москвы в Молотов возвращалась З. А. Никитина, редакционно-издательский работник, давний друг Серапионов; Эренбург послал с ней два письма. Одно — Полонской: «Мне очень грустно, что тебе как-то особенно нехорошо, даже учитывая общую картину. Надеюсь, теперь хоть с комнатой у тебя уладилось. Напиши мне о себе, пришли стихи» — далее переписано стихотворение «Был мир и был Париж…», которым заканчивалась книга Эренбурга «Стихи о войне», и, конечно, соображения о делах на фронте (этим жили все). Второе было адресовано председателю Горсовета Молотова — в нем просьба «облегчить положение эвакуированной писательницы Елизаветы Григорьевны Полонской» с припиской: «Её литературная работа заслуживает со стороны советских органов самого заботливого отношения к ней самой»[1011]. В годы войны такие письма Эренбурга на местах воспринимались, как руководство к действию — во всяком случае, в письме Полонской от 5 сентября 1943 года никаких бытовых жалоб уже нет, а есть в этом письме то, что очень заботило и Эренбурга: «Мне очень понравилась твоя статья в еврейской газете[1012], особенно заключительные слова о месте за судейским столом. К сожалению, кроме самого страшного есть еще и менее страшные — фашистские плевелы, залетевшие в нашу вселенную. Как их судить? Они пускают ростки где-нибудь на глухой пермской улице, в душе каких-нибудь курносых и белобрысых подростков и что может выжечь их из души?» — Эренбург хорошо знал, как эти плевелы укореняются не только в массе, но и в недрах госаппарата: сталкивался с ними постоянно; он делал все, что мог, чтобы остановить рост антисемитизма в стране и, конечно, не мог предвидеть, что ожидает впереди.

В годы войны имя Эренбурга систематически упоминается в переписке Полонской со Шкапской. Вот несколько фрагментов из писем Е. Г.

Летом 1942 года: «Снова мы переживаем тревожные дни, живем от сводки до сводки. Хотелось бы в это время делать более общественно-полезное дело, чем литература. Она в эти дни кажется мало нужной за исключением, конечно, такой, какую делает Илья Григорьевич. Третьего дня слушала ночью его выступление по радио. Мужественные и бесконечно грустные слова — да, „за столом победителя бывает тесно“.»

30 марта 1943: «Получила книгу стихов И. Г. Хорошие стихи, в них все честно и много существительных, а волнует до слез».

22 июня 1945: «Одно меня огорчало и вы знаете, что именно. Я твердо надеюсь, что наш друг превозмог свою личную обиду. Я слишком его люблю, чтобы не верить в это». (С понятной осторожностью здесь говорится о статье «Товарищ Эренбург упрощает», напечатанной в «Правде» перед самой Победой по личному распоряжению Сталина: в обычной для него иезуитской манере диктатор нанес удар по Эренбургу, чья феноменальная слава, особенно среди фронтовиков, не могла не раздражать его).

Эренбург и Полонская встретились вскоре после Победы в Ленинграде. В книге «Люди, годы, жизнь» об этом написано так: «Я пошел к Лизе Полонской. Она рассказывала, как жила в эвакуации на Каме. Ее сын в армии. Мы говорили о войне, об Освенциме, о Франции, о будущем. Мне было с нею легко, как будто мы прожили вместе долгие годы. Вдруг я вспомнил парижскую улицу возле зоологического сада, ночные крики моржей, уроки поэзии и примолк. Горько встретиться со своей молодостью, особенно когда на душе нет покоя: умиляешься, пробуешь подтрунивать над собой, нежность мешается с горечью»[1013].

По окончании войны Эренбург был отправлен в поездку по странам Восточной Европы, посетил он и заседания Нюрнбергского трибунала над нацистскими преступниками, о неотвратимости которого напоминал всю войну. Вернувшись, он нашел присланную ему книжку Полонской «Камская тетрадь» (она вышла в Молотове) с надписью: «Дорогому Илье с любовью. Л. 17/IX 45». Отвечая на подарок, он послал Е. Г. открытку от Таламини, которую получил для неё в Европе и коротко написал 19 декабря 1945 года: «Был я в семи странах, видал приятные окраины Европы и её разоренные внутренности. Пил вермут в Абации и многое вспомнил. Еще не собрался с мыслями. В Албании было тепло. Здесь сильный мороз. В Нюренберге немцы (Фриче и др.) меня узнали». Полонская ответила через месяц: «Спасибо за письмо и открытку. Не думала, что он в живых да еще и работает. Он из поколения фантастов, международное издание девятисотых годов. Мы тогда примыкали к этой серии, с некоторыми изменениями. Очень слежу за твоей работой. Твоя статья о Нюрнберге — превосходна[1014]. У меня такое чувство, что из этого города сделали „уголок Фемиды“, отгородив его ширмой, а за ширмой, по другую её сторону, расположились все прочие боги, включая Вотана». Затем печальное объяснение задержки с ответом: «Скончалась моя мама. Очень грустно и пусто стало. Даже недвижимая и без языка, борющаяся со смертью, она была источником тепла и жизни. Единственный друг, который не предаст. Я хотела написать тебе сразу, как получила твое письмо, но не могла».

В 1947 году Эренбург снова был в Ленинграде — о его встрече или невстрече с Полонской ничего не известно, хотя возможно, что его фраза из письма 1949 года относится именно к этой поездке. Шла откровенно антисемитская вакханалия «борьбы с космополитизмом». Видимо, узнав из газет, что Эренбурга посылают в Париж (до этого на большом собрании в Москве было объявлено о его аресте: арестован космополит № 1!), Полонская написала ему 15 апреля: «Желаю тебе счастливой поездки и счастливого возвращения (последнее пожелание было не менее важно — Б.Ф.). Я живу тихо, чувствую себя неважно — сердце. Хотела ехать в Москву, но меня врачи не пустили… Кланяйся Парижу — камням, каштанам, кажется, это всё, что осталось. Если мой итальянец жив, он обязательно приедет и разыщет тебя. Скажи ему, что я жива». В мемуарах Эренбург подробно рассказывает, насколько тяжкой была для него эта навязанная поездка, он медленно возвращался к жизни. Вернувшись из Парижа, Эренбург ответил 17 июля: «Мне было тоже обидно, что я не повидал тебя в Ленинграде. Не болей: нам нельзя. Я подышал немного лютеским воздухом, повидал каштаны, импрессионистов и мидинеток[1015], все на месте[1016]». Далее переписка прерывается — почте уже не доверяли даже простые мысли…

Дарственная надпись И. Г. Эренбурга Е. Г. Полонской на книге: Илья Эренбург. «Верность (Испания, Париж). Стихи». (М., 1941).

«Дорогой Лизе с любовью и с благодарностью за „Пылают Франции леса“ Илья Эренбург. Май 1941. Ленинград».

Дарственная надпись Е. Г. Полонской И. Г. Эренбургу на книге: Елизавета Полонская. «Камская тетрадь. Стихи». (Молотов, 1945).

«Дорогому Илье с любовью. Л. 17/IX 45».

3. Оттепель и старость

Поздравив друг друга телеграммами с новым 1955 годом, Полонская и Эренбург возобновили переписку. Началась оттепель (напомню, что это, общепринятое теперь, название той исторической эпохи надежд и иллюзий, название, которое власть категорически не принимала, дал именно Эренбург). В том же году Полонская приезжала в Москву и повидала Эренбурга у него на даче — в подмосковном Новом Иерусалиме. Любовь Эренбурга к возможности уединяться от городской, да и международной суеты на даче ей была понятна: она и сама теперь старается ежегодно проводить лето и начало осени в сельской Эстонии, под Тарту, где подружилась с молодым тогда Ю. М. Лотманом. Она пишет о полюбившейся ей Эльве Эренбургу: «Там у меня нечто вроде твоей „подмосковной“, и конечно, гораздо скромнее и более чужое, но все же очень милое: цветы, деревья, леса, речка, болота и т. д.». Начавшаяся в стране оттепель придала им силы: «Я очень рада, что видела тебя в хорошей форме. Мне даже показалось, что мы оба сейчас моложе, чем четыре года тому назад». Эренбург звал её еще раз выбраться в Новый Иерусалим, но пришлось срочно возвращаться домой и не получилось («Спасибо за приглашение и прости, что я им не воспользовалась. Так редко приходится делать то, что хочется»).

В 1955–1957 годах Полонская ежегодно приезжает в Москву: она часто болеет, даже тяжело, но видеться им все же удается. В её письме 16 марта 1956 г., т. е. после посещения Нового Иерусалима, впервые появляется «привет Любови Михайловне»[1017] — второй жене Эренбурга (они поженились в Киеве в 1919 году, но во всей многолетней переписке Полонской с Эренбургом ни одного упоминания о его второй жене до того никогда не было). Теперь же установились вполне дружеские отношения — о них мы еще скажем. То, от чего категорически отказалась Полонская в молодости — Любови Михайловне пришлось терпеть едва ли не всю свою жизнь: постоянные романы Эренбурга, подчас очень серьезные (примерно в 1950 году начался последний в его жизни роман — с Лизлоттой Мэр[1018], и Эренбург его не скрывал). Но, человек XIX века, Эренбург брака не разрывал, да и вообще сохранял ласковые отношения со всеми своими прежними возлюбленными. Так что при, казалось бы, полном внешнем благополучии жизни, сердце Л. М. в те годы было уже очень больное и пережила она И. Г. совсем немного.

Эренбург всегда много работал — писал, печатался, выступал, разъезжал по миру. Зачастую Полонская узнавала о его жизни из газетных и журнальных публикаций и часто откликалась на опубликованное им — на статьи, в которых он поддержал молодого тогда Слуцкого, или рассказал о Цветаевой, или, говоря о Стендале, формулировал острейшие вопросы тогдашней общественной и литературной жизни.

Все чаще Полонскую, стоило ей приехать в Москву, одолевали хвори. «Милая Лиза, — писал ей Эренбург 23 марта 1957 года, — твоя болезнь меня очень взволновала. Я обрадовался, когда мне сказали, что тебе лучше. Пожалуйста, помни, что наше поколение должно быть крепким, веди себя как Форш!». Сам Эренбург не знает отдыха и терпеть не может врачей: у него слишком много дел. О своей литработе, о статьях, которые могли показаться «историей», он пишет Полонской откровенно, что все это — борьба, борьба, добавим от себя, за десталинизацию культуры: «На меня взъелись за статью о Цветаевой[1019], за статью в „ЛГ“[1020], которую Кочетов[1021] напечатал с глубоким возмущением, объявив своим сотрудникам, что она, как поганая мазь, „только для наружного употребления“. Я долго сидел над двумя статьями. Сначала написал о французских импрессионистах[1022], а вчера кончил статью о Стендале[1023]. Это, разумеется, не история, а все та же борьба». «Французские тетради», как только они вышли (а борьбу за эту книгу автору пришлось вести не только с издательством «Советский писатель», где главным тормозом был небезызвестный Лесючевский, но и со Старой площадью), Эренбург прислал Полонской с надписью: «Дорогой Лизе многострадальную мою книгу. И. Эренбург. Зачем только черт меня дернул/ Влюбиться в чужую страну?» — это были строки из стихотворения 1948 года «Во Францию два гренадера…». Полонская ответила сразу: «Очень рада твоей книге, рада втройне. Потому что она вышла в свет, потому, что получила её от тебя и теперь буду читать. С удовольствием перечла некоторые твои переводы Дю Белле, которые давно знаю и люблю… Не собираешься ли ты в Ленинград? Знаю, что ты его не любишь[1024], но все же это не Лажечников „Ледяной дом“, где тебя возьмут да усыпят на шутихе»…. В этом же письме любопытное замечание об Эльзе Триоле в связи с выходом её романа «Незваные гости»: «Она многому у тебя научилась, умная женщина. А про любовь она и сама умела».

В 1959 году Полонская получила еще один подарок от Эренбурга — его сборник «Стихи 1938–1958». На эту книгу, мгновенно разошедшуюся, не было напечатано ни одной рецензии — такова была установка свыше. «Книга великолепная, — написала Е. Г., вообще-то не склонная к такой патетике, — в ней двадцать лет твоей жизни, она как послужной список, если бы в послужные списки отмечали раны… Этим твоим сборником я горжусь. Непримиримые, верные, превосходные стихи. Спасибо тебе. Береги себя».

С 1960 года «Новый мир» начинает публиковать мемуары Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Полонская — их пристальный и, конечно, пристрастный читатель; она обсуждает прочитанное со старыми друзьями (с кем откровенна).

Знакомство с эренбурговскими мемуарами началось с того, что её московский знакомый, поэт и переводчик А. Б. Гатов прислал ей в Тарту два номера «Вечерней Москвы», в которых напечатали (еще до «Нового мира») главу о 1909 годе под названием «Как я начал писать стихи». Полонская даже сразу не распознала, что это главы из огромной книги и в письме Эренбургу называет их статьями; её отклик, в письме от 4 сентября 1960 года, полон радости: «То, что ты написал, очень меня взволновало. Ты сумел так рассказать о тех днях и годах, что мне стало радостно и весело. Многое не знала я, о многом — догадывалась. Но теперь, через много лет, я почувствовала гордость за нашу юность… Ты написал прекрасно, искренне, чисто. Признаюсь, узнав, что ты напишешь о прошлом, я тайно тревожилась. „Наташа“ — ты помнишь ее, написала несколько страниц о начале своей работы в партии, затем о Париже. Я прочла и разорвала все, что касалось 1909 года. Она согласилась со мной. <…> Я приехала в Тарту; мне захотелось поговорить с тобой здесь за столом почтового отделения. Солдат пишет рядом со мной длинное письмо. Очень хочу тебя видеть… Береги себя, не будь слишком щедрым. Надо жить дальше». Эренбург ответил 18 октября; в этом письме впервые содержалось очень важное признание, понятно, что оно не могло не взволновать Е. Г.: «Дорогая Лиза, спасибо за письмо. Я очень обрадовался ему. Как твое здоровье? Теперь ты можешь прочесть всю первую часть „Люди, годы, жизнь“. Многое в ней, как и вообще в жизни, посвящено внутренне тебе (курсив мой — Б.Ф.). Если тебе захочется и если будет время, напомни мне, о чем я забыл — книга наверно выйдет отдельно и я допишу кое-что… Дороже всего мне были твои слова „Искренне, чисто“».

4 декабря 1960 года М. Н. Киреева («Наташа») писала Полонской: «В отношении И. Г. я вполне согласна с Вами. Какая бы это ни была микстура, читать ее приятно и немножко больно от нагромождения кучи бестолковых жизней и человеческой тоски по умной, не звериной жизни. Во всяком случае, спасибо ему за умение сказать то, что можно, и натолкнуть на мысли о том, чего говорить нельзя». 19 февраля 1961 года о мемуарах Эренбурга Полонской писала ее давняя подруга Мариэтта Шагинян: «С огромным удовольствием прочитала в № 9 „Нового мира“ (за 1960) Эренбурга, где он пишет о тебе с такой сердечностью и нежностью. Так и встала ты передо мной, молодая, красивая, черноокая и чернокудрая с большим S.A.[1025], как говорят английские детективы. А вообще мемуары Эренбурга читаю с большим интересом, хотя он и плутал довольно бесцельно в жизни, но зато был открыт всякому ветру и это тоже большое антенное обогащение»…

В июне 1960 года Полонской, а в январе 1961-го Эренбургу исполнилось по 70 лет. Со своей телеграммой И. Г. на месяц опоздал (его не было в СССР, а за границей он замотался); телеграфировал он вот что: «Дорогая Лиза хоть поздно, но хочу тебя обнять, пожелать сил, здоровья, покоя. Часто о тебе думаю над книгой, которую пишу». Зимой Е. Г. болела и поздравительное письмо написали под её диктовку: «Поздравляю тебя от всего сердца и желаю удачно закончить и увидеть напечатанным все, что ты задумал. Желаю здоровья (много!), и покоя (в меру)».

Прочитав вторую книгу «Люди, годы, жизнь», Полонская пишет 17 марта 1961 г.: «Ты делаешь большое дело. Я не плакала на сей раз, а радовалась. Как хороши эти люди, о которых ты пишешь — Таиров, Дуров, Мейерхольд, Есенин. Какой мартиролог». И тут в её голове замаячили строки погибшего и тогда всеми забытого поэта, она напрягается, чтобы их припомнить, и записывает отдельные слова, строчки: «… я список кораблей прочел до… Сей длинный… но вот Гомер молчит… А море буйствуя подходит к изголовью…» Так эренбурговская глава о Мандельштаме, которого Полонская не раз встречала в Питере, воскресила в ее старой памяти полузабытые строки… Потом была третья книга: «Хорошо. Менее отрывочно, чем первые две части и мне показалось, что эти страницы более обдуманны и менее драматичны. Берлин 1923 года, как ясно вижу его и людей, которые мечутся в нем. Очень важно, что ты написал об Андрее Белом. Наши недостойно отреклись от него, как от Хлебникова. Но они раскаются… О Тувиме ты очень, очень правильно написал. У него тогда было божественное легкомыслие, как у Гейне, но Гейне не пришлось доказывать, что он немец и умер он молодым». Конечно, они всегда жили литературой — не только воспоминаниями; и современность, когда времена переставали быть людоедскими, отражалась в письмах тоже. Вот и в этом письме приписка: «Кстати, сейчас в Литературной газете помещены стихи Евтушенко „Бабий яр“. Я люблю этого поэта, но боюсь, что у нас образуется секция „жидовствуюших“. Что же, пусть». В связи с этим стихотворением Евтушенко (одноименные стихи Эренбург написал еще в 1944 году) И. Г. был поневоле втянут в публичную полемику, хотя слова ему давать не хотели[1026] — это тогда обсуждалось, что называется, «на всех кухнях».

Поздравляя Эренбурга с наступающим 1962 годом, Полонская тогда написала: «Желаю тебе здоровья и побольше приятных дней. Не будь слишком щедрым, но и не слишком экономным. В жизни, как в салате, нужны и соль и перец. Целую тебя, мой хороший. Цветок, что ты мне подарил, стоит у меня на письменном столе. Он еще не цветет… Тебя очень любят многие и многие. Я рада». В том, 1961-м году, они виделись, как оказалось, в последний раз.

В 1962-м Полонская читала в «Новом мире» четвертую книгу мемуаров: «Прочла поспешно, с замиранием сердца. Эта хроника нашего времени, которую ты пишешь, является жизнеописанием сотен людей и ты успеваешь сказать о каждом все, что нужно, кратко и выразительно. О каждом из этих людей можно было бы написать большой роман, а может быть еще и напишут. Но все действующие лица эпопеи нашего времени намечены тобой. То лирическое отступление „о себе“, которое ты сделал, необходимо было мне особенно, потому что у меня сохранились твои письма из Парижа, Берлина, Бельгии довоенных лет, сохранились стихи, которые ты писал тогда, страницы стихов, напечатанные на машинке. Какая жизнь. Я смотрела на рисунок, сделанный на Конгрессе[1027], где схвачено выражение твоего лица, такая усталость и решимость. Дорогой мой, я так желаю тебе много сил для того, чтобы ты мог сделать все, что задумал, и отдохнуть потом». Именно в этом письме приписка о первой жене Эренбурга Е. О. Сорокиной (урожд. Шмидт): «Если напишешь, сообщи о Кате. Как её здоровье? Когда я была в прошлом сентябре, Катя болела» И еще одна наивная приписка: «Ты все ездишь по всему Земному шару. Может быть, попадешь в Эстонию. Приезжай повидаться ко мне в Эльву (в 40 минутах от Тарту, машиной 30 минут)».

«Новый мир», в котором печатались мемуары Эренбурга, цензура так долго мурыжила, что номера выходили с большим опозданием от календарных сроков. Вот в начале 1963-го, первый номер все еще не вышел и Полонская волнуется: «Что-то мне не по себе и я очень хотела бы получить от тебя несколько слов. Закончил ли ты книгу о 41–45 годах? Пишешь ли дальше или погодишь? Как здоровье Любовь Михайловны? Передай ей от меня привет и скажи, что я иногда встречаю её брата[1028] на прогулках в Комарове, где сейчас живу. От него узнаю о вас». Когда первые два номера за 1963 год вышли, Полонская написала: «Очень тронуло меня эссе о Жан-Ришар Блоке. Он был в Ленинграде и я показывала ему город… Очень хороши также Коллонтай и Уманский. Но лучше всего, что это могут и будут читать люди. Ты даже не представляешь себе, как тебя читают и как принимают к сердцу каждое сказанное тобой слово».

В марте 1963 года кампания травли мемуаров «Люди, годы, жизнь» и их автора набрала максимальные обороты — в неё втянулся сам Хрущев, публично подвергнувший книгу грубому разносу, после чего Эренбурга перестали печатать и он стал невыездным. Понимая, что почта И. Г. перлюстрируется, и опасаясь своими откровенными сочувствиями повредить ему, Полонская написала осторожное письмо, даже не упомянув Хрущева: «Сейчас читаю твои стихи „Был мир и был Париж. Краснели розы Под газом в затуманенном окне…“ и еще

Быть может это все хлопочет

Ограбленная молодость моя?

Я верен темной и сухой обиде,

Ее не пережить мне никогда,

Но я хочу, чтоб юноша увидел

Простые и счастливые глаза.

Я тоже этого хочу и хочу я, чтобы ты перенес боль и стряхнул ее прочь. Я хочу видеть тебя, ну хоть таким, каким встретила, когда ты приехал из Парижа…». 12 апреля М. С. Шагинян писала А. Г. Мовшенсону, брату Полонской: «Передайте Лизе мою любовь и просьбу: написать Эренбургу (она умеет и понимает). Был у него один писатель[1029] и рассказывал в Малеевке, что он страшно физически изменился, весь серый… Вообще его очень, очень жалко, и все вокруг достаточно противно». Но Эренбург, давно получивший письмо Полонской, еще за два дня до этого ответил ей: «Дорогая Лиза, я долго тебе не отвечал: настроение соответствующее, да и организм, остановленный на ходу, дает знать, что такое limite d’age[1030]. Ну, вот… В 3 № „Нового мира“ ты найдешь скоро сокращенный конец 5-ой части. Шестую, которую я писал, сейчас оставил en sommeil[1031]. Я тебя крепко обнимаю и, оглядываясь на жизнь, думаю: вот близкий человек».

В августе 1963 года Эренбург приезжал (в последний раз!) в Ленинград[1032], но Полонская жила в Эльве и не знала этого. Прочитав его речь на ленинградском писательском симпозиуме, она написала ему: «Ты сказал то, чего я ждала, и еще больше обрадовало то, что ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы приехать в Ленинград и выступать. В последние месяцы я очень беспокоилась о тебе, так как пошел слух, что ты тяжело заболел. Ты очень долго не отвечал мне на мои письма… Потом ответил так странно и кратко, как отвечает умирающий, которого тормошат близкие люди. В середине сентября я буду в Москве, вернее в Люберцах у Наташи. Может быть, ты не забыл её. Мы поддерживаем еще парижскую дружбу, встречаемся уже, страшно сказать — с 1908 года»…

В приезд Полонской в Москву в 1963-м повидаться им не удалось (она две недели почти безвыездно прожила в Люберцах).

Шестидесятые годы Полонская, сколько позволяли силы, тоже писала воспоминания, но напечатать даже отдельные главы из этой книги ей оказалось совсем нелегко. Ю. М. Лотман предложил напечатать главу о Зощенко в Ученых записках Тартуского университета, и в 1963 году это было сделано; оттиск Полонская послала Эренбургу. Как часто в последние загруженные годы, он написал о её воспоминаниях не сразу: «Они мне очень и очень понравились, они близки мне не только по отношению к Зощенко, но и по тому тону, который ты взяла». В 1964 году она подробнее сообщила о своих воспоминаниях: «Очень ценю, что тебе понравились воспоминания о Зощенко. О себе я написала тоже, о маме, отце, об еврейско-польской среде, где росла до приезда в Петербург, о 1906–08 годах, о Париже, войне (той), о 20-х годах, о серапионах. Пока никто не хочет печатать. Перед смертью продам в Архив. Главное — писать без сладких слюней. Сейчас все пишут так красиво-противно». Следующие главы книги «Встречи» появились в 1964 году в алма-атинском «Просторе», но послать Эренбургу журнал Полонская не смогла; сообщив ему, в каком номере была публикация, она приписала: «Наташа прислала мне „Париж“. Это очень неловко и полуправда. Не знаю, удастся ли мне напечатать „Мой Париж“. Он, конечно, тоже полуправда, но значительно резче. А может быть лучше не показывать его никому?»

Конец 1964 года и начало 1965-го оказались для Полонской испытанием — тяжело болел её брат (Александр Григорьевич, театровед и переводчик, своей семьи не имел и всю жизнь прожил с Е. Г.). В апреле Полонская сообщала Эренбургу: «Не писала тебе давно, прости. Брат с ноября был в больнице… Так как я самая молодая в семье (горькая ирония, характерная для Е. Г. — Б.Ф.), пришлось взять на себя все, что полагается, врачей, консультанта, сестер, нянечек, лекарства и сидеть в больнице утром и вечером. Оказалось, что у меня хватило духу на три месяца. Но, когда брата привезли домой, я сдала…». Но в том же письме и про начало 6-й части «Люди, годы, жизнь», где оказался абзац о встрече с ней в 1945 году: «Спасибо тебе за то, что ты вспомнил обо мне. Твои строки заменили мне разговор с тобой. Но только на время. Не хочу допускать, чтобы мы не увиделись больше»

30 апреля А. Г. Мовшенсон скончался; Полонская послала телеграмму Эренбургу, но его не было в Москве и ответила ей Л. М. Козинцева. Только в августе Е. Г. отошла и смогла написать: «Благодарю Вас за доброе письмо, которое Вы прислали мне после смерти моего брата. Меня очень тронули Ваши слова…».

Она напишет Любови Михайловне еще раз — в 1966-м, когда узнает, что отмечать свое 75-летие Эренбург уехал во Францию один: «Прочла вчера в газете, что Илья сейчас находится в Париже и решилась написать Вам. Не знаю, хватило ли у Вас силы, чтобы не сопровождать его, но думаю, что так было бы благоразумнее… Берегите себя, дорогая Любовь Михайловна. Не тревожьтесь за него. Мы все двужильные, Вы это знаете хорошо. Трудно жить без друга — я это знаю хорошо, но наша няня всегда говорит, что друг вернется и это большая радость. Из кусточка вернется, а из песочка — нет. Желаю Вам, чтобы Илья скорее вернулся, отдохнув „во влажном тумане парижской весны“…»

А о брате она написала Эренбургу в декабре 1965-го: «Как мало он сделал из того, что мог, что было задумано, сколько ему пришлось воевать со всякой дрянью, чепухой. Даже некролог в журнале „Театр“[1033] мне пришлось пробивать сильнодействующими средствами! Как известно, когда похороны по четвертому разряду, то покойник сам правит…»

Сил приехать одной в Москву уже нет: «Хотела приехать в Москву, немного побаиваюсь расклеиться, хотя мне и страшно признаться. Но знаешь, я никогда не была безумно храброй. Теперь работаю над воспоминаниями. Это очень нелегко, но я должна это сделать. Боюсь выбыть из строя (строя то нет), больше всего опасаюсь сделаться беспомощной не только умственно, но и фактически. Шуры, который нежно заботился обо мне, нет, и мне пришлось заканчивать его книги. Воевать, как ты, я не умею. Вот и вся недолга».

Поздравляя Полонскую с 1967 годом, Эренбург пожелал ей мира и стихов.

Приведу письмо Полонской, написанное за четыре месяца до смерти Эренбурга:

«30 апреля 1967.

Дорогой Илья,

Мы уже забыли юность друг друга, но в этот канун первого мая захотелось поздравить тебя и послать тебе стихи.

Позднее признание

Вижу вновь твою седую голову,

Глаз твоих насмешливых немилость,

Словно впереди еще вся молодость,

Словно ничего не изменилось.

Да, судьба была к тебе неласкова,

Поводила разными дорогами…

Ты и сам себя морочил сказками,

Щедрою рукою отдал многое.

До конца я никогда не верила.

Все прошло, как будто миг единственный.

Ну, а все-таки, хоть все потеряно,

Я тебя любила, мой воинственный.

Твоя Лиза»[1034]

В этом стихотворении она сумела найти тот единственный эпитет, который определял для неё самую суть натуры её друга. Когда это письмо пришло в Москву, Эренбург был в Италии на стендалевском конгрессе. Последние годы Полонская писала ему часто, он отвечал не всегда сразу, иногда присылал успокоительные телеграммы. 19 июля 1967 года умер его ближайший друг, писатель О. Г. Савич; после его похорон Эренбург жил на даче, работал над седьмой книгой мемуаров, но удар в итоге оказался непоправимым.

1 августа 1967 года Полонская написала ему из Комарова: «Дорогой Илья. Очень тревожусь за тебя. Звонила два раза на твою московскую квартиру. Нехорошо, что ты мне не пишешь. Желаю тебе здоровья и хорошего отдыха. Твоя Лиза».

Это письмо оказалось последним в их переписке. В начале августа Эренбурга свалил инфаркт, а вскоре тяжело заболела Полонская (инсульт). Сообщение о смерти Эренбурга (31 августа) близким удалось от нее скрыть. Она болела долго и умерла 11 января 1969 года, не зная, что ее друга уже давно нет в живых…

По адресу «Загородный, 12»

Архив Елизаветы Григорьевны Полонской, хранившийся у неё на Загородном, 12 был огромный и — особый. Этому, конечно, помогали и значительные, по послевоенным меркам, апартаменты. Квартиру когда-то поделили и к ней на 6-й этаж вел теперь черный ход — через кухню в длинный узкий коридор, но комнаты были вместительные, может быть, поэтому у Елизаветы Григорьевны хранились даже парижские билеты в метро — начала XX века. Времена, ею прожитые, были безжалостны ко всем — и многое Е. Г. вынуждена была уничтожить (например, письма её подруги с парижских лет Н. И. Островской — по совету самой Островской, высланной из Москвы). Иногда какая-либо бумага могла затеряться в необъятных бумажных пространствах и чудом уцелеть. (После смерти Е. Г. её сын, разбирая материнские бумаги, наткнулся на пакет из Реввоенсовета от Троцкого — с отзывом на книгу стихов «Знаменья» — и в состоянии глубоко панического ужаса сжег его. Он сам мне это рассказывал, и в ответ на мое негодование только пожимал плечами)…

105 писем Ильи Эренбурга, сохранившиеся у Е. Г., теперь опубликованы (см. сюжет «История одной любви»). Большой блок писем Мариэтты Шагинян еще ждет своего часа…

Когда вместе с Михаилом Львовичем Полонским мы разбирали часть бумаг Е. Г. (готовили её юбилейную — к 90-летию — выставку в Доме писателя), ничего сенсационного в архиве уже не было. Как раз тогда решили подготовить для «Звезды» публикацию из эпистолярного архива Полонской — но она так и не вышла. Письма Серапионов и писателей, близких к ним с самого зарождения группы, письма, адресованные Полонской, — сами по себе впечатляющая книга. Книга жизни — авторов и адресата. Неторопливо читая её, многое заметишь. Эти письма — и есть содержание очередного «сюжета». Все письма публикуются впервые[1035]…

Лев Лунц

В рабочей тетради Елизаветы Полонской за 1924 год есть запись о Серапионовых братьях: «Это мои друзья, лучший из них Лунц. Он умер совсем молодым. Он был лучшим из пришедших в русскую литературу еврейских мальчиков. В нем были ирония и смех и острый ум. Но ирония, что у него была, заражала всех. Он весь искрился. Он знал 8 языков. Он любил слово, чувствовал его свежесть и вкус. Мы собирались с ним переводить Бальзака… В годы войны он поддерживал в нас веселье»[1036].

Полонская познакомилась с Лунцем в 1919 году в Студии при «Всемирной литературе». Между ними было 12 лет разницы — в молодые годы это ужасно много, тем не менее, они несомненно симпатизировали друг другу. Стихам Полонской была посвящена 7-я главка статьи Лунца «Новые поэты», в ней поэзия Полонской оценивалась высоко: «Её голос — голос пророка, властный и горький… Только сильный поэт может с такой страстью диктовать законы и обличать неправду», он отмечал, что «благонамеренная критика возмущается этими „кощунственными“ стихами, проглядев в них библейский пафос цельного и непреклонного пророка»[1037].

Когда Лунц собирался в Германию на лечение, Полонская написала в Берлин Илье Эренбургу, прося принять участие в судьбе своего молодого друга. 3 июня 1923 года Эренбург, отдыхавший в горах Гарца, ответил ей: «Лунц верно сразу попадет к Ходасевичу и К и его настроят. Ты ему скажи, чтобы он все же разыскал обязательно меня. Кроме тебя и „великой русской литературы“ у меня с ним общая любовь — старая Испания»[1038]. В июле 1923 года Лунц повидался в Берлине с Эренбургом и затем они обменялись письмами. А Полонская написала Лунцу только осенью, и его ответ здесь приводится. 25 ноября 1923 г. Е. Г. послала Лунцу свои Серапионовские «Стансы»[1039], затем, 29 декабря 1923 г. — новое письмо. 1 февраля 1924 г., как и все Серапионы, она приняла участие в большом коллективном послании Лунцу. Следующего письма Полонской, написанного 20 мая 1924 года, Лунц не дождался — 8 мая его не стало. Памяти Льва Лунца Елизавета Григорьевна посвятила стихотворение «Лавочка великолепий» в книге «Упрямый календарь».

Он писем тоненькую связь,

Как жизни связь, лелеял.

Его зарыли, торопясь,

По моде иудеев…

1.

Hamburg, Больница, 10 ноября <1923>.

Высоколюбезная Елизавета Григорьевна!

Твердо помню (к чему, к чему эти терзающие душу воспоминания?!), как летом, на прощальном вечере, некая поэтесса перешла со мной на «ты» к величайшей зависти остальных литераторов. Теперь Вы забыли про Ты[1040]. Я покоряюсь, хотя в душе моей буря.

Милая Елизавета Григорьевна! Я знал, что вы страшная лентяйка, и поэтому на Вас не сердился[1041]. Но Вы хороший друг, и я посылаю Вам мой бедный больной поцелуй. Можете разделить его между Вашей уважаемой мамой, высокоуважаемым сыном и отнюдь не уважаемым братом-эрудитом[1042].

Да, что он, как? Люблю его нежно. Скажите ему, что я написал замечательную пьесу и собираюсь писать еще одну[1043]. Та будет вовсе замечательной. Пусть он тоже мне напишет. Я, конечно, зол за «Вне закона»[1044]. Свиньи! Хотя пьеса идет в Вене, ставит её Martin[1045].

Вы, Елиз<авета> Григ<орьевна>, доктор, а поэтому я, конечно, не буду писать Вам о моей болезни. Советую Вам, впрочем, уже теперь заготовлять мне удостоверение о моей болезни[1046].

Что Ваша бессмертная тетушка?[1047]. Вот по кому тоскую, так тоскую…

Вы пишете про Антона Шварца[1048]. А где Женя? И, вообще, как они живут? Я бы им написал, но адрес!.. Пожалуйста.

Если видите Маршака, то пожалуйста: поцелуйте и скажите, что я прочел, по его совету, сказки Брентано и сошел с ума от восторга[1049]. Ничего подобного не было и не будет. Какие стихи, какие герои и петухи!..

Ваш кузен[1050] здесь подвизается в лучшем театре, но я нигде не был — 5 месяцев лежу в кровати.

А, в общем, люблю, помню.

Целую Лева.

P. S. Правда, что мифический супруг Мариэтты претворился в жизнь?[1051] — Сомнительно.

Николай Тихонов

Полонская и Тихонов — единственные поэты среди Серапионов (о юных Познере и Н. Чуковском речи нет). «Орду» и «Брагу» многое роднит со «Знаменьями» и «Под каменным дождем» — балладность, гумилевские поэтические корни, конкретность деталей, четкость стиха, романтическое мировосприятие. До Серапионов Полонская занималась в Студии Гумилева, а Тихонов входил в группу «Островитяне»; став Братьями, они стали друзьями — их объединял и орден, и страсть к путешествиям (у Тихонова — более экзотическая и пылкая), и сходство поэтических принципов. Двадцатые годы — золотая пора их дружбы, пора лучших книг и неомраченных надежд.

Надписи на тихоновских книгах, подаренных тогда Полонской, это подтверждают. Приведу лишь некоторые.

На «Браге» (1922):

«Дорогому другу и поэту Елизавете Григорьевне.

Где и греметь и сталкиваться тучам,

Если не над нашей головой[1052].

Н. Тихонов».

На «Двенадцати балладах» (1925):

«Милой сестричке Лизе Полонской. Возьми, пожалуйста эти 12 „венят“[1053] и спрячь их подальше… Н. Тихонов».

На «Красных на Араксе» (1927):

«Стариннейшему другу Красной Лизе на Арагве[1054] —

С необычайной любовью — Старый дьявол, живущий на покое Ник. Тихонов.

1927 IV 15. Ленинград».

На «Рискованном человеке» (1927):

«Лизе Полонской от бесноватого дервиша, с любовью — не пугайся, Лиза, он лишь притворяется страшным. В год от бегства пророка 1305-ый.

Н. Тихонов».

На «Поисках героя» (1927):

«Монне Лизе, героине „Под каменным дождем“ от героя „Поисков“ с любовью Н. Тихонов. 1927 16/Х»…

А вот характерная надпись Полонской на ее книге «Упрямый календарь»:

«Дорогому другу без времени и перемен — Николаю Тихонову, с нежной любовью. Ел. Полонская 24 / XI — 28»

В 1930-е круто менялись время, ситуация в стране, в литературе. 3 июня 1934 г. Шагинян писала Полонской о Тихонове:

«Прочитала в Литгазете речь Коли. Она хороша тем, что показала нашим руководам-философам, что такое поэзия (они не знают), но далеко не так хороша, как я ждала от него. И я очень рассердилась на Колю за неупоминание тебя. Считаю это таким хамством, вообще, со стороны ленинградцев, что дальше некуда».

Выступая на Первом съезде советских писателей, Тихонов поправился и упомянул «женщин в кожаных куртках, с винтовками» — в стихах Е. Полонской[1055], но саму Е. Г. в последний момент лишили даже совещательного голоса на съезде. Дальнейшее было таково, что прежняя литературная и человеческая дружба поэтов казалась уже невероятной… Когда в 1949 году умерла Эмма Выгодская и остался неустроенным её сын, Полонская сообщала Шагинян, что друзья «хотят писать Тихонову, чтобы помог в память Эммы, но я, при всей моей слабости к Николаю, не верю, что он что-то захочет сделать, если б даже смог».

Вот каким ты стал, мой милый:

Равнодушным, серым, злым.

А ведь я с тобой дружила. —

С дерзким, смелым, молодым… —

так начиналось стихотворение, написанное Полонской в январе 1957 года в Переделкине… А Тихонов продолжал писать ей весело-беззаботные письма и поздравлять со всеми официальными праздниками…

1.

<Новороссийск> 30 сентября 1924.

Достославная и замечательная

Письмо Ваше о Питере упало вовремя, в самое вовремя. Похоже мы узнали, что Вы там наделали. Как же это так? Потоп — среди белого дня![1056] Сколько рукописей подмокло у Миши?[1057] Не утонул ли Илья[1058], кто был первым Хвостовым, описавшим «стихию»? помните:

Уж пел бессмертными стихами

Несчастье невских берегов.[1059]

Отразился ли Тифлис в Вашем творчестве? — Отразился — что тут делать. Я застрял сейчас в Новороссийске. Думаю 1–2 трогаться на Север. Довольно — виноград здесь отвратный, дыни кончились, персики гнилые, все дорого, только дешевая жара — даже ночью; спать нельзя — душно.

Я пишу с прохладцей. Написал большое стихотворение об Араксе[1060], пограничная река наша, понимаете? Мне сейчас очень не хватает Питера, Вас, Кости Вагинова (что с ним) книгу его[1061] необходимо осенью вытащить на свет во что бы то ни стало, что Союз поэтов, интересно? Тоже утонул или еще плавает?

Думаю дел там накопилась туча. Пишу сейчас маленькую поэму, совсем маленькую — там всего понемногу[1062]. Очерки я разработал — листа 3–4 набегут.

Одни названия чего стоят:

Загес и около,

Гехард — тодзор — (ущелье копья),

Сады и сады и т. д.

Но на очерках я не разбогатею, потому что они пойдут частью за авансы мои московские.

Вы конечно жаждете правды об Армении. Пожалуйста: Армения — страна великолепная, дышать там можно. Между нами говоря это пустыня. «Развалина, покрытая гробами». Но ходить и бегать по развалинам действительно можно.

Публика там забавная. Я видел Сарьяна, Чалхушьяна, Чаренца, знаменитого Аршалуйса[1063], Арараты, сады, дыни с верблюжью голову, верблюдов, кочевников, заборы, кладбища, миниатюры IX века и монастыри XII-го.

Я прошел 100 верст по горам — потом вернулся в Тифлис, после Вашего геройского отступления из него[1064] и одолел Военно-грузинскую дорогу. Вместо корабля на бал: 200 верст на автомобиле освежили немного мою горячую голову. Оттуда — дьявол уноси мои ноги — с превеликими трудностями через Владикавказ и Краснодар я попал в Новороссийск.

Сообщите Мише, я был Геленджике[1065] — туда меня понес уже морской черт, а не сухопутный. 40 верст но воде на катере, у которого лихорадка. В Армении даже змеи больны малярией. Я съел 100 гр. Хины. Под конец так привык, что посыпал хлеб ею и ел.

Путешествовал я с англичанином мистером Норкоттом, самым грязным человеком на свете. Относительно конечно. Он разрушал все представления об англичанах, как о чистеньких. Я очень хотел, чтобы он вернулся в Эривань без брюк, но он пришел все таки в лохмотьях.

Сложив все мои поездки получаю минус на минус — по алгебре это дает плюс. И на том спасибо. Как Ваши собственные дела, замечательная? Ответы надеюсь получить изустно в Питере. Эксплуатацию питерского наводнения будем вести вместе.

Целуйте Мишу и Шуру[1066]. Привет Серапионам. Кланяйтесь их Альманаху[1067]. Привет Садофьеву[1068]. Я привезу ему письмо.

Н. Тихонов.

В Тифлисе встретил Есенина. Он написал 2 балалаечно-геройские поэмы[1069] — из пушек по воробьям.

2.

Самарканд <18 сентября 1926>.

Милая Лиза.

На будущий год или на какой другой — но заложи Шуру[1070], отошли куда-нибудь Мишу[1071], обеспечь маму[1072], рассчитай прислугу, простись с друзьями и махай сюда. Здесь тебе не Кавказ хотя тоже погибельно. Тут и Тимур и узбеки и христиане и басмачи. Тут все радости и все болезни. Такие мечети, что наша в Ленинграде — выкидыш архитектурный[1073]. Такие фрукты — персик величиной с апельсин. Даже есть неприятно. Тебе говорят «и селям — алейкум» и ты отвечаешь: «валей — кум — и — селям», ты пьешь зеленый чай, ешь лед с бекмессом, лезешь на животе в пещеры и взбираешься на горы тоже на животе — сизифов тут целые залежи, что ни человек — сизиф, даже скучно. Трубят в такие трубы, что прямо страшно — целый минарет. Красавицы такие, как в Багдадском воре[1074]. Дальше некуда.

Привет всем. Целую. Живи и веселись.

Ник. Тихонов.

3.

31 июля <1928> Хоста.

Милая Лиза.

Мы были в пропастях земли, мы подымались на вершины, мы ночевали в дымных кельях по уступам гор, мы обманывали туземцев, нас обманывали туземцы, нас чуть не съели осминоги и орлы, мы ели «хфорелей» и пили айран. Словом, мы путешествовали, мы блаженствовали. Спина моя хранит мозоли от вьюка, ноги мои сожжены, волосы почернели, и нос блестит всей красотой раба.

Сейчас мы валяемся под пальмами в Хосте. Компания наша распалась. Одних уж нет, а те далече. Каверин исчез неизвестно куда, Лукницкий[1075] — в море, на шхунах. Мы с Марусей[1076] едем в Батум. Привет Шуре. Вы счастливцы. Вы увидите японцев, Кабуки и проч.[1077] Пиши пожалуйста в Новороссийск. Маруся целует.

Н. Тихонов.

4.

<22 марта 1930>.

Милая Лиза.

Я уезжаю в Туркмению с ударной бригадой. Очень непонятно что я там буду делать? — Даже район не представляю — куда попаду, но срочности — вагон. Очень жалею, что не повидался с тобой перед отъездом. Смотри вставай на ноги к моему возвращению. Я ждал тебя — так и не дождался. Я вернусь минимум — к 1 мая, максимум во вторую половину мая, если действительно верить Халатову[1078] и тому, что он пошлет Вс. Иванова в виде маленькой девочки с розовой ленточкой и ножницами в руках разрезать шнурок или ленту при открытии Турксиба, как это написано в Литгазете[1079]. Так или не так — я исчезаю. Смотри Лиза береги здоровье. Привет Шуре и Папаригопуло[1080].

Вернусь — устроим вечер воспоминаний — почитаю тебе новый рассказ, хотя ты его прочитаешь сама в № 3 Звезды[1081]. Рассказ пустяковый.

Н. Т.

5.

Москва, 23 августа 1950.

Дорогая Лиза.

Приветствую тебя. Очень рад, что мой дом способствовал твоему хорошему настроению[1082], а что касается гостеприимства, то и твой дом полон сим же. Но письма, я с тобой согласен, мы писать разучились. Эпоха радио, телефона, телеграфа — ничего не поделаешь.

Получил твое письмо накануне отъезда. Наконец, освободившись чуть от бесконечных дел и литературных долгов, уезжаю в Литву. Хочу глотнуть свежего воздуха, а Маруся просится в лес. Ну, Литва — это лесное царство. На Невку у меня нет времени добираться в этом году.

Теперь о твоих пакистанских делах[1083]. Мне кажется, что следует перевести тебе и остальные стихи этого небольшого сборника, а то получается немного куцо. О пакистанской поэзии советский читатель не знает ни строчки и 3 стихотворения рядом еще с многообещающим предисловием Редза Роуфи[1084], не произведут того первого интересного впечатления, какое следовало бы им произвести. Я думаю технически это нетрудно — достать остальное. Аплетин[1085] с удовольствием пришлет подстрочники (они ведь не на урду, а на английском, насколько я понимаю).

Что касается предисловия, то его нужно перевести целиком, как образец настроения и поэтических вкусов сегодняшних пакистанских поэтов. Я вернусь в Москву числа пятнадцатого сентября и сразу напишу тебе.

Как у тебя вышло дело получением гонорара из Моск<овского> Гослитиздата через Литфонд? Я никак по возвращении не мог распутать этого клубка и ничего не понял из объяснений Евгенова. Должен как будто Софронов[1086] помочь тебе в этом. Чем кончилось дело? Как твой роман?[1087]

Подожди, я сделаю по другому — я напишу тебе из Вильнюса, когда мне будет ясен план моего отдыха, чтобы ты смогла мне ответить. Я сейчас ничего не знаю — как будет. Да, я тебе напишу потому что иначе долго не получу от тебя ответа.

Маруся и все мои чада и домочадцы тебя обнимают. Привет сердечный Шуре и Мише и всему твоему дому.

Н. Тихонов.

6.

<31 декабря 1954>.

Дорогая Лизочка.

Поздравляю тебя с Новым годом от имени всего моего, так тебе хорошо знакомого клана, желаю тебе, Саше[1088], Мише и всему семейству хорошего, доброго года

Под каменным дождем[1089] мы прошли годы и видели такое, что пускай другим и во сне не снится. Наше поколение оказалось крепким и по духу эпохе, которая рвется вперед изо всех сил. Желаю тебе счастья во всех твоих замыслах. Маруся тебя крепко целует.

Николай Тихонов.

7.

<31 декабря 1955>.

Милая Лиза.

Поздравляю тебя с Новым годом, тебя и весь твой клан, начиная с Шуры и кончая уходящим в будущее молодым поколением.

Весь наш дом во главе с Марусей приветствует тебя и желает тебе и все твоим хорошего, счастливого года.

Я наездился прошлый год до упаду и не раз вспоминал тебя в своих странствиях. Ты переводила Киплинга и я тогда не знал, что Маулмейн, «возле пагоды Мулмейна», ничего не имеет общего с Мандалеем, «Мандалей, где стоянка Кораблей»[1090]. Как давно это было и как все воскресло вчера, когда я был в Мандалее и видел Иравади[1091] своими глазами. Теперь Индия, Бирма, и Афганистан — мои страны, пошли в ход и я сердечно радуюсь, что это так.

Целую тебя крепко и желаю удач во всем в Новом году.

По поручению всего клана

Николай Тихонов.

8.

<5 июня 1957>.

Дорогая Лизочка.

Приветствую тебя.

Если бы ты не задержалась в Переделкине и уже свободно ходила бы, то ты бы пришла на мою дачу и ухаживала бы за мной, потому что со мной случилась идиотская история, которую я никак не мог даже себе представить заранее.

Я, подавившийся чаем, да, да, в совершенной памяти и в светлом уме, вскочил, поперхнулся, закашлялся и свалился без сознания, как дуб мавританский или просто как бревно.

Кровь лила у меня, как кахетинское № 8 из бурдюка, только по цвету больше походила на раннее телиани. После того, как новоявленный Антей пришел в себя, после соприкосновения с полом своей дачи — он для представительства был негоден на 100 %.

Потом явились врачи. Три ангелочка в белых халатах, спрятав крылья в чемоданчики, напали на меня с яростью первых исследователей неизвестной страны.

Но они вели себя потом немного тише и сказали, что у меня полное переутомление, что подавился чаем я случайно, но я неслучайно могу шлепнуться при таком переутомлении где угодно. Запретив мне все виды умственного спорта и прописав покой, запрет всех собраний и совещаний, речей и спичей, они удалились.

Так я пребываю в Переделкине, в полной тишине, разбираю архив, читаю Шерлока Холмса и играю в трик-трак.

Но все таки думаю, что я буду на юбилей[1092] в Ленинград, и буду тебе рассказывать разные истории, если они тебе, как видно, хорошо действуют на здоровье.

Привет тебе сердечный от меня и Маруси и всему дому, во главе с Шурой и Мишей.

Надеюсь, что ты совсем хорошо себя чувствуешь и больше не ложишься в постель.

Будь счастлива и здорова!

Твой Николай Тихонов.

P. S. Только что сообщили, что в Ялте очень плохо Володе Луговскому. Вот это настоящая беда. Второй инфаркт — не шутка![1093]

9.

31 января 1964.

Дорогие друзья Лизочка, Дуся[1094], Миша[1095]!

Я был очень наивен, веря, что в 9 дней уложусь во времени так, что все и всех повидаю. Куда там!

Теперь я вижу, что не хватает еще столько и еще столько же дней, чтобы приехать в Комарово[1096] и сделать еще много дел в городе.

Это затягивает жутко. С утра нарастает лавина и к вечеру она зависается едва живой с предвиденьем новой лавины с утра.

Теперь уже пошли дела защиты мира. Приехал из Хельсинки Котов[1097] и мы вчера провели общегородское собрание — человек на 800. Потом были разные беседы и переговоры. Сегодня с утра вручал грамоты мира «защитникам» ленинградского комитета и после новых заседаний и официальных встреч, уезжаем.

В Москве ждет Дракон Каждого Дня, в данном случае Комитет по премиям в области искусства и литературы.

Очень жалею, что не повидал вас, но я приеду через месяц приблизительно, во второй половине марта и тогда мы увидимся обязательно. В Москву еще спешу — у Маруси сильный грипп и она очень неважно себя чувствует… Шлю Вам лучшие пожелания.

С неизменной любовью

Н. Тихонов.

10.

6 февраля 1966 года.

Лиза дорогая!

Приветствую тебя сердечно. Маруся — тоже!

Получил твои воспоминания[1098] и прочел их, переносясь в давно прошедшие, замечательные времена. Какие горы времени отделяют нас от легких тбилисских дней! Они до сих пор живы в моей памяти. Ты воскресила уже несуществующий Тбилиси и милых людей, состарившихся вместе с нами. Я так и не знаю, живы ли они сейчас или их можно встретить только гуляя в Елисейских полях.

Я снова пережил наши прогулки, такие молодые и такие впечатляющие. Только вот насчет последнего вечера я что-то запамятовал. Я ведь, уговорившись о вечере, уехал перед этим в Ереван. В Ереване мне показали друзья-армяне газету, из которой узнал, что в Грузии — меньшевистское восстание, и что ни о каких вечерах не может быть и речи. Только вернувшись в Тбилиси я встретил кого-то из поэтов и, понятно, не затрагивал этой темы, но поэт сам сказал, что вечер состоялся. Он состоялся в день отмены осадного положения. Выступали грузинские поэты «Голубые роги»[1099] и пролетарские, среди них русские. «А вас, — сказал поэт, — заменил приглашенный духовой оркестр, который играл в перерыве. И все прошло хорошо».

Я обрадовался, что все так счастливо кончилось. По Военно-Грузинской дороге я ехал с прокурором Немчиновым и мы имели в пути разные приключения. Эту дорогу я описал в своей поэме — «Дорога». Там нашел место и встреченный нами мцыри на Загэсе.

Вообще было много всего и всякого, а в общем хорошего больше.

О Зощенке ты написала свободно и легко, жаль, что мало[1100].

Как ты живешь? Что делаешь?

Мы живем как-то в заботах, работах, хлопотах. Морозы заели. До 25 градусов они мне нравятся. 30 градусов — уже чересчур, свыше 30 — варварство и природное безобразие.

Сейчас провожу дни в городе, так как идет первая сессия Комитета по Ленинским премиям. Трудно и нудно — этот год сложный и непонятный…

Наши все здоровы, но холод им тоже не тетка… Говорят, в Ленинграде тоже сильные морозы и пронзительный ветер.

Спасибо тебе за поздравление. 1 февраля — доброе воспоминание[1101], но грустное. «Кому из нас последний день Лицея торжествовать придется одному?»[1102] Осталось нас пятеро — двое в Ленинграде, трое в Москве. Федин-бедняга возится с больными ногами, его лечат уколами, Веня[1103] как будто держится, но чуть постарел, я еще брожу, но завален делами и работами и изнемогаю. Держись, милая Лиза, нам надо держаться. Я не знаю, как Миша Слонимский. Одно время он был озабочен глазами?

Кругом только и слышишь, как стучат кости юбилеев — кому 60, кому 70, а кому и 80. Время ведет беспощадный счет на своих звонких счетах!

Когда соберемся на свой писательский съезд[1104], тут-то и увидим, как поредели наши ряды…

Надо трудиться и работать! Да здравствует новая Весна, которая не за горами! Да здравствует Жизнь! Да сгинут холод и тьма!

Привет всему семейству!

Помним и любим!

Будь здорова, благополучна и пиши пожалуйста!

Николай Тихонов.

11.

31 января 1967 г.

Лизочка дорогая!

Очень был рад получить от тебя письмо! А я, вернувшись из Ленинграда[1105], впал в грипп и он меня начал терзать и только сейчас я очухался и возвращаюсь к работе.

Я этот, вернее, прошлый год совершенно не отдыхал. Одно событие сменяло другие и постепенно я чувствовал себя так, как писал в свое время Костя Вагинов:

Усталость в теле

Бродит плоскостями![1106]

Эта усталость, вместе с гриппом, меня и свалила. Теперь настали у нас лютые морозы — днем 25–26 — ночью 32–33! Эти морозы ударили по гриппу и он пошел на убыль. Пол-Москвы переболело. Говорят, в Ленинграде тоже грипп и морозы.

Конечно, мы будем еще на ногах и встретим Новую Весну и увидимся в Ленинграде и посидим не так, как на торжественном заседании…

Время идет быстро! Летом будет 70 нашему Мише Слонимскому, а в феврале этого года — 75 лет Федину Косте.

Новые поколения приходят в мир, а мир снова в тумане непонятностей и неожиданностей.

Китайцы, вернее, те, кто борются там за власть, могут выкинуть бог знает какие извращенные провокации[1107]. Надо же устроить драку — где? — у дверей Мавзолея!

Мы — старые люди столько уже повидали на своем веку, что нас ничем не удивишь, но все-таки многое неожиданно И все переворачивает вверх ногами.

Ну, будем надеяться, что самое главное — мы отстоим мир, а этот «юбилейный» год[1108] проведем без всяких особых осложнений.

Мария Константиновна не очень хорошо переносит холод, поэтому я не вожу её в Москву по морозу, а держу на даче, где можно поддерживать тепло и где тихо и дозвониться к нам трудно! А в городе — суета и шум бесконечный…

Через месяц кончаю свою книгу «Азиатских рассказов», прощаюсь с той эпохой Азии, которой я был свидетелем. Теперь наступают другие времена — сплошные кризисы… Бедный Вьетнам! Там, видимо, мало что уцелело после непрерывных бомбежек…

Спасибо тебе за письмо!

Будь здорова и благополучна!

Привет твоему семейству!

Маруся тебя обнимает. Я — тоже!

Николай Тихонов.

P. S. Будет время и настроение, пиши о себе и о Ленинграде, пожалуйста!

Н. Т.

Дарственная надпись Н. С. Тихонова А. Г. Мовшенсону на книге: Николай Тихонов. «Орда». Стихи 1920–1921 («Островитяне». Пб. 1922).

«Милому Шуре, регистрирующему в очередь всемирных писателей от Соломона и Царицы Савской до Брехта — самую дезорганизованную книгу подносит автор 1924».

Черновик стихотворения Н. Тихонова «Черновик характера» (1924).

Корней Чуковский

В 1919 году открылась литературная Студия при издательстве «Всемирная литература»; Е. Г. Полонская, работая врачом, записалась в эту студию, выкраивая для занятий несколько вечерних часов: «Здесь я нашла литературную среду — то, что необходимо для начала всякого литературного процесса»[1109]. В Студии Полонская совершенствовалась в стихе у Н. С. Гумилева и одновременно посещала занятия К. И. Чуковского, преподававшего критику и поэтический перевод. Именно под влиянием увлеченности Чуковского Киплингом Полонская сделала свои непревзойденные переводы киплинговских баллад, которые, в свою очередь, повлияли и на её собственные стихи. Второе существенное в литературной судьбе Полонской влияние Чуковского — стихи для детей. Эта её работа началась также под крылом К. И., который связал её с питерским издательством «Радуга», где вышла её первая детская книга. Вслед за стихами Полонская стала писать и прозу для детей. После войны Е. Г. Полонская встречалась с К. И. в подмосковном Переделкине. Свое сердечное к нему отношение она выразила в шутливом стихотворении, написанном в Переделкине в 1957 году к 75-летию Чуковского; оно начиналось с признания: «Я Вас люблю, Корней Иваныч, я Вас люблю с далеких лет…»

Люблю, что Вы — не сноб, не нытик —

Сопротивлялись, что есть сил,

И ни один ученый критик

Еще с катушек Вас не сбил;

Что музу скорби, музу гнева

Удочерили Вы навек[1110],

Когда цензуры, старой девы,

Восстал из праха новый век;

Что ненавидели Вы слизней,

Что отдали свой щедрый дар,

Чтоб все узнали в этой жизни

Искусства роковой пожар;

Что Мойдодыра Вы родили,

Что Вами Крокодил зачат,

Что любят Вас, как Вас любили

Пять поколений всех ребят[1111]…

1.

<1922>.

Дорогая Елизавета Григорьевна.

Может быть Вам известно, что в Питере возникает детское издательство «Радуга»[1112]. При этом издательстве будет журнал «Носорог». Журнал будет состоять из двух частей: для крошечных детей и для детей постарше. Я уверен, что Ваши стихи будут истинный клад для обоих отделов. Пришлите их возможно скорее. Они будут немедленно оплачены и даны художникам для иллюстрации. Особенно нужны мне стихи для детей самого старшего возраста, что-нибудь эпическое, какую-нибудь балладу о спасательной лодке, о пожарных, про храбрых авиаторов и проч. Так же хотелось бы поживиться от Вас прозой. Вы, кажется, единственный из нынешних русских поэтов, кто владеет прозаическим стилем. Нет ли у Вас какой-нибудь сказки, или еще лучше повести. Будьте добры, сообщите об этом Марии Никитичне[1113].

Мой адрес: Манежный 6 кв. 6.

Ваш Чуковский.

Передайте, пожалуйста, и Серапионовым братьям мое усердное приглашение в журнал.

2.

<4 апреля 1928>.

Дорогая Елизавета Григорьевна.

Человек слаб: Ваша надпись очаровала меня так же, как и книжка[1114]. Положительно, у Вас есть дар веселой сердечности — величайшее сокровище для детского поэта! К счастью, Ваша надпись не иллюстрирована никакой А. Ефимовой[1115] — и потому пострадала меньше, чем Ваши стихи.

Я сию минуту вернулся из Москвы и еще не очнулся от угара — поэтому извольте мне простить бессвязность и краткость этой цыдулки.

Одно я могу сказать связно — это что я люблю Ваш голос — в поэзии с самых первых Ваших стихов, прочитанных в незабываемом доме Мурузи[1116].

Ваш К. Чуковский.

3.

<7 ноября 1963>.

Дорогая Елизавета Григорьевна.

Спасибо за оттиск[1117].

О Зощенко — замечательно. Особенно вторая часть: о его трагическом умирании. Палачи не только оскорбили и ранили его, но обрекли на голод, на нужду.

В эту пору, когда он был так величав и так раздавлен, что невозможно было на него смотреть без слез, я переписывался с ним; каждое его письмо было полно безысходной тоской. Незадолго до смерти он был у меня в Переделкине — именно такой, каким Вы описали его, «отпустивший обручи», не стоящий на ногах — «полу-жилец могилы». Эти страницы Ваших записок драгоценны, в них чувствуется сдержанный гнев.

О Маршаке очень верно, но есть и недомолвки. У Вас вышло так, будто я, не будучи в силах написать «Тараканище», обращался к студистам за помощью. Этого не было. В «Тараканище» нет ни одной чужой строки*).

Маршак поэт огромного масштаба. Он вдохновил очень многих писателей, призывая их писать для детей: Алексея Толстого («Золотой ключик»), Хармса, Шварца и т. д. Но к Тыняновской «Кюхле» он не имел никакого отношения.

Вы воскресили в моей памяти «те баснословные года» — «Дом искусств», «Дом литераторов», «Студию». Спасибо, дорогой друг.

Я очень жалею, что Вы не посетили меня в Барвихе. Неужели мы больше никогда не увидимся? — «Быстро я иду к закату дней».

Привет Вашему брату[1118]!

К. Чуковский.

_________________________

*) Конечно, я бесконечно благодарен Вам за дружественное отношение ко мне, которое я угадываю в этих статьях.

4.

8 августа 1966.

Милая, дорогая Елизавета Григорьевна.

Во время моей болезни, которую я всю эту весну (и часть лета) считал смертельной, я не имел возможности читать присылаемые мне книги. Таков был запрет врачей. Мне было разрешено лишь два часа в день посвящать «мозговым» занятиям, и, естественно, я читал лишь то, что непосредственно связано с моей тогдашней работой. Этим объясняется мое дикое хамство: я не поблагодарил Вас за Вашу милую книгу и за лестное для меня предисловие к ней[1119].

Книжку я всю прочитал. Сейчас её нет у меня под рукой. Некоторые стихотворения были известны мне и прежде, но некоторые я прочитал впервые. Из них запомнилось: «Свидетели великих потрясений», «Своевременные мысли», «Анне Ахматовой», стихотворение о крохотных школьниках*)[1120] и конечно, «Толмач», очень верно передающий чувства многих переводчиков.

Словом, я перед Вами в неоплатном долгу. Как хотелось мне выразить Вам свое соболезнование по поводу Вашей тяжелой утраты[1121], я легко представляю себе, как она тяжела для Вас, но в это время я был прикован к больничной койке — и у меня была своя незаживающая рана[1122].

Словом: любимая, милая Елизавета Григорьевна, не сердитесь на меня за мое невольное хамство — но знайте, что я с давнего времени привык думать о Вас с дружеским чувством.

Ваш К. Чуковский.

_________________________

*) Забыл текст: там есть строки о ябеде.

Мариэтта Шагинян

Елизавету Полонскую с Мариэттой Шагинян до конца дней связывали очень дружеские отношения. 14 октября 1963 года Полонская писала Эренбургу о Шагинян: «Она настоящая ingenu sklerotique и я её люблю со всеми её завиральными идеями. Впрочем, особенно выбирать не приходится. Выбор сделан давно»[1123]. Про завиральные идеи, конечно, мягко сказано, но эта неуемность, пылкость, непредсказуемость глухой Шагинян, все её политические курбеты были чем-то сердцу Е. Г. любезны, да и привыкли они друг к другу. Полонская и Шагинян переписывались всю жизнь. Письма Е. Г. хранятся в архиве семьи Шагинян. Для представления о веселом стиле писем Полонской к Шагинян приведу только два фрагмента из них. Вот — из письма Е. Г. от 9 апреля 1924 г.:

«…Имею сообщить тебе многие комплименты по поводу твоего классического романа „Янки в Петрограде“, а именно: от нашей курьерши Маруси, от комсомольца Смирнова и от поэта Осипа Мандельштама с женой. Сии последние подрались из-за того, кому читать четвертый выпуск, следствием чего были: у Осипа — выдранные волосы на затылке, у жены синяк под глазом и отсутствие одного серого шелкового чулка… Виктор с Люсей[1124] неожиданно уехали в Москву, никого не предупредив. Два дня до этого они спрашивали у меня квартиру из 3-х комнат. Виктор написал еще одну статью о „пробниках“[1125]. Пробники — это страничка из лошадиного флирта. Дело в том, что кобылы не допускают любви без флирта; так же думают о любви и простые жеребцы. Но жеребцы заводские других убеждений и не любят терять времени даром. Поэтому романтическим кобылам преподносят для флирта простых жеребцов, а в решительную минуту замещают их породистыми. Простые или романтические жеребцы у ветеринаров называются „пробниками“. Так вот, наш общий друг заявляет, что он не желает быть пробником, вследствие чего слагает с себя звание русского интеллигента. Извещаю тебя, милый Джим[1126], что сюда приехал Макс Волошин и вчерашний вечер у Миши Слонимского на кровати угощал нас домашними паштетами из ХАОСА под соусом „a la Prorok Iesekiil“. Уборная в квартире 30, как тебе известно, рассчитана только на одного человека, вследствие чего и на основании пророка Иезекиля в коридоре была большая давка нуждающихся в облегчении гостей»[1127].

А вот — беглый литературный отчет, отправленный 21 августа 1927 года:

«Пишу тебе не из Питера, а с дороги — еду в еврейские земледельческие колонии… Давид (Выгодский — Б.Ф.) приехал из Крыма, заросший и кисловатый. Миша (Слонимский — Б.Ф.) приехал из Парижа и привез Дусю (И. И. Слонимская — Б.Ф.), а Дуся привезла туалеты. Коля Тихонов (получила ли ты его „Поиски героя“?) живет в Токсове, играет в рюхи и толстеет… Федин рожает „Братьев“. Роды трудные и благодарное население ожидает разрешения от бремени с терпением! Эренбург путешествует по Европе и пишет еврейский роман».

Конечно, в переписке дело не сводилось к одной лишь юмористике; писались и вещи серьезные (скажем, летом 1928 года Полонская признавалась:

«Читаю речь Бухарина. Хорошая речь, диалектическая речь. Страшно интересно после такой речи еще пожить на свете и посмотреть, „что будет дальше“»).

Как ни странно, с годами переписка не утратила черты стиля легкого и веселого, хотя не столько возраст, сколько время уже не располагало к легкости; ирония не покидала их до конца… Несколько писем Шагинян, приводимые здесь, — малая часть её эпистолярного наследия.

1.

10 августа 1928 Железноводск.

Дорогая моя Лизочка,

только что получила твое письмо и страшно беспокоюсь. Хотела дать тебе телеграмму, да это — боюсь — напугает твоих, если ты еще в больнице. Прошу тебя тотчас по получении этой открытки дай знать об исходе операции по адресу Кисловодск, санаторий № 18 имени Карла Маркса, мне. Насчет аппендикса я такого мнения, что чем больше у человека от природы хвостов: внутренних и внешних, тем лучше. Если отрезать, то скорей язык, чем аппендикс. И напрасно ты согласилась на это дело. Друг мой милый, я по тебе остро скучаю, стала провинциалкой, работаю плохо и бездарно, живу приятно и спокойно (хотя только последние три недели). Биография моя увеличилась двумя скандалами, — как я на Дзорагэс[1128] привела РКИ[1129] и как наоборот вывела одного мученика из узилища. Но об этом лично. Буду до конца сентября в Кисловодске. Не мешало бы тебе сюда махнуть. А потом — в Москву и Питер (на несколько дней). Форшиху[1130] не видела и видеть не хочу. Я тебя к ней ревную. Зато приезжал в Армению Андрей Белый[1131] с Клавдией Николаевной[1132] (теософкой), было очень хорошо с ними и она мне понравилась. Что мой Мишенька? (Слонимский, разумеется). Есть ли у Дуси[1133] ребенок?

Жду от тебя известий на кисловодский адрес. Мама, Лина[1134], Мирэль[1135] в Железноводске, Мирэль все больше безграмотеет. Детскую книжку[1136] не получила. Пришли, не пожалей, еще раз. Целую крепко тебя, твою маму, Алекс. Гр. и Мишу[1137]. То есть А. Г. привет. Наши кланяются.

Твоя М.

2.

3 января 1931.

… В Москве я получила от Фоспа[1138] обещание дать мне квартиру в Камергерском переулке, не позднее апреля. Квартира будет из двух комнат, хотя всем прочим знаменитостям, как-то Сейфуллиной и Огневу, дают по пяти. Но и на том спасибо. — Была у Гронского[1139] (в «Известиях») и подала заявление об уходе из «Литературы» и переходе на плановую работу, о чем он доложил на пленуме ЦК. Мне еще ничего не ответили по этому поводу, но решение мое твердо и непоколебимо[1140]. Я не выношу давки ни в кино, ни в трамваях, ни в профессии, как человек с больным сердцем. Видишь, ты в Тверь, а я в дверь или совсем наоборот. Ты со службы[1141], а я на службу. Ты единоличник, а я коллективизируюсь. Твой перевод Сакса восхитителен, классичен![1142] Все мы от него в восторге и прочитали раз по двадцать, а Миля уже ставит. Передай Давиду[1143], что я ему тотчас же напишу, как только получу известие из Москвы, а это будет скоро. Эмме[1144] передай, что Миля сейчас поглощена ее Марком Твеном…

Я буду в марте в Дзорагэсе и напоминаю тебе, что жду тебя туда и Зощенко[1145] тоже. Сдружитесь. Попробуй с ним поцеловаться — никогда не забудешь… В Москве кормила осетриной трогательного Нельдихена[1146]. Люблю писателей, которые недоедают. Первый признак, что непохожи на Н. Никитина. Теперь Давидушка наверное будет переедать на почве места в Гизе[1147] и очень жалко его одухотворенный профиль.

3.

23 мая 1932 Армавир[1148].

Дорогая моя Лизаветина,

писать о том, что было в Москве[1149] — очень трудно. Я думаю, что все это сейчас еще не доходит до нашего сознания в правильном виде. По крайней мере я до сих пор чувствую себя отодвинутой и совершенно выключенной из тока… Была на одном только собрании (первом после выбора оргкомитета), со мной сидели Зелинский[1150] и Грудская и всё мне записали. Выступало множество писателей против РАППа. Сейфуллина сказала большую речь с интересными местами — сказала, что нужно пересмотреть «одиозные имена», нужно дать проявленье («дать выход») и Клычкову[1151]; затем сказала, что до сих пор «все мы дудели в красную дуду по принужденью» etc etc. Говорил Никифоров[1152] — сплошные издевки над РАПП (Сейфуллина еще сказала: до каких пор мы будем под мальчиками? Сперва были плохие мальчики, а сейчас дали хороших, а когда же мы сами будем справлять свои дела? Стецкий[1153] ответил: Ив. М. Гронский очень польщен, что вы считаете его хорошим мальчиком, но это неверная квалификация). Вышел Буданцев[1154] и заявил, что он теперь и душой и телом, и что писатель должен быть партийным. Леонов стал так монументален, что не говорит, а цедит, упёрся в президиуме между Гронским и Стецким и там затвердел. В общем всё очень противно, очень провокационно, очень непонятно, стало ясно, что сверху не видели никого из нас как следует и не знают толком, что нужно. Я к Ив. Мих. (Гронскому — Б.Ф.) пошла один раз, он мне сказал о том, что они сейчас будут «развязывать», им нужна правда о стране, о положении вещей в стране и хотят, чтоб писатель не боялся и честно давал правду. Etc., etc.

Во всех отношеньях (материальных и прочих) писателю идут навстречу. Дают командировки заграницу, убеждают, обещают всякие блага, закупают оптом, мне очень жалко, что ты не в Москве, т. к. эта разница между запасом бумаги и количеством договоров поразила бы тебя, получается впечатление чего-то дутого. Одновременно Бухарин затеял новую газету по техпропаганде[1155], куда призывает писателей… Меня, как тебе известно, так демонстративно не выбрали в оргкомитет, что я вижу в этом известное влияние Правды и Мехлиса[1156] (они сейчас — вершители — они меня не любят). Авербаху[1157] я звонила — убит и истеричен. Совершенно убит и матерьяльно разорен Серебрянский[1158] (наш сосед). Налитпосту у них взят[1159], это был их хлеб. Коле и Мише[1160] я об этом сказала, они говорят, что такое положение вещей ненормально и что их попозднее втянут в работу. Сейчас я еду на Дзорагэс. Здоровье поправилось (лечусь гомеопатией), но настроение очень плохое, смертоубийственное.

В июле Ив. Мих. (Гронский — Б.Ф.) посылает меня в Германию и Америку, но честно говоря ехать не тянет и боюсь. Прочти в мартовском Новом мире Пильняка О‘кей (об Америке) совершенно замечательная вещь. Но она меня здорово напугала, боюсь туда ехать. Линуху[1161] устроила в Малеевке на 2 месяца. У нас в Москве сейчас тетя Саня с Муркой и Павликом, страшная теснота, мне было жалко оставить Лину на растерзание хозяйством. Из Дзорагэса напишу еще. К тебе 2 просьбы:

1) позвони Зощенке, скажи, чтоб выслал мне мою книгу насчет молодости. Скажи ему, что я буду в 20-х числах июня в Москве, если на Урал выедет не раньше, пусть зайдет.

2) Пойди в ГИХЛ к Гореву и потребуй на основании этого письма (которое я полностью подпишу вместо доверенности), чтоб они тебе немедленна выдали рукопись «Путешествия в Веймар» (в ней кроме него Лит-дневник, Уильки Коллинз, критич. статьи «Новый быт и искусство» и пр. и портрет Гете работы Доу). Эта рукопись продана «Федерации», а у меня на руках документ, что ГИХЛ от неё отказался.

Целую крепко тебя и твоих

Твоя Мариэтта Шагиян.

4.

7 августа 1936.

Дорогая моя Лизаветина,

Твои воспоминания об Ильиче настолько хороши, что тебе следовало бы как-нибудь это напечатать! Я никогда его не видела ни вдали, ни вблизи. А пишу только о молодости, кончая самарским периодом. Вернее не пишу — готовлюсь писать. Настроение твое (как и мое) от возраста. Мы все время жили нашей эпохой, т. е. эпохой нашего поколения, думая, что мы как бы во фронте жизни, сейчас нас смыла новая эпоха, новое поколение, мы отстаем в тетушки, мамушки, дядюшки, в тех людей, которых в ложе бельэтажа не сажают спереди и которые сами уступают место другим, помоложе. Сознание новых людей начинает быть фронтовым, а наше — тыловым. Это было бы неплохо, если бы мы могли отдохнуть. Ужас в том, что мы даже еще не дожили до пенсии и что на пенсию отдохнуть нельзя. Впрочем это все постыдная мерехлюндия.

Целую тебя твоя М.

5.

23 июля 1960.

Дорогая моя Лизаветина!

5 дней сижу в Ленинграде и сегодня должна была поехать на машине в Псков-Печоры-Тарту-Эльва — и обратно, чтоб на часок заглянуть к тебе и поздравить лично[1162]. И вдруг — заказ статьи на Пушной аукцион, открывающийся сегодня, и все полетело в трубу. (Не могу не прервать здесь Шагинян. Какие планы, интереснейшее путешествие, возможность поздравить с 70-летием близкого друга — и все псу под хвост. Чего ради? Заказ редакции писать о пушном аукционе? — можно ведь отказаться. Боязнь, что если откажешь, в другой раз не закажут статью? Или это рефлекторная исполнительность железного бойца партии? Или природа оголтелого репортера? Не могу понять — Б.Ф.). Завтра стрелой еду обратно, купленные тебе последние пирожные и торт Севера[1163], закрывающегося на ремонт, — пойдут неизвестно кому, а книжки свои (Чехосл. Письма и Месс-Менд тебе и Алекс. Григорьевичу вместе) — пошлю почтой. Очень жалею, друг дорогой. Имею тебе кое-что сообщить: на приеме говорила с Эренбургом, который по-моему необыкновенно похорошел, сказала о твоем юбилее и о тебе вообще, — он вдруг заволновался и ответил: «Я ей послал письмо, но сейчас непременно напишу опять» и вообще проявил самые нежные чувства к тебе. Мы с Ворошиловым ½ часа убеждали его бросить курить, но он не поддался ни на какие. В Ленинграде холодно и мокро, у вас наверное тоже. Говорят, Черкасов собирается меня бить за статью[1164]. Посылаю тебе свою последнюю в Известиях об учительском съезде. Целую тебя, мое золото драгоценное, крепко, крепко, молодей, а брови не выщипывай, становишься похожей на индийского божка.

В Неве № 7 появилась просто превосходная статья В. Львова[1165] о Козыреве — вот ведь дал ему дьявол талант и понимание. После этой статьи 3 академика сделают то, что случается от страха на войне с начинающими солдатами под первым обстрелом.

Твоя Мариэтта.

6.

19 февраля 1961.

Дорогая моя Лизаветина,

С огромным удовольствием прочитала в № 9 Нового мира (за 1960) Эренбурга, где он пишет о тебе с такой сердечностью и нежностью. Так и встала ты передо мною, молодая, красивая, черноокая и чернокудрая с большим S.A.[1166], как говорят английские детективы. А вообще мемуары Эренбурга читаю с большим интересом, хоть он и плутал довольно бесцельно в жизни, но зато был открыт всякому ветру и это тоже большое антенное обогащение. А я вот всю жизнь прошла закрыто, как подводная лодка! Черт знает что. Лизочка, давай не сдаваться перед старостью. Давай двигаться дальше с прежним «энтузиазмом» и во всяком случае с солью на устах. Изучаю с учителем итальянский и уже немножко читаю. Аджубей[1167] клятвенно обещал командировку. Я надеюсь на этот раз в марте выехать. Готовь А. Г.[1168] в командировку в Чехословакию, 30-го будет премьера[1169]. Я еще раз написала, чтоб поспешили с официальным приглашением для него через министерство и ЦК. Друг мой, напиши поскорей, как твое здоровье и самочувствие. Обнимаю тебя крепко, все наши шлют горячие приветы.

Твоя Мариетта.

Привет семейству.

Письмо М. С. Шагинян Е. Г. Полонской 23 мая 1932 года.

Дарственная надпись В. А. Каверина Е. Г. Полонской на книге: В. Каверин. «Конец хазы». Повести. Л., 1926.

«„Главное — система. Ни одного шага нельзя делать без системы“.

[Большая игра]

Дорогому товарищу Елизавете Григорьевне с любовью

Веня. 26 XII 1925».

Виктор Шкловский

Дружеские отношения связывали Е. Полонскую с В. Шкловским давно — еще до его бегства в Финляндию. На квартире Полонской ВЧК устроила засаду на Шкловского; весь этот сюжет вошел в знаменитую «Балладу о беглеце» Полонской. В письмах Полонской из Берлина в 1922–1923 годах Эренбург постоянно называет Шкловского «твой друг». О Шкловском Полонская написала в своих воспоминаниях. Переписка между ними была не регулярной и, скорее, случайной (во всяком случае берлинских писем Шкловского в архиве Полонской не было).

1.

<1949>.

Дорогая Лиза!

Кажется я Вас надул.

Потом я раскаялся.

Напишите мне по адресу

Москва Лаврушинский пер.,17 кв. 47.

Ждем (Люся[1170] и я) Вашего письма.

Передайте Антонову[1171], что я прочел его рассказы и они мне нравятся, хотя в них есть робость (в расширении и в нерасширении темы).

Завтра уеду.

Виктор Шкловский

Вы бабушка[1172]! Я завидую

В.

2.

5 февраля 1964.

Дорогая Лиза!

Болезнь вывела меня из графика. Получаются неожиданные простои, поэтому я не сразу ответил на Ваше письмо.

У меня вышла толстая книга: называется она «Лев Толстой». Все, что я о ней знаю — это то, что в ней 860 страниц.

Я не могу её прочесть, потому что я её слишком хорошо знаю. Питаюсь слухами от Серафимы Густавовны[1173], она прочла подряд половину книги, а до этого она прочла её шесть раз.

У нас один экземпляр. Книга выйдет, я думаю, 10–15-го.

Вот видите — все про себя.

Сборник из Тарту[1174] я выписал и прочел Елизавету Полонскую.

Кусок хороший, но он зажат. Когда пишешь воспоминания, то не надо их записывать для себя, а надо писать для того, кто не видел вместе с тобой. Тогда получится полнее и интереснее для себя.

В то время Вы ходили в черных перчатках по комнате: это потому, что руки у Вас были красные и потрескавшиеся. Темнота комнаты Миши Слонимского была чрезвычайна, а выбрана была комната не только потому, что Миша и тогда был привлекательным человеком, но и потому, что моя комната была холодновата и надышать её было трудно.

Вы пробили брешь в молчании, которым окружено имя Миши Зощенко.

Но нужно его описать: его темные лапки с темно-желтыми ладонями, его манеру стоять, военную вежливость, девичью обидчивость, прямые ноги, красивые глаза, тихий голос, необыкновенную привлекательность для женщин: я этой привлекательности завидую и сейчас… Вот этот человек искренне желал, как бы Вам сказать, не благообразия, а душевного благоустройства мира и грусть по неустройству мира сделала человека — юмористом.

Люди, живущие правильно, иногда казались ему печальными, бесприютными обезьянами, но люди все для него были занятны, умны.

Великий писатель Михаил Зощенко научил революционное поколение разочаровываться в своем быте, видеть в нем смешное; он любил так будущее и так понимал в прошлом, что быт для него был фарс и Россия в нем прощалась со своим прошлым… Вероятно, то, что я говорю, приблизительно, но я так думаю и хотел бы написать, если время позволит, о Михаиле Зощенко.

Миша Слонимский хороший парень, настоящий писатель, но холод пустого Петербурга ушиб его, и он притворяется стариком.

Мы будем 15 апреля в Ялте. Пускай приедет греться на литфондовском солнце.

Федин у Вас описан хорошо. Но его снежные глаза и некоторая преждевременная умеренность, которая потом стала классикой, должна быть как-то внутренне оценена. Его поиск поздний — сейчас он пишет лучше.

А меня в воспоминаниях Ваших совсем нет и поэтому мне здесь скучно, как будто я попал на дачу без воды.

Кто из наших знакомых внезапно оказался живым (в литературе)? Напишите точно.

Я не знаю, что писать дальше. Поезд формируется, вагоны шляются туда-сюда и тупаются буферами друг о друга.

Состав еще не готов.

Желаю разного счастья. Пишите много. Напишите о Вашем брате и о советском театре того времени.

5 февраля 1964 года.

Пишите смело.

И мы живем

И Робинзону Крузо подобные

За каждый бьемся час

И верный Пятница —

Лирическая муза —

В изгнании не покидает нас[1175]

Л. П.

Вот как надо писать

Виктор Шкловский.

3.

17 июня 1966.

Дорогая Лиза.

Получил Вашу синюю книжечку[1176].

И верный Пятница — Лирическая муза В изгнании не оставляет нас.

Спасибо за память.

Голос у Чуковского не могучий[1177]. Он сладкопевец.

Гумилев упомянут прямо и путно. Где Серапионы?[1178]

Биография Ваша очень хорошая, но причесана на прямой пробор с фиксатуаром.

Вы очень талантливый поэт.

Мне жаль что мы не (1 слово нрзб.) когда нам было по 25*). С удовольствием написал Ваш старый адрес[1179].

Жена моя больна. Она в глазной больнице. Говорят что это алергия. Распух глаз.

Пишу книгу[1180]. Тощая. Последняя.

Я в квартире один. Пишу и мою ванну. Каждый из нас сам себе Пятница.

Виктор Шкловский.

_________________________

*) стр. 17.[1181]

Константин Федин

Вот фрагмент из воспоминаний Полонской: «Мое знакомство с Фединым началось в 1921 году. Я встретила его в Доме искусств, в „обезьяннике“ — так назывался подвальный этаж дома купца Елисеева на углу Мойки, Невского и Морской… Здесь Федин в тот день, когда я впервые пришла сюда, прочел рассказ „Сад“, только что написанный им. Мне этот рассказ очень понравился… Вскоре этот рассказ был напечатан отдельной книжкой»[1182]. Случилось это, на самом деле, не очень скоро — в 1924 году, рассказ был проиллюстрирован молодым тогда, но уже замечательным графиком В. М. Конашевичем. Его отпечатала, как указано на книжице, Типография имени Н. Бухарина, и книжку эту Федин подарил Полонской с лапидарной надписью: «Елизавете Полонской — Конст. Федин, в 1924 году, в декабре». В том же году издательство «Круг» выпустило еще одну вещицу Федина 1921 года «Рассказ об одном утре», её Федин подарил Полонской, надписав: «И это — не плохой рассказ. К. Федин. 1924». Таковы материальные следы знакомства. С 1937 года Федин жил в Москве. Несколько его писем Полонской относятся лишь к послевоенному времени. Более частыми письма эти стали, начиная с 1961 года, когда миновало некоторое время после заслуживших осуждения в писательской среде литературно-политических поступков Федина 1957–58 годов… К Полонской Федин всегда был внимателен и душевно отзывчив; может быть, потому, что она (в письмах к Федину) стояла несколько в стороне от московских литературных конфликтов. Последнее письмо Федина написано в 1966-м в связи с годовщиной Серапионов.

1.

Барвиха, 12 марта 1952.

Дорогая Елизавета Григорьевна,

Большое спасибо за такое душевное приветствие[1183], которое могло быть написано только Лизой Полонской, только человеком, марширующим в ногу уже четвертый десяток, только другом, помнящим каждый день общих надежд, планов, ожиданий, только товарищем настоящим и нелицемерным. Я очень был рад Вашему письму! Должен сказать, что весь наличный состав периода Мойки откликнулся на мое производство в персону седьмого десятка, и это меня вновь наполнило чувством молодости. Еще раз благодарю!

Ваш Конст. Федин.

2.

16 ноября 1961, дача.

Милая серапионовская сестра Елизавета Григорьевна,

Спасибо Вам братское за память — за книгу[1184], надпись на ней и даже за то, что на меня не сердитесь!

Как же не сердиться? Винюсь. И винюсь очень. Но ведь и надеюсь, что простится мне свинское мое молчание, ибо чего не отпустишь брату своему, если он покается?

Весь год нынче был у меня так труден, что я не мог не откладывать на будущее иногда даже самого желанного и необходимого. Взявшись печатать роман свой[1185], должен был непрерывно работать, отдавая ему все силы. А силы часто казались «последними», потому что все чаще хворал и непрерывно перемогался.

Только третьего дня кончил книгу и сдал заключительную главу «Новому миру». Журнал все эти месяцы висел над головой моей мечом, куда более грозным, нежели Дамоклов.

Воля Ваша — казнить или миловать… Я говорю правду: никогда, пожалуй, я не покорялся в жизни с такой безоглядностью эгоизму, как этот год. Не потому ли, что слышится ясно тот голос, который услыхал и мой добрый, внимательный поэт:

Не торопись. Справляй свои дела.

Так незаметно и дойдем до дома.[1186]

Стихи Ваши конца пятидесятых годов, кажется мне, еще больше пронизаны философичностью, чем это было прежде. Они мне очень понравились. Обращения к детям, более частые, более нежные, проясняют давнюю мудрость размышлений, и тридцать, и сорок лет назад свойственную, глубоко присущую Вашей поэзии.

Я очень рад, что вышла эта Ваша книга — отсвет неумирающих чувств, которые зажгли и продержали нашу дружбу в котле бурь и туманов целое сорокалетие.

Спасибо еще раз!

Что с Вашим здоровьем? И как Вы живете? Я все мечтаю побывать в Ленинграде — «для души».

Душевно Ваш Конст. Федин.

3.

10 декабря 1962. Москва.

Дорогая Елизавета Григорьевна,

Спасибо за письмецо!

Само собой, я ничего не имею против того, чтобы Вы послали Тартускому университету страницы воспоминаний, посвященные нашему знакомству.

Уже не сегодня и не вчера начался счет пятому десятку с того времени, когда зародилась серапионовская литература на углу Мойки и Невского. Да и себе я уже замерил почин восьмого. И разве поручишься за крепость памяти, когда ушло такое множество событий в прошлое и наш численник так поистрепался?

Мне кажутся серапионовские календы в такой последовательности, Вам — в другой. И я не взялся бы «редактировать» Вашу память, когда Вы не соглашаетесь с «редактором» М. Слонимским.

Я очень жалею, что не повидался с Вами в бытность весною в Ленинграде. Но пришлось сократить пребывание там из-за моего нездоровья.

В Пушкинском доме мне рассказывали о Вашем и Л. Раковского[1187] выступлениях там — когда Вы говорили обо мне[1188] — и о выставке, которая была устроена с помощью Вашей и других моих друзей. Мне подарили фотографии, и я теперь «вижу», как Вы произносите слово «о К. Ф.».

Могу ли я оставить у себя рукопись, которую Вы прислали?

Желаю Вам всего лучшего и — спасибо за память и дружбу!

Ваш Конст. Федин.

4.

1 июля 1964, дача.

Дорогой друг мой и сестра Елизавета Григорьевна!

На днях одна близкая мне душа заметила в откровенном разговоре, что все мои письма последних лет начинаются с извинений за непростительное промедление с ответом «корреспондентам». Воистину, грешен, — раскаиваюсь, но уже не в силах исправиться.

Не только в переписке, но и во всех иных делах, которые так хотелось бы и нужно бы выполнить, не успеваю и мучим совестью.

Но вот письмо, коим нарушаю дурную привычку и не начну с извинений, а ими… кончу.

Первый и важный вопрос к Вам: когда же именно пробьет в нынешнем*) году Ваше 75-летие? Напишите непременно! И поскорее.

Я получил «Уч<еные> записки Тартуск<ого> унив<ерситета>» с Вашими воспоминаниями[1189]. Большущее спасибо. Центральная глава их — о Зощенке — лучшая во всех отношениях: хороши факты, точна, изящна характеристика, и Миша грустновато, но усмешливо проглядывает почти из каждого абзаца.

Поблагодарите от меня всех ученых, подписавших подаренный мне выпуск «Записок». Скажите им, что мы очень ценим труды тартуских филологов и особенно все, что они делают для советской русской литературы.

За Вашу надпись на воспоминаниях, посвященных мне (с Вами и «нами» воедино) тоже признателен и благодарен.

Разумеется, — и за оба письма, декабрьское прошлого — майское нынешнего года, душевно вылившееся, что Вы и сами высказали в его «лирическом конце». Хотя лирика прозвучала в нем со свойственным Вашей музе юмором: подумать только! — дама радуется счастью, что не была влюблена в своего адресата!

Теперь дошло до извинений. Я что-то чересчур прилежно отбываю урочные испытания возрастного перевала (мне 72). Будучи в Киеве, попал в больницу с воспалением легкого (это на моем-то фоне!). А возвратившись домой и продолжая долечиваться, занедужил обострением язвенной болезни, — сверхобычные боли в области моего гастро-энтеро-анастомоза (это я хвастаюсь образованностью, зная, что имею дело с медиком). Если эти напасти прибавить к Альпам и Гималаям моих бумажных обязанностей, порожденных печальной склонностью моей к делам общественным, которая поощрена, Вы знаете, чинами и званиями, — то как же избежать прорух в переписке с друзьями и необходимости все время извиняться? Я знаю, Вы меня простите, не так ли?

Обнимаю Вас и обещаю «держаться, не сдаваться!»

Ваш Конст. Федин.

_________________________

*) А если в будущем, то, наверное, в самом начале, не так ли?

5.

9 мая 1965, дача.

Дорогая Елизавета Григорьевна,

Я только-только возвратился домой из деревни на Волге, где пробыл три недели.

Спешу написать Вам эти несколько слов, неожиданно горьких.

Очень, очень взволновало меня сообщение о кончине дорогого Александра Григорьевича. Шлю Вам свое душевное участие в этом горе и обнимаю Вас со всею старой, неизменной в долгих годах дружбой. Желаю Вам бодрости и сил, так нужных в эти трудные дни. Будьте здоровы прежде всего, всего!

Я так ясно увидал за Вашим письмом хорошо памятный мне облик Александра Мовшенсона — жизнеобильный, ласковый и добрый по-настоящему…

Помню я его со времен «Книги и революции»[1190], куда он заходил нередко в начале 20-х годов. Помню по другим встречам и — раньше всего — по тем, не слишком частым, но запечатленным Серапионовским вечерам у Вас на Загородном. Брат Ваш — хоть он и не был серапионовым — удивительно просто, легко «сливался» с нашей средою и непосредственно участвовал в наших пересмешках своим остроумием, своим иронически-мягким, веселым смехом… Я вижу его живым!

Обнимаю Вас, дорогой друг. Всего лучшего и еще раз — здоровья!

Как хорошо, что множество друзей проводили А. Г. Мовшенсона на Петровское…

Ваш Конст. Федин

6.

6 февраля 1966, дача.[1191]

Дорогая Елизавета Григорьевна,

спасибо за первое февраля!

До нашей золотой свадьбы — еще пять лет. Давайте условимся непременно отпраздновать её… А до того не будем забывать Первое февраля, как не забывали его все прошедшие годы.

Я получил письмо от Лиды Харитон. И у меня была Зоя Никитина. Серапионовские девочки прекрасны и в амплуа бабушек. Первого числа ко мне пришел Каверин. Вы знаете, что у него вышла книга, где много о былом[1192]. Литература о серапионах начинает возникать!

Обнимаю Вас братски.

Ваш Конст. Федин.

Вениамин Каверин

Переписка Полонской с Кавериным началась только в послевоенное время, когда он переехал в Москву, да и то не сразу — лишь в оттепельные годы. Полонская хранила, как ранние, подаренные ей в Питере, так и поздние, присланные из Москвы, книжки Каверина с дарственными надписями ей. Надписи эти свидетельствуют о крепнувшей с годами дружбе. (На «Конце хазы» — «Дорогому товарищу Елизавете Григорьевне с любовью Веня. 26. XII 1925»; на «Девяти десятых судьбы» — «Милому другу Елизавете Григорьевне с серапионовской Верностью — от старого приятеля В. Каверина. 28 IX 1926»; на «Двух капитанах» — «Дорогому другу Елизавете Григорьевне — на память о нашей юности, которая оказалась лучшей порой нашей жизни с крепким поцелуем Веня. 10 XI 46»; на повести «Неизвестный друг» — «Старому дорогому другу Елизавете Григорьевне Полонской — с неизменной любовью от старого неизвестного друга и автора этой книги В. Каверина. 10. VIII 1961»). На сердечность этих отношений в послевоенные годы повлияла, конечно, и дружба Каверина с Эренбургом, начавшаяся, когда В. А. поселился в Москве

1.

28. 12 1960.

Дорогая Елизавета Григорьевна

Большое спасибо за подарок, за книгу[1193]. Я снова прочел её с большим удовольствием.

Она читается, как дневник — и твой и нашего времени. Первый раздел напомнил нашу милую молодость, о которой я всегда вспоминаю с чувством: «зато у нас была хорошая молодость». Впрочем, и старость — недурна, если бы не плохое здоровье. Меня снова мучают и мешают работать головные боли.

Помнишь ли ты, что в январе Эренбургу 70 лет? Какой он умница и какой молодец.

У меня вышла новая небольшая книга «Неизвестный друг». Но еще не видел её и не получал авторских. Получу — и непременно пришлю тебе.

Лида[1194] сердечно кланяется и благодарит за подарок.

Если будешь в Москве (или Переделкине) непременно приходи.

Обнимаю тебя.

Твой Веня.

Желаю тебе в Новом году счастья и счастья.

2.

8. 3. 1961 г.

Дорогая Елизавета Григорьевна,

Насчет внуков ты вовсе не ошиблась. Не внуки, правда, а внучка существует, очень милая девочка, дочка Наташи. Так что твое пожелание пришлось «впопад».

У меня нет ощущения грусти от книги И. Г.[1195]. Это та сила жизни, которой можно только позавидовать. Ты, конечно должна чувствовать другое. Это — твоя молодость — и его. Но так ли уж тщетны были ожидания?

Мы вчера вернулись, представь себе, из Парижа. Две недели ездили по Франции (впервые). Все еще стоит перед глазами, впечатления сильные, острые. На твоем месте я бы непременно съездил[1196]. Со своей молодостью нужно обращаться по-дружески просто, без горечи, как к младшему брату. Судя по Парижу, твоя была недурна.

Лида тебе сердечно кланяется. Пожалуйста, не хлопайся и не ломай свои руки и ноги. Обнимаю тебя.

Твой Веня.

8 марта.

3.

(Начало августа 1963 г.).

Дорогая Елизавета Григорьевна,

Спасибо, что ты нас не забываешь. Я уже давно в Переделкино и даже успел съездить на Балтику, дней на десять — так что был где-то неподалеку от тебя[1197], впрочем в Эстонии (Таллин) только одну ночь. Ездил на флот, военный и торговый. Здоровье — так себе. Частые головные боли, бессонница. Моих рассказов нет нигде, потому что я пишу роман[1198], который кончу только (надеюсь) в 1965. Впрочем, в журнале «Москва» будет мой новый рассказ «Лесные шаги». Фантастично. Прочти, м. б. он напомнит тебе наши милые серапионовские дни.

Читала ли ты неизданную переписку «Горький и сов. писатели»[1199]? Там много интересного, особенно для нас (т. е. серапионов).

А еще я вожусь со своим собранием сочинений, первый том которого должен выйти на днях. Второй лежит в цензуре.

Лида здорова (более или менее) и сердечно тебе кланяется. Дети и внучки — тоже. У меня теперь две внучки, потому что Коля женился (на Наташе Заболоцкой) и у них родилась дочь Катька. Ей два месяца.

«Инцидент», конечно, уже случился и со мной, хотя и мне не хочется этому верить. Самое большое огорчение — тяжелое (безнадежное) положение Всеволода Иванова. У него была операция (по поводу рака почки), а теперь — мозг и дело очень плохо[1200].

Вчера звонил Илья Григорьевич — в хорошем настроении. У него был, как он сказал, «разговор с хорошими выводами»[1201] — и когда я спросил, касался ли этот разговор «общих вопросов» (в литературе), он подтвердил и сказал, что выводы относятся именно к общим вопросам. Все это очень обнадеживает, правда?

Обнимаю тебя. Не собираешься ли в Москву?

В сентябре мы снова собираемся в Ялту.

Твой Веня.

4.

<декабрь 1963 г.>.

Дорогая Елизавета Григорьевна,

Спасибо за статью[1202] и за то, что ты написала о Мише[1203]. Это — очень хорошо. Я попробую показать твою статью в «Новом мире» с тем, чтобы возобновить попытку напечатать мою статью о Зощенко[1204]. Там объяснены причины того преступления, которое сделали с ним.

Мне понравилось и вступление к твоим запискам[1205] и тщательная библиография. Видно, как много ты сделала.

Воспоминания, конечно, надо продолжать. И французский период и — подробно — 20-ые годы.

У меня ничего нового. Работаю помаленьку, вожусь с новым романом, который называется (неслучайно) «Бессонница»[1206].

Вчера видел Илью Григорьевича. Он бодр, работает — и уже кончает — над последней частью, объявленной в «Новом мире»[1207].

Возможно, что в конце декабря мы с Лидой будем в Ленинграде. Тогда увидимся.

Обнимаю тебя.

Твой Веня.

5.

17 января 1968 г.[1208]

Дорогая Елизавета Григорьевна,

Спасибо за сердечные поздравления. Мы с Лидой шлем тебе пожелания здоровья и счастья. Что же ты так расхворалась? Поправляйся поскорее и кончай свои воспоминания о Ю. Н.[1209]. Бог даст, подоспеет второе издание книги о нем — вот они туда и войдут. Но прежде их стоит, конечно, напечатать отдельно.

Я живу постоянно в Переделкино, много работаю. Николка[1210] (мой младший) защитил на днях докторскую диссертацию. Теперь дети у меня — доктора и я начинаю чувствовать себя круглым невеждой.

Будь здорова, родная. Потеря Ильи Григорьевича была для нас тяжелым ударом. С Любовью Михайловной[1211] видимся постоянно.

Обнимаю тебя.

Твой Веня.

На днях собрались Тихонов, Федин и я — Миша С<лонимский> не мог приехать по болезни. Готовим книгу Левы Лунца. Думаю, что удастся выпустить даже две книги. Первую — его, а вторую — о нем.

Не забывай! Твой В.

Дарственная надпись В. А. Каверина Е. Г. Полонской на книге: В. Каверин. «Два капитана» (Л., 1946).

«Дорогому другу Елизавете Григорьевне — на память о нашей юности, которая оказалась лучшей порой нашей жизни. С крепким поцелуем, Веня. 10/XI 46.»

Дарственная надпись В. А. Каверина И. Г. Эренбургу на книге: В. Каверин «Три сказки». Рисунки В. Алфеевского (М., 1960).

«Илье Эренбургу дружески Hans Christian Andersen 27/.I. 1861 г.»

Михаил Слонимский

Дружеские отношения Елизаветы Полонской к Михаилу Слонимскому, пожалуй, несколько подпортились во время войны — обида на то, что ничем не помог ей в эвакуации в Перми, помнилась долго. Потом время стерло и это.

В архиве Полонской сохранился устный рассказ Михаила Слонимского, который она записала, намереваясь включить в книгу своих воспоминаний «Встречи». Этот рассказ, безусловно, произвел сильное впечатление на Е. Г. своим содержанием, но, думаю, не удивил её. Наверное, помимо прочего, он был близок ей и стилистически (ирония, юмор, гротеск были свойственны ей всегда). Конечно, он характеризует и автора, человека памятливого и не без сарказма. Приведу здесь эту запись. Содержание рассказа относится к 1953 году.

«Эту историю рассказал мне Миша Слонимский, когда я была у него в гостях 18 ноября 1961 года и мы вспоминали старых друзей.

Случилось это в тот год и день, когда похоронили Дору Сергеевну[1212], жену Кости Федина. Она умерла внезапно, впечатление от этой смерти было очень тяжелое и Федин, спокойный и выдержанный Федин, был потрясен горем.

После похорон близкие друзья и некоторые знакомые приехали в Лаврушинский переулок, где Федин жил уже много лет, на поминки. Когда все сели за стол, у Федина навернулись на глаза слезы, — он хотел что-то сказать, посмотрел вокруг себя, поборол свои чувства и начал так: „Когда я думаю о том, что Дора Сергеевна прожила столько лет в этих стенах…“

В эту минуту с шумом распахнулась дверь и вошел Николай Семенович Тихонов, нарядный, во всех орденах через грудь, веселый и, видимо, уже где-то выпивший. Ему освободили место, кто-то налил ему коньяк в рюмку, он опрокинул её и посмотрел вокруг себя, увидел, что за столом сидит множество знакомых женщин, и глаза его блеснули. Федин, с трудом продолжая прерванное слово, сказал: „Да, именно в этих стенах…“. Но Тихонов прервал его: „Подожди, Костя, дай сказать мне!“. Федин умолк и Николай Семенович начал рассказывать какую-то историю, имевшую отношение к дому на Лаврушинском. Он был в ударе, увлекся и по своему обыкновению закусил удила, незаметно перешел на историю, имеющую весьма отдаленное отношение к тому, о чем он говорил, но интересную для него самого, и стал рассказывать о квартирах, в которых жил, о Зверинской 2, где женился, о всех своих кочевьях, перешел на Кавказ, и тут его понесло так, что остановить было уже окончательно невозможно.

Сидевшие за столом мало знавшие его люди слушали с интересом; друзья, знавшие все эти рассказы, чувствовали неловкость, но не решались его перебить. Федин сидел, уронив голову, как в воду опущенный.

„Коля, — сказал, не выдержав характера, Слонимский, — знаешь ли ты, где находишься?“ — но Тихонов отвел его рукой и, бросив ему: „Подожди, дай договорить!“ — стал рассказывать о Туркмении.

Слонимский, не обращая внимания на сидящих за столом, крикнул ему: „Ты не понимаешь! Ты у Федина. Умерла Дора Сергеевна. Сегодня её хоронили“.

Тихонов оттолкнул руку Слонимского и сказал: „Умерла? Какой романтизм! Но дай мне договорить“.

Гости зашумели, вставая с мест, и Слонимский сказал громко и отчетливо: „Если ты сейчас не замолчишь, снимай немедленно свои регалии: я должен дать тебе по морде“.

Тихонов, во время своей речи не перестававший понемногу пить и закусывать, казалось, очнулся, дотронулся руками до своих орденов, встал и вышел в переднюю. Гости снова сели, но через минуту или две из передней снова донесся голос Николая Семеновича, что-то с увлечением рассказывавший. Слонимский выбежал в переднюю.

Там у дверей на лестницу стояли кухарка и её помощница, а Тихонов рассказывал им, увлекаясь и блестя глазами, о басмачах Туркмении и о ночной пахоте в степях. Женщины слушали его с восторгом. Вместе со Слонимским вышел кто-то из гостей, сказал: „Как, он еще здесь?“ И, распахнув перед Тихоновым дверь, легонечко подтолкнул его на площадку лестницы. Тот вышел, и дверь за ним захлопнулась.

„Как говорит! — сказала кухарка, — вот это мужчина!“….»

Даря Полонской вышедшую в 1966 году книгу своих воспоминаний, где рассказанной истории места, понятно, не было, М. Л. надписал на ней: «Дорогой Елизавете Григорьевне Полонской — на память о нашем сорокапятилетии — с любовью — М. Слонимский. Март 1966». Оба письма Слонимского — летние, когда разъезжались из Питера (Полонская в неизменную Эльву, Слонимский обычно в Комарово).

1.

10 июля 1962.

Дорогая Елизавета Григорьевна,

Я Вам говорил, что Вы зазевались с заявкой[1213] да еще Ваш почтенный братец год таскал её в своем неэффективном кармане. И план 63 г. действительно тем временем стал железным. Тон письма — ерунда, тон отношений к Вам — наилучший. Кроме того (всеобщая надежда!) — а вдруг с бумагой полегчает?! Тогда и 63 год станет немножко резиновым. Так что — пожалуйста! Письма я не знал, но с Луговцовым[1214] говорил.

Мариэтта[1215] в Ленинграде. Не слишком безумная, добрая, и, как всегда, прелестная. Она была у нас, мы были у неё (она настойчиво сервировала нам изумительный обед!). Вот каковы дела. О Вас говорила (и мы тоже) с нежностью. Будет тут («Астория», № 415) до 20 июля. Пишет своего чешского композитора[1216].

Мы завтра утром выбываем в Комарово, Дом Творчества, комната № 15. Хоть воздухом подышим, а то совсем скисли.

Были Шкловский с Симой[1217]. Очень хорошие. Приехали дня на четыре и были у нас.

Приветствуем Вас! Дуся[1218] целует. Голова моя уже плохо варит. Устал — а в Комарове дописывать романец[1219]!

Ваш М. Слонимский.

2.

28 июля 1964 г.

Дорогая Елизавета Григорьевна,

очень рад, что Ваши интереснейшие воспоминания напечатаны. Теперь нужно печатать и остальное, в том числе и те очерки, что Вы оставили у меня, они — хороши. А впереди — книга.

Дуся уехала из Пятигорска отощавшая, замученная процедурами. Здесь начала полнеть. Хотели мы жить тихо — но постепенно развернулась «светская жизнь»: мы — в гости, к нам — гости. Здесь Лебеденко, Б. Слуцкий и Бек (москвичи), Садофьев, Рахманов, Берковские, Адмони[1220], в общем сами представляете себе эту Комаровскую картину жизни и симпатичную галерею лиц. О юбилее Садофьева (75 лет) расскажу лично. Состоялся он вечером в столовой под председательством Прокофьева[1221]. Старика почтили хорошо.

От М. А. Сергеева[1222] получил письмо. Кажется, они устроились удовлетворительно в Стрельне (Ленингр. обл.), ул. Тургенева д. 17–1.

Мы тут до 27 авг. (если не случится болезнь).

Обнимаем Вас. Привет А. Г. и «младенцу»[1223].

Ваш М. Слонимский.

Летом 1946-го, или Сороковые, роковые

16 августа 1946 года всех ленинградских писателей «пригласили» в Смольный (впрочем, было сделано два демонстративных исключения: А. А. Ахматову и М. М. Зощенко в Смольный не позвали). Писателям надлежало заслушать «доклад т. Жданова о журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Было это так: «У входа милиционеры проверяют пропуска. В вестибюле — снова проверка. У лестницы — снова. Вот открываются двери, и все входят в исторический зал Смольного. Входят чинно, без толкотни. Тихо садятся. Все места заняты. На трибуне Андрей Александрович Жданов — представительный, полнеющий, с залысинами на висках, с холеными пухлыми руками. Он говорит гладко, не по бумажке (за день до этого, 15 августа, прошла генеральная репетиция доклада — для партактива — Б.Ф.), стихи цитирует наизусть. Все, что он говорит, ужасно»[1224]. С самого начала доклада, чтобы ни у кого не возникало и мысли хоть в чем-то оспорить его содержание, Жданов официально назвал инициатора новой литературной кампании: «Этот вопрос на обсуждение Центрального комитета поставлен по инициативе товарища Сталина, который лично в курсе работы журналов „Звезда“ и „Ленинград“ находился и находится все время, подробно изучил состояние этих журналов, прочитал все литературные произведения, опубликованные в этих журналах, и предложил Центральному Комитету обсудить вопрос о недостатках в руководстве этих журналов, причем сам лично участвовал на этом заседании ЦК и дал руководящие указания, которые легли в основу решения Центрального Комитета партии, которые я обязан Вам разъяснить»[1225]. Эти слова не вошли в опубликованный текст доклада Жданова — типичный пример той «секретной информации», которую сообщали лишь доверенным лицам, — тем сильнее ожидался эффект.

Текст принятого 14 августа постановления еще не был опубликован (он появился в «Культуре и жизни» 20 августа) и для большинства присутствующих доклад Жданова — удар обухом по голове. Но даже для тех шести писателей, кто был на заседании Оргбюро ЦК 9 августа, в котором участвовал Сталин и где обсуждался этот вопрос[1226], в докладе Жданова прозвучали новые «мысли»: за короткое время после 9 августа референты «нарыли» для Жданова материалы 1922 года о Серапионах, и Жданов их озвучил[1227].

Доклад Жданова (точнее — контаминация двух его докладов 15 и 16 августа с исправлением явных фактических ошибок[1228]) был представлен Сталину на редактирование. Сталин ограничился стилистической правкой. Завершив её, он написал 19 сентября 1946 г.: «Т. Жданов! Читал Ваш доклад. Я думаю, что доклад получился превосходный. Нужно поскорее сдать его в печать, а потом выпустить отдельной брошюрой. Мои поправки смотри в тексте. Привет! И. Сталин»[1229]. 21 сентября доклад был опубликован в «Правде» и «Ленинградской правде», брошюра тоже не заставила себя ждать.

Так новое клеймо, поставленное после долгого перерыва и уже новыми людьми (первопроходцев давно порасстреляли) на Серапионовых Братьев, стало общеизвестным.

Когда старательные референты разыскали интервью Зощенко журналу «Литературные записки» (№ 3 за 1922 г.) и Жданов за это интервью ухватился, он, надо думать, просмотрел и тексты интервью других Серапионов. Особо криминальных высказываний у писателей, которых знал по именам, не нашел. Правда, не могли не задеть бойкие слова Николая Тихонова о том, что «сидел в Чека и с комиссарами разными ругался и ругаться буду», но было известно: Тихонова любит Сталин, и Жданов не стал использовать хлёсткий абзац, зато ухватился за неизвестного в Политбюро Льва Лунца, и уж его-то «декларацию» на свет божий вытащил и фрагмент из неё огласил на всю страну. Вместе с разоблачительным полит-выводом: «Такова роль, которую „Серапионовы братья“ отводят искусству, отнимая у него идейность, общественное значение, провозглашая безыдейность искусства, искусство ради искусства, искусство без цели и смысла».

Конечно, на роль второго, после Зощенко, действующего врага Лунц не годился, т. к. давно умер, и его статью 1922 года Жданов взялся процитировать лишь затем, чтобы еще крепче ударить по Зощенко. Главные же ярлыки, доставшиеся Михаилу Михайловичу, были такие (привожу в порядке следования): «мещанин и пошляк», «самая низкая степень морального и политического падения», «пакостничество и непотребство», «зоологическая враждебность к советскому строю» (сегодня это, может быть, и не звучит оскорбительно, но сие к М. М. отношения не имело — Б.Ф), «пошлая и низкая душонка», «хулиган», «окопавшись в Алма-Ате, в глубоком тылу, ничем не помог в то время советскому народу в его борьбе с немецкими захватчиками», «чуждый советской литературе пасквилянт и пошляк», «насквозь гнилая и растленная общественно-политическая и литературная физиономия», «с цинической откровенностью продолжает оставаться проповедником безыдейности и пошлости, беспринципным и бессовестным хулиганом». В этих искрометных характеристиках т. Жданов творчески развил и аккуратно обогатил следующие установки т. Сталина в отношении писателя Зощенко, оглашенные им 9 августа: «пустейшая штука, ни уму ни сердцу ничего не дающая», «какой-то базарный балаганный анекдот», «вся война прошла, все народы обливались кровью, а он ни одной строки не дал», «пишет он чепуху какую-то, прямо издевательство», «война в разгаре, а у него ни одного слова ни за, ни против, а пишет всякие небылицы, чепуху», «проповедник безыдейности», «злопыхательские штуки»[1230].

Приводя весь этот зубодробительный арсенал (для ликвидации отдельно взятого писателя хватило бы и малой части), отметим, что вывод Жданова, тем не менее, был для Зощенко не смертельный: «Пусть он перестраивается, а не хочет перестраиваться — пусть убирается из советской литературы». Человек с другой психикой всю эту катавасию смог бы пережить без невыносимых потерь, но Зощенко…

Контраст между этим не расстрельным выводом и его зверской лексической артподготовкой (в 1937–39 годах масса писателей была расстреляна вообще без единого выстрела в печати!) — разительный. Чем вызвана такая ярость обвинений и такое несоответствие ей конкретного приговора? Тут в самый раз заметить, что зощенковский «сюжет» стали раскручивать в коридорах власти еще за три года до ждановского (в физическом смысле — все же холостого) выстрела в Смольном.

В 1943 году начался массированный налет власти на советскую культуру. Смертельная опасность для страны только-только миновала, и аппарат ЦК (впервые после 1940 года) вернулся к своим играм с тем, чтобы этого занятия уже не приостанавливать. Оглянувшись окрест (т. е заглянув в литжурналы), установили литературные мишени. Ими стали И. Сельвинский, А. Довженко, Н. Асеев, К. Чуковский, А. Платонов, М. Зощенко, а позже — еще К. Федин и Е. Шварц. Поскольку эта атака на литературу ныне достаточно подробно и документально описана[1231], мы здесь коснемся её лишь в той мере, в какой она затрагивала судьбы Серапионов, и начнем с Федина.

В записке о деятельности советских писателей в годы войны, составленной в 1945 году А. Еголиным по поручению Маленкова и выражавшей уже устоявшиеся на Старой площади взгляды, говорилось о том, что «некоторые писатели оказались не на высоте задач… поддались панике, малодушествовали… испугавшись трудностей, в 1941–1942 годах опустили руки и ничего не писали». Первым среди тех, кто «в эти годы не опубликовал ни одного художественного произведения», был назван Федин[1232]. То, что, живя в эвакуации в Чистополе, Константин Федин писал книгу «Горький среди нас» — в расчет не бралось. Вопрос о праве писателя продолжать давно задуманную и начатую перед войной работу, когда страна воевала, напрягая все силы, работу, никак с войной не связанную, оставим в стороне. Думая о будущем, страна должна была сохранить свою интеллигенцию — ученых, музыкантов, художников, писателей. (Правда, многие из них, в той мере, в какой могли, фронту помогали).

Мемуарная работа Федина, по его давним планам, должна была касаться трех тем — о Горьком, о Серапионах и о жизни Федина в Европе[1233]. Поскольку фединская Европа — это, главным образом, Германия, а годы смертельной войны с ней — не самое подходящее время для писания некарикатурных воспоминаний, этой темы в итоге Федин не коснулся, оставив её про запас. А вот Горький и Серапионы — и стали как раз темами книги «Горький среди нас», полностью напечатанной Гослитиздатом в 1944 году[1234].

Первая часть её была опубликована еще перед самой войной в июньском за 1941 год «Новом мире» (он вышел в день объявления войны) и опубликована, как писал Федин, «в пострадавшем от усердных нянек виде»[1235]. Весной 1943 года по случаю 75-летия Горького о ней вспомнили и её похвалили[1236]. Вторую часть Федин в 1943 году предложил «Октябрю»; в журнале рукопись готовили к печати (редактор «наметил ряд изменений, которые могут быть потребованы»[1237]), но поскольку в конце года «Октябрь» был подвергнут идеологической проработке, журнал печатать книгу Федина побоялся. Так в начале 1944-го она попала в «Новый мир». Одновременно Федин передал её Чагину в Гослитиздат; поначалу там к рукописи отнеслись доброжелательно, а затем вернули её Федину для переработки. И тут на машинописи главы о Зощенко Федин заметил пометку «3 экз.» и понял, что в тайне от него эта глава была размножена и показана куда надо. Понимая, что затевается нечто, т. к. эту главу могли счесть за полемику с властью по части Зощенко, Федин отправился на Старую площадь. В его дневнике записано сказанное ему зав. отделом художественной литературы Еголиным 29 февраля 1944 года: «Советую Вам выключить из рукописи очерк о Зощенке. Писатель он крупный, талантливый и снижать своей оценки Вам незачем, да Вы и не захотите. А поднимать сейчас Зощенко несвоевременно. Положение, в каком он нынче находится, преходяще; когда оно изменится, можно будет снова говорить о нем широко»[1238].

Федин переработал вторую часть книги; глава о Зощенко была исключена (из современников — осталась глава о Тихонове). Переработанный текст был отнесен снова в «Новый мир» и в Гослитиздат; начался новый тур «подготовки» рукописи. 25 мая в «Новом мире» сообщили о запрещении печатать вторую книгу. О запрете и о том, откуда он последовал, распространяться не разрешили (предложили говорить, что сам, по своей воле, забрал рукопись для переработки); более того — посоветовали забрать её также из Гослитиздата. Но в Гослитиздате молчали. 10 июня Федин все-таки сказал им о новомировском запрете, но тут выяснилось, что Гослитиздат уже получил разрешение печатать книгу. 30 июня она вышла в свет. И тут директор Гослитиздата Чагин признался Федину, что ни один редактор издательства не соглашался взять на себя ответственность подписать книгу в печать — впервые с тех пор, как все издания в СССР печатались только после подписания их редактором в печать (личная ответственность!), вышла книга, вообще не имевшая редактора[1239].

Дав разрешение напечатать книгу, на Старой площади готовились к публичной атаке на неё. Выполняя ответственный спецзаказ, Ю. Лукин написал для «Правды» статью «Ложная мораль и искаженная перспектива»[1240]. В ней книга Федина аттестована как «глубоко аполитичная». Чтобы это суждение не показалось случайной оценкой и частной инициативой, в специально созданной для писательских экзекуций газете «Литература и искусство» некто Л. Дмитриев (его имя нам еще попадется) напечатал статью «Вопреки истории. (О новой книге К. Федина)»[1241]. Теперь уже и слепым стало ясно, какую вредную книгу написал автор.

Конечно, книга Федина (едва ли не лучшая у него) и сама по себе не могла не попасть в литкампанию 1943–1944 годов (не говоря уже о её зощенковской главе, которую запретили печатать, а это означало: клеймо враждебности). Была еще одна причина, по которой книгу заранее готовились встретить залпом «критики». Вот какая. Еще летом 1943 года Управление контрразведки НКГБ СССР представило в ЦК спецсообщение «Об антисоветских проявлениях и отрицательных политических настроениях среди писателей и журналистов», где приводилось немало резких высказываний Федина, которые, конечно же, обратили на себя внимание Старой площади: «Все русское для меня давно погибло с приходом большевиков… За кровь, пролитую на войне, народ потребует плату и вот здесь наступит такое… Может быть, опять прольется кровь… О Горьком я сейчас буду писать только для денег: меня эта тема уже не волнует и не интересует. Очень обидно получилось у меня с пьесой. Леонов за такую ерунду („Нашествие“) получил премию, но это — понятно — нужно было поклониться в ножки, он поклонился, приписал последнюю картину, где сплошной гимн (поясняющая вставка публикаторов: Сталину — Б.Ф.), вот ему и заплатили за поклон…. Я никому не поклонюсь и подлаживаться не буду»[1242]. Оставить без ответа такие суждения власть, понятно, не могла…

Спецстатьями в «Правде» и «Литературе и искусстве» дело не кончилось. В главах дневника Федина, опубликованных лишь в недавнее время, рассказывается, как готовилась проработка писателя в родном Союзе писателей. 13 августа к Федину на дачу вместе с Груздевым приехал недавно назначенный председателем Союза писателей Тихонов. Федин записал в тот день: «Как всегда я не сразу понял, что за дружеским визитом Николая скрывается заданная миссия в связи с моим „Горьким“. Вероятно это решено „свыше“. Мотивировка необходимости судоговорения такова: „Если мы, писатели, сами не будем обсуждать литературные явления, то, естественно, о них будут говорить журналисты на уровне, который гораздо ниже желательного“». Далее Федин приводит слова Груздева Тихонову: «Неужели тебе не ясен смысл такой дискуссии, ведь она означает, что Федина хотят бить руками писателей» и запись о Пастернаке (он тоже тогда был у Федина): «Борис резко против дискуссии, считая, что это будет „позор“ для Союза»[1243] (через 14 лет в ситуации готовившейся расправы над Пастернаком Федин «забудет» о поддержке, которую в 1944 году оказал ему Пастернак; предав друга, он выступит заодно с властями). Десять дней спустя Тихонов снова явился на дачу Федина, на сей раз сопровождая реального главу Союза писателей Д. Поликарпова — разговор продолжался три часа (через 14 лет тот же Поликарпов явится к Федину с тем, чтобы сообща с ним требовать от Пастернака отказа от Нобелевской премии). В 1944-м Поликарпову важно было получить от Федина гарантии, что он явится на «обсуждение» в Президиум Союз писателей. Гарантии были получены.

На официальном «обсуждении» книги 24 августа в Президиуме Союза писателей её дружно ругали, хотя об истреблении автора речи не шло. В информации, направленной наркомом ГБ В. Меркуловым Жданову 31 октября 1944 г., среди других сведений, полученных от сексотов, приводились почти благодушные слова В. Б. Шкловского: «Проработки, запугивания, запрещения так приелись, что уже перестали запугивать, и люди по молчаливому уговору решили не обращать внимания, не реагировать и не участвовать в этом спектакле. От ударов все настолько притупилось, что уже нечувствительны к ударам. И в конце концов, чего бояться? Хуже того положения, в котором очутилась литература, уже не будет (В. Б. был большой оптимист — Б.Ф.). Так зачем стараться, зачем избивать друг друга — так рассудили беспартийные и не пришли вовсе на Федина. Вместо них собрали служащих Союза и перед ними разбирали Федина и разбирали мягко, даже жалели, а потом пошли и выпили и Федина тоже взяли с собой»[1244]. О том же, по донесению сексотов, говорил И. Уткин: «При проработке Федина „мясорубка“, кажется, испортилась Что-то не сделали из Федина котлету. Вишневский и Тихонов даже его хвалили. А после всего устроили банкет и пили с Фединым за его здоровье. Я рассматриваю такое поведение, как утирание носа „Правде“»[1245]. На самом деле, Федин услышал немало неприятных слов от коллег и буфет его радовать не мог[1246]. «На другое утро, — записал он в дневнике, — я просыпаюсь с ощущением чего-то мучительно мерзкого, и у меня снова начинаются сердечные перебои…»[1247].

Конкуренты, крупные и мелкие завистники охотно высказывались, почувствовав незащищенность жертвы; любопытно, что ругали они Федина не только с трибуны, но и в кулуарах. Сексоты донесли кулуарные слова Леонова: «Книга Федина о Горьком плохая…. Бестактно сейчас, в интересах личной писательской биографии, публиковать то, что было сказано Горьким совсем в другое время… У меня тоже есть письма Горького, воспоминания о беседах с ним. Но я не предаю и не предам этот материал гласности»[1248]. Некто, драматург И. Волков, утверждал: «Федина критиковали слабо, о его книге можно было бы написать сильнее. У нее два больших порока. Во-первых, с каждой страницы веет высокомерным отношением к советской власти, а во-вторых, автор разделяет жизнь и литературу и старается доказать, что литература может развиваться своими самостоятельными, независимо от жизни страны путями. Взгляд этот абсолютно ошибочен и вреден. Возмутительно то, что себя и Серапионовых братьев Федин как бы противопоставляет всей остальной литературе СССР, и не только литературе, но и общественно-политической жизни государства»[1249]. Очень резок был Павел Нилин (остается загадкой — углядел ли он впереди дальнейшую эволюцию К. А., или причина — в его сугубо личной недоброжелательности); возможно, это был отклик на едва ли не высокомерную реакцию Федина, вызванную скоординированными нападками на его работу: «Федин — не настоящий писатель, его писательская работа имитация, повторяющая идеи и мысли чуждых нам заграничных писателей. Федин как-то без основания, вдруг, занял у нас место „великого русского писателя“, он страдает преувеличенным самомнением и ничего не дал созвучного нашей эпохе»[1250].

Федин держал себя с достоинством, но внутренне реагировал на всё достаточно болезненно. Поразила его М. Шагинян — с трибуны резко браня книгу, она в перерыве подошла к Федину поблагодарить его за «волнение, с каким её читала»[1251]. (В 1956 году, при чтении рассказа А. Яшина «Рычаги», Федин вспомнит эту историю и назовет Шагинян «рычагом», после чего уже сам поступит с Яшиным, как Шагинян с ним[1252]). В изложении сексота суждение Федина насчет развернувшейся кампании (похоже, что он догадывался о её тайной мотивации), приводилось все в той же справке Меркулова: «До меня дошел слух, будто книгу мою выпустили специально для того, чтобы раскритиковать её на всех перекрестках. Поэтому на ней нет имени редактора — случай в нашей литературе беспрецедентный. Если это так, то ниже, в моральном плане, падать некуда (у системы, да и у самого К. А., тут были еще солидные резервы — Б.Ф.). Значит я хладнокровно и расчетливо и, видимо, вполне официально был спровоцирован. Одно из двух. Если книга вредна, её надо запретить. Если она не вредна, её нужно выпустить. Но выпустить для того, чтобы бить оглоблей вредного автора, — этого еще не знала история русской литературы»[1253].

Публично Федин вел себя, надо полагать, достаточно осторожно, по начальству не жаловался и, в итоге, о сюжете 1944 года ему не напоминали — записку Еголина 1945 года в той её части, что касалась Федина, к сведению приняли, но ни в каких партийных документах последующих лет не использовали: в негативном контексте имя Федина в них не всплывает. Думаю, что личной злобы сочинения Федина у Сталина никогда не вызывали.

Совершенно иначе обстояло дело с Зощенко.

В августе 1942 года в Алма-Ате на десятом месяце эвакуации Зощенко смог приступить к продолжению работы над своей «главной книгой» — повестью «Ключи счастья». Она была задумана еще в 1930-е годы (в сентябре 1942 года, жалуясь в письме жене на больное сердце, он писал: «А ведь я должен закончить книгу, над которой работал 7 лет»[1254]). Именно в Алма-Ате работа над повестью была существенно продвинута. Весной 1943-го Зощенко узнал, что назначен членом редколлегии «Крокодила», и это позволило ему 12 апреля 1943 года выехать в Москву. Вскоре по приезде в столицу он имел беседу в Управлении агитации и пропаганды ЦК с зав. отделом художественной литературы проф. А. Еголиным[1255], который высоко отозвался о его повести и разрешил её печатать[1256]. Это решение безусловно сказалось на тогдашнем положении дел Зощенко. Незавершенная повесть была предложена журналу «Октябрь» и журналом, естественно, принята. В «Крокодиле» Зощенко предложили должность ответственного редактора (от которой он, правда, отказался из-за необходимости завершить работу над повестью). 20 июня писатель сообщал в Ленинград жене и сыну: «Сейчас заканчиваю „Ключи счастья“ (теперь называется „Перед восходом солнца“). Первая часть уже идет в № 6 „Октября“. Торопят, чтоб дал финал. Всего будет в 3-х номерах. Весьма мешают работе „Крокодил“, выступления, газеты. А сдать надо все в июле»[1257]. Несравнимо подробнее обо всех обстоятельствах своей московской жизни Зощенко писал очередной даме сердца Лидии Чаловой[1258]: «Тут в Москве начальство меня весьма „ласкает“. Нет, кажется, журнала, который бы меня не тянул к себе… Ох, превращусь в газетного репортера. От этого страдает и моя большая работа. Приходится писать урывками. А то и ночами… С книгой моей обстоит дело пока что не только хорошо, но даже великолепно. Я не видел такого волнения, которое я увидел у тех, кто её читал. Я услышал наивысшие комплименты. И от редакции, и от литераторов. Меня тут упросили читать. Читал писателям (в небольшом кругу). Два дня. Такой реакции мне еще не приходилось видеть. Кстати, скажу. Редакция „Октября“ дала книгу на проверку Сперанскому[1259]. Тот дал наивысший отзыв. Сказал, что с точки зрения науки это точно. Не сделал никаких поправок… В общем, книга произвела большой шум»[1260]. И затем следуют наиболее существенные для нашего сюжета строки о книге: «Сейчас её читают в ЦК. После чего она пойдет в № VI „Октября“. Если, конечно, цензура не наложит руку. Редакция уверена, что ничего не случится. Я не очень».

Итак, окончательное разрешение печатать повесть Зощенко должен был дать Агитпроп ЦК (независимо от первоначального устного заключения Еголина). 26 июня Зощенко пишет тому же адресату: «Работаю по 20 часов в день — обещал до 1 августа сдать всю книгу. В VI и VII книгах „Октября“ идут первые 7 глав. Так что июнь и июль у меня самые тягостные месяцы. Сегодня закончил VIII и IX главы. Осталось 3 листа»[1261].

По-видимому, именно из-за повести Зощенко цензура задерживает номер, и редакция, чтобы не просрочить выпуск журнала, вынуждена выпустить сдвоенный номер, однако материал Зощенко в него включен только из первоначального № 6[1262]. Наконец, 20 июля 1943 года этот сдвоенный № 6–7 «Октября»[1263] с началом повести Зощенко подписывают в печать; М. М. в письмах называет его по-прежнему шестым (для него он и есть шестой — продолжение повести из № 7 в сдвоенный номер не вошло). Напечатаны: предисловие, «Пролог», «Я несчастен и не знаю почему», «Опавшие листья» и «Заключение», заканчивающееся редакционной справкой: «Продолжение следует».

6 августа 1943 года Зощенко пишет Л. Чаловой: «Дела мои идут хорошо… Октябрь № 6 видел только сигнальный. Пока не получил. В № 7 (теперь это уже № 8. — Б.Ф.) идет 2-я часть. Третья готова и сдана. Финал (листа 2–3) не написал, только в набросках. Но финал я вовсе не уверен, что напечатают, и оттого не тороплюсь»[1264]. № 8 журнала снова задерживает цензура.

В письме 10 сентября 1943 года Зощенко сообщает: «В общем, две части ЦК пропустил». Но опять-таки произошла задержка, и редакция снова вынуждена выпускать сдвоенный номер, но она уже к этому готова и выпускает его действительно удвоенного объема[1265] — включив незощенковский материал из подготовленных № 9 и часть № 10, т. к. снова Зощенко печатается порцией только из подготовленного прежде № 7. Сдвоенный № 8–9 был подписан в печать лишь 27 сентября и вышел в свет в октябре. В нем были напечатаны главы «Страшный мир», «Перед восходом солнца» и «Черная вода». Публикация заканчивалась редакционным объявлением: «Продолжение следует» — т. е. повесть должна была печататься еще, по меньшей мере, в двух номерах. Таким образом за 4 месяца журнал смог напечатать только половину повести Зощенко (в объеме предполагавшемся для двух первоначально несдвоенных номеров).

Опасный характер всех этих задержек и сбоев Зощенко, конечно, хорошо понимал, поэтому все в том же письме 10 сентября он пишет довольно мрачно: «Хотел „облагодетельствовать“ человечество… Предвижу брань и даже скандал. Редакция хотела устроить диспут до напечатания. Но Сперанский не посоветовал, сказав, что диспут устроим, опубликовав книгу»[1266]. Были в этом письме и выражения несомненного смятения: «Я тут было хотел вообще не печатать книгу. Получается столь интимно и откровенно, что стало мне не по себе. Верней, я хотел прекратить печатание после 1-й части… Решил положиться на судьбу — втайне надеюсь, что всю книгу не напечатают, где-то запнется. Скорее всего, III и IV части цензура не пропустит. Кроме утешения от этого ничего не получу».

Видимо, из-за очередной задержки журнала редакция подготовила сдвоенный № 10–11 с III частью повести, оставив последнюю её часть для № 12. 29 октября Зощенко писал жене: «Эти дни у меня тягостные — кончаю книгу (IV часть). Я думал, что после III части отдохну месяц. Но редакция должна закончить печатание в этом году, таким образом дать последнюю часть в декабрьской книжке… В общем, к 1 числу должен сдать всю книгу»[1267].

Однако в начале ноября 1943 года последовало запрещение дальнейшего печатания повести Зощенко. Заметим, что последним в 1943 году номером «Октября» оказался № 10; он был подписан к печати лишь 27 декабря и появился в новом 1944 году в объеме всего 119 страниц.

Слова в письме Зощенко: «Втайне надеюсь, что всю книгу не напечатают» оказались на самом деле всего лишь стремлением подготовить любящего человека, который за него деятельно «болеет», к ожидаемой катастрофе. На самом деле Зощенко надеялся совсем на другое: что книжка его проскочит цензуру (недаром полный её текст одновременно был сдан им в издательство «Советский писатель», откуда, как только стало известно о запрете, рукопись вернули автору). По мысли В. А. Каверина, «Первая часть написана ради второй. В ней Зощенко пытается объяснить психологическую сущность фашизма, и тогда шестьдесят два рассказа — примера из личной жизни — оказываются необходимыми, становясь на место»[1268] — получилось же так, что вторую часть читатели не увидели, и эти 62 рассказа повисли, ожидая публичного разгрома.

Зная, что повесть запрещена в Агитпропе ЦК, Зощенко понимал, что спасти её может только один человек. 25 ноября 1943 года он обращается с письмом к Сталину[1269]. Это его первое письмо вождю; сочиняя его, Зощенко пользовался советами академика А. Д. Сперанского. Письмо содержит краткую защитную автоаннотацию повести, информацию о запрете её (здесь Зощенко употребляет дипломатичную формулу: «Книгу начали печатать. Однако, не подождав конца, критика отнеслась к ней отрицательно. И печатание было прекращено» — таким образом, Сталин должен был заключить из письма, что Зощенко просит вождя выступить не против решения ЦК, где располагали полным текстом повести, о чем-де писатель не знает, а всего лишь против неких критиков в журнале). Заканчивалось письмо конкретной просьбой: «Я беру на себя смелость просить Вас ознакомиться с моей работой, либо дать распоряжение проверить её более обстоятельно и, во всяком случае, проверить её целиком. Все указания, которые при этом, будут сделаны, я с благодарностью учту».

Ответа Зощенко не получил. В секретариат Сталина письмо поступило 26 ноября, а в ночь с 24-го на 25-е в обстановке сверхсекретности Сталин поездом отбыл из Москвы в направлении Баку[1270] — 28 ноября в Тегеране началась его встреча с Рузвельтом и Черчиллем.

Поскольку автограф письма Зощенко хранится не в архиве Сталина, а в фонде Агитпропа ЦК (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125) и никаких пометок на нем нет (судя по обеим независимым публикациям — см. примеч. 35), то, скорей всего, подлинник письма сразу был передан в Агитпроп[1271] (Зощенко считал, что его письмо попало к Щербакову[1272]). Сталин письмо не читал (маловероятно, чтобы в начале декабря, когда он вернулся в Москву, ему доложили о письме Зощенко).

Запрет на продолжение печатания повести Зощенко, сообщенный Агитпропом ЦК журналу «Октябрь» в ноябре 1943 года, не сопровождался никакими печатными документами. Первая официальная бумага, содержащая негативный отзыв о повести «Перед восходом солнца», датирована 2 декабря 1943 года (т. е. после поступления в Агитпроп письма Зощенко Сталину[1273]) — это идентичные докладные записки Маленкову и Щербакову за тремя подписями: начальника Агитпропа ЦК Г. Александрова, его заместителя А. Пузина и… завотделом художественной литературы А. Еголина. Этот документ содержит критический обзор работы журналов «Октябрь» и «Знамя», главными «жертвами» которого оказались Сельвинский и Зощенко. «Анализ» повести Зощенко занимает в нем наибольшее место — и начинается с разгромного вывода: «В журнале „Октябрь“ (№ 6–7 и № 8–9 за 1943 г.) опубликована пошлая, антихудожественная и политически вредная повесть Зощенко „Перед восходом солнца“»[1274]. Понятно, что этой формулировкой Александров наступательно защищал «честь мундира» Агитпропа, утверждая правильность решения его Управления о запрете продолжения повести Зощенко. (Замечу, что главная рекомендация этой докладной записки: «Управление пропаганды считает необходимым принять специальное решение ЦК ВКП(б) о литературно-художественных журналах» — была осуществлена лишь в 1946 году и, так получилось, журналов «Октябрь» и «Знамя» непосредственно не задела).

В тот же день, 2 декабря 1943 г. на основе докладной записки Агитпропа было принято постановление Секретариата ЦК ВКП(б) «О контроле над литературно-художественными журналами», содержавшее в преамбуле критику Агитпропа (понятно, не по причине запрета окончания повести Зощенко): «Отметить, что Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и его отдел печати плохо контролируют содержание журналов, особенно литературно-художественных. Только в результате слабого контроля могли проникнуть в журналы такие политически вредные и антихудожественные произведения, как „Перед восходом солнца“ Зощенко…»[1275]. Критикуя Агитпроп, Секретариат ЦК не оставил камня на камне от повести Зощенко: Управлению вменялось в вину именно разрешение печатать начало повести Зощенко (что, к слову, не могло не напугать лично Еголина). Этим же постановлением к журналам «Новый мир», «Знамя» и «Октябрь» приставлялись ответственные от Агитпропа, относительно которых в постановлении было записано: «Установить, что наблюдающие за этими журналами несут перед ЦК ВКП(б) всю полноту ответственности за содержание журналов»[1276].

На следующий день Секретариат ЦК издал еще одно постановление, «О повышении ответственности секретарей литературно-художественных журналов», в котором повесть Зощенко была аттестована как «антихудожественная и пошлая»[1277].

Оперативность этих решений и резкость их тона при повторяемости разоблачительных формулировок позволяют увидеть за всем этим желание Маленкова и Щербакова (да и Александрова) показать цензурное рвение в отсутствие хозяина вопреки скудости аргументов. То, что Сталин писателя Зощенко не любил, они, скорей всего, знали. Но градации нелюбви у Сталина были широкими: «сволочь» было написано вождем все же на прозе Платонова (резолюция, как ни странно, оказалась не расстрельной) или в сороковые годы убийственные слова, сказанные Маленкову: «С этим человеком нужно обращаться бережно, его очень любили Троцкий и Бухарин» (это о Сельвинском)[1278]. Однако индивидуально нелюбимых писателей-одиночек Сталин не смешивал с «враждебными» группами (здесь он был беспощаден); индивидуально нелюбимого вождем писателя могли жизни и не лишить. Зощенко, наверное, злил Сталина меньше, чем Платонов. Но злил. Существует много версий на этот счет, особенно о зощенковских рассказах ленинского цикла (мало интересных), где вождь де узнал себя в одном усатом персонаже, сопровождавшем Ленина, и рассвирепел[1279]. Но все это догадки и домыслы, придумать подобное не трудно. Агитпроповцы, возможно, что-то чуяли, но запрещать Зощенко на корню не замахивались. Письмо Зощенко Сталину заставило их на всякий случай «критику» усилить, и он заработал титул «пошляка».

Таким образом, в отличие от случая Федина, случай Зощенко оказался существенно более мрачным для писателя — и его обращение к Сталину лишь ухудшило дело.

Опираясь на решение Секретариата ЦК, Агитпроп тотчас же развил соответствующую деятельность. Выполняя заказ Агитпропа, погромная газета «Литература и искусство» уже 4 декабря опубликовала статью Л. Дмитриева (знакомого нам по травле Федина) «О новой повести Зощенко», где писатель именовался «мещанским хлюпиком, нудно копающимся в собственном интимном мирке». Это было первое публичное поношение повести «Перед восходом солнца». В тот же день Зощенко пишет жене в Ленинград, пытаясь смягчить впечатление от газетной атаки: «Меня тут немного прорабатывают за книжку — это уж как обычно, приходится мне терпеть. Но ничего, вытерплю. Тем более, я прав»[1280].

После выхода двух постановлений Секретариата ЦК, содержавших острую критику работы журналов — органов Союза писателей, 6 декабря Агитпроп созвал заседание Президиума ССП, на котором обсуждался журнал «Октябрь». Повесть Зощенко стала главной темой обсуждения[1281]. Несмотря на выступления О. Форш[1282] и С. Маршака в поддержку Зощенко, руководители Агитпропа и генсек ССП Фадеев, поддержанные всегда готовыми «братьями-писателями» (увы, был среди них и Виктор Шкловский[1283]), заклеймили Зощенко. Правда, в этот раз (потом этого допускать не будут) М. М. был приглашен на заседание и получил слово. Зощенко еще не знал, насколько безнадежно его положение, и говорил так: «Здесь я чувствую какую-то враждебность, которую я не заслуживаю… неуважение, какого я не испытывал за все 22 года моей работы… Вы признаете мой опыт неудачным… я считаю, что я прав абсолютно… вы же не читали моей книги… Это же непрофессиональный подход»[1284].

На заседании Президиума ССП произошел еще один выразительный эпизод. В составе «бригады» Агитпропа, возглавляемой Александровым, на заседание прибыл и Еголин и, разумеется, в защиту Зощенко он не высказывался. Не высказывался, но… дрожал. Вот, что об этом рассказал летом 1944 года сам Зощенко: «Еголин в отношении моей повести до критических выступлений печати — держался другого взгляда… Еголин одобрял повесть. Но когда её начали ругать, Еголин струсил. Он боялся, что я „выдам“ его, рассказав о его мнении на заседании президиума Союза писателей, где меня ругали. Видя, что я в своей речи его не „выдал“, Еголин подошел ко мне после заседания и тихо сказал: „повесть хорошая“»[1285]… На заседании Зощенко, разумеется, «не услышали». Выступавший после него агитпроповец П. Юдин продолжал «литературный» анализ повести: «То, что напечатано, производит впечатление, что человек повернулся к народу, к войне, к задачам нашего государства задней частью, плюнул на все и копается в своем мусоре»[1286].

22 декабря 1943 года появилось закрытое (о, эта страсть к закрытости!) постановление Президиума ССП СССР «О журнале „Октябрь“ за 1943 год», повторявшее уже канонизированные обвинения против «пошлой антихудожественной повести М. Зощенко»: «Повесть Зощенко, претендуя на, якобы, „научные“ изыскания, на деле уводит читателя в область узко-личных, мелких обывательских переживаний, далеких от жизни советского народа, в особенности в дни войны. Считать грубой ошибкой журнала напечатание вредной повести Зощенко»[1287]. В тот же день Зощенко писал жене: «Вообще получилось глупо — книга была разрешена ЦК. Ученые дали замечательный отзыв. Потом кому-то из начальства не понравилось. И начали бранить. Выдержать все не так-то легко было. Тем более очень был переутомлен работой. И вдобавок грипп. Вообще все утрясется. Но предстоит много поработать, чтоб все наладить — а то, чего доброго, отнимут паек. Ну, надеюсь, до этого не дойдет»[1288].

31 декабря 1943 года редакция «Крокодила» сообщила М. М., что он выведен из её состава. За день до этого навестивший Зощенко Валентин Катаев не без злорадства изрек: «Ну, Миша, ты рухнул!»[1289].

8 января 1944 года Зощенко обратился с письмом в ЦК ВКП(б) — к А. С. Щербакову. Признав, что критика повести смутила его своей неожиданностью, он признается: «Тщательно проверив мою работу, я обнаружил, что в книге моей имеются значительные дефекты. Они возникли в силу нового жанра, в каком написана моя книга. Должного соединения между наукой и литературой не произошло… Сложность книги не позволила мне (и другим) тотчас обнаружить ошибки. И теперь я должен признать, что книгу не следовало печатать в том виде, как она есть. Я глубоко удручен неудачей и тем, что свой опыт произвел несвоевременно. Некоторым утешением для меня является то, что эта работа была не основной (это, конечно, неправда, но Зощенко вынужден защищаться — он хочет напомнить и о других своих литературных трудах военного времени — Б.Ф.). В годы войны я много работал в других жанрах…»[1290]. В конце послания М. М. напоминает о своем ноябрьском письме Сталину: «В конце ноября я имел неосторожность написать письмо т. Сталину. Если мое письмо было передано, то я вынужден просить, чтобы и это мое признание стало бы известно тов. Сталину. В том, конечно, случае, если Вы найдете это нужным. Мне совестно и неловко, что я имею смелость вторично тревожить тов. Сталина и ЦК».

Ответа на это послание Зощенко также не получил, хотя на письме имеется помета: «т. Щербаков ознакомлен»[1291].

11 января 1944 г. секретарь Ленинградского горкома ВКП(б) по пропаганде и недавний агитпроповец А. Маханов доложил Жданову о подготовленном тексте публикации против Зощенко для «Ленинградской правды» (статья «О вредной повести» в освоенном режимом жанре: «письмо группы читателей»), Жданов, познакомившись с материалом, рекомендовал назвать его «Об одной вредной повести» и усилить «нападение на Зощенко, которого нужно расклевать, чтобы от него мокрого места не осталось»; резолюция заканчивалась выводом: «Это должно пойти не в „Ленинградскую правду“, а в „Правду“»[1292]. Письмо «ленинградских рядовых читателей» напечатали в № 2 журнала «Большевик» — главного идеологического органа ЦК[1293]. Создавалось впечатление, что стоящие за антизощенковскими статьями люди соревнуются друг с другом — кто лягнет писателя сильней. В письме «читателей» выражения не выбирались: «Это грязный плевок в лицо нашему читателю… Галиматья, нужная лишь врагам нашей родины»; его вывод крут: «Мы твердо уверены, что в нашей стране не найдется читателей для 25 тыс. экземпляров (тираж „Октября“ — Б.Ф.) повести Зощенко. Редколлегия „Октября“ допустила преступную небрежность, поместив в наше время на страницах журнала это пошлое и вредное произведение»[1294].

На девятом расширенном пленуме Правления ССП, состоявшемся в феврале 1944 года, критика повести Зощенко стала куда более яростной, чем на заседании Президиума в декабре 1943-го. Серапионов Брат Николай Тихонов, занявший тогда пост Председателя Союза, по долгу службы старался наравне со всеми[1295].

В Москве жизнь Зощенко становилась все более трудной — его изгнали из гостиницы «Москва», теперь он жил по знакомым. 1 февраля Зощенко писал жене: «Резкая и даже грубая критика осложнила мои отношения с журналами… И два месяца я оставался совершенно без заработка… В общем Москва приняла меня плохо. Смех сейчас не очень-то нужен…»[1296].

Чтобы вернуться домой, в Ленинград, надо было получить разрешение тамошних властей — это было не легко. Главный редактор «Звезды» В. Саянов настоял на том, чтобы в Смольном такой вызов подписали; 2 апреля 1944 г. Зощенко вернулся в Ленинград. 28 июля 1944 г. он писал Л. Чаловой: «Почти четыре месяца я провел тут весьма одиноко и, пожалуй, уныло… Отдаю себе полный отчет, что все это не на 2–3 дня. Тут процесс длительный, так как дело не только во мне, а в новом требовании к искусству…»[1297].

Это письмо написано после того, как с Зощенко 20 июля 1944 года провел беседу сотрудник ленинградского Управления НКГБ СССР. Протокольная запись 31 вопроса и 31 ответа писателя была отправлена все в тот же Агитпроп ЦК и теперь опубликована[1298]. Отвечая на вопросы уполномоченного сотрудника страшного ведомства, М. М. вел себя в высшей степени смело; некоторые его ответы кажутся чрезмерно откровенными, понятно, что в 1944-м они были для него исключительно опасными. Например, на вопрос, кто был заинтересован в выступлении против него, Зощенко ответил: «…тут речь могла идти о соответствующих настроениях „вверху“»; очень резко говорил он о современной советской литературе («Я считаю, что литература советская сейчас представляет жалкое зрелище. В литературе господствует шаблон…»), столь же определенно отвечал и на вопрос «о судьбе писателей в революционные годы» — вспоминая покончивших с собой Маяковского, Есенина, Цветаеву, погибших в заключении Клюева и Мандельштама, трагически погибших Хлебникова и Блока, расстрелянных Корнилова и Васильева. Был задан Зощенко и вопрос: «Считаете ли вы, что вами все было сделано для того, чтобы отстоять свою повесть „Перед восходом солнца“?», на который он ответил, сохраняя последнюю надежду: «Я сделал все, но мне „не повезло“. Мы с академиком Сперанским написали письмо товарищу Сталину, но это письмо было направлено в те дни, когда товарищ Сталин уезжал в Тегеран, и попало в руки к заменявшему товарища Сталина Щербакову. А Щербаков, понятно, распорядился иначе, чем распорядился бы товарищ Сталин». Без указаний из Москвы сами «органы» ничего сделать с Зощенко не могли, а никаких конкретных указаний, видимо, не поступило, и его «острые» ответы были оставлены без последствий.

31 октября 1944 года нарком ГБ В. Меркулов в специальной «Информации» доносил Жданову о политических настроениях и высказываниях писателей. Сообщение о Зощенко было построено в основном на материалах его допроса сотрудником органов («Писатель Зощенко М. М. считает, что критика и обсуждение его повести „Перед восходом солнца“ были направлены не против книги, а против него самого» и т. д.). Вывод был достаточно определенным: «По полученным из Ленинграда сведениям, Зощенко, внешне подчеркивая стремление перестроить свое творчество на актуальные темы, продолжает писать и выступать перед слушателями с произведениями, отражающими его пацифистское мировоззрение»[1299].

Тем не менее, в конце 1944 года опалу с Зощенко сняли — его снова начали печатать в Москве и Ленинграде, театры интересовались его новыми комедиями, возобновилось издание его книг. В апреле 1946 года Зощенко награждают медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны» (награждали валом всех, но писательские списки просматривали внимательно, и Зощенко не вычеркнули). 6 июля 1946 года «Ленинградская правда» опубликовала статью о Зощенко Юрия Германа, впоследствии упоминаемую только как «подозрительно хвалебная».

В мае-июне 1946 года в Ленинграде помимо воли Зощенко произошли два события. Они были связаны с Зощенко и с журналом «Звезда». Роковая роль этих событий в судьбе писателя прояснилась лишь в августе.

В сдвоенном 5–6 номере «Звезды» её ответственный редактор Виссарион Саянов поместил небольшой детский рассказ Зощенко «Приключения обезьяны» — про то, как во время бомбежки из зоопарка тылового города сбежала обезьяна и что она увидела в городе. Эта журнальная публикация оказалась по-своему беспрецедентной: к тому времени рассказ уже был напечатан четырежды: в московской «Мурзилке» (1945. № 12) и затем перепечатан в трех книгах Зощенко, в частности, в «Библиотеке „Огонька“», выпущенной весной 1946 года (видимо, по этому изданию его и перепечатали в «Звезде»), И все-таки на сознательную провокацию, т. е. на исполнение спецзадания сверху, это не похоже. Дело в том, что в этом номере «Звезды» затеяли раздел «Новинки детской литературы»; для него редакция располагала стихами К. Чуковского и питерского детского поэта С. Погореловского, двумя рассказами малоизвестных авторов и сказкой В. Бианки. Вполне естественно, что Саянову захотелось добавить к ним рассказ писателя с «именем» и при этом не иметь дополнительных цензурных задержек. Так появился в журнале уже апробированный рассказ Зощенко. Считать, что в мае 1946 года (номер подписан в печать 11 мая) Саянов получил на сей счет спецпоручение из Москвы, нет никаких оснований (об этом речь впереди). Работавший тогда в журнале П. Капица вспоминает, что на печатание номера тогда шло три месяца и что № 5–6 вышел в конце июля[1300].

Второе событие, связанное с Зощенко и «Звездой», случилось 26 июня 1946 года: в тот день ленинградский горком ВКП(б) кооптировал Зощенко М. М. в состав редколлегии журнала[1301].

Теперь все было готово к августовскому погрому.

Декабрьское 1943 года предложение Агитпропа Маленкову и Щербакову о необходимости принять специальное решение ЦК по литературно-художественным журналам, чтобы приструнить писателей, не умерло своей смертью (в отличие от Щербакова, который умер в 1945 году). Вопрос не был в том — ударить или не ударить по журналам, вопрос был в том, по каким именно журналам ударять. Как выяснилось, именно на этом вопросе схлестнулись интересы двух конкурирующих «фирм»: Жданова и Маленкова (их борьбу Сталин, пожалуй, даже поощрял). Маленков курировал Москву, Жданов — Ленинград; в этом смысле география стала полем их схватки. Кадровое противостояние их (борьба за звание «любимого ученика т. Сталина») в 1946 году шло с переменным успехом: мартовский пленум ЦК избрал секретаря ЦК Маленкова членом Политбюро, и он сравнялся со Ждановым, но майский пленум освободил его от поста секретаря ЦК, и Маленкова на время даже «сослали» в Среднюю Азию. В это время Жданов провел немало своих питерских людей в аппарат ЦК. Однако, не без помощи Берии, Маленков смог еще летом вернуться в столицу, где снова стал вести заседания Оргбюро ЦК. Таково было положение обоих «любимых учеников» к августу 1946 года.

18 апреля 1946 года, выступая на совещании работников аппарата ЦК ВКП(б) по вопросам пропаганды, Жданов огласил мнение тов. Сталина о главных литературно-художественных журналах страны. Толстых журналов было тогда всего четыре: три московских — «Новый мир», «Знамя», «Октябрь» и ленинградская «Звезда». Московские журналы сдавали подготовленные номера на проверку в ЦК, «Звезда» — в ленинградский горком. Ответственность за московские журналы нес и ЦК, за «Звезду» — только ленинградский горком. Тов. Сталин лучшим признал «Знамя» (в 1944 году по нему принималось критическое постановление ЦК и, таким образом, признавалось, что оно существенно улучшило его работу), вторым был назван «Октябрь» (который разнесли в 1943 году за повесть Зощенко, по которому тоже было принято секретное постановление ЦК, и вот он тоже улучшился), меньше вождю понравилась питерская «Звезда» и, наконец, «самым худшим» был назван «Новый мир»[1302]. Эта оценка была безусловным ударом по Г. Ф. Александрову, которого в декабре 1943 года назначили куратором «Нового мира» от ЦК. Замечу, что Александров был человеком скорее Маленкова, чем Жданова. Апрельский доклад Жданова установил ориентиры в пропагандистской кампании по журнальной части на ближайшее время, ориентиры не всем приятные.

Эти ориентиры резко изменились в самом начале августа 1946-го. Общепринятой ясности в этом вопросе нет. Д. Бабиченко, например, о начале августа 1946 года пишет вообще загадочно: «А потом что-то произошло в Москве»[1303].

Мне кажется наиболее правдоподобной простая гипотеза. Тов. Сталин, регулярно читавший в ту пору все толстые журналы, ознакомился с вышедшим в конце июля в Ленинграде сдвоенным номером «Звезды»; увидев рассказ не любимого им Зощенко, прочел его и воспринял как пасквиль, прикрытый невинной рубрикой «Новинки детской литературы». Гнев его, видимо, пролился непосредственно на руководителя Ленинграда т. Жданова, который немедленно поручил Управлению Агитпропа подготовить докладную записку и проект постановления ЦК — вопрос о выборе журнала для битья решился помимо воли Жданова. Надо полагать, что именно Жданов указал Агитпропу в качестве второй мишени в Ленинграде (одной было, несомненно, мало) имя А. А. Ахматовой, поскольку он лично руководил в октябре 1940 года запрещением её сборника «Из шести книг» и владел некой аргументацией на её счет[1304].

Уже 7 августа 1946 года Александров и Еголин представили на имя Жданова докладную записку Управления Агитпропа о неудовлетворительном состоянии журналов «Звезда» и «Ленинград» и неопубликованный до сих пор проект соответствующего постановления ЦК. В докладной записке были перечислены все произведения из ленинградских журналов, к которым можно было хоть за что-нибудь придраться. Применительно к Зощенко записка содержала главное обвинение: «Описание похождений обезьяны автору понадобилось только для того, чтобы издевательски подчеркнуть трудности жизни нашего народа в дни войны… Автор оглупляет наших людей»[1305]. Имелся в докладной записке и обычный в таких случаях абзац с критикой ленинградских партийных органов; эта критика сравнительно мягкая: «Ленинградский горком ВКП(б) не уделяет достаточного внимания литературно-художественным журналам, не замечает крупных идейных ошибок в содержании произведений, опубликованных в „Звезде“ и „Ленинграде“, не руководит работой редакций»[1306]. Если бы от Сталина исходила более жесткая критика ленинградского горкома, то Жданов, думаю, не посмел бы её сильно смягчить и несомненно проинформировал бы о ней (в установочном порядке) Александрова, что, в свою очередь, нашло бы отражение в докладной записке. По-видимому, установку на резкую критику ленинградских парторганов Агитпроп тогда не получил. Не исключено, что Жданов перед заседанием Оргбюро познакомил Сталина с докладной запиской Агитпропа[1307].

8 августа 1946 года шесть сотрудников ленинградских журналов (три — от редколлегии «Звезды» и три — от «Ленинграда») были без объяснения причины срочно вызваны в Москву и в тот же день отбыли в столицу на «Красной стреле». В пути они обнаружили, что этим же составом в столицу направляются секретари горкома Попков и Широков. «„Что же такое стряслось?“ — принялись гадать мы, — вспоминал один из шестерки П. Капица. — Обсудили многие материалы, напечатанные в последних номерах журналов, но никому и в голову не пришло вспомнить „Приключения обезьяны“»[1308]. Об этой, в общем-то, высосанной из пальца причине скандала посланцы питерских журналов узнали утром в Агитпропе ЦК, где их принял Александров, «приглушенным тихим голосом» объяснивший гостям причину их вызова вечером на Оргбюро ЦК. (Рассказ «Приключения обезьяны», — сказал он — переполнил чашу весов). В. Саянов, входивший в шестерку, рассказывал потом сыну Зощенко, как, вопрошая на заседании Оргбюро ЦК: «Что это? По-моему это пасквиль», — Сталин потрясал номером «Звезды»[1309].

Неправленая стенограмма заседания Оргбюро, прошедшего в Кремле вечером 9 августа, опубликована[1310]. Участникам, сидевшим в зале за индивидуальными столиками, позволили записывать, что они успевали (канва напечатанных фрагментов записей Капицы в общем соответствует опубликованной стенограмме; при этом Капица замечает, что «протокола этого заседания, как мне известно, нет»[1311] — т. е. стенографисток в зале он не заметил).

Поскольку «стенограмма» велась не сразу, приведу запись начала заседания, сделанную А. А. Прокофьевым[1312]:

«Заседание Оргбюро ЦК от 9. VIII. 1946. Начало 8 ч. 05 вечера.

Андрей Ал. Жданов открывает заседание и предоставляет слово для доклада т. Александрову.

Т. Александров докладывает об ошибках, совершенных руководителями журналов „Звезда“ и „Ленинград“. Говорит об идейно порочных произведениях, напечатанных за последнее время в этих журналах. Называет имена Л. Борисова, В. Кнехта, Б. Ягдфельдта (так! — Б.Ф.), Г. Гора, говорит об упадочных, пессимистических стихах Ахматовой, Комиссаровой, Садофьева, о критических статьях С. Спасского, который расхваливал творчество Ахматовой. Отмечает, что была напечатана хорошая пьеса Б. Лавренева. Т. Александров с возмущением говорит о безобразном пасквиле Зощенко — рассказе „Приключение обезьянки“, получается, что обезьяна пример для человека. Реплика Сталина: — … и каков автор? К какому разряду зверей принадлежит?

Далее т. Александров говорит об ошибках журнала „Ленинград“, говорит о неудачных стихах И. Сельвинского о Севастополе, о клеветнической пародии Хазина „Онегин в Ленинграде“, о безыдейном, слабом рассказе Варшавского и Реста „Случай под Берлином“. В чем причина ошибок?

Сталин: …материала не хватает.

<Александров> …очевидно наши писатели попали под влияние Зощенко и Ахматовой. — Выпускается „Звезда“ небрежно, нет ни месяца, ни адреса, приводит и другие примеры небрежности… Зачитывает проект решения… т. Жданов предлагает слово Саянову»[1313].

С выступления Саянова заседание стенографировалось, однако, например, в записях Прокофьева есть реплики, не вошедшие в «стенограмму». Например, Жданов прервал выступление главного редактора журнала «Ленинград» Б. Лихарева репликой: «У вас часто печатается Зощенко… „Случай на Олимпе“ и т. д.», на что Лихарев ответил: «У меня регламент», а Сталин ему заметил: «Говорите сколько хотите»[1314]. Или, например, запись уточняет, что в ответ на пассаж Попкова о том, что писатели преклоняются перед Зощенко, именно Левоневский заметил ему: «В „Лен. Правде“ органе ГК похвалили Зощенко безудержно»[1315].

Брань Сталина и наскоки Маленкова на том заседании были главным двигателем обсуждения. Ленинградских писателей эта брань и эти наскоки, естественно, перепугали, и Саянов побоялся сообщить Сталину, что злополучный рассказ Зощенко уже неоднократно публиковался. О том, что ленинградский горком кооптировал Зощенко в состав редколлегии «Звезды», на заседании Оргбюро Сталин, возможно, узнал от Попкова[1316] (в № 5–6 этого сообщить еще не успели). Видимо, боясь быть наказанным за такую кооптацию, Попков поспешил сказать, что он на том заседании горкома не присутствовал, но Зощенко всячески рекомендовали сами писатели. «Зачем Зощенко утвердили?» — переспросил Маленков, и тут Попков нашел смелость взять вину на себя: проглядел это решение.

В ходе обсуждения Маленков наскакивал на ленинградцев, а Жданов больше помалкивал, только в конце бросил реплику: «В свое время места мокрого не оставили ленинградцы от Зощенко» — таким способом он защищал ленинградский горком (эту линию он избрал для себя и в дальнейшем: не выбирая выражений громил Зощенко и Ахматову, полагая, что тем самым смягчает удар по своему горкому). Но Маленков на заседании Оргбюро продолжал гнуть свое, подчеркивая непростительные ошибки ленинградской парт-власти.

Странным образом в опубликованной «стенограмме» отсутствует выступление Сталина (Капица пишет, что оно продолжалось «не менее десяти минут» и приводит свою запись его[1317]). Приведу выступление Сталина по записи Прокофьева:

«Журналы не могут быть аполитичными. Некоторые думают, что политика дело правительства, дело ЦК. Написал человек красиво и все. А там есть плохие вещи, вредные места, которые отравляют сознание молодежи. В этом у нас и расхождение с писателями, занимающими руководящие посты в журналах. Мы требуем, чтобы наши писатели воспитывали молодежь идейную, а Зощенко проводник безыдейности. Почему я недолюбливаю людей вроде Зощенко, потому что он пишет что-то похожее на рвотный порошок. Можем ли мы терпеть на посту руководителей людей, которые это пропускают в печать. Советский строй не терпит безыдейности. Зощенко пишет — а другие заняты, мало пишут. Вот он и воспитывает. И все это называется аполитичным отношением со стороны руководителей. Мы видим, что отношение среди писателей и редакторов не политические, а приятельские, проистекающие из аполитичности. И в результате пропускают гниль. Все это идет за счет правильного воспитания молодежи. Спрашивается, что выше? Ваши приятельские отношения или вопросы воспитания? Человек, который не способен сам себя раскритиковать, такой человек не может быть сов.<етским> человеком — руководителем — он трус. У него нет мужества. Он боится сказать правду о себе. Он боится критики, а мы приветствуем такую критику. Болезнь запускать нельзя — чем скорей и быстрей будет обнаружена болезнь — тем лучше. Критику надо встречать мужественно. Вечером подводить итоги за каждый день — а не мог ли я сделать лучше? Только при этих условиях можно совершенствоваться. Этого тоже не хватает у наших руководителей литературы. Практически, что вытекает. Есть ответ.<ственный> редактор. Есть и безответственный, а кто главный? Кто отвечает за направление журнала? Должен быть редактор и при нем ред. коллегия. У него и у ред. коллегии должно быть чувство ответственности перед государством и партией, нужно, чтобы редактором был человек, который имеет моральное право критиковать писателей, а если вы посадите туда олуха царя небесного то ничего не получится. Нужен авторитетный человек. Пусть он скажет, что плохо и что хорошо, и, чтобы ему поверили. Это поможет писателю улучшить работу. Чтоб это был человек способный критиковать и помогать людям. Не может быть правила — никого не обижать. Если у Ахматовой есть чепуха — то у вас должно быть мужество прямо про это сказать. Зачем поэтессу-старуху приспосабливать к журналу. У нас журнал не частное предприятие. Есть в Англии лорды. Которые содержат журналы, а у нас журнал государственный, журнал народа и он не имеет права приспосабливаться к вкусам людей, которые не хотят признавать наш строй. Разве Ахматова может воспитывать молодежь? Разве этот дурак — балаганный писака Зощенко может воспитывать? Надо не считаясь с авторитетом Зощенко и др. сказать им правду в глаза. Поэтому и редакторов нужно таких подобрать, которые считались бы с интересами государства. Редактор должен вести свое дело мужественно, не оглядываться. Что касается журнала „Звезда“, то здесь было напечатано много хорошего, но плохого еще больше. Я бы хотел, чтобы Саянов там остался. Если он имеет для этого достаточно мужества, если он способен сделать все, чтобы „Звезда“ не превратилась в почтовый ящик, а в журнал руководящий — то я бы высказался за Саянова. Говорят, что у него характер слаб — воли мало, не знаю… О проповедниках безыдейности. Не нам же переделывать свои вкусы, не нам же приспосабливать свои мысли и чувства к Зощенкам и Ахматовым. Пусть уж они перестраиваются сами. А кто не хочет перестраиваться, пускай убирается ко всем чертям…

Вот т. Саянов молчит, а в журнале не обозначено ни адреса, ни в каком даже месяце вышел. (Журнал „Ленинград“). Вижу материала не хватает. Неслучайно двойные номера. Может быть лучше дать побольше бумаги и объединить писателей вокруг одного журнала. Трагедии тут нет как говорил Вишневский[1318] — это называется рационализацией (смех). Пойдут дела хорошо, можно открыть второй и третий и даже пятый журнал. А пока лучше иметь один журнал, да хороший, чем два хромающих. Теперь о тех, кто приезжает с фронтов. Мы не должны их ставить на литературный „пьедестал“ — а если в литературном отношении слаб? Чинов много, а пишут плохо. Пусть вас ордена не смущают. Не на ордена надо смотреть, а на то, как и что пишут… Когда пишешь, учись уважать людей, а не научишься, не будешь уважаем…. Вы думаете они на фронте многому научились (в лит. отношении)? У нас 12 ½ миллионов стояло под ружьем, разве можно предположить, что они все ангелы… Пишешь хорошо — почет и уважение, плохо — учись писать лучше»[1319].

Тон речи Сталина едва ли не отеческий (хотя, конечно, в ней можно прочесть разные нюансы) — это обычный прием: Сталин знал, что аппарат со всей присущей ему жесткостью не допустит больше «ошибок» в литературе, что ему достаточно лишь погрозить пальцем писателям, понимая, что все и так смертельно перепугаются, а он, в очередной раз, произведет впечатление строгого, но заботливого и мудрого отца страны.

Решение о закрытии журнала «Ленинград», на чем настаивал Сталин, было принято сразу же на заседании Оргбюро, хотя все выступавшие писатели и просили вождя сохранить журнал. Решение по журналу «Звезда» поручили подготовить комиссии во главе со Ждановым, в неё был введен и Маленков.

Стрелы в адрес ленинградского горкома ВКП(б), который «проглядел крупнейшие ошибки журналов, устранился от руководства журналами и предоставил возможность чуждым советской литературе людям, вроде Зощенко и Ахматовой, занять руководящее положение в журналах», а так же «допустил грубую политическую ошибку», кооптировав Зощенко в состав редакции «Звезды»[1320] — эти стрелы, включенные в постановление ЦК и работавшие против Жданова (он десять лет руководил городом: с 1934 по 1944), надо думать, направлялись рукой Маленкова и его людей (в докладной записке Агитпропа все было куда мягче).

14 августа проект постановления был одобрен; в тот же день Жданов выехал в Ленинград его «разъяснять».

Интрига против ленинградского горкома, скрытая в постановлении ЦК, разумеется, не имела заметного резонанса в обществе, а вот беспардонно грубый, жестокий и несправедливый удар по Зощенко и Ахматовой был воспринят в разных кругах общества хотя и по-разному, но одинаково серьезно.

В связи с событиями 1946 года никому не приходило в голову слово «маленковщина», но слово «ждановщина» в революционную пору перестройки было на устах у всех[1321]. Понятно, что оба термина имеют одинаково неточный смысл, как и пресловутая «ежовщина», — они вуалируют роль «главного организатора и вдохновителя всех побед советского народа». Конечно, товарищ Сталин не имел в виду уничтожить писателя Зощенко как такового. Он просто хотел серьезно погрозить пальцем этому автору «пошлых рассказов» и заодно всем писателям советской страны (прошу простить за неминуемый акцент).

Поэтому Зощенко, как и Ахматова, исключенный вскоре из Союза писателей и лишенный продуктовых карточек, арестован не был[1322]. Ну, а то, что кампания 1946 года убила великого писателя, хотя он и прожил еще 12 лет — это, по возможной мысли товарища Сталина, говорило всего лишь о неспособности писателя Зощенко войти в настоящую советскую литературу.

Прочие события шли своим ходом. Жданов в 1948 году при загадочных обстоятельствах умер. А через год, в 1949 году, Маленков прокурировал «ленинградское дело», стоившее жизни многим партийным руководителям Ленинграда (в частности, Попкову, выступавшему на Оргбюро ЦК 9 августа 1946 года). Уничтожение креатуры бывшего конкурента могло быть полезно Маленкову и потому могло его интересовать (о том, что вскоре его самого исключат из «великой партии Ленина-Сталина», он не догадывался). Писатель Зощенко Маленкова не интересовал вообще.

Писательская публика (в своем большинстве) отнеслась к постановлению 1946 года «с пониманием». Вернувшийся с войны поэт Д. Самойлов записал 28 августа 1946 года: «Совершенно ясно, что послевоенный поворот в политике уже произошел. Литературное мещанство его не расчухало… Как всегда, литература отстала от политики. Решение ЦК спасает литературу от провинциального прозябания. Генеральный путь литературы — широкие политические страсти…»[1323].

КПСС много лет зубами держалась за постановление 1946 года, ни за что не желая его отменять. В кризисных литературных ситуациях это подлое постановление неизменно вынимали из нафталина и трясли им, подводя базис под борьбу с литературным инакомыслием. В спокойные времена о постановлении 1946 года вспоминали только в обязательных лекциях по истории КПСС — дуря головы всем студентам страны. Когда в подцензурных мемуарах «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург очень осторожно, но с нескрываемой горечью написал, что это постановление «на восемь лет определило судьбы нашей литературы»[1324] — цензура железно вычеркнула эти слова, полагая, что постановление 46-го года будет определять означенные судьбы вечно.

Заколдованная книга, или Бремя памяти

В 1920-е годы Серапионы категорически не соглашались с идеологическим клеймом «врага», приклеенным к Льву Лунцу. Они все искренне и справедливо считали себя литераторами, рожденными революцией, и впоследствии, давно уже став советскими писателями, о политическом содержании былых своих поступков, суждений и споров старались не помнить. Они дожили до старости, любили фрагментарно вспоминать годы литературной молодости, и чувство некоторой вины перед Лунцем, оставшимся молодым и начисто неизвестным стране, время от времени посещало их.

Константин Федин был первым, кто спустя годы напомнил читателям о Лунце; он сделал это в книге «Горький среди нас» (ее первая часть была напечатана в шестом, предвоенном, номере «Нового мира» за 1941 год, а вторая, написанная в эвакуации в Чистополе, появилась в печати три года спустя). Портрет Горького Федин дал на впечатляющем фоне всей литературной жизни Петрограда начала 1920-х годов, так что страницы о Серапионах оказались там естественными. Федин вспоминал, как возникло содружество «Серапионовы Братья», какие литературные споры вели Серапионы, причем о резких своих столкновениях с Лунцем он рассказывал с интонацией щемящей грусти. «На углу Троицкой — что-то среднее между пивной и кафе, — вспоминал Федин. — За узеньким столиком с пивными бутылками, на мраморе которого бледно меркнет поздний свет, тесно и неудобно сидим мы, все, кто остался в живых, девять из десяти, или только с ощущением, что все, кроме одного, который никогда больше не будет с нами: в этот день, поутру, пришло известие о смерти Льва Лунца. Мы вспоминаем о нем все, что можно вспомнить, и мы с грустною усмешкой спорим — кто следующий? — потому что Лунц ушёл первым»[1325].

Книгу Федина (особенно ее вторую часть) подвергли жестокому разносу (в «Правде» и в ходе последовавшей за ней «дискуссии» на собрании в Союзе писателей, где П. Павленко назвал книгу Федина «клеветой», а М. Шагинян признала ее «вредной»[1326]). Разнос книги Федина (первый и последний в его литературной карьере) был опасен еще и тем, что вписался в кампанию — первую за время войны — травли писателей. С тех пор Федин писал так, чтобы, не дай Бог, не вызвать неудовольствия властей[1327].

Кампания 1943–1944 годов была лишь цветочками. Ягодки последовали в августе 1946 года. Выбор в качестве основной мишени кампании Серапиона М. М. Зощенко определил и мощь рикошетного удара в сторону Льва Лунца, прежде неведомого «вождям» сталинского Политбюро. Подробно о развитии событий речь шла в сюжете «Летом 1946-го, или Сороковые, роковые…».

10 августа 1946 года министр госбезопасности СССР В. С. Абакумов представил секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецову «справку» на Зощенко, в которой сообщалось: «Зощенко являлся членом литературного содружества „Серапионовы братья“ — группировки, вредной по своему идеологическому характеру (характерная лексика! именно „группировка“, т. е. нечто сугубо враждебное — группировка врага! — и подлежащее уничтожению — Б.Ф.). <…> По Ленинграду близок с писателями Слонимским, Кавериным, Н. Никитиным (бывшими членами литературной группировки „Серапионовы братья“)»[1328]. Сохранился и донос А. Еголина на Зощенко и его друзей: «Хорошие взаимоотношения Зощенко, Слонимского и Каверина относятся еще к 1926 году <?>, к периоду создания этими лицами <?> группы „Серапионские <так!> братья“, представляющей собой идеологически и политически вредную оппозицию в писательской среде»[1329].

В конспекте доклада Жданова на собрании писателей Ленинграда значилось: «Кто такой Зощенко? Его физиономия. „Серапионовы братья“»[1330], а когда ждановские помощники подбирали ему необходимые цитаты высказываний Зощенко серпионовской поры из «Литературных записок» 1922 года, всплыла и декларация Лунца «Почему мы Серапионовы Братья». Так имя Лунца попало в доклад Жданова: «Позвольте привести еще одну иллюстрацию о физиономии так называемых „Серапионовых братьев“. В тех же „Литературных записках“ № 3 за 1922 год другой серапионовец Лев Лунц так же пытается дать идейное обоснование того вредного и чуждого советской литературе направления, которое представляла группа „Серапионовы братья“. Лунц пишет: „Мы собрались в дни революционные, в дни мощного политического напряжения — „кто не с нами, тот против нас!“ — говорили нам справа и слева. — „С кем же вы, Серапионовы Братья? С коммунистами или против коммунистов? За революцию или против революции?“ С кем же мы, Серапионовы Братья? Мы с пустынником Серапионом <…> Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь. И как сама жизнь, оно без цели и без смысла: существует, потому что не может не существовать“. Это и есть проповедь гнилого аполитицизма[1331], мещанства и пошлости»[1332].

С тех пор не только об издании произведений Лунца, но даже и о сколько-нибудь положительном упоминании его имени в СССР нечего было и мечтать. Когда уже после смерти Сталина, в 1954 году, Вениамин Каверин, столь много впоследствии сделавший, чтобы «пробить» книгу Лунца, написал и опубликовал статью «Горький и молодые»[1333], рассказав в ней о первом визите Серапионов к Горькому — в этой публикации напрасно было бы искать само слово Серапионы, равно как и фамилию Лунца — это были заведомо недопустимые цензурой слова.

В 1956 году (в пору XX съезда КПСС, разоблачившего сталинские преступления, но не отменившего постановление 1946 года) вышел 38-й том 2-го издания Большой Советской Энциклопедии с заметкой «Серапионовы братья», подтвердившей неизменность официальной идеологической оценки этой группы: «литературная группа, возникшая в Петрограде в 1921 г. и существовавшая до середины 20-х годов <…> Идейно порочные установки группы проявились в идеологических взглядах на искусство, в отрицании общественного значения литературы, пропаганде безыдейности, аполитичности искусства. Теоретиком группы был писатель Л. Лунц. Вредное влияние „Серапионовых братьев“ особенно сказалось на творчестве М. Зощенко, подвергшегося критике в постановлении ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. Для некоторых писателей, входивших в группу „Серапионовых братьев“ (Вс. Иванов, Н. Тихонов, К. Федин, В. Каверин, М. Слонимский, Н. Никитин и др.) влияние ее взглядов было непродолжительным, преодолев его, эти писатели создали значительные произведения в духе социалистического реализма».

Эта заметка реабилитировала М. Слонимского, мимоходом упомянутого в постановлении 1946 года за «ошибочный» рассказ «На заставе» и подвергавшегося несколько лет за это третированию со стороны руководства ленинградского отделения Союза писателей; остальных «перековавшихся» Серапионов в кампанию 1946 года не тронули. Характерная реакция на заметку из БСЭ приводится в «Дневниках» К. И. Чуковского: «4 марта 1956 <…> в новом томе Советской энциклопедии напечатано, будто Лунц (Лева Лунц, мальчик) руководил (!?) „Серапионовыми братьями“, из руководимой им группы единственный остался последователь… Зощенко!!! Как удивился бы Лева, если бы прочитал эту ложь»[1334].

В годы оттепели первую попытку вернуть имя Лунца в советскую литературу предпринял Вениамин Каверин. 3 февраля 1957 года Федин сообщал Слонимскому в Ленинград, как в Переделкине отметили годовщину Серапионов: «1 февраля был у Всеволода <Иванова>. Каверин читал воспоминания о Лунце и Зощенке. Изрядно. Была гостящая здесь Полонская. В общем приятно»[1335]. В ответном письме Слонимского от 11 февраля читаем: «Воспоминания почему-то писать не хочется. А Каверин этим, кажется, горит — он тут говорил мне об этом с азартом»[1336].

Мемуары «История моих книг» написал тогда и Всеволод Иванов[1337]; вспоминались в них, конечно, коротко — и Питер начала 1920-х годов, и Серапионово Братство, упоминалось о любви Серапионов к фантазии и остроте формы. Никакой политической остроты в тексте не было — ни «одиозных» имен, ни «одиозных» событий. Хотя о своей горести Вс. Иванов упомянул: «В критике стало мелькать мнение, что „Серапионовы Братья“ — представители новой буржуазной литературы». Тут, конечно, зашла речь о Лунце и его знаменитой декларации (Вс. Иванов называет её «программой»), «Объективно, в „программе“, написанной Лунцем можно было усмотреть положения сомнительные и даже вредные для развивающейся нашей литературы» — но, объяснил Иванов, — «не хотелось обижать Лунца, ему ведь шел всего лишь двадцатый год» и многозначительно добавил: «Невысказанная вовремя правда теряет впоследствии все очертания правды».

За все эти строки Всеволоду Вячеславовичу крепко досталось. Бдительная «Литература и жизнь» (Лижи, как её называли, имея в виду стратегическую установку на безусловное обслуживание самых гнусных идеологических потребностей власти) напечатала резкую «Реплику Вс. Иванову „Факты и иллюзии“»[1338]; для придания ей веса реплику подписали редакционным псевдонимом «Литературовед». Начиналась «реплика» в сталинско-ждановских традициях: «В некоторых журнальных статьях последнего времени проскальзывает тенденция либерально-примиренческого и даже объективистского отношения к формалистическим литературным группировкам 20-х годов. Этой тенденции, к сожалению, не избежал в своих мемуарах и Вс. Иванов». Пересказав все крамольные фразы о Лунце, включая последнюю из приведенных нами, «Литературовед» назидательно заявлял: «Нет, уважаемый Всеволод Вячеславович, с годами не исчезла, а только прояснилась правда о безыдейной, аполитичной сущности литературной группировки „Серапионовых братьев“. Жизнь, историко-литературный процесс доказали это». Через 12 лет после ждановского доклада боевая труба задудела с молодой силой. Дальше следовал реверанс в сторону «пошедших правильной дорогой» Серапионов, сопровождаемый предупреждением: вот так и идите! — «Никто не отрицает, что группировка „Серапионовых братьев“ была неоднородной и что в ней велись жаркие споры по вопросам художественной формы, в которых такие писатели, как К. Федин, Н. Тихонов, Вс. Иванов не раз занимали правильные позиции. Но никто не отрицал и не станет отрицать, что по своей программной сущности это „братство“ пустынников далеко отстояло от магистральной дороги советской литературы» (еще не проложенной в 1921–1923 годах — Б.Ф.). В заключение названным советским писателям напоминалось, что они идут правильной дорогой не благодаря, а вопреки своей принадлежности к «Серапионовым братьям». Напрямую Лижи не формулировала установку Старой площади, но она выражала взгляды очень влиятельных там держиморд. В постскриптуме к письму литературоведу К. Д. Муратовой 23 мая 1958 года Федин спросил, не попадалась ли ей «реплика „Литературы и жизни“» и аккуратно выразил своё неудовлетворение ею[1339].

Возможно осенью 1958 года Вс. Иванов вернулся к мемуарам «История моих книг», во всяком случае он запросил Федина, не подписал ли кто еще знаменитую лунцевскую декларацию, и Федин ему ответил: «На меня положиться можешь: статья Лунца („Почему мы Серапионовы братья?“) подписана была только Лунцем. Я был в числе недоумевавших Серапионов, когда прочитал эту статью в „Литературных записках“: почему Лунц нам ее даже не прочитал, прежде чем опубликовать?!»[1340]. Между тем вопрос Вс. Иванова неслучаен, ибо в 1920-е годы отношение Серапионов к статье Лунца было совсем иным. Вот, скажем, М. Слонимский, в 1958 году во всем солидарный с Фединым, в 1929-м думал иначе; приведя в статье фразу из лунцевской декларации, он написал: «Об этом „Серапионы“ устами Лунца заявляли (выделено мною — Б.Ф.) еще в самом начале своего существования»[1341]…

Если мемуары «идущего правильной дорогой» Вс. Иванова все же увидели свет сразу, то воспоминаний друга Лунца Каверина читателям пришлось ждать долго. В 1960 году Каверин представил Твардовскому в «Новый мир» рукопись «Белых пятен», но напечатали их (с массой цензурных вымарок) лишь через 5 лет.

Воспоминания «Белые пятна», содержавшие главки о том, как начинались Серапионы (в ней-то и шла речь о Лунце), о Зощенко и др. были запрещены по указанию зав. отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпова[1342]. В дневниковых записях В. Лакшина зафиксирована канва мытарств этой рукописи: «12 сентября 1962. У нас еще с лета лежит отвергнутый цензурой очерк В. Каверина „Белые пятна“; 22 октября 1962. Пожаловался Твардовский (в беседе с Хрущевым — Б.Ф.) и на задержку в цензуре статьи Каверина о Зощенко. Сказал, что, на его взгляд, постановления ЦК о литературе 1946 г. отменены самой жизнью, устарели безнадежно, их никто уже не решается цитировать. Но корабль литературы все еще цепляется килем за эти подводные камни[1343]; 26 ноября 1962[1344]. „Белые пятна“ Каверина не дают нам напечатать[1345]. 21 августа 1964. Разрешили (с новыми купюрами) многострадальные „Белые пятна“»[1346]. Отметим, что во всех хлопотах по части «Белых пятен» член редколлегии «Нового мира» К. А. Федин не принимал никакого участия, хотя, правда, и не мешал им.

В итоге статья Каверина была напечатана лишь в № 9 за 1965 год под нейтральным названием «За рабочим столом» (хотя придирки продолжались до конца: 29 августа 1965 года Твардовский записал последние возражения литначальства: «Статья Каверина не вскрывает ошибок Зощенко, противоречит постановлению ЦК от 46-го года и т. д.»[1347]). Приведя в статье заметку из БСЭ о Серапионах, Каверин назвал ложным утверждение, что Лев Лунц был теоретиком Серапионовых Братьев и что его статья «На Запад!» была декларацией Серапионов. Чтобы снять с Лунца политические обвинения, Каверин прибег к цитатам из Горького и Федина: «У меня нет никаких оснований претендовать на первенство в этом вопросе. Еще Федин в книге „Горький среди нас“ подробно рассказал о спорах в кругу „Серапионовых братьев“. Он впервые совершенно справедливо заметил, что статьи Лунца, воспринимавшиеся как „серапионовские“ декларации, никогда ими не были»[1348].

В этой же статье Каверин с разумной осторожностью, но вполне определенно повел речь об издании сочинений Лунца: «Наша литература ничего не проиграет, если в библиотеках и книжных магазинах появится книга Лунца — талантливая, отмеченная чертами интеллектуальных исканий двадцатых годов. Все, что он написал, не могло возникнуть до революции, он был „биологически“ связан с ней, как и другие „Серапионовы братья“. Но в своих убеждениях и вкусах он был одинок. Ближе всего к нему был я — и не могу сказать, что эта близость помешала мне учиться и работать»[1349].

В начале 1960-х годов воспоминания о Серапионах написала и Елизавета Полонская; питерские и московские журналы печатать их не спешили и по предложению дружившего с ней Ю. М. Лотмана Полонская отдала несколько глав в «Ученые записки» Тартуского университета, где они и появились в 1963 году без цензурной правки со вступительной статьей З. Г. Минц. Сколько-нибудь широкому читателю они остались недоступными, но друзья Полонской их прочли и сердечно отозвались. Написанные тогда же воспоминания Полонской о Лунце удалось напечатать только через тридцать с лишним лет[1350]. В них, в частности, есть такие слова о Лунце: «Это он сочинил статью „Почему мы Серапионовы Братья“. Впоследствии некоторым из нас пришлось отречься от нее. Ну что ж, такие казусы случались даже с апостолами! А никто из нас не хотел быть мучеником. Правда, некоторым, как, например, Мише Зощенко, пришлось пострадать за правду, и он сделал это достойно, но не у всех Серапионовых братьев была такая выдержка, как у Зощенко». В этом месте рукописи Полонской характерную помету оставил читавший ее М. Слонимский: «По-моему, не стоит мемуаристу касаться тяжелых болезненных моментов, за которые других (а отнюдь не мемуариста) били жестоко и несправедливо»[1351].

В 1963 году Академия наук выпустила 70-й том Литнаследства «М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка», в который, в частности, вошла избранная переписка Горького с Серапионами Зощенко, Кавериным, Слонимским и Фединым. Большой том был сдан в набор 15 марта 1962 года — в относительно либеральную пору, а подписан к печати 30 декабря 1962 года, когда уже возникли первые вспышки очередной политической кампании против свободомыслия художественной интеллигенции (первые стрелы ее полетели в художников — «модернистов, формалистов, абстракционистов»); кампания достигла апогея в марте 1963 года, когда в нее со всем пылом своего темперамента включился Никита Хрущев. Том горьковской переписки был отпечатан как раз в это время и уже из готового тиража бдительные его кураторы вырезали два листа, вклеив вместо них другие. Лист 387–388 с двумя письмами Горького Слонимскому (следы спешки налицо — было не до корректора, отсюда дурацкие опечатки: В. В. Ходасевич (поэт) и — крупным шрифтом — СМОНИМСКОМУ). На этом листе, видимо, была сделана купюра после слов Горького: «Тут про вас разные мудрые люди вроде Степуна Ф. А. пишут и публично читают, что вы все — контрреволюционеры. Спорю, утверждая, что вы, в глубокой, органической ненависти вашей к „быту“ истинные бунтари и революционеры». Второй лист 563–564 содержал комментарий к впервые напечатанной по-русски (как приложение к переписке с Фединым) статье Горького «Группа „Серапионовы братья“». По-видимому, комментарий был резко ужесточен. В окончательном варианте, вопреки стабильной установке не критиковать Горького, говорится об «идейных заблуждениях Горького начала 20-х годов» и о том, что он «явно недооценивал вредности формалистических и других чуждых советской литературе тенденций в статьях и пьесах Л. Лунца, в рассказах молодого В. Каверина». Было приведено и письмо К. Федина главному редактору Литнаследства И. Анисимову, в котором подчеркивалась роль Горького в борьбе с проявлением формализма у части Серапионов (т. е. фактически у Лунца и Каверина): «Внутри кружка „серапионов“ шла борьба за и против этого влияния формалистов, претендовавших не только на безусловность своих теоретических положений, но и на применение молодыми писателями на практике „норм“, узаконенных вкусами формалистов <…> Стремление Горького оградить „серапионов“ от формализма было хорошо им знакомо».

Так, каждая советская идеологическая кампания сопровождалась ударами по Лунцу.

В 1965 году в «Советском писателе» вышла книга Каверина «Здравствуй, брат, писать очень трудно…», куда вошли и одноименные воспоминания о Серапионах, где о Лунце рассказывалось дружески и заинтересованно: «Его драмы „Бертран де Борн“, „Вне закона“ и другие — это сильные произведения, и можно только пожалеть, что наши театры обходят их — по незнанию или равнодушию? Или по той причине, что имя Лунца до сих пор кажется одиозным?»[1352]. Сохранилось несколько эпистолярных откликов на эту книгу. Федин еще 9 октября 1965 г. писал Слонимскому: «Ты, конечно, знаешь книгу Каверина, там своя особая точка зрения»[1353]. В Серапионову годовщину 1 февраля 1966 года Слонимский писал Каверину: «Спасибо за книгу <…> Приятно, что в твоих рассказах о том времени все точно, достоверно и в то же время лирично»[1354], а 16 мая 1966 года Слонимский писал Федину: «Венька прислал мне свою книжку, она в общем интересна, хорошо о Тынянове, верно о Серапионах (со своей колокольни — но так уж получается с неизбежностью)»[1355]. Федин в письме Полонской 6 февраля 1966 года упомянул книгу «Здравствуй, брат…»: «Первого числа ко мне пришел Каверин. Вы знаете, что у него вышла книга, где много о былом. Литература о серапионах начинает возникать!»[1356]. В те времена стандартный минимальный тираж новой прозы в «Советском писателе» был 30 тысяч экземпляров. Книгу же Каверина, одного из самых читаемых беллетристов того времени, выпустили демонстративно мизерным тиражом 15 тысяч. Пользовавшийся абсолютным доверием и поддержкой властей директор издательства Н. Лесючевский (с ним мы еще встретимся) недвусмысленно показал тем самым, что Серапионы и, в особенности, Лев Лунц остаются персонами нон-грата в советской литературе.

В 1966 году то же издательство выпустило стандартным тиражом 30 тысяч экземпляров «Книгу воспоминаний» М. Слонимского, где о творческих спорах Серапионов речи не было и о Лунце говорилось сухо: «Жил в Доме искусств семнадцатилетний Лев Лунц, романо-германист, филолог, которого в университете считали будущим ученым, а в Доме искусств видели в нем будущего литератора — драматурга и прозаика»[1357]. Характерно, что в перечне Серапионов[1358] у Слонимского Лунц попал в «и другие» — несомненная уступка цензуре, т. к. в издании того же очерка в том же издательстве в 1975 году[1359] имя Лунца в списке Серапионов значится.

Так или иначе, но возникающая, по слову Федина, литература о Серапионах мало-помалу готовила почву для «реабилитации» имени Лунца и, стало быть, для выхода его книги в СССР.

Существенным толчком в этом направлении стала энергичная деятельность Соломона Семеновича Подольского, историка литературы и театра, отсидевшего положенный срок в Гулаге, вернувшегося в Москву к любимой работе, много занимавшегося наследием Вс. Мейерхольда и неожиданно заинтересовавшегося Лунцем. В короткое время целеустремленный Подольский собрал тексты Лунца и биографические материалы о нем, завязал переписку едва ли не со всеми, кто знал Лунца лично (в СССР и за рубежом) и на основе всех добытых материалов написал большую статью о Лунце, намереваясь со временем доработать ее до объема книги. С рукописью своей статьи Подольский познакомил всех здравствовавших тогда Серапионов[1360] — казалось, что имя Льва Лунца снова может их объединить. Именно в процессе этого общения Подольского с Серапионами возникла мысль об издании книги Лунца и о Комиссии по его наследию.

Вот фрагменты писем Елизаветы Полонской к С. С. Подольскому[1361]

26 июня 1966 года (Комарово, Дом творчества писателей).

<…> Сегодня к обеду почта принесла Ваше письмо из Паланги. Мне было очень приятно получить его и сообщить Михаилу Леонидовичу <Слонимскому>, который сидит за соседним столом. Он, как Вам известно, старый скептик, не верит в создание книги о Лунце. Но я верю в Вас и в Ваше упорство. <…> С нетерпением ожидаю Вашей статьи о Левушке Лунце!

27 августа 1966 года (Комарово).

<…> Спасибо Вам за письмо в Комарово и за рукопись, которую Вы послали Михаилу Леонидовичу. Он еще не получил ее и только сегодня отправился в Ленинград, несмотря на протесты жены и свирепствующий здесь ураган. Не предавайтесь деморализации, Соломон Семенович, то ли Вы еще вытерпели (не мне говорить Вам об этом). Слонимский от природы скептик и маловер, но он верный друг, ручаюсь за него!

2 сентября 1966 года (Ленинград).

<…> От Михаила Леонидовича я получила Вашу рукопись и прочла ее с большим интересом. Конечно, Ваша статья еще потребует Вашей собственной доработки, да и карандаша добросовестного редактора. Федину и Тихонову нужно послать ее в доработанном виде. Каверину дайте ее так <!>.

18 сентября 1966 года (Ленинград).

<…> Вы напрасно беспокоитесь, ни Слонимский, ни Полонская не могут помочь Вам написать книгу о Лунце. У Вас есть достаточно силы воли и воображения, чтобы представить себе десять молодых людей, брошенных в котел революции и отзывающихся на это со всей страстью молодости и таланта. Мы верили в нашу эпоху и никто бы не мог нас разубедить ни кнутом, ни пряником. Мы не теоретики, мы не заботились о том, в какую группу нас запишут теоретики. Мы стояли за революцию и не боялись ничего. У меня в порядке дня книга воспоминаний, она в плане 67 года[1362] и я не могу терять время на чтение теоретических статей. Охотно подпишу коллективное заявление в издательство о книге, посвященной Льву Лунцу. Ваше дело писать <…> Несмотря на Замятина, который был для нас авторитетом литературным, Лунц был ближе к Виктору Гюго по чувству, хотя русские эстеты не признавали Гюго как поэта…

21 декабря 1966 года (Ленинград).

<…> Не знаю, что Вам ответят другие Серапионовы братья. Некоторые из нас очень осторожны, «другие уже стали классиками», как писал Лунц. Что касается меня, то я поддержу Ваше предложение об издании «Собрания сочинений Льва Лунца».

Наиболее тесные и доверительные отношения сложились между Подольским и Вениамином Кавериным, чья последовательно антисталинская позиция убеждала Подольского в надежности каверинской поддержки.

Активные поиски С. С. Подольского и посвященная Лунцу диссертация западного слависта Гари Керна, равно как и его сенсационная публикация писем из архива Лунца в нью-йоркском «Новом журнале»[1363] — все это подсказало Каверину мысль о сборнике произведений Лунца[1364]. Для практического осуществления этого плана Каверин придумал создать официальную Комиссию при Союзе писателей по литературному наследию Льва Лунца и уже от ее имени добиваться издания книги. Правда, сам Каверин в «Эпилоге», написанном «в стол» в 1970-е годы, утверждал, что «вопреки увлечению Подольского не верил в нашу удачу»[1365], однако, скорей всего, это грустное высказывание post factum, а в середине 1960-х Каверин испытывал обычно свойственный ему оптимизм.

Комиссию по наследию Л. Н. Лунца создать был правомочен лишь Секретариат Союза писателей. Каверин написал соответствующее обращение. «Письмо, — вспоминал он, — без колебаний подписали К. Паустовский, Н. Тихонов, К. Чуковский, В. Шкловский. Я сомневался, что его подпишет К. Федин, и действительно он предложил предварительно переговорить с Н. Тихоновым, „подготовить вопрос“ (что было вполне разумно), и лишь потом поставить его на заседании Секретариата»[1366]. Разговор с Фединым произошел 9 января 1967 года в Переделкино, куда Подольский привез подписанное писателями обращение и личное письмо Каверина Федину:

Ялта, 27 XII 66.

Дорогой Костя!

Очень сожалею, что мне не удалось зайти к тебе перед отъездом в Ялту. Мне хотелось поговорить с тобой — о литературном наследии Левы Лунца — и о книге Керна (о нем), которую я читал. Мне кажется, что давно пора выпустить произведения Лунца, чтобы он занял принадлежащее ему место в нашей литературе. Для этого необходима Комиссия по его литературному наследию. Может быть, ты мог бы поставить этот вопрос в секретариате, воспользовавшись нашим письмом? Или надо действовать как-либо иначе? Эту записку и наше письмо передаст тебе Соломон Семенович Подольский, который давно занимается творчеством Лунца. Он собрал его произведения и написал тщательную работу о нем <…>[1367].

Как пишет Подольский в своем дневнике, «Федин начал читать письмо Каверина; лицо изменилось — он не был готов к этому», отсюда и его реакция: «Ставить вопрос на секретариате нельзя. Вопрос это трудный. Он будет для них неожиданным. Пойдут разговоры. Надо подготовить общественное мнение». Прощаясь с Подольским, Федин сказал: «Попробуем издать Лунца» и Подольский записал в дневнике: «Я ушел окрыленный»[1368].

С этого момента вопрос о Комиссии по наследию Лунца был приведен в рабочее состояние, и всю дальнейшую историю могут рассказать письма Серапионов — членов Комиссии.

История о том, как аккуратно была задушена вторая (первая — в 1924 году) попытка издать книгу Лунца, как безвольно проглотили это члены Комиссии по его наследию, кратко рассказана в каверинском «Эпилоге». Каждый из членов Комиссии сыграл в этом деле свою роль, и сохранившиеся документы позволяют увидеть это воочию. Однако прежде чем дать им слово, необходимо сделать еще несколько замечаний.

На внешние и как бы объективные обстоятельства, решившие судьбу книги Лунца, несомненно, наложились еще и сугубо личные сюжеты и непростые взаимоотношения Каверина с прочими Серапионами. Уже давно Федин, Тихонов и Слонимский выступали единым блоком, а Каверин им противостоял (при том, что долгие годы внешне отношения были корректными, если не сказать — добрыми). В этом проявились не только черты характеров, индивидуальные свойства психики, но и обстоятельства политические. Советские писатели, Серапионы меру лояльности к власти установили для себя неодинаково, поскольку неодинаковой была мера их первоначального политического испуга (в итоге у Каверина и Зощенко он оказался наименьшим).

Каверина, как прежде и Лунца, фединское крыло Серапионов числило в «формалистах», и в том, что касалось литературной политики, остерегалось. Это подтверждают и уже цитированное раньше письмо Федина Слонимскому от 24 июня 1929 года по поводу дел в «Издательстве писателей в Ленинграде»: «Сергеев[1369] писал мне, что он смотрит с некоторой опаской на инициативу и сильную сплоченность группы „формалистов“ в издательстве. Я разделяю это опасение. Я считаю, что мы должны очень осторожно отнестись к „поползновениям“ формалистов во что бы то ни стало сохранить инициативу и „ведущую роль“ за собой. Ты понимаешь, что это не значит, что Каверину или Эйхенбауму со Степановым мы должны преградить путь. Сотрудничество с ними необходимо. Но издательство не может испытать „крен влево“, если формалистов рассматривать „левыми“»[1370].

Когда в 1934 году, в пору создания единого Союза советских писателей, власти ликвидировали (вопреки желанию литературной братии) кооперативное «Издательство писателей в Ленинграде», превратив его в ленинградское отделение государственного издательства «Советский писатель», инициатива борьбы с «формалистами» перешла от Федина, Слонимского и Тихонова, занявших влиятельное положение в правлении нового Союза, к самой власти, обладавшей иным уровнем возможностей. Но в ситуации, возникшей сорок лет спустя внутри Комиссии по наследию Лунца, все снова повторилось — Федин (он не вошел в Комиссию, но к нему, как первому секретарю Союза писателей, члены Комиссии, естественно, апеллировали в трудные моменты), Тихонов и Слонимский, как только на политическом небосклоне показались тучи, объединились против «формалистов» (Каверина и теперь уже Подольского). Отметим, что голос «советского формалиста № 1» В. Б. Шкловского ныне был с Фединым, а не с Кавериным.

«Расклад» взаимоотношений перед началом работы Комиссии по наследию Лунца Каверин описал так: «Наши отношения с Фединым были почти разорваны… С Тихоновым мы только вежливо раскланивались на переделкинских улицах, и не было случая, когда бы он остановил меня и спросил хотя бы о здоровье. С В. Шкловским я в ту пору почти не встречался. Остался один друг — Е. Полонская. Хотя мы встречались очень редко — она жила в Ленинграде — но регулярно переписывались и любили друг друга. Но именно она-то и не была привлечена к делу»[1371]. Заметим, что имя Слонимского здесь даже не упоминается; в другом месте Каверин говорит, что Слонимский возглавил Комиссию «к моему позднему сожалению»[1372]. Что же касается Полонской, то в 1967 году она тяжело заболела и оправиться от болезни ей было уже не суждено.

А теперь обратимся к переписке членов Комиссии по наследию Лунца[1373].

Индивидуальность их голосов в переписке несомненна. Велеречив торжественный стиль писем Федина; их интонация меняется от почти разнеженной до подозрительной, завуалированно злобной. Письма Слонимского многословны, их тон жалостливый и заискивающий. Письма Тихонова, сохраняющие черты графоманства его писаний послевоенных лет, становятся трусливыми, как только он начинает чувствовать дискомфорт сложностей. Пылкие, едва ироничные, с коротким дыханием фраз послания Шкловского поражают законопослушностью и боязнью неприятностей. Тон писем Полонской, как уже видел читатель, — несколько наивный и восторженный, что не мешает автору отчетливо видеть прошлое и не бояться своих слов. Заметим также, что в отнюдь не сжатой переписке Слонимского мы напрасно стали бы искать хоть каких-либо отголосков тех событий, которыми жила тогда интеллигенция страны — в ней не найти ни слова о повести Дудинцева, об альманахе «Литературная Москва», о «Новом мире», о мемуарах Эренбурга, о Солженицыне и т. д., ничего, что бы могло взволновать души, растревожить совесть…

1967 год

4 марта. ПОЛОНСКАЯ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> Наш молодой «серапионов брат»[1374] сохранил силу прежних лет и добился (или добивается) разрешения на печатание Собрания сочинений Льва Лунца (и этому мы, Серапионы, обязаны Вашей инициативе). На днях он приезжал в Ленинград, говорил со мной по телефону и написал внушительное письмо Михаилу Леонидовичу Слонимскому, который является нашим «братом-кунктатором» и не замедлит (или замедлит) отозваться и примет на себя роль председателя комиссии по изданию Льва Лунца. И Н. Тихонов, и Виктор Шкловский, и Федин, и даже Паустовский подписались под заявлением, что же остается издательству! Время работает на нас: у меня появился режиссер, жаждущий поставить на телевизоре пьесу автора двадцатых годов. Он спросил меня, что бы я ему посоветовала и спросил об испанских пьесах Лунца. М. б. посоветовать ему поставить «Обезьяны идут»? <…>

Как раз в это время в производстве находился подписанный к печати 27 февраля 1967 года четвертый том Краткой литературной энциклопедии с заметкой В. Л. Борисовой о Лунце — «русском советском писателе, публицисте». Отметив, что литературно-эстетические взгляды Лунца состояли в «попытке утвердить искусство как самоцель», автор подчеркнул, что это было в большей мере «болезнью роста» и что «ранняя смерть оборвала только лишь начавшуюся литературную деятельность Лунца, незаурядный талант которого не раз отмечал М. Горький». Каждый новый том КЛЭ встречался в штыки идеологическими ортодоксами, становясь событием в борьбе с просталинскими силами.

16 марта. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…> Последнее время я пишу Тебе письма подряд. На этот раз — по делу Лунца. Вчера мне позвонил Каверин и порадовал известием, что организуется комиссия по литнаследству Лёвиному. Это — отлично! При этом он сказал, что согласовано с Тобой мое председательство в этой комиссии, состоящей из Тихонова, Каверина и Шкловского. Это очень лестно. В то же время меня смутило то, что я, как председатель, могу оказаться недостаточно добросовестным. Все члены комиссии — в Москве, а председатель — в Ленинграде. При этом председатель отнюдь не молодой, обремененный возрастом и болезнями и потому неспособный к выездам в Москву чуть что. Чувствую, что ездить в Москву чаще, чем сейчас (а это приблизительно — раз в год) я буду не в состоянии. Каверин ответил, что от меня мало что потребуется, заседать не понадобится, а если я буду не председателем, а только членом комиссии, — то делу будет нанесен вред. Ясно, что после этого я немедленно согласился. Вообще я готов всячески, конечно, способствовать, как Ты понимаешь. И будь я москвич — я бы согласился безоговорочно. Мои сомнения были только практического свойства — ведь мое председательство (за исключением участия в составлении книги, в чем будет полезен и Подольский, собиратель произведений Лунца и биограф) окажется в большой мере формальным: один член комиссии в Ленинграде — это ничего, а председатель — тут уж не знаю как. Я председатель и даже иногда фактически член нескольких комиссий, но дела (даже Зощенко) удается решать здесь. Итак, я согласился, высказав все свои чисто практические соображения. Каверин зайти для более толкового и длительного разговора, к сожалению, не смог, говорил только по телефону. Он Тебе расскажет все, а я пишу Тебе, еще раз осмыслив дело. И меня интересует, как Ты думаешь на сей счет.

15 апреля. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> И вот пришло время, когда можно надеяться, что ты поможешь сказать доброе слово и о Лунце — хорошо, что ты соглашаешься возглавить комиссию по наследию его. Я думаю, дело найдет одобрение: разговор мой в СП по поводу плана Каверина принят был довольно положительно. Дорофеев[1375], которому поручили ознакомиться с «материалами» Лунца, нашел их «очень интересными». Напиши Каверину, чтобы он продолжал начатое в СП.

10 мая состоялось заседание Секретариата Союза писателей, которое постановило образовать Комиссию по наследию Льва Лунца. Федин в Комиссию не вошел. Каверин писал в «Эпилоге»: «Федину мы не решились предложить войти в комиссию, для этого он — председатель Союза писателей СССР — занимал слишком высокое положение. Нам он обещал содействие и сдержал обещание»[1376].

Надо думать, Каверин, друживший с Эренбургом, знал от него, чем оборачивается официальное участие Федина в работе комиссий по наследию. (Эренбург — один из инициаторов создания Комиссии по наследию Бабеля и ее бессменный участник — в свое время порекомендовал избрать председателем Федина, полагая, что его положение в Союзе писателей поможет Комиссии в реальном деле: издании книг, но, как вскоре обнаружилось, Федин и пальцем не пошевелил, чтобы преодолеть упорное сопротивление властей изданию книг Бабеля, и в одном резком письме Эренбургу (который был покруче Каверина в борьбе такого рода) грозил, что откажется от поста председателя Комиссии, считая абсурдным жаловаться себе на себя же. С тех пор Федин избегал официально участвовать в делах по литнаследству).

Сообщение о создании лунцевской Комиссии появилось в печати почти месяц спустя, т. к. 22–27 мая в Москве проходил Четвертый съезд советских писателей, и литературный генералитет был всецело занят тем, чтобы обращенное к съезду и направленное против засилья цензуры письмо А. Солженицына не нарушило официально благостного ритуала съезда. Все члены лунцевской Комиссии были делегатами съезда и виделись на нем. Каверин написал речь в поддержку Солженицына, но выступить ему не дали. Подольский пытался собрать первое заседание Комиссии в дни съезда, пользуясь присутствием в Москве всех ее членов, но это ему не удалось.

7 июня. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Необыкновенно рад, что ты оказался председателем комиссии по наследию Льва Лунца.

В тот же день «Литературная газета» поместила следующее извещение: «Решением секретариата правления Союза писателей СССР создана Комиссия по литературному наследию Льва Натановича Лунца. Председатель комиссии — М. Л. Слонимский, члены комиссии — В. А. Каверин, Н. С. Тихонов, В. Б. Шкловский, секретарь комиссии С. С. Подольский. Комиссия обращается с просьбой ко всем лицам, имеющим материалы и документы о Льве Лунце (письма, фото, рукописи и пр.) предоставить ей эти материалы по адресу: Москва Г99, ул. Чайковского, д. 7/1, кв. 24 секретарю комиссии С. С. Подольскому».

Включенный в Комиссию В. Б. Шкловский, кажется, первым назвал имя Лунца в печати и было это в 1919 году[1377]; упоминал он Лунца и в книге «Ход конем» (1921 г.), а затем писал о нем в «Сентиментальном путешествии». В 1960-е годы у Шкловского мало что осталось от «репутации отчаянной головы, смельчака и нахала, способного высмеять и унизить любого человека»[1378], но он все еще поражал блистательной формой своих выступлений, хотя содержание их уже давно перестало быть взрывчатым. Это, конечно, не означает, что Шкловский безнадежно ослеп. В сентиментальном письме семье скончавшегося Михаила Слонимского (11 октября 1972 года) он писал: «Я еще бреюсь, но не начинаю новых книг. Душа замощена злым камнем. Петербург. Нева. Миша. Неверный Горький. Бедный Иванов. Каверин, который сам себя обманывает. Федин, заклеенный склерозом. Прощай, прощай, прощай, жизнь…»

9 июня. ШКЛОВСКИЙ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…>Вашу рукопись получил и просмотрел. Она очень интересна, но работа Лунца не отделена от работ его учителей — в частности, Эйхенбаума, Тынянова и моих работ. Лунц пришел на студию с работой «Дети в романах Достоевского». Конечно, работа была детская. Надо выяснить терминологию, тогда ясно станет, что сделал Лев, в чем он ошибся и кто его научил работать и ошибаться. Поговорите о Льве с Полонской и со Слонимским <…> Посмотрите архивы (Тынянова и Эйхенбаума). Сделано Вами очень много. Поздравляю Вас и удивляюсь Вашему умному и хорошо направленному трудолюбию.

12 июня. ТИХОНОВ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…>По-моему все в порядке. Осенью будет собран весь сборник и будет видно, что к чему. Сборник будет немного пестроват, но если его хорошо оформить и отредактировать, то эта пестрота придаст ему оригинальность. Надо достать статью или диссертацию Лунца о Мариво. У меня есть его рассказ «Колечки», который отсутствует в Вашем списке, несколько писем. И, конечно, я попробую написать страницы воспоминаний. И мое стихотворение, посвященное Лунцу, можно будет поместить в соответствующий раздел. Что касается Вашей работы о Лунце, то я, занятый делами съезда и другими, не мог прочесть ее. <…> Видимо придется прочесть ее уже после, когда будет непосредственная работа над сборником.

22 июня. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…>Книгу Лунца собираем, осенью будут уже заказанные фотокопии его произведений. Есть мысль включить не только произведения его, но и письма и воспоминания о нем. Ты, наверное, воспользуешься тем, что у тебя уже есть о Лунце. Но может быть Ты напишешь сверх того, что есть? Это бы замечательно было!

5 августа. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…> Лева вновь омолаживает нас. Я сейчас принимаюсь за очерк о нем.

В этом же письме И. И. Слонимская осторожно сообщает Федину, что она с мужем прочла публикацию Г. Керна в «Новом журнале» (антисоветском по тогдашней официальной классификации): «Мы с Мишей прочли те письма, о которых Вы пишете Лиде[1379]. <…> Действительно, окунулись в прошлое. Какие прелестные Ваши письма. Вообще — сколько задора, темперамента, как остроумно. И как все любили Леву <…> У меня лёвины письма все сохранены. Я очень долго их не перечитывала — не могла. А нынче зимой перечитала» (Отголоски этого чтения — в следующем письме Слонимского Федину).

18 сентября Подольский встречался со Шкловским и записал его слова: «Да, Лунц был очень талантлив. А вот Федин тоже был талантлив, а теперь его почти не читают. Тихонов был очень талантлив, но его убила карьера и он почти перестал писать. Вс. Иванов — его перестали читать уже давно — а ведь какой талантище!».

23 октября. ТИХОНОВ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…>Последнее время я был адски занят — другого слова нет — и не мог не только разыскать рассказ Лунца, но и вообще заниматься этой темой. Теперь, когда праздники пройдут, после них я в тишине займусь сборником о Лунце и сразу сообщу все, что надумаю в этом отношении.

31 октября. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…>Молодые литературоведы — весьма интересный народ. Извлекают забытые имена, заполняют «белые пятна» на литературной карте, подходят свежо к каждой теме <…> Впрочем, секретарь Комиссии по наследию Льва Лунца С. С. Подольский, старик, с трудной биографией, не уступает им в энтузиазме. Он приезжал недавно в Ленинград. Летом я договорился с Базановым, директором Пушкинского Дома, о снятии копий с Левиных рукописей, имеющихся в П<ушкинском> Д<оме>, и Базанов очень облегчил дело — там за копирование рукописей не спросили ни копейки. Жест широкий и симпатичный.

КАВЕРИН. «Эпилог».

Вопреки холодным отношениям, вопреки событиям, разыгравшимся на Четвертом съезде и резко обострившим положение в литературе, работа комиссии началась и продолжалась. Подольскому удалось путем опроса составить первый протокол заседания комиссии, в котором был утвержден план работы. <…> План сборника составил Слонимский и это был превосходный план. Он даже вставил в сборник, кроме художественных и критических произведений Лунца, его знаменитую публицистику. Надо было собрать комиссию, чтобы утвердить этот проект или внести в него исправления. Подольскому и это удалось, хотя «разорванная нить», разумеется, не соединилась[1380].

25 декабря. ТИХОНОВ — СЛОНИМСКОМУ.

Ждем Мишу в Москву — для обсуждения книги о Лунце.

26 декабря. ШКЛОВСКИЙ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Я согласен на съезд комиссии 14-го января 68 г. Теперь о составе книги. Не надо печатать схамическую<?> поэму-пьесу, или сценарий пьесы «Город правды». Я не знаю, надо ли печатать статью «Мариводас». Пьесу «Бертран де Борн» надо печатать. «Библейские рассказы» надо печатать, сатирические рассказы надо печатать. О статьях подумаем: все печатать не надо. Начинать книгу надо, как и вы думаете, со статьи Горького, со статей Каверина и Тихонова, с воспоминаний и со статьи составителя книги Подольского. Я думаю, что я успею написать. В конце книги так же надо дать письма и какое-то короткое описание — деловое о группе Серапионовых братьев. Без полемики, не влезая в вопрос о Жданове, просто написать, что было, когда собирались, кто был. Можно это сделать в виде комментария. Моих писем к Лунцу нет, и я их не писал. Поэтому я могу сказать, что письма чрезвычайно интересны. Может быть они больше всего передают эпоху. Надо найти письма Горького к Лунцу, если это возможно, надо посмотреть в материале, привезенном Никитиной от Познера[1381], нет ли упоминаний о Лунце. Статью Лунца о Серапионах тоже надо напечатать с упоминанием о том, сколько автору было лет. Книга трудная, книга интересная. Перегружать ее не надо, но она подымает основные вопросы сегодняшнего дня и подымает так, как надо подымать: обо всем говорит большой человек с открытым сердцем. Это и я желаю себе, тебе, и всем другим.

1968 год

КАВЕРИН. «Эпилог».

Слонимский не приехал — был болен или отговорился болезнью. Шкловский хотел, чтобы комиссия собралась у Тихонова, Тихонов отказался, и решили собраться у меня, а потом пойти к Федину за благословением. Встреча состоялась 14 января и прошла, как говорится, в «дружеской обстановке». Подольский пишет о ней с восторгом, отмечая, впрочем, что «Каверин был строг, сух и держался повестки дня». Однако за обедом и я разговорился — как-никак мы не встречались годами, а молодость была хороша, и грешно было о ней не вспомнить <…> Машина пришла и, как мне ни было тошно, я поехал к Федину <…> Когда, уступив просьбам Федина, я сел за стол, Шкловский провозгласил тост <…> Не помню его дословно, однако помню, что смысл заключался в том, что все хорошо: и то, что мы издаем Лунца, и то, что на свете существует Советская власть, которая позволила нам его издавать <…> На этот неуклюжий тост, как на камертон, было настроено заседание, заставившее меня в последний раз встретиться с Фединым, ни единому слову которого я больше не верил[1382].

15 января. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…> Книга Лунца в сущности готова в основном. Состав ее, предисловие, расположение материала, раздел воспоминаний — все это я в свое время в порядке предложения переслал Подольскому, получил некоторые поправки и вижу, что разноречия касаются двух-трех частностей, которые можно «умять» в процессе «редподготовки». Хотел на заседании прочесть свои воспоминания о Леве — я их как раз закончил, но судьба (вернее, ледяшка на пороге Дома Творчества в Комарове) распорядилась иначе[1383]. Я их перепечатаю и пошлю. Подольского (или может быть Тихонова) попрошу показать их Тебе. Мне очень важно Твое мнение и всех серапионов. Дело святое, тут все должно быть чистым и достоверным. В моих воспоминаниях я привожу три Лёвиных письма: два — ко мне, а одно к Лиде Харитон — удивительные письма! Особенно к Лиде. Воспоминания почти все есть: Ты, Чуковский, Тынянов, стихи Тихонова и Полонской, Каверин, Шкловский, теперь и я… И статья Горького. Раздел этот в проекте тоже у Подольского. Будут еще Познер и Шагинян.

17 января. КАВЕРИН — ПОЛОНСКОЙ.

<…> На днях собрались Тихонов, Федин и я — Миша[1384] не мог приехать по болезни. Готовим книгу Левы Лунца. Думаю, что удастся выпустить даже две книги. Первую — его, а вторую — о нем[1385].

Именно в эти дни произошел конфликт, существенно повлиявший на работу лунцевской Комиссии. Его причиной стал Федин, сыгравший решающую роль в запрещении романа Солженицына «Раковый корпус».

25 января. КАВЕРИН — ФЕДИНУ.

Мы знакомы сорок восемь лет, Костя. В молодости мы были друзьями. Мы вправе судить друг друга. Это больше чем право, это долг.

Твои бывшие друзья не раз задумывались над тем, какие причины могли руководить твоим поведением в тех, навсегда запомнившихся, событиях нашей литературной жизни, которые одних выковали, а других превратили в послушных чиновников, далеких от подлинного искусства <…> Не буду удивлен, если теперь, после того как по твоему настоянию запрещен уже набранный в «Новом мире» роман Солженицына «Раковый корпус», первое же твое появление перед широкой аудиторией писателей будет встречено свистом и топанием ног <…> Ты берешь на себя ответственность, не сознавая, по-видимому, всей ее огромности и значения. Писатель, накидывающий петлю на шею другому писателю, — фигура, которая останется в истории литературы независимо от того, что написал первый, и в полной зависимости от того, что написал второй. Ты становишься, может быть сам того не подозревая, центром недоброжелательства, возмущения, недовольства в литературном кругу. Измениться это может только в одном случае — если ты найдешь в себе силу и мужество, чтобы отказаться от своего решения.

А. И. Кондратович вспоминает, что свое письмо Федину Каверин принес показать в редакцию «Нового мира» («Видимо, он даже хочет, чтобы все знали о его поступках», — заметил в связи с этим Кондратович[1386]). Письмо Каверина Федину, как и аналогичное письмо Федину Твардовского, широко распространялось в самиздате; Федин на эти письма, естественно, не ответил, но в его письмах Слонимскому отныне имя Каверина не встречается или упоминается враждебно (Весной письмо Каверина Федину многократно передавали западные радиостанции, вещая на СССР, и 30 мая К. И. Чуковский записал в дневнике, что Каверин «очень взбудоражен тем, что его письмо к Федину передается по зарубежному радио. Я сказал ему: „Чего вам волноваться? У вас своя дача и деньги в банке“»[1387]; 3 июня об этом же пишет в дневнике А. К. Гладков («Каверин подавлен тем, что американцы передали его письмо»[1388]). В январе 1969 года А. Кондратович записал в дневнике о беседе в Отделе культуры ЦК КПСС: «С крупными писателями они боятся иметь дело. Уж что только не говорили о Каверине, о его письме к Федину, а подписали новую повесть Каверина без всякого согласования»[1389]).

Стало известно о трехчасовой беседе Федина с Брежневым, в ходе которой, по-видимому, решилось окончательно запрещение «Ракового корпуса» и, как отмечает А. Кондратович, «может быть, и шире — проблема самого Солженицына»[1390].

КАВЕРИН. «Эпилог».

План сборника Лунца был послан в Секретариат (29 января 1968 г.), и Секретариат постановил поручить правлению издательства «Советский писатель» «рассмотреть вопрос об издании сочинений Лунца и воспоминаний о нем». Казалось бы, все трудности были позади. На деле они предстояли. Хотя «Советский писатель» как орган Секретариата обязан был выполнять все его решения, на деле эти решения не значили для издательства ровно ничего, и оно на них, вульгарно выражаясь, плевало. Издавая в огромных тиражах бездарные произведения членов Секретариата, оно пользовалось во всех случаях, в том числе беззаконных, его безусловной поддержкой. Для этого существовала (и существует) формула: «рассмотреть вопрос». А как будет решен вопрос, этим Секретариат не интересовался[1391].

6 февраля. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> О Лунце ты написал очень, очень хорошо. В очерке — любовь, тепло, товарищеское восхищение. Нигде ни слова какого-нибудь отвлечения в сторону — только о нем.

С его «портретом», с оценкою его значения для молодых писателей и народившейся литературы в целом, я согласен. Вероятно — это наиболее эмоциональная статья из посвященных тобою писателям. В том ее сила. Думаю — ее нельзя сравнивать с тем предисловием к подготавливаемому сборнику Лунца, которое мне передали товарищи из лунцевской комиссии — Коля Тихонов, Виктор Шкловский, а вернее — еще прежде — секретарь этой комиссии — Подольский. Предисловие должно ведь, волей-неволей, сказать и нечто совсем другое о Лунце, чтобы открыть книгу его для людей, привыкших к искаженному представлению об этом имени. Другое должно оспорить неверную оценку явления, называемого Лунцем. Значит, не эмоции могли бы сыграть здесь преобладающую роль, а цепь непреложных доказательств, интеллектуальный ход их, мысль логическая.

И я уверен — ты можешь (и захочешь!) поработать над предисловием, чтобы утвердилась верная оценка Льва Лунца во всеобщем мнении. Если же в предисловии не будет удачно, убедительно доказана (или по меньшей мере, наглядно показана) вся нелепость сложенного критическими агитками представления о Лунце, как чуть ли не о литературном «антисоветчике», то сборник о нем не выполнит своего назначения.

Я в этом духе говорил на встрече у меня Комиссии. Мне кажется, Виктор и Коля согласились со мною. Не знаю, стало ли это известно тебе?

Хорошо, что ты поправляешься. Подольскому рукопись твою передаю. В издательстве «Сов. пис.» пока только имел с директором и глав, редактором подготовительный разговор о книге Лунца. И буду скоро говорить в Союзе.

28 февраля. ШАГИНЯН — СЛОНИМСКОМУ.

Миша, друг любезный, ну что я могу написать о Лунце, когда события, связанные с ним, у меня самые что ни на есть непристойно-боккачевские? Нужно было вывести беднягу из девического (девственного) состояния, и сердобольные люди обратились за помощью ко мне. Я, как уважающая Серапионов окололитературная квакерша, вежливо отказалась, сославшись на свою полную непригодность, и тогда за дело взялась Анна Ивановна[1392]… Остальное не знаю.

Лунц был прелестный, веселый и яркий человек. Все мы его любили. Помню, как он читал свой рассказ о каких-то деревянных человечках. Но из всего этого не сваришь ни каши, ни простокваши. Вот почему так долго не отвечала.

17 марта. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…> Пользуюсь случаем напомнить о книге Лунца. Ты, конечно, получил письмо Комиссии? Там все сказано. Меня очень волнует вопрос об издании <…>

Это письмо начинается с выражения благодарности Федину, чье вмешательство способствовало включению в план издательства «Художественная литература» собрания сочинений Слонимского в 4-х томах, которое было осуществлено в 1969–1970 годах.

24 марта. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…> Хочу сообщить Тебе о делах с предисловием к книге Лунца, ибо Подольский в Рузе, а это он, видимо, держит Тебя в курсе. Предисловие взялся писать Шкловский. Комиссия решила так же включить мои воспоминания о Лунце в книгу Лёвиных произведений после статей Горького и Твоей, так как они членам комиссии понравились. Убежден, что Шкловский сумеет сделать предисловие как следует, либо совершенно заново написав, либо отредактировав мой текст до неузнаваемости. Я в высшей степени не литературовед, а он на этот счет мастак.

«Новый мир» пока молчит, но я понимаю, что вопрос о напечатании там моего очерка о Лёве требует размышлений. Буду ждать[1393] <…> Воображаю, как Ты истерзан всеми делами и удивляюсь Твоей стойкости. Поверь, что мне Тебя очень жалко… < Последнюю фразу Федин, должно быть, отнес к эпизоду, связанному с каверинским письмом-статьей, взял ее в рамку и написал на полях: «Да что ты, Миша!!»>

21 марта. ШКЛОВСКИЙ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Получил твою статью о Льве Лунце. <…> Лев Лунц оказался живым, нужным, своим.

Серапионы не сахарные, но очень талантливые ребята.

Статью надо увеличить на пять страниц — описанием Горького и напечатать сейчас <…> Очень хорошо ты написал.

2 апреля. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…> О, если б удалось издание книги Лунца! Я очень надеюсь. Спасибо за Твое обещание сделать, что в силах.

5 апреля. ТИХОНОВ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> Второго четверостишия в стихах «Махно» печатать не надо. Лунц взял один из первых вариантов, который я исправил в ходе работы[1394]. Строфа неважная и я ее выгнул, вот почему ее нет в печати <…>

28 апреля. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Я получил твое письмо от 19 с<его>/м<есяца>.

Не понимаю, что означает заключительная фраза его о том, что С. С. Подольский «передаст тебе (т. е. — мне) это письмо, и ты (т. е. — я) получишь от него (т. е. — С. С. Подольского) все необходимые разъяснения»?..

Разъяснения… чего? Судя по тому, что написал мне С. С. Подольский, мой вопрос к нему — кто будет редактором книги Лунца? — мог быть истолкован как готовность или даже желание мое предложить свою кандидатуру в таком качестве. Если подобное толкование не имело места — прошу извинить меня.

Даю в свою очередь необходимые разъяснения и, прежде всего, отвечаю на твою просьбу, сделанную от имени «всей комиссии по лит. наследию Лунца» — «дать согласие на то, чтобы книга вышла под редакцией К. А. Федина».

Такого согласия я не даю.

Если речь идет о книге произведений Льва Лунца, то было бы совершенно естественно, чтобы Комиссия не только подписала предисловие к книге, но и взяла на себя работу по редакции книги. Разумеется, редактирование ее может быть возложено и на отдельных литераторов или коллегию из них — во всех вариантах по выбору и решению Комиссии. То же самое касается другой книги — воспоминаний и статей о Лунце. Но здесь и вступает в силу мое «разъяснение». Как и в первом случае, я не буду участвовать в редакции книги, но — как один из авторов сборника — должен заявить, что предоставляю сводку высказываний моих о Лунце для напечатания при условии любого по выбору Комиссии состава редакции, за исключением такого, в котором главным — а также само собой, единоличным редактором был бы В. Каверин. В таком случае я заявил бы тебе, как председателю Комиссии, о возврате моей рукописи.

Это все, что я имею и хочу тебе сказать по поводу твоего обращения ко мне от имени Комиссии по литературному наследию Лунца.

28 мая. ШКЛОВСКИЙ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> Ваша статья о Лунце целиком ошибочная. Нам друг перед другом нечего хитрить.

На 5-й странице написано, что Лунц вошел в литературу,<не> только своими литературными статьями. Это верно. Но после этого Вы 33 страницы пишете только о литературных статьях.

В статье много литературных штампов, например, возьмем на 10-й странице: «Сильный и многогранный талант». Дальше: «искрометный талант». Дальше: «Первоосновы сознания». На той же странице Вы объявляете, что «с 17 лет Лунц был зрелым мыслителем». Этого не бывает. Так не случилось и с Пушкиным. На стр. 2-й «Бурно развивающийся талант» <…> Надо все эти газетные штампы убрать и писать просто о деле.

Дело состоит вот в чем: что Лев Лунц был писателем чрезвычайно одаренным, и это надо не утверждать, а показывать. Зная языки, он находился под влиянием немецкого романтизма и испанского театра. В этом ничего плохого нет.

Всеволод Иванов увлекался в это время Шекспиром, в это время ставили Шиллера. Молодой Горький увлекался Бальзаком.

Лунцу нужна была литература действующая и первое время он ее цитировал, хотя у него был и критический талант. Революция усилила интерес к романтизму — это явление временное. Революция усилила интерес к бытовизму — это было явление временное. Писатели увлекались сказом, создавали из языка непроницаемую завесу для фактов. Так писал Андрей Белый, так писал Алексей Ремизов — их ошибки Лунц понимал, но вместо этого он звал на Запад. Надо написать, на какой, почему на Запад.

Лунц не отвечает за свои ошибки, потому что он был мальчиком, а писал он хорошо. Защищать его теоретические статьи и вступать в полемику с Лебедевым-Полянским[1395], которого все забыли, не надо, потому что не надо повторять чужой ругани.

Надо написать статью — справку на 10 страниц. Содержание такое: у Серапионов пророков не было, теории новой литературы еще не было ни у кого, она создавалась, создавалась методом попыток. Лунц, как мальчик, был патетичен в высказываниях. Его категоричность не принимал никто, но в ответ говорили другое — тоже категорическое и неправильное.

Статью надо не поправлять, а высушить, сократить, довести до правки. Спорить с партийными постановлениями, до сих пор не снятыми, Вам не надо, потому что для этого надо их внимательно изучить и построить свою философию. У нас сейчас человека, достаточно знающего и авторитетного, для такого дела нет. Мы должны представить художника Лунца, постараться напечатать его статьи, сказать, что они оспаривались, но не лезть за ним в драку. Очень высокая талантливость Лунца не может быть доказана статьей. Она доказывается материалом книги. Вы взялись за чрезвычайно трудную задачу, с которой никто бы из нас и не справился. Мы не собираемся замалчивать теоретические ошибки Лунца, но и не собираемся делать из них систему.

Статья ошибочна уже тем, что она длинна. В диссертации, рассчитанной на теоретиков литературы, обосновав материал, исправив стиль, показав общую картину советской литературы того времени и разнообразие поисков, Вы могли бы, вероятно, справиться с тем, с чем сейчас не справились. Сейчас бы получилось, что вся книга является предисловием к опрометчивой статье.

Братья Серапионы друг с другом говорили очень резко. Я говорю с Вами, как с братом. Так же мы говорили с Лунцем, так говорил бы Лунц сам.

ШКЛОВСКИЙ — СЛОНИМСКОМУ (приписка на машинописной копии предыдущего письма).

Дорогой Миша, замалчивать не надо. Говорить длинно не надо. Надо объяснить исторически корректно и толково. Надо сказать коротко о разнообразии тогдашних литературных установок. Надо ввести историческую перспективу. Спасибо за мнение о моей заметке. Я с тобой согласен (сейчас). Когда я ее в первый раз прочел, она мне не понравилась. Я ее тебе послал на разрез.

29 мая. ТИХОНОВ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> На сегодняшний день книга как будто совсем готова. Необходимо учесть замечания всех членов Комиссии на Послесловие. Я прочитал Послесловие и посылаю тебе на просмотр экземпляр с моими пометками. Учти при редактировании. Пьесу «Город Правды», по моему, входящую в Литнаследство и имеющую отзыв М. Горького, видимо, надо поместить в сборник. Твое предложение о помещении от имени Комиссии твоего написанного Предисловия принимаю, оно будет на своем месте, открывая книгу.

8 августа. ТИХОНОВ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Сегодня иду к Федину. Костя долго отсутствовал — был в Барвихе, лечился. Как сейчас себя чувствует — не знаю. <…> От Подольского я тоже последнее время ничего не слышал о книге Лунца. Но мне кажется, с ней ничего особенного произойти не может. Это явление далекого прошлого — и сегодня не ощущается особо остро… И так много событий, более приближенным к нашим дням.

В ночь на 21 августа 1968 года советские войска вступили на территорию Чехословакии, положив конец «пражской весне» и всем надеждам на возможность реализации «социализма с человеческим лицом». С этого момента резко ужесточается идеологическая политика Старой площади. В переписке Серапионов наступает долгая пауза.

9 октября. ТИХОНОВ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> Вы послали мне рассказ Льва Лунца «Путешествие на больничной койке» <…> Конечно, его можно печатать в нашем сборнике. Рассказ грустный, но если представить, в какой обстановке он писался, то хуже и быть не может. Хорошо, что Михаил Леонидович следит за продвижением книги.

21 декабря. ШКЛОВСКИЙ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> Мы ни в какой форме не можем вести переговоры с Керном о каком бы то ни было обмене материалами. Из Советского Союза ни Николай Семенович, ни Михаил Леонидович не посылаем никакого материала, который не прошел через цензуру. Адресаты ненадежны и коварны. В институт Горького и ЦГАЛИ материалы можно передавать, но мы не должны быть участниками переговоров о передаче этих материалов Керну. «Путешествие на больничной койке» вводить в книгу не надо.

Общее правило.

Вы, Соломон Семенович, или я, мы не имеем права от себя пересылать какие-нибудь материалы без разрешения комиссии, закрепленного протоколом. Никакого самовольства здесь быть не может. Материал сложный, хотя и очень хороший.

Помните, что существует комиссия и все действия должны быть с ней согласованы. Ответьте на мое письмо.

1969 год

ИЗ ЗАПИСОК ПОДОЛЬСКОГО.

Весь 1969 год прошел в попытках включить книгу Лунца в план издательства на 1970 год. О том, как вести эту борьбу, между членами комиссии проявились разные точки зрения. Они постепенно привели к разногласиям между мной и Слонимским. Возникший спор стал предметом обсуждения внутри комиссии. За весь год не удалось организовать встречи членов комиссии, чтобы на заседании обсудить трудные вопросы отношений наших с издательством. Поэтому переписка и разговоры — личные и по телефону — были средствами обсуждения этих вопросов.

30 января. ШКЛОВСКИЙ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Читаю письма Лунца. Какая прелесть! Какая на свете (на нашем свете) была светлая дружба. <…> Написал письмо Тихонов С. Подольскому, что надо хлопотать помещение в план книги Лунца.

Для этого нужны пустяки:

1) Ты пишешь Коле

2) Коля передает письмо Косте

3) Костя пишет на письме резолюцию на имя Николая Васильевича свет Люсючевского[1396]. Пишет в углу. Люсючевский включает книгу в план резерва.

Письмо можно написать так. Товарищи (очевидно, я и остальные члены Комиссии) обеспокоены тем, что книга не попала в план 1970 года. Книга составлена, я из нее выкинул (или не выкинул) такую-то статью. Книга получилась памятник дружбы. В ней видно, как относился М. Горький к писателям первого советского поколения. Я (Миша Слонимский) из Ленинграда сделать ничего не могу. Книге нужно место в плане. Потом будет поздно. Напомни (пишешь Коле) Косте, чтобы он напомнил Н. В. Люсечевскому[1397] об обещании.

Вот какие сложные семейные дела.

Все правильно, но чуть-чуть бюрократично.

Но необходимо.

Здесь впервые в переписке возникает недоброй памяти имя Н. В. Лесючевского (1908–1978) — многолетнего и всесильного директора издательства «Советский писатель», профессионального стукача, служившего в 1930-е годы консультантом НКВД в Ленинграде. Его доносы на Заболоцкого и Б. Корнилова привели к аресту поэтов. В своей издательской деятельности[1398] Лесючевский последовательно выполнял явные и тайные пожелания своих могущественных хозяев, зарубив на корню массу замечательных книг. В этом ему самоотверженно помогала главный редактор издательства В. М. Карпова, чье имя также встретится в переписке Серапионов. То, что Шкловский переврал фамилию Лесючевского, скорей всего, отражало его отношение к мерзавцу, от которого он зависел. Бороться с Лесючевским было почти безнадежным делом (кажется, это удавалось одному лишь Илье Эренбургу, заставившему Старую площадь потребовать от Лесючевского выпустить его «Французские тетради» без купюр, на которых директор издательства настаивал. Но то был Эренбург…).

13 февраля. ШКЛОВСКИЙ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> У тебя непрерывный пожар.

Я подписал твою бумажку и переотправил ее заказным письмом к Константину Александровичу Федину. Конечно, он «ты». Но «ты» персональное. Письмо мое написано на «ты» с персональным выхухолевым уважением. Мне его жалко. Он хороший (потенциально) писатель <…> У меня собирался инсульт, но меня откололи от него. Так отгораживают слонов в зоопарке <…> Все хорошо. Рельсы еще не сходятся в перспективе.

Будем делать, что надо, и пусть будет, что будет. <…>

У тебя все хорошо. Сиди в Комарове, читай Зощенко, пиши.

25 марта. ШКЛОВСКИЙ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Наконец получил письмо от Федина. Он пишет (передай Подольскому):

«Слонимскому отвечу. С Ник. Тихоновым поговорю, повидаюсь. Вообще Лунца хотел бы увидеть, как хочешь его ты. Подольский прислал мне перевод англичанина Гари Керна — книгу о Лунце. При множестве ошибок много интересного. Я все не соберусь поблагодарить Подольского: вечный должник».

Дело в производстве, но под сукном. Вероятно, ты уже получил его письмо.

Болел. Ел супростин с хлебом…

Твой Шкловский 76 лет.

Не робейте. Мы пишем хорошие последние строфы.

27 марта. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> О книге Лунца буду говорить в «Сов. писателе». Ты знаешь ведь, тормоза тут будут на всяком шагу. Но думается, терять надежду на успех нельзя.

Письмо Комиссии за двумя подписями — твоей и Виктора Шкловского — получил; попрошу подписать Тихонова и (со своей просьбой) вручу Лесючевскому. Виктору обещал так же — как тебе — сделать, что в силах.

КАВЕРИН. «Эпилог».

Федин, в растраченной душе которого еще брезжила память о покойном друге, лично просил Лесючевского издать сборник, хотя, как председатель правления Союза писателей, на административной лестнице стоял бесконечно выше его. Об этом рассказывал мне сам Лесючевский в минутном припадке искательной откровенности, которые иногда случались у этого человека. <…> Когда я принимал участие в ревизионной комиссии Союза писателей, проверявшей деятельность «Советского писателя», мне удалось разгадать несложную комбинацию, с помощью которой Лесючевский и Карпова возвращали «неугодным» авторам их книги. Карпова заказывала рецензию, заранее подсказывая ее содержание, а если попадался напористый литератор или книга не могла вызвать никаких возражений, заказывалась вторая рецензия, потом третья, четвертая и так далее <…> Такой же тернистый путь предстоял сборнику Лунца, с той разницей, что в этом случае издательство вынуждено было действовать осторожно — тянуть, врать, отделываться неопределенными ответами и т. д. Упорным попыткам утопить книгу Лунца надо было противопоставить еще более упорные попытки спасти ее[1399].

В июле 1969 года в советской печати была развернута кампания травли и дискредитации руководимого Александром Твардовским «Нового мира». Тон и методы этой кампании были таковы, что даже Федин (формально член редколлегии «Нового мира»), отказавшийся подписать ответное письмо редколлегии журнала, все же одобрил редакционную статью «Нового мира», в которой аргументированно оспаривались нападки на журнал[1400]. Чем дальше заходила кампания придушения полусвободного слова в стране, тем менее уютно чувствовали себя в делах лунцевской Комиссии Федин и Тихонов, и тем меньше шансов оставалось ждать от них прямых действий в поддержку издания книги Лунца.

11 сентября. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…> Хочу известить Тебя о положении дел с изданием книги Лунца. Я получил весьма неблагоприятные (пока еще неофициальные) сведения о судьбе книги в «Сов. писателе». Рецензии (правда, с признанием таланта), как мне сообщили, — отрицательные. Издание книги признается несвоевременным. Все это — предварительно. Лесючевский, как меня известили, не читал и слова своего не сказал. На заседании Центрального Правления вопрос этот не стоял. Я опасаюсь, что обращение мое в издательство с официальным запросом могло бы только ускорить возврат книги. И вот, я пришел к заключению, что пока что надо постараться, чтобы книга Лунца не была официально возвращена, чтобы она продолжала числиться на рассмотрении издательства. Надо постараться, чтобы окончательное решение было отложено — отложено до лета 1970 года, когда Центральное Правление издательства соберется для обсуждения плана 1971 года. Надо выиграть время. Так мне кажется сейчас, так я написал и членам комиссии (с просьбой высказать свои соображения), об этом же просил работника издательства, сообщившего мне о положении дела. Не хочу Тебя, и без того перегруженного, нагружать еще. Но может быть Ты что-нибудь посоветуешь?

Правилен ли мой план действий? Во всяком случае, информировать Тебя я счел необходимым.

КАВЕРИН. «Эпилог».

Первым испугался Слонимский, причем, подобно прогрессивному параличу, это был прогрессивный испуг. Сперва он стал отделываться от Подольского, что было почти невозможно, потому что последний, с его старомодной принципиальностью, просто не понимал его. Потом он стал отказываться от председательства, а когда Подольский с завидной для старого человека энергией, начал уговаривать Слонимского, тот ответил на уговоры грубым письмом[1401].

ПОДОЛЬСКИЙ — КАВЕРИН (телефонный разговор).

П.: Слонимский снова отказывается от председательствования. Какой-то припадок страха. Позорно? Но что делать? Или придется найти другого председателя, или…

К. (прерывая): Этого нельзя допустить. Нового придется оформлять через Секретариат. Поднимутся разговоры о причинах… А это вызовет цепную реакцию. Какая бы ни была причина — все равно факт раскола налицо. А издательству этого только и нужно… Когда я был по своим делам у Карповой, она сказала, неужели у вас в комиссии нет разногласий, и не очень поверила мне, когда я сказал, что комиссия единодушна и дружно работает… Посоветуйтесь со Шкловским и Тихоновым. Может быть, втроем вы как-нибудь успокоите Михаила Леонидовича?[1402]

КАВЕРИН. Эпилог.

Вторым испугался Тихонов. Подольский передал ему мою просьбу о письме, подписанном всеми членами комиссии, но он отклонил это предложение и на вопрос: «Что же делать?» — ответил: «Ничего не делать. В издательстве идет подготовка к ленинскому юбилею»[1403].

31 октября. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Я согласен с тобой, что лучше не «форсировать» решение издательства о книге Лунца. Лесючевского до последнего времени все еще не было на месте (он долго и сложно болел). Я собираюсь на будущей неделе в издательство по разным (писательским, конечно) делам и тогда переговорю, посоветуюсь о книге Лунца — видно будет — с кем и как, чтобы не усложнять положения, не ставить на книге креста.

1970 год

В январе — феврале Старая площадь была занята изгнанием Твардовского из «Нового мира». В качестве повода для расправы использовали публикацию на Западе поэмы Твардовского «По праву памяти». А Кондратович приводит слова Твардовского, сказанные ближайшему другу Федина писателю И. Соколову-Микитову: «Все зависит от К. А., а он и пальцем не хочет пошевельнуть»[1404]. 3 февраля Федин вел заседание Секретариата Союза писателей, решившее судьбу редколлегии «Нового мира» («Все решили без меня, — возмущался Твардовский. — Константин Александрович Федин решил. Он председательствовал»[1405]). Федин, заявлявший еще недавно, что если Твардовскому придется уйти из журнала, то и он не останется в редколлегии, разумеется, и после разгрома журнала остался членом новой редколлегии.

6 января. ТИХОНОВ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> Я получил Ваше письмо и проект письма в издательство «Советский писатель». Конечно, книга Лунца в конце концов, я не сомневаюсь, увидит свет, но сейчас, мне кажется, надо отложить обращение комиссии в издательство и вот почему. Как стало известно, Николай Васильевич Лесючевский в настоящее время болен и лежит в больнице Института кардиологии, и вряд ли он имеет возможность заниматься делами издательства. Издательство же должно выполнять утвержденный план 1970 года в трудных условиях, имея дело с сокращением бумажных лимитов и, следовательно, и количества изданий. А между тем, год юбилейный и требует выполнения плана в расширенном виде. Почему мне и кажется, что в деловые отношения по книге Лунца издательство сможет вступить не сейчас, в самый разгар изданий 1970 года, а несколько позже, скажем — после выхода юбилейных изданий, т. е. где-то ближе к осени, когда положение с планом 1970 года будет более ясным. Представленное сейчас в издательство наше обращение будет лежать, дожидаясь лучших времен. Так мне кажется…

12 февраля. ТИХОНОВ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> Из Вашего разговора с В. М. Карповой выяснилось, что в издательстве, по словам Карповой, сложилось мнение у членов Правления, читавших книгу, мнение пока еще не выраженное в официальном постановлении Правления, что сочинения Лунца издавать не нужно. Естественно, что сейчас нужно выяснить отношение издательства к изданию книги Лунца. К сожалению, Н. В. Лесючевский еще болен и не работает, но можно было бы выяснить хотя бы основные положения отзывов членов Правления, читавших книгу. Может быть, эти разногласия могут быть устранены после бесед с товарищами из издательства и тогда дело ясно. Если это не удастся, тогда, конечно, всем придется заняться Союзу писателей. Комиссия, конечно, должна определить свое отношение ко всему этому, надо прочитать отзывы членов Правления. Это можно особо и не откладывать.

23 февраля. С. М. СЛОНИМСКИЙ — ПОДОЛЬСКОМУ.

Папа упал, ушибся сильно, лежит в Комарово с высокой температурой и сильными болями. Неделю две он не может отвечать на письма и заниматься делами. Ваше письмо я ему передам.

16 марта по настоянию Подольского и Каверина и вопреки сопротивлению литначальства состоялся доклад о работе лунцевской Комиссии на бюро секции критики и литературоведения московской писательской организации.

КАВЕРИН. «Эпилог».

Почти никто не явился на бюро, в комнате едва ли было больше пяти-шести человек. Все же я сделал доклад, а Подольский — сообщение о биографии Лунца. Решение поддержать сборник состоялось после умного и содержательного выступления Вл. Огнева, высоко оценившего деятельность Лунца. «Из всех возможных форм помощи было избрано обращение к К. А. Федину», — пишет Подольский, не подозревая, что и Федин ничего не может сделать в «изменившейся обстановке»[1406].

23 апреля. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…> Я толком ничего не знаю о том, что делает московская часть Комиссии по Лунцу. Тебе это расскажет Тихонов. Болезни (перелом был мучительный) оторвали меня от всех дел, и я сам не знаю всех подробностей. Но я узнал, что Лесючевский сидит на своем посту. И вот, хочу Тебя просить. Может быть Ты сможешь переговорить с ним о книге Лунца. Ее можно и перепланировать, вообще еще раз обдумать — только бы не вернули! <здесь и далее в этом письме курсивом выделено подчеркнутое Фединым по прочтении письма красным карандашом — Б.Ф.> Это долг совести, и я ужасно боюсь решительной неудачи. Кто позаботится об этой книге так, как можем мы?.. У Тебя — авторитет, вес, с Тобой считаются. Пожалуйста подумай, сделай что возможно для Лёвиной книги. Поговори с Лесючевским. Ослабел жутко от этих трех месяцев хворостей и письмо пишу обессиленный, но Ты сам понимаешь всю силу моих эмоций. Сделай что можешь для Лёвиной книги!

27 апреля. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> В письме твоем есть нечто вроде заклинания: аминь, аминь — рассыпься! Это фраза, касающаяся рукописи Лунца, ее судьбы в портфеле издательства. Представь себе! Недели полторы назад, то есть числа 15–16 с<его>/месяца состоялась у меня встреча с Н. Лесючевским, посвященная разным издательским делам. В разговоре участвовал еще только С. Сартаков, но и он уже «откололся» от беседы, когда я заговорил о судьбе книги Лунца. Лесючевский сказал мне, что отзывы складываются для рукописи Лунца неблагоприятно и если теперь ставить ее на обсуждение ред-совета «Сов. писателя», то результат будет неизбежно отрицательным. Я, в свое время, настаивал на передачу рассмотрения книги в Редсовет, но тут, прикидывая всю обстановку, складывающуюся с редпланами, а также — особенности «биографии» книги, я решил не форсировать передачу ее в редсовет. Разговор с Лесючевским закончился его и моим согласием — не передавать сейчас книгу ред-совету, отложив это на какое-то время. Таким образом, не зная даже о «твоем предложении» — «перепланировать», «обдумать еще раз» — что следует предпринять ради издания книги, мы остановились на решении повременить.

Получив позавчера твое письмо, я изумился совпадению выводов и особенно — твоему заклинанию: «… — только бы не вернули (рукопись)!». Это звучит простым вариантом заключения Лесючевского: «Если редсовет рукопись отвергнет, дело кончено!». Поэтому давай, Миша, подождем. А о возможной «перепланировке» ты подумай, чтобы быть готовым ее предложить.

4 мая. СЛОНИМСКИЙ — ФЕДИНУ.

<…> С болезнями не сговориться <…> А вот с издательством «Советский писатель» можно будет, надеюсь, договориться. Да, я думаю тоже, что сейчас надо повременить. Это, пожалуй, самое полезное, что в данный момент можно сделать для издания книги. Из Ленинграда мне видно так, как Тебе. <…> Надеялся, что буду на съезде[1407], но болезнь помешала. Поэтому волнение насчет книги Лунца усиливается. Таковы дела. Тебе спасибо за переговоры. Они сильно прояснили положение. И уже хорошо то, что не угрожает сейчас возврат. Но когда можно будет издать Лунца? Когда?!.. Поживем — увидим.

14 мая. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Насчет Лунца тревога твоя понятна мне — я сам не знаю покоя с вопросом что же делать? Буду говорить пообстоятельнее с гл. редактором «Сов. пис.» — В. М. Карповой.

Читая эти письма, трудно отделаться от ощущения, что присутствуешь на спектакле в театре абсурда. Однако наберемся сил и дослушаем наших героев до конца.

17 мая. ТИХОНОВ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Да, после юбилейных высоких дней начались обычные будни и кругом дела и заботы. Я тут болел — переутомился, как черт. Сейчас в Центральной Избирательной Комиссии, выезжаю на встречи с избирателями и поэтому вернусь в Москву только в самом конце июня. Поэтому хочу написать о книге Лунца сейчас, до отъезда. Я согласен с тобой, что надо «повременить», чтобы поспешностью не испортить дела, а кроме того, действительно надо подумать о некоторой «перепланировке», так как следует давать Редсовету уже с большей уверенностью. Мне кажется, что ты, как председатель Комиссии, посмотришь еще раз материал и скажешь нам — членам Комиссии — свое слово. А мы, в свою очередь, тоже подумаем и потом сведем наши соображения в единое решение. Я летом никуда не уезжаю, мне нужен отдых и я буду в Переделкине, и Федин, по-моему, тоже.

Мне кажется, что в конце концов книга будет, только не надо с ней торопиться. Если сейчас дать Редсовету, то он может ее отвергнуть в таком виде. Посмотри, пожалуйста, еще раз послесловие Подольского…

22 мая. ТИХОНОВ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> По возвращении в Москву я, имея полное представление о состоянии наших дел с изданием книги Лунца, увижусь с К. А. Фединым и договорюсь с ним и узнав его мнение, имея на руках письмо М. Л. Слонимского и ваше, напишу Вам незамедлительно о своих дальнейших соображениях. Я не сомневаюсь, что книга будет, но по дороге к изданию надо не спеша разобраться — время есть, ничего не упущено, но я оказался прав и со мной согласились в свое время, когда высказывал предположение, что надо чуть обождать, чтобы разобраться с книгой в издательском плане после всех больших юбилеев, так видимо и будет.

6 июля. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Незадолго до отъезда сюда[1408] я, наконец, встретился с директором и главным редактором издательства «Сов. писатель». Разговор с Ник. Вас. Лесючевским и Валент. Мих. Карповой о книге Лунца закончился согласием продлить то состояние «нерешенности» вопроса, в каком он находился и ранее — после первой встречи моей с Н. В. Лесючевским (о чем я тебе писал тогда же). В эту встречу я узнал от названных товарищей, что редакция издательства располагает двумя рецензиями на рукопись Лунца, принадлежащими М. Храпченку[1409] и Евг. Книпович[1410]. Обе они «отрицательные». Если поставить вопрос об издании книги на рассмотрение Редсовета, то двух этих голосов будет достаточно, чтобы книга не увидела света. Мне не удалось склонить главред’а и зав. издательства к тому, чтобы дать рукопись на отзыв еще двум рецензентам: они «не видят» таких кандидатов, которые могли бы отозваться о рукописи положительно (на мой взгляд — и не очень хотели бы видеть таковых).

Я избрал такой путь к дальнейшему «продвижению» дела: издательство не ставит на обсуждение рукопись Лунца, пока составители ее не пересмотрят содержание вновь, о чем писал ты мне, обдумывая «перепланировку» Левиной книги, исходя из основной идеи издания — воскресить художника Лунца.

Н. В. Лесючевский собирался поехать в Ленинград, да может быть уже и побывал там. Я просил его непременно повидаться с тобой и поговорить, о чем и как велся с ним и Карповой разговор, на том пока дело и остановлено.

9 июля. ТИХОНОВ — СЛОНИМСКОМУ.

<…>Хочу сообщить тебе, что недавно мне позвонил Веня Каверин и сказал следующее: по его мнению, и с ним вероятно согласятся все, книга Лунца в таком виде, как она сейчас, в издательстве «Советский писатель» не пройдет. Целый ряд обстоятельств свидетельствует об этом. Поэтому у него явилось такое предложение. Взять книгу из издательства и переработать ее, т. е. перераспределить материал, удалив оттуда некоторые произведения и полемику, которая сегодня не звучит. Я ответил ему на это, что совершенно согласен с этим предложением, и что пусть он попробует единолично привести книгу в новый порядок, т. е. подготовить ее к изданию заново. Он сказал, что для взятия книги из издательства надо согласие членов комиссии. Я сказал, что достаточно чтобы он переговорил или написал тебе об этом и ты, как возглавляющий комиссию, можешь попросить рукопись и тут не надо никакого бумажного словопрения. Дело простое и ясное.

Не знаю, звонил тебе Каверин или написал? Во всяком случае, книга Лунца будет, конечно, издана, но надо, чтобы она не стала какой-то ненужно полемической. Пусть она останется собранием произведений молодого талантливого, много подававшего надежд, литератора. Каверин добавил, что в Италии книга Лунца вышла, заключая только пьесы, и никакие его статьи не помещены. Напиши мне, пожалуйста, как ты относишься к этому варианту? Я получил творческий отпуск — мое переутомление достигло высшей степени — но я буду в Переделкине, а писать ты можешь в Москву.

22 сентября. ТИХОНОВ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Вот уже осень на дворе. Листья летят и дни летят, и всякие дела тоже. Ну, с рукописью Лунца все стало в ином порядке. Я получил от Подольского текст обращения в Издательство. Подписанное и тобой, сам подписал и отправил Подольскому, а там уж рукопись возьмут из издательства и начнется работа над новым вариантом. Тут время терпит.

26 ноября. ТИХОНОВ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> Надо снять со сборника Лунца «Хождение»[1411]… Это было написано в пору молодости и носило характер злой, но шутливой пародии. Сейчас большей половины действующих лип этой пародии нет в живых и при этих обстоятельствах произведение это теряет всякий смысл, даже шуточный. <…> Во-вторых, мне удивительно исчезновение М. Л. Слонимского из состава комиссии. Почему он ушел? М. б. есть объяснения этому? Мне было бы интересно, если бы я получил по этому вопросу какие-то объяснения.

30 декабря. ФЕДИН — СЛОНИМСКОМУ.

<…> А что ты, Миша, скажешь насчет близящегося 1-го февраля? <…> Независимо от каких-либо дат, надо снова обменяться впечатлениями от судьбы книги Лунца, пересмотренной ныне Подольским и не дождавшейся еще никакого ясного отзыва.

1971 год

1 февраля исполнилось 50 лет Серапионовым Братьям.

2 февраля. ТИХОНОВ — И. И. СЛОНИМСКОЙ.

<…> 1 февраля — в день 50 летия нашей литературной молодости у меня хорошо посидели. Пришел Костя Федин и Ниночка[1412]. Больше не было никого. Вспомнили всех серапионов, старые времена, говорили о тебе и Мише, пили Ваше здоровье <…> А мы посидели на даче хорошо, беседовали, как в добрые, старые годы и было что вспомнить. Воскресла Мишина комната в Доме Искусств, наши встречи, споры, дискуссии, наши забавы и «гостишки» и девушки, и все хорошее, что было приятно вспомнить.

24 марта. И. И. СЛОНИМСКАЯ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> Вы очевидно не знаете, что Михаил Леонидович очень болен и лежит в больнице. Никакими делами, в том числе и литературными, он заниматься не может.

25 марта. ТИХОНОВ — ПОДОЛЬСКОМУ.

<…> По-моему, совершенно правильно, что Вы передали в ЦГАЛИ материалы, касающиеся жизни и творчества Л. Н. Лунца, так как там его литературное наследство сохранится для всех, кто захочет изучать его и писать о нем.

Вот он — апофеоз лунцевской истории! Начав с энергичного и пылкого желания издать книгу Лунца, снова, после десятилетий забвения, ввести писателя в русскую литературу, познакомить с его сочинениями новые поколения читателей, даже имени Лунца не слышавших, зубры Серапионова Братства завершили работу, занявшую несколько лет, тихой радостью в связи с передачей рукописи так и не изданной лунцевской книги в госархив. Особенно умилительна формула «для всех, кто захочет»! Что говорить о застойных временах, если и сегодня фонд Лунца в Российском госархиве литературы и искусства (бывший ЦГАЛИ), фонд, основанный С. С. Подольским, остается — по причинам несформулированным — закрытым. С особым тщанием там охраняются письма Слонимского и Федина С. С. Подольскому, хотя адресат этих писем не только не таил их, но наоборот, копии писем широко распространял среди своих знакомых, и теперь копии эти тоже попали в РГАЛИ в составе других писательских фондов и на них тоже распространяется неумолимый запрет.

Весь изнурительно долгий советский период архивные службы строжайше учили свои кадры их главной цели — хранить архивные фонды, хранить не для, а хранить от — от всех, кто хочет понять прошлое, чтобы помочь изменить к лучшему настоящее. Есть архивы, которые и по сей день верны этой заповеди.

Вернемся, однако, к основной канве событий; их осталось совсем немного.

В сентябре вышел девятый номер «Звезды» с воспоминаниями Каверина «В старом ломе» (после «ухода» Твардовского из «Нового мира» Каверин перестал там печататься и перешел в «Звезду»).

КАВЕРИН. Из главы «Друзья» (книга «В старом доме»).

В 1967 году Союз писателей СССР учредил комиссию по литературному наследию Льва Лунца — случай редкий. Едва ли не единственный. Ведь после смерти писателя прошло сорок пять лет. Эта комиссия, в которую вошли друзья Лунца — М. Л. Слонимский, Н. С. Тихонов, В. Б. Шкловский и я, — занялась, прежде всего, выяснением того, что написал Лунц и где напечатаны его произведения. Результат был неожиданным. Мы знали, что Лунц работал неустанно, энергично, с азартом. Но вся его литературная деятельность продолжалась только четыре года. Можно ли было предположить, что за это время Лунц написал двадцать пять произведений (вошедших, за немногим исключением, в составленный комиссией сборник). Это — четыре пьесы, большой киносценарий, рассказы, фельетоны, рецензии, статьи, эссе, не считая большого количества писем, иные из которых представляют собою те же эссе в эпистолярной форме. Сборник Лунца заключают статьи М. Горького, К. Федина, М. Слонимского, В. Шкловского, Н. Тихонова (Работа едва ли была бы закончена с успехом, если бы нам не помог секретарь комиссии С. С. Подольский)[1413].

Далее следовал очерк о Лунце. Каверин умело использовал и те ничтожные возможности гласности, которые давала ему эпоха застоя, чтобы продолжить борьбу за книгу Лунца — он, понятно, очень надеялся, что внимательные читатели многотиражного журнала обратят внимание на его слова и будут публично спрашивать: где же книга Лунца? А тогдашняя власть простодушно открытых вопросов боялась.

5 октября. ТИХОНОВ — СЛОНИМСКОМУ.

<…> Видел на днях Федина. Он держится ничего, бодро, его все-таки поставила на ноги больница и Барвиха, и он на даче в Переделкине. Мы с ним из тех редких зимогоров, которые проводят в Переделкино зиму <…> Воспоминаний у нас с тобой ворох — тюки — стоит задуматься и они — целыми сериями перед глазами. Да, много мы видели, много мы прожили! Удивительно даже!

Ты прав, подымать дело Лунца сейчас рано. Самый сложный узел событий, самая трудная обстановка…

Будем надеяться, что и эти все трудности рассосутся, со временем уйдут в обыкновенную картину действительности, а сейчас куда ни плюнь — осложнения!

Это старческое послание — последнее из писем Серапионов, в которых упоминается так и не вышедшая книга Лунца…

Как бы ни возражал с подачи своих информаторов против издания книги Лунца Отдел культуры ЦК КПСС, прояви непреклонную волю Федин и Тихонов, с мнением которых на Старой площади неизменно считались, книгу, пусть даже и в сокращенном виде, идя им навстречу, несомненно, издали бы. (Тут кстати будет рассказать, как в 1964 году Комиссии по наследию И. Э. Бабеля — ее возглавлял Федин — сказали, что мы, мол, не против издания Бабеля, но, понимаете ли, бумаги сейчас нет. Федин понимающе отмолчался, а член Комиссии Илья Эренбург прилюдно заявил: «Нет бумаги? Хорошо — сейчас издается собрание моих сочинений в 9 томах, снимите один том и напечатайте Бабеля!». Крыть было нечем, и в 1966 году Бабеля издали, правда, вскоре умершему Эренбургу этого не забыли и последующие двадцать лет не издавали ни его, ни Бабеля). Конечно, прояви Федин и Тихонов непокорность, власти, возможно, и стали бы их меньше ценить, но они выполнили бы долг памяти до конца. Однако влиятельные Серапионы, поддержанные «пониманием» Слонимского и Шкловского, предпочли не рисковать своим покоем…

М. Л. Слонимский скончался в 1972 году, К. А. Федин — в 1977-м, Н. С. Тихонов — в 1979-м, В. Б. Шкловский — в 1984-м. Самый молодой из Серапионов, В. А. Каверин дожил до перестройки и успел сдать в набор написанную «в стол» на рубеже 1970-х годов книгу «Эпилог», в которой безжалостно рассказал об эволюции своих старых друзей. Однако увидеть книгу «Эпилог» Каверину не было дано — он умер в 1989 году до ее выхода в свет. Перемены, происходившие в стране, несомненно, окрыляли Каверина, но в обстановке всеобщей эйфории он, как кажется, не возвращался к попыткам издать книгу Лунца…

В 1981 году книга избранных сочинений Льва Лунца, подготовленная М. Вайнштейном, вышла по-русски в Израиле; в нее не вошли сценарии, рецензии, эссе и письма Лунца, а также воспоминания о нем.

В 1994 году эту книгу повторило небольшим тогда тиражом в две тысячи экземпляров петербургское издательство «Композитор» по инициативе композитора С. М. Слонимского (сына писателя М. Л. Слонимского) и с его предисловием «Воскресение из небытия», в котором израильская книжка неточно названа полным собранием сочинений Лунца. Это, первое на родине автора, издание его сочинений — несомненно благородный жест человека, сознающего мучительное бессилие своего отца и не ограничившегося попыткой их словесного оправдания («Михаил Слонимский был председателем комиссии по наследию Лунца, — пишет С. М. Слонимский в предисловии к книге Лунца. — В комиссию входили корифеи, более влиятельные, чем мой отец — Федин, Тихонов, Каверин. Но запрет был предрешен, особенно на рубеже 60–70-х годов»). В 2000 году в Петербурге появилось еще одно издание сочинений Лунца. Робкая надежда, что полное издание его сочинений впереди, сохраняется.

Вместо заключения

Серапионовские «сюжеты» поведали, а кому-то напомнили, о десятилетиях русской литературы XX века, литературы советской поры.

О двадцатых годах с их мифологической свободой культурной жизни (разве что на фоне сталинского режима). Тогда Серапионы начинали свой путь в литературе, а регламентация художественной жизни уже налаживалась, как и хваткая система печатного контроля…

О тридцатых — когда строилось сталинское государство и его министерство литературы, и при горячем одобрении масс всё в стране стало централизованным и подконтрольным. Волна жесточайшего террора хоть и пощадила Серапионов, но необратимо травмировала их психику.

О сороковых — с их бедствием Отечественной войны и беспощадными для культуры «постановлениями ЦК», с их откровенно погромными кампаниями, тянувшимися до марта 1953-го.

Наконец, о годах, породивших иллюзии возрождения, методично задушенные режимом…

Ощущение абсурдности того бытия столь отчетливо, что сегодня горбачевские перемены кажутся реализацией безальтернативного сценария. До перестройки дожил только один Серапион — Вениамин Каверин; остальные друг за другом (или — Брат за Братом), сходили в мир иной, понимая, что в стране так всё и останется навечно (может быть, кого-то из них это и не удручало)…

Серапионовские «сюжеты» дополнили беглые портреты Братьев и дорисовали картину их взаимоотношений.

Мы — разные! — гордо провозглашали Серапионы в пору зарождения Братства. Мы — одинаковые! (в том, что касается литературы и политики) — следовало признать большинству их на склоне лет. Время обкатало молодых и уверенных в себе. Но что бы потом Серапионам ни приходилось писать и говорить, они, в глубине души, происходившее в стране понимали давно (в застойную пору о лживости режима знало уже всё население — одни, большинство, к этому приспособились, другие пытались злу противостоять)…

Российская традиция (теперь кончившаяся) считать писателя — учителем жизни, по инерции все еще требовала от почтенных, да и попросту старых, Братьев неких поступков, а почти всем Серапионам к старости хотелось почета (заработанного и книгами, и заслугами перед Системой), душевного покоя — для себя, благополучия — для близких. И если с благополучием все было нормально, почет тоже казался обеспеченным, то с душевным покоем наблюдались определенные трудности…

Для старшего поколения, выросшего в советских условиях, те годы прочно связаны с молодостью — порой здоровья и сил; ностальгия миллионов не привыкших самостоятельно думать стариков понятна. Однако будущее принадлежит не им. Советский опыт забывается; это и хорошо и плохо. Плохо — потому что новое поколение, не заставшее СССР, теряет иммунитет к тому, что существовало совсем недавно. Есть счастливцы, которые толково учатся на чужих ошибках; у нас, похоже, не учатся и на собственных, обошедшихся ох как дорого. И это одна из самых тяжких проблем страны. Преподавание Закона Божия в гимназиях и народных училищах не спасло прежнюю Россию от краха, не спасет и теперь.

Кажется, что все, о чем говорилось в этой книге, — далекое прошлое. Но я хорошо помню живыми многих её героев, не раз видел Серапионов — и тех, что после войны остались жить в Питере, и тех, что регулярно наезжали из Москвы: Полонскую, Слонимского, Никитина, Груздева, Федина, Каверина, Тихонова, Шкловского, Н. Чуковского; с некоторыми из них говорил, даже переписывался; по литературным делам не раз встречался с их близкими и друзьями — И. И. Слонимской, И. М. Наппельбаум, М. Л. Полонским, В. Н. Тихоновой, М. В. Ивановым, С. С. Гитович, неизменно посещал выступления Вяч. Вс. Иванова…

Кроме людей существуют камни. То, что можно назвать Серапионовским Питером — город моей жизни. Не одно десятилетие ежедневно проходил мимо бывшего Дома Искусств (на углу Невского и Мойки); рядом, на Казанской, жили Тынянов и Каверин, а в писательском флигеле на Екатерининском канале — Зощенко, Слонимский, Груздев; неподалеку, на Литейном — Федин, напротив, в Доме Мурузи, начиналась литературная жизнь первых Серапионов, а за углом — жил Корней Чуковский. Знаменитые Серапионовские адреса — Зверинская, 2 или Загородный, 12 — края моего детства и юности…. До строительства спальных районов Питер заключался в старых границах, его можно было пересечь пешком (как это делали все Серапионы в начале 1920-х).

Петербург, Ленинград Серапионов был городом книжным. После войны (теперь надо добавлять, какой — Отечественной) их старые книжки, иногда с автографами, лежали себе на витринах у букинистов — на Литейном, на Среднем проспекте Васильевского, в Лавке писателей. Ими особенно не интересовались, собирали разве что запрещенного Зощенко. Теперь их не стало вовсе — перевелись, да и спроса на книги советской поры нет.

Литература постепенно превращается в развлечение, и нужно оно немногим. Говорят — таков закон цивилизованных стран, так происходит и в Европе, и в Америке. Слабое утешение…

Ставшая расхожим клише непредсказуемость нашего прошлого тем более не проясняет будущего. Одни видят Россию страной Сваакеров, других прельщает Стенька, у третьих (большинство старшего поколения) опустились руки: они считают, что их попросту надули. А молодежь пока меньше всего думает о прошлом. И все же, интерес к кровавому, но поначалу всемирно заманчивому феномену, просуществовавшему в России семьдесят четыре года, еще будет будоражить многих в мире и долго. В России, возможно, тоже. Тогда книги Серапионов, прочитанные в контексте нелегкой судьбы их авторов, помогут этот феномен почувствовать.

III. ПРИЛОЖЕНИЯ

Серапионовы братья о себе

I. Материалы журнала «Литературные записки»[**]

МИХАИЛ СЛОНИМСКИЙ

Первое собрание Серапионовых братьев состоялось 1-го февраля 1921 года, в Доме Искусств. Были тогда: Зощенко, Лунц, Никитин, Груздев, Виктор Шкловский, Каверин, я и поэты Вл. Познер и Е. Полонская. Через месяц явились Всев. Иванов, Федин, и позже всех — Николай Тихонов, поэт.

Решили собираться вольно. Без устава, и новых членов принимать, руководствуясь только интуицией. То же — и в отношении «гостишек». Все, что писали, читалось на собраниях. То, что нравилось, признавалось хорошим; что не нравилось — плохим. Пуще всего боялись потерять независимость. Чтобы не оказалось вдруг: «Общество Серапионовых братьев при Наркомпросе» или при чем-нибудь другом. Печатались и печатаемся в разных местах, вразброд, но надеемся в будущем на свой журнал. Пока выпустили только один свой альманах (в изд-ве «Алконост»), Этот же альманах печатается в «Русском творчестве» в Берлине. Туда же (Алексею Толстому и Максиму Горькому) отправлен второй альманах.

Литературные традиции — неизвестны.

О себе сообщаю:

В 1914 году, 17-ти лет кончил ускоренным выпуском гимназию и пошел на войну. Путь проделал такой: через Варшаву к Единорожцу (в семи верстах от германской границы), оттуда отступал к Рожанам через Нарев, до Полесья (Молодечно).

За Наревом был контужен: разрывом снаряда бросило о землю. Сломал ребро и ногу.

Закончил военную карьеру солдатом в Петербурге 27 февраля 1917 года.

Последние три года из Петербурга уезжал редко и ненадолго.

В 1917 году писал военные обзоры, теперь пишу рассказы. На днях выйдет книжка «Шестой стрелковый» (в изд-ве «Время»), еще одна — в изд-ве «Былое» («Чортово колесо» и др.).

Мих. Слонимский.

ВСЕВОЛОД ИВАНОВ

Рожден в поселке Лебяжьем, Семипалатинской области. Отец — Вячеслав Алексеевич — был из приисковых рабочих, самоучкой сдал на учителя сельской школы. Но учил, особенно меня, мало, все больше по монастырям и по бабам ходил. От водки сошел с ума, немного оправился, не видел я его семь лет, в 1919 г. приехал повидать, а на третий день брат мой Полладий нечаянно его застрелил из дробовика (сам Полладий через год умер). Мать, Ирина Семеновна, казачка, и сейчас живет в поселке, через дядю пишет — неграмотна — «приезжай, приготовила пуд масла и насушила боярка»…

Знаю: в поселке спеет боярышник, стерляди идут густо и над солонцами, как спелые ягоды, утки. А я сижу в Петербурге и пишу романы.

Учился в сельской школе и — полгода — в сельскохозяйственной. С 14 лет начал шляться. Был пять лет типографским наборщиком, матросом, клоуном и факиром — «дервиш Бен-Али-Бей» (глотал шпаги, прокалывался булавками, прыгал через ножи и факелы, фокусы показывал); ходил по Томску с шарманкой: актерствовал в ярмарочных балаганах, куплетистом в цирках, даже борцом.

С 1917 года участвовал в революции. После взятия чехами Омска (был я тогда в красной гвардии), когда одношапочников моих перестреляли и перевешали, — бежал я в Голодную Степь и, после смерти отца (казаки думали: я его убил — отец был царелюб, хотели меня усамосудить), дальше за Семипалатинск к Монголии.

Ловили меня изредка, потому что приходилось мне участвовать в коммунистических заговорах. Так от Урала до Читы всю колчаковщину я скитался, а когда удалось мобилизовать, то прикомандировали меня, как наборщика, к передвижной типографии Штаверха. Паспорт у меня был фальшивый: «Евгений Тарасов».

Дальше два случая.

Когда поезд окружили партизаны, комендант поезда прапорщик Малиновский сказал мне:

— Давай свою шинелишку, а сам мою бобровую шинель возьми. Я побегу, тут в сторону дорога открыта.

Я отдал. Прапорщик не убежал и в полуверсте его зарубили. Подошли партизаны (в белых халатах — чтоб на снегу не заметно), старичка генерала какого-то пристрелили у вагонов, мичмана с отмороженным ухом и человек тридцать добровольцев, выданных железнодорожниками.

А когда вечером совсем трупы поубрали, пристыла кровь (кровь на снегу как линялый, изъеденный молью бархат), удумал я прогуляться. Накинул на плечи шинель и вышел. А на снегах — ночь как лед морской. Проезжают мимо поезда верховые двое, мельком оглянулись и дальше. И вдруг — чувствую лошадиная морда в плечо. Спрашиваю:

— Чего?

Отвечают спокойно и трезво:

— Из-за вас седни товарища Суменина порешили! Становись на коленки, Богу молись, я тебя сейчас на тот свет.

И в седле закачался, потом из-под тулупа в каждую руку наган. Оказывается — погоны офицерские я забыл снять. Попробовал сказать, что рабочий, — матерятся. Тогда говорю со злостью:

— Нет, мол, на колени не стану и молиться твоему Богу не буду — не верю. Стреляй.

Наклонился он с седла, под шапку мне смотрит — широкобородый. Как кедрак пьян (по духу чую), страшно:

— Ка-ак, ты, б… этакая, без Бога смеш жить?

И пошел у нас тут спор о вере — старожил оказался киржак-раскольник. Веру я мужицкую знаю крепко. Наганы спрятал, говорит:

— Эвон, огонь видишь: неси туда моим приказаньем мешок муки и боченок масла.

— У меня нет.

— Казенный на складе имеется?

— За замком, ломать не могу, хоть бы имелось.

— А ты не ломай, ты пленный, законно не имеш прав ломать. А я сломать могу. Покаж.

Три версты тащил я ему из сломанного вагона куль крупчатки и впереди себя катил боченок масла. А в избе баба с широким — как телега — задом. По скамьям куски ситцев, на полатях барские сундуки, картина какая-то, проткнутая штыком, граммофон гудит. На столе в ведре самогона ковш. Пили мы всю ночь, ширококостная баба пекла блины и спорили мы о Боге и треперстном кресте.

— Приезжай, — говорил, обнимая меня Селезнев. — Приезжай ко мне на лето, Сивовот.

Больно ты материться можешь и в Бога не веруешь, весело, приезжай.

А на другой день увезли нас в Новониколаевск. В городе мороз и ветер. Тиф. Трупы валялись у насыпей, и когда я шел к станции железной дороги, видел: собака тащила человечью ногу с выеденной до кости икрой. Из Чека меня направили еще куда-то. Там порылись в бумажках и переспросили:

— Ваша настоящая фамилия Иванов?

— Да, Всеволод Иванов, а по «очкам» — Евгений Тарасов.

Еще подумал некий во френче, написал записочку, в какое передвижное Чека, а там порылись опять и сказали торопливо:

— Раз вы Всеволод Иванов, значит вы арестованы.

Арестованных и колчаковских пленных тогда было тысяч десять. Поездами привозили с разъездов трупы замерзших — на кого мне теперь сердиться? Оказывается: был еще у Колчака Всеволод Иванов, редактировал в Омске газетку и писал патриотические стишки. В камере помещалось нас семнадцать человек, на утро пришел солдат и сказал:

— Одевайтесь, на улку айда! Барахла можно не брать.

— Куда?

— «На колчаковскую ярманку».

Повели нас всех за город. В испуге я забыл надеть шапку, волосы у меня тогда были до плеч, — ветер на улице так и вздыбил. Конвойный обернулся:

— Ты пошто без шапки?

Объясняю. Без шапки, говорит, нельзя. Остановил отряд. Утро было уже большое. Служащие шли в учреждения. Взошел конвойный на тротуар и с какого-то буржуя сдернул хорошую меховую шапку:

— Ну, типерь пошли.

Тем временем столпились. Слышу кричат:

— Товарищ Иванов!

Смотрю: наборщик Николаев, в семнадцатом году вместе на конференции печатников были. Рука на перевязи и на груди красноармейские значки. Комиссар, видимо. Объясняет конвойному, почему меня нельзя расстреливать, ибо я совсем большевик. Солдату, должно быть, надоело слушать, докурил папироску и сказал:

— Наше дело разве судить? А раз тебе его надо — бери.

Николаев вывел меня из толпы под руку, а остальных увели за город.

Через час мне дали временное удостоверение и пропуск из города.

Это, конечно, не все — так как идет с 1917 года одна моя дорога — смертная. И тому, что жив, — радуюсь.

Видел растянувшиеся на сотни сажен мерзлые поленницы трупов. В снегах — разрушенные поезда, эшелоны с замерзшими ранеными. Видел, как партизаны жгли трупы (закапывать не хватало сил), — один ряд трупов, другой ряд бревен из изб и так на двухэтажную высоту. И от человеческого дыма небо было словно копченое. Тупики, забитые поездами с тифозными, и сам я в тифу, и меня хотят соседи выбросить из вагона (боятся заразиться), а у меня под подушкой револьвер, и я никого не подпускаю к себе (выбросят — замерзнешь, а наш вагон все же кто-то топил). И так в бреду семь суток лежал я с револьвером и кричал:

— Не подходи, убью!

А по бокам дороги в крестьянских хлебах награбленные штуки материй. Ветер, словно камни, и простые, как огонь, смерти. И мохноногие мужики, учившие меня — не знать страха:

— Коли ты в Бога не веруешь, дави кулаком на сердце и главно дыши, парень, поглубже, чтобы пропотеть. Раз вспотеш, все можно сделать.

В Татарском уезде, в тайге, был инструктором по внешкольному делу. Там за открытие школы и избы-читальни в поселке Брусничном подарил мне сход два мамонтовых клыка, найденных в те дни в Урмане.

В Омске был на газете выпускающим и корректором, из Омска помог мне выбраться Алексей Максимович и Г. Устинов — друг вечный. В Петербург прибрел в январе 1921 года, здесь и стал питаться близ Дома Ученых и писать, что было давно надумано. В мае попал к «Серапионам» — Братом Алеутом.

Пишу я с 1916 года, но мало печатал. Всю революцию не писал, разве статьи (очень глупые). Напечатаны: книжка рассказов «Лота», повести: «Цветные ветра»; «Партизаны»; «Бронепоезд № 14, 69». Печатается книга рассказов «Седьмой берег», в «Красной Нови» — роман «Голубые пески» и кончаю роман «Ситцевый зверь».

Приблизительно — все.

Всеволод Иванов.

КОНСТАНТИН ФЕДИН

Родина моя — Саратов. Детство — окружные деревеньки — Евсеевка, Синенькие, Увек, Поливановка, Курдюм и Разбойщина. Заброшенные сады, рыбачьи дощаники, буксиры, крепкий анис.

На лодке катал меня реалист Балмашев.

В овраге под Синеньким-селом ел галушки, зубрил: <далее все через ять — Б.Ф.> еду, ем, бес, белый, беда, бегать, победа, обещать. Мука была. А нынче все это через «е» пишется.

Школа.

В городе учился на скрипке, с другом Толькой Хворостухиным по сараям и каретникам цирк устраивал, в училище оперу «Зайкина Невеста» пел, на концертах скрипачом и чтецом выступал. В алтаре Митрофаньевской церкви служкой был, в престольные праздники ездил с попами по приходу.

Позже — заволжская степь, Уральск, река Чаган — черный, нелюдимый — сады на нем, а в нем — окунь, линь, карась.

В Саратове, на Ильинской улице в страхе и дроже смотрел, как несли черный флаг с белыми буквами: «Смерть Сипягина, — казнь Балмашева». По ночам снились эти буквы и еще: как катает меня на лодке реалист Балмашев и добро улыбается.

А еще позже — в училище забастовку устраивал, погромы с матерью в погребе отсиживал (дверь на погребицу тоненькой веревочкой завязал), страшно было. Пожаров, стона и того, как с иконами в руках у ворот стояли, чтобы отвести погром; и того, как на глазах поляка разорвали, а я топал ногами и плакал; и того, как своего учителя скрипача (Гольдмана) в кухне под лестницу спрятал и луком прикрыл — никогда не забуду.

И тут почувствовал себя взрослым (четырнадцатый шел), начал с отцом спорить, на вокзале провожая перводумцев, трудовикам в ладоши хлопал и марсельезу пел. От жандармов спасся бегством.

Отец отнесся ко мне иронически.

За это я бросил учиться, заложил в ломбарде скрипку и бежал в Москву.

Приехал туда с семишником в кармане, нашел друга-художника, позировал ему, жил впроголодь и грязно.

Через неделю отец разыскал меня, сводил в Третьяковку и Зоологический и увез домой в Саратов.

Там положил мне четыре рубля жалованья в месяц и перестал нюхать мой рот. За жалованье и отпущение смертного греха курения поставил меня в свой магазин приказчиком.

Я выучился торговать.

Через полгода я бежал из дому на лодке по Волге, с пятишником и охотничьим ножом в кармане. Но скоро вернулся и за это великодушие потребовал с отца согласия на дальнейшее ученье.

Он уступил.

Кончил училище в Козлове — яичном городе, мясном и хлебном, с пахучими лошадиными ярмарками и с мягким знаком в третьем лице настоящего времени.

Студенчество.

Потом Москва. По чину — Валентинин день, по дружбе — Татьянин, просто так — почти ежедневно. Дума была не первая, даже не вторая, по газетам ступали Прасоловы, Мартьянычи, Долматовы, Чебыряки, в аудиториях стояли городовые. Эти годы для московского студенчества прошли под знаком ночной чайной у Петровских ворот. Под знаком «Калоши». Для меня эти годы хороши только Москвой, Уральском, городами от Астрахани до Нижнего и — впервые — Петербургом.

Сараевский выстрел застал меня в Баварии, в Нюрнберге. Жил я бедно, изучал язык, бил баклуши, дружил с рабочими от Шукерта и студентами из Эрлангена.

Вот немецкий городок — Эрланген!

В деревне Штейн, на фабрике Фабера и в других местах, где танцульки устраивались, скрипачом был. Аккомпанировал мне народный учитель господин Кратцер, играли мы польки, кадрили, Schieber’ы и марши. Господин Кратцер получал семь марок, я — пять, да литров восемь в вечер пива — это доброхотно от танцоров.

Нюрнбергская полиция, в поисках русских взломщиков, ограбивших какой-то банк в Берлине, первая в Германии интересовалась моей биографией.

Война.

Когда уезжал из Нюрнберга, по вокзалу расклеивали приказы о борьбе со шпионажем. В Дрездене меня перехватили власти. Было смертно скучно, и — видно со скуки — учился я рисунку у русского художника Сегаля.

В городе Циттау, на границе Чехии, куда выслала меня из Дрездена королевская полиция, оставил я много горя и много радостей: был все эти незабываемые годы гражданским пленным за № 52, был другом немцев-художников и немцев-социалистов, русских-солдат и русских-романтиков.

Поступил хористом в городской театр. Через месяц пел первую партию — Лорда Тристана Миклефорда в «Марте». После чего утвердился в амплуа комического баса. Играл в театрах Герлица, Аннаберга, ездил с дрянненькими труппами по саксонским селам. Самое смешное и — почему-то жуткое: как в Герлицком театре, больной испанкой, в хоре Вагнеровских Мейстерзингеров запел я чужую партию.

После октября 17-го года тщетно добивался разрешения на выезд в Россию. При помощи друзей-спартаковцев был принят на службу в первое наше после войны посольство в Берлине, в отдел по охране военнопленных. Этого было достаточно, чтобы германские власти немедленно препроводили меня на Восточный фронт, любезнейше вручив советского посольства паспорт и смешав меня с толпой хромых, безруких, чахоточных и умиравших, которые звались солдатами Российской армии.

Революция.

В русской Орше родина встретила меня радостной ружейной пальбой. Помню, я не удивился: оттуда, из Германии, мне всегда казалось, что революция — в значительной мере — ружейная пальба.

Потом Москва. Тут — первая моя схватка с голодом. Помню себя заведующим канцелярией Наркомпроса — каждый день ходил я через Крымский мост, над ним вороньи <1 слово неразборчиво>, и надо всей Москвой — вороны, и по улицам, на тухлой стервятине — вороны. Я бился пять месяцев, потом бежал на Волгу. В вагоне трое суток спал на одной скамье с сыпнотифозным.

Я поселился в Сызрани. И здесь протекла моя революция. Я говорил речи (ни раньше, ни теперь я не сказал бы и двух слов) в Пролеткульте, с балконов, в Исполкоме, в театрах, на площадях, по-русски, по-немецки, Усольским мужикам — о мировой революции, мадьярам и немцам — о принципах трудовой школы, сызранским мукомолам — о спартаковцах и Бела-Куне, школьникам — о Советской Баварии и о многих-многих прекрасных вещах. Я основал журнал и из кожи лез, чтобы в нем писали Репывские, Паньшинские, Соловчихинские мужики. Я редактировал газету, был лектором, учителем, метранпажем, секретарем Городского Исполкома агитатором. Собирал добровольцев в Красную конницу, сам пошел в кавалеристы, вступил в партию и был отправлен на фронт.

Этот год — лучший мой год. Этот год — мой пафос.

Наконец — Петербург в дни наступления Юденича. Здесь — вторая схватка с голодом. Здесь — Отдельная Башкирская Кавалерийская дивизия, канцелярии, митинги, армейская газета, редакции и встречи, встречи, встречи.

На этот раз я не бежал.

Моя революция, кажется, прошла. Я вышел из партии, у меня тяжелая полка с книгами, я пишу.

Говорить ли об этом? Разве о двух датах и двух событиях.

Первый рассказ я написал летом 1910 года. Впервые напечатался в «Новом Сатириконе» осенью 1913 года.

В 1920-ом я познакомился с Максимом Горьким.

В 1921-ом — подружился с Серапионовцами.

Конст. Федин.

МИХАИЛ ЗОЩЕНКО

О себе, об идеологии и еще кое о чем.

Отец мой художник, мать — актриса. Это я к тому говорю, что в Полтаве есть еще Зощенки. Например: Егор Зощенко — дамский портной. В Мелитополе — акушер и гинеколог Зощенко. Так заявляю: тем я вовсе даже не родственник, не знаком с ними и знакомиться не желаю.

Из-за них, скажу прямо, мне даже знаменитым писателем не хочется быть. Непременно приедут. Прочтут и приедут. У меня уж тетка одна с Украины приехала.

Вообще писателем быть очень трудновато. Скажем, тоже — идеология… Требуется нынче от писателя идеология.

Вот Воронский (хороший человек) пишет:

…Писателям нужно «точнее идеологически определяться».

Этакая, право, мне неприятность!

Какая, скажите, может быть у меня «точная идеология», если ни одна партия в целом меня не привлекает?

С точки зрения людей партийных я беспринципный человек. Пусть. Сам же я про себя скажу: я не коммунист, не эс-эр, не монархист, я просто русский. И к тому же — политически безнравственный.

Честное слово даю — не знаю до сих пор, ну вот хоть, скажем, Гучков… В какой партии Гучков? А чорт его знает в какой он партии. Знаю: не большевик, но эс-эр он или кадет — не знаю и знать не хочу, а если и узнаю, то Пушкина буду любить по-прежнему.

Многие на меня за это очень обидятся. (Этакая, скажут, невинность сохранилась после трех революций). Но это так. И это незнание для меня радость все-таки.

Нету у меня ни к кому ненависти — вот моя «точная идеология».

Ну, а еще точней? Еще точней — пожалуйста. По общему разуму мне ближе всего большевики. И большевичить я с ними согласен.

Да и кому быть большевиком, как не мне?

Я «в Бога не верю». Мне смешно даже, непостижимо как это интеллигентный человек

идет в церковь Параскевы Пятницы и там молится раскрашенной картине…

Я не мистик. Старух не люблю. Кровного родства не признаю. И Россию люблю мужицкую.

И в этом мне с большевиками по пути.

Но я не коммунист (не марксист, вернее) и думаю, что никогда им не буду.

Мне 27 лет. Впрочем, Оленька Зив думает, что мне меньше. Но все-таки это так.

В 13-ом году я поступил в университет. В 14-м — поехал на Кавказ. Дрался в Кисловодске на дуэли с правоведом К. После чего почувствовал немедленно, что я человек необыкновенный, герой и авантюрист — поехал добровольцем на войну. Офицером был. Дальше я рассказывать не буду, иначе начну себя обкрадывать. Нынче я пишу «Записки бывшего офицера» не о себе, конечно. Но там все будет. Там будет даже как меня однажды в революцию заперли с квартирмейстером Хорупом в городском холодильнике.

А после революции скитался я по многим местам России. Был плотником, на звериный промысел ездил к Новой Земле, был сапожным подмастерьем, служил телефонистом, милиционером служил на станции «Лигово», был агентом уголовного розыска, карточным игроком, конторщиком, актером, был снова на фронте добровольцем в Красной армии.

Впрочем не был. Впрочем неправда — был врачом. В 17 году после революции выбрали меня солдаты старшим врачом, хотя я командовал тогда батальоном. А произошло это оттого что старший врач полка как-то скуповато давал солдатам отпуска по болезни. Я показался им сговорчивей.

Я не смеюсь. Я говорю серьезно.

А вот сухонькая таблица моих событий:

арестован — 6 раз,

к смерти приговорен — 1 раз,

ранен — 3 раза,

самоубийством кончал — 2 раза,

били меня — 3 раза.

Все это происходило не из авантюризма, а «просто так» — не везло.

Нынче же я заработал себе порок сердца и потому-то, наверное, стал писателем. Иначе — я был бы еще летчиком.

Вот и все.

Да, чуть не забыл: книгу я написал. Рассказы — «Разнотык» (не напечатал; может быть напечатаю часть). Другая книга моя — «Рассказы Назара Ильича, господина Синебрюхова» — в продаже. Продается она, я думаю, в Пищевом Тресте, ибо в окнах книжных лавок я ее не видел.

А разошлась эта книга в двух экземплярах. Одну книжку купила — добрый человек Зоя Гацкевич. Другую наверное — Могилянский. Для рецензии. Третью книжку хотел купить Губер, но раздумал.

Кончаю.

Из современных писателей могу читать только себя и Луначарского.

Из современных поэтов мне, дорогая редакция, больше всего нравятся Оленька Зив и Нельдихен.

А про Гучкова так и не знаю.

Мих. Зощенко.

НИКОЛАЙ ТИХОНОВ

Я — поэт. Тут ничего не сделаешь.

Первое стихотворение, которое я выучил наизусть (а было мне тогда 6 лет), это пушкинский «Делибаш»:

Посмотрите, каковы:

Делибаш уже на пике,

А казак без головы.

С той давней поры так и пошло через жизнь, чтобы одно было на пике, а другое без головы. Иначе немыслимо.

Если играл — то в солдаты, если дрался — то до крови. Научился читать — на горячие слова напал: Библия, Дмитрий Ростовский — особенно нравился последний. Потом я его по листочкам сжег — в корень рассердился. Библию люблю до сих пор. Ворую из нее темы — недавно написал поэму «Хам».

Ребенком был язва. Раз ушел от обиды под поезд бросаться, да в тот час по расписанью поездов не было. Учился, думал коммерсантом буду, а вышел гусар. Замелькали лошадьи спины, винтовки да казармы, а потом театр военных действий. Был актером и на этом театре. Исколесил всю Прибалтику. Писал в полку сатиры. Популярный стал человек. Сейчас у меня шпора с убитого немецкого улана лежит. Ржавая шпора, геройская. Летал с лошади три раза. Контужен раз, вместе с кобылой Крошкой. Участвовал в большой кавалерийской атаке у мызы Роденнойе, спасал броневой поезд, чуть не зарубил командира Батальона Смерти. Не любил эти батальоны.

После того гнул себя на разных работах: рубил дрова, плотничал, по всеобучу работал, играл «комических стариков» в некой труппе, защищал Петроград от Юденича. Сто часов дежурил без смены, на сто четвертом свалился.

До сих пор не умер.

Сидел в Чека и с комиссарами разными ругался и буду ругаться, но знаю одно: та Россия, единственная, которая есть — она здесь. А остальных России, книжных, зарубежных, карманных знать не знаю и знать не хочу. Эту здесь люблю сильно и стоять — за нее готов.

Закваска у меня — анархистская, и за нее меня когда-нибудь повесят. Пока не повесили — пишу стихи.

Искал людей по себе — нашел: Серапионы. Народ по моей душе, чтобы одно на пике, другое без головы — иначе жить не стоит.

Любил в своей жизни нескладно и неудачно. Скоро снова женюсь Дрался много — и в детстве и потом. Писал еще больше.

Буржуем никогда не был. Недвижимость имею: в 9-й типографии лежит моя книга «Орда» — крепко лежит, как памятник.

Дед у меня латыш, отец — Тульской губернии, а в стихах моих Осинский (см. московскую «Правду») нашел английское влияние. Несомненно, это во мне нечто от Интернационала. Родился в 1896 году, когда помру — не знаю. Одна поэтесса предсказала по моей ладони, что меня закопают в землю живым. Не верю.

Николай Тихонов.

В. КАВЕРИН

— Да кто же ты есть?

— Что-с, — отвечал старичок, примаргивая одним глазом.

— Што-с, — повторил в ужасе Лугин.

Лермонтов. «Лугин».

Скучаю. Родился 20 лет тому назад к ужасу родителей и собственному неудовольствию. Первые 12 лет прожил в полном спокойствии, отличаясь некоторой пугливостью. Остальные же 8 лет в полном беспокойствии, отягощенный чрезвычайными событиями, о которых ниже.

Наружность, которой я всегда отличался, имею самую огненную и любвеобильную. Несколько портит чрезмерная растительность на лице.

Теперь о творчестве. Писал стихи с 12 лет, имевшие чрезвычайный успех у лиц иного пола. Теперь же стихов не пишу по причине полной к таковым неспособности. Два года тому назад стал писать рассказы, о которых, кто хочет, пусть ищет в энциклопедии. Кавериных было много, и среди них всегда были писатели. Многие, как я, писали рассказы. Серапионовы братья имели и ныне имеют на меня влияние значительное. О моих убеждениях также ниже. Из русских писателей больше всего люблю Гофмана и Стивенсона. Никто меня не знает и не понимает. Жить люблю и живу с удовольствием. Прощайте.

В. Каверин.

P. S. Другие ребята пишут, что нужно.

В. К.

ЕЛИЗАВЕТА ПОЛОНСКАЯ

Когда я была маленькой, я всегда думала, что кроме гимназии и университета существует еще школа, в которой учат разным необходимым для жизни премудростям, известным только взрослым людям. Как брать билет на вокзале, как нанимать носильщика, договариваться с извозчиком, как торговаться в лавке, как просить извинения за шалости и как отвечать на вопросы: кого ты любишь больше, папу или маму?

В гимназии я училась хорошо, но трем вещам никак не могла научиться — не опаздывать на первый урок, не смотреть исподлобья и не говорить дерзостей.

Затем я уехала за границу, окончила университет и, наконец, побывав во многих городах, убедилась, что в Европе такой школы, о которой я мечтала в детстве, не существует. К сожалению, список предметов, которым я не могла научиться, еще увеличился. Нужно чувствовать серьезность разных положений, поступать на службу и уходить со службы, вести переговоры с редакторами и издателями, хлопотать о том, чтобы сделаться 187-м кандидатом на академический паек, обижаться кстати и отвечать вовремя. Я заявляю, что пока такой школы в Европе нет, я вовсе не обязана уметь все это делать. Писание автобиографий относится к той же серии. Писать автобиографии я не умею.

Я пишу стихи.

Ел. Полонская.

ИЛЬЯ ГРУЗДЕВ

1. О себе.

Писать «о себе» становится модой. Молчать о себе никогда, вероятно, модой не станет. Тем важнее было бы уметь промолчать.

Я не сумел.

2. О Ник. Никитине.

Никитина нет в Петрограде, и редакция просит меня сообщить что-нибудь о нем.

Но я даже не знаю точно, в каком году родился Никитин.

Для меня он родился осенью 1920 г., когда в студии Дома Искусств прочел нам свой «Кол».

Илья Груздев.

ЛЕВ ЛУНЦ

Я родился в 1902 году в Петербурге. В 1922 г. кончил Университет. Оставлен при нем по кафедре западноевропейских литератур. Написал трагедию «Вне закона».

Вот и все. Глупо писать автобиографию, не напечатав своих произведений. А лирических жизнеописаний с претензиями на остроумие — я не люблю. И не лучше ли будет, если я, вместо того, чтобы говорить о себе, напишу о братстве?

Почему мы Серапионовы Братья?

1.

«Серапионовы братья» — роман Гофмана. Значит, мы пишем под Гофмана, значит, мы школа Гофмана?

Этот вывод делает всякий, услышавший о нас. И он же, прочитав наш сборник или отдельные рассказы братьев, — недоумевает: «Что у них от Гофмана? Ведь, вообще, единой школы, единого направления нет у них. Каждый пишет по-своему».

Да, это так. Мы не школа, не направление, не студия подражания Гофману.

И поэтому-то мы назвались Серапионовыми Братьями.

Лотар издевается над Отмаром: — «Не постановить ли нам, о чем можно и о чем нельзя будет говорить? Не заставить ли нам каждого рассказать непременно три острых анекдота или определить неизменный салат из сардинок для ужина? Этим мы погрузимся в такое море филистерства, какое может процветать только в клубах. Неужели ты не понимаешь, что всякое определенное условие влечет за собой принуждение и скуку, в которых тонет удовольствие…»

Мы назвались Серапионовыми Братьями потому, что не хотим принуждения и скуки, не хотим, чтобы все писали одинаково. Хотя бы и в подражание Гофману.

У каждого из нас свое лицо и свои литературные вкусы. У каждого из нас можно найти следы самых различных литературных влияний. «У каждого свой барабан», — сказал Никитин на первом нашем собрании.

Но ведь и гофмановские шесть братьев не близнецы, не солдатская шеренга по росту. Сильвестр, тихий и скромный, молчаливый, а Винцент, бешеный, неудержимый, непостоянный, шипучий. Лотар — упрямый ворчун, брюзга, спорщик, и Киприан — задумчивый мистик. Отмар — злой насмешник, и, наконец, Теодор, хозяин, нежный отец и друг своих братьев, неслышно руководящий этим диким кружком, зажигающий и тушащий споры.

А споров так много! Шесть Серапионовых Братьев тоже не школа и не направление. Они нападают друг на друга, вечно не согласны друг с другом. «Нет, это, наконец, невыносимо!» — встречает Лотар рассказ Теодора и обрушивается на бедного автора с градом самых жестоких обвинений. И так каждое собрание, после каждого рассказа. Замечательно, что братья спорят и о технике, хотя теперешние «хранители традиций русской литературы» и утверждают, что техника дается свыше и говорить о ней нельзя. Нет, мы тоже спорим друг с другом, не согласны друг с другом, и поэтому мы назвались Серапионовыми Братьями.

В феврале 1921 года, в период величайших регламентаций, регистраций и казарменного упорядочения, когда всем был дан один железный устав, — мы решили собираться без уставов и председателей, без выборов и голосований. Вместе с Теодором, Отмаром и Киприаном мы верили, что «характер будущих собраний обрисуется сам собой, и дали обет быть верными до конца уставу пустынника Серапиона».

2.

А устав этот, вот он.

Граф П. объявил себя пустынником Серапионом, тем самым, что жил при императоре Деции. Он ушел в лес, там выстроил себе хижину вдали от изумленного света. Но он не был одинок. Вчера его посетил Ариосто, сегодня он беседовал с Данте. Так прожил безумный поэт до глубокой старости, смеясь над умными людьми, которые пытались убедить его, что он граф П. Он верил своим виденьям… нет, не так говорю я: для него они были не виденьями, а истиной.

Мы верим в реальность своих вымышленных героев и вымышленных событий. Жил Гофман, человек, но жил и Щелкунчик, кукла, жил своей особой, но тоже настоящей жизнью.

Это не ново. Какой самый захудалый, самый низколобый публицист не писал о живой литературе, о реальности произведений искусства?

Что ж! Мы не выступаем с новыми лозунгами, не публикуем манифестов и программ. Но для нас старая истина имеет великий практический смысл, непонятный или забытый, особенно у нас в России.

Русская литература удивительно чинна, чопорна — однообразна. Нам разрешается писать рассказы, романы и нудные драмы, — в старом ли, в новом ли стиле, — но непременно бытовые и непременно на современные темы. Авантюрный роман есть явление вредное; классическая и романтическая трагедия — архаизм или стилизация; бульварная повесть безнравственна. Поэтому: Александр Дюма (отец) — макулатура; Гофман и Стивенсон — писатели для детей; «Нос» Гоголя — пустячок, извинительный нашему «почтенному бытописателю и сердцеведу».

А мы считаем, что наш гениальный патрон, творец невероятного и неправдоподобного, равен Толстому и Бальзаку; что Стивенсон, автор разбойничьих романов, — великий писатель; и что Дюма — классик, подобно Достоевскому.

Это не значит, что мы признаем только Гофмана, только Стивенсона. Почти все наши братья как раз бытовики. Но они знают, что и другое возможно. Произведение искусства может отражать эпоху, но может и не отражать, от этого оно хуже не станет. И вот Всев. Иванов, твердый бытовик, описывающий революционную, тяжелую и кровавую деревню, признает Каверина, автора бестолковых романтических новелл. А моя ультраромантическая трагедия уживается с благородной старинной лирикой Федина.

Потому что мы требуем одного: произведение должно быть органичным, реальным, жить своей особой жизнью.

Своей особой жизнью. Не быть копией с натуры, а жить наравне с природой. Мы говорим: «Щелкунчик» Гофмана ближе к «Челкашу» Горького, чем этот литературный босяк к босяку живому. Потому что и Щелкунчик, и Челкаш выдуманы, созданы художником, только разные перья рисовали их.

3.

И еще один великий практический смысл открывает нам устав пустынника Серапиона.

Мы собрались в дни революционные, в дни мощного политического напряжения — «Кто не с нами, тот против нас!» — говорят нам справа и слева: — «С кем же вы, Серапионовы Братья? С коммунистами или против коммунистов? За революцию или против революции?».

С кем же мы, Серапионовы Братья?

Мы с пустынником Серапионом.

Значит, ни с кем. Значит — болото. Значит — эстетствующая интеллигенция, без идеологии, без убеждений, наша хата с краю…

Нет.

У каждого из нас есть идеология, есть политические убеждения, каждый хату свою в свой цвет красит. Так в жизни. И так в рассказах, повестях, драмах. Мы же вместе, мы — братство, требуем одного: чтобы голос не был фальшив. Чтоб мы верили в реальность произведения, какого бы цвета оно ни было.

Слишком долго и мучительно истязала русскую литературу общественная и политическая критика. Пора сказать, что «Бесы» лучше романов Чернышевского. Что некоммунистический рассказ может быть гениальным, а коммунистический — бездарным. И нам все равно, с кем был Блок-поэт, автор «Двенадцати», Бунин-писатель, автор «Господина из Сан-Франциско».

С кем же мы, Серапионовы Братья?

Мы с пустынником Серапионом. Мы верим, что литературные химеры особая реальность, и мы не хотим утилитаризма. Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь. И как сама жизнь, оно без цели и без смысла: существует, потому что не может не существовать.

4.

Братья!

К вам мое последнее слово.

Есть еще нечто, что объединяет нас, чего не докажешь и не объяснишь, — наша братская любовь.

Мы не сочлены одного клуба, не коллеги, не товарищи, а —

— братья!

Каждый из нас дорог другому, как писатель и человек. В великое время, в великом городе, мы нашли друг друга — авантюристы, интеллигенты и просто люди, — как находят друг друга братья. Кровь моя говорила мне: «вот твой брат!» И кровь твоя говорила тебе: «вот твой брат!» И нет той силы в мире, которая разрушит единство крови, разорвет союз родных братьев.

И теперь, когда фанатики-политиканы и подслеповатые критики справа и слева разжигают в нас рознь, бьют в наши идеологические расхождения и кричат: «Разойдитесь по партиям!» — мы не ответим им. Потому что один брат может молиться Богу, а другой Дьяволу, но братьями они останутся. И никому в мире не разорвать единства крови родных братьев.

Мы не товарищи, а —

— Братья!

Лев Лунц.

(Курсивом в статье Лунца по беловой рукописи набрано не напечатанное в журнале — см.: Вопросы литературы. 1995. № 4. С. 321–325).

II. Из книги «Писатели. Автобиографии современников»[**]

МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ ЗОЩЕНКО

Я родился в Полтаве в 1895 г. Мой отец — художник. Из дворян.

В 1913 году я окончил классическую гимназию и поступил на юридический факультет Петербургского университета.

Курса не кончил. В 1915 г. ушел добровольцем на фронт. Был ранен и отравлен газами. Получил порок сердца. Чин имел штабс-капитана.

В 1918 г. пошел добровольцем в Красную армию.

В 1919 г. вернулся в первобытное состояние.

В 1921 г. занялся литературой.

Первый мой рассказ напечатан в 1921 г. в «Петербургском альманахе».

Михаил Зощенко.

Ленинград, 1924.

ВСЕВОЛОД ВЯЧЕСЛАВОВИЧ ИВАНОВ

Родился в поселке Лебяжьем, Семипалатинской области, на краю Киргизской степи — у Иртыша. Мать Ирина Семеновна Савицкая, родом из ссыльно-каторжан польских конфедератов, позднее смешавшихся с киргизами. Отсюда мое инородческое, да и у всех сибирских казаков много монгольского. Отец, Вячеслав Алексеевич, «незаконнорожденный» сын туркестанского генерал-губернатора (фамилию заимствовал, кажется, Кауфман) от экономки Дарьи Бундовой. Отец воспитывался в приюте, оттуда бежал и стал приисковым рабочим. Позднее он самоучкой сдал на сельского учителя, — он знал семь восточных языков, но его судьба неудачна и случайно — молодого совсем, его убил брат мой, Палладий.

Год рождения моего — 95 или 96, точно не помню.

Учился в сельской школе, — оттуда бежал с цирком. Сначала работал на турниках, а позднее был барьерным клоуном. Кормили меня очень плохо и цирк мне надоел. Я упросил дядю, подрядчика Петрова, определить меня в сельскохозяйственную школу. Мне нравилась блестящая форма с медными пуговицами и то, что учеников в городе называли «козлами» за озорство. Озорничать мне пришлось недолго, и школу я бросил через год. Тогда дядя сунул меня сначала в приказчики (мы ездили менять мануфактуру на масло в киргизскую степь), а дальше в типографию. Здесь мне понравилось больше и с летними перерывами, — я был наборщиком с 1912 по 1918 г.

Летом я ездил с цирками, был «факиром и дервишем» Бен-Али-Бей, шпагоглотателем, клоуном и куплетистом; служил в шантане, в маленьких труппах, или просто бродил пешком не из любопытства, а со скуки.

Читал много, подряд от Дюма до Спенсера и от Сонника до Толстого. Книги никогда на меня большого влияния не имели и читал я их тоже со скуки, так как водки не пил (я видел, как мучилась мать и вся семья от пьянства отца и 8-ми лет дал зарок не пить и не курить; зарок я нес до 1919 года), женщин я боялся.

Первый рассказ написал осенью 16-го года, и он был напечатан в газете «Приишимье» в г. Петропавловске, Акмолинской области. Я решил, что если меня напечатали в газете, то напечатают и в толстом журнале: следующий рассказ я послал в «Летопись» Горькому. Послал и стал ждать славы. Самый счастливый день в моей жизни был через две недели, когда в грязный, длинный и темный подвал типографии пришел почтальон и подал мне письмо. Вся типография собралась читать письмо Горького. Все после этого письма решили, что я великий человек, и управляющий тоже согласился с этим и выдал нам десять рублей аванса на «вспрыскивание». Друзья мои перепились, а я сидел среди них трезвый — и чувствовал себя пьянее их.

Тогда я в две недели подряд написал двадцать рассказов и некоторые послал Горькому. А он мне написал, что это плохо и надо учиться и читать. Учиться я не умел, но начал, и не писал два года. В эти два года я прочел столь много книг, сколько я не прочту, наверное, во всю дальнейшую жизнь. Только ничего не читал по общественным вопросам, и когда началась революция 17-го года, я не понимал разницы между с.-р. и с.-д. Я сразу записался в обе партии.

Я просветился быстро, стал секретарем Комитета Общественной безопасности — и пошло.

Про литературу я забыл, говорил больше всякие речи, писал статьи и позднее защищал Омск — в красной гвардии — от наступающих чехов. Мне казалось тогда, что прерывают человеческое счастье и стыдно бежать от них в степь.

А бегать пришлось долго, и всю колчаковщину я жил под мыслью — придут сейчас, узнают и убьют. Сов. Россия чудилась мне раем, и из Сибири я не бежал в Сов. Россию не от трусости, а оттого, что никогда не бывал дальше Самары. Тяжело одному идти в незнакомые места.

О жизни своей тогда я написал уже много и не хочется повторять.

В конце 20-го года в Петербург мне помог перебраться Горький. Здесь вначале я едва не умер с голоду (Горький находился в Москве, и я приехал в пустой для меня город), потом Алексей Максимович кормил меня в Доме Ученых. Я тогда был робкий, а он густым басом, как его усы, говорил: «Вы не думайте, вам надо хорошо питаться. Ешьте». Я в хороших людей не верю, — мне кажется, они притворяются из презрения к человеку, — а Горький перепутал многие мои мысли.

Книг я написал много, и думается — будто писателем быть не весело. Обыкновенные люди живут лучше, и радости их проще и обильнее. Впрочем, я многим доволен и когда думаю — на кого жаловаться и о чем жалеть — я ничего не могу подобрать.

Всеволод Иванов.

Москва, 18 февраля, 1924.

ВЕНИАМИН АЛЕКСАНДРОВИЧ КАВЕРИН

Я родился в 1902 году и до сих пор не успел сделать себе приличной для русского писателя биографии. Я не стрелялся, не вешался и ни разу не сходил с ума. Мой прапрадед, прадед, дед и отец были музыкантами и отлично играли на скрипке. До пятнадцати лет я следовал их примеру, потом начал писать прескверные стихи и тем самым нарушил многовековую традицию. В конце 1920 года я приехал в Петроград, послал Горькому первый рассказ «Одиннадцатая аксиома». Тогда же появился «Орден Серапионовых братьев»; Горькому и Серапионам я в значительной степени обязан всей моей литературой работой.

Года два я писал фантастические рассказы («Мастера и подмастерья», изд. «Круг» 1923 г., «Бочка», «Русский современник» № 2); потом перешел на материал реальный: «Большая игра» в «Литературной мысли» № 3; роман «Конец хазы» в альманахе «Ковш» Госиздата № 1.

Одно время я интересовался восточными языками и в 1923 году окончил Институт восточных языков в Ленинграде; впрочем, по моей основной профессии я — историк литературы; недавно окончил Университет и избран научным сотрудником по кафедре русской литературы.

8 мая 1924 года умер мой лучший друг и единомышленник, Лев Лунц; он думал, что словесный орнамент отжил своей век; он был предан работе создания сюжетной прозы, но умер 22-х лет и не успел развернуть своего дела.

Я хочу продолжить эту работу и думаю, что только в сложной конкретности сюжета, построенного на мощных обобщениях современности, можно искать выхода из того тупика, в котором очутилась теперь русская проза.

В. Каверин.

Ленинград, 1924.

ЛЕВ НАТАНОВИЧ ЛУНЦ

Лев Натанович Лунц родился 2 мая 1901 года в Петербурге. В 1918 году он окончил 1-ую гимназию, в 1922 году Университет, при котором был оставлен, как талантливый исследователь, при кафедре западноевропейских литератур.

Писать начал с 18 лет и сразу же заявил себя непримиримым западником.

В противовес бесформенному бытописанию и статическому психологизму, он провозгласил задачей современной литературы мысль и динамику.

Лозунг «На Запад!», брошенный им, имел под собой глубокое основание; по мысли Лунца сюжетное искусство Запада в соединении с русским материалом должно создать новую прозу.

Вся недолговременная и так неожиданно оборвавшаяся литературная деятельность Лунца была тесно связана с кружком «Серапионовы братья». Он был одним из создателей его. И до последнего дня своей жизни, прикованный к больничной койке, умирающий, он не забывал ни одного из своих друзей, которых горячо любил и с которыми считал себя связанным братской связью.

Первые произведения Лунца обратили на себя внимание М. Горького и Евг. Замятина.

Его трагедии «Вне закона» и «Бертран де Борн» имели большой и заслуженный успех не только в литературных кругах Москвы и Петрограда. «Вне закона», — напечатанная в первом номере берлинского журнала «Беседа» (под ред. Горького), была переведена на многие языки, вошла в репертуар театров Берлина, Вены, Праги и т. д, была издана отдельно в Берлине на немецком языке. В пределах России она не была перепечатана и шла только в Одессе и в Тифлисе (на грузинском яз.).

Верный своему лозунгу, Лунц и в своих пьесах протестовал против литературщины и психологистики, завоевавшей обедневшую русскую драматургию, и звал к высокой патетической трагедии, полной движения и силы.

Он считал, что этот вид драмы более всего соответствует нашей героической эпохе.

Им еще написаны «Обезьяны идут» («Веселый альманах», изд. «Круг»), «Город Правды» («Беседа» № 4).

Одновременно с работой для театра Лунц неустанно ищет свой путь в прозе.

От мастерского юмористического рассказа («Исходящая» — напечатанного в журнале «Россия») он доходит до полу-фантастической повести о двух друзьях, попавших в Вавилон, прямолинейный город, живший века за стенами еврейской синагоги («Родина»); рядом с библейской стилизацией пишет увлекательный роман о городе вещей, живущих мимо человека.

Из статей Лунца, вызвавших в печати оживленную полемику, наиболее значительны: «Почему мы Серапионовы братья» (Лит. Зап. № 3), «На Запад!» («Беседа» № 2), «О публицистике и идеологии» (в «Московском Понедельнике», 1922).

Чрезмерное умственное напряжение при полуголодном петербургском существовании подорвало здоровье Лунца. Он слег и в мае 1923 г., уже больной, уехал в Гамбург, где жили его родители.

Воспаление мозга на год приковало его к больничной койке. Он всегда был полон жизни, и жизнерадостность не покинула его и в болезни: письма и юморески, которые он присылал своим друзьям, показывают необыкновенное мужество осужденного на смерть молодого писателя.

Он умер 8 мая 1924 г. в Гамбурге.

____________

Эта заметка написана для сборника одним из ближайших друзей покойного Л. Лунца (прим. редактора сборника).

Отправив 2 сентября 1924 г. составителю сборника В. Г. Лидину свою автобиографию, В. А. Каверин писал ему через неделю: «Теперь посылаю биографию Лунца; карточка его будет через 2–3 дня — негатив разбился и приходится снимать снова с карточки. Слонимский говорил, что сборник будет печататься здесь: если можно, напишите мне и я передам здесь кому-либо карточку Лунца» (РГАЛИ. Ф. 3102. Оп. 1. Ед. хр. 561. Л. 2). Таким образом, автором биографии Лунца является В. А. Каверин. Сборник автобиографий под редакцией Лидина отпечатан в Москве.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ НИКИТИН

Родился в 1897 г. на Севере. Детство и юность провел тоже на Севере. Олонка была мне нянькой, учила меня, малыша, своим сказкам, пела духовные стихи. Звали её Дарьей. В детстве приятелями были Илюшка и Петя — ребята нашего дворника — архангельские ребята. Жили мы тогда в Питере на Питерской стороне, у Зоологии, отдельным домом, у Красных бань. Ныне этот дом сломан. По летам живали в Новгородской губернии и на реке Тосне, где я купал лошадей. Бабка со стороны матери, Настасья — стариннейшая питерская старожилка, знала все питерские купеческие сплетни, учила меня рисовать волков. Другая бабка — по отцу — Ирина — любила говорить о барине и о «крепости», сама была крепостной, выкуплена была дедом только перед замужеством.

Учился я в 3 реальном училище. С 5-го класса стал плохо заниматься, «хулиганил». Но ни в одном классе не оставался. Потом поступил в университет. Потом война. Потом революция. Об этом долго писать. Тут всему научился. В литературу вступил в 1922 году. «Кол» — написал и тут впервые познакомился с Горьким. Его слов никогда не забуду. Необыкновенный человек. Мастерству-ремеслу учил меня Замятин. Все начало пришло с Серапионами.

Ник. Никитин.

Ленинград, 1924.

МИХАИЛ ЛЕОНИДОВИЧ СЛОНИМСКИЙ

Родился я 20 июля 1897 года, в Павловске. Отец — литератор, член редакции журнала «Вестник Европы». Мать — сестра проф. С. А. Венгерова. Детство мое прошло в кругу литературном и музыкальном (старший брат — пианист).

В 1914 г. кончил ускоренным выпуском Маринскую гимназию и ушел добровольцем на фронт. На фронте переболел холерой, у Рожан (за Наревом) был ранен, вылечился, провел отступление от деревни Единорожец (Лодзинской губ. в 7 верстах от германской границы) до Молодечно (Полесье).

Революцию встретил в Петербурге солдатом 6-го саперного полка. Полк восстал 27-го февраля утром (через полчаса после волнения; казармы помещались рядом с нашими). Больше половины офицеров в полку было убито.

От солдатской службы освобожден был в 1918 г. Дальше — перемена служб и должностей, голод, сыпной тиф. Работал в университете.

Писать начал в 1917 году (военные обзоры в прифронтовых газетах). До того однажды только (в начале 1914 г.) напечатал какую-то мелочь в «Н. Сатириконе».

С основания «Дома Искусств» в Петербурге ходил туда — на лекции Замятина, Чуковского, Виктора Шкловского. В 1919 году — первая встреча с М. Горьким.

В «Доме Искусств» сошелся с Зощенко, Лунцем, Никитиным, Груздевым, Полонской, Вл. Познером. Решили собираться и читать друг другу написанное. Отсюда — «Серапионовы Братья», где вскоре появились К. Федин, В. Каверин, Вс. Иванов, Ник. Тихонов. Собирались у меня, ибо жил я в Доме Искусств, в центре города.

Из последних впечатлений наиболее сильное — Донбасс, где летом 1923 года редактировал шахтерский журнал «Забой» (орган Донецкого Губкома).

Мих. Слонимский.

КОНСТАНТИН АЛЕКСАНДРОВИЧ ФЕДИН

Родился я в Саратове, в 1892 году. Мой отец происходит из крестьян; дед — крепостной — господ Боборыкиных, Пензенской губернии. Мать — дворянка. Детство провел в семье, на Волге, почти все время в городе. Образование получил сначала в саратовском, потом в козловском коммерческом училище, которое окончил в 1911 году.

С 1911 по 1914 г. слушал курс на экономическом отделении Московского Коммерческого Института. В 1914 году был застигнут войной в Баварии и задержан германцами, как гражданский пленный, до конца 1918 года, когда вернулся в Россию. В 1918–21 гг. работал в Москве, Сызрани и Петербурге в разных организациях, учреждениях, редакциях, служил в Красной армии. В 1921 г. — занят одним литературным трудом. Внешними событиями мою жизнь нельзя назвать бедной. Ранняя юность прошла в общем спокойно, если не считать двух побегов из дома и странствий по Волге, от Нижнего до Астрахани и в степь до Уральска. В бытность за границей (в Баварии, Саксонии, Силезии, отчасти — Пруссии) был музыкантом, учителем русского языка, хористом, актером. Вернувшись в Россию, прошел обычную в наше время школу должностей и профессий, голод в Москве и Петербурге.

Писать начал в 1910 г. Впервые мои «мелочи» напечатал «Новый Сатирикон» в 1913 году. Сравнительно много работал в плену, но все это — материалы. Собственно, литературная работа началась для меня с 1919 г. в провинции, где редактировал газеты и журналы. В 1920 г. в Петербурге познакомился с М. Горьким, о встрече с которым можно будет вспоминать в другом месте. Он сделал для меня неизмеримо много, между прочим, содействовал прекращению моей постоянной работы в газетах. Он же ввел меня в 1921 г. к «Серапионовым братьям», дружба с которыми для меня — радость.

Конст. Федин.

Февраль, 1924.

III. Из статей и воспоминаний (1929–1965)

М. СЛОНИМСКИЙ

Статья для журнала «Жизнь искусства», 1929. № 11

В феврале этого года исполнилось восемь лет существования «Серапионовых братьев» — литературного общества, которое возникло в недрах тогдашнего «Дома Искусств», возникло, можно сказать, стихийно, без какого бы то ни было устава и без всяких «учредительных собраний». Просто десять человек, из которых младшему было восемнадцать, а старшему двадцать восемь лет, встречаясь в обеспеченном дровами и электрическим светом «Доме Искусств», сдружились, выяснив, что все они — одинаково, но каждый по-своему — любят литературу и хотят работать в ней. Естественно, они пожелали встречаться друг с другом почаще и в конце концов решили собираться еженедельно и читать друг другу написанное. Это происходило в условиях еще неоконченной гражданской войны, в тогдашнем голодном, холодном, темном Питере. «Серапионы», несмотря на некоторые различия в возрасте, — люди одного поколения, выросшего в революционные годы, испытавшие многое, что с этими необыкновенными годами сопряжено. Это тем более объединило их.

Прозаики Константин Федин, Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, Лев Лунц, В. Каверин, Николай Никитин и пишущий эти строки, поэты Елизавета Полонская и Николай Тихонов, критик Илья Груздев составили группу «Серапионовых братьев».

Название «Серапионовы братья» приклеилось к этой группе в сущности так же стихийно, как возникла и сама группа. Внешний смысл этого названия ясен: у Гофмана — это шесть рассказчиков, собирающихся более или менее регулярно, чтоб слушать друг друга и спорить. Внутренний смысл заключался, пожалуй, главным образом в романтической идее о дружбе.

Сразу же выяснилось чрезвычайное различие в индивидуальностях «Серапионов»: один тяготел к фантастике, другой — к быту, третий пытался превратить быт в фантастику. Ругали «Серапионы» друг друга беспощадно и с такой яростью, какой позавидовали бы и некоторые самые темпераментные сотрудники тогдашних библиографических отделов. Эта взаимная брань не портила дружеских отношений, а, напротив, помогала росту «Серапионов».

Это был поистине формальный период «серапионовской» жизни. Влияния Горького, Ремизова, Замятина, Шкловского, Бунина скрещивались с влияниями Гофмана, Киплинга, — словом, самыми различными влияниями современных писателей и классиков, русских и иностранных. Далеко не все характеры определились сразу, и трудно было предположить, например, что яростный фантаст Каверин, презиравший бытовой материал, окажется автором совсем не фантастического «Конца хазы», а бытовик Федин, автор академического «Сада», начнет «Города и годы» — вопреки всем правилам — с конца. Это было только начало пути, — начало, отмеченное формальными влияниями и особенно упорным стремлением к сюжетной прозе.

Появление «Серапионов» предшествовало оживлению на литературном фронте. Еще не выходила «Красная Новь», и вообще почти не существовало журналов с беллетристическими отделами. Обнаруживали себя (и то — с эстрады) главным образом поэты — большие и малые (малых оказалось неисчислимое множество). Но для тех, кто интересовался литературой, ясно было, что должны же явиться и прозаики. И вот явилась целая группа прозаиков, насыщенных тем самым новым материалом, которого ждала литература. Отсюда — некоторые странности в судьбе «Серапионов» у критики: неумеренные похвалы — чуть ли не до появления первых «серапионовских» рассказов в печати — так сказать, в кредит, потом столь же неумеренная брань, когда у «Серапионов» не оказалось ни «Войны и мира», ни «Евгения Онегина». Впрочем, шум продолжался, критика дифференцировала имена, выдвигала одних, отстраняя других. «Серапионы» смешались с «несерапионами», а некоторые критики даже про писателей, имевших чуть ли не двадцатилетний стаж, стали безоговорочно писать «молодой» и «новый». Всё решительно казалось молодым и новым.

В то молодое время два течения проявлялись у «Серапионов» — «западное» и «восточное». Идея Льва Лунца, непримиримого вождя «западников», была ясна и проста: по его мысли, сюжетное искусство Запада в соединении с русским материалом должно было создать новую прозу, — он провозглашал мысль и динамику в противовес бесформенному бытописанию и статическому психологизму. Из остальных «Серапионов» почти никого нельзя было с совершенной точностью отнести к «западному» или «восточному» течению.

Нельзя было сказать: Всеволод Иванов принадлежит к «восточной» группе, — ведь, например, «Дитё» — это рассказ, построенный по всем правилам западного мастерства. Но если «западничество» в лучшем смысле этого слова преобладало в том, что писали «Серапионы», то это главным образом благодаря глубокому и неоспоримому влиянию Льва Лунца. Вообще Лев Лунц был центральной фигурой «Серапионов», главным организатором группы.

Из произведений Лунца особенное внимание вызвала трагедия «Вне закона», напечатанная (так же, как и программная статья «На Запад») в журнале «Беседа» (под редакцией М. Горького). Эта пьеса, переведенная на многие иностранные языки, вошла в репертуар театров Берлина, Вены, Праги и проч. Рассказы Лунца обнаруживали недюжинный талант. Но полуголодное существование, которое вел Лунц, очень быстро сказалось, особенно при чрезмерном умственном напряжении: Лунц параллельно с литературной работой вел работу научную (он был оставлен при Университете по кафедре западноевропейских литератур). Весной 1923 года Лунц заболел и уехал на лечение в Гамбург. 8 мая 1924 года он умер от воспаления мозга 23 лет от роду. К своей тяжелой болезни Лунц относился с необыкновенным мужеством: его предсмертные письма к друзьям проникнуты чрезвычайной бодростью и любовью к «Серапионам», с которыми он считал себя связанным братской связью.

«Серапионовы братья» никогда не были единой литературной школой, единым литературным направлением. Об этом «Серапионы» устами Лунца заявляли еще в самом начале своего существования. Каждый шел своим литературным путем, и с каждым новым шагом все резче и резче обозначились различия в творчестве отдельных «Серапионов». Сейчас соединять «Серапионов» под одну литературную крышу, наклеивать на них один и тот же ярлык, как это пытались делать раньше, уже совершенно невозможно. Но, конечно, никто из «Серапионов» не стал бы отрицать и теперь и впоследствии той огромной пользы, которую принесла каждому из них работа коллективом.

ВЕНИАМИН КАВЕРИН

Речь, не произнесенная на восьмой годовщине ордена Серапионовых братьев.

Серапионовы братья и почтенное собрание.

Прощу извинить меня за это обращение, которое в 1921 году казалось заимствованным из Эрнеста Амадея Гофмана. Это имя звучит анахронизмом на нашей восьмой годовщине. Оно неуместно тем более, что Серапионовы братья никогда не имели ничего общего ни с Гофманом, ни с каким-либо другим иностранным писателем. Они были и, без сомнения, останутся в истории русской литературы явлением национальным, пасынком Мельникова-Печерского, Чехова, Лескова. От Чехова, например, они позаимствовали сходство с тем самым живым чиновником, о котором по сходству фамилий была произнесена поминальная речь. Мне бы не хотелось, чтобы моя речь была поминальной. Мы постарели. Пополнели, стали осторожнее, задумчивее и вежливее, — но на гражданскую панихиду мы еще не согласны.

Плохо ли, что за истекший год мы не собирались ни разу? Плохо ли, что мы редко и неохотно читаем книги друг друга, а прочитав, думаем одно, а говорим другое? Плохо ли, что мы ссоримся иногда, принимая литературную рознь за личную или полагая, что это одно и то же? Плохо. Я припоминаю, что гораздо интереснее было собираться каждую неделю, часто и охотно читать книги друг друга, прочитав, говорить то, что думаешь, и ссориться не из-за себя, но из-за литературы. Привилегией «обижаться» пользовался тогда только один из нас — со всей нашей сдержанностью, мы теперь не умеем беречь друзей так, как берегли их раньше.

Серапионовы братья! Я знаю, что у каждого из нас своя литературная судьба, «своя жена, свой дом и свой кусок земли», как писал покойный Лунц в трагедии «Бертран де Борн». Меня не привлекает, равным образом, идея остановить или пустить в обратную сторону время. История необратима… В этом месте, думается мне, вы перестанете меня слушать. Один из вас займется соседкой слева, другой засмеется над чем-то ему одному понятным, третий, боясь, что сейчас я скажу некорректное слово, будет, не слушая, готовить в уме что-нибудь вежливое и безразличное — чем можно безошибочно замять любой разговор, четвертый, скучая, посмотрит мимо меня холодными и мечтательными глазами. В дорогом меньшинстве будет только один — тот самый, что всегда интересовался историей. А в недорогом — еще один из нас, человек холодный и себялюбивый, чей глубокий талант и проницательный ум чужды теплоты и искренности, так же, как он сам, расставшись с нами, пожелал быть чуждым для нас.

Итак, вы не слушаете меня, друзья!

Отлично, это развязывает мне руки… От имени Эрнеста Амадея Гофмана и нашей юности в Доме искусств я обвиняю:

1. Тебя, брат летописец, в том, что ты пренебрег своими обязанностями, не оставив ни одной записи о героическом периоде нашего Ордена. Еще в многословии, при котором не миновать греха.

2. Тебя, отец настоятель, в том, что ты не устранил своевременно причин, повлекших за собой гибель Ордена, не мирил ссорившихся, не обуздывал горделивых, не наказывал преступивших устав.

3. Тебя, брат виночерпий, в том смирении, которое паче гордости.

4. Тебя, сестра, в том, что ты незаконно воспользовалась упомянутой привилегией, дарованной Орденом только одному из нас.

5. Тебя, всеми уважаемый брат, в том, что верность Ордену ты заменил вежливостью, старым друзьям предпочитая новых и менее достойных.

6. Тебя, милый брат, не носивший, если не ошибаюсь, никакого прозвища, в том, что, охладев к Серапионовым братьям, ты перестал на них обижаться.

7. Тебя, брат алхимик, в нетерпимости, в гордости, в непослушании.

8. Тебя, брат алеут, в том, что ты первый из нас братьев по ремеслу перестал считать братьями по сердцу.

Только к двум из Серапионовых братьев я не могу предъявить никаких обвинений. К одному — потому, что он ни в чем не виноват, к другому — потому, что ни обвинений, ни одобрений он уже никогда не услышит.

Дорогие товарищи, я знаю, что нет ничего легче, чем взывать к неосторожным идеалам нашей юности, которая, очевидно, не повторится. Как говорит брат беснующийся, будем считать, что она прошла с барабанным боем.

1929.

КОНСТ. ФЕДИН

Из книги «Горький среди нас»

Кружок литературной молодежи, в который меня ввел Горький, получил известность под названием «Серапионовых братьев» или просто — «серапионов»…

Жизнь кружка была связана с Домом искусств. В комнате Слонимского, похожей на номер актерских «меблирашек», каждую субботу собирались мы в полном составе и сидели до глубокой ночи, слушая чтение какого-нибудь нового рассказа или стихов и потом споря о достоинствах и пороках прочитанного. Конечно, нужны были бы незаурядная дисциплина и ангельские характеры, чтобы на протяжении многих лет выдерживать эти сидения в банке консервированного табачного перегара, если бы не страсть к литературе, заменявшая нам и дисциплину, и вообще все мыслимые добродетели. Эта страсть объединяла дружбой людей, чрезвычайно различных по художественным вкусам, и эта страсть была не мимолетной, — она с самого начала исключила возможность любительского отношения к искусству и упрочила в нас чувство призвания.

Можно ли спросить: кто из «серапионов» был «главный»? Никто.

Мы жили в ближайшем соседстве с дореволюционными писателями, настоящие вихри разнородных эстетик кружились рядом с нами, множество влияний обтекало нас, и можно было бы спросить: кто из старших писателей был «главным» в глазах «серапионов»? Никто.

Несказанным девизом «серапионов» было наставление Горького, которое он дал в разговоре со мной о критике: «Слушайте, но не слушайтесь»…

Каждый из нас пришел со своим вкусом, более или менее выраженным и затем формировавшимся под воздействием противоречий. Мы были разные. Наша работа была непрерывной борьбой в условиях дружбы. Мы не помышляли ни о какой школе, ни о какой «группе», и поэтому Горький, далекий от насаждения школ, легко признал нас явлением жизненным…

Мы были разные. Шутя и пародируя друг друга, мы разделяли «серапионов» на веселых «левых», во главе с Лунцем, и серьезных «правых» — под усмешливым вождением Всеволода Иванова. В постоянных схватках нащупывалась цель нашего совместного плавания, и в конце концов внутренне все признали, что она у нас одна: создание новой литературы эпохи войны и революции. Это понимание историчности задачи, происходившее медленно, делало нас одинаковыми, несмотря на все различия.

«Серапионы» были плодом своего времени не только в общепринятом смысле. Среди нас находились совершенные юноши с опытом, который дается родительским домом, университетом и кинематографом. Но большинство из нас прошло необыкновенные испытания, и никогда в иное время семь-восемь молодых людей не могли бы испробовать столько профессий, испытать столько жизненных положений, сколько выпало на нашу долю. Восемь человек олицетворяли собою санитара, наборщика, офицера, сапожника, врача, факира, конторщика, солдата, актера, учителя, кавалериста, певца, им пришлось занимать десятки самых пестрых должностей, они дрались на фронтах мировой войны, участвовали в гражданской войне, их нельзя было удивить ни голодом, ни болезнью, они слишком долго и слишком часто видели в глаза смерть.

О чем же они могли писать, чем было наполнено их воображение, что они хотели сказать?

Да, они любили, они держали у себя в кармане «Николаса Никкльби». Но их рука сама собою писала «В огне».

Первыми из «серапионов», кто сумел ввести в литературу новый материал войны и революции, были Всеволод Иванов со своими «партизанами», Николай Тихонов — в балладах о войне, Михаил Зощенко — в рассказах о странном герое, интонация которого слышится читателю уже двадцать лет подряд.

И примечательно: именно введенный ими в литературу новый материал наметил черты новой литературной формы…

Комната в конце коридора елисеевского дома вскоре сделалась известной всей литературе. Редко кто из писателей не заглянул в какую-нибудь субботу на собрание «серапионов». Мы, правда, далеко не всех жаловали, считая, что человек, сам не умеющий писать, не может научить писать другого, и дебатируя — «пустить или не надо» такого-то писателя, высказавшего желание к нам прийти.

Но были старшие товарищи и учителя, для которых двери стояли открытыми и которые придали нашим субботам профессиональный и художественный характер, поставивший этот необычный «лицей» высоко над уровнем всевозможных студий. Это были Ольга Форш, Мариэтта Шагинян, Евгений Замятин, Корней Чуковский. И конечно, это был Виктор Шкловский, считавший себя «серапионом» и действительно бывший одиннадцатым и, быть может, даже первым «серапионом» — по страсти, внесенной в нашу жизнь, по остроумию вопросов, брошенных в наши споры…

И так, гнездясь плечом к плечу на кровати, на подоконнике, на раздобытых в соседней комнате стульях, приоткрыв дверь, чтобы не задохнуться табаком, мы проводили эти вечера: Чуковский читал перевод веселого и виртуозного романа О’Генри — «Короли и капуста», Шагинян — назидательные статьи по искусству, Форш — московские бытовые рассказы. Покуривая из тоненького мундштука, ловко выплевывая кольца дыма, скептически улыбался Замятин. Шкловский, казалось, бегал по комнате, несмотря на узость пространства. Уже знакомы и близки друг другу были молодые лица — усмешка Зощенко, хохот Тихонова. Напоследок уговаривали Всеволода Иванова прочитать стихи по-казахски, и непонятный язык наделял происходящее такой загадочной важностью, что мы расходились по домам, точно приподнятые парадом…

Смерть Лунца оставила по себе отметины на истории нашего развития: с ней мы утратили черты запальчивой веселости в нашем литературном темпераменте, и она явилась как бы преддверием испытаний для нашей дружеской связи…

1941–1943.

ВЕНИАМИН КАВЕРИН

Из книги «Здравствуй, брат, писать очень трудно…»

Меня привел Шкловский, представив не по имени, а названием моего первого и единственного рассказа — «Одиннадцатая аксиома», о котором, по-видимому, знали будущие «Серапионовы братья». Потом он ушел, а я откинулся в угол кровати и стал несколько пренебрежительно, как это и полагалось столичному поэту, прислушиваться к разгоравшемуся спору. В нем принимали участие все, кроме плотного молодого человека в гимнастерке и солдатских английских ботинках с зелеными обмотками, который молча слушал, склонив большую голову набок. Это был Всеволод Иванов. Но главными противниками были Федин и юноша, разжигавший «буржуйку» — Лев Лунц, как я узнал вскоре.

Это был спор, не похожий на споры молодых московских поэтов, в которых было что-то случайное, менявшееся от месяца к месяцу. Здесь (я это почувствовал сразу) спор шел об основном — о столбовой дороге нашей литературы. Не знаю, можно ли сравнить его со спором между «западниками» и «славянофилами», но в настойчивом стремлении убедить противника, хотя бы это стоило самой жизни, было что-то очень серьезное, быть может, уходящее к истокам этого классического спора.

Со всею страстью, в которой трудно было отличить убеждение от литературного вкуса и которая тем не менее двигала в бой целые полки неопровержимых (как мне тогда казалось) доводов, Лунц нападал на Федина, слушавшего его терпеливо, не перебивая.

Знаменитый тезис, над которым в то время подсмеивались формалисты, — сначала что, то есть сначала содержание, а потом как, то есть форма, — лежал в основе концепции Федина, и он умело превращал его из оружия обороны в оружие нападения. Вероятно, он был прав. Так много необозримо нового ворвалось в те годы в жизнь России, такой никому еще не ведомый трепещущий материал рвался в литературу, что действительно трудно было себе представить необходимость первоочередного изучения ее законов, на котором настаивал Лунц.

— Наша литература, — утверждал он, — как бы она ни была хороша, всегда как будто стояла на месте. Нам нужно учиться у литературы Запада. Но это не значит повторять ее. Это значит вдохнуть в нашу литературу энергию действия, открыв в ней новые чудеса и секреты.

Сила опыта звучала в ответах Федина, которому трудно было спорить, вероятно, еще и потому, что рассказы, которые он в то время писал, были близки к классической русской прозе. Лунцу (и мне) они казались повторением пройденного. То было время, когда Тургенева я считал своим главным литературным врагом. Прошло немного лет, и я стал страницами читать вслух тургеневскую прозу.

Это было только начало длинного спора, под знаменем которого прошли серапионовские вечера зимы двадцать первого года…

Я сказал, что спор этот продолжался, видоизменяясь. Другой спор, запомнившийся мне, касался вопроса о стиле. Выбор между двумя направлениями — разговорным и «орнаментальным» — предстоял в ту пору любому из нас. Так называемый орнаментализм был представлен очень сильными писателями, энергично действовавшими и вовсе не желавшими упускать из-под своего влияния молодежь. Замятин руководил студией, из которой вышли Никитин, Слонимский. Ремизов поражал воображение оригинальностью самого отношения к литературе. Андрей Белый был в расцвете своего дарования, и казалось, что его перо еще способно поднять изысканную прозу символистов.

Первый вечер, который я провел среди новых друзей, потом смешался с воспоминаниями о других вечерах, быть может, не менее интересных. Но это был вечер перехода к новой еще неведомой жизни — вот черта, которую я почувствовал смутно, но верно.

1965 г.

МИХАИЛ СЛОНИМСКИЙ

Из воспоминаний «Старшие и младшие»

Мы решили читать друг другу свои рассказы и стихи и 1 февраля 1921 года впервые сошлись для этого у меня в комнате. С той поры собирались еженедельно, читали друг другу новые свои вещи, хвалили, ругались, спорили.

Рукописи свои мы давали Горькому…

Однажды Алексей Максимович прислал мне записку, в которой выражал желание собрать у себя всех нас для разговора об альманахе.

Когда я зашел к Горькому на дом условиться о дне встречи, он осведомился:

— Хлеб у вас есть?

— Получаем по карточкам — ответил я.

— А мука?

— Муки нету, — сознался я.

— Масла тоже нету?

— Тоже нету.

Он выдвинул ящик письменного стола и вынул аккуратно запакованный в восковую бумагу большой кусок масла — в нем было не меньше двух кило.

— Вот вам на всю братию, — промолвил он. — Со следующего месяца вы будете получать ученый паек, а муку забирайте завтра же вот по этой записке.

Ученый паек имели только профессиональные писатели. Это был первый серьезный аванс для молодых людей, едва вступающих на литературный путь.

Мы ничего не просили в этом роде у Алексея Максимовича, мы только передавали ему свои рукописи на чтение. Но Алексей Максимович прекрасно знал, что голод — плохой помощник в работе, и делал все, что мог, чтобы мы не голодали. Таков уж был его обычай.

— Надо бы придумать вам марку, — сказал затем Алексей Максимович, усмехаясь. — Назваться надо как-нибудь…

В сущности совершенно случайно назвались мы «Серапионовыми братьями» — просто книга Гофмана лежала на столе во время одного из собраний, и вот название ее приклеилось к нам. Было только внешнее сходство — герои Гофмана тоже рассказывали друг другу разные истории. Мы считали это название временным, но так уж оно и закрепилось.

Узнав о нашем гофмановском названии, Алексей Максимович промолчал, мнения своего не выразил. Но потом и сам стал называть нас серапионами.

1961–1964 г.

О серапионах

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ

Из «Дневника»

24 мая 1921 г.

Вчера вечером в Доме Искусств был вечер «Сегодня», с участием Ремизова, Замятина — и молодых: Никитина, Лунца и Зощенко. Замятин в деревне — не приехал. Зощенко — темный, больной, милый, слабый, вышел на кафедру (т. е. сел за столик) и своим еле слышным голосом прочитал «Старуху Врангель» — с гоголевскими интонациями, в духе раннего Достоевского. Современности не было никакой — но очень приятно. Отношение к слову — фонетическое.

Для актеров такие рассказы — благодать. «Не для цели торговли, а для цели матери» — очень понравилось Ремизову, который даже толканул меня в бок. Жаль, что Зощенко такой умирающий: у него как будто порвано все внутри. Ему трудно ходить, трудно говорить: порок сердца и начало чахотки… Человек было 150, не больше… Лунц (за которого я волновался, как за себя) очень дерзко (почти развязно) прочитал свой сатирический рассказ «Дневник Исходящей». До публики не дошло главное: стилизация под современный жаргон: «выход из безвыходного положения», «наконец иными словами, в-четвертых» и т. д. Смеялись только в несмешных местах, относящихся к фабуле. Если так происходит в Петербурге, что же в провинции! Нет нашей публики. Нет тех, кто может оценить иронию, тонкость, игру ума, изящество мысли, стиль и т. д. Я хохотал, когда Лунц говорил «о цели своих рассуждений» и нарочно следил за соседями: сидели как каменные…

3 июня 1921 г.

У Горького… Потом доложили о приходе Серапионовых братьев и мы прошли в столовую. В столовой собрались: Шкловский (босиком), Лева Лунц (с бритой головой), франтоватый Никитин, Константин Федин, Миша Слонимский (в белых штанах и с открытым воротом), Коля <Чуковский> (в рубахе, демонстративно залатанной), Груздев (с тросточкой).

Заговорили о пустяках. — Что в Москве? — спросил Горький. — Базар и канцелярия! — ответил Федин. — Да, туда попадаешь как в паутину, — сказал Горький. — Говорят, Ленин одержал блестящую победу. Он прямо так и сказал: нужно отложить коммунизм лет на 25. Отложить. Те хоть и возражали, а согласились. — А что с Троцким? — Троцкий жестоко болен. Он на границе смерти. У него сердце. У Зиновьева тоже сердце больное. У многих. Это самоотравление гневом. Некий физиологический фактор. Среди интеллигентных работников заболеваний меньше…

Н. Н. Никитин заговорил очень бойко, медленно, солидно — живешь старым запасом идей, истрепался и т. д.

…Федин рассказал, как в Москве его больше всего поразило, как мужик влез в трамвай с оглоблей. Все кричали, возмущались — а он никакого внимания….

Потом Горький заговорил о рассказах этих молодых людей. Рассказы должны выйти под его редакцией в издательстве Гржебина. Заглавие «Двадцать первый год».

«Позвольте поделиться мнением о сборнике. Не в целях дидактических, а просто так, п. ч. я никогда никого не желал поучать. Начну с комплимента. Это очень интересный сборник. Впервые такой случай в истории литературы: писатели, еще никогда не печатавшиеся, дают литературно значительный сборник. Любопытная книга, всячески любопытная. Мне как бытовику очень дорог ее общий тон. Если посмотреть поверхностно: контрреволюционный сборник. Но это хорошо. Это очень хорошо. Очень сильно, правдиво. Есть какая-то история в этом, почти физически ощутимая, живая и трепетная. Хорошая книжка».

Очень много говорил Горький о том, что в книге, к сожалению, нет героя, нет человека:

«Человек предан в жертву факту. Но мне кажется, не допущена ли тут в умалении человека некоторая ошибочка. Кожные раздражения не приняты ли за нечто другое? История сыронизировала, и очень зло. Казалось, что революция должна быть торжеством идей коллективизма, но нет. Роль личности оказалась огромной. Например, Ленин или Ллойд Джордж. А у вас герой затискан. В каждом данном рассказе недостаток внимания к человеку…».

Поговорив довольно нудно на эту привычную тему, Горький, конечно, перешел к мужику…

Вся эта речь особенно кочевряжила Шкловского, который никаких идеологий и вообще никаких надо не признает, а знает только «установку на стиль». Он сидел с иронической улыбкой и нервно ковырял пальцем в пальцах правой босой ноги, вскинутой на левую. Наконец не выдержал. «Я думаю, Алексей Максимович, — сказал он глухо, — человек здесь запылен оттого, что у авторов были иные задачи чисто стилистического характера. Здесь установка на стиль»…

26 мая 1922 г.

Чудесно разговаривали с Мишей Слонимским. «Мы — советские писатели, — и в этом наша величайшая удача. Всякие дрязги, цензурные гнеты и проч. — все это случайно, временно, и не это типично для советской власти. Мы еще доживем до полнейшей свободы, о которой и не мечтают писатели буржуазной культуры. Мы можем жаловаться, скулить, усмехаться, но основной наш пафос — любовь и доверие. Мы должны быть достойны своей страны и эпохи».

Он говорил это не в митинговом стиле, а задушевно и очень интимно.

В воскресенье он приведет ко мне «Серапионовых братьев»… Если бы ввести в роман то, что говорил М. Слонимский, получилось бы фальшиво и приторно. А в жизни это было очень натурально.

28 мая 1922 г.

Вчера, в воскресенье, были у меня вполне прелестные люди: «Серапионы». Сначала Лунц. Милый, кудрявый, с наивными глазами. Хохочет бешено. Через два месяца уезжает в Берлин. Он уже доктор филологии, читает по-испански, по-французски, по-итальянски, по-английски, а по внешности гимназист из хорошего дома, брат своей сестры-стрекозы…. Он очень благороден по-юношески… Потом пришли два Миши: Миша Зощенко и Миша Слонимский. Зощенко темный, молчаливый, застенчивый, милый. Не знаю что выйдет из него, но сейчас мне его рассказы очень нравятся… Мишу Слонимского я знаю с детства. Помню черноглазого мальчишку, который ползал по столу своего отца, публициста Слонимского… Потом пришел Илья Груздев — очень краснеющий критик. Он тоже бывший мой студист, молодой, студентообразный, кажется, не очень талантливый. Статейки, которые он писал в студии, были посредственны. Теперь все его участие в Серапионовом Братстве заключается в том, что он пишет о них похвальные статьи.

АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ

Из рассказа «Крюк. Память петербургская»

…Русское литературное большое гнездо и малые гнезда живы, живут и яятся.

Началось с 1920 года, когда в оледенелом гнезде в голод и темь пришла весна — как-кая! — не забыть.

Стали о ту пору жениться — недалеко ходить, у Назарыча, уполномоченного нашего комбеда, брат женился, — завелись женихи и невесты, и писатели поставили станок.

И к следующей весне Дом Искусств и Дом Литераторов огласился новыми молодыми птичьими голосами, — и эту весну не забыть.

Самый изобразительный и охватистый — большак — Б. А. Пильняк (Вогау), он и старше всех, уж книгу издал, сидит в Коломне под Москвой у Николы на Посадьях, корову купил. На Пасху снялся в Петербург — А. М. Горький вывез! — привез роман и повесть «Ивана-да-Марью».

В Петербурге Серапионовы братья кучатся: М. М. Зощенко, Н. Н. Никитин, М. Л. Слонимский, К. А. Федин, Вс. Иванов, Л. Н. Лунц, И. А. Груздев, Вл. С. Познер. Братья младше Пильняка — у Пильняка и дочка растет Наташа и еще ожидается — и написали они не столько: кто по два, кто по три рассказа, но всякий по своему, во что горазд.

Самый из всех хитрящий — у него и мордочка остренькая — Лунц, и никто так не подцепит тупь, глупь и несообразицу: «Исходящая № 3749» — вот его рассказ. И тих и скромен, только что на шоколад падок, Слонимский, а рассказ его — сущий разбойный. Оба на Гофмане верхом покатались!

«Сад» Федина — рассказ подгородний: нежности посолонной, а тема нынешняя.

М. Зощенко — из самых «Мертвых душ» от Коробочки и «Скверного анекдота»: «Старуха Врангель» — петербургские и уездные рассказы его — подковыр Гоголя и выковыр Достоевского.

У Зощенки — запад — польское нашествие, Пильняк — юго-восток — страх Деникинский.

От словных слов — Никитин: его «Кол», «Подвал», «Ангел Аввадон» — низ слов.

И до чего это странно — какие общие семена! — Никитин, бегая и ноши нося по Петербургу, рассказывает в своем «Коле» про то же, про что Неверов, в Самаре безвыездно, в своей комедии «Смех и горе» —

Поп — пирог, извините, с яйцами! — и уездком самохотчик — нам звуков не надо!

Наше доморощенное — несуразное! — и никаким ты его колом не выбьешь и крестом не взять, ни дубьем, ни чека-чисткой…

1 XII 1921. Берлин.

ЕВГЕНИЙ ЗАМЯТИН

«Серапионовы братья»

Длинная, с колоннами, комната в Доме Искусств: студия. И тут они — вокруг зеленого стола: тишайший Зощенко; похожий на моего чудесного плюшевого мишку — Лунц; и где-то непременно за колонной — Слонимский; и Никитин — когда на него смотришь, кажется, что на его голове — невидимая бойкая велосипедная кэпка. В зимние бестрамвайные вечера я приходил сюда с Карповки, чтобы говорить с ними о языке, о сюжете, о ритме, об инструментовке: в темные вечера они приходили сюда от Технологического, от Александро-Невской Лавры, с Васильевского. Здесь они все росли на моих глазах — кроме Вс. Иванова и К. Федина: эти пришли со стороны; и Каверина я помню только изредка в последние дни студии.

Никому из нас, писателей старших, не случалось пройти через такую школу: мы все — самоучки. И в такой школе, конечно, всегда есть опасность: создать шеренгу и униформу. Но от такой опасности «Серапионовы братья», кажется, уже ушли: у каждого из них — свое лицо и свой почерк. Общее, что все они взяли из студии, — это искусство писать чернилами девяностоградусной крепости, искусство вычеркивать все лишнее, что, быть может, труднее, чем — писать.

Федин — самый прочный из них: пока он все еще крепко держит в руках путеводитель с точно установленным расписанием (без опаздываний) старого реализма и знает название станции, до которой у него взят билет.

Остальные — все более или менее сошли с рельс и подскакивают по шпалам; неизвестно, чем они кончат: иные, может быть, катастрофой. Это — путь опасный, но он — настоящий.

Из семи собранных в 1-м альманахе «Серапионовых братьев» — наиболее катастрофичны трое: Лунц, Каверин и Никитин.

Лунц — весь взболтан, каждая частица в нем — во взвешенном состоянии, и неизвестно, какого цвета получится раствор, когда все в нем осядет. От удачной библейской стилизации («В пустыне») он перескакивает к трагедии, от трагедии — к памфлету, от памфлета — к фантастической повести (я знаю эти его работы). Он больше других шершав и неуклюж и ошибается чаще других: другие — гораздо лучше его слышат и видят, он — думает пока лучше других; он замахивается на широкие синтезы, а литература ближайшего будущего непременно уйдет от живописи — все равно, почтенно реалистической или модерной, от быта — все равно, старого или самоновейшего, революционного — к художественной философии.

Тот же уклон чувствуется и у Каверина. В «Хронике города Лейпцига» это не так заметно, как в других его, еще не напечатанных вещах. Каверин взял трудный курс: на Теодора Гофмана, — и через эту гору пока не перелез, но можно надеяться — перелезет. Если Зощенко, Иванов, Никитин работают больше всего над языковым материалом, над орнаментикой, то Каверина явно занимают эксперименты сюжетные, задача синтеза фантастики и реальности, острая игра — разрушать иллюзию и снова создавать ее. В этой игре — он искусен. Но, увлекаясь ею, он подчас перестает слышать слова, — фразы выходят немножко раскосы. Впрочем (как недавно сообщила д-р М. Хорошева у меня, в присутствии «Серапионовых братьев»), это излечивается очень легко. Есть у Каверина одно оружие, какого, кажется, нет ни у кого из других «Серапионовых братьев», — это ирония (профессор в «Хронике города Лейпцига», начало VI, начало VII главы). На наших российских полях этот острый и горький злак до сих пор произрастает как-то туго; тем ценнее попытка посеять его и тем больше своеобразия дает она лицу автора.

Зощенко, Вс. Иванов и Никитин — «изографы», фольклористы, живописцы. Новых архитектурных, сюжетных форм они не ищут (впрочем, у Никитина — последнее время заметно и это), а берут уже готовую: сказ.

Зощенко применяет пока простейшую разновидность сказа от первого лица. Так написан у него весь цикл «Рассказы Синебрюхова» (рассказ в альманахе — из этого цикла). Отлично пользуется Зощенко синтаксисом народного говора: расстановка слов, глагольные формы, выбор синонимов — во всем этом ни единой ошибки. Забавную новизну самым стертым запятаченным словам он умеет придать ошибочным (как будто) выбором синонимов, намеренными плеоназмами («пожить в полное семейное удовольствие», «на одном конце — пригорок, на другом — обратно — пригорок», «в нижних подштанниках»). И все-таки долго стоять на этой станции Зощенко не стоит. Надо трогаться дальше, — пусть даже по шпалам.

Никитин представлен в альманахе совсем не типичным для него рассказом «Дэзи». Это первая его попытка сойти с рельс сказа и дать то, что мне случалось называть «показом» (рассказ — сказ — показ) в концентрированном, безлигатурном виде: отдельные куски, как будто без всякого цемента, и только издали видно, что лучи от всех сходятся в одном фокусе. Композиционный опыт очень любопытный, но для автора он оказался не по силам: во второй половине («Эпопея: „Небо“») он сбился на обычный рассказ. Получился поезд, составленный наполовину из аэропланов, наполовину из вагонов; аэропланы, разумеется, не летят. Но пусть даже катастрофа, пусть автор вылезет из нее в синяках — это все-таки хорошо, это говорит о том, что Никитин не хочет спокойной и прочной оседлости, не хочет стать добрым литературным помещиком. А оседлость у него уже была: превосходный, выдержанный, богатый свежими образами рассказ «Кол». Рассказ этот был бы самым крупным в альманахе, и не попал он туда только по не зависящим от автора обстоятельствам.

У Вс. Иванова — силы хоть отбавляй, но инструменты пока погрубей, чем у Зощенко и Никитина. Форма сказа не выдержана: нет-нет да и забудет автор, что смотреть ему на все надо глазами Ерьмы («Синий зверюшка») и думать его мозгом, нет-нет да и выскочит где-нибудь «вычеканенный по небу березой лист». Совсем не нужна и неприятна у него попытка передавать народный говор в этнографических записях — с примитивным натурализмом: «В Расеи савсем плоха живут», «ниприменна», «окромя», «надоть» «от нево», «здоровово мужика». Чтобы симфонически передать деревенское утро, вовсе не надо в оркестре рядом с первой скрипкой посадить живого петуха и теленка. И вовсе не нужны Вс. Иванову все эти «чаво» и «окромя», тем более что и этого принципа этнографической записи говора он не выдерживает: на одной и той же странице один и тот же Ерьма говорит: «неприменно» и «ниприменна», «мучинечиство» и «мучинство», «живу плохо» и «совсем плоха». Это — просто работа спустя рукава. Кажется мне, что пишет Вс. Иванов слишком торопливо и слишком много, не ищет так напряженно и так беспокойно, как иные из его соседей по альманаху. Это жаль, потому что талантлив он не меньше их. Какие новые, чудесные образы умеет он найти, если захочет: «темные и душные избы — и люди в них как мухи, запеченные в хлеб», «вода между кочек — сытая», слова тяжелые и крепкие — «как ирбитские телеги».

Слонимский, так же, как Лунц, — еще ищет себя: он еще в состоянии Агасферном: пьесы, рассказы военные, гротески, современный быт. Вместе с Кавериным и Лунцем он составляет «западную» группу «Серапионовых братьев», которые склонны оперировать преимущественно архитектурными, сюжетными массивами и сравнительно мало слышат и любят самое русское слово, музыку его и цвет. Это больше дано «восточной» группе: Никитину, Зощенке, Вс. Иванову и отчасти Федину. В рассказе «Дикий», очень динамичном и часто приближающемся к «показу» — автору удалась смена ритмов соответственно появлению тех или иных действующих лиц и напряженности действия (гл. I — Авраам — lento; II — Иван Груда — allegro; VII — presto). Богатства образов, как у Никитина и Вс. Иванова, — у Слонимского нет; иные ошибочно окрашены в цвета автора, а не действующих лиц («Авраам… увидал себя… мудрым, как вечность»; портной Авраам — и вечность. Сомнительно!).

Федин, повторяю, стоит как-то особняком во всей группе. Большая часть его товарищей идет под флагом неореализма, а он все еще целиком застрял на Горьком. Я помню отличный его рассказ «Сад» (читался в жюри на конкурсе Дома Литераторов). Лучшего, чем «Сад», он пока не дал. В «Песьих душах» — псы часто думают не по-собачьи, а по-Федински. После «Каштанки» и «Белого клыка» писателям, особенно молодым, псов следует остерегаться.

Тени тех или иных крупных литературных фигур лежат пока на большей части «Серапионовых братьев». Но разыскивать метрики не стоит. О Ленине писали, что он родом из Саратовских дворян: разве это меняет дело? Достаточно того, что они по-разному — талантливы, молоды, много работают. Иные из них дадут, вероятно, материал для истории русской литературы, иные, может быть только для истории русской революции…

1922.

ЮРИЙ ТЫНЯНОВ

«Серапионовы братья». Альманах 1.

Внимание, которым в последнее время окружено небольшое литературное общество «серапионовых братьев», достаточно оправданно: это кружок прозаиков. (В состав его входят и поэты, но поэты, ориентирующиеся на прозу; таков сборник «Орда» Николая Тихонова). Проза должна занять вскоре место, которое еще недавно принадлежало исключительно поэзии. Еще пять лет назад кружок молодых прозаиков был бы вовсе незамечен, года три назад казался бы странным. Во время подъема поэзии проза шла за нею; из литературных традиций преобладали Гоголь, возникший на основе спада поэтической волны 20–30-х годов, Лесков, сблизивший прозаическое слово с поэтическим (все — с необычайным обострением звуковой стороны прозы, у Андрея Белого, Ремизова). Общение с поэзией обогащает прозу и разлагает ее; притом оно может длиться только до известной поры, когда сказывается основное различие прозаической и поэтической стихий: футуристы, несмотря на интересные опыты Хлебникова и др., прозы уже не дали. Спад поэтической волны ознаменовался сначала тем, что поэзия стала ориентироваться на прозу; песенная лирика символистов ослабевает, появляются эпигоны (Игорь Северянин), говорной стих Ахматовой (синтаксис интимной беседы), криковой ораторский стих Маяковского (где своеобразие стиха, в особенности членение на ритмические периоды, а также рифмы возникают из расчета на крик).

Поэтическое слово, ударившись в тупик имажинистов и заумного языка, замирает. Оно осуждено временно на жизнь скупую и потаенную. Перед прозой стоит трудная задача: использовать смещение поэтического слова, которое возникло из общения с поэтическим, — и вернуть ему вместе с тем самостоятельность, снова отмежевав его от поэзии. И здесь — одна из первых задач — создание сюжетной прозы.

По-видимому, для того чтобы совершился этот трудный процесс, нужно начала упростить задачу, многое забыть — обойти достижения поэтизированной прозы; нужно почувствовать прозу, ее осознать.

Альманах, выпущенный «Серапионовыми братьями», — первый шаг, еще нетвердый, молодого общества. Здесь есть не совсем сделанные рассказы (причем сделанные не всегда лучше несделанных); есть обрывающиеся пути, но есть уже и живые ростки.

«Серапионцы» не спаяны, но это, может быть, нужно. Перед одними стоит задача литературного преображения нового быта (хотя бы и старыми средствами), у других больше сказываются поиски новой формы.

К числу первых принадлежит рассказ Мих. Зощенко, открывающий альманах, — «Виктория Казимировна». Военный (дореволюционный) быт выступает в преломлении традиционного лесковского сказа, которым автор в значительной мере владеет. Есть у него попытка ввода диалектизмов (впрочем, непоследовательно проведенная). За пределы сказа выходят внезапные диссонирующие перемены стиля: «И вот придумал я такую хитрость, потому что вижу: красота ее погибает втуне» (стр. 10). «И незримой силой взошел он в дом <…>» (стр. 11). Относительно сказа одно замечание: язык литературы развивается в значительной мере самостоятельно по отношению к самостоятельному языку (практический язык не знает, напр., возвратов к старому, которые очень существенны в развитии литературного языка). Но один из важнейших источников литературного языка — все же язык практический, в особенности в сказе, где ввод мотивирован.

Мих. Зощенко говорит о войне пародическим «мещанским» сказом Лескова, успевшим уже сделаться ходячим (им превосходно владеют Бунин, Бор. Зайцев и др.), тогда как здесь более широкие возможности использования солдатского арго. Пути сказа не открывают, по-видимому, перспектив; оживление его не столько в диалектизмах (что использовано), сколько в новых языковых образованиях.

В небольшом рассказе «В пустыне» Лев Лунц стилизует библейский мотив, ему удалось слить «библейскую» напряженность с некоторыми освежающими чертами, которые элиминируют действие из торжественного библейского ряда, снижают его и приближают к читателю. «На высокий помост входил Моисей, бесноватый, говорящий с богом и не умеющий говорить на языке Израиля. И на высоком помосте билось его тело, изо рта била пена, и с пеной были звуки, непонятные, но страшные» (стр. 21). Рассказ писан компактно и сильно, но долго останавливаться и на библейском стиле и на библейских мотивах можно, по-видимому, только необычайно углубив или упростив их, иначе они вступают в связь не с Библией, а с уже достаточно определенной «библейской» манерой стилизаторов.

«Синий зверюшка» Всев. Иванова — рассказ уже достаточно опытного писателя. Сибирская речь звучит в устах героев убедительно, иногда только впадая в этнографичность. Действие основано на скрытом психологическом стержне. Герой, уходящий на «мученичество» в город, неминуемо должен возвратиться обратно в деревню — повторяющиеся «уходы» и «возвращения» создают эту необходимость, хотя внешне она ничем не оправдана.

Досадны некоторые натянутые или примелькавшиеся пейзажи, образы (по-видимому, горьковской традиции): «Горы гудят за соснами, и песок пахнет смолой и солнцем» (стр. 30). «И мысли, как цыплята под наседку, густо набиваются в голову — хорошие и нужные» (стр. 35).

В рассказе Мих. Слонимского «Дикий» дано наслоение двух стилей, приуроченных к двум рядам героев: «библейский» высокий стиль (довольно условный) характеризует еврея-портного (и дан в его речах); революционный был написан в импрессионистской манере, причем здесь речи героев любопытны удачным оформлением советского арго: «Тоже советские служащие, в одном учреждении с ним служим и в партии — хи-хи — не состоим. Только они по хозяйственно-административному служат, а мы больше по жилищному, а по хозяйственно-административному наблюдаем, глазом наблюдаем, контролируем — хи-хи — насчет информации…» (стр. 51). Слишком литературен и напоминает горьковские концовки конец рассказа.

Мих. Слонимский из тех, кто стремится преобразовать в литературе новый быт; но рассказ двоится на два неспаянных ряда, из которых один («Библия» и речи еврея) слишком условен.

В двух следующих рассказах (Ник. Никитин, «Дэзи» и Конст. Федин, «Песьи души») есть нечто общее: через призму зверя даны в деформированном виде обрывки человеческого мира.

Рассказ Никитина интересен. В первой (самой ценной) половине его автор сумел использовать приемы «кусковой» композиции: главки связаны между собою не внешней связью, не стилистически, а тем, что все они примыкают более или менее близко к сюжетному стержню; при этом в число главок включен и эпиграф и «безномерная главка, совсем случайная» («Немножко о себе»); главки даны в виде «протокола», отрывка из блокнота, «телефонного диалога», отрывка из газеты, письма, пародии на Петера Альтенберга etc. Все эти отрывки организованы и графически (разные шрифты; графические копии «протокола» и «телеграмм»). Графика еще мало использована в русской литературе как выразительное средство (большие достижения в этом отношении дали Розанов, Белый и футуристы), и даже робкая графика Никитина — приятное явление. Через все эти главки проходит история зверя. К сожалению, автор не ограничился одной задачей, а присоединил к десяти маленьким главкам «Эпопею „Небо“», где решает совершенно иную задачу — человек сквозь призму зверя. Получилось наслоение двух рассказов, по-разному организованных; после второй части странно читать (превосходную саму по себе) концовку — главку в стиле первых десяти: «Река Ганг протекает в Индии (Из учебника географии)».

«Звериные» рассказы у «Серапионовых братьев» знаменательны: авторское «я», сказ — проводит задачу искажения перспективы, снижения большого и увеличения малого (о чем говорил теоретик «братьев» Илья Груздев в своих статьях о маске в литературе). «Звериные» же рассказы (где мир дается через призму зверя) разлагают простые единые вещи на массу сложных признаков (и в этом отношении сходны с загадкой, где по некоторым названным признакам предмета мы заключаем о самом предмете).

Чаще, впрочем, в этих рассказах проводится другая задача — приближение зверя через перенесение в него человеческих эмоций; но и тут и там неминуемо сквозят через зверя обрывки человеческой жизни.

Рассказ Конст. Федина «Песьи души» как бы колеблется между этими двумя заданиями. Признаки «остранения» мира через зверя встречаются у него в начале рассказа: «Приходит женщина с ведром и мажет чем-то стену. Потом лепит на стене бумагу (бумаги валяется на дороге очень много, но женщина всегда приносит с собой). То, чем она мажет стену, очень хорошо пахнет, но на вкус неприятно» (стр. 83). Но тут же автор отказывается от этой задачи: «Чувствую, что начинаю говорить от собачьего имени. Между тем, мысли собачьи — человеку тайна. Только душа у собак ясная, и писать о ней можно» (стр. 83), — и далее очеловечивает «собачий роман». Любовь, голод, смерть любовницы, отчаяние и одичание любовника — здесь дана человеческая психология в «песьих душах» и сближен «собачий роман» с человеческим. Вместе с тем в рассказ (как и у Никитина) вторгаются деформированные, преломленные зверем обрывки нового быта — революции, голода.

Стиль К. Федина иногда отзывается манерностью: «Сердце бьется сильно, не удержать в руке (хирурги знают это), а в уголке каком-нибудь, может совсем рядом с клокотом страшным, покойные лежат клеточки» (стр. 82). (Изысканный синтаксис, не подходящий к сюжетной и стилистической задаче автора.)

Интересный рассказ В. Каверина, как и рассказ Никитина, отображает сюжетные искания «Серапионовых братьев» и, может быть, больше других отвечает гофмановскому вкусу названия кружка. Фантастический сюжет осложнен у него временной перестановкой глав, остроумно обнаженной вмешательством авторского «я». Авторское «я» играет двойную роль в рассказе — полудемоническую в сюжетной схеме («я» как действующее лицо), ироническую в развертывании ее («я» как автор). К концу вмешательство автора дано в виде иронического «разрушения иллюзии»: завязка не разрешается, а пародически обрывается.

При перевесе сюжетных заданий стиль автора подчинен им и обычно исполняет роль сюжетного задержания. Это отзывается в комическом расширении фразы путем введения «точных» эпитетов и описаний и нарочито шутливого штиля: «Профессор постоял с минуту, поглядел вслед убегавшему и, покачав головой, с непреложностью направился к месту своего назначения. Но беспутной судьбе было угодно во второй, а впоследствии и в третий раз нарушить его спокойствие» (стр. 97); исключительно задерживающую роль играет лекция профессора; иногда это отзывается искусственностью (реплика студента, стр. 96), а порою пародический стиль автора слишком молод и переходит в Studentensprache (стр. 97 — вступление профессора в университет, пародические эпитеты), — но все это выкупается остроумием композиции.

Нельзя не отметить, что В. Каверин стоит несколько особняком, что, в то время как его товарищи связаны с теми или иными русскими традициями, в нем многое — от немецкой романтической прозы Гофмана и Брентано.

Но при всем различии всех направлений у «братьев» есть общее: некоторое упрощение задач прозы, с тем чтобы увидеть ее, стремление «сделать вещь». Первый альманах «Серапионовых братьев» не дает еще ничего нового; это лишь отражение их общей работы; но работа делается, она нужна, и нужны книги «братьев», список которых, приложенный к альманаху, уже довольно плотен.

1922.

МАРИЭТТА ШАГИНЯН

Серапионовы братья

Никогда русский читатель не ждал так свежей беллетристики, как сейчас. Беллетристика укрепляет представление о скачущих предметах; она канонизирует быт. Пока ее нет — перемена душит нас; нам кажется, что мы не живем, а только терпим, что мы — страдательные фигуры истории. Но родилась она, и хаос становится космосом; новая форма быта укрепилась в образе; на фоне ее опять выступил человек, — он действует, с ним нечто происходит, он стал повелителем перемены, активным делателем истории.

Читатель узнает в нем себя, свое; видит осевшую наземь «перемену», и сознание его пронизывает счастливейшее чувство современности: значит, «не зря»! Хаос родил жизнь — и хаос оправдан.

В Петербурге возник целый коллектив рассказчиков. Он присвоил себе гофмановское название «Серапионовых братьев». Родословную его выводят из формальной школы молодых филологов, — и это, на мой взгляд, грубо ошибочно. «Серапионовы братья» возрождают как раз те явления, против которых выступила формальная школа: психологизм, реалистическую манеру письма, линейную композицию (не закругляют повествованье, а разворачивают его по линии), преобладание темы над фабулой, «содержания» над занятностью. Словом, Серапионовы братья, несмотря на формальную купель, в которой они были крещены, не начинают собой новой беллетристики, а возрождают исконную русскую классическую повесть.

Но «Серапионовы братья» все же кое-чем обязаны и формальной школе, — правда, очень немногим. Они ввели в рассказ принципы устной речи, сказыванье, как один из пособников наибольшей занятности; предполагается, что читатель — слушает. Это различно выразилось у каждого. Одни пользуются рефреном (см., например, очаровательный прием рефрена в «Диком» М. Слонимского), другие ведут рассказ, совершенно в него не вмешиваясь и давая логике действия разворачиваться с почти музыкальною строгостью («В пустыне» Л. Лунца), третьи, наоборот, все время вмешиваются в рассказ, давая от себя нечто вроде прибаутки:

«Банан — фрукт вкусный. Впрочем я банана не ел, и учитель Отчерчи тоже не ел, но по утрам любил мечтать — провести бы по карте полушарий земных одну параллельную черту, а одну перпендикулярную и в точку скрещивания поехать. Интересные события бы могли быть…»

(В. Иванов. «Глиняная шуба»)

В рассказе банан ни к чему; и приплетается он не к слову, а именно как прибаутка. Таких приемов можно наблюсти много, почти у каждого из Серапионовых братьев. С принципом «устности» связан у них также и лексикон. Книжных и «письменных» слов они старательно избегают, выискивают речевые слова и словца, иной раз совсем свежие; тяготеют к Ремизову, к сказке, к лубку.

На том влияние формальной школы и заканчивается. Прочтя подряд несколько рассказов Серапионовых братьев, вы не можете удержаться от удивления: как будто за короткие годы передышки, за годы, когда замолчал острейший прозаик Сологуб, — ликвидировано и стилистически, и тематически то течение, которое некогда называлось «декадентским». Не в смысле его ухода со сцены (оно уже давно ушло), а в смысле вырванности с корнем, не продолженности в будущее, не генетичности. Молодежь, возросшая в Петербурге, ни в стиле, ни в теме не отразила ни малейшего влияния, — например, Сологуба. Белый повлиял на нее тоже лишь косвенно, через эпигонов, и так незначительно, что и говорить об этом не стоит. Сам Ремизов, которому больше посчастливилось, отразился только в манере и в языке, но не в духе и не в задании. Корни же этой молодежи, как оно ни странно, уходят в «консервативную» русскую прозу, — к психологическим реалистам, к М. Горькому, Куприну, Бунину, Зайцеву, к московскому «Знанию», к «Земле», к петербургскому «Шиповнику»; таково ближайшее родство. Никогда новое не было более знакомым, чем это наше новое «сегодня». Никогда новое не было менее революционным. Почему это случилось? Не знаю. Хорошо это или плохо? Не знаю. Но это жизненно.

Есть времена, когда тонкое становится безразличным, когда оно уже ничего не выражает, — нужны более грубые единицы меры для измерения бытия. Символическое отражение было бы сейчас нарочито и невыразительно. Наше поле зрения наполнилось непривычными вещами. Мы не запомнили, не остановили еще их первого прямого значения, — как же знаменовать ими тайные, вторые смыслы вещей? Старый мир так долго стоял на месте, что сквозь него засквозила вечность; новый мир не успел даже осесть на место, он еще в движении и вещи его не сквозят ничем, а если б даже сквозили, глазу хочется заслонить эти скважины, чтоб узнать и увидеть прежде всего вещь. Символы ее — пока скрытая тайна, ибо искусству надлежит еще познать ее лик и наименование; для русской беллетристики наступила пора наивного натурализма.

В этом и только в этом смысле — новизна Серапионовых братьев. Они храбро вступают во владение новыми формами жизни; они делают современность содержанием искусства; они оформляют для нас текучую и прыгающую злободневность, даруя ей «лик и число». Ни один, кажется, не ушел от современности ни в стилизацию, ни в ретроспекцию. Самая старая тема — мировая война; обычно же Серапионовы братья пишут о гражданской войне, о революционном быте, о сегодняшнем обывателе, о страде обывательской, о новом человеке, о новом учреждении, о новом мироощущении. И вот что замечательно: они начинают выходить из ранней своей стадии поверхностного отражения событий, из стадии «трагикомической юмористики». Трагикомедия есть легчайший способ преломления действительности; взятый в большом масштабе — он опорочивает жизнь, делает ее невсамделишной, фарсовой. Соблазны такого опорочения были у Серапионовых братьев, но соблазны эти избыты. В последних рассказах, читанных недавно авторами на двух публичных вечерах, — победило серьезное.

Говорить о каждом авторе в отдельности — преждевременно. Все они талантливы, но ни один (кроме Никитина) не дал чего-нибудь решающего — и авторские индивидуальности еще неразборчивы.

О Н. Никитине — разговор особый. Никитин написал «Кол».

Мне думается, если б ничего не было написано ни одним русским писателем за текущий год, а только один этот «Кол» одиноко стоял бы в русской литературе, — мы все же имели бы художественный образ эпохи. «Кол» — полновесное, несомненное, густое, до верху насыщенное оформленной жизнью, хорошею русской традицией вскормленное, художественное произведение. Необъяснимо и невероятно, что это — первая вещь двадцатитрехлетнего юноши; но это так.

О «Коле» говорили, как о вещи с политикой; на самом же деле — здесь чистая и нелицеприятная стихия искусства, отразившая только то, что есть в жизни, — и потому отразившая больше, чем захотело бы и смогло однобокое человеческое сознание. В «Коле», как и в жизни, никто ни в чем не виноват; каждый пьет свою чашу и меряет своей мерой; а надо всеми, никого не щадя и ни в чем не разбираясь, перекатывается безликая волна истории. Тоже по-своему правая и всегда побеждающая.

Глухая деревня на реке Свияге; радостный поп, упорный староста Трифон, круглолицый Тимошка (председатель совдепа), комендант Огарыш, анархист Медведев, инструктор Галяшкин, делающая свое дело ревтройка и волостной исполком, «калектив», спор о «леригии»… Вот элементы рассказа (кстати названного Никитиным сказ). Как преломился большевизм в деревне, показано с бесподобной точностью. Но дорога читателю глубокая мудрость рассказа. Он трагичен. Но ненависти нет места и нет места разделению; слитный образ искусства дал высшую, примиряющую правду. Вот единственно-мыслимая «агитация» подлинного искусства: утишающая. Величавою тишиной веет ото всего воплощенного. Кусок бытия, показанный Никитиным, так художественно воплощен, что достиг этой тишины.

1921.

ВИКТОР ШКЛОВСКИЙ

Серапионовы братья

Родились в Доме искусств в 1921 году.

Всего их двенадцать, из них одна женщина: Елизавета Полонская.

Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, Михаил Слонимский, Лев Лунц, Вениамин Зильбер, Николай Никитин, Константин Федин, Николай Радищев, Владимир Познер, Илья Груздев.

Я был бы тринадцатым.

Но я не беллетрист (смотри книгу «Революция и фронт»)!

Из двенадцати серапионов поэтов трое: Полонская, Николай Радищев, Владимир Познер.

Буду писать о беллетристах.

Писателям обыкновенно не везет на критические статьи.

Пишут о них обыкновенно после их смерти.

Нет статей о Хлебникове, о Маяковском, о Михаиле Кузмине, Осипе Мандельштаме, о Пастернаке.

Перед ними виноват и я.

Пожалуй, лучше было бы писать о живых, а не о «Дон Кихоте» и Стерне.

Пишу о серапионах.

Книг беллетристических сейчас не выходит: дорог набор.

У Андерсена есть сказка об уличном фонаре, который каждый день наливали ворванью и зажигали.

Дело было в Копенгагене.

Потом ввели газовые фонари.

Духи в последний день службы старого фонаря подарили ему…

Их было два…

Первый дух сказал: «Если в тебе зажгут восковую свечу, то на твоих стеклах можно будет видеть все страны и все миры».

Другой дух сказал: «Когда тебе все опротивеет, то пожелай — и ты рассыпешься в прах, это мой дар».

Это была возможность самоубийства, — вещь среди фонарей, действительно, редкая.

Фонарь достался старому фонарщику, тот по субботам чистил его, наливал ворванью и зажигал.

Но, конечно, он не зажигал в фонаре восковые свечи.

Первый дар был потерян.

Андерсен сообщает, что фонарь думал о самоубийстве.

Но будем веселы.

В конце концов напечатают и беллетристику.

Бумагу обещали дать, ищем денег. Кто даст денег в долг двенадцати молодым и очень талантливым литераторам на напечатание книги? Ответ прошу направить в Дом искусств, Мойка, 59. (Нужны 7 000 000, можно частями).

А люди очень талантливые.

Видели ли вы, как перед поднятым стеною пролетом Дворцового моста скапливаются люди?

Потом пролет опускается, и мост на секунду наполняется толпой идущих людей.

Так невозможность печататься собрала воедино Серапионовых братьев.

Но, конечно, не одна невозможность, но и другое — культура письма.

Старая русская литература была бессюжетна: писатели-бытовики брали тем, что Лев Толстой называл «подробностями», действия же в русской беллетристике, «события» было всегда мало.

Если сравнить русский роман с английским и даже французским, то он покажется рядом с ним композиционно бедным, новеллистическим.

Старую линию русской литературы продолжает и Борис Пильняк, писатель очень талантливый, но какой-то отрывочный, у него нет рассказов, нет романов, а есть куски.

Серапионы очень не похожи друг на друга, но и «Рассказы Синебрюхова» Михаила Зощенко, и «Синий зверюшка» Всеволода Иванова, и «Тринадцатая ошибка» Михаила Слонимского, драма Льва Лунца «Вне закона», и «Хроника города Лейпцига» Вен. Зильбера, и «Песьи души» Федина, и «Свияжские рассказы» Николая Никитина — занятны, интересны.

На ущербе психология, нет анализа, герои не говорят друг другу речей, у многих даже умышленно пропущены мотивировки действия, потому что на фоне перегруженной мотивировками русской литературы особенно ярко действие, идущее непосредственно после действия — действия, связанные друг с другом только движением рассказов.

Любопытна традиция серапионов.

С одной стороны, они идут от сегодняшней «старшей» линии: от Лескова через Ремизова и от Андрея Белого через Евгения Замятина, таким образом, мы встречаем у них «сказ» — речь, сдвинутую с обычной семантики, использование «народной этимологии» как художественного средства, широко развернутые сравнения, но вместе с тем в них переплетается другая струя — авантюрный роман, похождения, пришедшие в Россию или непосредственно с Запада, или воспринятые через «младшую линию» русской литературы, — здесь мне приходят в голову рассказы Александра Грина.

Третьей линией в серапионах я считаю оживающее русское стернианство.

Изд. «Алконост» имеет в портфеле сборник рассказов серапионов; я надеюсь, что жизнь сборника в этом портфеле не будет долговечна.

1921.

Из книги «Сентиментальное путешествие»

Посреди зимы в нижнем этаже завелись Серапионовы братья. Происхождение их следующее. В студии Дома искусств читал Евг. Замятин. Читал просто, но про мастерство, учил, как писать прозу.

Учеников у него было довольно много, среди них Николай Никитин и Михаил Зощенко. Никитин маленького роста, белокурый, мы его звали «человеком адвокатского пафоса». Это про домашние дела. Находится под влиянием Замятина. Возлежит на его правом плече. Но пишет не под него, а сложней. Зощенко — черноволос и тих. Собой красивый. Он на войне отравлен газами, имеет сильный порок сердца. Это и делает его тихим. Человек он не самоуверенный, все не знает, как будет писать дальше? Хорошо начал писать уже после студии, у серапионов. Его «Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова» очень хороши.

Там есть неожиданные фразы, поворачивающие весь смысл рассказа. С Лесковым он связан не так тесно, как это кажется. Может писать вне Лескова, так, например, он написал «Рыбью самку». Когда его книгу дали в типографию набрать корпусом, наборщики набрали ее самовольно цицеро.

«Очень хорошая книга, — говорят, — пусть народ читает».

В середине серапионов лежит Михаил Слонимский. Прежде его все уважали, он служил секретарем в издательстве Гржебина и писал «Литературные салоны». Потом написал плохой рассказ «Невский проспект», потом начал писать скетчи и овладел техникой нелепости. Пишет хорошо. Теперь его никто не уважает, потому что он хороший писатель. Помолодел до своих 23 лет. Лежит на кровати, иногда работает двенадцать часов в сутки. В дыму. До получения академического пайка, как Никитин и Зощенко, — голодал баснословно. Пафос его писания: сложный сюжет без психологической мотивировки. Этажом ниже, в обезьяннике, живет Лев Лунц. Лет ему 20. Только что кончил университет по романо-германскому отделению. Вениамин серапионов. Впрочем, у них три Вениамина: Лев Лунц, Володя Познер, который сейчас в Париже, и настоящий Вениамин — Вениамин Каверин.

Лунц пишет все время и все время по-разному. Часто хорошо. Обладает какой-то дикой мальчишеской жизнерадостностью.

Когда он окончил университет, серапионы в доме Сазонова качали его. И мрачный тогда Всеволод Иванов кинулся вперед с боевым криком киргиза. Чуть не убили, уронив на пол. Пришел тогда к нему ночью профессор Греков, провел пальцем по позвоночному лунцевскому столбу и сказал: «Ничего, можно ноги не ампутировать».

Чуть-чуть не обезножили. Через две недели Лунц танцевал с палкой. У него две драмы, много комедий. И он плотно набит, есть что из него вынимать. Лунц, Слонимский, Зильбер, Елизавета Полонская — мои ученики. Только я не учу писать; я им рассказал, что такое литература. Зильбер-Каверин, мальчик лет двадцати или меньше, широкогрудый, румяный, хотя дома с Тыняновым вместе сидит часто без хлеба. Тогда жуют неприкосновенный запас сухих кореньев.

Крепкий парень.

Писать начал при мне. Очень отдельный писатель. Работает сюжетом. У него есть рассказ «Свечи (и щиты)», в котором люди играют в карты, а у карт свое действие. Каверин — механик — сюжетный конструктор. Из всех серапионов он один не сентиментален. Зощенко — не знаю, он тихо говорит.

Елизавета Полонская носила вместе с А. Векслер черные перчатки на руках, это был знак их ордена.

Пишет стихи. В миру врач, человек спокойный и крепкий. Еврейка, не имитаторша. Настоящей густой крови. Пишет мало. У нее хорошие стихи о сегодняшней России, нравились наборщикам. Елизавета Полонская единственный серапионов брат — женщина. Название общества случайное. Гофманом серапионы не увлекаются, даже Каверин, скорей уж Стивенсоном, Стерном и Конан-Дойлем.

Ходил еще по Петербургу Всеволод Иванов. Ходил отдельно, в вытертом полушубке, с подошвами, подвязанными веревочками. Приехал он из Сибири к Горькому. Горького в Петербурге не было. Приютили Иванова пролетарские писатели. Они сами народ голый. Дали они Иванову что могли — комнату. Есть было нечего. Рядом был склад макулатуры. Топил Иванов комнату бумагой, градусов в 18. Согреется и не хочет есть.

Приехал Горький, его прикрепил к Дому ученых — и не на паек, а на выдачи. Паек бы не дали: книг не имел человек. Горький же познакомил Иванова со мной, я его передал серапионам.

Сам Всеволод человек росту большого, с бородой за скулами и за подбородком. Косоглазый, как киргиз, но в пенсне. Прежде был наборщиком. Серапионы приняли его очень ласково. Помню, собрались в комнате Слонимского, топим печку задней стенкой стола. Сидит Иванов на кровати и начинает читать: «В Сибири пальмы не растут».

Все обрадовались.

Иванов пишет теперь много, не всегда ровно. Мне «Цветные ветра» его не нравятся. Не по идеологии, конечно. Какое мне дело до идеологии? Не нравится мне, что слишком всерьез написано. «Кружевные травы», как сказал Зощенко. Сжеманена вещь. А писатель должен, давая вещи, напирать на себя. Нужна не ирония, но свободные руки… Очень хорош рассказ «Дитё». Он развивается сперва, как будто по Брет Гарту: грубые люди находят ребенка и ухаживают за ним. Но дальше вещь развертывается неожиданно. Ребенку нужно молоко. Ему крадут киргизку с младенцем, но чтобы хватило молока на своего ребенка, убивают желтого маленького конкурента.

Иванов женат, у него недавно родилась дочка.

Есть среди серапионов теоретик Илья Груздев, ученик Бориса Эйхенбаума и Ю. Тынянова.

К концу зимы пришел еще один поэт — Николай Тихонов. Из кавалеристов-красноармейцев.

Ему 25 лет, кажется, что у него пепельные волосы, а он на самом деле седой блондин. Глаза открытые, серые или голубые. Пишет хорошие стихи. Живет внизу, в обезьяннике с Всеволодом Рождественским. Хорошо Тихонов рассказывает про лошадей. Как, например, немецкие лошади, взятые в плен, саботировали и изменяли.

Еще есть Константин Федин. Тот из плена пришел, из германского. Революцию пропустил. В плену сидел. Хороший малый, только традиционен немного.

Вот я впустил в свою книжку серапионов. Жил с ними в одном доме. И я думаю, что Государственное политическое управление не рассердится на них за то, что я пил с ними чай. Росли серапионы трудно, если бы не Горький, пропали бы. Алексей Максимович отнесся к ним сразу очень серьезно. Они в себя больше поверили, Горький чужую рукопись почти всегда понимает, у него на новых писателей удача.

Не вытопталась, не скокошилась еще Россия. Растут в ней люди, как овес через лапоть.

Будут жить великая русская литература и великая русская наука.

Пока серапионы на своих вечерах каждую пятницу едят хлеб, курят папиросы и играют после в жмурки. Господи, до чего крепки люди! И никто не видит, чем нагружен человек, по его следу, только след бывает то мельче, то глубже.

1922.

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ

Новая проза

Каждому писателю хочется быть «великим писателем» своей страны. Каждой стране хочется иметь своих великих писателей. Желания сходятся. Отсюда тьма мимолетных, порою мучительных романов с взаимными оскорблениями. Особенно в России в годы революции. В январе — великий писатель, академический паек, авансы под полное собрание сочинений, одобрительно-укоряющая статья в «Известиях» (не стоек в идеях, но талантлив), укоряюще-одобрительная статейка в «Руле» (талантлив, но не стоек в идеях) и т. д. Это в январе. А в куцем феврале какой-нибудь новый, тоже талантливый и нестойкий свергает январского любовника, получая авансы просто и «авансы» духовные. Скверная привычка. Сделать Дульцинею критику не трудно, но под вечер бить Альдонсу за то, что делать надоело, — это занятие совсем тупое.

Ну как же писать после подобных историй о новых прозаиках, например, о «Серапионах». Правда, пишут люди очень хорошо, но никаких «великих писателей» среди них пока не имеется. А уж и Осинский и Гессен, сами написав за них многозначные векселя, готовятся к взысканию. Да что они! Передо мной лежит сейчас номер мадридского журнала «Cosmopolis», и там напечатано о новых «гениях», «Серапионах». Испанец об этом, оказывается, прочел во французской «Clarte», французу перевел некто из пражской «Воли России», а выразителю российской воли (как известно, находящей свое выявление только в Праге) рассказал, очевидно, кто-нибудь из приезжих. Молва растет. Значит, через месяц-другой начнут свергать, обижаться и обижать.

Самое обидное во всей этой нелепице следующее: «Серапионы» действительно заслуживают большого внимания. Но критики, написавшие толстый том по поводу тоненького «Альманаха», занятые изобретением разномастных Дульциней, проглядели, что в нем имеется примечательного. Они сразу ищут — «великого писателя земли русской», споря меж собой, кого возвести на место Пильняка: Никитина или Иванова, забывая, что по трем рассказам Достоевского не опознают. Другие радуются тому, что «Серапионы» описывают революционный быт, как будто этим не занимались усердно (и часто хорошо) другие, хотя бы тот же Пильняк. Третьи, читая Каверина и Лунца, умиляются «неореализму». В общем, все это относится к партийной принадлежности и к степени умственного развития критиков. По существу «Серапионы» знаменательны следующим: их труды, подчас неполноценные, — первое серьезное приобщение русской прозы к методу всего современного искусства. До последнего времени проза, не в пример поэзии, проявляла ревностный консерватизм. Изумительные достижения Белого, Сологуба, Ремизова относятся к эпохе символизма. Читатели изменились. А писатели в 1920 пользовались приемами 1910 г. Исключительно тематические задания, искусственно культивируемые в России, способствовали появлению писателей, незнакомых даже с завоеваниями предшествующих поколений (т. н. «пролетарские писатели», Яковлев и др.). Большому мастеру, Замятину, глубокая, органическая отчужденность от происшедшего в действительности сдвига помешала стать строителем новой прозы. Пришли молодые, слава тебе, без (точнее, почти без) «святых традиций» Дома литераторов и пр.

Тяжба между методами конструктивным и декоративным давняя. Победа того или иного определяется, конечно, не величиной писателей, а совокупностью данных эпохи. Не залезая в какие-нибудь ассирийские дебри, можно напомнить, что хаотическое изобилие вещей, полнокровие и довоенный зуд как нельзя более благоприятствовали абстрактности символизма, послевоенный развал на Западе родил «задушевные слова» экспрессионистов, а попытка оный развал преодолеть, желание не столь любоваться очаровательным разнообразием общества, сколь построить его по единому плану находится в тесной связи с новым т. н. конструктивным искусством. Его метод: ясность, разумность, экономия.

В поэзии метод блистательно осуществлен В. Маяковским, Б. Пастернаком, Н. Асеевым. Часто он выявляется в творчестве поэтов, внешне якобы стоящих в стороне от т. н. «нового искусства», но живых и поэтому не могущих отказаться от современных орудий поэтического производства, как, напр., Мандельштама и Цветаевой. Бесславная гибель «имажинизма» (говорю не об Есенине, а об его окрестностях) — гибель декоративного метода, который хотел было приподнять свою дряхлую голову в дни переходной суматохи.

«Серапионы» — первая группа, пытающаяся приложить этот метод к прозе. Знаю, академические обыватели усмехнутся — «в свой лагерь записывает». Какие же они «футуристы» — они пишут просто, всем понятно. Что ж, таких однажды, лет пятнадцать тому назад, Бурлюк так напугал, что они до сих пор все «новое» считают «непонятным футуризмом», хотя «футурист» Маяковский яснее и понятнее любого символиста. Нет, никого никуда я не записываю. «Серапионы» не «школа», да и вообще никаких школ теперь нет, а всякие «измы» играют роль фамилий, как, напр., Сапожников, прадедушка которого тачал сапоги и который ныне торгует дынями. Не в манифестах, а в работе «Серапионов» сказался конструктивный метод. Именно:

1. Точный план (сравнить хотя бы с «Голым годом» Пильняка: квадратный километр, на котором размещены столько-то тысяч изограмм, и бескрайная степь с тремя пасущимися коровами).

2. Ясность. — Ясно.

3. Сюжетность. Железный скелет небоскреба. Не «по поводу». Ни Штейнера, ни коломенской философии, ни прочих сносок на 100 страниц.

4. Ощущение материала. Проза — проза. Не аритмичность «Хождения по мукам», не гекзаметром написанные тома, а поиски своего прозаического ритма.

5. Комбинация различных материалов (неудачная, но правильная попытка — «Дэзи» Никитина).

6. Верная «настроенность» по отношению к современности, т. е. приятие Октября не как метафизики, а как перерождение тканей.

Все это, разумеется, в зачаточном состоянии. Засим, частности, т. е., что Слонимский или Никитин, Иванов или Зощенко показали это там-то и там-то. Лучше обождать. Тем паче, что некоторым «Серапионам» грозят опасности. Главная из них та, что вообще грозит всей живой, разумной России — обступившая острова городов деревня. Покончив счастливо с интеллигентской чесоткой, иные «Серапионы» далеко не благополучны по части «милого мужичка». Флиртуя с ним, они забывают, что ему ничего не стоит сглотнуть и сто «Серапионов» вместе с самим Гофманом. Стихия деревни враждебна организованной жизни. «Серапионы» часто, подходя к деревне, не строят ее, а завязают в ней, растворяются. Есенин — прекрасный поэт, но от бесформенности деревенского духа он, роняя превосходные строфы, не может создать цельной поэмы. От тяги к деревне у иных иногда зачатки национализма и неорусофильства, столь враждебных новой, действительно интернациональной по духу литературе. Ведь как легко дойти до «Вот у нас в Коломне…», и тогда останется одно утешение, что т. Воронский скажет: «Ведь теперь и мы оборонцы».

Вторая опасность — литература в ее прежнем ореольном виде. То, что Зощенко не знает, какой партии Гучков, — очень мило (за него вчуже приятно). Но вот если он вообще газет не читает, это много хуже. Современная газета прозаику — учитель, и не менее полезный, нежели Лесков. Я убежден, что новую прозу сделает тот, кто как следует «посягнет» на «великий, чистый русский язык», как новую жизнь делают ныне занимающиеся однородными «посяганиями».

Таковы, например, признаки, благоприятствующие и противные. Первые сильнее выражены, увесистей, — и поэтому «Серапионы» законные баловни новой России. Кроме того, повторяю, пишут они действительно хорошо. А затем, может быть, и они завтра возьмут и бросят писать или критикам назло выпишутся в грядущих Слезкиных. Не в этом дело; тогда придут другие: появление «Серапионовых» — симптом органического перерождения русской прозы. Процесса же остановить нельзя, как бы этого ни жаждали культурные консерваторы из московского «Лирического круга» или отнюдь не культурные «фашисты» из эмигрантского «Веретена».

1922.

АЛЕКСАНДР ВОРОНСКИЙ

Из статьи «Евг. Замятин»

Наша статья будет неполной, если не отметит влияния Замятина на современную художественную жизнь, его удельного веса. Он несомненно значителен. Достаточно сказать, что Замятин определил во многом характер и направление кружка серапионовых братьев. И хотя серапионы утверждают, что они собрались просто по принципу содружества, что у них и в помине нет единства художественных приемов и, кажется, также они «не имеют отношения к Замятину» — в этом все-таки позволительно усомниться. От Замятина у них словопоклонничество. Увлечение мастерством, формой; по Замятину вещи не пишутся, а делаются. От Замятина стилизация, эксперимент, доведенный до крайности, увлечение сказом, напруженность образов, полу-имажинизм их. От Замятина — подход к революции созерцательный, внешний. Не хочу этим сказать, что отношение их к революции такое же, хотя и здесь замятинский душок у некоторых чувствуется. И если среди серапионов есть течение, что художник, подобно Иегове библейскому, творит для себя, — а такие мнения среди серапионов совсем не случайны — это тоже от Замятина. Может быть тут, впрочем, не столько влияние, сколько совпадение, но совпадение поразительное.

1922 г., октябрь.

Из статьи «Всеволод Иванов»

Из молодых беллетристов, выдвинувшихся за последние полтора-два года, Всев. Иванов наиболее решительно и безоговорочно принял Советскую Революционную Россию и выходит это у него просто, молодо, легко, художественно, правдиво и цельно. Он не осматривается по сторонам прицеливающимся, сомневающимся взглядом, не расходует себя на двусмысленности, недоговоренности, не боится, что его будут считать большевиком в литературе, не играет под сурдинку «на всякий случай» из опасений что неизвестно мол, «чем все это кончится». В равной мере далек писатель и от тех безвкусных, добродетельных, выхолощенных агиток, где все хорошо: революция победила по всему фронту и граждане благоденствуют, славословя предержащие власти. Таких, не в меру ретивых, советских суздальских богомазов от литературы у нас немало, и бывает подчас плохо: читатель либо со скукой отбрасывает прочитанное, либо вопит: обман….

Всев. Иванов — наглядный аргумент революции. Глубочайший смысл октября — в том, что он выдвинул подлинный демос… Всев. Иванов — один из первых, свежих и крепких ростков после октябрьской советской культуры в области художественного слова. Он кровно связан с «охласом», наполняющим рабфаки, студии, командные курсы академии, университеты и пр. Он — их по происхождению, по прошлому участию в революции, по своему психическому складу и облику… В литературе он тоже не одинок. С ним довольно значительная, с каждым месяцем растущая группа художников слова. Все они — из одного гнезда, от одной матери… Господа Мережковские покинули Россию в мыслях, что она без них пропадом пропадет. — Они только освободили путь свежим и здоровым…

1922, август.

Из статьи «Литературная хроника»

И Зощенко, и Слонимский принадлежат к литературному кружку «Серапионовых братьев». Оба молоды, оба впервые выступают необъемистыми книжками рассказов, оба соприкасаются темами — выросшим из войны и революции бытом.

Сходство можно продолжить и дальше. Несмотря на различие в стиле, технике, в настроении, и Зощенко, и Слонимский в объектив своего творчества вводят по преимуществу маленьких сереньких людей и людишек, для кого война и революция свалились нежданно негаданно, больно ударили, завертели, но не смогли захватить их крепко, вовсю. Особенно это касается персонажа Зощенко… Зощенко идет от Лескова и Гоголя. Это — хорошие учителя. Следует, однако, заметить следующее. Тема и Синебрюховых очень своевременна. Только нужно уметь по-настоящему связать ее с нашей эпохой, а для этого требуется, в первую голову, художественное проникновение в ее существо, в ее сердце. Иначе будут получаться либо недоговоренности и неопределенности, либо безделушки и бонбоньерки, либо прямо контрреволюционные вещи. У Зощенко есть неопределенность….

М. Зощенко одарен. Субъективно он близок к нам большевикам, он молод… Следует поэтому относиться к нему внимательней и строже. А в какой партии Гучков, все-таки знать следует, а то может получиться неприятность, горшая во сто крат, чем от предложения подняться на вершины…

В значительной мере то же нужно сказать и о Слонимском…. Печать большой усталости лежит на вещах Слонимского… Светлых, радостных красок, творящего начала писатель как будто не видит. Тоже не с вершин смотрит, а в низинах находится. Решительно следует высказаться против того остранения сюжета, к которому сплошь и рядом прибегает писатель…

1922 г., сентябрь.

ЛЕВ ТРОЦКИЙ

Серапионовы братья. Всеволод Иванов. Ник. Никитин.

Серапионовы братья это молодежь, которая живет еще выводком. Кой-кто из них не через литературу подошел к революции, а из революции выдвинулся в литературу. Именно потому, что краткую свою родословную они ведут от революции, у них, по крайней мере у некоторых, есть как бы внутренняя потребность отодвинуться от революции и обеспечить от ее общественных притязаний свободу своего творчества. Они как бы впервые почувствовали, что искусство имеет свои права. Художник Давид (у Н. Тихонова) увековечивает наряду с Маратом также и «руку убийцы патриота». Зачем? «Но так хорош блеск кисти до локтя, темно-вишневой густотой обрызган». Серапионы нередко отодвигаются от революции, вообще от современности, иногда даже от человека, пишут дрезденских студентов, библейских евреев, тигриц и собак. Все это производит пока впечатление поисков, этюдов, подготовки. Они всасывают в себя литературно-технические достижения дореволюционных школ, без чего вообще не может быть движения вперед. Общий их тон реалистический, но пока еще не сложившийся. Индивидуально оценивать серапионовых братьев рано — по крайней мере в рамках этой работы. В целом они наряду с со многими другими признаками знаменуют возрождение литературы — после трагического провала — на новых исторических основах. Почему мы относим их к попутчикам? Потому что они связаны с революцией; потому что эта связь еще очень бесформенна; потому что они еще очень молоды, и ничего определенного нельзя сказать об их завтрашнем дне.

Самой опасной чертой серапионов является щегольство беспринципностью. Это же вздор и тупоумие, — будто бывают художники «без тенденций», т. е. без определенного, хотя бы и неоформленного, не выраженного в политических терминах отношения к общественной жизни. Верно лишь то, что у большинства художников, в эпохи органические, отношение к жизни и к ее общественным формам слагается незаметным, молекулярным путем, почти без участия критического сознания: художник берет жизнь, как она ему дана, окрашивает свое к ней отношение в те или иные лирические тона, но считает ее в основах ее незыблемой, критически не подходит к ней — так же, как к солнечной системе. И этот пассивный консерватизм составляет невидимую ось его творчества.

Переломные эпохи не позволяют художнику роскоши автоматической и безответственной выработки общественного миросозерцания. А кто щеголяет этим, не искренно или без притворства, тот либо маскирует реакционную тенденцию, либо сбивается на общественное юродство, либо просто ходит в дурочках. Ученические упражнения, в духе рассказов Синебрюхова или повести Федина «Анна Тимофеевна», можно, конечно, дать, не задумываясь над общественно-художественными перспективами, но большой или просто значительной картины дать невозможно, да даже и на эскизах долго продержаться нельзя.

Мимоходом рожденные революцией, совсем еще молодые, едва из пеленок, беллетристы и поэты в поисках за своей художнической личностью пробуют оттолкнуться от революции, которая есть для них некоторым образом быт и среда, а им еще только нужно в этой среде найти свое я. Отсюда бутады в духе «искусства для искусства», которые кажутся серапионам чрезвычайно значительными и дерзостными, а в действительности являются, в самом лучшем случае, признаком роста и уж во всяком случае — свидетельством незрелости. Если серапионы оттолкнутся от революции окончательно, они сразу обнаружатся как второ- и третьестепенные эпигоны вышедших в тираж дореволюционных школ. Баловать с историей нельзя. Здесь наказание вытекает непосредственно из преступления.

Всеволод Иванов — старший, наиболее заметный из серапионов, наиболее значительный и прочный. Он пишет революцию и только революцию, но исключительно мужицкую и окраинную, чалдонскую. Односторонность темы и сравнительная узость художественного захвата накладывают на свежие и яркие краски Иванова оттенок однообразия. Он очень стихиен в своих настроениях и в стихийности недостаточно разборчив и строг к себе. Он очень лиричен, и лиризм его бьет через край: автор слишком настойчиво дает себя чувствовать, слишком часто выступает самолично, слишком громко себя выражает, слишком решительно хлопает природу и людей по спине и бедрам… Пока в этом чувствуется молодая стихийность, это даже привлекательно, но есть большая опасность, что это превратится в манеру. По мере того как стихийность будет убывать, на смену ей должно идти расширение творческого захвата и повышение мастерства. А это возможно только при строгости к себе. Лиризм, который так согревает у Иванова и природу и диалог, должен стать подспуднее, внутреннее, скрытнее, скупее в формах выражения… Фраза должна рождаться из фразы естественным давлением материи художества, без видимого содействия художника. Иванов учился на Горьком, и учился с пользой. Пусть же еще раз пройдет эту школу — на этот раз методом от обратного.

Сибирского мужика, казака, киргиза Иванов знает и понимает. На фоне восстаний, боев, пожаров и усмирений он очень хорошо показывает политическую безличность мужика при крепостной его социальной устойчивости. В качестве царского солдата молодой сибирский крестьянин поддерживает в России большевиков, а вернувшись в Сибирь, служит «Толчаку» против красных. Отец его, заскучавший зажиточный мужик, ищущий новой веры, незаметно и неожиданно для себя оказывается вожаком красных партизан. Вся семья разбивается. Деревня выжигается. Но чуть проносится ураган, мужик метит в лесу деревья для сруба и снова строится. После шатаний в разные стороны Ванька-встанька норовит плотно усесться на свой свинцовый зад… Отдельные картины достигают у Иванова большой силы. Превосходны сцены «разговора» дальневосточных партизан с пленным американцем, пьяного повстанческого разгула, киргизских поисков «большого бога»… А в общем, хочет ли того Иванов или не хочет, но он показывает, что крестьянские восстания в «крестьянской» России еще не революция. Мужицкий мятеж вспыхивает внезапно, от мелкой искры, разрозненно, нередко жестокий в своей беспомощности — и не видать, почему он вспыхнул, куда ведет? И никогда и ни в чем не победить бы разрозненному мужицкому бунту. В «Цветных Ветрах» дан намек на стержень крестьянского восстания в фигуре городского большевика Никитина, но смутно. Никитин у Иванова — загадочный осколок другого мира, и неясно, почему вокруг него вращается крестьянская стихия. Но зато ото всех этих картин революции дальнего угла исходит непреложный вывод: в большом тигеле на жарком огне переплавляется национальный характер русского народа. И Ванька-встанька из тигеля выйдет уже не тем…

Хорошо бы в этом тигеле доспеть и Всеволоду Иванову.

* * *

Из числа серапионов явно выдвинулся за последний год Никитин. Написанное им в 22-м году знаменует большой скачок вперед по сравнению с предшествующим годом. Но в этом быстром созревании есть что-то тревожащее, как в рано возмужавшем подростке. Тревогу возбуждает прежде всего явственная нота цинизма, которая свойственна в большей или меньшей степени почти всем молодым, но которая у Никитина принимает моментами особенно злокачественный характер. Дело тут не в грубых словах и не в натуралистических излишествах, — хотя излишество есть все-таки излишество, — а в особом, вызывающе упрощенном, будто бы реалистическом подходе к людям и событиям. Реализм — в широком смысле этого слова, т. е. в смысле художественного утверждения реального мира, с его плотью и кровью, но и с его волей и с его сознанием — реализм может быть разный. Если взять человека, даже не социального, а только психофизического, то подойти к нему можно по-разному: и сверху, со стороны головы, и снизу и сбоку, и кругом обойти. Никитин подходит, точнее, побирается… снизу. Оттого все перспективы человека получаются упрощенными, а иногда и отвратительными. Даровитая скороспелость Никитина придает этому подходцу особо зловещий характер: на этом пути тупик.

Под словесными непристойностями и натуралистическими дебошами скрывается, не у одного Никитина, безверие или потухание веры. Это поколение было захвачено большими событиями без подготовки — политической, моральной и художественной. Устойчивого, а тем более консервативного в них ничего еще не было, и потому революция овладела ими легко. Их завертело, и они все — имажинисты, серапионы и пр. — хлыстовствовали, полусознательно исходя из убеждения, что фиговый листок есть главная эмблема старого мира. Очень поучительно, что не только в городской интеллигенции, но и в крестьянстве, и даже в рабочем классе то поколение, которое революция захватила подростком, является худшим: не революционным, а бесшабашным, с чертами анархического индивидуализма. Следующее поколение, поднявшееся уже под новым режимом, гораздо лучше: оно общественнее, дисциплинированнее, требовательнее к себе, жаждет знания, серьезно формируется. Именно эта молодежь хорошо сходится со «стариками», т. е. с теми, что сложились и окрепли до марта — октября и даже до 14-го года. Революционность серапионов, как и большинства попутчиков, гораздо больше связана с поколением, которое пришло слишком поздно, чтобы готовиться к революции, и слишком рано, чтобы воспитаться в ней. Подойдя к революции с мужицкого исподу и усвоив себе полухлыстовскую перспективу на события, попутчики должны испытывать тем большее разочарование, чем явственнее обнаруживается, что революция не радение, а замысел, организация, план, труд. Имажинист Мариенгоф, снимая шляпу, почтительно иронически прощается с революцией, которая ему (Мариенгофу, т. е.) изменила. И Никитин в рассказе «Пелла», где лжереволюционное хлыстовство находит наиболее завершенное выражение, кончает как бы без всякой внешней связи, но внутренне вполне мотивированно, скептическими словами, не столь кокетливыми, как у Мариенгофа, но никак не менее циническими: «Вы устали, а я уже бросил погоню… и нынче напрасно гнаться нам. Незачем! Не ищите мертвое место».

Мы уже это один раз слышали и очень твердо помним. Молодые беллетристики и стихослагатели, захваченные в 1905 г., почти такими же словами поворачивались затем к революции («фефела»!). Снявши перед незнакомкой шляпу в 7-м году, они всерьез вообразили, что свели с ней все счеты. А она вернулась во второй раз, и притом куда основательнее. Внезапных первых «любовников» 5-го года она застала преждевременными старцами, духовно облысевшими. Зато она — совсем, по совести говоря, о том не заботясь — вовлекла в свой круг (по самой его периферии и даже почти по касательной) новую поросль старого общества. Но и тут пришел свой 7-й год: в хронологии он называется 21–22-м. Даже Ходасевич получил право сделать по адресу революции «жест», потому что какая же это прекрасная незнакомка: торговка и только!

Правда, молодые готовы по разным поводам утверждать, что они и не думают рвать с революцией, что они ею созданы, что они вне революции немыслимы и не мыслят себя. Но все это очень неопределенно и даже двусмысленно. Конечно, отделить себя от революции они не могут, поскольку революция, хотя и торгующая, есть факт и даже быт. Быть вне революции — значит быть в эмиграции. Об этом, конечно, речи нет. Но кроме эмиграции заграничной есть и внутренняя. И путь к ней — отчужденность от революции. Кому не за чем больше гнаться, тот и есть кандидат в духовные эмигранты. А это означает неизбежно и художественную смерть, ибо незачем же себя обманывать: привлекательность, свежесть, значительность молодых — вся от революции, к которой они прикоснулись. Если это отнять, на свете станет несколькими Чириковыми больше — и только.

1923.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Из статьи «Серапионовы братья»

…Я слежу за духовным ростом «Серапионовых братьев» с великими надеждами. Мне кажется, что эти молодые люди способны создать в России литературу, в которой не будет ни квиетизма, ни пассивного анархизма Льва Толстого, из нее исчезнет мрачное садистическое инквизиторство Достоевского и бескровная лирика Тургенева. Русское «скифство», «евразийство» и прочие виды скрытого славянофильства или хвастливого национализма не найдут сторонников среди «Серапионовых братьев». «Серапионовы братья» аполитичны, но они активны, влюблены в начало волевое, глубоко понимают культурное значение труда и заинтересованы просто человеком, каков он есть, вне сословий, партий, национальностей и верований. Они хорошо понимают, что Россия может нормально жить только в непрерывном общении с духом и гением Запада. Лев Лунц, автор стилизованного рассказа «Пустыня» и двух пьес «Закон» и «Бертран де Борн», недавно решительно выступил с задорным докладом «На Запад!». В этом докладе он, может быть, не очень доказательно, но с глубоким убеждением говорит, что духовное общение с Западом необходимо России, как воздух. Лунц только что кончил университет в Петербурге и как филолог командируется университетом в Испанию для изучения литературы латинских стран, в частности испанской.

Интереснейшей фигурой среди «Серапионовых братьев» является Вениамин Зильбер, фантаст, поклонник Гофмана, обладающий острым воображением и юмором, но еще не выработавший своего языка. Он очень молод, как и подобает Вениамину, но у него есть все для того, чтоб стать оригинальным писателем.

Значителен Михаил Зощенко, автор оригинальной серии «Рассказов г. Синебрюхова», писатель почти уже сложившийся, он нашел свой стиль, свои слова…

Много обещает Михаил Слонимский; он тоже еще не нашел пока своего пути, но он обладает упорным и осторожным характером искателя. Его сборник рассказов «6-й стрелковый полк» имеет крупный успех.

Всеволод Иванов и Николай Никитин уже нашли определенное место в современной русской литературе, оба они — особенно Иванов — пишут много и весьма популярны. Они перегружены впечатлениями хаотического бытия России и не совсем еще научились справляться со своим богатейшим материалом. Мешает им и щегольство провинциализмами языка… Всеволод Иванов недавно издал роман «Голубые пески». Эта книга, несколько растянутая, дает очень яркую и широкую картину гражданской войны в Сибири и проникнута объективизмом истинного художника.

Константин Федин — серьезный, углубленный в себя писатель, работающий осторожно. Он из людей, которые не торопятся сказать свое слово, но говорят его хорошо. Сейчас он пишет большой роман. И я слышу, что работа удается ему….

Я не считаю себя знатоком русской поэзии, но, по общему мнению знатоков ее, Тихонов обладает очень крупным талантом. Его увлекают сильные люди, героизм, активность — как раз все то, что совершенно необходимо России и что старая литература не воспитывала в русском народе.

По словам В. Ходасевича, лучшего, на мой взгляд, поэта современной России, большие надежды возбуждает юноша Чуковский…

Мне очень нравятся баллады В. Познер<а>, юноши, живущего ныне в Париже, где он учится в Сорбонне и откуда весною, кончив курс, намерен вернуться в Россию в круг «Серапионовых братьев»…

Вот краткая характеристика тех людей, от которых не один я ожидаю обновления русской литературы…

15 марта 1923.

ГЕОРГИЙ АДАМОВИЧ

Из статьи «Поэты в Петербурге»

Тихонова успех ждал сразу. Осенью 1921 года я впервые услышал его имя. Через три месяца о нем уже писали в «Известиях» и «Правде». Гумилев перед самой смертью предсказал ему большую будущность.

Успех Тихонова имеет много общего с успехом Серапионов, к группе которых он и принадлежит и с которыми многим связан. В нем есть врожденный природный оптимизм и вкус ко всему цепкому, крепкому и сильному. Это сейчас в спросе, — и не в одной только России, а везде. Это не хорошо и не плохо.

Но музы от него лица не отвратили

И меланхолии печать была на нем,

— нет ничего более далекого от этого пленительного двустишья, чем Тихонов, с его квадратным ртом, с пустыми, веселыми глазами и со стихами, колючими как изгородь.

Конечно, он пишет баллады. Конечно, он весь в современности: война, революция, голод, блокада, дезертиры.

Спичек два коробка,

Мыло, кусок леденца,

А вечером сверх пайка

Шесть золотников свинца.

У Тихонова большое беллетристическое дарование: очень зоркий глаз, очень живой словарь. Но едва ли из него разовьется поэт, это один из тех людей, которые растут в ширину, а не в глубину, и вскоре ему, вероятно, покажутся бедными и слабыми средства поэта.

О Полонской знали в Петербурге довольно давно. Она работала с М. Л. Лозинским над переводом Эредиа. Я помню, как лет пять назад, на одном из полушуточных поэтических состязаний, она в четверть часа написала вполне правильный сонет на заданную тему.

Выпустила она сборник в конце 21 года и после этого написала ряд стихотворений, во многих отношениях замечательных.

От Полонской, в противоположность Тихонову, нельзя много ждать. Ее дарование несомненно ограничено. Но у нее есть ум и воля. В стихах ее есть помесь гражданской сентиментальности с привкусом «Русского богатства» и какой-то бодлеровской очень мужественной горечи. Из всех поэтов, затрагивающих общественные темы, она одна нашла свой голос. После широковещательных, унылых, лживо восторженных излияний Анны Радловой, так же как и после более приятных и более честных упражнений пролет-культовцев, стихи Полонской о жизни «страшных лет России» заставляют насторожиться.

1923.

П. С. КОГАН

Из книги «Литература этих лет. 1917–1923»

«Пора сказать, что некоммунистический рассказ может быть бездарным, но может быть и гениальным».

Это заявление сделал один из Серапионовых братьев Лев Лунц… Я держусь другого мнения. Я убежден, что в наше время гениален только коммунизм и им обвеяное. Все остальное в Европе сегодня бездарно и непроходимо банально… Но если бы в данный момент в России, или среди эмигрантов, или даже вообще в европейской литературе появился гениальный религиозный роман, я отказался бы от своих марксистских убеждений и сдал бы все позиции Лунцу. Увы, нового «Духа христианства» сейчас быть не может, и сколько бы ни тужился Мережковский, кроме давно пережеванной болтовни, он ничего из себя не добудет. Все религиозное в 1923 году может быть только бездарным по очень простой причине. Творческое, развертывающееся, осложняющееся, схватывающее и преобразующее природу и жизнь, все то, что дает импульс к образованию новых навыков, а с ними новых идей и настроений, словом, все то, что создает нового человека, — получает питание не в плоскости религиозной, а на тех путях, по которым идет коммунистическая революция. Такова логика истории, таков производственный момент, современниками коего нам с Лунцем пришлось быть. Братьям хочется быть беззаконными кометами, но они, против своей воли очутились в кругу расчисленных светил. Возникновение литературного произведения подчинено определенным законам, на которые марксистская эстетическая мысль постепенно проливает свет.

Братья сами — лучший пример. Они ничего в мире не боятся так сильно, как принуждения и скуки. Прежде всего не быть похожими ни на кого и друг на друга…. Пуще всего избегают они платформ, манифестов, программ. И не заметили братья, что они — и платформа, и программа, и при том платформа, заранее обреченная на поражение. Они не случайность и не каприз… В той или иной форме выражают они свое сочувствие к анархическому и партизанскому моментам революции, свое отрицательное отношение к ее организационному, плановому, строительному периоду, склонность к сменовеховству….

И при таком ясном и одинаковом подходе к величайшим событиям, братья наивно думают, что у них нет платформы, что они не образуют школы или хотя бы направления. Ведь отсутствие писанного устава еще не значит, что его нет в действительности…

Общественно-психологический переворот, пережитый Россией, вызван тем, что русский человек из объекта государства почувствовал себя его субъектом, как выразился где-то тов. Зиновьев. Все сверху до низу так или иначе участвует в строении нового общества. А потому созерцательное начало уступает место волевому, пассивное — активному. Личность перестает быть самоцелью, а душа индивидуальная тем центром, для которого внешний мир — только стимул тонких и сложных переживаний, туманный призрак, волнующий фантазию, и чем более туманный, тем более прекрасный. Революция подняла значение внешних вещей на небывалую высоту, и они спугнули грезы уединенного мечтателя-сибарита, вытащили его на улицу, понесли по необъятным пространствам России, бросили в омут пожаров и битв, воочию показали картины голода, бесчеловечных жестокостей и нечеловеческих подвигов гражданской войны, и сектантов, и суеверия, и вековые обычаи племен и народов, населяющих эти пространства, и много других чудес, из которых складывается целое, именуемое Россией, та шестая часть земли, где загорелось пламя, уже грозящее остальным пяти шестым. А, главное, сказали ему: «спасение не внутри тебя, а вне, не в революции твоего душевного строя, а в революции форм общественной жизни, не в бегстве от мира, а в воздействии на него, в реорганизации окружающих тебя общественных отношений»…

«Серапионовы братья» пошли по неверному пути. Когда я прочел манифесты братьев, для меня ясна была угрожающая им опасность. Общественный индифферентизм, политическое безразличие, отсутствие мировоззрения, культ каприза и от всего освобожденное вдохновение страшны не только в общественном, но и в эстетическом смысле. Талант, вовлеченный в орбиту движения умирающих сил и идей, туда, где нет развития, — такой талант тускнеет очень скоро. И как быстро, сверкнув на мгновение яркими звездами, стали меркнуть братья… «Партизаны» создали славу Всеволоду Иванову, уже «Цветные ветра» ничего не прибавили к этой славе. Потому что не найти писателю новых образов, новых красок и звуков, новых движений человеческой души, если он застревает среди общественных сил у которых нет будущего, и душевный мир которых не имеет данных для развития…

1923 г.

ГЕОРГИЙ ГОРБАЧЕВ

Из книги «Очерки современной русской литературы»

Первой основной особенностью творчества серапионовцев, с формальной стороны, является главенствующая роль действия в их повестях, обилие событий и событий именно в бытии (смерти, измены, сражения, побеги и т. п.), а не в психике (разочарования, прозрения, отчаяния, уверования). Этим рассказы и повести серапионовцев явно противоположны тургеневской школе в русской литературе с ее обилием душевных процессов, но с малочисленностью событий во внешнем и в психическом мире…

Характерной особенностью серапионовцев (особенно М. Слонимского) является исключительный интерес к внешней стороне событий, почти без попыток освещения внутренних переживаний их участников…

Второй отличительной особенностью серапионовцев — и особенно М. Зощенки — является манера «сказа» в их писаниях. Рассказ ведется не от лица автора и не его языком, а языком выдуманного рассказчика… Такой рассказчик является маской, скрывающей подлинный лик писателя, не желающего прямо высказываться или навязывать свои суждения читателю…. Особенность сказа серапионовцев, общая им с Лесковым и Гоголем, писателями, не имевшими, как и серапионовцы, широких общественных интересов и лишенными понимания передовых идей своего времени — прятанье в сказе за маску обывателей, людей ограниченных, говорящих языком «ниже» обычного литературного, более примитивным, полным ходячих, уличных, исковерканных словечек, отражающим путаницу примитивного обыденного сознания. Зощенко особенно верен этому принципу….

Вопрос о причинах анекдотичности трактовки революции у серапионовцев, как и их нелюбви к изображению немещанских чувств и характеров, упирается в вопрос уже о содержании их творчества, в вопрос о том, что они видят и отображают в революции.

М. Зощенко особенно любит вести рассказ от лица плутоватого обывателя, порою с уголовными наклонностями, но во всяком случае находящегося в эпоху происходившей в нашей стране гражданской войны в весьма прохладных отношениях с обеими враждующими сторонами, являясь по отношению к ним представителем мародерствующего, тунеядствующего, лишнего «тыла». Правда, Зощенко описывает главным образом происходящее по сю сторону черты войны. Поэтому и враждебный нейтралитет его сказители и их герои держат почти исключительно по отношению к революционной пролетарской власти и общественности…

Если Зощенко не подумает над современностью всерьез, то ему действительно скоро будет нечего сказать, кроме «анекдотиков», и тогда никакие приемы не спасут.

У Слонимского — своя узкая сфера наблюдений — главным образом, профессиональная военщина империалистской и гражданской войны и ее своеобразный быт, взятый с обыденной стороны в аспекте комическом по внешности, но трагическом изнутри — трагизмом пустоты. Гораздо богаче и разнообразнее сфера творчества Н. Никитина….

Я знаю, что не обязаны художники-писатели воспевать революцию, но мы вправе констатировать в свою очередь, что серапионовцы-прозаики не видят в революции ее творческого начала, ее пафоса, ее героизма, не воспринимают ее, как начало преображения мира, не чувствуют ее возвышающего душу взлета, но видят порою глубоко и проникновенно лишь ее внешний трагизм — расстрелы, смерти, да видят торжествующих обывателей с партийными билетами и без оных и обывателей обиженных. Вот почему серапионовцы анекдотичны, не любят героической психологии и предпочитают беспсихологичного обывателя. — Это искривление серапионовского зеркала надо знать. Нас спросят: какова же классовая природа этого зеркала? Оно — не буржуазно: в нем нет ни злобы к революции, ни убегания от ее мотивов. Оно — не пролетарское: в нем нет пролетарского восприятия революции, как своими руками творимого преображения мира. Это зеркало психологии мелкобуржуазного интеллигента, стоящего в сторонке, иронизирующего над левыми и, больше, над правыми, жадного до жизни и радующегося, что он жив, и думающего, что по существу строй жизни остался непоколебимым. Мелкий буржуа же, как известно, может пристать и к пролетариату, и к буржуа. Поживем — увидим…

Тихонов, конечно, — не представитель классово-пролетарской поэзии. Слишком много авантюризма, индивидуализма, любви к разрушению, к войне, как таковой, в его стихах; слишком мало в них от стихии труда. Но пока что он хорош и таким, каков он есть. Он — выразитель одной из интереснейших стихий нашей революции. Может быть, он с лучшей частью этой стихии приноровится к пролетарской, творческой, упорно-кропотливой и великой по размаху работе современности. Тогда он будет еще неопределенно долго современным поэтом и поэтом революционным. Во всяком случае, в истории место той стихии, которой его поэзия является пока лучшим выразителем, обеспечено…

1924 г.

ЕВГЕНИЙ ЗАМЯТИН

«Ник. Никитин. Сейчас на Западе»

Испытанный борец за пролетариат, видный советский сановник, может быть, полпред, — впрочем, несомненно, полпред, об этом догадываешься сразу, — через Германию, через Рур едет в Лондон. Имя полпреда неизвестно, оно раскрывается только в конце, — в этом главный интригующий момент — все равно чего, рецензии о книге или книги.

Во всяком случае ясно, что это — человек, привыкший управлять движениями и судьбами миллионов, и отсюда это «мы». «Нам не важно, что болтает Штреземан…». «Нам не мешает поучиться у Англии политическому чутью…» «То, что в Саксонии организуются пролетарские дружины, — вселяет в нас большие надежды…». «Дети — наша надежда и наше счастье…», «В нашем военном артикуле есть новый лозунг: мы готовы…»

Последнее — звучит совсем по-Троцки; уже не вождь ли Красной Армии этот таинственный полпред? Нет: дальше явно слышен голос Зиновьева. «Вандервельде купил Бельгии на французские кредиты гороховое пальто…», «Двурушничество центральных партий выкинуло их в эмиграцию…», «Пуанкаре — непрошенный генерал на чеховской свадьбе», но — «пролетариат Франции вспорет свадебные перины и пустит пух по ветру».

И еще одна деталь говорит за то, что это не Троцкий. Как известно, Троцкий — один из тех, кто защищает так называемых «попутчиков», а наш полпред — с «попутчиками» по-напостовски пренебрежительно строг: «Не следует серьезничать с попутничеством, и эту общественную вехочку примазывать к своим вехам своей дороги — чрезвычайно вредно».

Чье бы имя ни скрывал под маской полпред, — по всему тону, по всей решительности политических афоризмов — англичане и немцы за версту чуют, что это один из рулевых мировой политики, и такова уж судьба великих людей — липнут к рулевому корреспонденты, коммерсанты, члены парламента. Началось это сейчас же — в вагоне, где знатный путешественник объяснил специальному корреспонденту «Чикаго Трибюн», что цель России — «революция в мире, коммунизм». Дальше для полпреда двумя американскими корреспондентами был сервирован изысканнейший завтрак в первом рижском отеле «Roma». Затем — «английские журналисты, интервьюируя о Руре, осторожно спрашивали меня: „Не думаете ли вы, что скоро Германии придется воевать?“». Затем — «один из английских парламентских деятелей в беседе со мной о судьбах Германии»… Вообще — отбою нет от разных деятелей: и «около нас складывается круг, маленькая колония», и — удивляться ли? — у бедного полпреда страшная усталость «от гостей, от файф-о-клоков, от визитов, от вечеров…»

Лэди, парламентские деятели, профессора King’s College’a, интервьюеры, почтительно внимают полпреду, рассуждающему о судьбах Германии. И вдруг… невоспитанный интервьюер начинает фыркать, у профессоров трясутся губы от смеха, лэди убегают в соседнюю комнату и затыкают рот подушкой… Полпред хотел сказать, что он ехал на автобусе, и сказал, что он ехал на окуне: вместо «bus» (сокращ<енное> autobus) — полпред брякнул «bass». Но полпред не замечает и сыплет дальше: Smuking room, Moorning Post, untergroond, Modern Teatr, Russian Societe, Army Salvy, Лейбор-парти, Ребекка Вебст, наконец какие-то невероятные «тэйн-гол-хут» (Tanglefoot), «Кизи» («Kese» вместо «case») — и от этих «хут» и «кизи» уже все разражаются хохотом, и всем становится ясно, что этот испытанный борец за пролетариат, этот сановник и полпред, осаждаемый интервьюерами… — только Ник. Никитин, талантливо имитирующий М. А. Чехова в «Ревизоре». «Серапионовы братья» — должны сохранить за ним этот титул: «Полпред Ник. Никитин» — звучит хорошо.

1924.

ЮРИЙ ТЫНЯНОВ

«Льву Лунцу»

Дорогой друг,

Если бы вы были живы, я написал бы вам о многом, я написал бы вам о знакомых, о себе — потому что мы любили друг друга, о том, какие сейчас новости в русских литературах — потому что в Ленинграде одна литература, в Москве другая и разные по районам, — и письмо было бы веселое. Оно не потому было бы веселое, что литературы очень веселы и что новости очень новы, а потому, что я писал бы вам. Вам нельзя было писать невесело. Вы делали домашними все каноны литературы и жизни, и ваши предсмертные письма с пропущенными буквами и словами были веселее, чем многие наши романы и рассказы, из которых, право, не мешало бы выпустить побольше слов, а иногда и все до единого.

Вы вовсе не «разрушали» канонов: разрушение канонов ведь стало делом литературного приличия: сколько добровольцев их разрушает, даже не ожидая особого одобрения критики. Вы просто их осмысляли, делали их умными, и они оказывались не-канонами. Вы были человеком культуры и Запада — два запрещенных у нас после Ильи Эренбурга слова. Как известно, Запад исчез без остатка, и, по всей вероятности, он никогда не существовал. Культура же — это пенсне на носу, охрана памятников старого Петербурга, энциклопедия Брокгауза и Эфрона и воспоминания Кони о суде присяжных. (Горький, однако, полагает, что культура — это способность ко всем четырем арифметическим действиям, сложению и вычитанию в особенности). Но вы с вашим умением понимать и людей, и книги знали, что литературная культура весела и легка, что она — не «традиция», не приличие, а понимание и умение делать вещи нужные и веселые. Это потому, что вы были настоящий литератор, вы много знали, мой дорогой, мой легкий друг, и, в первую очередь, знали, что «классики» — это книги в переплетах и в книжном шкапу и что они не всегда переплетены, а книжный шкап существовал раньше их. Вы знали секрет: как ломать книжные шкапы и срывать переплеты. Это было веселое дело, и каждый раз культура оказывалась менее «культурной», чем любой самоучка, менее традиционной и, главное, гораздо более веселой. Культура учила вас, как обходиться без традиций. Старые французы, которых вы изучали, были тоже враждебны по отношению к переплетам. Вашему Мариво не подал бы руки литератор, вещь которого принята в «Недра». Вы знали секрет переплетов и книжных шкапов, вы умели их разрушать и поэтому были опоязцем — а ведь Серапионы питают пристрастие к хорошим переплетам с корешками из бараньей кожи.

Милый мой, вы уже год лежите на Гамбургском кладбище, — что осталось от вашей кудрявой, умной головы? — Но вы все-таки живее, чем добрая половина нашей литературы и литературной науки. И поэтому, честное слово, не «прием» — то, что вам я пишу. (К тому же я не успел вам ответить на ваше последнее письмо). Теперь ведь все называется приемом; один писатель на меня недавно обиделся за резкий отзыв, но я уверил его, что это — прием, и он долго благодарил меня.

Какой дурной, неприятный прием — умирать в 23 года и быть живее ста писателей, которые родились мертвыми!

Ваша работа была веселая, теперь она была бы мало прилична. Теперь нам нужен эпос, нам нужен роман, нам нужна добротность (для чего все это нужно — неизвестно)… И в особенности мы боимся провалов. Можно сказать, что писатель пишет сейчас только затем, чтобы избегнуть провала. В каждом рассказе — жажда уцелеть, писать немного лучше; исчез вопрос: «может быть не лучше, а по-иному?» Возникает срединная литература. У этой срединной литературы тоже есть своя культура: Пильняк, так сказать, «культура бескультурных народов». Возник Лидин, понятие собирательное, вряд ли существующее в реальном мире. Без этой строго определенной культуры сейчас неловко появляться в большой литературе. Как оробели, как присмирели все! («Все» — это петербургская литература. В Москве есть Ефим Зозуля, я о Москве не говорю). Вещи пишут, как распечатывают колоду карт; иногда их и перетасовывают, как карты.

Как вы нужны со своим верным взглядом, дорогой мой друг, при возникновении этой срединной литературы! Вы не боялись провалов, вы знали, что если не будет плохих вещей — не будет и хороших. Как вы нейтрализовали бы срединную литературу, — ваши друзья, Серапионы, которых вы так любили, право же, не в состоянии этого сделать. Им некогда, они заняты тем, что сами нейтрализуются. Однако, не все потеряно: самых «книг» еще пока, к счастью, немного, и все можно начинать сначала.

Еще два слова — лично вам. У нас в литературе есть традиция — очень печальная — ранних смертей. Ранняя смерть уравнивала всех: и Веневитинова, и Станкевича, хотя они были разные. Я не хочу, чтобы ваш портрет вошел в этот ряд. Вы, милый, живой, прекрасно знаете, что и этот канон — не канон. Будьте тем, чем вы были, вы нужны именно таким. И поэтому вы не рассердитесь за это письмо.

Ваш Юрий Тынянов.

1925.

ЛИДИЯ ГИНЗБУРГ

Из «Записей 1920–1930-х годов».

Недели две тому назад Борису Михайловичу <Эйхенбауму> в час ночи позвонил Мандельштам, с тем чтобы сообщить ему, что:

— Появился Поэт!

— ?

— Константин Вагинов!

Б. М. спросил робко: «Неужели же вы в самом деле считаете, что он выше Тихонова?»

Мандельштам рассмеялся демоническим смехом и ответил презрительно: «Хорошо, что вас не слышит телефонная барышня!»…

1925–1926.

ЮРИЙ ТЫНЯНОВ

Из статьи «Промежуток»

… Баллада могла создаться на основании точного слова, почти прозаически-честного — Тихонов недаром в кружке прозаиков. Слово у него в балладном стихе потеряло почти все стиховые краски, чтобы стать опорным пунктом сюжета, сюжетной точкой….

Впечатление, произведенное тихоновской балладой, было большое. Никто еще так вплотную не поставил вопроса о жанре, не осознал стиховое слово как точку сюжетного движения. Тихонов довел до предела в балладе то направление стихового слова, которое можно назвать гумилевским, обнаружил жанр, к которому оно стремилось….

Сам же Тихонов на балладе не остановился, и в этом, может быть, его жизнеспособность. Балладное слово бьет на скорость, но бессильно справиться с большими расстояниями. Оно вместе с синим пакетом доставляется на дом на 7-й строфе.

Тихонов заболел эпосом…

Но если баллада — «скорость голая» и потому враждебна эпосу, слишком быстро приводит к концу, то описательная поэма статична, и в ней совсем нет конца.

В поэме Тихонова «Лицом к лицу» по грудам описательной поэмы уже странствует герой, да и самые груды шевелятся — и поэма намечает для поэта какой-то новый этап; здесь описание установлено на сюжет, связано с ним. Оторванные от баллады по основному принципу построения описательные груды построены на балладном материале. Этому направлению большой формы у Тихонова, верно, предстоит еще углубиться…

1926 г.

ВЯЧЕСЛАВ ПОЛОНСКИЙ

Из книги «Очерки литературного движения революционной эпохи»

…Обратимся теперь к группировке, сыгравшей видную роль в возрождении русской прозы. Мы говорим о нескольких молодых писателях, объединившихся под именем «Серапионовы братья»….

В голодный 1921 год несколько друзей объединились в литературное братство, избрав своим патроном пустынника Серапиона из известного романа Гофмана. По существу это была небольшая литературная студия, изучавшая мастерство прозы. «Братство» заработало историческое имя: из него вышли Всеволод Иванов, Константин Федин, Николай Тихонов — писатели, которые по праву стоят в первых рядах современной русской литературы. Но и остальные «братья» — все без исключения — заняли заметные места в литературе.

«Серапионы» были первым объединением прозаиков, выросших в революции. Но вырастали они из предшествовавшего периода: из молодых литературных групп, наиболее тесно связанной с прошлым, была именно группа Серапионов. Не случайно ее учителями были Замятин и Шкловский. Оттого-то, возникнув как литературное содружество, эта группа с первых же шагов пыталась эмансипировать себя от влияний революции, отгородиться от вторжения «политики», бушевавшей вокруг… Это намерение выразилось в нарочитом аполитизме группы. Серапионы не были контрреволюционерами. Но они не говорили революции: да. «Это нас не касается» — такова, как будто, была мысль Серапионов. История ставила вопрос: с кем вы? «Мы с пустынником Серапионом», — отвечали братья.

Это — очень уклончивый ответ. Он не значил «против», не обозначал также и «за». Смысл же «уклончивости» заключался в том, что эмансипация от революции обещала «свободу» в обращении с материалом и в трактовке этого материала. В конце концов, в истоках своих она имела, разумеется, тенденцию пойти против революции. Тесная связь через Замятина и Шкловского с «вчерашним днем» именно здесь-то и давала себя чувствовать. Сыграв большую роль при первых опытах своих членов, братство перестало существовать как целое, объединенное общностью устремлений. Чувство «братства» не могло быть достаточно сильной скрепой там, где вступают в силу формальные и идеологические антагонизмы. Человеческий же состав группы был различен не только по талантливости, но прежде всего идеологически, вопреки всем попыткам Серапионов отгородиться китайской стеной от всякой «идеологии». Разве могли долго жить под одной крышей Федин и Зощенко? Ник. Тихонов и Ник. Никитин? В. Каверин и Вс. Иванов?..

Именно потому, что практика Серапионов преодолевала их теорию, советская литература может гордиться Всеволодом Ивановым, Константином Фединым, Николаем Тихоновым, связь которых с нашей эпохой очень тесна…

Серапионы, когда обсуждали свою декларацию, всерьез полагали, будто революция не согласна с их основным «требованием». Мы, братство, — писали они — требуем одного: «чтобы голос не был фальшив, чтобы мы верили в реальность произведения, какого бы цвета оно ни было». Как будто революция против этого «тезиса» возражала! Как будто революция любит фальшивые голоса и не считает своей обязанностью разоблачение фальшивок, особенно литературных. Важнее вопрос о «цвете». Здесь-то и «зарыта собака». Серапионы хотели, очевидно, получить право на ношение «цвета», который отвергался революцией. Тут, разумеется, никаких разговоров и быть не могло. Революция не отступает от своих законов. А законы эти жестоки. И Серапионам приходилось выбирать: или бороться за свое право быть «белыми», или распроститься с этим цветом «навсегда». От этого решения они и хотели прикрыться аполитизмом. Отсюда их «нейтрализм» и далеко не оригинальная «широта» натур. В конце концов жизнь победила. Аполитическая идеология Серапионов оказалась скорлупой, с которой пришлось расстаться. Серапионы вошли в революционную литературу, как один из сильнейших ее отрядов.

Серапионовы братья были литературной группой, вышедшей из недр буржуазного общества. Писатели этой группы растворились в течении, за которым укрепилось название попутнического.

1928 г.

Иллюстрации

Члены Коллегии издательства «Всемирная литература». Сидят (слева направо): М. Л. Лозинский, А. Н. Тихонов-Серебров, A. Л. Волынский, И. Ю. Крачковский, С. Ф. Ольденбург, Е. И. Замятин. Стоят (слева направо): А. А. Смирнов, B. М. Алексеев, Н. О. Лернер, Б. Я. Владимирцев. Внизу: секретарь В. А. Сутугина-Кюнер и К. И. Чуковский.

Слева направо: Н. С. Гумилев, З. И. Гржебин и А. А. Блок.

М. Горький.

К. Чуковский. Рисунок Ю. Анненкова (1921).

А. Ремизов, А. Белый и Б. Пильняк. (Берлин, 1922).

В. Шкловский.

Е. Замятин. Фото М. С. Наппельбаума.

М. Шагинян. Фото М. С. Наппельбаума.

Ю. Тынянов. Фото М. С. Наппельбаума.

Б. Эйхенбаум. Фото М. С. Наппельбаума.

Л. Лунц. Фото М. С. Наппельбаума.

М. Слонимский. Фото М. С. Наппельбаума.

Е. Полонская. Фото М. С. Наппельбаума.

К. Федин. Фото М. С. Наппельбаума.

И. Груздев.

Н. Никитин. Рисунок Ю. Анненкова.

Вс. Иванов.

М. Зощенко. Фото М. С. Наппельбаума.

В. Каверин. Фото М. С. Наппельбаума.

Н. Тихонов. Фото М. С. Наппельбаума.

Н. Чуковский. Рисунок М. Милашевского.

В. Познер.

М. Слонимский и П. Павленко. Собрание А. Л. Дмитренко.

Н. С. Тихонов и М. К. Неслуховская. Собрание А. Л. Дмитренко.

З. А. Никитина. Собрание А. Л. Дмитренко.

Слева направо: Л. Каганович, М. Горький, К. Ворошилов, И. Сталин и М. Литвинов у Мавзолея Ленина (1934).

Парад литературы. Шарж Кукрыниксов (1934).

Принимают парад: П. Юдин, Н. Бухарин, М. Горький, К. Радек, Н. Тихонов. В шеренге (справа налево): Д. Бедный, А. Серафимович, Вс. Иванов, И. Бабель, А. Толстой, М. Шагинян, Л. Сейфуллина, Ф. Панферов, Ф. Гладков, А. Новиков-Прибой, А. Фадеев, А. Афиногенов.

В Ясной Поляне (слева направо): П. Нилин, В. Шкловский, бывший конюх усадьбы И. В. Егоров, А. Сурков, И. Бабель и К. Федин (1938).

М. Зощенко и Ю. Олеша (май 1939).

В. Б. Шкловский и В. Г. Корди-Шкловская (Крым, 27 сентября 1938).

Е. Шварц (Ленинград, 1947).

Б. Лавренев, Н. Тихонов, В. Каверин, И. Эренбург (Ленинград, Дом писателя, декабрь 1940).

В ложе прессы зала заседания Нюрнбергского трибунала (1946).

Вс. Вишневский, Вс. Иванов, И. Эренбург.

Слева. В ЦДЛ (1951): К. Федин, Н. Тихонов и Д. Фадеев; сзади И. Сельвинский и К. Симонов.

Справа. 60-летие В. Каверина (ЦДЛ, 1962). В президиуме П. Антокольский, Вс. Иванов, В. Каверин, М. Светлов, В. Шкловский, Б. Слуцкий, К. Паустовский. Выступает И. Эренбург. Фото А. Л. Лесса.

Е. Мовшенсон (Полонская) (Париж, лето 1910).

И. Эренбург (Париж, 1910).

Студенческий билет Е. Г. Мовшенсон (Полонской).

Елизавета Мовшенсон (Полонская) с матерью и братом (лето 1915).

Елизавета Полонская с сыном (лето 1917).

А. Г. Мовшенсон.

Е. Полонская. Фото М. С. Наппельбаума (1926).

Е. Полонская. Рисунок Н. П. Акимова (1927).

Е. Г. Полонская с сыном (24 ноября 1943).

Именной указатель[**]

Абакумов В. С. 429.

Авербах Л. Л. 88, 255, 258, 263, 264, 292, 368, 394.

Аверченко А. Т. 48, 54, 207.

Агапов Б. Н. 237.

Агранов Я. С. 89, 268.

Адамович Г. В. 181, 183, 547–548.

Аджубей А. И. 372, 394.

Адмони В. Г. 388, 396.

Адуев Н. А. (Рабинович). 237.

Айхенвальд Ю. И. (псевд. Б. Каменецкий). 28.

Айша, натурщица. 322.

Акимов Н. П. 158, 314.

Александр Ярославич, князь Новгородский (Александр Невский). 269, 289.

Александров Г. Ф. 331, 408–410, 415–418, 426.

Александр Константинович см. Воронский А. К.

Алексей Максимович см. Горький М.

Алексей Михайлович см. Ремизов А. М.

Алексинский Г. А. 330.

Алигер М. И. 135, 156, 291.

Алонкина М. С. 17, 75.

Альтенберг П. 70, 525.

Алякринский П. Ф. 123.

Алянский С. М. 218, 241, 532.

Амфитеатров А. В. 9.

Андерсен X. К. 304, 531.

Андреев Л. Н. 207, 301, 303, 307.

Андреева М. Ф. 43.

Андрей Белый, псевд. (Бугаев Б. Н.). 9, 37, 147, 180, 231, 273, 315, 336, 366, 392, 453, 513, 523, 525, 528, 532, 536.

Андроникашвили-Пильняк Б. Б. 257.

Андроников И. Л. (Андроникашвили). 164, 175.

Анисимов И. И. 435.

Анненков Ю. П. 8, 13, 17, 202, 211.

Анненский И. Ф. 140.

Антонов С. П. 373, 394.

Антоновский Б. И. 344.

Аплетин М. Я. 355.

Арагон Л. 168, 175, 182, 327.

Арбузов А. Н. 394.

Арватов Б. И. 200.

Ариосто Л. 493.

Аронштам Л., военачальник. 287, 295.

Арский Р. 200.

Асафьев Б. В. 8.

Асеев Н. Н. 140, 183, 184, 315, 399, 537.

Асмус В. Ф. 90.

Афиногенов А. Н. 237.

Ахматова А., псевд. (Горенко А. А.). 11, 13, 17, 40, 93, 118, 135, 156, 173, 176,178, 191, 237, 253, 261, 269, 292, 314, 320, 364, 397–427, 523.

Б. Л. см. Пастернак Б. Л.

Бабель И. Э. 48, 88, 95, 108, 113, 155, 182, 262, 270, 273, 288, 291, 322, 323, 443, 467, 468.

Бабеф Г. (Ф. Н.). 325.

Бабиченко Д. Л. 415, 422–426.

Багиров М. 290.

Багрицкий Э. Г. 140, 148.

Базанов В. Г. 445.

Байрон Дж. 261.

Балмашев С. В. 484.

Бальзак О. де. 347, 452.

Бальмонт К. Д. 302, 308.

Бараташвили Н. 246.

Барбюс А. 182.

Барон Брамбеус, псевд. см. Сенковский О. И.

Басалаев И. М. 24, 28, 54, 60, 114, 116, 121, 122, 139, 147, 188, 258, 294.

Басин Ф., краевед. 292.

Бахрах А. В. 217, 218, 241, 314.

Бедный Д., псевд. (Придворов Е. А.). 141, 148, 244.

Безыменский А. И. 258.

Бек А. А. 156, 388, 396.

Белая Г. А. 28, 292.

Белый А. см. Андрей Белый, псевд.

Бенкендорф М. И. 9, 470.

Бенуа А. Н. 8.

Берберова Н. Н. 9, 23, 36, 75, 80, 147, 186, 187, 190, 210, 220, 221, 242, 243.

Берггольц О. Ф. 189.

Берия Л. П. 148, 290, 291, 293, 415.

Берковские см. Берковский Н. Я., Виролайнен Л. А.

Берковский Н. Я. 388, 396.

Бертрам Е., псевд. см. Полонская Е. Г.

Бертрам Э. 343.

Бестужев-Марлинский А. А. 89.

Бианки В. В. 414.

Блок А. А. 5, 6, 8, 11, 14, 18, 25, 26, 45, 98–100, 102, 107, 145, 178, 183, 207, 303, 394, 413, 495.

Блок Г. П. 243.

Блок Ж.-Р. 182, 327,338.

Блюм А. В. 94.

Блюхер В. К. 287, 295.

Боборыкины, саратовские помещики. 123, 503.

Богомолов Н. А. 183.

Бодлер Ш. 300, 548.

Бодуэн де Куртенэ И. А. 165.

Боккаччо Дж. 450.

Большинцова-Стенич Л. Д. 176.

Борис Леонидович см. Пастернак Б. Л.

Борисов Л. И. 417.

Борисова В. Л. 441.

Боянус С. К. 9.

Брайнина Б. Я. 469.

Брежнев Л. И. 133, 253, 449.

Брентано К. 150, 348, 389, 527.

Брет Гарт Ф. см. Гарт Ф. Б.

Брехт Б. 351.

Брик Л. Ю. 168, 327.

Брик О. М. 80, 231, 239, 246.

Бродский И. А. 4.

Брокгауз Ф. 554.

Бросс Г. 298.

Бруни Т. Г. 46.

Брусилов А. А. 56.

Брюсов В. Я. 177, 302, 307, 310, 342.

Бубнов А. С. 121.

Бугаева К. Н. (Васильева). 366, 392.

Буданцев С. Ф. 367, 393.

Будберг М. И. см. Бенкендорф М. И.

Букиник Б. А. 343.

Булгаков М. А. 45, 49, 155, 207, 371.

Булгарин Ф. В. 425.

Бундова Д. «бабушка» Вс. В. Иванова. 498.

Бунин И. А. 124, 138, 495, 506, 524, 528.

Бурдель Э. 319.

Бурлкж Д. Д. 537.

Бухарин Н. И. 142, 278, 284, 298, 365, 368, 393, 409.

Быстрянский В., псевд. (Ватин В. А.). 200, 210.

В. А. см. Каверин В. А.

В. Б. см. Шкловский Вик. Б.

В. В. см. Иванов Вс. Вяч.

Вагинов К. К. (до 1914 г. Вагенгейм). 136, 140, 148, 184, 187, 353, 360, 389, 390, 556.

Вагнер Р. 485.

Вайнштейн М., издатель Л. Н. Лунца. 468.

Валента, актриса. 206.

Валь В., псевд., журналист. 227, 243.

Вандервельде Э. (Ван дер Велд) 553.

Варейкис И. М. 293.

Варшавский С. П. 417.

Василиса Георгиевна см. Шкловская В. Г. (Корди).

Васильев Г. И. см. Семенов Г. И.

Васильев Н. В. 390.

Васильев П. Н. 413.

Васильева К. Н. см. Бугаева К. Н.

Вебст Р. 554.

Векслер Александра, поэтесса. 534.

Венгеров С. А. 109–111, 121, 280, 502.

Венгерова З. А. 109, 280.

Венгерова Ф. А. см. Слонимская Ф. А.

Венгеровы, род. 110.

Веневитинов Д. В. 556.

Вениамин Александрович см. Каверин В., псевд.

Вербицкая А. А. 50, 405.

Верейский Г. С. 11.

Веселов, актер. 206.

Вивьен Л. С. 202, 204, 211, 389.

Виктор Борисович см. Шкловский Вик. Б.

Винокур Г. О. 167.

Виролайнен Л. А. 388.

Вирта Н. Е. 238, 285, 288, 291.

Вишневский В. В. 5, 189, 291, 295, 403, 420, 426.

Владимир Ильич см. Ленин В. И.

Владимир Соломонович см. Познер В. С.

Вова см. Познер В. С.

Вогау Б. А. см. Пильняк Б., псевд.

Вознесенский А. А. 107.

Волин Б. М. 80, 231, 232, 265, 293, 394.

Волков И. А. 403.

Волков П. Н. 136.

Волошин М. А. (Кириенко-Волошин). 148, 273, 310, 365.

Волынский A. Л. 130, 248.

Воронский А. К. 19, 21, 69, 70, 74–76, 79, 83, 85–88, 95, 102, 108, 114, 148, 212–214, 226, 228, 231, 243, 247, 249, 250, 256, 257, 487, 538–541.

Ворошилов К. Е. 282, 287, 295, 371.

Врангель П. Н. 47, 515.

Всеволод Вячеславович см. Иванов Вс. Вяч.

Вулих Т. И. 300, 308.

Выгодская Э. Иос. 350, 367, 393.

Выгодский Д. Ис. 17, 41, 43, 47, 142, 365, 367, 393.

Габрилович Е. И. (О.). 238.

Гайдар А. П. (Голиков). 17, 27.

Галушкин А. Ю. 26, 174, 240, 242, 257.

Гамарник Я. Б. 287, 288, 295.

Ганин А. А. 244.

Ганс Сакс см. Сакс Г.

Гарт Ф. Б. 534.

Гаршин В. М. 110.

Гатов А. Б. 335.

Гауптман Г. 50, 405.

Гацкевич З. А. см. Никитина З. А.

Гейне Г. 336.

Генри О., псевд. (Портер У.). 512.

Герман Ю. П. 291, 414.

Герцфельде В. 245.

Герштейн Э. Г. 294.

Гессен Л., критик. 536.

Гёте И.-В. 88, 368.

Гинзбург Л. Я. 140, 147, 161, 174, 176, 556.

Гиппиус З. Н. 4, 6, 28, 183, 540.

Гитович С. С. 80, 422, 474.

Глаголева Т. М. 207, 208.

Гладков А. К. 448.

Гладков Ф. В. 238.

Глазанов, студиец-большевик. 10.

Глазунов А. К. 8.

Глебов И., псевд. см. Асафьев Б. В.

Гоген А. И. 390.

Гоголь Н. В. 20, 50, 88, 103, 108, 150, 152, 166, 494, 515, 518, 522, 540, 551, 554.

Гольцев В. В. 263, 292.

Гомер 336.

Гор Г. С. 417.

Горбачев Г. Е. 550–552.

Горбачев М. С. 473.

Горев Б. 368.

Горнштейн Е. Н. (Лунц) 31, 32, 41, 109, 220, 242, 517.

Городецкий С. М. 247, 256.

Горький М., псевд. (Пешков А. М.). 5–11, 13–16, 18–20, 22, 23, 25, 26, 28, 33–35, 37, 42, 45, 47–49, 54, 55, 58–62, 65–67, 70, 73, 74, 76, 79–84, 86, 88, 89, 93–95, 110–113, 116, 118, 121, 124–126, 130–132, 134, 135, 137, 140, 145, 147, 150–153, 160–164, 167, 169, 174,175, 180, 181, 183, 186, 187, 190, 195, 196,199, 201, 203, 209, 210, 215, 216, 219, 221, 223, 224, 242, 243, 248, 257, 266, 267, 271, 276, 287, 291, 293–295, 323, 364, 383, 400–404, 423, 428, 430, 433–435, 441, 444, 446, 447, 451, 452, 454, 456, 468–470, 479, 483, 487, 494, 498, 499, 501–504, 506, 507, 510–512, 514–516, 518, 522, 524, 528, 534, 535, 546, 547, 554.

Гофман В. А. 491.

Гофман В. В. 422, 491.

Гофман М. Л. 491.

Гофман Э. Т. А. 13, 15–18, 20, 27, 35, 150, 152, 422, 491–494, 506, 508, 509, 514, 518, 520, 527, 534, 538, 546, 557.

Гранин Д., псевд. (Герман Д. А.). 66, 67.

Грачева A. M. 241.

Гребенщиков Я. П. 17.

Греков И. И., врач. 38, 257, 533.

Гржебин З. И. 516, 533.

Грибоедов А. С. 60, 353.

Грин А. С., псевд. (Гриневский А. С.). 8, 532.

Гронский И. М. 255, 256, 258, 266, 366–368, 393.

Гроссман Б., критик. 80.

Гроссман В. С. 156, 292.

Грудская А., критик. 367.

Груздев И. А. (Брат Настоятель). 10, 13–20, 23, 41, 48, 53, 55, 56–67, 76, 78, 83, 89, 102, 108, 111, 124, 126, 151, 162, 163, 167, 196, 197, 227, 232, 236–238, 243, 245, 260, 350, 389, 402, 426, 474, 479, 491–492, 503, 505–559.

Груздева Т. К. 62, 237, 245.

Груздевы. 236, 245, 291.

Губер П. К. 489.

Гугнин А. А. 27.

Гуль Р. Б. 6, 20, 25, 28, 57, 60, 66, 67, 76, 80, 109, 110, 121, 126, 135, 255, 258.

Гумилев Н. С. 4, 8–11, 98, 99, 136–138, 146, 177, 178, 185–187, 215, 268, 310, 342, 349, 361, 375, 392, 547.

Гусев В. М. 237.

Гучков А. И. 487, 489, 538, 541.

Гюго В. 20, 208, 437.

Давид Ж. 541.

Давыдов Д. В. 62, 146.

Даль В. И. 76.

Данаев Г. 303.

Даниэль Ю. М. 133.

Данте Алигьери 493.

Двинский, актер. 206.

Демьян см. Бедный Д., псевд.

Демьян Бедный, см. Бедный Д., псевд.

Деникин А. И. 7, 518.

Дефо Д. 100, 374, 375.

Деций, имп. 493.

Джером Дж. К. 207.

Джим Доллар, псевд. см. Шагинян М. С.

Джойс Дж. 90, 273.

Дзержинский Ф. Э. 89, 249, 250.

Диккенс Ч. 20, 126.

Динамов С. С. 255.

Диоген.58.

Дионео, псевд. см. Шкловский И. В.

Дмитренко А. Л. 28, 39, 210, 390.

Дмитриев Л., критик. 401,410.

Дмитрий (Ростовский). 489.

Дмитрий Самозванец (Лжедмитрий I, Отрепьев Г. Б.). 58.

Добкин А. И. 211, 471.

Добренко Е. А. 94.

Добужинский М. В. 8, 11.

Добычин Л. И. 153.

Довгелло С. П. (Довгелло-Ремизова) см. Ремизова С. П.

Доде А. 207.

Дойл А. К. (Конан-Дойль). 357, 534.

Долматовский Е. А. 291.

Донзель М. (псевд. Парижанин). 233, 244.

Дорофеев В. П. 442, 470.

Дос-Пассос Дж. 273.

Достоевский Ф. М. 35, 49, 54, 55, 89, 90, 199, 210, 444, 495, 515, 518, 536, 546.

Доу Дж. 368.

Друзин В. П. 65.

Дубровинский И. Ф. 300.

Дудинцев В. Д. 441.

Дудоров-Ордынец см. Зуев-Ордынец М. Е.

Дудоров-Ордынец см. Орловец П., псевд.

Дуров В. Л. 336.

Дю Белле Ж. 334.

Дюма А. (ст.). 494, 498.

Е. Г. см. Полонская Е. Г.

Е. И. см. Замятин Е. И.

Е. О. см. Шмидт Е. О.

Евгений Иванович см. Замятин Е. И.

Евгенов С. В. 356.

Евреинов Н. Н. 9.

Евстигнеева-Спиридонова Л. А. 27.

Евтушенко Е. А. 107, 337.

Еголин А. М. 400, 401, 404, 405, 408–410, 416, 422, 424, 425, 429, 469.

Ежов Н. И. 154, 268, 287, 421.

Елизавета Григорьевна см. Полонская Е. Г.

Елисеевы, купцы. 7, 8, 82, 101, 375.

Елькин В. 303.

Ермилов В. В. 237, 263, 267, 276, 284.

Есенин С. А. 86, 140, 200, 228, 230, 244, 336, 354, 365, 413, 523, 537, 538.

Ефимова А. М. 362, 392, 393.

Ефрон И. А. (Эфрон). 554.

Жамм Ф. 311, 343.

Жданов А. А. 3, 15, 16, 35, 53, 62, 78, 79, 130, 198, 397–427, 429, 431, 432, 446, 469.

Жид А. 273.

Жирмунский В. М. 9.

Жорес Ж. 301.

Жослен П., псевд. см. Эренбург И. Г.

Заболоцкая Н. Н. 384.

Заболоцкий Н. А. 52, 145, 148, 156, 189, 191, 456.

Забу Назар, пакистанский поэт. 390.

Загорский В. М. 268.

Зайцев Б. К. 84, 216, 524, 528.

Закхейм А. (Закгейм). 348, 389.

Замятин Е. И. 8–11, 13–15, 17–20, 24–26, 32, 41, 56, 61, 66, 69, 70, 73, 75, 80, 82, 84, 93, 94, 111–114, 121, 124, 129, 130, 134, 136, 138, 178, 182, 195, 202, 207, 208, 211, 214–216, 224, 240, 241, 247–258, 263, 316, 320,437, 501–503, 506, 511–513, 515, 519–522, 532, 533, 537, 539, 552–554, 557, 558.

Замятина Л. Н. (Усова). 207, 249.

Зарудин Н. Н. 225.

Зелинский К. Л. 266, 293, 367, 393.

Землячка Р. (Залкинд Р. С.).97, 300.

Зив О. М. 4.88, 489.

Зильбер В. А. см. Каверин В., псевд.

Зильбер Е. А. см. Тынянова Е. А.

Зильбер Л. А. 149, 154, 155.

Зильберы, род. 499.

Зиновьев Г. Е. 7, 22, 97, 116, 117, 200, 209, 271–283, 300, 301, 321, 343, 516, 549, 553.

Зозуля Е. Д. 243, 555.

Зоргенфрей В. А. 18, 178, 316.

Зощенко В. В. (Кербиц-Кербицкая). 47, 404–407, 410, 424, 427.

Зощенко М. И. 44, 487, 497.

Зощенко М. М. 3, 10, 13–15, 17, 19, 20, 23–28, 35, 36, 41, 44–55, 57, 62, 66, 67, 78,80, 83, 87, 89, 93,94, 103, 107, 108, 112, 118, 124, 129–132, 145–148, 155, 159, 163, 164, 173, 175, 181–185, 212, 215, 216, 237, 238, 241, 251, 270, 291, 314–316, 339, 359, 363, 367, 368, 373, 374, 378, 384, 391–434, 439, 442, 456, 474, 479, 487–489, 497, 503, 505–559.

Зощенко, однофамильцы. 487.

Зубов В. П., граф, основатель Ин-та ист. искусств. 320.

Зуев-Ордынец М. Е. 263.

И. А. см. Груздев И. А.

И. Г. см. Эренбург И. Г.

Иванов А. Д., внук писателя. 90, 93, 173, 174.

Иванов В. А., отец писателя. 81, 480, 497, 498.

Иванов Вс. В. (Брат Алеут). 15, 17–27, 36–38, 47, 62, 67, 73, 75, 77, 79, 80, 81–95, 104, 108, 113–116, 122, 130, 131, 135, 150–152, 160, 161, 164, 170, 175, 176, 181, 182, 196, 200, 212, 216, 237, 262, 263, 267–270, 291–294, 355, 384, 390, 395, 428–432, 444, 445, 452, 470, 479–483, 494, 497–499, 503, 505–559.

Иванов Вяч. Вс. 28, 85, 86, 88, 94, 95, 237, 267, 270, 293, 294, 474.

Иванов Г. В. 18, 43, 100, 107, 108.

Иванов М. В. 88, 474.

Иванов П. В. 81, 480, 498.

Иванов-Разумник (Иванов Разумник Вас.). 316.

Иванова И. С. (Савицкая). 480, 497.

Ивэновэ Т. Вс. 535.

Иванова Т. В. (Каширина). 88, 93, 95, 209, 237, 270, 291.

Ивич А., псевд. (Бернштейн И. И.).36, 234.

Игорь-Северянин, псевд. (Лотарев И. В.). 523.

Измайлов А. 240.

Израилевич Ж. (Я.) Л., секр-рь М. Ф. Андреевой. 41, 43.

Ильин М., псевд. (Маршак И. Я.). 237.

Ильин Н. Н. 68, 70.

Ильич см. Ленин Н. (Ульянов В. И.).

Илья см. Эренбург И. Г.

Илья Александрович см. Груздев И. А.

Илья Григорьевич см. Эренбург И. Г.

Инбер В. М. 238.

Ингбер М. А. 299.

Ионов И. И. 200.

Иосиф Виссарионович см. Сталин И. В.

Ирецкий В. Я. 79.

К. А. см. Федин К. А.

К. Г. см. Паустовский К. Г.

К. И. см. Чуковский К. И.

Каверин В. А. (Зильбер; Брат Алхимик). 3, 14–28, 34, 41, 42, 45–48, 53–55, 58, 61, 66, 75–77, 80, 83–86, 93, 94, 102, 103, 107, 108, 112–114, 117–119, 122–125, 129, 134–137, 142, 145–148, 149–161, 162, 164, 167, 169, 173, 175, 181, 182, 195, 214, 223, 237, 248, 250, 257, 278, 294, 320, 345, 354, 359, 370, 379–385, 389, 391, 395, 407, 422, 424, 425, 428–474, 479, 490–491, 494, 499–500, 503, 505–507, 508–509, 510, 511, 512–513.

Каверин Н. В. 384, 385, 396.

Каверин П. П., знакомый Пушкина. 27.

Каверины, однофамильцы. 490, 491.

Каганович Л. М. 266.

Казакевич Э. Г. 156.

Каменев Л. Б. 97, 151, 200, 249, 274, 278, 283, 296, 298, 300, 301, 321.

Камо (Тер-Петросян С. А.).270.

Капица П. И. 414, 417, 418, 422.

Каплан И. И. см. Слонимская И. И.

Каплан-Ингель И. И. см. Слонимская И. И.

Караваева А. А. 238.

Карельский А. В. 27.

Карко Ф. 270.

Карпова В. М. 450, 456–464.

Карякин Ю. Ф. 426.

Касаткин И. М. 243.

Катаев В. П. 53, 237, 238, 411.

Катаев Е. П. см. Петров Е., псевд.

Катков Н. П. 15.

Кауфман К. П., Туркестанский генерал-губернатор, дед В. В. Иванова. 497.

Кафка Ф. 34.

Качалов В. И. 87.

Керенский А. Ф. 177, 203.

Керенский О. А. 177.

Керн Г. 24, 41, 207, 209, 241, 438, 445, 455, 457.

Киплинг P. 83, 85, 103, 356, 361, 391, 495, 506.

Кир (мл.), царь. 295.

Киреева М. Н. (Левина). 298, 300–305, 319, 323, 335, 339, 342.

Киров С. М. 145, 284.

Кирпотин В. Я. 76, 238, 266, 287.

Кирсанов С. И. 184.

Киршон В. М. 76.

Клейнборт Л. Н. (М.). 91, 94.

Клодель П. 63.

Клычков С. А. (Лешенков). 244, 367, 393.

Клюев Н. А. 17, 200, 230, 413.

Клячко Л. М. 391.

Кнехт В., псевд. (Петровский В. А.). 417.

Книпович Е. Ф. 464, 472.

Князевская Т. Б. 211.

Коган П. С. 548–550.

Козаков М. Э. 237, 245, 250.

Козинцев Г. М. 235, 236, 338, 345.

Козинцева-Эренбург Л. М. 141, 144, 182, 235, 238, 321, 333, 334, 337, 340, 344, 385, 396.

Козырев Н. А. 371, 394.

Колбасьев С. А. 15, 76, 136, 137, 179.

Коллинз У. 368.

Коллонтай А. М. 338.

Колчак А. В. («Толчак»). 81, 482, 543.

Кольцов М., псевд. (Фридлендер М. Е.) 1 70.

Комиссарова М. И. 417.

Конан-Дойль А., см. Дойл А. К.

Конашевич В. М. 46, 375.

Кондратович А. И. 267, 293, 448, 449, 459, 471.

Кони А. Ф. 554.

Коновалова Л. Ю. 258.

Константин Александрович см. Федин К. А.

Коонен А. Г. 79.

Корди В. Г. см. Шкловская В. Г.

Корнев, актер. 206.

Корней Иванович см. Чуковский К. И.

Корнилов Б. П. 413, 456.

Корнилов Л. Г. 166.

Котов М. И. 358, 391.

Кочетов В. А. 334, 344.

Кржевский Б. А. 246.

Кричинский С. С. 390.

Кропоткин П. А. 103.

Крупская Н. К. 300.

Крученых А. Е. 523.

Крылов И. А. 46.

Крючков П. П. 267, 276,2 94.

Ксенофонт 287, 295.

Кудашева М. П., жена Р. Роллана. 323.

Кузмин М. А. 11, 98, 99, 273, 531.

Кузнецов А. А. 429.

Кульбин Н. И. 165.

Кун Б. 486.

Купер Ф. 20.

Куприн А. И. 248, 528.

Курочкин В. С. 178.

Кустодиев Б. М. 11.

Кюхельбекер В. К. (Кюхля). 363.

Л. Д. см. Троцкий Л. Д.

Л. М. см. Козинцева-Эренбург Л. М.

Лавренев Б. А. 61, 66, 417.

Лаврентьев А. Н. 208.

Лавров А. В. 135, 147.

Лажечников И. И. 334.

Лазарев Л. Ф. 206.

Лакшин В. Я. 433, 469.

Лапин Б. М. 158.

Лафорг П. 319.

Лашевич М. М. 7, 25.

Лебедев В. В. 236.

Лебедев-Полянский П. И. см. Полянский В., псевд.

Лебедева С. Д. 236.

Лебеденко А. Г. 388, 396.

Лев Давыдович см. Троцкий Л. Д.

Лева см. Лунц Л. Н.

Левенсон А. Я. 9.

Левин Л. И. 189, 191.

Левина М. Н. см. Киреева М. Н.

Левине Э. (Левинэ) 116, 268, 273, 284.

Левоневский Д. А. 418, 422.

Левушка см. Лунц Л. Н.

Ледомский, краевед. 292.

Лежнев И. Г. 229, 230, 241, 244, 270.

Лекаш Б. 232, 233, 241.

Ленин В. И. 7, 23, 58, 70, 74, 83, 97, 99, 153, 209, 281, 283, 284, 296, 300, 301, 308, 320, 368, 409, 421, 516.

Леонидзе Г. Н. 142, 391.

Леонов Л. М. 237, 260, 262, 267, 292, 367, 402, 403, 423.

Лермонтов М. Ю. 20, 96, 165, 302, 359, 490.

Лернер Н. О. 9, 10.

Лесков Н. С. 271, 508, 523, 524, 532, 533, 538, 540, 545, 551.

Лесючевский Н. В. 334, 436, 450, 455–464, 471.

Лефевр Ф. 241.

Лещинский О. М. 310, 343.

Лжедмитрий I, см. Дмитрий Самозванец.

Лидин В. Г. 61, 66, 79, 93, 182, 228, 232, 241, 251, 260, 262, 497, 502, 555.

Лидия Корнеевна см. Чуковская Л. К.

Лиза см. Полонская Е. Г.

Липкин С. И. 156, 292.

Лихарев Б. М. 240, 418, 422.

Ллойд Джордж Д. 516.

Лобачевский Н. И. 149.

Лозинский Г. Л. 9.

Лозинский М. Л. 6, 9–11, 26, 98, 99, 392, 548.

Лозовский С. А. 300.

Лондон Дж. 522.

Лотман Ю. М. 107, 333, 339, 391, 395, 434.

Луговской В. А. 268, 357, 397.

Луговцов Н. П. 387, 396.

Лукин Ю. Б. 401.

Лукницкий П. Н. 354, 390.

Луначарский А. В. 97, 203–206, 211, 301.

Лунц Е. Н. см. Горнштейн Е. Н.

Лунц Л. Н. (Брат Скоморох).3, 8–28, 31–43, 47, 48, 57, 58, 61, 66, 75, 86, 94, 102, 109, 112–114, 124, 125, 137, 147, 150, 151, 160–164, 167, 173, 174, 177, 179, 182–187, 195–216, 219–224, 232, 241–243, 247, 319, 347, 348, 385, 388, 389, 398, 428–472, 479, 492, 492–496, 500–502, 503–559.

Лунц Н. Я. 31, 37, 38, 41, 179, 195, 197, 209, 210, 219, 222, 501.

Лунц Я. Н. 31, 41.

Лунцы, однофамильцы. 31.

Лунцы, родители Серапиона и его сестры. 31, 37, 38, 41, 179, 195, 197, 209, 210, 219, 222, 501.

Лутохин Д. А. 210.

Лысенко Т. Д. 155.

Львов В. Е. 371, 394.

Львов-Рогачевский В. Л. (Рогачевский). 244.

Львова Н. Г. 302, 342.

Людовик XIII. 298.

М. Лиза см. Мовшенсон Е. Г.

М. Л. см. Слонимский М. Л.

М. М. см. Зощенко М. М.

М. С. см. Шагинян Мариэтта С.

Маклакова Л. Ф. (Маклакова-Нелидова).263.

Маленков Г. М. 78, 400, 408, 409, 414, 415, 418, 420, 421, 426.

Маллори Д. 206.

Малышкин А. Г. 262, 266, 270.

Мальро А. 182, 273.

Малюгин Л. А. 236.

Мандельштам Н. Я. (Хазина). 42, 170, 175, 176, 196, 266, 268, 269, 293, 294, 364.

Мандельштам О. Э. 8, 11, 17, 42, 46, 54, 100, 140, 147, 148, 155, 160, 170, 176, 178, 185, 187, 189, 196, 197, 199, 209, 248, 266, 268, 269, 273, 294, 310, 336, 364, 413, 531, 537, 556.

Марат Ж.-П. 541.

Мариво П. 444, 555.

Мариенгоф А. Б. 236, 545.

Марко Поло 269, 294.

Маркс К. 97, 148, 290, 549.

Марлинский А., псевд. см. Бестужев-Марлинский А. А.

Мартин К. 348, 389.

Мартов Ю. О. 281.

Мартынов Л. Н. 82, 93.

Маршак И. Я. см. Ильин М., псевд.

Маршак С. Я. 59, 148, 236, 238, 348, 363, 410.

Маханов А., партийный функционер. 412.

Махно Н. И. 451, 471.

Маяковский В. В. 11, 68, 137, 141, 165, 169, 177, 178, 183, 186, 200, 210, 268, 315, 413, 423, 523, 531, 537.

Медведев П. Н. 308, 342.

Мейерхольд В. Э. 336, 436.

Мейлах-Финн С. И. 348, 389.

Мельников-Печерский П. И. (Мельников). 508.

Мережковские. 540.

Мережковский Д. С. 4, 6, 8, 207, 549.

Меркулов В. Н. 130, 402–404, 413.

Мехлис Л. З. 287, 295, 368, 394.

Миклашевская A. Л. 41, 43.

Милашевский В. А. 8, 42, 46, 163, 174, 186.

Минаев Д. Д. 178.

Минский Н. М. (Виленкин). 301, 319.

Минц З. Г. 395, 434.

Митрохин Д. И. 11.

Михаил Леонидович см. Слонимский М. Л.

Михаил Михайлович см. Зощенко М. М.

Михоэлс С. М. (Вовси). 423.

Мишель Луиза. 104, 325.

Мовшенсон А. Г. 63, 96–98, 107, 211, 324, 338–340, 345, 348, 351, 354–357, 363–368, 371–374, 379, 387–396.

Мовшенсон Г. Л. 96–98, 297, 339, 341.

Мовшенсон Е. Г. см. Полонская Е. Г.

Мовшенсон Ш. И. (Мейлах). 96–98, 103, 104, 298, 305–307, 310, 324, 332, 339, 341–343, 348, 354, 366, 388, 390.

Мовшенсоны. 296, 310.

Могилянский, критик. 489.

Модильяни А. 311.

Молотов В. М. 198, 263.

Мравинский Е. А. 132.

Мстиславский С. Д. (Масловский). 263.

Муратова К. Д. 432.

Мурузи А. Д. 4, 7–9, 362, 392.

Муссинак Л. 327.

Мысливечек Й. 387, 396.

Мэр Л. 333.

Н. Н. см. Никитин Н. Н.

Н. С. см. Тихонов Н. С.

Набоков В. В. (Сирин). 181.

Нагибин Ю. М. 55.

Надольская Т. 305.

Надсон С. Я. 96, 303.

Назым Хикмет Ран. 49.

Наполеон (Бонапарт). 270.

Наппельбаум И. М. 121, 187, 474.

Наппельбаум М. С. 187.

Наппельбаум Ф. М. 187.

Наташа, псевд. см. Киреева М. Н.

Неверов А. С. (Скобелев). 518.

Незнакомка, псевд. 298, 342.

Нейгауз Г. Г. 240.

Нейгауз З. Н. см. Пастернак З. Н.

Нейгауз С. Г. 240.

Некрасов Н. А. 96, 303, 391.

Нелидова Л., псевд. см. Маклакова Л. Ф.

Нельдихен С. (Ауслендер С. Е.) 18, 36, 42, 367, 489.

Немирович-Данченко Вас. И. 8.

Немирович-Данченко Вл. И. 8.

Немчинов, прокурор. 359.

Неслуховская М. К. см. Тихонова М. К.

Неслуховские, семья.138, 139.

Нечаев В. П. 258.

Никитин В. Н., сын писателя. 77, 239.

Никитин Н. Н. (Брат Ритор). 10, 13–23, 36, 48, 57, 64, 68–80, 83, 84, 113, 114, 118, 130, 164, 170, 181, 185, 197, 199, 208, 209, 212–247, 251, 260, 367, 422, 423, 426–430, 474, 479, 492, 493, 502, 503–559.

Никитина Е. Ф. 211.

Никитина З. А. (Гацкевич). 18, 75, 197, 220, 222, 224, 225, 227, 230, 233–235, 242, 243, 245, 255, 260, 291, 328, 379, 446, 489.

Никитина Р. А., вторая жена писателя. 235, 236, 239, 446.

Никифоров Г. К. 367, 393.

Никник см. Никитин Н. Н.

Николай I. 123, 290.

Николай Корнеевич см. Чуковский Н. К.

Николай Николаевич см. Никитин Н. Н.

Николай Семенович см. Тихонов Н. С.

Никулин Л. В. 89, 95, 267.

Нилин П. Ф. 403.

Ницше Ф. 206, 343.

Норкотт, спутник Н. С. Тихонова.353.

О. Э. см. Мандельштам О. Э.

Обатнина Е. Р. 241.

О’Генри см. Генри О.

Огнев В. Ф. 461.

Огнев Н., псевд. (Розанов М. Г.). 262, 366.

Одоевцева И. В. (Гейнике И. Г.). 13, 17, 18, 190, 314.

Олеша Ю. К. 116, 156, 263, 291.

Ольденбург С. Ф. 8.

О’Нил Ю. 209.

Оношкович-Яцына А. И. 5, 6, 11, 25.

Орджоникидзе Г. К. (Серго).393.

Орешин П. В. 244.

Орлов А. (Фельдбин Л. Л.). 293.

Орловец П., псевд. (Дудоров П. П.). 263.

Осинский Н., псевд. (Оболенский В. В.). 490, 536.

Осип см. Мандельштам О. Э.

Островская Н. И. 319, 346.

Отрепьев Г. Б. см. Дмитрий Самозванец.

Оцуп Н. А. 18.

Павленко И., жена писателя. 267, 271, 294.

Павленко П. А. 116, 253–255, 259–295, 423, 429.

Павлов И. П. 50.

Павлович Н. А. 18, 27.

Памбэ, псевд. см. Рыжкина М. Н.

Папанин И. Д. 154.

Папаригопуло Б. В. 355, 390.

Парижанин, псевд. см. Донзель М.

Парнис А. Е. 178, 183.

Паррен, изд-ль. 233, 234.

Пархоменко А. Я. 89.

Пастернак Б. Л. 62, 93, 126, 131, 133, 135, 137, 140, 141, 147, 148, 156, 173, 181–183, 184, 189, 190, 200, 237, 238, 240, 246, 256, 273, 291, 294, 313, 315, 402, 425, 531, 537.

Пастернак Е. Б. 135, 147.

Пастернак Е. В. 135, 147.

Пастернак З. Н. 240.

Пастухов В., поэт. 99, 107.

Паустовский К. Г. 156, 170, 213, 237, 240, 345, 438, 441.

Первенцев А. А. 237.

Петров, подрядчик, дядя Вс. В. Иванова. 498.

Петров Е., псевд. (Катаев Е. П.). 237, 238.

Петров Н. В. 202–205.

Петров-Водкин К. С. 8, 392.

Петроний. 87.

Пильняк Б. А. (Вогау). 18, 20, 25, 28, 37, 73–75, 79, 80, 88, 114, 118, 124, 151,182, 200, 212, 216–232, 240–244, 248–253, 257–263, 269, 292, 368, 518, 532, 536, 555.

Пильняк Б. Б. см. Андроникашвили-Пильняк Б. Б.

Пильняк Н. Б. 518.

Пиотровский А. И. 205, 207–209.

Платонов А. П. 130, 155, 399.

По Э. 189.

Поварцов С. Н. 295.

Погодин Н. Ф. (Стукалов). 76, 237.

Погореловский С. В. 414.

Погребинский М. С. 89, 264, 293.

Подольский С. С. 436–472.

Познер В. С. (Младший Брат; Pozner). 10, 13, 14, 17, 19, 20, 27, 42, 101, 162, 177–184, 185, 190, 191, 215, 319, 349, 446, 447, 471, 479, 503, 518, 530, 533, 547.

Познер С. В. 177, 179.

Поливанов Е. Д. 167.

Поликарпов Д. А. 402, 425, 433.

Полонская Е. Г. (Мовшенсон). 10, 12–23, 35, 36, 41, 45, 54, 57, 71–74, 79, 80, 92, 94, 96–108, 112, 124, 142, 157, 162, 180, 183, 185,190, 195, 202,211, 231, 232, 237, 238, 244, 245, 248, 257, 261, 296–396, 428, 431, 434–437, 440–472, 474, 479, 491, 503–514.

Полонский А. М. 373, 394.

Полонский В. П. (Гусин). 87, 88, 263, 557–559.

Полонский Л. Д. 98, 311.

Полонский М. Л. 54, 98, 103, 104, 107, 108, 311, 312, 316, 319, 324, 328, 331, 341–348, 354–358, 366, 368, 372, 388–390, 393, 396, 471, 474.

Поляков В. С. 46.

Полянский В., псевд. (Лебедев П. И.). 199, 200, 265, 293, 453, 471.

Понтий Пилат. 49.

Попков П. С. 417, 418, 421.

Потебня А. А. 167.

Потехин-Спокойный. 263.

Пришвин М. М. 156.

Прокофьев А. А. 108, 238, 245, 388, 396, 417, 418, 422, 426.

Прокофьев С. С. 122.

Пруст М. 90.

Пуанкаре Р. 553.

Пузин А. А. 408.

Пунин Н. Н. 8, 26, 320.

Пушкин А. С. 18, 20, 96, 175, 180, 389, 417, 452, 487, 489, 506.

Пяст В. А. 8, 18, 248.

Пятаков Ю. Л. 285.

Рабичев Н. Н. 264, 292.

Радаков А. А. 392.

Радек К. Б. (Собельсон). 88, 95, 284, 285.

Радищев Н., псевд. см. Чуковский Н. К.

Радлов Н. Э. 11.

Радлов С. Э. 389.

Радлова А. Д. (Дармолатова). 238, 548.

Раевская-Хьюз О. 147.

Разин С. Т. 474.

Раковский Л. И. (О.). 377, 395.

Рафаэль Санти. 306.

Рахманов Л. Н. 236, 388, 396.

Редько А. М. 14.

Резников Е. Д. 241.

Рейзин С. 287.

Рейснер Л. М. 99.

Ремизов А. М. («Царь Асыка»). 11, 13, 17, 19, 27, 37, 69, 84, 130, 180, 207, 215–219, 228, 241, 453, 506, 513, 515, 518, 519, 523, 528, 532, 536.

Ремизова С. П. (Довгелло). 217, 218, 241.

Репин И. Е. 165.

Ресневич-Синьорелли О. И. 210.

Рест Б., псевд. (Рест-Шаро Ю. И.). 275, 417.

Рогачевский В. Л. см. Львов-Рогачевский В. Л.

Родченко А. М. 344.

Рождественский В. А. 8, 18, 54, 535.

Розанов В. В. 525.

Розанов М. Г. см. Огнев Н., псевд.

Роллан Р. 207, 323.

Роуфи P. 355.

Рубинштейн Дж. 342.

Рузвельт Ф. 408.

Румянцев А. М., коллекционер. 52.

Румянцева О. В. 52.

Руссо Ж. Ж. 168.

Рыжкина М. Н. (Памбэ). 362, 392.

Рыков А. И. 300.

Савич О. Г. 234, 235, 238, 244, 245, 341.

Садофьев И. И. 354, 388, 390, 396, 417.

Сазонов П. В. 18, 38, 43, 533.

Сазонова Л. П. 18.

Сакс Г. 366, 393.

Самойлов Д. С. 140, 148, 422,427.

Санников Г. А. 148.

Сарнов Б. М. 49, 54, 55, 170, 175.

Сартаков С. В. 462.

Сарьян М. С. 353, 390.

Сафаров Г. И. 271.

Саянов В. М. (Махнин). 412, 414, 417–420, 422.

Сварог В. В. 392.

Свердлов Я. М. 103, 175.

Свифт Дж. 54.

Северянин И. см. Игорь-Северянин.

Сейфуллина Л. Н. 88, 95, 228, 322, 366, 367.

Селивановский А. П. 294.

Сельвинский И. Л. 130, 140, 399, 408, 409, 417, 425.

Семенов Г. И. (Васильев). 164, 174, 175.

Сенковский О. И. 151.

Сервантес М. де 10, 28, 204, 292, 531, 536.

Сергеев М. А. 250, 388, 439, 470.

Серебрякова З. Е. 11.

Серебрянский М. И. 368, 394.

Сетон-Томпсон Э. 188.

Сильман Т. И. 388.

Симон С. 323.

Симонов К. М. 53, 65, 67, 427.

Синявский А. Д. (Абрам Терц).133.

Сипягин Д. С. 484.

Скачков М. 253, 254.

Скосырев П. Г. 238.

Скотт В. 126.

Славин Л. И. 90, 95.

Слезкин Ю. Л. 251.

Слезкины 538.

Слонимская И. И. (Каплан-Ингель). 18, 41, 47, 75, 95, 115, 121, 238, 239, 246, 254, 257, 267, 270, 271, 285, 290, 292, 323, 328, 358, 365, 366, 387, 388, 391, 393, 396, 437, 445, 446, 465, 474.

Слонимская Ф. А. (Венгерова). 109, 110, 115, 280, 502.

Слонимская Ю. Л. 109.

Слонимские, род. 110.

Слонимский А. Л. 109, 207.

Слонимский Антоний. 109.

Слонимский З. Я. 109.

Слонимский Л. З. 109, 121, 280, 502, 517.

Слонимский М. Л. (Брат Виночерпий). 6, 8–27, 35, 36, 40–43, 47, 50, 56–61, 66, 67, 70, 73, 76–83, 87, 101, 109–122, 126, 134, 137, 151–153, 159, 163, 164, 180–183, 186, 195–199, 208–210, 226–228, 232, 237, 238, 243, 246–295, 320, 323, 328, 350, 353, 358–360, 365, 368, 373, 374, 377, 385–391, 394, 422–425, 428–472, 474, 479–480, 502–503, 505–507, 514, 515–559.

Слонимский Н. Л. 109, 502.

Слонимский С. М. 118, 238, 246, 294, 328, 366, 461, 468, 470.

Слуцкий Б. А. 107, 140, 156, 334, 388, 396.

Смирнов А. А. 320.

Смирнов И. П. 94.

Соболь А. (Ю. М.). 228, 244.

Соболь В., журналист. 274.

Соколов-Микитов И. С. 129, 140, 459.

Соколовский А. Л. 27.

Сокольников Г. Я. 284, 285.

Солженицын А. И. 125, 133, 134, 159, 191, 441, 443, 448, 449, 469.

Соловьев В. А. 237.

Сологуб Ф. К. (Тетерников). 8, 130, 260, 316, 528, 536.

Соломон, царь. 351.

Соммер Я. И. 342.

Сорокин А. С. 82.

Сорокин Г. Э. 87, 122, 135, 147, 291, 293.

Сорокин Т. И. 309, 343.

Сорокина Е. О. см. Шмидт Е. О.

Сосновский Л. С. 244.

Софронов А. В. 356.

Спасский С. Д. 417.

Спенсер Г. 498.

Сперанский А. Д. 405, 406, 413, 424.

Ставский В. П. 270, 287, 294.

Сталин И. В. (Джугашвили). 5, 18, 26, 28, 53, 65, 77, 78, 85–89, 94, 103, 118, 125, 131, 132, 142, 145, 146, 154, 155, 170, 198–201, 209, 229, 255, 256, 266, 267, 270–272, 276–295, 321, 324, 331, 334, 393, 394, 397–431, 437, 441, 473.

Станиславский К. С. 87.

Станкевич Н. В. 556.

Старков А. Н. 257, 423.

Стасова Е. Д. 297.

Стендаль, псевд. (Бейль А.). 334, 341, 345.

Стенич В. О. 176.

Степанов Н. Л. 250, 439.

Степун Ф. А. 22, 434.

Стерн Л. 168, 531, 532, 534.

Стецкий А. И. 265, 293, 367, 393.

Стивенсон Р. Л. 188, 491, 494, 534.

Столляр Н. А. 497.

Сулла Люций Корнелий. 49.

Суок С. Г. см. Шкловская С. Г.

Суров А. А. 155.

Табидзе Т. Ю. 269, 391.

Таиров А. Я. 235, 245, 336.

Таламини А. 309, 310, 321, 322, 332, 344.

Таль Б. М. 287, 295.

Тарасов-Родионов А. И. 258.

Тарле Е. В. 370.

Твардовский А. Т. 53, 133, 140, 191, 267, 432, 433, 448, 458–460, 466, 469, 471.

Твен М. 188, 367.

Телетова Н. К. 25.

Терлецкий Б. К. 15.

Тиме Е. И. 202, 211.

Тимина С. И. 26.

Тимур (Тамерлан). 354.

Тиняков А. И. 8.

Тихонов А. Н. (Серебров). 4, 66.

Тихонов Н. С. (Последний Брат). 3, 10, 15, 17, 20–24, 41, 62, 77–79, 101, 102, 126, 136–148, 156, 159, 162, 163, 179, 181, 182, 187, 188, 196–199, 223, 237, 238, 247, 256, 260–266, 269, 273, 291, 292, 314, 316, 320, 349–361, 365, 368, 385, 386, 390, 391, 394, 398, 401–403, 412, 425, 428–432, 437–474, 479, 489–490, 503–514.

Тихонова В. Н. 474.

Тихонова М. К. (Неслуховская). 41, 138, 354–361, 390.

Толлер Э. 202, 209.

Толстой А. Н. 76, 138, 153, 207, 238, 239, 246, 256, 273, 291, 363, 479.

Толстой Л. Н. 9, 48, 83, 145, 174, 288, 373, 498, 506, 531, 536, 546.

Томашевский Н. Б. 55.

Томашевский Ю. В. 27, 55, 62, 424.

Трайнин И. П. 206, 207.

Трауберг Л. З. 236.

Триоле Э. 168, 175, 176, 265, 293, 327, 334.

Трифонов Ю. В. 133, 146.

Троцкий Л. Д. 6, 7, 25, 70, 74, 75, 80, 84, 86, 94, 99, 117, 137, 147, 200, 201, 209, 210, 213, 247, 249, 274, 276, 279, 282–288, 306, 321, 346, 409, 516, 541–545, 553.

Тувим Ю. 96, 189, 336.

Тургенев И. С. 60, 513, 546.

Тынянов Ю. Н. 9, 17, 23, 28, 34, 42, 57, 62, 73, 79, 80, 84, 94, 113, 114, 121, 126, 129, 137, 138, 140, 142, 147, 150–155, 160, 161, 164, 166, 169, 196, 229, 234, 244, 245, 263, 270, 291, 316, 385, 395, 435, 444, 447, 474, 522–527, 534, 535, 554–557.

Тынянова Е. А. (Зильбер). 149.

Тынянова Л. Н. 152, 383–385, 395.

Тырса Н. А. 46.

Тюлин Н., краевед. 292.

Тютчев Ф. И. 363.

Уайльд О. 207.

Удеану, секретарь А. Барбюса. 182.

Уманский К. А. 338.

Уншлихт И. С. 249.

Уолш Р. 390.

Устинов Г. 483.

Уткин И. П. 237, 403.

Уфимцев В. И. 82.

Фадеев А. А. 115–118, 238, 263–266, 270, 273, 276, 285, 287, 290–295, 328, 410.

Файман Г. 257.

Федин А. Е. 123, 213.

Федин Ерофей 123.

Федин К. А. (Брат без Прозвища). 14–25, 28, 36, 41–43, 46–48, 53, 54, 57, 61, 62, 66, 67, 74–80, 83, 86, 93, 94, 117, 118, 122, 123–135, 137, 140, 142, 145–153, 159, 162, 163, 169, 174, 181, 182, 195–200, 207, 209–216, 222, 224, 232, 238, 240, 241, 248–260, 269, 278, 284, 290, 291, 294, 320, 359, 360, 365, 374–380, 385, 386, 394, 395, 399–404, 409, 423, 428–472, 474, 479, 483–487, 494, 503–504, 505–509, 510–512, 513–559.

Федина Д. С. (Александер). 41, 129, 213, 385, 386, 396.

Федина Екатерина 103.

Федина Н. К. 28, 129, 213, 242, 257, 288, 465, 472.

Фейхтвангер Л. 327.

Фет А. А. 215, 264, 363.

Финн К. Я. 237, 238.

Флейшман Л. (Л. С.). 147.

Фомин А. Г. 388.

Фонвизин Д. И. 235.

Фор П. 301.

Форш О. Д. (Комарова). 8, 17, 24, 25, 36, 42, 50, 61, 79, 83, 94, 101, 105, 111, 121, 137, 147, 157, 199, 236–238, 270, 291, 320, 323, 334, 366, 392, 410, 425, 429, 511, 512.

Франциск Ассизский. 311.

Фрейд З. 50.

Фрейденберг О. М. 140, 147.

Френкель Я. И. 394.

Фриче Г. 332.

Фриш Ф. 265.

Хаджи Мурат. 288.

Хазин А. А. 417.

Хаит Д. М., прозаик. 262, 292.

Халатов А. Б. 264, 292, 355, 390.

Харитон Б. И. 18, 22, 35, 64, 198, 199, 479.

Харитон Л. Б. 18, 23, 41, 75, 198, 202, 206, 208, 223, 225, 226, 242, 243, 379, 445, 447, 471.

Харитон Ю. Б. 198.

Хармс Д., псевд. (Ювачев Д. И.). 363.

Хартфильд Дж. (Гартфилд). 245.

Хачатрянц Я. С. 348, 389.

Хвостов Д. И. 350, 389.

Хикмет Н. см. Назым Хикмет Ран.

Хлебников В. В. 90, 140, 165, 336, 413, 523, 531.

Ходасевич А. И. (Чулкова). 39, 450, 471.

Ходасевич В. М. 6, 17, 25, 41, 43, 163, 174, 202.

Ходасевич В. Ф. 8, 11, 12, 17–19, 23, 26, 27, 178, 180–183, 187, 190, 196, 219, 220, 223, 253, 310, 315, 347,434, 470, 545, 547.

Хорошева М. 520.

Храбровицкий А. В. 134.

Храпченко М. Б. 464, 472.

Хржановский Ю. 392.

Хрущев Н. С. 47, 132, 338, 345, 394, 395, 433, 434, 469.

Хрущева Р. Н. 394.

Хьюз О. см. Раевская-Хьюз О.

Хьюз Р. 147.

Царенкова Е. М. (Фракман). 28.

Царица Савская. 351.

Царь Асыка, псевд. см. Ремизов А. М.

Царь Соломон см. Соломон, царь.

Цветаева М. И. 141, 147, 148, 156, 181, 183, 313, 314, 334, 344, 413, 537.

Цеткин К. 314.

Чагин П. И. 400, 401.

Чайковский П И. 131.

Чалова Л., возлюбленная М. М. Зощенко. 55, 405, 406, 412, 424.

Чалхушьян Г. 353, 390.

Чапыгин А. П. 69, 231.

Чаренц Е., псевд. (Согомонян Е. А.). 353, 390.

Черкасов Н. К. 371, 394.

Черномырдин В. С. 47.

Чернышевский Н. Г. 35, 69, 199, 495.

Черчилль У. 408.

Честертон Г. 87.

Четвериков Б. Д. 62, 65.

Чехов А. П. 95, 145, 508, 522, 553.

Чехов М. А. 554.

Чехонин С. В. 11.

Чиаурели М. Э. 170.

Чиковани С. И. 269.

Чириков Е. Н. 201.

Чириковы 201, 545.

Чичибабин Б. А. (Полушин). 93.

Чкалов В. П. 154.

Чудакова М. О. 28, 55, 57, 66.

Чуковская Е. Ц. 55.

Чуковская Л. К. 185, 186, 189, 191, 292, 424.

Чуковская М. Б. 186, 237.

Чуковская М. Н. (Рейнке). 187, 189–191.

Чуковский К. И. (Корнейчуков Н. В.). 4–11, 15, 17, 25–27, 32, 34, 42, 44, 45, 50, 54, 56, 57, 66, 73, 76, 80, 87, 94, 98, 102, 108–112, 115, 116, 121, 122, 129, 130, 135, 138, 142, 148, 156, 165, 175, 178–180, 183, 185–191, 195, 208, 210, 211, 237, 259, 273, 291, 292, 361–364, 375, 391, 392, 394, 399, 413, 423, 431, 438, 447, 448, 469, 471, 474, 503, 511, 512, 515–517.

Чуковский Н. К. (Младший Брат). 8–10, 13–16, 19, 24–28, 32, 34, 38, 42, 43, 75, 103, 108–111, 121, 150, 156, 160, 162, 167, 175–184, 185–191, 197, 209, 210, 260, 292, 349, 392, 471, 474, 516, 530.

Чулков Г. И. 39.

Чумандрин М. Ф. 293.

Ш. И. см. Мовшенсон Ш. И.

Шагал М. (М. З.) 310.

Шагинян Магдалина С. 366, 368, 393, 394.

Шагинян Мариэтта С. 8, 17, 34, 41, 42, 53, 70, 79, 82, 99, 107, 109, 113, 121, 135, 238, 248–253, 262, 291, 292, 322, 336, 338, 342, 346, 348, 350, 364–372, 387–396, 404, 423, 447,450, 511, 527.

Шагинян Мирэль Я. 366, 393.

Шагинян, семья. 364.

Шамиль, имам. 288–290, 295.

Шамиссо А. 15.

Шапорин Ю. А. 132.

Шарко Ж., врач. 393.

Шарлотта Ильинична см. Мовшенсон Ш. И.

Шаров А. 95.

Шварц Антон И. 348, 389, 390.

Шварц Е. Л. 17, 24, 28, 34–36, 38, 41–43, 47, 50, 54–58, 61, 66, 74, 75, 80, 102, 103, 108, 110–117, 121–123, 130, 134, 138, 142, 147, 148, 151–154, 160, 161, 168, 175, 190, 226, 227, 236, 242–245, 324, 344, 348, 363, 389, 399.

Шебалин В. Я. 82.

Шевченко Т. Г. 246.

Шекспир В. 11, 101, 213, 238, 240, 246, 264, 314, 452.

Шенк Д. 343.

Шенталинский Вит. А. 268, 294.

Шиваров Н. X. 268.

Шилейко В. К. 9, 10.

Шиллер Ф. 49.

Широков И. М. 417.

Шишков В. Я. 69, 248.

Шкапская М. М. 113, 231, 232, 237, 244, 245, 314, 326–328, 331, 342, 344, 390.

Шкловская В. Г. (Корди). 41, 164, 170, 175, 176, 269, 364, 373, 392, 394.

Шкловская С. Г. (Суок). 173, 176, 373, 375, 388, 396.

Шкловская-Корди В. В. 175.

Шкловский Б. В. 164, 165.

Шкловский Вик. Б. (Брат Скандалист). 8–27, 32–38, 41–43, 48, 53–57, 66, 69, 79, 82–88, 94, 95, 99, 103, 107, 111–114, 121, 124, 126, 132–135, 138, 140, 142, 147–153, 156, 160, 162–176, 178–185, 190, 191, 195, 201, 219, 221, 237, 242, 248, 269, 270, 273, 291, 294, 315, 316, 319–321, 344, 364, 372–375, 388, 392, 394, 403, 410, 425, 438, 440–474,479, 503, 506, 511, 512, 515–517, 530–535, 557.

Шкловский Вл. Б. 164, 165, 175.

Шкловский И. В. 165.

Шкловский Н. В. 170, 173.

Шкловский-Корди Н. Е. 135, 173, 174.

Шмидт Е. О. (Сорокина).309, 310, 312, 337, 343.

Шмидт О. Ю. 154.

Шостакович Д. Д. 132, 236, 271.

Шоу Дж. Б. 202.

Штейнберг А. З. 9.

Штейнер Р. 538.

Штеменко С. М. 424.

Штреземан Г. 553.

Шубняков, убийца С. М. Михоэлса. 423.

Шульговский Н. Н. 9.

Щеголев Г. Е. 153.

Щекатихина-Потоцкая А. В. 8.

Щербаков А. С. 408, 409, 411, 413, 414, 425.

Щуко В. А. 8.

Эйзенштейн С. М. 269, 289, 294.

Эйхенбаум Б. М. 9, 14, 17, 40, 57, 100, 147, 148, 165–167, 175, 320, 439, 535, 556.

Экстер А. А. 344.

Элленс Ф. 190.

Энгельс Ф. 290.

Эредиа Ж.-М. де (X. М.). 11, 548.

Эренбург А. (X.) Б. (Аренштейн, Аринштейн). 298, 306, 307.

Эренбург Г. Г. 298, 306, 307.

Эренбург Е. Г. 298, 306.

Эренбург Изабелла Г. 298, 306.

Эренбург Илья Г. 51, 62, 80, 90, 95, 97, 98, 100, 101, 104, 107, 113, 126–128, 136, 143, 148, 155, 156, 171, 172, 174, 176, 180, 182, 189, 190, 199, 210, 211, 219, 228, 231–238, 241, 244, 245, 261, 266, 273, 291–293, 296–345, 347, 364, 365, 371, 372, 380, 383, 384, 395, 427, 441, 443, 444, 456, 468, 535–539, 554.

Эренбург И. И., дочь И. Г. и Е. О., жена Б. М. Лапина. 309, 312, 316, 327, 343.

Эренбург Л. М. см. Козинцева-Эренбург Л. М.

Эренбург М. Г. 298, 306.

Эскузович И. В. 202, 205, 211.

Эфрос А. М. 66, 244, 262, 292.

Юденич Н. Н. 5–7, 34, 490.

Юдин П. Ф. 256, 287, 295, 410.

Южин А. И. (Сумбатов; Сумбаташвили). 203, 211.

Юзовский Ю., псевд. 237, 245.

Юлий Цезарь 287.

Юрий Николаевич см. Тынянов Ю. Н.

Юрьев Ю. М. 33, 202, 205.

Ягдфельд Г. Б. (Б. Ягдфельдт). 417, 426.

Ягода Г. Г. 89, 249, 257, 268.

Якобсон Р. (Р. О.). 166, 167, 176, 233, 234, 244.

Яковлев А. С. (Трифонов-Яковлев). 537.

Ярославский Ем., псевд. 283.

Яшвили П. (П. Д.). 391.

Яшин А. Я. 133, 135, 156, 404.

Примечания

1

Альманах «Дом Искусств». № 1. Пб., 1921. С. 70.

2

К. Чуковский. Из воспоминаний // Вспоминая Михаила Зощенко. Л., 1990. С. 29–30.

3

М. Горький. Группа «Серапионовы Братья» // М. Горький и советские писатели: Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 561.

4

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 111.

5

А. Блок. Записные книжки 1901–1920. М., 1965. С. 458, 460, 461, 463.

6

А. И. Оношкович-Яцына. Дневник 1919–1927 / Публикация Н. К. Телетовой // Минувшее. Вып. 13. М.; СПб., 1993. С. 363, 364.

7

А. Блок. Записные книжки 1901–1920. С. 477, 478.

8

Минувшее. Вып. 13. С. 367.

9

Р. Гуль. Я унес Россию. Т. 1. Россия в Германии. М., 2001. С. 340.

10

Вал. Ходасевич. Портреты словами. М., 1987. С. 132–133.

11

Михаил Михайлович Лашевич (1884–1928) — в 1917 г. председатель большевистской фракции в Петросовете: член Военно-революционного комитета по проведению Октябрьского переворота; в Гражданскую войну член Реввоенсовета армий и фронтов; после войны — первый заместитель наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета Республики; участник троцкистской оппозиции; в 1926 г. сослан на восток заместителем председателя КВЖД; в 1927 г. исключен из партии, в 1928 г. восстановлен; похоронен на Марсовом поле в Питере. В 1930-е годы могила уничтожена, после «оттепели» — восстановлена.

12

Л. Троцкий. Моя жизнь. М., 1991. С. 407.

13

Помню такой красный томик, который назывался «Оборона Петрограда», 1939 года издания; в нем рассказывалось, как беседовали между собой американские агенты в Петрограде и один другого спрашивал: «Что нового нам сообщает Лев Давидович?» (Троцкий в роли американского шпиона в 1919 году!).

14

Вспоминая Михаила Зощенко. Л., 1990. С. 31.

15

Популярный очерк о «Доме Искусств» см.: С. Тимина Культурный Петербург: Диск. 1920-е годы. СПб, 2001.

16

А. Блок. Записные книжки 1901–1920. С. 481.

17

В. Ходасевич. «Диск» // Собр. соч. Т. 4. М., 1997. С. 275.

18

См. Чукоккала. М., 1979. С. 248–250; «протокол» Блока, как и полагалось в «Чукоккале», носит шутливый характер.

19

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. С. 127.

20

Там же. С. 144–145. Пунин говорил: он гордится, что его забаллотировали в Дом Искусств, ибо это показывает, что буржуазные отбросы ненавидят его. На это Горький ответил, что ненавидит таких людей, как Пунин, ибо не верит в их коммунизм. Впрочем, Н. Н. Пунин, оставаясь адептом левого искусства, вскоре перестал быть «комиссаром» — сталинский аппарат левых не жаловал.

21

М., Горький и советские писатели. С. 561.

22

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 57.

23

Альманах «Дом Искусств». № 1. Пб. 1921. С. 70.

24

Н. К. Чуковский вспоминает, что многие семинары (в частности, Шкловского) были краткосрочными — см.: Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 55.

25

Дом Искусств. № 1. С. 71.

26

См.: М. Горький и советские писатели. С. 561; Вспоминая Михаила Зощенко. С. 31.

27

РО ИРЛИ. PI. Оп. 17. № 644. В тексте имеются карандашные исправления, которые здесь не приводятся.

28

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. С. 144 (запись 19 апреля 1920 г.).

29

Там же. С. 33.

30

Е. Замятин. Я боюсь / Составление и комментарии А. Ю. Галушкина. М., 1999. С. 71.

31

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 200.

32

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 55.

33

Минувшее. Вып. 13. С. 355–456.

34

В первом номере альманаха «Дом Искусств» были напечатаны заметка «О коллективном переводе стихов» и образцы двух таких переводов, выполненных у Лозинского (Дом Искусств. 1921. № 1. С. 67–68).

35

Вспоминая Михаила Зощенко. С. 30–31.

36

М. Горький и советские писатели. С. 561.

37

Дом Искусств. № 1. С. 71.

38

В. Ходасевич Собр. соч. Т. 4. С. 274.

39

Вестник литературы. СПб., 1921. № 4–5. С. 24.

40

Книжный угол. Пг., 1921. № 7. С. 19; см. также: В. Шкловский. Гамбургский счет. М., 1990. С. 140.

41

Простор (Алма-Ата). 1964. № 6. С. 114.

42

«Серапионовы Братья» в собраниях Пушкинского Дома: Материалы. Исследования. Публикации. СПб., 1998. С. 176–177. Кстати сказать, в сообщении о Серапионах в «Летописи Дома Литераторов» собрания Серапионов были названы «пятницами» (№ 1, 1 ноября 1921. С. 7).

43

М. Горький и советские писатели. С. 375.

44

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 80.

45

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. С. 84.

46

В письме Горькому 2 мая 1921 г. Слонимский представляет Зощенко как «нового Серапионова брата» (М. Горький и советские писатели. С. 375).

47

М. Слонимский. Книга воспоминаний. Л., 1966. С. 64–65.

48

По фамилии, упомянутой в первой главе «Евгения Онегина» («К Talon помчался: он уверен, / Что там уж ждет его Каверин»).

49

В. Каверин. Собеседник. М., 1973. С. 42. Правда, Каверин упоминает и присутствие Вс. Иванова, но это явная ошибка — Иванов появился у Серапионов предпоследним.

50

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 78.

51

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. С. 164.

52

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. С. 173.

53

Здесь свидетельства мемуаристов расходятся: от июля 1921 г. до конца зимы в 1922-м.

54

См. примечания А. А. Гугнина к антологии «Серапионовы братья» (М., 1994. С. 695).

55

В 1922 году Н. Чуковский уже не считался Серапионом.

56

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 89, 81.

57

«Серапионовы братья» Гофмана вышли по-русски впервые в переводе А. Л. Соколовского в 1874 году; переиздан этот перевод трижды: в составе собр. соч. Гофмана в 8 томах в 1896–1899 гг. (в приложении к «Вестнику иностранной литературы») — именно это издание было у Слонимского, затем в 1929 г. в т. 3 собр. соч. Гофмана и, наконец, в 1994 г. — в антологии «Серапионовы братья», включающей также одноименный альманах питерских авторов 1922 года. В 1998 г. издан новый перевод А. В. Карельского и др. (Собр. соч.: В 6 томах. Т. 4. М., 1998).

58

М. Слонимский. Книга воспоминаний. С. 67.

59

Цитируется по рукописи в альм. «Лица» (М.; СПб., 1994. № 5. С. 332. Публикация Л. А. Евстигнеевой).

60

В. Шкловский. Жили-были. М., 1966. С. 420.

61

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 80.

62

Простор (Алма-Ата). 1964. № 6. С. 113–114.

63

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. С. 84.

64

Там же. С. 181.

65

См. письмо Познера Ремизову и заметку Ремизова (Там же. С. 176).

66

В. Каверин. Собеседник. С. 53.

67

«Серапионовы Братья» в собраниях Пушкинского Дома. С. 181.

68

Там же. С. 180–181.

69

Там же. С. 181.

70

Простор (Алма-Ата). 1964. № 6. С. 113. Так как в 1920 г. Гражданская война в основном закончилась, Гайдар, скорее всего, приезжал не с фронта, а из воинской части, поскольку комиссовался только в 1924 г.

71

В. Ходасевич. Собр. соч. Т. 4. С. 277.

72

Наш современник. 1957. № 3. С. 142.

73

Жизнь искусства. 1929. № 11. С. 5.

74

Дом Искусств. СПб., 1921. № 2. С. 120. По составу это (за вычетом стихов Н. Павлович) совпадает с горьковским планом альманаха «1921» — см.: М. Горький и советские писатели. С. 375–376.

75

См.: М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. С. 375–376.

76

М. М. Зощенко. Из писем и дневниковых записей (1917–1921 гг.) / Публикация Ю. Томашевского // Новый мир, 1984. № 11. С. 228. Горький не ограничивался вниманием только к Серапионам, и Зощенко, не без ревности, записал про Пильняка: «Ал. Макс. с ним носится» (Там же).

77

Вяч. Вс. Иванов. Почему Сталин убил Горького? // Вопросы литературы. 1993. № 1. С. 94.

78

Цитирую по: Лица. № 5. М.; СПб., 1994. С. 333.

79

Р. Гуль. Я унес Россию. Т. 1. Россия в Германии. М., 2001. С. 289, 291, 339.

80

Лица. № 5. С. 340. Письмо от 22 сентября 1922 г.

81

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 575.

82

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 245.

83

Тынянов назвал эту публикацию «развращением молодых начинающих прозаиков» — см. комментарии М. О. Чудаковой в книге: Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 448.

84

М. Горький и советские писатели. С. 387.

85

В 1922 г. были запрещены собрания в Доме Искусств, общежитие просуществовало до 1923 г.

86

Л. Лунц. Обезьяны идут. СПб., 2000. С. 231.

87

См. например, статью Антона Крайнего (З. Н. Гиппиус) в журнале «Современные записки» (Т. XIX. 1924), что вспоминал в «Руле» Б. Каменецкий (Ю. И. Айхенвальд) — в номере, где был помещен некролог Лунцу (11 мая 1924).

88

Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 257. Публикация Н. К. Фединой.

89

М. Горький и советские писатели. С. 473–474.

90

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. С. 150.

91

Иннокентий Басалаев. Записки для себя. / Публикация Е. М. Царенковой, комментарии А. Л. Дмитренко // Минувшее. Вып. 19. М.; СПб., 1996. С. 366.

92

Пантомима-импровизация, придуманная, как жанр, Лунцем; обычно ему помогали Шварц и Зощенко, а «играть» приходилось всем, кого Лунц назначал.

93

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. С. 35. Запись 3 февраля 1929 года.

94

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 89.

95

В. Каверин. Эпилог. С. 100.

96

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. С. 40. Запись 15 июля 1929 г.

97

Об этом см.: Г. Белая. Дон-Кихоты 20-х годов. М., 1989.

98

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. С. 51–52.

99

Чукоккала. М., 1979. С. 239.

100

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 66.

101

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 211.

102

На другое Лунца уже не хватало. Художник В. Милашевский возмущенно поведал в мемуарах, как однажды зашел в комнату к Лунцу в Доме Искусств и завел с ним разговор о живописи. Это застало Лунца врасплох, он оказался несведущ, и вкусы его Милашевского потрясли так, что и спустя годы он написал о них: «Культура слепых людей» (В. Милашевский. Вчера, позавчера. Л., 1972. С. 1889).

103

В. Каверин. Петроградский студент. М., 1976. С. 225.

104

В. Шкловский. Жили-были. М., 1966. С. 420.

105

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 68.

106

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. С. 170.

107

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 133.

108

М. Шагинян. Литературный дневник. М.; Пб., 1923. С. 129.

109

Письмо М. Слонимскому от 19 августа 1922 (М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 378).

110

Е. Шварц. Телефонная книжка. М., 1997. С. 413.

111

Полный текст «декларации» Лунца — см.: Вопросы литературы. 1995. № 4. С. 322–325; воспроизведен в Приложении 1.

112

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 384–385.

113

К. Федин. Собр. соч.: В 12 т. Т. 10. М., 1986. С. 69.

114

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л., 1990. С. 287.

115

«Впрочем, — продолжал Шкловский, — у них три Вениамина. Лев Лунц, Владимир Познер, который сейчас в Париже, и настоящий Вениамин — Вениамин Каверин» (В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 267).

116

К. Федин. Собр. соч. Т. 10. С. 77.

117

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 67.

118

Вопросы литературы. 1995. № 4. С. 316.

119

Сергей Евгеньевич Нельдихен (Ауслендер; 1899–1942) — поэт, участник «Цеха поэтов».

120

Осип и Надежда Мандельштам в рассказах современников. М., 2002. С. 131.

121

Л. Лунц. Обезьяны идут. СПб., 2000. С. 280.

122

О. Форш. Сумасшедший корабль. Л., 1931. С. 44.

123

Неизвестный Горький. Горький и его эпоха: Материалы и исследования. Вып. 3. М., 1994; Лица. № 5. М.; СПб., 1994.

124

Характерный пример — анонимная (возможно, принадлежавшая Г. Иванову) ответная реплика петроградского журнала «Цех поэтов» на заметку Лунца в «Книжном угле» (№ 8. 1922), в которой молодой автор употребил формулу «мы все»: «Кто это „мы все“, от лица которых пишет критик? Русские читатели? Или члены семейства Лунц?» (1922. № 3. С. 76).

125

Петр Владимирович Сазонов — завхоз Дома искусств.

126

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 267.

127

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 60.

128

Там же. С. 70.

129

Е. Шварц. Живу беспокойно… С. 275.

130

Из письма Федину 23 января 1924 года (Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 247).

131

Августа Леонидовна Миклашевская (1891-?) — актриса Московского Камерного театра.

132

Давид Исаакович Выгодский (1899–1943) — поэт, переводчик, литературовед, критик.

133

Валентина Михайловна Ходасевич (1899–1970) — художница, мемуаристка, племянница поэта.

134

Жак (Яков) Львович Израилевич (1879–1953) — секретарь М. Ф. Андреевой.

135

Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 259.

136

В советских источниках (например, КЛЭ Т. 4. 1967. К. 455) в качестве даты смерти Лунца указывается 8 мая 1924 г.

137

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. С. 7.

138

К. Федин. Собр. соч. Т. 10. С. 135.

139

Там же. С. 134–135.

140

М. Слонимский. Восемь лет «Серапионовых Братьев» // Жизнь искусства. 10 марта 1929. № 11. С. 5.

141

Зощенко пишет об этом, завершая книгу «Возвращенная молодость».

142

Вспоминая Михаила Зощенко. Л., 1990. С. 34.

143

Е. Полонская. Студия Всемирной литературы (цитирую по авторской машинописи, подаренной мне М. Л. Полонским).

144

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 162.

145

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 61–62.

146

Вспоминая Михаила Зощенко. С. 167.

147

Звезда. 1970. № 12. С. 197.

148

О. Мандельштам. Собр. соч. Т. 3. М., 1994. С. 178–179. Чтоб не требовал лишнего, Мандельштама вскоре арестовали.

149

Запись в дневнике 2 февраля 1933 г.: «Его стараются представить зубоскалом (и то, что он пишет, действительно неудержимо смешно), мещанским „рупором“, а он — безжалостный сатирик и — может быть — единственный в наши дни писатель с гражданским мужеством и человеческим голосом, без фистулы подобострастия. Мне показалось, что он переживет всех нас, и, вероятно, я не ошибаюсь» (К. Федин. Собр. соч. Т. 12. М., 1986. С. 64).

150

Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Книга 1. СПб., 1997. С. 31.

151

Рассказ В. А. Рождественского, записанный И. М. Басалаевым (Минувшее. Вып. 19. М.; СПб., 1996. С. 462).

152

В комментариях к читательским письмам (М. Зощенко. Собр. соч. Т. 6. Письма к читателю. Л.; М., 1931. С. 103; см. также: Б. Сарнов. Пришествие капитана Лебядкина. (Случай Зощенко). М., 1993. С. 196).

153

М. Горький и советские писатели. С. 375.

154

Нева. 1990. № 7. С. 201.

155

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л., 1990. С. 288.

156

В. Каверин. Собеседник. М., 1973. С. 53.

157

Лица. № 1. М.; СПб, 1992. С. 99.

158

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 162.

159

Там же. С. 190.

160

Лица. № 5. М.; СПб., 1994. С. 350.

161

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб., 1998. С. 158.

162

Письмо от ноября 1926 г.; см.: Переписка А. М. Горького с И. А. Груздевым. Архив А. М. Горького. Т. 11. М., 1966.

163

Цитирую по: В. Шкловский. Гамбургский счет. М.,1990. С. 419.

164

Цитирую по: М. Чудакова. Поэтика Михаила Зощенко. М., 1979. С. 70.

165

М. Горький и советские писатели. С. 163.

166

Там же. С. 165–166.

167

М., 1993. Отмечу также прекрасную подцензурную книгу: М. Чудакова. Поэтика Михаила Зощенко. М., 1979; и в те глухие и, казалось, беспросветные годы автору её удалось многое сказать о писателе. Сегодняшняя литература о Зощенко огромна и разножанрова: от аналитических и документальных исследований до емких эссе.

168

Вспоминая Михаила Зощенко. С. 409.

169

Там же. С. 77.

170

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. С. 288.

171

Власть и художественная интеллигенция. М., 1999. С. 502.

172

См. воспоминания Л. Чаловой в книге: Вспоминая Михаила Зощенко. Л., 1990. С. 327.

173

См. воспоминания Ю. Нагибина (Там же. С. 442).

174

Н. Томашевский. В этом многострадальном доме… (Там же. С. 294).

175

Исследователь Зощенко Ю. В. Томашевский пишет: «Участие В. А. Каверина в судьбе Зощенко (как при жизни, так и после кончины) — особая тема, достойная войти в историю советской литературы примером истинного подвижничества» (Дружба народов. 1988. № 3. С. 176).

176

См., например: Вспоминая Михаила Зощенко. С. 285; или: В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 81.

177

Стенограмму этого малопочтенного обсуждения опубликовали Б. Сарнов и Е. Чуковская (Юность. 1988, № 8. С. 76–77).

178

Вспоминая Михаила Зощенко. С. 82.

179

Цитирую по: Б. Сарнов. Пришествие капитана Лебядкина. (Случай Зощенко). С. 336.

180

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л., 1990. С. 289.

181

Там же.

182

Там же. С. 290.

183

Вопросы литературы. 1993. № 6. С. 359.

184

Р. Гуль. Я унес Россию. Т. 1. Россия в Германии. М., 2001. С. 335.

185

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М.,1991. С. 211, 276, 285.

186

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 269.

187

М. О. Чудакова. Поэтика Михаила Зощенко. М., 1979. С. 47–49.

188

Статья первая «Лицо и маска» напечатана в заграничном издании альманаха «Серапионовы братья» (Берлин: Русское творчество, 1922).

189

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 169. Федин об этой статье Груздева писал Лунцу язвительнее: «Груздев напечатал вторую большую статью в альм. „Петроград“. Стал после этого еще краснее. Нос в цвету» (Там же. С. 146).

190

Там же. С. 191.

191

Е. Шварц. Живу беспокойно. С. 289.

192

Журнал выходил в 1924 г., издано 4 номера; как значилось на титульном листе: «Издается при ближайшем участии М. Горького, Евг. Замятина, А. Н. Тихонова, К. Чуковского, Абр. Эфроса».

193

Переписка А. М. Горького с И. А. Груздевым. Архив Горького. Т. И. М., 1966. Дальше письма Груздева Горькому и Горького Груздеву цитируются по этому изданию.

194

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб, 1998. С. 39.

195

И. Груздев. Максим Горький. Биографический очерк (по новым материалам). Л.: КУБУЧ, 1925.

196

И. Груздев. Мои встречи и переписка с М. Горьким // Звезда. 1961. № 1. С. 157.

197

Минувшее. Вып. 19. М.; СПб., 1996. С. 377–378.

198

Р. Гуль. Я унес Россию. Т. 1. Россия в Германии. М., 2001. С. 338.

199

«Борис Лавренев, — сказано строчкой выше, — типичный лженародник, делает шумную карьеру».

200

Московский прозаик В. Г. Лидин, начинавший свободным художником, опасаясь давления соввласти, писал все более конъюнктурно и вяло.

201

В. Каверин. Собеседник. М., 1973. С. 53.

202

Р. Гуль. Я унес Россию. Т. 1. Россия в Германии. М., 200.1. С. 334.

203

Употребляю это слово не обязательно в прямом смысле. Материалы, представленные в сборнике «Вокруг смерти Горького. Документы, факты, версии» (М., ИМЛИ, 2001), не подтверждают версии прямого убийства Горького 18 июня 1936 г., но превентивные меры ГПУ (скажем, убийство сына, в чем, кажется, никто не сомневается) безусловно, ускорили и даже обеспечили в итоге смерть писателя.

204

Подробнее об этом см.: Звезда. 1961. № 1. С. 176–177.

205

В писательской части дома на Екатерининском канале с 1930-х годов жили Груздев, Зощенко, Слонимский.

206

К. Федин. Собр. соч. Т. 11. М., 1986. С. 206.

207

Вс. Иванов. Дневники. М., 2001. С. 308.

208

Дружба народов. 1988. № 3 С. 176.

209

К. Симонов. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 168–169. Название пьесы воспроизведено Симоновым по памяти (ср.: Звезда. 1944. № 3).

210

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. М., 1986. С. 491.

211

Д. Гранин. Один из братьев // М. Слонимский. Копыто коня. СПб.: Композитор, 1998. С. 5.

212

Литературная Россия: Сборник современной русской прозы под редакцией Вл. Лидина. М., 1924. С. 227.

213

Барышня из киоска // Весь мир. 1916. № 34. С. 5, 8.

214

РО ИРЛИ. Ф. 385. № 26. Л. 3.

215

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 266.

216

Из письма А. К. Воронскому 29 декабря 1922 г. // Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 574–575.

217

Пчелы. Петербургский альманах // Петербург; Берлин: Эпоха, <1922>. С. 57–111. В альманахе кроме того напечатаны рассказ В. Ирецкого «Пчелы», 10 стихотворений Н. Тихонова и рассказ Вс. Иванова «Полая Арапия»; объем малоформатного альманаха 150 страниц. Найди референты т. Жданова в 1946 году этот альманашец, Никитину бы не поздоровилось.

218

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб, 1998. С. 154.

219

РО ИРЛИ Ф. 385. № 26. Л. 5.

220

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. С. 574.

221

М. Шагинян. Литературный дневник. М.; Пб., 1923. С. 132.

222

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 134.

223

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 379.

224

Литературная Россия. М., 1924. С. 228.

225

М. Горький и советские писатели. С. 385.

226

Е. Замятин. Я боюсь. М.,1999. С. 85.

227

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. С. 159.

228

Каверин в речи 1 февраля 1929 г. называет его «брат летописец» и обвиняет в том, что он «пренебрег своими обязанностями, не оставив ни одной записи о героическом периоде нашего Ордена. Еще в многословии, при котором не миновать греха» (В. Каверин. Собеседник. М., 1973. С. 53). Возможно, «брат-ритор» — второе прозвище Никитина.

229

.Е. Полонская. Николай Никитин (авторская машинопись; собрание автора).

230

М. Слонимский. Книга воспоминаний. М.; Л., 1966. С. 64.

231

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 173.

232

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л., 1990. С. 285.

233

Из письма Горькому 16 июля 1924 г. (М. Горький и советские писатели. С. 474).

234

Б. Волин. Клеветники: Эренбург, Никитин, Брик. // На посту. 1923. № 1. Стлб. 19.

235

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. С. 575.

236

Е. Полонская. Николай Никитин (авторская машинопись). Говоря так, Е. Г., конечно, имеет в виду трагическую судьбу М. М. Зощенко, лишенного в 1946 г. карточек и гонораров.

237

Вопросы литературы. 1993. № 6. С. 359.

238

Л. Троцкий. Литература и революция. М., 1991. С. 67.

239

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. С. 589.

240

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 150.

241

Н. Берберова. Курсив мой. М., 1996. С. 185.

242

Е. Шварц. Живу беспокойно… С. 285.

243

Е. Замятин. Я боюсь. С. 112–114.

244

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 190.

245

Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 246.

246

М. Горький и советские писатели. С. 176.

247

Там же. С. 177.

248

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. С. 253.

249

Р. Гуль. Я унес Россию. Т. 1. Россия в Германии. М., 2001. С. 330, 333.

250

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. М., 1986. С. 40.

251

Литературная энциклопедия. Т. 8. М., 1934. Стлб. 74.

252

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., 1934. С. 452.

253

Б. Гроссман. Н. Никитин // Литературная энциклопедия. Т. 8. М., 1934. К. 74–75.

254

К. Федин. Собр. соч. Т. 11. М., 1986. С. 218, 241.

255

Запись 10 ноября 1942 г. // Вс. Иванов. Дневники. М., 2001. С. 189.

256

Запись 24 апреля 1943 г. // Там же. С. 307–308.

257

С. Гитович. Из воспоминаний // Вспоминая Михаила Зощенко. Л., 1990. С. 283–284.

258

Н. Никитин. От автора // Никитин Н. Избранное: В 2 т. М., 1959. Т. 1. С. 12.

259

РО ИРЛИ. Ф. 732. № 342. Л. 15.

260

Б. Пильняк. Мне выпала горькая слава. Письма 1915–1937. М., 2002. С. 186.

261

Частное собрание.

262

См. Приложение к наст. изд. «Серапионы о себе».

263

Вс. Иванов. Переписка с А. М. Горьким. Из дневников и записных книжек. М., 1969. С. 11.

264

Литературная Россия. Сборник современной русской прозы под редакцией Вл. Лидина. М., 1924. С. 113.

265

Л. Мартынов. История одной вражды // Всеволод Иванов — писатель и человек. М., 1975. С. 73.

266

Е. Замятин. Я боюсь. М., 1999. С. 73.

267

По собственному признанию Вс. Иванова: «Один экземпляр по приезде в Петроград я подарил М. Горькому, один — К. Федину и два есть у меня» (Вс. Иванов. История моих книг // Наш современник. 1957. № 3. С. 140). Между тем, в РО ИРЛИ в архиве питерского литератора Л. М. Клейнборта (Ф. 586. № 323) я обнаружил еще один экземпляр «Рогулек», на титуле которого «Всеволод Тараканов» было зачеркнуто и написано рукой автора «Вс. Иванов» и сделана надпись: «Т. Клейнборт от одного из слушателей лит. студии Пролеткульта. В. Иванов-Тараканов 24/II — 1921», а после «1919» вписано: «Омск». (О Клейнборте — см.: Е. Добренко. Формовка советского писателя. СПб., 1999. С. 177–182).

268

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М. 1990. С. 268.

269

Всеволод Иванов — писатель и человек. М., 1975. С. 89.

270

Е. Полонская. Как и тридцать пять лет назад // Всеволод Иванов — писатель и человек. М., 1975. С. 96.

271

Там же. С. 90.

272

В. Шкловский. Жили-были. М., 1966. С. 421.

273

О. Форш. Сумасшедший корабль. Л., 1931. С. 179.

274

В. Каверин. Вечерний день. М., 1982. С. 368.

275

Наш современник. 1957. № 3. С. 142.

276

De visu. 1993. № 1. С. 29.

277

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб., 1998. С. 154.

278

Две пародии Зощенко: на Шкловского («О Серапионовых братьях») и цитированная здесь пародия на Вс. Иванова («Кружевные травы») опубликованы: Литературные записки. № 2. 23 июня 1922. С. 8–9.

279

Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 107.

280

Новый мир. 1964. № 12. С. 216. (Письмо от 21 апреля 1922 г. Публикация И. Смирнова).

281

Е. Замятин. Я боюсь. М., 1999. С. 85.

282

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 158.

283

В. Шкловский. Гамбургский счет. М., 1990. С. 282, 287.

284

Л. Троцкий. Литература и революция. М., 1991. С. 65–66.

285

Вс. Иванов. Переписка с А. М. Горьким… С. 22, 23. (Письмо от февраля 1923 г.).

286

Там же. С. 20.

287

В. Каверин. Собеседник. М., 1973. С. 54.

288

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 559.

289

Вяч. Вс. Иванов. Почему Сталин убил Горького? // Вопросы литературы. 1993. № 1. С. 128.

290

В. Шкловский. Жили-были. С. 423.

291

См.: A. Bljum. Zensur in der UdSSR. Archivdocumente 1917–1991. Т. II. Bochum, 1999. S. 252.

292

В. Шкловский. Жили-были. С. 107.

293

Вс. Иванов. Переписка с А. М. Горьким… С. 38.

294

Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 246; об Иванове в том же духе писал Лунц Федину и 19 февраля 1924 года (Там же. С. 257).

295

Там же. С. 254.

296

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 474.

297

В. Каверин. Собеседник. С. 53.

298

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 406.

299

В. Шкловский. Жили-были. С. 424.

300

Нева. 1988. № 4. С. 174. (Публикация И. И. Слонимской).

301

В. Шкловский Жили-были. С. 427.

302

РО ИРЛИ Ф. 519. № 96. Л. 1.

303

Встречи с прошлым. Вып. 9. М., 2000. С. 293, 294.

304

См., например: КЛЭ. Т. 3. М., 1966. Стлб. 36.

305

Б. Фрезинский. Литературная почта Карла Радека // Вопросы литературы. 1998. № 3. С. 301, 307.

306

Приведу два фрагмента о Т. В. Кашириной из цитированных писем Л. Н. Сейфуллиной: «Как чеховская „Душечка“ восторгается теперь творчеством Всеволода, которого не признавала за писателя, находясь при Бабеле» и «Я очень люблю Тамару. Она — талантливый и душевно большой человек» (Вопросы литературы. 1998. № 3. С. 302, 307).

307

28 октября 1927 г. Иванов в письме Горькому рассказывал, как в Москве, на улице встретил Воронского: «Воронского я не видал давно, месяца полтора. Я наилюбезнейше улыбнулся, снял шляпу, остановился было… Воронский кивнул чрезвычайно небрежно и величественно прошел мимо. Оказывается, здороваться не хочет. И все это потому, что я согласился сотрудничать в „Красной Нови“ в новом её редакционном составе, и потому, что не объяснил причин моего согласия ему» (Вс. Иванов. Переписка с А. М. Горьким… С. 47).

308

В. Шкловский. Жили-были. С. 429.

309

Л. Никулин. Годы нашей жизни. М., 1966. С. 212.

310

Вопросы литературы. 1993. № 1. С. 112.

311

Там же. С. 132.

312

Там же. С. 112.

313

Вс. Иванов. Дневники. М., 2001. С. 67.

314

Там же. С. 308.

315

Л. Славин. Портреты и записки. М., 1965. С. 88–89.

316

Там же. С. 93.

317

И. Эренбург. Собр. соч. Т. 8. М., 2000. С. 135.

318

Свидетельство Вяч. Вс. Иванова (Всеволод Иванов — писатель и человек. М., 1975. С. 349).

319

Там же. С. 356.

320

Там же. С. 230.

321

Там же. С. 339.

322

Т. Иванова. Мои современники, какими я их знала. М., 1984. С. 180.

323

Там же. С. 430.

324

Там же. С. 299.

325

Всеволод Иванов — писатель и человек. С. 41.

326

В письме А. Шарову от 11 сентября 1970 г. (Вопросы литературы. 2002. № 1. С. 286).

327

РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 2056. Л. 27. (Из письма Полонской Эренбургу 5 апреля 1965 г.).

328

В альманахе «Дом Искусств» (СПб, 1921. № 2. С. 113) упоминается выступавший в Доме Искусств пианист В. Пастухов, исполнитель новой французской музыки; м. б. он был автором понравившихся Блоку стихов?

329

Александр Блок. Новые материалы и исследования. Литературное наследство. Т. 92. Кн. 4. М., 1987. С. 688.

330

Простор (Алма-Ата). 1964. № 6. С. 113.

331

Текст записи из рабочих тетрадей Е. Г. того времени и письмо М. С. Шагинян предоставлены покойным М. Л. Полонским.

332

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 268. Имитатором Шкловский назвал Эренбурга, и это у Серапионов прижилось.

333

Книжный угол. Пг., 1921. № 7. С. 40–42.

334

Цех поэтов. Петроград, 1922. Кн. 3. С. 67–68. Одно замечание рецензента оказалось курьезным: «Ахиллесова пята ее творчества — язык»; возникло оно от того, что Г. Иванов ухватился за строчку «На языке чужом Его неловко славлю» (впопыхах он даже процитировал её неточно, чтобы скорей сделать вывод: «Поэт сам признает, что русский язык для нее чужая стихия»), не поняв элементарного: речь идет о языке, чужом для иудейского Бога, а не для поэта (для Е. Г. русский язык был родным). Поэтому все «надежды» рецензента, что автор найдет в себе силы преодолеть «органический порок» и т. д. — выглядят нелепо. Г. Иванов был знаком с Полонской по Дому Искусств.

335

Новая русская книга. Берлин. 1922. № 3. С. 9.

336

Мемуары Полонской цитируются по авторским машинописям.

337

См.: «Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб., 1998. С. 117.

338

См.: Серапионовские оды и эпиграммы Елизаветы Полонской / Публикация М. Полонского и Б. Фрезинского // Вопросы литературы. 1993. № 6. С. 356–365.

339

1 декабря 1922 г. «Красная газета. Вечерний выпуск» анонсировала её, называя «Под острым лезвием».

340

См. об этом письмо Полонской Воронскому от 23 мая 1923 г.: «Из истории советской литературы 1920–1930-х годов». Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 586.

341

Новый журнал. Нью-Йорк. 1966. № 82. С. 174. Поэма была напечатана лишь в 1925 г. в альманахе «Ковш», кн. 1.

342

Чукоккала. М., 1979. С. 324.

343

Новый журнал. Нью-Йорк. 1966. № 83. С. 178. Упоминаются Груздев и Каверин. Отмечу попутно характерную фразу из этого же письма: «Еще родился новый прозаик, по фамилии Бабель, весьма приятный еврей. Серапионы его ругают, а я одобряю весьма».

344

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л.,1990. С. 292–293.

345

«В серапионовском братстве были только братья, сестер не было. Даже Елизавета Полонская считалась братом, и приняли её именно за мужественность её стихов. Зощенко прозвал её „Елисавет Воробей“» (Н. Чуковский. Литературные мемуары. М., 1989. С. 81).

346

См. об этом: Всеволод Иванов — писатель и человек. М., 1975. С. 99–100.

347

12 апреля 1944 г. она обратилась к поэту А. А. Прокофьеву, возглавившему ленинградскую писательскую организацию, прося посодействовать ей в возвращении домой: «Вы знаете меня давно и, если считаете, что я заслужила быть в Ленинграде именно сейчас, и что от меня будет польза родному городу — скажите об этом» (РО ИРЛИ. Ф. 726. Оп. 2. № 806. Л. 2); это письмо помогло.

348

В. Каверин. Вечерний день. М., 1982. С. 250.

349

Судя по картотеке РО ИРЛИ, уже зрелым автором он стал звать себя Леонидом.

350

Чукоккала. М., 1979. С. 322.

351

Е. Шварц. Телефонная книжка. М., 1997. С. 414.

352

Р. Гуль. Я унес Россию. Т. 1. М., 2001. С. 339–340.

353

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 64.

354

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб., 1998. С. 150.

355

Е. Шварц. Телефонная книжка. С. 412.

356

Новое о Горьком. // Вестник литературы. 1920. № 5–6.

357

В. Шкловский. Жили-были. М., 1966. С. 420.

358

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 384.

359

Чукоккала. С. 363.

360

М. Слонимский. С. А. Венгеров // Дом искусств. 1921. № 1. С. 64–66. Когда в 1932 г. решалась судьба архива С. А. Венгерова, М. Л. Слонимский обратился к наркому просвещения А. С. Бубнову, прося его определить бумаги дядюшки в Академию Наук (РО ИРЛИ. Ф. 521. № 44).

361

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников… Л., 1990. С. 281.

362

Н. Чуковский Литературные воспоминания. С. 65.

363

О. Форш. Сумасшедший корабль. Л., 1931. С. 40–41.

364

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 198.

365

Вопросы литературы. 1993. № 6. С. 359.

366

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. С. 378.

367

Е. Шварц. Живу беспокойно. С. 284.

368

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. С. 383.

369

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. С. 150.

370

Е. Замятин. Я боюсь. М., 1999. С. 84–86.

371

Там же. С. 73.

372

М. Горький и советские писатели… С. 379.

373

Е. Замятин. Я боюсь. С. 74.

374

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 134.

375

М. Шагинян. Литературный дневник. М.; Пб., 1923. С. 129.

376

РГАЛИ. Ф. 2132. Оп. 1. Ед. хр. 543. Л. 12, об.

377

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. С. 154.

378

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство Т. 93. М., 1983. С. 590.

379

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 190.

380

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. С. 159–160.

381

Е. Шварц. Живу беспокойно. С. 283.

382

Инн. Басалаев. Записки для себя // Минувшее. Вып. 19. М.; СПб., 1996. С. 376. Записки Басалаева после смерти автора предложила «Звезде» его вдова И М. Наппельбаум; там прочли и решили печатать, но Слонимский (влиятельный член редколлегии) воспрепятствовал — его не устроило, как Басалаев о нем написал: почудилась скрытая ирония. Более того — Слонимские (И. И. Слонимская была близкой подругой И. М. Наппельбаум с юности) порвали с вдовой не комплиментарного автора всякие отношения, (см.: Ида Наппельбаум. Угол отражения. СПб.,1995. С. 89–90).

383

К. Чуковский. Дневник. 1901–1929. М., 1991. С. 210.

384

Там же. С. 430.

385

Советские писатели. Автобиографии. Т. 3. М., 1966. С. 628.

386

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 429.

387

Минувшее. Вып. 19. М.; СПб., 1996. С. 375. В записи 1930-х годов портрет Слонимского в другом инерьере (фойе филармонии перед концертом С. С. Прокофьева) выглядит иначе: «Слонимский — за эти годы уже прояснившаяся фигура — руки в брюки, широко расставленные ноги, распрямленная грудь и вообще сознание: я — дома, словно раньше он всюду чувствовал себя, как в гостях» (С. 463).

388

К. Чуковский. Дневник 1930–1969. М., 1994. С. 479.

389

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 1–5.

390

РО ИРЛИ. Ф. 521. № 18.

391

Видимо, отношение Вс. Иванова, отличавшегося самостоятельностью суждений, к М. Слонимскому вообще было критично. 3 апреля 1933 г. Иванов в письме коллеге Слонимского по ИПЛ Г. Э. Сорокину называет Слонимского «легкомысленным и мстительным» (РО ИРЛИ. Ф. 519. № 96. Л. 1).

392

К. Чуковский. Дневник. 1930–1969. С. 77–78.

393

Е. Шварц. Телефонная книжка. С. 429.

394

Советские писатели. Автобиографии. Т. 3. М., 1966. С. 622–634.

395

М. Слонимский. Пограничники. Л. 1939. С. 32.

396

Е. Шварц. Телефонная книжка. С. 429.

397

В. Каверин. Эпилог. С. 81.

398

«Литературный фронт». История политической цензуры 1932–1946 гг. М., 1994. С. 90.

399

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. М., 1986. С. 97.

400

Власть и художественная интеллигенция. М., 1999. С. 587. Военное слово «группировка» (не группа!) требовало военной же реакции: «подавить!».

401

Невское время (СПб). 1997. 26 ноября.

402

К. Федин. Собр. соч. Т. И. М., 1986. С. 520–521.

403

Нева. 1987. № 12. С. 168–171; Звезда. 1997. № 8.

404

К. Федин. Собр. соч. Т. 11. М., 1986. С. 258. Письмо А. В. Храбровицкому 17 ноября 1946 г. (времена, заметим, для исповедальных свидетельств были мало подходящие).

405

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л., 1990. С. 286.

406

Е. Замятин. Новая русская проза // Е. Замятин. Я боюсь. М., 1999. С. 86.

407

Воспоминания о Константине Федине. М., 1981. С. 49–50.

408

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 269.

409

Слонимский писал Горькому 9 ноября 1922 г.: «Собираемся у Федина. Держимся крепко» (Неизвестный Горький. М., 1994. С. 145).

410

Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 257.

411

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 244–245.

412

А. Солженицын. Бодался теленок с дубом. М., 1996. С. 185.

413

Дневниковая запись 21 октября 1928 г. (К. Федин. Собр. соч. Т. 12. М., 1986. С. 25).

414

Лица. № 5. М.; СПб, 1994. С. 347.

415

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 472, 474, 475, 478.

416

См. запись в дневнике Федина 24 марта 1948 г. (К. Федин. Собр. соч. Т. 12. М., 1986. С. 163).

417

В. Шкловский. Гамбургский счет. М., 1990. С. 287.

418

М. Горький и советские писатели. С. 480.

419

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 671.

420

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 161.

421

Например, Политбюро дважды принимало решения «по Федину» — 20 октября 1932 г.: «Выдать К. Федину три тысячи марок на лечение» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 904. С. 10) и 1 августа 1933 г.: «Удовлетворить просьбу писателя Федина К. А. о разрешении ему выезда за границу сроком на три месяца» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 927. С. 24).

422

Р. Гуль. Я унес Россию. Т. 1. Россия в Германии. М., 2001. С. 287–325; после написания Гулем откровенно антисоветских книг, Федин постарался прекратить с ним контакты.

423

В. Каверин. Собеседник. М., 1973. С. 53.

424

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 409.

425

К. Чуковский. Дневник 1930–1969. М., 1994. С. 102.

426

В. Каверин. Эпилог. С. 248.

427

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. С. 55.

428

Там же. Т. 11. С. 216.

429

Власть и художественная интеллигенция. М., 1999. С. 494.

430

Вс. Иванов. Дневники. М., 2001. С. 308. (Запись 24 апреля 1943 года).

431

Власть и художественная интеллигенция. С. 524–525.

432

Вс. Иванов. Дневники. С. 254.

433

Пастернак давно уже относился к Федину «как к равному» — в этом смысле характерна его фраза в письме главному редактору Издательства писателей в Ленинграде Г. Э. Сорокину 14 марта 1933 г.: «Если будет желание черкнуть, сообщите о Федине и об Ахматовой. Как и что они?» (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома 1979. Л. 1981. С 214 / Публикация А. В. Лаврова, Е. В. Пастернак и Е. Б. Пастернака). Выборка имен красноречива.

434

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. С. 96.

435

Там же. С. 327.

436

Соответствующие документы напечатаны в книге: Борис Пастернак и власть. Документы 1956–1972. М., 2001.

437

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. С. 106.

438

27 марта 1952 г. Федин записывает в дневнике: «Публиковать сейчас воспоминания, хотя бы и более глубокой давности, чем начало 30-х годов, без ущерба для фактов невозможно» (Т. 12. С. 244).

439

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. С. 327.

440

В. Каверин. Эпилог. С. 256.

441

К. Чуковский записал в дневнике 21 марта 1957 г.: «Был вчера у Федина. Он с восхищением говорит о рассказе „Рычаги“. „То, что описано в „Рычагах“, происходит во всей стране, — говорит он. — И у нас в Союзе писателей. Когда шло обсуждение моей крамольной книги „Горький среди нас“, особенно неистовствовала Шагинян. Она произнесла громовую речь, а в кулуарах сказала мне: „великолепная книга“. Ну, чем не рычаг!“» (К. Чуковский. Дневник 1930–1969. С. 250).

442

Член редколлегии «Литературной Москвы» М. И. Алигер рассказывала мне: «Наш сборник был органом Московского отделения Союза писателей, и, когда его начали критиковать (если это можно назвать критикой), мы обратились к Федину (он был руководителем Московского отделения). И он сказал, что „Литературная Москва“ — это главная заслуга и удача Московского отделения и он будет повторять эти слова везде. Однако через 1–2 месяца на Пленуме Федин обрушился на нас. Этого удара нельзя было выдержать» (Запись беседы 14 января 1976 г.).

443

В. Каверин. Эпилог. С. 244–257.

444

Там же. С. 438–440.

445

30 мая 1971 г. Шкловский писал внуку: «Узнал, что Федин болен раком прямой кишки. Плохие люди тоже страдают, и все мы умираем, узнав тщету дурных поступков, измен и терпенья к себе». (Вопросы литературы. 2002. № 4. С. 289).

446

Н. Тихонов. Несколько слов о себе. (Н. Тихонов. Стихи. М., 1961. С. 9).

447

Поскольку в сталинское время имя Гумилева упоминать было нельзя, Федин писал о Тихонове: «Он — Денис Давыдов русской поэзии советского времени» (К. Федин. Собр. соч. Т. 10. М., 1986. С. 133).

448

Дружба народов. 1986. № 12. С. 262.

449

Н. Тихонов. Моя жизнь // Красная панорама. 1926. № 41. С. 7.

450

Л. Троцкий. Литература и революция. М., 1991. С. 39.

451

Дата предположительная. В рассказанных по радио в 1978 г. воспоминаниях «Устная книга» Тихонов говорил, что приглашение к Серапионам получил в июле 1921 г. как автор рассказа, премированного на конкурсе Дома литераторов (Н. Тихонов. Собр. соч.: В 7 т. Т 6. М., 1986. С. 29).

452

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб, 1998. С. 154.

453

Лица. № 5. М.; СПб., 1994. С. 343. Полное признание поэзии Тихонова не мешало Лунцу в письмах друзьям обходиться без пиетета; 30 сентября 1922 г. Лунц писал Н. Берберовой: «Коля Тихонов пьет и рыдает, рыдает и пьет. Безнадежно влюблен и поэтому рыдает. Рыдает и поэтому пьет, пьет и поэтому безнадежно влюблен. Славный парень, хоть и прохвост» (Л. Лунц. Обезьяны идут. СПб., 2000. C. 280).

454

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 169.

455

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 474, 479.

456

О. Форш. Сумасшедший корабль. Л., 1931. С. 179.

457

Стихам Тихонова Тынянов посвятил главку в знаменитой статье о современной поэзии «Промежуток» — см.: Ю. Н. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 191–193. Тихонов писал об этой статье Пастернаку (там «о вас есть несколько любопытных замечаний и, по-моему, верных») — см.: Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 672.

458

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л., 1990. С. 280.

459

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 266.

460

Инн. Басалаев. Записки для себя // Минувшее. Вып. 19. М.; СПб., 1996. С. 363.

461

Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 5. С. 141. Слова Тихонова о поэзии Пастернака из его письма к Б. Л. (1925): «Стихов такой прямоты и честности давно не было в русской поэзии» (Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. С. 673) — не удивительны.

462

Письмо к О. М. Фрейденберг 3 января 1928 г. (Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 5. С. 232). В середине двадцатых годов ощущалось даже влияние поэзии Пастернака на Тихонова, и Горький писал Федину 17 сентября 1925 г.: «Грустно, что Тихонов подчиняется Пастернаку, и получаем из него Марину Цветаеву, которая истерически переделывает в стихи сумасшедшую прозу Андрея Белого» (М. Горький и советские писатели. С. 497).

463

Из письма к Г. Э. Сорокину 5 ноября 1933 г. (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома. 1979. Л., 1981. С. 221. Публикация А. В. Лаврова, Е. В. Пастернак и Е. Б. Пастернака).

464

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 269.

465

См., например: Л. Я. Гинзбург. Записные книжки. М., 1999. С. 9, 14, 16 и т. д.

466

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 177. Письмо В. Каверину.

467

Л. Флейшман, Р. Хьюз, О. Раевская-Хьюз. Русский Берлин 1921–1923. Paris, Ymca-Press, 1983. С. 212.

468

Буря и натиск (О. Мандельштам. Собр. соч. Т. 2. М., 1993. С. 288–298).

469

Л. Я. Гинзбург записала в 1925 году рассказ Б. М. Эйхенбаума о том, как в час ночи позвонил Мандельштам, с тем, чтобы сообщить ему: «„Появился Поэт!“ — „..?“ — „Константин Вагинов!“ Б. М. спросил робко: „Неужели же вы в самом деле считаете, что он выше Тихонова?“. Мандельштам рассмеялся демоническим смехом и ответил презрительно: „Хорошо, что вас не слышит телефонная барышня!“. Вот она, живая история литературы…» (Л. Я. Гинзбург. Человек за письменным столом. Л., 1989. С. 9). Отметим также упоминание имени Тихонова Мандельштамом в рецензии 1935 г. на книгу Г. Санникова («романтические выпады Н. Тихонова и Багрицкого») — см.: О. Мандельштам. Собр. соч. Т. 3. М., 1994. С. 269.

470

Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. М., 2002. С. 107.

471

Из письма А. К. Воронскому (1923 г.) — см.: Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. С. 594. Замечу, что в 1924 г. Тихонов написал Пастернаку о гостившем в Питере М. Волошине: «Если он переложит шестистопным ямбом „Капитал“ Маркса, Демьян будет сконфужен бесповоротно» (Там же. С. 671).

472

Из письма (декабрь 1924 г.) Б. Л. Пастернаку. (Там же. С. 672).

473

Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 5. С. 171.

474

М. Цветаева. Собр. соч. Т. 7. М., 1995. С. 552.

475

Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 5. С. 370.

476

В. Каверин. Эпилог. С. 171; впрочем, о речи на съезде самого Шкловского Каверин отзывается очень резко (Там же. С. 175) — видимо, В. Б. применительно к судьбам других писателей дольше сохранял остроту взгляда.

477

Воспоминания о Н. Тихонове. М., 1986. С. 146.

478

См.: Минувшее. Вып. 19. М.; СПб., 1996. С. 443.

479

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. М., 1986. С. 254.

480

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. С. 640.

481

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 327–328.

482

В. Каверин. Эпилог. С. 264.

483

В марте 1945 года вместе с Эренбургом и Маршаком Тихонов подписал письмо к Берии, прося освободить Заболоцкого (см.: Власть и художественная интеллигенция. М., 1999. С. 534), и это письмо сработало.

484

К. Федин. Собр. соч. Т. 10. М., 1986. С. 130.

485

Вспоминая Михаила Зощенко… Л., 1990. С. 326.

486

Об этом рассказе пишут многие мемуаристы, вспоминающие начало Серапионова Братства (включая самого автора рассказа), но опубликован впервые он лишь в 1998 году («Серапионовы Братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб., 1998. С. 168–170).

487

Там же. С. 166.

488

Конкурс так затянулся, что инфляция съела заранее выделенные премии; Каверин вспоминал: «Я купил на три тысячи шесть ирисок — по пятьсот рублей за ириску. Так или иначе, это был мой первый литературный гонорар, и я помню, с каким весельем души я принес эти ириски Юрию Николаевичу Тынянову и угостил моего учителя и лучшего друга» (Знамя. 1954. № 11. С. 159).

489

В. Каверин. Собеседник. М., 1973. С. 42. Вс. Иванов не мог присутствовать на том собрании: он попал к Серапионам позже Каверина.

490

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 80.

491

В. Каверин. Собеседник. С. 53.

492

Ю. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 136.

493

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 470.

494

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 148.

495

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 267–268.

496

Это неверно; возможно, Шварца сбило то, что день рождения Каверина — на две недели раньше лунцевского, а так — Лунц был на год старше Каверина.

497

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л., 1990. С. 290; Е. Шварц. Телефонная книжка. М., 1997. С. 218.

498

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 191.

499

В статье Мандельштама «Веер герцогини» (1928–1929 гг.) содержится также отповедь критику, позволившему себе сказать о романе Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове»: «Каждая литературная эпоха оставляет помет в пасквильном романе» (О. Мандельштам. Собр. соч. Т. 2. М., 1994. С. 500).

500

Письмо от 8 мая 1925 г. (М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. С. 389).

501

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 101.

502

В. Каверин. Собеседник. С. 53.

503

Жизнь искусства. 10 марта 1929. № 11. С. 5.

504

Вс. Иванов. Дневники. М., 2001. С. 220.

505

Е. Шварц. Телефонная книжка. С. 218. Это воздействие Тынянова иногда приобретало формы сугубо анекдотичные: в 1927 году Л. Я. Гинзбург записала: «Если Тынянов сказал какому-нибудь человеку грубость, то Каверин после того этому человеку не кланяется» (Л. Я. Гинзбург. Записные книжки. М., 1999. С. 34).

506

Письмо Горького 10 октября 1922 г. (М. Горький и советские писатели. С. 172–173).

507

М. Горький и советские писатели. С. 500.

508

Там же. С. 503.

509

В. Каверин. Эпилог. С. 51.

510

Е. Шварц. Живу беспокойно. С. 291.

511

Там же. С. 509.

512

Личный архив И. Г. Эренбурга. Частное собрание.

513

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., 1956. С. 170.

514

В «Эпилоге» Каверин пишет, что после его отъезда в городе распространились слухи, что он уехал из трусости, и предупреждает будущих историков: «В письмах блокадных лет могли сохраниться отзвуки этих слухов» (С. 243).

515

Скупость, объясняемая долгой бедностью, самоуверенность, душевная ограниченность (С. 286). Любопытно, что Шварц действительно упоминал их, говоря о Каверине в своих мемуарах, но не это было для него главным в В. А.

516

В. Шкловский. Гамбургский счет. М., 1990. С. 139.

517

Летопись Дома Литераторов. СПб., 1-е ноября 1921: № 1. С. 7.

518

Дом Искусств. Петроград, 1921. № 2. С. 120.

519

Л. Лунц. Вне закона. СПб., 1994. С. 204.

520

К. Федин. Собр. соч.: В 12 т. Т. 10. М., 1986. С. 72.

521

Вал. Ходасевич. Портреты словами. М., 1987. С. 126.

522

В. Б. Шкловский. Письма М. Горькому (1917–1923 гг.) / Публикация и комментарий А. Ю. Галушкина. // De visu. 1993. № 1. С. 29. Ниже письма Шкловского Горькому цитируются по этой публикации.

523

В. Милашевский. Вчера, позавчера. Л., 1972. С. 185.

524

В комментарии А. Ю. Галушкина говорится: «Речь идет о брошюре Г. И. Семенова (Васильева) „Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг.“, вышедшей в феврале 1922 г. в Берлине», далее сообщается, что автор был одним из организаторов антибольшевистского заговора в конце 1917 г., причем Шкловский, по возвращении в 1918 г. из Ирана в Петроград, примкнул к этому заговору в качестве руководителя Броневого отдела; после разгрома заговора бежал в Поволжье, но в конце 1918 г. отошел от политической деятельности. В начале 1919 г. Шкловский приехал в Москву, где за его политблагонадежность перед Свердловым поручился Горький. Брошюра Семенова по существу носила провокационный характер.

525

Имеется в виду расположенная на Шпалерной улице питерская политическая тюрьма, обслуживавшая все политические режимы России. Опасение Шкловского подтвердилось — В. Г. Корди-Шкловская была арестована; Серапионам с большим трудом удалось добиться её освобождения под залог.

526

И. Андроников. Шкловский // В. Шкловский. Собр. соч.: В 3 тт. Т. 1. М., 1973. С. 8.

527

В. Шкловский. Жили-были. М. 1966. С. 11.

528

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 60–61.

529

К. И. Чуковский 23 декабря 1932 года записал в дневнике: «Сегодня утром пришел ко мне Шкловский. Рассказывал о своей поездке к брату — который сослан на принудит, работы куда-то на Север» (К. Чуковский. Дневник 1930–1969. М, 1994. С. 74).

530

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 65.

531

Б. Эйхенбаум. Мой временник. Л., 1929. С. 131–132.

532

В. Шкловский. Жили-были. С. 126.

533

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 44.

534

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 61.

535

Там же. С. 61–62.

536

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л., 1990. С. 403.

537

Имеется в виду знаменитый берлинский Зоосад.

538

Диалог писателей. Из истории русско-французских культурных связей XX века 1920–1970. М., 2002. С. 732. Чувство к Эльзе довольно долго не оставляло Шкловского; в августе 1939 г. он писал ей с непреодоленной горечью: «Поклон Арагону и всем, кого ты любишь. Надеюсь, тебе придется кланяться не так много.» (Там же. С. 739).

539

В. Шкловский. Жили-были. С. 255–256. Н. Я. Мандельштам называет «Zoo…» «злосчастной книжкой, где Шкловский слезно просит победителей взять его под опеку» (Н. Мандельштам. Воспоминания. М., 1989. С. 155), но эти слова отнюдь не исчерпывают книгу.

540

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 492.

541

В. Шкловский. Гамбургский счет. С. 309, 313.

542

Б. Сарнов. Если бы Пушкин… М., 1998. С. 112–113.

543

В. Шкловский. Сила нового // Литературная газета. 1946. 3 августа (статья, написанная за несколько дней до разгрома Зощенко).

544

Н. Мандельштам. Воспоминания. С. 329.

545

Там же. С. 286–287.

546

Нева. 1986. № 1. С. 196.

547

Вс. Иванов. Дневники. М., 2001. С. 380.

548

Дочь писателя В. В. Шкловская-Корди пишет: «Чтобы стать благополучным и печататься, нужно было уступить давлению советской власти. Около мамы это было невозможно. С С. Г. — легко… То, что ей удалось подчинить себе и увести отца из дружной, веселой, несмотря на несчастья, семьи, мы с мамой объяснили его привычкой с детства подчиняться чужой воле — матери, которая его не любила… Взяла его в острый клюв и С. Г.» (Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. М., 2002. С. 323).

549

Вопросы литературы. 2002. № 4. С. 277.

550

Приятельница Ахматовой вдова В. Стенича Л. Д. Большинцова записала услышанную от Анны Андреевны 1 октября 1965 г. реплику: «Ошибка позднего поколения — (даже нашего) — Шкловский. Мы принимали его трескотню за остроумие, блеск и воображение» (Известия. 22 июня 2002).

551

Всеволод Иванов — писатель и человек. М., 1975. С. 226.

552

В 1966 г. Шкловский сообщил Эльзе Триоле: «Прислали мне из Мичигана докторскую диссертацию о Викторе Шкловском. 397 страниц, и есть даже раздел „Ссора с Якобсоном“» (Диалог писателей. С. 742).

553

Л. Я. Гинзбург. Записные книжки. М., 1999. С. 442–443.

554

И. Эренбург. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М., 2000. С. 192. Цензура, разумеется, эту фразу не пропустила и она была впервые напечатана лишь в 1990 году. Приведу, к слову, и фразу из ялтинского письма Шкловского 8 апреля 1971 г.: «Я здоров, но мне холодно» (Вопросы литературы. 2002. № 4. С. 299).

555

Вопросы литературы. 2002. № 4. С. 264.

556

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 72.

557

Там же. С. 72.

558

Вспоминая Михаила Зощенко. Л.,1990. С. 32.

559

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 151.

560

Там же. С. 122–123.

561

Чукоккала. М., 1979. С. 240–241. Е. Г. Полонская, которой эти стихи, надо думать, очень понравились, приписала к ним.: «не Познер, а Полонская».

562

Там же. С. 268.

563

А. Парнис. Блок, Маяковский, Ходасевич и другие в парижском альбоме // Опыты. Петербург-Париж, 1994. № 1. С. 149–176. Незавершенная публикация (издание журнала прекратилось).

564

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 73.

565

Цитирую по берлинскому изданию: Цех поэтов II–III. Берлин, <1923>. С. 76–80.

566

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 376.

567

В. Шкловский. Жили-были. М., 1966. С. 420.

568

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 74.

569

«Серапионовы братья». Материалы. Исследования. СПб., 1998. С. 84.; И. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 74.

570

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 74.

571

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. С. 176.

572

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 75.

573

Вопросы литературы. 1993. № 6. С. 359.

574

Вопросы литературы. 2000. № 1. С. 310.

575

М. Горький и советские писатели. С. 383. Далее в тексте публикации обозначена купюра (в 1963 г. соотечественники Горького не имели права знать все, что он думал о Познере).

576

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 720.

577

13 марта 1923 года Горький писал Слонимскому: «Вам кланяется Познер» (М. Горький и советские писатели. С. 385).

578

М. Горький и советские писатели. С. 563.

579

Подробнее об этом см. заметку А. Парниса о Познере в энциклопедии: Писатели русского зарубежья 1918–1940. М., 1997. С. 314–316. Добавлю отклик из письма Г. Адамовича к З. Гиппиус 2 сентября 1928: «Вы спрашиваете о стихах Познера — мне очень нравится, хотя слишком слабые. Но мне приятна задумчивость…» (Диаспора. Новые материалы. Вып. III. Париж; СПб., 2002. С. 510. Публикация Н. А. Богомолова).

580

См. письмо Пастернака Познеру от октября-ноября 1929 г. (Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. С. 726–727).

581

М. Цветаева. Собр. соч. Т. 7. М., 1995. С. 352–353.

582

Из писем Владимира Познера В. Б. Шкловскому // Диалог писателей. Из истории русско-французских культурных связей XX века. 1920–1970. М., 2002. С. 209. «Сентиментальное путешествие» вышло в переводе Познера в Париже (издательство Кра) в том же 1925 г.

583

Пастернак по этому поводу пенял Познеру на то, что, «посвятив две страницы Лунцу», он «обошел совершенным молчаньем Ник. Асеева (поэта мирового и бессмертного в сравнении с Кирсановым и Ватиновым)» (Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. С. 723).

584

Там же. С. 721.

585

РГАЛИ. Ф. 3102. Оп. 1. Ед. хр. 850. Л. 2, 9, 12.

586

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 75.

587

Там же. С. 81.

588

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб., 1998. С. 116.

589

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 73.

590

Там же. С. 88, 64.

591

Я. Берберова. Курсив мой. М., 1996. С. 163.

592

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 62.

593

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. С. 159.

594

Там же. С. 173.

595

Звезда. 1970. № 12. С. 196.

596

См.: Москва. 1964. № 8. С. 147–150.

597

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 563. Эта статья впервые была опубликована в бельгийском журнале «Disque vert», который редактировал хороший знакомый Горького Ф. Элленс; приведя выдержки из этой статьи, где были названы имена Ходасевича, Познера, Н. Чуковского и Одоевцевой как надежд новой русской поэзии, Эренбург 21 апреля 1924 года заметил в письме Полонской: «Теперь ты видишь, как хорошо информируют симпатичных бельгийцев!» (Вопросы литературы. 2000. № 1. С. 327).

598

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. С. 247.

599

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 83. С. 137–138.

600

Чуковская (урожд. Рейнке) Марина Николавевна (1905–1993) — переводчица, жена Н. К. Чуковского.

601

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. С. 273.

602

Воспоминания о Корнее Чуковском. М., 1977. С. 152. Это письмо приведено в замечательно интересных воспоминаниях Марины Чуковской, любопытно корреспондирующихся с яркими, но более односторонними мемуарами о К. И. Чуковском Евгения Шварца «Белый волк», разумеется, не включенными в эту книгу.

603

См. об этом в воспоминаниях Е. Полонской «Петроград-Ленинград-Коктебель» (Публикация Б. Я. Фрезинского) // Новое литературное обозрение. 1996. № 21. С. 200.

604

Минувшее. Вып. 19. М.; СПб., 1996. С. 376.

605

Время на крыльях летит. Избранные переводы Николая Чуковского. М., 1967.

606

Его воспоминания об этом («В осаде») см.: Юность. 1966. № 1. С. 80–92.

607

Это было самое постыдное выступление Н. К. Чуковского, но не единственное. Скажем, в памяти А. Т. Твардовского в большей степени осталось его выступление против присуждения Ленинской премии Солженицыну в 1963 г., и Твардовский, не остывший еще и два года спустя, в рабочей тетради недобрым словом поминал Н. Чуковского, «бездарного литераторского сына» (Знамя. 2002. № 2. С. 141).

608

Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. М., 1997. С. 418.

609

Москва. 1964. № 8. С. 143–155.

610

Н. Чуковский. Встречи с Заболоцким // Воспоминания о Заболоцком. М., 1977. С. 218–233. Там же были напечатаны и записки М. Н. Чуковской о Заболоцком. Сборник выпустили смехотворным по тем временам тиражом 15 тыс. экз. (что говорило о нежелательности для властей этого издания). Во второе издание книги (М., 1984, тираж 50 тыс.) воспоминания Н. К. Чуковского включены не были.

611

Л. Левин. Талантливая память // Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 6.

612

К. Чуковский. Дневник 1930–1969. М., 1994. С. 381.

613

Из писем Владимира Познера В. Б. Шкловскому // Диалог писателей. Из истории русско-французских культурных связей XX века. 1920–1970. М., 2002. С. 210.

614

Это письмо не включено в публикацию переписки Слонимского и Горького в Литературном наследстве (Т. 70, М., 1963).

615

Письма к Лунцу и его отцу (кроме оговоренных случаев) цитируются по публикации Г. Керна: Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № № 82, 83.

616

М. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 184.

617

Там же. С. 472.

618

Там же. С. 473.

619

М. Горький. Памяти Л. Лунца // Беседа. Берлин, 1924. № 5.

620

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 31. Оп. 2. Ед. хр. 6. Списки 50, 52.

621

Ленинград. 1925. № 22. С. 13.

622

Архив Горького. Т. XI. М., 1966. С. 202.

623

В 1926 г. Серапионову Братству исполнялось 5 лет.

624

Т. Иванова. Мои современники, какими я их знала. М., 1984. С. 343.

625

О. Мандельштам. Собр. соч. Т. 4. М., 1997. С. 65.

626

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 90.

627

Отметим, что при публикации этого письма (К. Федин. Собр. соч. Т. 11. М., 1986. С. 135) фразу о цензуре, естественно, опустили; приводится по тексту из архива М. Слонимского: ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 54. С. 43–50.

628

Об этом же Федин, уже в стиле следственного протокола, вспоминал в одном из писем 1965 года: «Судьбы писем Горького к Лунцу не знаю и не знаком ни с кем из родственников Лунца. В 1928 году, будучи в Гамбурге, познакомился с его родителями, был у них и вместе с ними — на его могиле. Но впоследствии связь с ними не поддерживалась» (К. Федин. Собр. соч. Т. 11. С. 518).

629

Жизнь искусства. 1929. № 11. С. 5.

630

Некоторые Серапионы считали в послевоенную пору, что все нападки на них спровоцированы этой статьей Лунца, и Федин в сердцах назвал ее «пресловутой» (К. Федин. Собр. соч. Т. 11. М., 1986. С. 518).

631

Отметим, что в воспоминаниях Н. Чуковского этот журнал именуется «Вестником Дома литераторов» и аттестуется как «орган контрреволюционной обывательщины» (Н. Чуковский. Литературные воспоминания. С. 78).

632

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 31 Оп. 2. Ед. хр. 4. Л. 4.

633

Там же. Л. 7.

634

Там же. Л. 5.

635

Там же. Л. 23.

636

Вопросы литературы. 1995. Вып. IV. С. 320–325.

637

ЦГАЛИ-СПБ. Ф. 31. Оп. 2. Ед. хр. 4. Л. 59.

638

Там же. Л. 75.

639

Сообщено А. Л. Дмитренко, у которого хранится верстка этого номера.

640

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 31. Оп. 2. Ед. хр. 4. Л. 176.

641

В. А. Быстрянский (Ватин; 1886–1940) сотрудничал в «Известиях» и «Петроградской правде». 14 ноября 1919 г. К. И. Чуковский записал рассказ М. Горького о Быстрянском: «Эт-то, понимаете, „человек из подполья“, — из подполья Достоевского. Сидит, молчит — обиженно и тяжело. А потом как заговорит, а у самого за ушами немыто и подошвы толстые, вот такие! И всегда он обижен, сердит, надут — на кого неизвестно» (К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991, С. 123–124). Редактор запрещенных цензурой петроградских журналов «Экономист» и «Утренники» Д. А. Лутохин вспоминал, как Быстрянский выговаривал ему: «Не нужно касаться политики» (Архив русской революции. Т. XII. Берлин, 1923. С. 165).

642

Л. Лунц. Вне закона. СПб., 1994. С. 142.

643

Л. Троцкий. Литература и революция. М., 1991. С. 64.

644

Там же. С. 69.

645

Л. Троцкий. Дневники и письма. М., 1994. С. 97.

646

Неизвестный Горький. М., 1994. С. 145. Отметим, что в ноябре 1922 г. реанимировались надежды И. Эренбурга на продолжение издания в Берлине для России журнала «Вешь», единственного органа, редактором которого он был и где он мог бы печатать Лунца, но возобновление «Вещи» не состоялось (см. нашу статью: Эренбург. «Вещь». Маяковский // Вопросы литературы. 1992. Вып. III. С. 299–311); издательство «Геликон», с которым близко был связан Эренбург в Берлине, от издания Лунца, по-видимому, вынуждено было отказаться.

647

Неизвестный Горький. М., 1994. С. 148.

648

За публикацией пьесы в «Беседе» последовали переводы ее на иностранные языки. 4 декабря 1924 года Н. Н. Берберова писала О. И. Ресневич-Синьорелли: «„Вне закона“ переведено на немецкий и чешский языки и сейчас где-то идет — не то в Праге, не то в другом месте» (In memoriam. Исторический сборник памяти А. И. Добкина. Спб.; Париж, 2000. С. 291). Однако иноязычные публикации и постановки пьесы Лунца — за пределами нашей темы.

649

Художник Юрий Павлович Анненков (1887–1974) в книге мемуаров «Дневник моих встреч. Цикл трагедий» несколько раз мельком упоминает имя Лунца, но эту запрещенную работу, видимо, запамятовал.

650

Народный артист СССР Леонид Сергеевич Вивьен (1887–1966) — впоследствии главный режиссер Государственного Академического театра драмы им. А. С. Пушкина.

651

Народная артистка РСФСР Елизавета Ивановна Тиме — ведущая актриса Александринского театра.

652

Иван Васильевич Эскузович (1882–1942) — в 1924–1928 годах управляющий государственными академическими театрами Москвы и Ленинграда; лицо, близкое к наркому просвещения А. В. Луначарскому.

653

Скорей всего, об этом Е. Г. Полонская могла слышать от жившего вместе с ней ее брата театроведа и переводчика А. Г. Мовшенсона, хорошо знавшего мир тогдашнего питерского театра.

654

Пользуюсь здесь вечерним выпуском «Красной газеты», наиболее подробно освещавшим питерские театральные новости.

655

Отрывки из этого письма впервые были напечатаны Т. Б. Князевской в статье «Луначарский и Южин» (Театр. 1957. № 6. С. 94), когда после длительного забвения фигуру Луначарского решили вернуть в литературный и исторический обиход. Полностью письмо опубликовали в томе 82 Литературного наследства, где оно датировано 26 июля.

656

А. В. Луначарский. Неизданные материалы. Литературное наследство. Т. 82. М., 1970. С. 375–377.

657

А. Луначарский. <Рецензия на журнал «Дом Искусств»> // Печать и революция. 1921. Кн. 2 С. 225.

658

Русский советский театр. М., 1975. С. 47.

659

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 260. Оп. 1. Ед. хр. 340. Л. 1.

660

Там же. Л. 7.

661

Там же. Ед. хр. 346. Л. 103.

662

Литературное наследство. Т. 82. С. 378 (со ссылкой на ЦГА РСФСР).

663

Е. Ф. Никитина. Литература от символизма до наших дней. М., 1926. С. 352.

664

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 31. Оп. 2. Ед. хр. 21. Л. 48.

665

Там же. Л. 49.

666

Там же. Л. 118.

667

Там же. Л. 283.

668

В первом сборнике была напечатана также блестящая рецензия Лунца на роман И. Эренбурга «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» из запрещенного № 4 «Литературных записок». Второй сборник «Город» не вышел.

669

1923. № 2.

670

1923. № 3.

671

Книга и революция. 1923. № 3. С. 79.

672

Там же. С. 46.

673

«Замятин утверждает, что из всех „Серапионов“ Вы самый талантливый», — сообщал Лунцу Корней Чуковский 7 января 1924 г.

674

К. Федин. Собр. соч. Т. 11. М., 1986.

675

Константин Паустовский — Николаю Никитину. Публикация А. Измайлова. // Нева. 1986. № 1. С. 195–199.

676

Цитирую по комментариям А. Ю. Галушкина к книге: Е. Замятин. Я боюсь. М., 1999. С. 303.

677

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93, М., 1983. С. 561.

678

Там же. С. 575.

679

Впервые: Литературные записки. 1922. № 1; цитируется по: Е. Замятин. Я боюсь. М., 1999. С. 73.

680

Писатели. Автобиографии современников. Под редакцией Вл. Лидина. М., 1926. С. 201–202.

681

Интервью главному редактору еженедельника «Les nouvelles litteraires» Ф. Лефевру. (Е. Замятин. Я боюсь. М., 1999. С. 261).

682

Письмо Замятина Никитину (РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 257).

683

См.: Е. Обатнина. Царь Асыка и его подданные. СПб, 2001. С. 346, 353, 355, 362 (Никитин в цитируемом ниже письме Ремизову жаловался, что обещанную грамоту так и не получил).

684

Многие грамоты (и, в частности, — грамота М. М. Зощенко) воспроизведена в главе «Коллекция» книги Е. Обатниной «Царь Асыка и его подданные».

685

К. Федин. Собр. соч. Т. 10, М., 1986. С. 99.

686

Новый мир. 1984. № 11. С. 228.

687

Русская книга. Берлин, 1921. № 9. С. 30. В том же номере журнала, наверняка с подачи Ремизова, напечатано сообщение: «Ник. Ник. Никитин, молодой писатель беллетрист, живет в Петербурге, написал повесть „Кол“, которая будет напечатана в сборнике молодых писателей беллетристов» (С. 28).

688

Например, в «России» Ис. Лежнев — № 2 (II) за 1924 г: «Ушен (сказ шакалий)».

689

«Серапионовы братья» в собраниях Пушкинского Дома. СПб., 1998. С. 177.

690

Вернее, перепечатал — впервые рассказ опубликован в альманахе «Дом Искусств» (Пг., 1921. № 2).

691

Е. Обатнина. Цит. соч. С. 291.

692

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 143; далее все письма Лунцу цитируются по этой публикации Г. Керна.

693

См.: Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 240.

694

В организации поездки в Париж Никитину содействовал И. Эренбург, подключивший к этому делу Б. Лекаша, чьи книги тогда были изданы по-русски ленинградским «Прибоем», во главе которого стояли Серапионы (см. ниже: «Письма И. Эренбурга»).

695

В книге:

696

В феврале-марте 1922 г. Б. А. Пильняк, будучи в Берлине, жил у А. М. Ремизова.

697

С. П. Довгелло-Ремизова (1876–1943) — переводчица, жена А. М. Ремизова.

698

А. В. Бахрах (1902–1985) — литературный критик: в ту пору в Берлине начинал литературную деятельность.

699

Возможно, речь идет о плане совместной поездки в Лондон Никитина и Ремизова.

700

Далее приписка рукой А. В. Бахраха.

701

Письма Ремизова Никитину — РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 342.

702

В книге:

703

Самуил Миронович Алянский (1891–1974) — петербургский издатель; в ту пору глава издательства «Алконост». Ремизов часто встречался с Алянским в Питере в 1920 г. — см. записи в Дневнике Ремизова (Публикация А. М. Грачевой, Е. Д. Резникова: Минувшее. Вып. 16. М.; СПб, 1994. С. 493–498).

704

Имеются в виду пьесы Ремизова «Бесовское действо» и «Трагедия о Иуде, принце искариотском» (напечатаны в 1919 г. в издании ТЕО); эти пьесы рецензировал Л. Лунц (Жизнь искусства. 1920, 15 января, см. также: Лев Лунц… Обезьяны идут. СПб., 2000. С. 231–233).

705

В книге:

706

Сообщение пневматической почтой.

707

Публикация Н. К. Фединой: Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 240.

708

4 июля 1923 г. Лунц писал Серапионам из своего санатория: «От Никитина я еще в Гамбурге получил идиотскую телеграмму из Берлина (мы с ним разъехались, он приехал в день моего отъезда). На мою открытку он мне не соблаговолил ответить. Сведения о нем обычные: ведет себя по-московски» (Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 241–242). Никитин из Лондона, куда прибыл вместе с Пильняком, приезжал в Берлин в связи с выходом там своих книг, а затем вернулся в Англию.

709

О том же Лунц писал Горькому 18 июня: «Берлин действительно препротивный. Зато Гамбург и маленькие города!».

710

Евгения Натановна Горнштейн (урожд. Лунц).

711

Письма Лунца Никитину: РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 300.

712

Знаменитый берлинский универмаг.

713

Н. Берберова. Курсив мой. М., 1996. С. 185; в письме Лунцу 15 июля 1923 г. Никитин признавался: «Я худею от суеты, от толкотни, от жары, от неудач, от тоски по Зойке, от удач, от беспутства. Берлин — сплошной б…к. Каждый день думаю — когда же я отсюда выберусь». Л. Харитон 8 августа сообщала Лунцу о Никитине: «Коля пишет замечательные письма: сравнительные диаграммы стоимости женщины в Берлине и Лондоне».

714

Зоя Александровна Никитина (Гацкевич; 1902–1973) — редакционно-издательский работник; первая жена Никитина, неизменная посетительница собраний Серапионовых Братьев.

715

Лев Лунц. Обезьяны идут. СПб., 2000. С. 281.

716

Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 243.

717

Там же. С. 277.

718

В. Б. Шкловский. Письма М. Горькому (1917–1923 гг.) / Публикация А. Ю. Галушкина. // De visu. 1993. № 1. С. 39.

719

Реакция на заключительную фразу Никитина: «Левушка, дорогой серапион, напиши мне о Питере, о Зое, обо всем, только не бери с меня пример, а пиши сейчас же, чтобы письмо застало меня в Лондоне», спровоцированная рассказанным Никитиным эпизодом из курортной жизни в Свинемюнде: «Тут же в ямках, закопавшись в песок, сидят молодые немцы с молодыми немками и занимаются онанизмом».

720

З. А. Никитина.

721

Л. Б. Харитон писала Лунцу 17 июня 1923 г.: «Зойка процветает в Правде»; 21 июня К. А. Федин сообщал Лунцу: «Зоя Никитина летает на гидроплане с Баскаковым из „Правды“».

722

Имеются в виду инсценированные пантомимы (пародии на западное немое кино) на материале жизни Серапионов, которые разыгрывали Братья и их гости; автором (сценаристом и режиссером) «кино» неизменно был Л. Лунц, конферировал — Е. Шварц.

723

К. А. Федин.

724

Никитин жил тогда в Петербурге по адресу Эртелев переулок, д. 3, кв. 3.

725

На это Никитин 23 июля 1923 г. ответил: «О Пильняке верно. Чорт с ним».

726

«Восстание вещей». Об этом сценарии 10 июля 1923 г. Лунц писал Серапионам: «Кончаю гигантский и гениальный сценарий. Лидочка <Л. Б. Харитон>, конечно, скажет, что это дрянь: „У вас, Лева, так сценарий написан, что видно будет, как на экране герои говорят с еврейским акцентом“», 14 июля 1923 г. Лунц писал Берберовой: «Кончил гигантский киносценарий. Гениально! Но где продать? Сюжет всемирный! Чудеса техники», а 5 августа — Горькому, жалуясь на болезнь: «Все ж написал большой сценарий. Не знаю, удастся ли пристроить: он очень труден технически для съемки».

727

Черновик: Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 82. С. 163.

728

Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 244.

729

Лев Лунц. Обезьяны идут. С. 278.

730

Новый журнал. Нью-Йорк, 1966. № 83. С. 177.

731

В этом смысле характерен рассказ-пародия Лунца на будущее Серапионов «Хождение по мукам» (Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 247–256), в котором действие происходит в 1932 году и Никитин, бросив литературу, занимается другим делом: на его визитной карточке написано: «Ник. Ник. Никитин. Альфонс».

732

Вопросы литературы, 1993. № 4. С. 257.

733

Н. Никитин. Л. Лунц // Ленинградская правда. 23 мая 1924.

734

Борис Пильняк. Мне выпала горькая слава… Письма 1915–1937. М., 2002. С. 358–359.

735

З. А. Никитину.

736

Л. Б. Харитон.

737

РО ИРЛИ. Р. 1. Оп. 22. № 568. Письмо с такой же шапкой, но более игровое по форме отправил Пильняк писателю И. М. Касаткину 27 декабря 1923 г. с подписями Пильняк и Вогау — соответственно за председателя и за секретаря; примерно в такой же форме 21 ноября 1923 г. он выдал «МАНДАТ» Е. Д. Зозуле, подписав его «Предколпильделис» (Председатель Коломенского Пильняковых Делиш Исполкома).

738

См. его письмо гл. редактору издательства «Время» Г. П. Блоку (Б. Пильняк. Мне выпала горькая слава. М., 2002. С. 254–255).

739

Всем Серапионам была посвящена значительная часть № 3 питерского журнала «Литературные записки» за 1922 г.

740

Е. Шварц. Живу беспокойно. Из дневников. Л, 1990. С. 181, 579.

741

«Полет» напечатал в 1923 году Воронский в московском издательстве «Круг», которым он тогда руководил.

742

И. А. Груздев, узнав об организации журнала «Забой», поехал в Бахмут вместе со Слонимским, однако в газете «Всероссийская кочегарка» его литературные опусы не вызвали большого энтузиазма. Шварц вспоминал: «Свирепый Валь отверг одну за другой статьи Груздева. И в самом деле — академический, литературоведческий тон не шел к газете „Всероссийская кочегарка“. И Миша <Слонимский> был доволен. И со свойственной ему цикличностью мышления повторял, шагая по комнате задумчиво, примерно раз в десять минут: „Я говорил Илье, что в газете ему делать нечего“…» (Шварц. Живу беспокойно. Л. 1990. С. 580).

743

Рассказ «Пес» вошел в книгу Никитина «Бунт. Рассказы» (М.; Пг., Круг. 1923); был напечатан также в берлинском издании альманаха «Серапионовы братья» (в петроградском издании альманаха «Серапионовы братья» был опубликован рассказ Никитина «Дези»).

744

Приятельница Серапионов Л. Б. Харитон.

745

Письма Слонимского Никитину — РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 355.

746

Никитин был членом редколлегии тонкого журнала «Ленинград» (выходил до 1925 года), а затем, по возвращении из эвакуации в 1945 году стал членом редколлегии уже другого тонкого журнала под тем же названием (бывший «Резец») до его закрытия в 1946 году.

747

Имеется в виду подготовка товарищеского суда по обвинению четырех поэтов: Есенина, Орешина, Клычкова и Ганина в дебоширстве и антисемитизме. На состоявшемся в декабре 1923 г. суде с обвинениями выступили Д. Бедный и Л. Сосновский; защиту осуществляли А. Эфрос, В. Львов-Рогачевский и А. Соболь. Есенин обвинения в антисемитизме отверг. Четырем поэтам было вынесено «общественное порицание». (см. например, статьи: Дело четырех поэтов // Известия. 12 декабря 1923; Приговор по делу четырех поэтов // Известия. 15 декабря 1923).

748

Видимо, речь идет об одном из двух сборников рассказов А. Соболя, вышедших в 1923 г.: «Люди прохожие» («Зиф») или «Обломки» («Круг»).

749

Письма Соболя Никитину: РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 363.

750

26 февраля 1925; фотокопия, собрание автора.

751

В статье «Литературное сегодня» Тынянов писал: «… теперь очевидно, что „Серапионовы братья“ могут быть названы разве только „Серапионовыми кузенами…“» (Русский современник. 1924. № 1. С. 292); имела ли эта тыняновская острота хождение в литературных кругах до выхода журнала, или И. Лежнев пришел к ней самостоятельно — остается загадкой.

752

Речь идет о книге Никитина «Сейчас на Западе. Берлин — Рур — Лондон» (Л.; М., 1924), написанной на материале его летней поездки 1923 года в Германию и Англию.

753

РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 290.

754

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 573–574.

755

РГАЛИ. Ф. 2182. Оп. 1. Ед. хр. 543. Л. 12 (об.). Письма Эренбурга Шкапской публикуются в альманахе «Диаспора» (Вып. IV. Париж; СПб., 2002).

756

Вопросы литературы. 2000. № 1. С. 314; с Пильняком Эренбург был в ссоре и в другом письме Полонской сообщал: «Пильняк меня не только ненавидит, но и распространяет обо мне самые мрачные слухи, так что у меня с ним не может быть никаких дел кроме членовредительских» (Там же. С. 308).

757

На посту. 1923. № 1. К. 10.

758

Письмо от 23 августа 1923 г. (Вопросы литературы. 2000. № 2. С. 234).

759

Фотокопия, собрание автора.

760

РГАЛИ. Ф. 2182. Оп. 1. Ед. хр. 543. Л. 40. См. примеч. 79 /В файле — примечание № 755 — прим. верст./.

761

Письма Эренбурга Никитину: РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 401.

762

В качестве пражского адреса Эренбург дает адрес своего друга, литературоведа и лингвиста Романа Осиповича Якобсона (1896–1982).

763

Роман Эренбурга о французской революции «Заговор равных» вышел по-русски в издательстве «Петрополис» (Берлин-Рига) без указания года (видимо, в 1929 г.); в СССР роман полностью был опубликован в 1964 г. в составе собрания сочинений Эренбурга.

764

№ 11, 12 за 1928 год.

765

Имеется в виду книга «10 л. с.».

766

Эренбург смог приехать в СССР только в 1932 г. (с командировкой «Известий»).

767

Псевдоним французского писателя левого толка Мориса Донзеля.

768

Французский издатель.

769

Овадий Герцович Савич (1896–1967) — поэт, прозаик, впоследствии переводчик-испанист, ближайший друг Эренбурга, в те годы жил в Берлине; несколько раз проводил с Эренбургом в поездках летние каникулы; в Прагу приезжал вместе с Эренбургом.

770

С Юрием Николаевичем Тыняновым Эренбург встречался во время всех поездок Тынянова на Запад (в Париже, Берлине и Праге).

771

Берлинское издательство «Малик ферлаг» (его возглавляли братья — приятель Эренбурга писатель Виланд Герцфельде и художник Джон Хартфильд) выпустило несколько антологий советской прозы (последнюю — в 1931 году). Далее речь идет о сборнике новой русской прозы «30 Neue Erzahler des neuen Russland», выпущенной в январе 1929 г. в Берлине, куда вошли произведения и Никитина, и Эренбурга.

772

Книга в издательстве «Земля и фабрика» не вышла.

773

От французского congestion — кровоизлияние.

774

Так Эренбург называл круг русской парижской художественной богемы, обитавшей в районе Монпарнаса.

775

Очерки Эренбурга «В Польше», написанные в результате поездки 1927 года, вошли в книгу Эренбурга «Виза времени» (Берлин, 1930); отдельным изданием не выходили.

776

Видимо, речь идет о статье Никитина «Я и Запад» (1928 г.), которая дважды цитировалась в книге О. Савича и И. Эренбурга «Мы и они» (Берлин. Петрополис. 1931) наряду с трижды цитированной статьей Никитина «Сейчас на Западе» (1928).

777

Роман Никитина, публиковавшийся в «Красной Нови», отдельным изданием вышел в 1930 г. в Зифе и в 1931 г. в Издательстве писателей в Ленинграде; в книге «Мы и они» ссылок на этот роман Никитина нет.

778

Речь идет о намерении Эренбурга переговорить с А. Я. Таировым (их связывали дружеские отношения) во время гастролей Камерного театра в Париже о пьесе Никитина «Линия огня». В 1931 г. пьеса одновременно была поставлена на сценах Камерного театра в Москве и БДТ в Ленинграде; статья Ю. Юзовского о спектакле Камерного театра «Линия огня» многозначительно называлась «Важный этап» (Советское искусство. 13 июня 1931).

779

Этот роман Эренбурга не опубликован в России до сих пор.

780

От французского confrere — собрат, сотоварищ.

781

См.: Илья Эренбург и «Серапионовы братья» / Публикация Б. Я. Фрезинского // Вопросы литературы. 1997. № 2. С. 256–257).

782

РО ИРЛИ. Ф. 732. № 342. Л. 1. Далее цитируются: Лл. 2 и 3.

783

Е. Шварц. Живу беспокойно. Л., 1990. С. 681.

784

Там же.

785

Татьяна Кирилловна Груздева — жена Серапиона; Груздевы всю блокаду прожили в осажденном Ленинграде.

786

Питерский писатель М. Э. Козаков (1897–1954), стал мужем З. А. Никитиной после Никитина.

787

РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 387.

788

О жизни Полонской в эвакуации см. в главе «История одной любви».

789

М. М. Шкапская познакомилась с Эренбургом еще в 1913 г. в Париже.

790

Шкапская — Никитину: РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 396.

791

Речь идет о том, что фронтовики (как и партизаны) сохраняли газетные статьи Эренбурга, который был исключительно популярен в Красной армии в годы войны.

792

Поэт А. А. Прокофьев с 1945 г. был первым секретарем Ленинградской организации Союза писателей СССР.

793

Ида Исааковна Слонимская (урожд. Каплан-Ингель; 1903–1999) — жена М. Слонимского.

794

Сергей Михайлович Слонимский (р. 1932) — сын М. Л. и И. И. Слонимских, композитор.

795

О. М. Брик скончался в Москве 22 февраля 1945 г.

796

Пастернаковские переводы стихов Тараса Шевченко (к 130-летию со дня рождения) и Николоза Бараташвили (к 100-летию со дня рождения) были напечатаны в № 19/20 и № 21/22 журнала «Ленинград» за 1945 г.

797

Пастернак имеет в виду замысел большой своей прозы, к осуществлению которого он приступил зимой 1945/46 годов (роман «Доктор Живаго»).

798

Речь идет о подписанном к печати 9 августа 1945 г. сборнике Никитина «Рассказы разных лет» (15 рассказов 1941–1945 гг.).

799

Отрывки из пастернаковского перевода «Отелло» были напечатаны в № 13/14 «Ленинграда» за 1945 г. под заголовком «Из новых переводов Б. Пастернака» с предисловием Б. Кржевского.

800

РГАЛИ. Ф. 2575. Оп. 1. Ед. хр. 326.

801

Известия. 22 февраля 1922; Замятин в письме Воронскому написал о Городецком и ему подобных: «С этими, вчера голосившими „Боже царя“, а нынче „Интернационал“ — я просто и разговаривать не стану» (De visu. 1992. № 0. С. 14).

802

Правда. 19 сентября 1922.

803

А. Воронский. На стыке. М.; Пг., 1923. С. 74–75.

804

Об этом Никитин писал А. Воронскому — подробнее см. в главе «Почта брата-ритора».

805

Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 246.

806

Из истории советской литературы 1920–1930-х годов. Литературное наследство. Т. 93. М., 1983. С. 561.

807

Отметим, что при переиздании «Горького среди нас» в томе 9 Собрания сочинений Федина в достаточно либеральном 1962 году все написанное о Замятине было изъято за исключением нескольких фраз: «Горький хвалит талант Евгения Замятина и его ум» (С. 159–160), о вечере у профессора Грекова, где «с улыбкой отдыхающего сатира посасывает мундштучок Замятин» (С. 248), и что Серапионами «отлично был изучен иронический Замятин» (С. 277).

808

Здесь и далее книга Федина цитируется по тому 10 его Собрания сочинений (М., 1986. С. 73–74).

809

В главе «Студия „Всемирной литературы“» второй части воспоминаний Полонская, говоря о четырех отделениях студии, упоминает Е. И. Замятина как главу отделения прозы.

810

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 46.

811

М. Слонимский. Книга воспоминаний. М., Л., 1966.

812

«Твое письмо убедило меня окончательно, — писал Слонимский Федину 28 марта 1965 г., — в правильности моего намерения не печатать очерк о Пильняке оторвано от книги. Надеюсь, что в книге он найдет необходимое окружение, его обступят другие люди и голоса. Я не предполагал писать о Пильняке, ибо знал его отдаленно и дружеской близости у нас действительно не было. Но внезапно он вспомнился мне, живой, такой, каким я его знал, и тут я неожиданно, с маху выписал его, как умел» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 24).

813

Г. Файман. И всадили его в темницу // Русская мысль. Париж, 1–7 февраля 1996. № 4111.

814

Г. Г. Ягода стал заместителем председателя ОГПУ в 1924 г.

815

Г. Файман. Указ. соч.

816

Е. И. Замятин. Письмо А. К. Воронскому / Публикация А. Ю. Галушкина // De visu. 1992. № 0. С. 14, 17.

817

См. «Автобиографию» Замятина в: Е. Замятин. Я боюсь. М., 1999. С. 5.

818

Б. Андроникашвили-Пильняк. Два изгоя, два мученика: Б. Пильняк и Е. Замятин // Знамя. 1994. № 9. С. 129.

819

В архиве Слонимского отсутствует.

820

ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 61. Л. 7, 8.

821

Г. Файман. Указ. соч.

822

ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 54. Л. 43–50.

823

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. М., 1986. С. 40.

824

ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 29. Л. 32 (Письмо от 11 сентября 1929 г.).

825

Там же. Л. 33.

826

Публикация И. И. Слонимской // Нева. 1988. № 4. С. 175.

827

Мне сейчас хочется тебе сказать…. Из переписки Бор. Пильняка и Евг. Замятина с Конст. Фединым / Публикация Н. К. Фединой; вступительная статья и комментарий А. Н. Старкова // Литературная учеба. 1990. № 2. С. 82.

828

Литературная учеба. 1990. № 2. С. 83. В письме Замятина были такие строки: «О том, что происходило на общем собрании в Москве — тебе пишет Пильняк. Это было черт знает что — там были прямые подлоги», но, как деликатно отмечает комментатор, «письмо Пильняка за сентябрь 1929 г. в архиве Федина не сохранилось» (С. 93). В любом случае, Федин был хорошо информирован о московских событиях и еще лучше о ленинградских.

829

Там же. С. 83.

830

Там же. С. 94.

831

ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 29. Л. 34.

832

ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 61. Л. 25. (Письмо от 9 сентября 1927 г.).

833

К. Федин. Собр. соч. Т. 12. М., 1986. С. 44.

834

М. Слонимский. Книга воспоминаний. М.; Л., 1966. С. 241, 245, 246.

835

ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 15.

836

Письма Е. Замятина К. Федину / Публикация Н. К. Фединой и Л. Ю. Коноваловой // Русская литература. 1998. № 1. С. 104.

837

«Замятин во время пребывания своего в Праге сделал больше, чем все те, кто до сих пор выступал в роли культурных посредников Чехо-Словакии и СССР и кто остался, однако, чуждым чехо-словацкой культурной жизни», — написала газета, имея в виду выступления в Праге А. Безыменского и А. Тарасова-Родионова.

838

О реакции на эти выступления «Литературной газеты» интеллигентных литераторов (слава богу, не «живших большими масштабами эпохи») можно судить по дневникам И. М. Басалаева, назвавшего статьи М. Скачкова «издевательскими фельетонами» (см.: Минувшее Вып. 19. М.; СПб., 1996. С. 469).

839

Русская литература. 1998. № 1. С. 105.

840

Там же.

841

ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 17.

842

Т. е. после роспуска 23 апреля 1932 г. РАППа, одним из лидеров которого был Л. Авербах.

843

Литературная учеба. 1990. № 2. С. 84.

844

Р. Гуль. Я унес Россию. Т. 1 Россия в Германии. М., 2001. С. 341.

845

Рассказ И. М. Гронского (1894–1985) записан Вяч. Нечаевым (Минувшее. Вып. 16. М.; СПб, 1994. С. 106–107).

846

Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М., 1999. С. 213.

847

ЦГАЛИ СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 46, 47. В фонде Павленко в РГАЛИ хранится лишь одно письмо к нему И. И. Слонимской от 8 октября 1938 г. (Ф. 2199. Оп. 3. Ед. хр. 166).

848

К. Чуковский. Дневник 1901–1929. М., 1991. С. 210.

849

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 90.

850

Там же.

851

«Счастье литературы». Государство и писатели. М., 1997. С. 226–227.

852

Там же.

853

Воспоминания о Н. Тихонове. М., 1986. С. 146.

854

И. Эренбург. Собр. соч.: В 8 т. Т. 8. М., 2000. С. 40.

855

Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. М., 1997. С. 188.

856

Г. Белая. Дон-Кихоты 20-х годов. М., 1989. С. 340, 342, 351.

857

С. Липкин. Жизнь и судьба Василия Гроссмана. М., 1990. С. 7.

858

Отмечу попутно, что Илья Эренбург, очень чуткий тогда к «литшабесгойству», как он называл выполнение «госзаказа», похвалил «Лавровых» в письме к их автору, но потом ни словом не обмолвился о «Клешневе».

859

М. Слонимский. Книга воспоминаний. Л.,1966. С. 232.

860

Художественный критик Абрам Маркович Эфрос (1888–1954) был активным деятелем ВССП еще до прихода туда Павленко.

861

Роман Л. М. Леонова (1930).

862

Роман М. С. Шагинян (1930–1931).

863

Иванов.

864

5 сентября 1931 «Литгазета» напечатала статью критика Давида Хаита «О тучах на безоблачном небе», посвященную творческой дискуссии в ВССП.

865

Критик Виктор Викторович Гольцев (1901–1955) откликался рецензиями на все книги Павленко.

866

Очерки Б. Пильняка о Таджикистане (впервые печатались в «Известиях» № 281 (11 окт.), 288 (18 окт.), 294 (24 окт.), 296 (26 окт.), 312 (13 нояб.) и 328 (29 нояб.) за 1930 г.; резко критиковались в статье «Пильняк в роли краеведа» (Литературная газета, 10 июня 1931).

867

Речь идет о развязанной в 1929 г. кампании травли Б. Пильняка за публикацию в берлинском издательстве «Петрополис» повести «Красное дерево», впоследствии вошедшей в роман «Волга впадает в Каспийское море», опубликованный в СССР.

868

Литературное объединение Красной Армии и Флота.

869

Артемий Багратович Халатов (1894–1938) — влиятельный издательский деятель, член коллегии Наркомпроса, председатель правления Госиздата.

870

Леопольд Леонидович Авербах (1903–1937) — генеральный секретарь РАПП.

871

Наум Натанович Рабичев (1898–1938) — влиятельный издательский деятель, директор Партиздата.

872

Матвей Самойлович Погребинский (1895–1937) — крупный деятель ГПУ-НКВД, занимавшийся проблемой перевоспитания преступников; автор книги «Трудовая коммуна ОГПУ» (1928), вышедшей с предисловием Горького; застрелился в разгар террора, оставив откровенное письмо Сталину, в котором писал: «Одной рукой я превращал уголовников в честнейших людей, а другой был вынужден, подчиняясь партийной дисциплине, навешивать ярлык уголовников на благороднейших революционных деятелей нашей страны» (см.: А. Орлов. Тайная история сталинских преступлений. СПб, 1991, С. 196; см. также: Вяч. Вс. Иванов. Почему Сталин убил Горького? // Вопросы литературы. 1993. Вып. I. С. 111–112).

873

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 53. Приводятся по этому фонду.

874

Центральный Черноземный округ; возглавлял его тогда И. М. Варейкис (1894–1938), любивший общаться с писателями; Павленко также часто ездил к Варейкису.

875

Алексей Иванович Стецкий (1896–1938) — в 1930–1938 гг. зав. Агитпропом ЦК ВКП(б).

876

Павел Иванович Лебедев-Полянский (1881–1948) — в 1921–1930 гг. начальник Главлита.

877

Б. Волин (Борис Михайлович Фрадкин; 1886–1957) — партийный публицист, напостовский критик; начальник Главлита.

878

В архиве главного редактора ИПЛ Г. Э. Сорокина хранятся 2 письма к нему Э. Триоле, связанные с изданием ее книги «Бусы» (1933). В первом Триолс сообщает, что оставила Фадееву рукопись романа для корректуры, во втором делает следующее заявление касательно «деятельности» ответственного редактора книги писателя М. Чумандрина: «Абсолютно возмущена тем, что мой „ответственный редактор“ позволяет себе, не предупредив меня, вырезать из книжки целые страницы, руководствуясь при этом только своим весьма сомнительным вкусом. По этим сокращениям довольно интересно проследить, как нужно писать плохие книги: все, что в ней было хоть сколько-нибудь ценного, уничтожено, осталось то, что совершенно бездарно-серое. Конечно, речи не может быть, чтобы пустить книгу в таком виде… Повторяю, что сокращения сделаны не по линии идеологической, а по линии художественной! Ну знаете ли… Словом, Фадеев просмотрел работу Чумандрина и взял себе уладить дело без скандала… После всего выше сказанного охоты писать у меня осталось мало. Пускай пишет Чумандрин и за себя и за меня…» (РО ИРЛИ. Ф. 519. № 188. Л. 2). Вскоре Э. Триоле бросила русскую прозу и стала писать по-французски.

879

См.: Звезда. 1997. № 8.

880

Слонимский М. Книга воспоминаний. Л., 1966. С. 243.

881

Мандельштам Н. Воспоминания. М., 1989. С. 225.

882

1932 г., когда принималось решение о роспуске РАППа.

883

Вопросы литературы. 1991. № 5. С. 156.

884

Там же. С. 161. Упомяну к месту и рассказ Фадеева Зелинскому, как они с Павленко доносили Сталину на Берию и что из этого проистекло — см.: Там же. С. 167–68.

885

И. Эренбург. Собр. соч.: В 8 т. Т. 8. М., 2000. С. 41.

886

А. Кондратович. Новомирский дневник. М., 1991. С. 40.

887

Образы дел великих (две колонки с рефреном «Мы проголосуем за Сталина») // Правда. 14 октября 1937.

888

Вопросы литературы. 1993. № 1. С. 115–116.

889

История гражданской войны.

890

История фабрик и заводов.

891

Петр Петрович Крючков (1889–1938) — секретарь Горького, расстрелян по обвинению в его убийстве.

892

Жена Павленко, скончавшаяся после родов 3 июня 1936 г.

893

См.: Н. Мандельштам. Воспоминания. М., 1989: В. Шенталинский Рабы свободы. М., 1995. С. 225–237.

894

См. Э. Герштейн. Мемуары. СПб, 1998. С. 65; В. Шенталинский. Рабы свободы. М., 1995. С. 231.

895

Результат дорожной травмы в Париже (о поездке четырех советских поэтов в Париж и Лондон в 1936 г. см.: Б. Фрезинский. За кулисами триумфа // Русская мысль. 1997. № 4194, 4195).

896

См. статью «Павленко и Эйзенштейн» в книге: В. Шкловский. За 60 лет. М., 1985. С. 204–205.

897

В 1936 г. вышла книга Шкловского «Марко Поло».

898

Н. Мандельштам. Воспоминания. М., 1989. С. 331.

899

Иванов.

900

Вильям Иванович Сваакер — герой повести Федина «Трансвааль» (1925–1926), владелец мельницы, кулак.

901

Владимир Петрович Ставский (1900–1943) — прозаик, после смерти Горького генеральный секретарь ССП.

902

Так звали в семье Ивановых сына — Вячеслава Всеволодовича (р. 1929), будущего филолога.

903

Реабилитация. Политические процессы 30–50-х годов. М., 1991. С. 132.

904

Инн. Басалаев. Записки для себя // Минувшее. Вып. 19. М.; СПб., 1996, с. 437–438. «Представляю вежливую, застенчивую улыбку сидящего тут же Слонимского», — комментирует эту историю мемуарист. Отметим, что запальчивая реплика О. Э. не помешала обидчивому и памятливому Слонимскому впоследствии считать Мандельштама своим «любимым поэтом» — свидетельство С. М. Слонимского (Невское время. 26 ноября 1997).

905

Например, статья А. Селивановского «Поэт и революция» о Пастернаке (Литературная газета. 5 декабря 1932) существенно доброжелательнее предыдущих опусов критика.

906

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 81.

907

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 2.

908

РО ИРЛИ. Ф. 521. Оп. 1. № 18. Работники рукописного отдела, не вникая в суть трудов молодого писателя и не спросясь его, датировали эту работу 1926 годом, хотя ее содержание относится к 1925–1928 годам. Далее указываются лишь номера листов рукописи.

909

Л. 68 (об.).

910

Л. 115 (об.).

911

Л. 345 (об.).

912

Л. 347.

913

Л. 173.

914

Л. 38.

915

Л. 184.

916

Л. 121 (об.), 200 (об.).

917

Л. 123.

918

Л. 68.

919

Л. 173.

920

Л. 168.

921

Л. 177 (об.).

922

Л. 177 (об.).

923

Л. 190.

924

Л. 362.

925

Первый съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., 1934. С. 166.

926

По данным журнала записи лиц, принятых Сталиным, Павленко был на приеме у Сталина всего два раза: 31 мая 1933 г. (вместе с девятью другими писателями) и 31 января 1939 г. с Фадеевым (см.: Власть и художественная интеллигенция. М., 1999. С. 689, 690); встречался он с «отцом народов» и на коллективных встречах писателей у Горького и, возможно, в составе Комитета по Сталинским премиям.

927

Л. Аронштам — зам. командующего войсками и начальник Политуправления Особой Краснознаменной Дальневосточной Армии.

928

Василий Константинович Блюхер (1890–1938) — маршал Советского Союза, с 1929 г. командующий Особой Краснознаменной Дальневосточной Армией.

929

Лев Захарович Мехлис (1889–1953) — в 1920-е годы один из секретарей Сталина, в 1930–1937 гг. редактор «Правды», с 1937 г. — начальник Главного политического управления Красной армии.

930

Ян Борисович Гамарник (1894–1937) — с 1929 начальник Главного политического управления Красной армии.

931

Климент Ефремович Ворошилов (1881–1969) — маршал Советского Союза, с 1925 г. нарком обороны.

932

Намек на Сталина.

933

«Анабасис» — произведение древнегреческого писателя и историка Ксенофонта — рассказ о походе Кира Младшего и возвращении греческого отряда на родину.

934

Борис Маркович Таль (1898–1938) — зам. заведующего Агитпропом ЦК ВКП(б).

935

Павел Федорович Юдин (1899–1968) — партийный и литературный деятель, советский философ, в 1932–38 гг. директор Института красной профессуры.

936

РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 2. Ед. хр. 1089. Л. 112–113. На письме надпись: «16 VI 36. Тов. Вишневскому: В очередных номерах печатаем роман Павленко».

937

С. Поварцов. Причина смерти — расстрел. М., 1996. С. 104.

938

П. Павленко. Кавказская повесть. М., 1958. С. 3.

939

Т. е. в журнале «Звезда», членом редколлегии которого был М. Слонимский; в № 12 за 1936 «Звезды» в планах на 1937 г. было объявлено: «Павленко. Роман о Шамиле», но роман не напечатали и в планах на 1938 г. не объявляли.

940

В № 12 «Знамени» в планах на 1937 г. объявили: «Павленко. Шамиль, роман», но вместо «Шамиля» напечатали в № 12 сценарий Павленко «Русь» (совместно с С. М. Эйзенштейном); в планах на 1938 г. «Шамиль» не значился.

941

РО ИРЛИ. Ф. 519. № 147. Л. 6.

942

П. Павленко. Шамиль. Махачкала, 1990. С. 216.

943

Литературный фронт. М., 1994. С. 38.

944

Там же. С. 38–39.

945

К. Чуковский. Дневник 1930–1969. М., 1994. С. 227.

946

РО ИРЛИ. Ф. 519. № 147. Л. 6.

947

Октябрь. 1943. № 8–9.

948

Вопросы литературы. 1987. № 11. С. 223.

949

М. Слонимский. Книга воспоминаний. Л., 1966. С. 243, 237, 246.

950

Письма И. Г. Эренбурга к Е. Г. Полонской. / Вступительная статья, публикация и комментарии Б. Я. Фрезинского // Вопросы литературы. 2000. № 1. С. 284–330; 2000. № 2. С. 231–290.

951

Письма Е. Г. Полонской родителям, её неопубликованные стихи, воспоминания и дневниковые записи, сё переписка с П. Н. Медведевым, М. С. Шагинян, М. М. Шкапской и М. Н. Киреевой (Левиной), а также варианты воспоминаний М. Н. Киреевой предоставлены покойным сыном Е. Г. — М. Л. Полонским.

952

В воспоминаниях Е. Г. Полонская спутала её со знаменитой парижской Тургеневкой.

953

Наташа — партийная кличка М. Н. Левиной (в первом замужестве Пумпянской, во втором — Киреевой); в своих поздних воспоминаниях М. Н. Киреева датирует свой приезд в Париж концом 1908 г.; рассказывает она, как не сразу смогла разыскать Лизу, у которой как раз гостила мать, устроившая ей новое жилье на рю Ги де ла Бросс, куда вскоре переселилась и Наташа (Окончательный вариант воспоминаний М. Н. Киреевой см.: Вопросы литературы. 1982. № 9. С. 147); Е. Г. Полонская, которая знала Наташу еще по общей работе в питерских Песках, пишет, что Петербургский комитет большевиков дал Наташе адрес лизиной матери, которая и сообщила ей, где в Париже найти Лизу; датой приезда Наташи в Париж Е. Г. считала январь 1909 г., когда они увиделись в Париже. На письме Е. Г. к матери (февраль 1909 г.) есть наташина приписка, свидетельствующая о том, что она и Ш. И. Мовшенсон были знакомы.

954

Комсомольская летопись. М., 1927. № 5–6. С. 75.

955

В письме к матери в 1909 г. она даже называет себя взбалмошной.

956

Лиза была крупной девушкой и в этом смысле не вписывается в ряд обычных эренбурговских привязанностей (вторым исключением была рослая Ядвига Соммер в Киеве 1919 года).

957

Гуверовский центр (США): сообщено Дж. Рубинштейном.

958

Вопросы литературы. 1982. № 9. С. 147, 148.

959

Там же. С. 154.

960

Послевоенные письма Полонской Эренбургу здесь и далее цитируются по подлинникам — РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 2055, 2056.

961

Вопросы литературы. 1982. № 9. С. 146. В варианте 1963 г. было еще упоминание И. Э., провожавшего на вокзале (вместе с Лизой и еще двумя приятелями) Наташу в Россию весной 1909 г.

962

Вопросы литературы. 1982. № 9. С. 145.

963

Поэтесса Н. Львова была, так же, как Эренбург, участницей московской социал-демократической организации учащихся; Эренбург с ней дружил, но это был не роман.

964

И. Эренбург. Собр. соч.: В 8 т. Т. 6., М., 1996. С. 413. При ссылках на это издание далее приводятся только номер тома и страницы.

965

Вечерняя Москва. 13 и 15 августа 1960.

966

6, 413.

967

6, 424.

968

См. об этом: Валерий Брюсов и его корреспонденты. Кн. 2. Литературное наследство. Т. 98. М., 1994. С. 515.

969

Сухое печенье (франц.).

970

М. Н. Киреева (Левина).

971

См. об этом: 3, 526 и 6, 408.

972

След этого путешествия — упоминание о поездке в Фьезоле (возле Флоренции) в стихах Эренбурга 1922 года (по возобновлении письменной связи с Полонской), и в надписи Эренбургу на её второй книжке стихов «Под каменным дождем» (1923).

973

Ш. И. волновалась, что дочь ничего не пишет об отношениях с Ильей; убоявшись, не определилась ли Лиза в больницу, она даже телеграфировала её квартирной хозяйке, за что в письме Лиза в сердцах назвала мать «неугомонной».

974

См.: 6, 414–415, 602–604.

975

3, 532.

976

6, 415.

977

Первое опубликованное стихотворение Эренбурга «Шел я к тебе» — в № 5 тонкого журнала «Северные зори», который вышел 8 января 1910 г., затем масса стихов в журналах и в «Студенческой газете».

978

См. нашу статью «Парижские журналы Ильи Эренбурга. 1909–1914» (Русская мысль. Париж. № 4132–4134, июль 1996).

979

См. воспоминания Г. Е. Зиновьева (Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 166).

980

6, 416.

981

В аналогичном случае, в Киеве 1919 года Эренбург говорил одной «даме своего сердца», вспоминая Париж десятых годов: «Уж на что я Катю любил, а и то целовал других» (записи воспоминаний Б. А. Букиник; архив автора).

982

6, 443.

983

Видимо, имеется в виду книга стихов О. Лешинского «Серебряный пепел» (Париж. «Гелиос», 1914).

984

Поэты Франции. 1870–1913 / Переводы И. Эренбурга. Париж, изд. Гелиос, 1914.

985

Это типично немецкая фамилия, возможно, Е. Г. взяла этот псевдоним случайно, вспомнив что-то из своей берлинской жизни 1906 года; но может быть ей попались первые стихи Эрнста Бертрама, опубликованные в 1913 г. (сообщено Д. Шенк), и она избрала фамилию этого поклонника Ницше в качестве своего псевдонима сознательно.

986

Об этом см.: 6, 418–419; и статью Эренбурга «У Франсиса Жамма» (Новь. 26 февраля 1914).

987

Катя с Ириной и Т. И. Сорокиным вернулась раньше Эренбурга; он приехал в июле 1917 г. и разыскал их в Петрограде.

988

В рецензии на книгу Полонской «Знаменья» (Новая русская книга. Берлин, 1922. № 3. С. 9).

989

Из стихотворения «Не страшно ли, что мы забудем всё…» (1921).

990

Диаспора. Вып. IV. Париж — СПб, 2002.

991

На неё потом тоже была рецензия Эренбурга (Новая русская книга. 1922. № 7).

992

Новые поэтессы // Гелиос, Париж. 1913. № 2.

993

Новая русская книга, Берлин, 1922. № 3. С. 8–9.

994

Отметим, что сам Эренбург отдал некоторую дань стихам еврейской темы в сборниках 1911–1912 гг.; он вернулся к ней лишь в годы Холокоста. Полонская, напротив, уделяла ей внимание в начале 1920-х годов и не возвращалась потом.

995

В том году кратковременно, но пылко Эренбург был увлечен конструктивизмом, отсюда его попытка трактовать стихи Полонской как прославление «вещи».

996

Строка из стихотворения Эренбурга «Где солнце, как желток…» (1922).

997

Дети, родившиеся у женщин, которых Эренбург прежде любил, его всегда интересовали — чувствуется в этом нечто большее, чем простое любопытство, может быть, даже скрытая боль.

998

Филологические записки. Вып. 10. Воронеж, 1998. С. 214.

999

Видимо, реакция на фразу Полонской, спровоцированную книгой Шкловского «Zoo или Письма не о любви».

1000

Эрколе Бамбучи — персонаж романа «Хулио Хуренито», здесь имеется в виду А. Таламини.

1001

Знаменитая натурщица из «Ротонды».

1002

Письмо от 15 мая 1926; предоставлено М. Л. Полонским.

1003

Делясь с Полонской замыслом этого, отчасти автобиографического, романа, Эренбург первоначально называл его «Отчаяние Ильи Эренбурга».

1004

Крытый винный рынок в Париже неподалеку от Ботанического сада.

1005

Видимо, имеется в виду стихотворение «Встреча», вскоре включенное в третью книгу стихов Полонской «Упрямый календарь» (1929 г.).

1006

Е. Шварц. Живу беспокойно. Л., 1990. С. 292–293. Приведены в «портрете» Полонской.

1007

Роман Эренбурга (с аллюзиями) о финале Великой французской революции — «Заговор равных».

1008

Вечерняя Красная газета, 17 марта 1933. Рисунки Б. Антоновского.

1009

Здесь и далее письма Е. Г. Полонской к М. М. Шкапской цитируются по подлинникам: РГАЛИ. Ф. 2182. Оп. 1. Ед. хр. 437.

1010

Вопросы литературы. 1987. № 12. С. 176; напечатано неточно, здесь исправлено.

1011

Судя по тому, что это письмо сохранилось в архиве Полонской, она не дала ему ходу, считая, что и так уже сё положение в Перми нормализовалось.

1012

И. Эренбург. Наше место // Биробиджанская звезда. 11 августа 1943; статья о заслуженном месте евреев за столом грядущего трибунала над фашизмом. В центральных газетах не печаталась и не входила в сборники военных статей Эренбурга; в Биробиджане цензура статью пропустила.

1013

8, 114.

1014

Мораль истории // Известия, 1 декабря 1945.

1015

Девушки из универмагов, у которых в полдень (midi) обеденный перерыв.

1016

Намек на то, что в Москве (в отличие от Парижа) Музей современного искусства, в котором были представлены полотна импрессионистов, в 1948 г. закрыли.

1017

Л. М. Козинцева-Эренбург (1899–1970) — художница, ученица А. А. Экстер и А. М. Родченко, была двоюродной племянницей Эренбурга.

1018

Об этом см. мою статью в «шведском» номере журнала «Всемирное слово» (СПб., 2002. № 15).

1019

Это была первая в СССР статья о поэте: И. Эренбург. Поэзия Марины Цветаевой // Литературная Москва. Сб. второй. М., 1956.

1020

Необходимые объяснения // Литературная газета, 9 и 12 февраля 1957: в 7-й книге мемуаров Эренбург писал, что эта статья по существу была обращена к левой интеллигенции Запада в попытке воспрепятствовать срыву культурных контактов СССР с Европой, вызванному советской акцией в Венгрии в 1956 г.

1021

В те годы главный редактор «Литературной газеты», один из самых рьяных сталинистов, антагонист Эренбурга.

1022

Статья «Импрессионисты» была набрана для третьего выпуска «Литературной Москвы», который запретили, рассыпав набор: опубликована в книге Эренбурга «Французские тетради» (М., 1958).

1023

Уроки Стендаля // Иностранная литература. 1957. № 6. Об официальных и неофициальных откликах на эту статью см.: Вопросы литературы. 1995. Вып. III. С. 293–304.

1024

Возможно, Эренбург это высказывал до войны; его последующие статьи, стихи и мемуары этого не подтверждают.

1025

Аббревиатура от Sex Appeal (сексапильность).

1026

См. об этом: Вопросы литературы. 1999. № 3, с. 293–296.

1027

Имеется в виду конгресс за мир и разоружение, проходивший в Москве в июле 1962 г.

1028

Кинорежиссера Григория Михайловича Козинцева (1905–1973); в Комарове у него была дача.

1029

Имеется в виду В. А. Каверин или К. Г. Паустовский.

1030

Предел возраста (франц.).

1031

В состоянии приостановленности, инерции (франц.).

1032

В Ленинграде был международный симпозиум писателей, на который Эренбург, после его травли, отказался поехать. Тогда Хрущев принял его в Кремле, признал, что был неправ, обещал, что Эренбурга будут отныне печатать без всякой цензуры и, хотя симпозиум уже шел, Эренбург прилетел в Ленинград. Его выступление на симпозиуме было сразу же опубликовано в «Литературной газете».

1033

Памяти А. Г. Мовшензона <так! — Б.Ф> // Театр. 1965. № 10. С. 116.

1034

В рабочей тетради Е. Г. Полонской стихотворение датировано июлем 1966 г. (Сообщено М. Л. Полонским).

1035

Кроме письма Лунца; оно опубликовано — см.: Елизавета Полонская и Лев Лунц / Вступительная заметка и публикация Б. Фрезинского // Вопросы литературы. 1995. № 4. С. 311–325. Ниже написание дат во всех письмах унифицировано.

1036

Вопросы литературы. 1995. № 4. С. 311.

1037

Статья была написана для несостоявшегося литературного журнала «Ирида» (под ред. А. Г. Фомина). Рукопись статьи — РО ИРЛИ. Ф. 568. Оп. 1. № 125.

1038

Вопросы литературы. 2000. № 1. С. 329–330.

1039

Серапионовские оды Полонской см.: Вопросы литературы. 1993. № 6. С. 356–362.

1040

29 декабря 1923 года Полонская писала Лунцу: «Я не забыла, что мы с вами пили на ты, но полагаю, что „ратификация“ еще не последовала. Но я вас люблю и „на Вы“» (Новый журнал. 1966. № 83. С. 133).

1041

В первом письме Полонской Лунцу говорилось: «Ужасно была огорчена вашей болезнью и тысячу раз собиралась писать вам… но по малодушию и лени ничего не вышло» (Новый журнал. 1966. № 82. С. 177).

1042

Шарлотта Ильинична Мовшенсон (1861–1946); Михаил Львович Полонский (1916–1995); Александр Григорьевич Мовшенсон (1895–1965) — театровед, в 1920-е годы преподавал в Институте сценических искусств; в домашнем архиве А. Г. Мовшенсона хранилась рукопись его неопубликованной статьи «Лунц-драматург (1924–1925)» (сообщено М. Л. Полонским).

1043

В Гамбурге Лунц написал пьесу «Город Правды», задуманную еще в России. В ответ на вопрос Полонской об этой пьесе Лунц прислал ей рукопись. «Ваш „Город Правды“ очень понравился Сергею Радлову, которому я дала его читать… — писала Полонская Лунцу 20 мая 1924 г., когда его уже не было в живых. — Радлов хочет ставить его в Народном Доме. Отвечайте, согласны ли?» (Новый журнал. 1966. № 83. С. 178). Пьеса впервые напечатана в «Беседе» (1924. № 5). Реализовать замысел новой пьесы Лунц уже не смог.

1044

Речь идет о запрещении спектакля по пьесе Лунца «Вне закона» в питерском Александринском театре. Полонская писала Лунцу 29 декабря 1923 г.: «Здесь все огорчены снятием „Вне закона“. Особенно Вивьен, который говорит, что всю жизнь мечтал о такой роли» (Новый журнал. 1966. № 83. С. 133).

1045

Карл Хейнц Мартин (1888–1948) — немецкий режиссер и театральный деятель.

1046

В третью годовщину Серапионовых братьев 1 февраля 1924 года Полонская писала Лунцу: «В будущем году встретим этот день вместе, и я напишу Вам медицинское свидетельство о том, что Вы здоровы и пригодны к военной службе…» (Новый журнал. 1966. № 83. С. 159).

1047

Видимо, речь идет о сестре матери Полонской Софье Ильиничне Мейлах-Финн (?-1941), получившей в Париже в возрасте двадцати двух лет степень доктора медицины, человеке очень деятельном, много занимавшемся благотворительностью.

1048

Антон Исаакович Шварц (1896–1954) — известный чтец, кузен писателя Евгения Львовича Шварца.

1049

Речь идет о сборнике сказок и песен «Волшебный рог мальчика» в обработке немецкого писателя-романтика Клеменса Брентано (1778–1842).

1050

Артур Закгейм (1886–1931?) — немецкий режиссер и театральный деятель.

1051

Яков Самсонович Хачатрянц (?-1960) — муж М. С. Шагинян, о котором Серапионы были наслышаны, но впервые увидели его в 1924 году, когда он приехал в Петроград.

1052

Из стихотворения «Разве жить без русского простора…» («Брага»).

1053

Видимо, от слова Веня — имя В. А. Каверина, мастера сюжетной прозы.

1054

Надпись связана с воспоминаниями о совместной поездке в Грузию в 1924 г.

1055

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., 1934. С. 505.

1056

Имеется в виду ленинградское наводнение 1924 года.

1057

Слонимский.

1058

Груздев.

1059

Строки о графе Хвостове («поэт, любимый небесами») из поэмы Пушкина «Медный всадник».

1060

Поэма «Красные на Араксе», написанная в Армении; Араке — правый приток Куры, текущий частично по границе с Турцией и Ираном.

1061

После того, как второй сборник К. Вагинова «Петербургские ночи», подготовленный им в 1922 г., выпустить не удалось, друзья поэта решили сообща помочь ему в издании книги. 19 декабря 1924 г. М. М. Шкапская записала в своем Дневнике (почти тихоновскими словами): «Дали вчера Аннибалову клятву, что в 1925 году должна выйти книга Костиных стихов во что бы то ни стало. Антон <Шварц?> будет искать мецената, а мы через Союз денег. В крайнем случае — хоть по подписке» (сообщено А. Л. Дмитренко). В итоге книга стихов К. Вагинова без названия и без указания издательства на деньги друзей поэта вышла тиражом 500 экз. в марте 1926 года.

1062

Поэма «Дорога» о поездке в Грузию была завершена в ноябре 1924 г.

1063

Мартирос Сарьян (1880–1972) — художник, Грикор Чалхушьян (1861–1931) — общественный деятель, юрист, Егише Чаренц (1897–1937) — поэт; Аршалуйс — армянское, преимущественно женское имя — кого имеет в виду Тихонов, неизвестно.

1064

Полонская, путешествовавшая по Грузии вместе с Тихоновым, вернулась в Ленинград раньше его.

1065

М. Л. Слонимский провел в Геленджике лето 1924 г.

1066

Михаил Львович Полонский (1916–1995) — сын Е. Г. Полонской; Александр Григорьевич Мовшенсон (1895–1965) — брат Е. Г. Полонской, в 1920-е годы был литературным секретарем Н. С. Тихонова.

1067

Речь, видимо, идет о невышедшем втором выпуске альманаха «Серапионовы братья».

1068

Илья Иванович Садофьев (1889–1965) — питерский пролетарский поэт.

1069

«Русь уходящая» и «Русь советская».

1070

А. Г. Мовшенсон.

1071

М. Л. Полонский.

1072

Ш. И. Мовшенсон.

1073

Петербургская мечеть была заложена в 1910 г. (проект Н. В. Васильева, А. И. Гогена и С. С. Кричинского); мечеть сочетает в себе элементы среднеазиатской архитектуры (широкое использование керамики) с элементами северного модерна (облицовка серым гранитом).

1074

Кинофильм американского режиссера Рауля Уолша (1924 г.).

1075

Павел Николаевич Лукницкий (1900–1973) — поэт, прозаик, биограф Гумилева.

1076

Мария Константиновна Неслуховская (1892–1975) — жена Н. С. Тихонова.

1077

Речь идет о ленинградских гастролях японского театра «Кабуки».

1078

Артемий Багратович Халатов (1894–1938) — в 1930-е годы глава Госиздата.

1079

17 марта 1930 г. «Литературная газета» сообщила о приеме первой ударной бригады писателей (перечень ее открывал Вс. Иванов) зав. Госиздатом А. Б. Халатовым, «по предложению которого писатели-ударники примут участие и отразят в одной из книг открытие туркестано-сибирской железнодорожной магистрали, намечающейся в мае этого года». Поездка писательской бригады предполагалась двухмесячной.

1080

Борис Владимирович Папаригопуло (1899–1951) — драматург, прозаик, друг Е. Г. Полонской и А. Г. Мовшенсона.

1081

Рассказ «Шутники»; вошел в книгу Тихонова «Вечный транзит»(1934).

1082

Летом 1950 г. Е. Г. Полонская гостила в Москве.

1083

Полонская обратилась к Тихонову, побывавшему в 1949 г. в Пакистане, за советом в связи работой над переводами стихов пакистанских поэтов Забура Назара и Фаиза Ахмада Фаиза.

1084

Его очерк «Наша поэзия» был переведен Полонской.

1085

Председатель Иностранной комиссии Союза писателей СССР.

1086

Секретарь Союза писателей, ездивший вместе с Тихоновым в Пакистан.

1087

Работу над романом «Город» о ленинградских градостроителях Полонская начала в 1947–1948 гг.; первоначальная редакция романа, поддержанного внутренней рецензией М. С. Шагинян, была отвергнута издательством. Роман остался незавершенным.

1088

А. Г. Мовшенсон.

1089

Название второй книги стихов Полонской (1923).

1090

Имеется в виду перевод Полонской стихотворения Киплинга «Мандалей» (1890) из книги «Баллады казармы».

1091

Река в Бирме, на берегах которой расположен город Мандалай.

1092

Сорокалетие Октябрьской революции.

1093

В. А. Луговской скончался в Ялте 5 июня 1957 г.

1094

Ида Исааковна Слонимская (урожд. Каплан-Ингель; 1903–1999) — жена М. Л. Слонимского.

1095

М. Л. Слонимский.

1096

Слонимские и Полонская в это время жили под Ленинградом, в Комарове, в Доме творчества Союза писателей.

1097

Михаил Иванович Котов (1914-?) — журналист, ответработник Советского комитета защиты мира.

1098

Воспоминания Полонской о поездке вместе с Тихоновым в Грузию в 1924 г. (Встречи // Нева. 1966. № 1. С. 184–190).

1099

Литературная группа поэтов, в которую входили Т. Табидзе, П. Яшвили и Г. Леонидзе.

1100

Воспоминания Полонской о Зощенко были напечатаны в «Ученых записках» Тартуского университета в 1963 г. (Выпуск 139. Труды по русской и славянской филологии. № 6. С. 379–389) по инициативе Ю. М. Лотмана.

1101

45-я годовщина Серапионовых братьев.

1102

Неточная цитата из стихотворения Пушкина «19 октября» (1825).

1103

В. А. Каверин.

1104

Четвертый Всесоюзный съезд советских писателей состоялся в мае 1967 г.

1105

В Ленинграде в конце 1966 года Тихонов отмечал свое семидесятилетие.

1106

Первая строка стихотворения без названия; включено в неизданную книгу Вагинова «Петербургские ночи» (1922); напечатано в альманахе «Абраксас» (1922. Вып. 1. С. 48).

1107

Речь идет о резком ухудшении советско-китайских отношений в пору «культурной революции» в Китае.

1108

Год пятидесятилетия Октябрьской революции.

1109

«К моим читателям» — предисловие к книге Е. Полонской «Избранное» (М.; Л., 1966. С. 8).

1110

Речь идет о поэзии Н. А. Некрасова, изучению которой Чуковский посвятил почти всю жизнь.

1111

Текст неопубликованного стихотворения Полонской, как и тексты последующих писем К. И. Чуковского предоставлены мне покойным М. Л. Полонским.

1112

Издательством «Радуга» (1922–1930) владел Л. М. Клячко; детские книги, которые оно выпускало, отличали высокий литературный (текст) и художественный (иллюстрации) уровень. В 1923 г. «Радуга» выпустила книжку детских стихов Е. Полонской «Зайчата» в оформлении А. Радакова, переиздав её в 1924 г. с рисунками Ю. Хржановского, и дважды в 1926 г. с рисунками В. Сварога.

1113

Рыжкина М. Н. (псевдоним Памбэ) — поэтесса, переводчица, занималась в семинаре Лозинского, работала во «Всемирной литературе»; К. И. Чуковский вспоминает её в «Чукоккале» (М., 1979. С. 228). — подробнее о ней см.: Минувшее. Вып. 13. 1993. С. 355–456.

1114

Книжка стихов Е. Г. Полонской «Детский дом» (М., 1928).

1115

Ученица К. С. Петрова-Водкина Анна Максимовна Ефимова (1897–1962) иллюстрировала две детские книжки Полонской: «Про очаг да ясли и пирог на масле» (1927) и «Детский дом» (1928) — последняя была издана ею совместно с Полонской.

1116

В доме Мурузи (Литейный пр. 24) в 1919 г. открылась литературная Студия при издательстве «Всемирная литература», где у К. И. Чуковского и Н. С. Гумилева занималась Е. Полонская.

1117

Оттиск воспоминаний Е. Г. Полонской из «Ученых записок» Тартуского университета (Выпуск 139. С. 379–389).

1118

А. Г. Мовшенсон.

1119

Елизавета Полонская. Избранное. М.; Л., 1966. Книга избранных стихов, посвященная памяти брата, открывалась предисловием «К моим читателям», где, в частности, говорилось и о Студии: «Литературной критике и технике перевода учил нас Корней Иванович Чуковский, талантливейший журналист, чье острое перо досаждало тогда многим пошлякам от литературы…».

1120

«Люблю тетрадь с косыми в три линейки…» (1958).

1121

Смерть А. Г. Мовшенсона в 1965 г.

1122

В 1965 г. умер сын Чуковского Николай Корнеевич.

1123

РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 2056. Л. 11.

1124

Виктор Борисович и Василиса Георгиевна Шкловские.

1125

См.: В. Шкловский. Гамбургский счет. М., 1990. С. 186–187.

1126

Под псевдонимом Джим Доллар Шагинян напечатала свой роман «Месс-Менд».

1127

Текст предоставлен М. Л. Полонским.

1128

Поселок строителей одноименной гидростанции в Армении в ущелье на берегу реки Дзорагет.

1129

Рабоче-крестьянская инспекция — Наркомат контроля в СССР в 1920–1934 годы.

1130

Писательница Ольга Дмитриевна Форш (1873–1961).

1131

Андрей Белый с женой дважды посещал Армению — в июне 1918 и в мае 1929 г.; см. его книгу «Армения» (Ереван, 1985); М. С. Шагинян связывало с А. Белым двадцатилетнее знакомство и дружба.

1132

Клавдия Николаевна Васильева-Бугаева (1886–1970) — жена Андрея Белого; ей принадлежат воспоминания о тогдашнем пребывании в Армении «Поездка на Кавказ» (Литературная Армения. 1971. № 6). В ответном письме 27 августа 1928 года Полонская, знавшая К. Н. Бугаеву по Коктебелю 1924 г., писала: «Клавдия Николаевна, о которой ты мне сообщаешь, умная женщина, но недостаточно фривольна. А фривольность в жизни необходима. Бедный Андрей Николаевич (Белый — Б.Ф.) от этого очень страдает, хотя такие горные вершины ему на пользу. Я только что перечла „Чудака“ и „Москву под ударом“. Какие замечательные книги! Они вроде душа Шарко тебя хлещут».

1133

Ида Исааковна Слонимская.

1134

Магдалина Сергеевна Шагинян (1890–1961) — художница, сестра писательницы.

1135

Мирэль Яковлевна Шагинян — дочь писательницы.

1136

Е. Полонская, А. Ефимова «Детский дом».

1137

А. Г. Мовшенсон и М. Л. Полонский.

1138

Федерация объединений советских писателей — существовала до роспуска РАППа в 1932 г., когда началась организация единого Союза советских писателей.

1139

Иван Михайлович Гронский (1894–1985) — редактор «Известий» в 1931–1934 гг., и «Нового мира» (1931–1937), председатель оргкомитета Союза советских писателей.

1140

Этот прием Шагинян использовала не однажды (в 1936 г. заявила об «уходе» в письме к Орджоникидзе и он её осудил — см.: «Счастье литературы». Государство и писатели. М., 1997. С. 211); в 1931 г. в итоге Сталин помог издать её роман «Гидроцентраль», написав Шагинян не без характерной для него иронии: «Вы только скажите, на кого я должен нажать, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки» — см.: Власть и художественная литература. М., 1999. С. 147.

1141

В 1931 г. Е. Г. Полонская оставила медицинскую практику, целиком занявшись литературным трудом.

1142

Полонская перевела пьесу (точнее интермедию, фастнахшпиль — народное комическое действо) Ганса Сакса «Школяр в раю» (Л., 1930, отдельное издание вышло с предисловием и примечаниями А. Г. Мовшенсона).

1143

Давид Исаакович Выгодский (1893–1943) — переводчик, литературовед, друг Е. Г. Полонской. Погиб в заключении.

1144

Эмма Иосифовна Выгодская (1900–1949) — детская писательница, переводчица, жена Д. И. Выгодского.

1145

Шагинян с большой нежностью относилась к М. М. Зощенко; её письма к Зощенко см. в сб.: Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 1. СПб., 1997. С. 107–147.

1146

Сергей Евгеньевич Нельдихен (Ауслендер; 1891–1942) — поэт и детский писатель.

1147

В 1931 г. Д. Выгодский был избран председателем Испано-Американского общества в Ленинграде; с этим, видимо, связана и его работа в Госиздате.

1148

Письмо написано на бланке газеты «Известия».

1149

Имеется в виду роспуск РАППа и начало формирования единого Союза советских писателей.

1150

Корнелий Люцианович Зелинский (1896–1970) — критик, литературовед, один из лидеров литературной группы конструктивистов.

1151

Сергей Антонович Клычков ((1889–1940) — репрессированный крестьянский поэт.

1152

Георгий Константинович Никифоров (1884–1937) — прозаик; репрессирован.

1153

Алексей Иванович Стецкий (1896–1938) с 1929 г. зав. Агитпропом ЦК; бывший ученик Бухарина; расстрелян.

1154

Сергей Федорович Буданцев (1896–1940) — прозаик; репрессирован.

1155

После разгрома правой оппозиции и исключения Н. И. Бухарина из состава Политбюро, он в 1929–1934 годах работал заведующим научно-техническим управлением, членом Президиума ВСНХ и начальником отдела производственно-технической пропаганды ВСНХ.

1156

Лев Захарович Мехлис (1889–1953) — работник секретариата Сталина, с 1930 г. зав. отделом печати ЦК, редактор «Правды».

1157

Леопольд Леонидович Авербах (1903–1937) — критик, генеральный секретарь РАППа; расстрелян. В 1932 г. был ответственным редактором книги Шагинян «Литературный дневник. 1917–1931» («Издательство писателей в Ленинграде», сдана в набор 16 мая 1932 г.). О «политически одиозных записях» этой книги начальник Главлита Б. Волин докладывал 9 апреля 1933 г. в Политбюро (Власть и художественная интеллигенция. М, 1999. С. 196).

1158

Марк Исаакович Серебрянский (1900–1941) — критик, литературовед; один из активных рапповцев.

1159

Главный рапповский журнал «На литературном посту» был закрыт в мае 1932 г.

1160

Видимо, Тихонову и Слонимскому.

1161

Сестра писательницы.

1162

26 июня 1960 г. Полонской исполнилось 70 лет.

1163

Знаменитая кондитерская (б. Норд), в Питере.

1164

М. Шагинян. Ленинградские вечера // Огонек. 1960. № 25 — критическая статья о спектакле ленинградского Пушкинского театра.

1165

Питерский журналист В. Е. Львов, с 1937 года специализировавшийся на физической проблематике, был совершенно одиозной фигурой (в сталинские годы его опусы о «современной физике» и физиках представляли собой не просто разгромные статьи, но по существу доносы, приводившие к арестам ученых, например, чл-кор. АН СССР Я. И. Френкеля). Шагинян, ничего не понимавшая в физике, увлеклась очень спорной, отвергнутой физиками работой астронома проф. Н. А. Козырева о природе времени и популяризировала её (например, в «Литературной газете»). Положительная статья Львова о теории Козырева естественно вызвала у пылкой писательницы очередной взрыв энтузиазма и поток выпадов против профессиональных физиков.

1166

От английского Sex Appeal — сексапильность.

1167

Алексей Иванович Аджубей (1924–1993) — тогда влиятельный главный редактор «Известий»; зять Н. С. Хрущева.

1168

Мовшенсон.

1169

Видимо, первое исполнение произведения чешского композитора Й. Мысливечека, героя документальной книги Шагинян.

1170

Василиса Георгиевна Шкловская-Корди (1890–1977) — первая жена писателя.

1171

Новеллист Сергей Петрович Антонов в то время жил в Ленинграде.

1172

В 1949 г. родился внук Е. Г. — Саша.

1173

Серафима Густавовна Суок (ск. 1982) — вторая жена Шкловского.

1174

«Ученые записки» Тартуского университета за 1963 г. с публикацией воспоминаний Полонской о Зощенко и Федине.

1175

Из стихотворения Е. Полонской «Александру Блоку», открывавшего её первую книгу «Знаменья» (Пб., 1921); приведено с нарушением строфики.

1176

Е. Полонская. Избранное. М., 1966.

1177

В предисловии к «Избранному» Полонская, вспоминая Студию, писала: «Чуковский своим могучим голосом прочитал нам балладу…».

1178

Видимо, Шкловский не дочитал предисловие до конца; Серапионам была посвящена его заметная часть.

1179

Эта строчка вписана по окончании письма; в Питере все послереволюционное время Полонская жила по адресу: Загородный пр., д. 12, кв. 6.

1180

Книга «Тетива. О несходстве сходного»; вышла в 1970 г. Последняя книга Шкловского «Энергия заблуждения. Книга о сюжете» вышла в 1981 г.

1181

На стр. 17 в «Избранном» Полонской напечатано открывавшее книгу стихотворение «Давно это было» («В двенадцать лет как весело живется…»).

1182

Воспоминания о Константине Федине. М., 1981. С. 48–51.

1183

Поздравление с 60-летием Федина, исполнившимся 24 февраля 1952 г.

1184

Е. Полонская. Стихотворения и поэма. Л., 1960.

1185

Незавершенный роман «Костер»; частями печатался в «Новом мире».

1186

Из первого стихотворения цикла Полонской «Своевременные мысли» (1958).

1187

Леонтий Иосифович Раковский (1896–1979) — ленинградский прозаик.

1188

На заседании в феврале 1962 г., посвященном 70-летию Федина.

1189

Ученые записки Тартуского университета. Вып. 139.

1190

Этот петроградский ежемесячный критико-библиографический журнал редактировал Федин (1920–1923 гг.).

1191

На конверт, в котором Федин отправил это письмо, он наклеил марку, выпущенную к 70-летию Вс. Иванова в 1965 г.

1192

В. Каверин. Здравствуй, брат, писать очень трудно… Портреты. Письма о литературе. Воспоминания. М., 1965.

1193

Е. Полонская. Стихотворения и поэма. Л., 1960.

1194

Лидия Николаевна Тынянова — жена Каверина.

1195

Речь идет о первой части мемуаров «Люди, годы, жизнь» И. Г. Эренбурга, напечатанной в 8, 9 и 10 номерах «Нового мира» за 1960 год.

1196

В 1920-е годы Полонская предприняла неудавшуюся попытку попасть во Францию (15 мая 1926 г. она писала Шагинян: «В Париж меня французы не пускают»), после чего новых попыток не предпринимала.

1197

Последние годы Полонская проводила лето в Эльве (Эстония).

1198

«Двойной портрет».

1199

Литературное наследство. Т. 70. М., 1963.

1200

В. В. Иванов скончался 15 августа 1963 г.

1201

Речь идет о состоявшейся в начале августа 1963 года встрече Эренбурга с Н. С. Хрущевым в Кремле, в ходе которой Хрущев обещал писателю отмену цензурного пресса на его произведения (обещание, естественно не было выполнено, т. к. аппарат Хрущева практически уже саботировал его решения; через год Хрущев был смещен).

1202

Оттиск воспоминаний Полонской в «Ученых записках» Тартуского университета.

1203

Зощенко.

1204

В качестве части очерка Каверина «За рабочим столом» главка о Зощенко была напечатана в № 9 «Нового мира» за 1965 г.

1205

Его автором была З. Г. Минц.

1206

Роман опубликован под названием «Двойной портрет».

1207

Имеется в виду шестая книга «Люди, годы, жизнь».

1208

Это письмо Каверина из-за упоминания о кончине Эренбурга близкие не показали тяжело больной Полонской, от которой смерть Эренбурга скрывали.

1209

Тынянов. Каверин был составителем сборника воспоминаний о Тынянове, вышедшего в 1966 г. и готовил его переиздание (оно появилось в 1983 г., но тоже без воспоминаний Полонской).

1210

Николай Вениаминович Каверин — биолог, сын писателя.

1211

Л. М. Козинцева-Эренбург (1899–1970) — вдова писателя.

1212

Дора Сергеевна Федина (урожд. Александер; 1895 — 11 апреля 1953).

1213

Речь идет о заявке на книгу стихов в издательстве «Советский писатель», где книга издана так и не была; «Избранное» Полонской вышло лишь в 1966 г. в Гослитиздате.

1214

Николай Петрович Луговцов (1908–1979) — партработник, критик, в 1961–1964 гг. директор ленинградского отделения издательства «Советский писатель», издавший в 1966 г. свою книжку о Слонимском.

1215

Шагинян.

1216

Книга «Воскрешение из мертвых» — о чешском композиторе Й. Мысливечеке (1964).

1217

С. Г. Суок — жена В. Б. Шкловского.

1218

И. И. Слонимская, жена писателя.

1219

«Семь лет спустя» (1963).

1220

Прозаик Александр Гервасьевич Лебеденко (1892–1975), поэт Борис Абрамович Слуцкий (1919–1986), прозаик Александр Альфредович Бек (1903–1972), поэт Илья Иванович Садофьев (1889–1965), прозаик Леонид Николаевич Рахманов (1908–1988), литературовед Наум Яковлевич Берковский (1901–1972), литературовед и переводчик Владимир Григорьевич Адмони (1909–1993).

1221

Поэт Александр Андреевич Прокофьев (1900–1971) — в 1945–1948 и 1955–1965 гг. возглавлял ленинградское отделение Союза советских писателей.

1222

Михаил Алексеевич Сергеев (1888–1965) — литератор в 1926–1927 гг. возглавлял издательство «Прибой» в Ленинграде.

1223

Т. е. А. Г. Мовшенсону и М. Л. Полонскому.

1224

С. Гитович. Из воспоминаний // Вспоминая Михаила Зощенко. Л., 1990. С. 283. 15 августа на собрании партактива в его президиуме сидели А. Прокофьев и П. Капица — см.: Нева. 1988. № 5. С. 143.

1225

РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 802. Л. 4, 5; цитирую по: Д. Бабиченко. Писатели и цензоры. М., 1994. С. 146.

1226

Присутствовали ленинградские писатели — от «Звезды»: В. Саянов, А. Прокофьев и П. Капица, от «Ленинграда»: Д. Левоневский, Б. Лихарев и Н. Никитин.

1227

Д. Бабиченко, описывая досье на Зощенко, сохранившееся в Управлении Агитпропом ЦК ВКП(б), замечает, что «задним числом» к делу было приложено несколько бумаг; в частности, справка о Серапионовых братьях, справка о литературных приятелях Зощенко в Ленинграде, составленная А. Еголиным (среди них названы Серапионы Слонимский, Каверин и Никитин); самыми последними из материалов досье оказались «Мурзилка» № 12 за 1945 г. и сборник зощенковских рассказов с «Приключениями обезьяны» — последние появились уже после выхода постановления ЦК от 14 августа 1946 года. (Писатели и цензоры. С. 127).

1228

Например, Жданов перепутал немецкого классика Э. Т. А Гофмана, автора романа «Серапионовы братья», с эпигоном русского символизма Виктором Гофманом — см.: И. Эренбург. Собр. соч. Т. 8. М., 2000. С. 141–142., но эта ошибка в напечатанном тексте его доклада поправлена. Зато остался неисправленным другой ляп: «Все эти символисты, акмеисты, „желтые кофты“, „бубновые валеты“, „ничевоки“ — что от них осталось в нашей родной русской, советской литературе?». Тут опростоволосились референты, вовремя не подсказавшие шефу, что: «желтая кофта» — это «лучший, талантливейший поэт нашей советской эпохи» Владимир Маяковский, а «Бубновый валет» — группа замечательных (их, правда, тоже долбали в 1936 г. — за формализм) живописцев, литературой не занимавшихся.

1229

Власть и художественная интеллигенция. М., 1999. С. 606.

1230

Там же. С. 566–581.

1231

Отмечу прежде всего работы Д. Л. Бабиченко: «Писатели и цензоры» (М., 1994) и «„Литературный фронт“. История политической цензуры 1932–1946 гг.» (М., 1994), построенные на документах бывшего Центрального партийного архива.

1232

Литературный фронт. М., 1994. С. 162.

1233

См. комментарии А. Старкова к т. 10. Собр. соч. Федина в 12 томах (М., 1986. С. 380–381).

1234

Первая её часть напечатана в «Новом мире» перед самой войной (1941. № 6); отрывок в «Правде» в день 75-летия Горького — 28 марта 1943 года.

1235

В письме к Н. Никитину 27 мая 1942 г. — см. К. Федин. Собр. соч. Т. 10. М., 1986. С. 216.

1236

Например, М. Слонимский (Октябрь. 1943. № 8–9).

1237

Русская литература. 1998. № 1. С. 120.

1238

Записи о событиях 1944 года в 12 том фединского Собрания сочинений не вошли; они были напечатаны через 12 лет: Русская литература. 1998. № 1. С. 120.

1239

Там же. С. 121.

1240

24 июля 1944.

1241

5 августа 1944.

1242

Власть и художественная интеллигенция. М., 1999. С. 494–495. Замечу, что документ подписан будущим убийцей Михоэлса Шубняковым.

1243

Русская литература. 1998. № 1. С. 121–122.

1244

Власть и художественная интеллигенция. С. 531–532.

1245

Там же. С. 531.

1246

Запись Федина о банкете: «За столом Павленко поднимает рюмку со словами: „Начинается банкет по случаю проработки Федина. Почаще бы такие проработки!“» (Русская литература. 1998. № 1. С. 123).

1247

Там же.

1248

Власть и художественная интеллигенция. С. 526. Любопытно, что в той же справке было приведено и нелицеприятное высказывание Федина о Леонове: «Не нужно заблуждаться, современные писатели превратились в патефоны… Леонов думает, что он какой-то особый патефон. Он заблуждается» (С. 525).

1249

Там же. С. 527. Понятно, что если бы потребовалось развернуть смертоносную кампанию против Федина, активистов долго искать бы не пришлось.

1250

Там же.

1251

Запись Федина в дневнике: «Шагинян трясет мою руку… „Зачем же Вы сказали, что книга вредна?“ — вопрошаю я. „Как? Я этого не говорила“. — „Ну, я просто оговорилась“… Ей хочется убедить меня в одном: „Поймите, что так надо, надо, надо!“ — т. е. надо, чтобы книга подвергалась заранее размеченному, подготовленному хулению» (Русская литература. 1998. № 1. С. 123).

1252

К. Чуковский. Дневник 1930–1969. М., 1994. С. 250.

1253

Власть и художественная интеллигенция. С. 524.

1254

Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 1. СПб., 1997. С. 85.

1255

В 1946 году это не было сочтено проф. Еголину за великий грех, и, продолжая работу в ЦК, он одновременно был назначен редактором ленинградской «Звезды».

1256

В. В. Зощенко в письме Сталину 1946 г. приводит отзыв Еголина, который назвал повесть «гениальным произведением, и печатать которую разрешил не дожидаясь даже её конца» — см.: Д. Бабиченко. Писатели и цензоры. М., 1994. С. 78.

1257

Там же. С. 90.

1258

Не знаю её тогдашней фамилии.

1259

Александр Дмитриевич Сперанский (1888–1961) — патофизиолог, академик, получивший в 1943 г. Сталинскую премию; Зощенко был знаком с ним с 1934 г.

1260

Л. Чалова. Такой он был… // Вспоминая Михаила Зощенко. Л., 1990. С. 322–323. (Письмо от 8 июня 1943 г.).

1261

Там же. С. 323–324.

1262

Поэтому по объему номер оказывается несколько меньше удвоенного — 207 страниц.

1263

Динамика выпуска сдвоенных и несдвоенных номеров — прихотлива: 22 февраля подписали в печать № 3 объемом 128 страниц, 14 апреля — сдвоенный № 4–5 одинарного объема 135 страниц (т. е. № 4 просто назвали № 4–5).

1264

Вспоминая Михаила Зощенко. С. 324.

1265

263 страницы.

1266

Вспоминая Михаила Зощенко. С. 325.

1267

Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Т. 1. СПб., 1997. С. 92.

1268

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 68.

1269

Полный текст письма см.: Власть и художественная интеллигенция. С. 501–502.; в этой книге датируется 26 ноября — по дню получения письма Особым отделом ЦК, т. е. секретариатом Сталина (Литературный фронт. М., 1994. С. 106). Впервые опубликовано Ю. В. Томашевским по копии из семейного архива Зощенко с датой написания 25 ноября 1943 г. (Дружба народов. 1988. № 3. С. 169).

1270

С. Штеменко. Генеральный штаб в годы войны. М., 1968. С. 190–192.

1271

Когда Сталин лично знакомился с документами и давал указание познакомить с ними других лиц, для них в секретариате Сталина специально печатали машинописные копии документов.

1272

Власть и художественная интеллигенция. С. 516.

1273

Понятно, что это письмо не было причиной сочинения докладной записки (сама по себе публичность запрещения продолжения повести требовала неких публичных же шагов против повести и её автора), но обращение писателя к Сталину вызвало у руководства Агитпропа дополнительную ярость.

1274

«Литературный фронт». История политической цензуры 1932–1946 гг. М., 1994. С. 93–104.

1275

Власть и художественная интеллигенция. С. 507.

1276

Видимо, именно «стараниями» приставленного к «Октябрю» агитпроповца П. Н. Федосеева объясняется подписание в печать № 10-журнала лишь 27 декабря.

1277

Власть и художественная интеллигенция. С. 508.

1278

Там же. С. 784.

1279

Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. М., 1997. С. 157.

1280

Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Т. 1. С. 95.

1281

Наряду с напечатанными в «Октябре» стихами И. Сельвинского «Кого баюкала Россия», также попавшими в постановление Секретариата ЦК.

1282

В отчете о заседании, напечатанном в «Литературе и искусстве» 11 декабря, О. Д. Форш упрекнули в недостаточной критичности по отношению к Зощенко; этот публичный попрек аукнется в 1946 году старой писательнице, жившей с Зощенко через стенку, состоянием панического страха.

1283

На вопрос сотрудника ленинградского «Большого дома»: «Были ли примеры двурушнической оценки вашего произведения?», Зощенко ответил: «Были. В частности, могу назвать Шкловского — Булгарина нашей литературы. — До „разгрома“ повести он её хвалил, а потом на заседании президиума союза ругал. Я его обличил во лжи тут же на заседании» (Власть и художественная интеллигенция. С. 514).

1284

См.: Д. Бабиченко. Писатели и цензоры. С. 77. Традиция судить о произведении, не прочитав его, достигла апогея при разгроме не опубликованного в СССР романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» в 1958 г.

1285

Власть и художественная интеллигенция. С. 513–514. О поведении Еголина Зощенко рассказал оргсекретарю правления ССП Д. Поликарпову и тот потребовал, чтобы Зощенко подал ему письменное заявление о поведении Еголина, но Зощенко отказался это сделать, несмотря на крики Поликарпова, которому нужна была эта бумага для Щербакова. В 1944 г. Зощенко собирался даже написать повесть, где намеревался вывести Еголина «во всей неприглядности его поведения» (Власть и художественная интеллигенция. С. 514).

1286

Д. Бабиченко. Писатели и цезура. С. 77.

1287

Литературный фронт. С. 90. Отметим, что среди прочих недостатков «Октября» в 1943 году был упомянут и «серый недоработанный» рассказ М. Слонимского «Единство». Точно так же, когда в 1946 г. будут искать изъяны в журнале «Ленинград», снова зацепят Серапиона М. Слонимского (рассказ «На заставе»).

1288

Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Т. 1. С. 95–96.

1289

Вспоминая Михаила Зощенко. С. 327.

1290

Власть и художественная интеллигенция. С. 509–510.

1291

Там же. С. 509.

1292

Литературный фронт. С. 107.

1293

В. Каверин в «Эпилоге» (М., 1989. С. 67) ошибочно пишет, что выход статьи в «Большевике» сделал публикацию следующей части повести Зощенко невозможной — на самом деле, публикация была запрещена до появления статьи в «Большевике».

1294

Большевик. 1944. № 2. С. 57–58.

1295

Его доклад в виде статьи был напечатан в «Большевике» № 3–4 за 1944 г. На «беседе» с сотрудником УНКГБ Ленинграда Зощенко говорил об отношении Тихонова к его повести: «Он хвалил её. Потом на заседании президиума объяснил мне, что повесть „приказано“ ругать, и ругал, но ругал не очень зло. Потом, когда стенограмма была напечатана в „Большевике“, я удивился, увидев, что Тихонов меня так жестоко критикует. Я стал спрашивать его, чем вызвана эта „перемена фронта“? Тихонов стал „извиняться“, сбивчиво объяснил, что от него „потребовали“ усиления критики, „приказали“ жестко критиковать, — и он был вынужден критиковать, исполняя приказ, хотя с ним не согласен» (Власть и художественная интеллигенция. С. 514).

1296

Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Т. 1. С. 96.

1297

Там же. С. 330.

1298

См.: Власть и художественная интеллигенция. С. 513–517; впервые: Неизвестная Россия. XX век. Вып. 1. М., 1992. С. 130–136.

1299

Власть и художественная интеллигенция. С. 522–523. Любопытно, что, публикуя этот документ, составители не указывают его архивные шифры, а ссылаются на журнал «Родина» за 1992 год. Видимо, это следует понимать так, что документ, который в 1992-м был открыт, в 1999-м таковым быть перестал.

1300

Нева. 1988. № 5. С. 136–137.

1301

Наряду с Зощенко в редколлегию кооптировали и Серапиона Н. Никитина, так что в ней, вместе с прежним членом редколлегии И. Груздевым, стало три Серапиона.

1302

Власть и художественная интеллигенция. С. 549.

1303

Д. Бабиченко. Писатели и цензоры. С. 121.

1304

См., например: Власть и художественная литература. С. 456–458, 462.

1305

Там же. С. 562.

1306

Там же. С. 565.

1307

В ходе заседания Оргбюро ЦК 9 августа Сталин оскорблял не только Зощенко, но и Ахматову, а также не упомянутого в докладной записке Агитпропа печатавшегося в Питере Г. Ягдфельда.

1308

Нева. 1988. № 5. С. 137.

1309

Дружба народов. 1988. № 3. С. 172.

1310

Власть и художественная интеллигенция. С. 566–581. Стенограмма велась не сразу, она не содержит текста десятиминутной речи Г. Александрова, открывшего обсуждение. К тому же, строго говоря, это не стенограмма — заседание вел Жданов, давая слово то одному, то другому писателю (в блокноте А. А. Прокофьева, содержащем записи заседания Оргбюро ЦК, все это обозначено — см.: РО ИРЛИ. Ф. 726. Оп. 1. № 463), но ничего этого в тексте «стенограммы» нет.

1311

См.: Нева. 1988. № 5. С. 138–142.

1312

Эти записи сделаны, несомненно, уже после заседания на основе тех, что Прокофьев вел во время его (это следует из характера записи собственного выступления и ответов на вопросы, которые Прокофьев давал по ходу своего слова, — вся запись сделана аккуратным и одинаковым почерком без единой помарки).

1313

РО ИРЛИ. Ф. 726. Оп. 1. № 463. Л. 1–5.

1314

Там же. Л. 9–10.

1315

Там же. Л. 30.

1316

Хотя, в принципе, информацию об этом ленинградский горком представил в Агитпроп и, возможно, Александров её доложил Маленкову перед Оргбюро.

1317

Нева. 1988. № 5. С. 139–140.

1318

Выступая на заседании Оргбюро ЦК, В. В. Вишневский сказал: «Я прошу журнал „Ленинград“, бесконечно нам дорогой, оставить, только сделать новый подбор рабочей силы в редколлегии, помочь ему. Это одна из наших первых радостей» (Власть и художественная интеллигенция. М., 1999. С. 574).

1319

РО ИРЛИ. Ф. 726. Оп. 1. № 463. Л. 32–42.

1320

Культура и жизнь, 20 августа 1946.

1321

Памятная статья Ю. Ф. Карякина «Стоит ли наступать на грабли» (Знамя. 1987. № 9. С. 200–224) имела в стране огромный резонанс.

1322

В. В. Зощенко была вызвана в ленинградский «Большой дом», где ей сказали, что с Зощенко «не будет ничего страшного» (Дружба народов. 1988. № 3. С. 173); в беседе с К. Симоновым в 1947 г. Сталин даже обсуждал вопрос, как надо помочь писателю Зощенко («Надо ему помочь. Дать деньги») — см.: К. Симонов. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 139.

1323

Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. М., 2002. С. 232.

1324

Слова восстановлены в первом бесцензурном издании мемуаров 1990 г.; см. также: И. Эренбург. Собр. соч. Т. 8. М., 2000. С. 141.

1325

К. Федин. Собр. соч. Т. 10. М., 1986. С. 135.

1326

Вопросы литературы. 1987. № 11. С. 223.

1327

Отметим, что при переиздании книги «Горький среди нас» в оттепельные годы (К. Федин. Собр. соч. Т. 9 М., 1962) в примечаниях Б. Я. Брайниной, писавшихся по специальным «аннотациям» дружившего с ней Федина и тщательно с ним обсуждавшихся (см.: Воспоминания о Конст. Федине. М., 1981. С. 144–150), критика 1944 года названа «не во всем справедливой». Вопрос об идеологической платформе Серапионов обсуждается в примечаниях подробно, причем Лунц противопоставляется группе; его «воинственный аполитизм» выводится из «враждебных революции буржуазных и мелкобуржуазных влияний» (Т. 9. С. 769); таким образом, литературному противостоянию Федина и Лунца придается политический оттенок.

1328

«Литературный фронт». История политической цензуры. 1932–1946. М., 1994. С. 216, 218.

1329

Там же. С. 226. Как тут не вспомнить «некролог» Еголину из «Дневника 1930–1969» К. Чуковского: «Законченный негодяй, подхалим и — при этом бездарный дурак» (М., 1994. С. 286); лексика Еголина, добавим от себя, была на уровне следователей НКВД.

1330

Литературный фронт… С. 227.

1331

Этот подарок Жданова русскому языку не зафиксирован словарями.

1332

Ленинградская правда. 21 сентября 1946.

1333

Знамя. 1954. № 11. С. 158–167.

1334

К. Чуковский. Дневник 1930–1969. М., 1994. С. 236.

1335

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 56. Л. 34.

1336

Там же. Ед. хр. 29.

1337

Наш современник. 1957. № 3. С. 120–150; 1958. № 1. С. 155–194.

1338

Литература и жизнь. 18 мая 1958.

1339

К. Федин. Собр. соч. Т. 11. М., 1986. С. 392–393.

1340

Там же. С. 395. В редакционном примечании к этому письму говорится, что статья Лунца «содержала ряд ошибочных положений».

1341

Жизнь искусства. 1929. № 11. С. 5.

1342

См.: В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. М., 1991. С. 85.

1343

Отметим, что эту критику постановления ЦК 1946 г. Хрущев оставил без ответа, хотя в ту же пору разрешил напечатать в «Новом мире» солженицынский «Один день Ивана Денисовича».

1344

Уже после выхода № 11 журнала с сенсационной повестью Солженицына.

1345

Статья Каверина была набрана для № 12 «Нового мира» за 1962 г., но снова не прошла цензуру.

1346

В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. М., 1991. С. 73, 77, 91, 248.

1347

А. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов // Знамя. 2002. № 2. С. 143. Твардовский считал эти нескончаемые придирки совершенно не соответствующими «зубастости» статьи: «Статейка Каверина не стоит 15 коп. сама по себе», — в сердцах заметил он (С. 144), но отношение Твардовского к Серапионам — это уже другая тема.

1348

Новый мир. 1965. № 9. С. 153.

1349

Там же. С. 154.

1350

Вопросы литературы. 1995. Вып. IV. С. 314–320.

1351

Там же. С. 319–320.

1352

В. Каверин. Здравствуй, брат, писать очень трудно. М., 1965. С. 193.

1353

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 57.

1354

В. Каверин. Вечерний день. М., 1982. С. 253.

1355

ЦГАЛИ-СПб. Ф. 414. Оп. 1. Ед. хр. 31.

1356

Полностью опубликовано в сюжете «По адресу „Загородный, 12“».

1357

М. Слонимский. Книга воспоминаний. М.; Л., 1966. С. 64. С. М. Слонимский в статье «Воскресение из небытия» пишет об очерке своего отца М. Слонимского о Лунце из «Книги воспоминаний» 1965 года (Л. Лунц, Вне закона. СПб., 1994. С. 5), однако, как читатель увидит из публикуемых здесь писем, воспоминания М. Слонимского о Лунце были закончены лишь в 1968 году и, следовательно, в книгу 1965-го войти не могли.

1358

Там же. С. 124.

1359

Всеволод Иванов — писатель и человек. М., 1975. С. 93.

1360

Сохранилась рукопись работы С. С. Подольского с правкой В. Каверина, Н. Тихонова, В. Шкловского и М. Слонимского, относящейся к 1968 г. (РГАЛИ. Ф. 2578. Оп. 1. Ед. хр. 38). Конечно, желая автору только добра, рецензенты всячески смягчали текст, доводя его до цензурной кондиции (Каверин «зрелого мыслителя» заменил «серьезным юношей»; Тихонов заменял «еврейскую тему» на «библейскую», советовал не упоминать о Кронштадтском восстании и слова «Лунц шел немного впереди, хотя и был младшим братом» отметил вопросом «Зачем это?»; Шкловский «большого художника, независимого и сильного мыслителя» вычеркнул; Слонимский «сильный и многогранный писательский» талант заменил «литературным», вычеркнул упоминание писем Ходасевича и цитаты из них, заменил Марию Игнатьевну Будберг «секретаршей Горького» и т. д.).

1361

РГАЛИ. Ф. 2578. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 1–9. Отметим, что из писем Серапионов С. С. Подольскому в его фонде в РГАЛИ только письма Слонимского и Федина закрыты (отнюдь не их адресатом).

1362

Книга Е. Г. Полонской «Встречи» не издана до сих пор; отдельные главы из нее публиковались в периодике в 1960–1990 годы.

1363

Каверин настойчиво пробивал републикацию этих писем в СССР и в конце концов напечатал многие из них в своей книге «Вечерний день» в 1982 году.

1364

См. об этом; В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 445.

1365

Там же. С. 446.

1366

Там же.

1367

В. Каверин. Литератор. М., 1988. С. 204.

1368

РГАЛИ. Ф. 2578. Оп. 1. Ед. хр. 34. Л. 7.

1369

Михаил Алексеевич Сергеев (1888–1965) — партийный и издательский работник, географ, критик и литературовед, в 1926–1927 годах директор ленинградского издательства «Прибой», друг Федина.

1370

К. Федин. Собр. соч.: В 12 т. Т. 11. М., 1986. С. 135.

1371

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 447.

1372

Там же. С. 444.

1373

Переписка с С. С. Подольским приводится по его фонду № 2578 в РГАЛИ; переписка с М. Л. Слонимским — по его фонду 414 в ЦГАЛИ-СПб.

1374

В. А. Каверин.

1375

Виктор Петрович Дорофеев (1909–1972) — критик, литературовед, работник аппарата Союза писателей.

1376

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 444.

1377

Жизнь искусства. 1919, 2 октября.

1378

Н. Чуковский. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 61.

1379

Л. Б. Харитон.

1380

С. 447, 448.

1381

18 октября 1965 года В. С. Познер писал из Парижа С. С. Подольскому: «Давно уже пора, чтобы вспомнили о Лунце. Он все еще очень молодой — гораздо моложе многих современных писателей с молодыми паспортами».

1382

С. 448, 449.

1383

Слонимский упал, поскользнувшись, и это помешало ему приехать в Москву.

1384

Слонимский.

1385

Приводится по подлиннику, предоставленному покойным М. Л. Полонским.

1386

А. Кондратович. Новомирский дневник. М., 1991. С. 187.

1387

К. Чуковский. Дневник 1930–1969. М., 1994. С. 445.

1388

In memoriam. Исторический сборник памяти А. И. Добкина. СПб.; Париж, 2000. С. 586.

1389

А. Кондратович. Новомирский дневник. М., 1991. С. 360.

1390

Там же. С. 170.

1391

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 450.

1392

Видимо, речь идет об Анне Ивановне Ходасевич (1887–1961), первой жене поэта; заметим, что 9 октября 1923 года, сообщая Лунцу, что его вспоминают часто Серапионовские дамы, Каверин обронил: «и Анна Ивановна в особенности».

1393

Воспоминания Слонимского о Лунце не были напечатаны «Новым миром», в редколлегию которого входил Федин.

1394

В статье о стихах Тихонова Лунц цитировал вторую строфу стихотворения «Махно»: «Зачервонили по ветру сабли, / По Днепру зажупанили вести, / Что коммуников руки ослабли, / Краснозвездцы в селах не в чести». С этой строфой стихотворение было впервые напечатано в берлинском издании альманаха «Серапионовы братья» и вошло в книгу Тихонова «Брага»; впоследствии Тихонов печатал «Махно» без этой строфы и, не найдя ее в переизданиях Тихонова, Подольский обратился к нему с запросом. Ответ говорит сам за себя.

1395

Имеется в виду статья В. Лебедева-Полянского «Серапионовы братья», напечатанная в газете «Московский понедельник».

1396

Так! Сравните издевательские ошибки в написании фамилии Н. В. Лесючевского во втором томе дневников К. И. Чуковского (скажем: С. 306, 456).

1397

Так!

1398

См.: Литературная Россия. 10 марта 1989 г.

1399

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 450, 451.

1400

См.: А. Кондратович. Новомирский дневник. М., 1991. С. 426–429.

1401

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 452.

1402

Там же.

1403

Там же.

1404

А. Кондратович. Новомирский дневник. М., 1991. С. 480.

1405

Там же. С. 485.

1406

В. Каверин. Эпилог. М., 1989. С. 453.

1407

Имеется в виду съезд писателей РСФСР.

1408

Федин пишет из санатория.

1409

Михаил Борисович Храпченко (1904–1986) — литературовед; в 1939–1948 годах председатель Комитета по делам искусств; впоследствии академик, с 1967 г. — секретарь отделения литературы и языка Академии наук СССР; незаслуженными академическими почестями власти расплачивались с Храпченко за его послушание и исполнительность.

1410

Евгения Федоровна Книпович (1898–1988) — критик; в 1940–1970-е годы охотно исполняла поручения литначальства, как публично участвуя в литкампаниях, так и сочиняя закрытые рецензии.

1411

«Хождение по мукам» — рассказ-пародия Лунца; опубликован: Вопросы литературы. 1993. Вып. IV. С. 247–256.

1412

Н. К. Федина, дочь писателя.

1413

Звезда. 1971. № 9. С. 195.

**

(№ 3, 1 августа 1922).

**

Под редакцией Вл. Лидина. (Кн-вo «Современные проблемы» Н. А. Столляр — Москва 1926).

**

Составил М. Д. Эльзон. Страницы биографических очерков о «серапионах» и их автобиографий выделены курсивом.

Content

Борис Фрезинский
Судьбы Серапионов. Портреты и сюжеты

От Серапионовых Братьев к Серапионовым Кузенам

I. ПОРТРЕТЫ

Основной состав Серапионов

1. Брат-Скоморох Лев Лунц (1901–1924)

2. Брат без прозвища Михаил Зощенко (1895–1958)

3. Брат-Настоятель Илья Груздев (1892–1960)

4. Брат-Ритор Николай Никитин (1895–1963)

5. Брат-Алеут Всеволод Иванов (1895–1963)

6. Брат без прозвища Елизавета Полонская (1890–1969)

7. Брат-Виночерпий Михаил Слонимский (1897–1972)

8. Брат без прозвища Константин Федин (1892–1977)

9. Последний брат Николай Тихонов (1896–1979)

10. Брат-Алхимик Вениамин Зильбер (Каверин) (1902–1989)

Из первоначального состава Серапионов

11. Брат-Скандалист Виктор Шкловский (1893–1984)

12. Младший Брат Владимир Познер (1905–1992)

13. Младший Брат Николай Радищев (Чуковский) (1904–1965)

II. СЮЖЕТЫ

Первой клеймо (Цензура и произведения Льва Лунца в 1920-е годы)

Почта Брата-Ритора

Двадцатые годы

Сороковые годы

Замятин в архиве Слонимского

Мих. Слонимский и Петр Павленко (История романов)

История одной любви (Елизавета Полонская и Илья Эренбург)

Встреча

Разлука

Переписка, встречи

По адресу «Загородный, 12»

Лев Лунц

Николай Тихонов

Корней Чуковский

Мариэтта Шагинян

Виктор Шкловский

Константин Федин

Вениамин Каверин

Михаил Слонимский

Летом 1946-го, или Сороковые, роковые

Заколдованная книга, или Бремя памяти

1967 год

1968 год

1969 год

1970 год

1971 год

Вместо заключения

III. ПРИЛОЖЕНИЯ

Серапионовы братья о себе

I. Материалы журнала «Литературные записки»

II. Из книги «Писатели. Автобиографии современников»

III. Из статей и воспоминаний (1929–1965)

О серапионах

Иллюстрации

Именной указатель

Примечания